Марианна Гончарова

Чудеса специальным рейсом (рассказы)

Письмо Деду Морозу

Дорогой Дед Мороз!

Я уже давно не маленькая, но каждый раз накануне Нового года я опять чувствую себя ребенком. И во мне вновь просыпается надежда, что ты наконец положишь мне под елку именно то, о чем я всегда мечтала. Ну, скажем, собаку. А не «Сонник великих предсказателей». И не эту дурацкую кофточку с пингвинами на груди.

Что ж, дорогой Дед Мороз, ты должен поразмыслить и признать, что наши с тобой отношения не сложились. Да, мне ты не угодил ни разу.

Ну да ладно, что мы все обо мне. Вокруг столько людей, у которых нет времени тебе писать. Давай о них. Пусть уже они порадуются на Новый год по-настоящему.

Она. Она хочет быть археологом. Вчера заявила, что планирует за особые заслуги стать гражданином мира и ездить-ездить по планете, раскапывая и постигая былое. Она мотанула подбородком в нашу сторону и мрачно добавила: «Уеду и этих возьму с собой». И мы, ее эти – мама, папа, бабушка, дедушка, две собаки, два попугая и фикус по имени Герасим, сидящие рядком на диване, переглянулись и наконец ощутили уверенность в своем завтрашнем дне и покой за свою грядущую старость. Потому что она, наша девочка, никогда слов на ветер не бросает, хоть ей всего десять лет. И даже если она увезет нас всех в пустыню Гоби, то все равно найдет для нас – этих, ее иждивенцев, – пару стаканов воды.

Так нельзя ли, Дедушка Мороз, подкинуть ей под елку не Барби и не стаю мягких игрушек с лицами реабилитированных анонимных алкоголиков, которые ты тягаешь ей из года в год, а книгу А. П. Окладникова «О значении захоронений неандертальцев для истории первобытной культуры»? Или, на худой конец, учебник «Типологические, трассеологические и картографические методы обработки материалов археологических раскопок» под редакцией Алексея Будовского? Легко? Ну вот видишь!

Теперь бывший одноклассник мой, Йося Гробер, внук жестянщика. Что ты удивляешься? А это он так представляется всегда: «Йося Гробер, внук жестянщика». В этом он весь. Его отец – хирург-травматолог, сам он – врач-стоматолог, но представляется только как внук жестянщика. Он у нас сирота. Нет, мама-папа – слава богу, а вот жена его бросила. Но он не дает возможности себе посочувствовать, помочь, тем более – порадовать. Так сделай это ты, Дедушка Мороз! Твой подарок он в тебя не швырнет, потому что не догонит. Ты за сотни лет, конечно, приноровился ноги уносить, что и сказать…

Да, так про Йоську. Чтобы ты понял, что он хоть и скандальный, язвительный, желчный, ехидный, – все же очень хороший, добрый и справедливый, и чтоб ты для него расстарался, расскажу тебе одну историю.

Однажды наш класс водили в зоологический музей. Мое сердце разрывалось от жалости к тем свободным и независимым, из которых на потеху таким, как мы, ротозеям, набили чучела, выставленные там. Тем, кто уже не сможет себя защитить. Какой был взгляд у той карпатской рыси! Дерзкий, ненавидящий, отчаянный, тоскливый… «Бедная», – сказала тогда я и погладила ее по ушку с кисточкой. Бедная, бедная… А дежурная служительница как завизжит: «Не смей трогать! Это редкое чучело рыси карпатской! Пришла тут! И трогает!..» Она так кричала, Дедушка Мороз, так кричала, что я позорно разревелась. И от обиды, и от жалости к рыси карпатской. Я, конечно, сразу руку отдернула, но глаз Йоси Гробера, внука жестянщика, мстительно запылал.

Поздно вечером кто-то позвонил в дверь нашей квартиры. На пороге стояло чучело рыси карпатской. То есть звонила, конечно, не сама рысь. Йоська, внук жестянщика, честнейший мальчик, спер ее из зоологического музея и приволок мне в качестве трофея за нанесенную моральную травму. Ужас какой-то! Папа кричал, что это экспонат, что это государственное имущество, что оно принадлежит народу. Всему народу – уточнял папа, мотаясь с рысью под мышкой туда-сюда по комнате; всему народу, а не только мне и моему однокласснику Гроберу. Мы всю ночь совещались, что делать с ворованным народным добром. А утром Йоська отнес и поставил рысь карпатскую к огромным кованым дверям зоологического музея, потом долго дежурил напротив в подъезде и подглядывал, чтобы никто ее не стянул опять. Вот такой вот он, этот Гробер.

Так вот, Дедушка Мороз, этот внук жестянщика уже два года мечтает ездить верхом на лошади. Но его не берут. А потому что он там всегда скандалит, что они плохо к лошадям относятся. И тренер в отместку говорит ему: мол, у вас вес избыточный. Вам надо сначала на плаванье записаться и плавать по четыре часа ежедневно после еды, желательно в нашей горной реке Прут. И против течения.

Так нельзя ли ему подарить абонемент в этот лошадиный кружок? Можно? Но с условием – пусть перестанет огрызаться и отвечать вопросом. И все. Пусть отвечает не вопросом, а ответом. И все. Договорились? Вот спасибо!

Так. Теперь Светка Михеева. Тут тебе надо поднапрячься и приложить максимум усилий. Не чеши бороду! Не чеши, говорю. Да. Светка Михеева – знатная потомственная анонимщица. Передовик анонимного эпистолярного цеха. Встретила ее недавно: тощая, желтая – это от злости. Или от зависти, что ли… Она обрадовалась, говорит: Гончарова, сто лет тебя не видела, ты, говорят, пишешь… И кто меня за язык тянул? Я ей: «Да что я… Вот ты, говорят, пишешь так пишешь». Она сразу увяла, сгорбилась и потрусила к себе. В офис. Ты не знаешь? Она недавно творческую группу «Митинг» организовала. Кому надо митинг провести – их заказывают. Мальчик с горном, Дарина Штапель с мегафоном, сама Света с красной папкой, Рая Рынгач с плакатом «Ганьба» и выражением лица «Положу конец безобразиям счас тут и немедленно уже» и пламенный революционер Скоропад с видом случайного прохожего. Шастают они с митинга на митинг, блажат, дудят, скандируют, требуют, что им закажут… А в свободное время пишут. В этот раз, Дедушка Мороз, стало известно, что у Светы проект письма родился: анонимка на тебя. И вся ее творческая группа подписалась неразборчиво по два раза.

Неприятно? Конечно. Ей, Свете Михеевой, хорошо бы любовь. А еще лучше – страсть! Пусть отвлечется от своего промысла – битвы за справедливость. По салонам красоты побегает, лицом займется, руками, костюмчик купит новый, женственный, туфельки, походку изменит, выражение лица… Что значит – не получится?! Что значит?! Ты же всемогущий! В тебя же все дети верят, ты что?! Все дети и я. Конечно, это не конфеты на утренниках раздавать или зайцев полоумных розовых. Конечно! Ты думай. Времени мало. Пропадет ведь Михеева…

Теперь Левушка. Вот тут хорошо бы посуетиться. Понимаешь, у Левы такой бизнес и такая общественная деятельность, что ему обязательно нужен телохранитель. Нет, у него есть, конечно, помощник Володя. И машину лихо водит, и черный пояс у него по драке, и горнолыжник, и компьютер, и связи наладить. Но интеллигентный он очень, утонченный. А Левик уже ночами плохо спит, во сне убегает, прячется, отстреливается. Слышь, Дедушка: отстреливается с его зрением минус 13 в очках! Так нельзя ли Леве в телохранители казака? Настоящего, чтоб в папахе, с саблей и усами. И чтоб каждое утро, когда Левка выходит из дому, этот Васыль ему навстречу, браво печатая шаг, в красных сапогах, с рапортом: «Панэ голова еврэйського товарыства! Куринной атаман Васыль Дерыхвист, бэспощадный и прэданный нашому делу, за вашим наказом прыбув!»

Собственно, для Левы – все. Постараешься?

Ну и теперь коротко о друзьях любимых.

Ларисе и Пете – внука: маленького-душистого-толстого, пожалуйста.

Мише – автомобиль: Миша ученый, ему ездить далеко, и все вдохновение на борьбу с транспортом уходит.

Наташке – красное платье. И бочонок пива… Два.

Соне – большой, теплый, мягкий, уютный свитер. И билет в Краков.

Артуру – «Гибсон», гитару акустическую. И «Детский альбом» Чайковского. Ноты. Чтоб за год выучил все. Особенно «Болезнь куклы». Ты придешь, проверишь.

Славе – тур куда-нибудь. В Японию, Непал, Караганду, Сыктывкар, Индию, куда-нибудь, – он у нас странник. И новый фибровый чемодан, а то старый уже старый.

Тане – пиши: че-ре-вич-ки. Как у царицы чтоб.

Еще одному Мише – попонку для Берримоши. Это собака, Берримор. Ему холодно зимой. Только длинную попонку. Он – такса.

Мальчику Валерику – коньки. Снегурки. Он будет рад. Но чтоб с ботинками. Записал?

Всем-всем друзьям – вот список друзей – книги. Довлатова, Иртеньева, Жванецкого, Лескова, Зощенко, Бродского, Хармса… Вот список книг.

Мне?.. А что мне…

Мне – август. На озере в горах.

Чтоб тихо-тихо. И мой старый пес чтоб вошел в воду, побродил по мелкоте – шлеп-шлеп – остановился, рассмотрел свое отражение в воде и стал бы его лакать: плям-плям-плям… И чтобы медленно-медленно первый желтый лист упал на водную гладь. Сидеть и смотреть на все это. Просто сидеть и смотреть. Сидеть и смотреть…

Прощай, душа моя, Манюня!

Манюня очень любила Пушкина. И мужа Фиму. Но разною любовью.

– Фимуля, – предложила Манюня на их с Фимой свадьбе, – поедем в свадебное путешествие в Ленинград. Пойдем на Мойку, двенадцать… А?

Фима по натуре был философ. Он не умел конкретно отвечать на вопрос. Он умел его обсуждать. Вопрос поездки обсуждался несколько лет.

Манюня звонила маме:

– Мы завтра едем!

Назавтра она звонила снова:

– Мы уже не едем…

Еще через несколько лет после рождения Ларочки, а потом и Мишки они наконец взяли билеты в Ленинград. Но Фима заболел.

– Мы снова не едем, – звонила Манюня родителям, – у Фимы радикулит…

Но однажды, перед очередной проверкой на предмет подпольного шитья верхней мужской одежды, предупрежденный заранее Фима, разнося по знакомым отрезы, вдруг взял и обиделся.

– Хватит! – вскричал он голосом трагика. – Свободы! Надоело! Надоело слышать условный стук! Надоело говорить пароль! Ехать! К маме!

Фимина мама жила в Израиле.

– Только после Ленинграда! – отрезала Манюня.

Ничего не оставалось делать. Фиме пришлось согласиться.

Была суббота. На Мойку, 12, пришли рано утром. В арке при входе в музей Пушкина висело объявление: «Музей закрыт на реконструкцию до 1987 года».

На дворе стояло лето восемьдесят второго. Документы были уже поданы. С работы их уже уволили. Манюня прислонилась спиной к стене и закрыла ладошками лицо.

– Слушай, – вдруг загорелся всегда нерешительный Фима, закинув голову и разглядывая здание, – вон открытое окно. Я подсажу тебя, ты подтянешься и заглянешь. А вдруг там его, Пушкина, кабинет! А я тебя внизу подержу за ноги.

Так и сделали. Фима кряхтел внизу, поддерживая жену. Манюня кое-как вскарабкалась на узкий цоколь, уцепилась за проржавевшую жесть подоконника и заглянула в распахнутое окно. Посреди комнаты стояла обыкновенная двуспальная кровать. На одной половине кто-то спал, уютно свернувшись под простыней. На второй – легкое одеяло было отброшено, поверх него лежала газета и очки.

– Это квартира… – прошептала Манюня мужу вниз.

– А?! Поднять повыше? – не расслышал Фима и чуть подпихнул Манюню вверх так, что она очутилась в окне по пояс.

– Это квартира! – запаниковала Манюня. – Отпускай! Отпускай! – отчаянно зашипела она, царапая ногтями подоконник, чтоб не грохнуться спиной назад.

– Я не могу выше! – сварливо возмущался Фима, перехватывая ноги жены под коленями. – Имей совесть! У меня же радикулит!

– Пусти-и-и! – тихо скулила Манюня. – Пусти, пожалуйста! – шепотом умоляла она.

– Стой, где стоишь! Пушкинистка! – ворчал Фима, ухватив жену за щиколотки.

Манюня с ужасом думала, что вот она, уже не очень молодая женщина, фармацевт, мать двоих детей, дочь таких приличных родителей, внучка замдиректора базы галантерейных товаров, племянница раввина Черновицкой синагоги, висит тут, в Ленинграде, на чужом подоконнике! Торчит тут боком в раме окна, как портрет Лопухиной, и сейчас ее заберут в милицию…

Где-то посигналила машина. Голуби шумно метнулись с парапета набережной на крыши домов. Манюня не удержалась, и Фима, забыв про радикулит, еле успел ее поймать.

– Там… там… – захлебывалась Манюня, – люди там живут!

– В музее?! – удивился Фима и находчиво предположил: – Может, потомки?

Манюня согнулась пополам и, хватаясь руками за живот, засмеялась. Она смеялась и смеялась. Долго. Пока не начала плакать. А потом плакала, плакала и плакала…

…Ночью в поезде Манюне приснился Пушкин. Он шел ей навстречу по набережной, в крылатке, раскинув руки; он шел и кричал:

– Прощай! Прощай, душа моя!

Прощай, душа моя, Манюня!..

Рассказы про Федю Аиоани

Зоопарк

Один человек жил на земле. Давно. По фамилии Аиоани. Я не вру. А-и-о-а-н-и. Песня, а не фамилия. Песня! А звали его просто Федя. Федя Аиоани. И был похож он на святого Януария. И внешне – как я себе его представляла – и по характеру.

Федя устроился на работу в зоопарк: кормить зверей, убирать клетки и вольеры. Высокий, тощий, с отрешенным ангельским взором, он лучился такой добротой и нежностью ко всем живущим в зоопарке, что те из них, кто жил не в клетках, не в вольерах, не в заграждениях, все, кто имел лазейки в заборах, дыры в сетках – таскались, бегали, слонялись, мотались и ковыляли за ним по зоопарку целый день: три пеликана, пингвин, старый облысевший кот Мурза, такса Боинг и несколько цесарок-идиоток. На них если крикнуть погромче – они валились в обморок. И лежали, делали вид, что их тут уж давно нет – померли. Федя их в корзинку собирал, как грибы, и нес в вольер. Там уже цесарки в себя приходили, отряхивались, потом опять дырку в загородке находили – и ну бегом Федю по зоопарку догонять.

Конечно, многие пользовались Фединой добротой. Слон, например, лазил хоботом по его карманам, тырил мелочь и ключи на потеху ротозеям. Федя бегал за слоном, растерянный, жалкий, встрепанный. А слон мотал ушами и трубил победоносно. Правда, потом ключи отдавал в обмен на булку. А вот обезьяны – это наглое племя – прямо на голову Феде садились: дразнились, отнимали еду и верхнюю одежду. Например, кепку. А Федя без кепки не мог – голова мерзла. Приходилось покупать новую. И за те два неполных года, что Федя проработал в зоопарке, практически каждая взрослая особь мужского пола в обезьяннике имела свою личную кепку. Но это они так по-своему любили Федю Аиоани. Уж как умели… Они даже делали ему груминг – искали блох в волосах.

А уж птицы как его обожали, Федю! Завидев его, попугаи орали ласково: «Федя! Федя! Федя – дурак!» А канарейки выводили: «А-и-о-а-н-и… А-и-о-а-н-и…»

Но выгнали Федю из-за енота.

В зоопарке жил енот-полоскун Димитрий. Милый, трогательный такой. Все экскурсии к нему водили. И вот зачем. Экскурсовод протягивал Димитрию печеньице – мол, на, перекуси, Димитрий. Енот хвать доверчиво печеньице – и бегом к миске с водой мыть-стирать; у этих енотов мода такая – всю свою еду стирать. И так он его моет, так полощет в миске, так старается, пыхтит от усердия, что печеньице размокает, тает и растворяется в воде. И в результате Димитрий ладошку свою оближет недоуменно и обиженно, сначала в ручку себе уставится, потом на экскурсовода взгляд укоризненный переведет: что ж ты?..

Экскурсанты заходились от смеха, а вот Федя страдал ужасно, сердце обрывалось. Он уже Димитрию и мышей ловил, и галеты твердые покупал, чтоб не все размокало при стирке. Но эти экскурсии выносить не мог. И вот однажды, когда к еноту-полоскуну повели завотделом исполкома Багратого Егора Петровича в шляпе, Федя не выдержал, вошел в павильон, где Димитрий жил в угловой клетке, и, когда завотделом, угостивший енота печеньицем, слезы от смеха вытирал, глядя, как Димитрий, обиженный, ручку свою пустую облизывает, Федя взял да и снял с Багратого шляпу, аккуратно так, чтоб тому тоже обидно стало, как Димитрию. И обезьянам отдал. И самый большой самец шляпу Багратого тут же на себя нахлобучил. У него не отберешь…

Скандал был страшный. До суда дело дошло. Ну и выгнали Федю. Конечно! Он решил добиться хорошего отношения людей к животным в отдельно взятом зоопарке. Так не бывает, Федя! Так не бывает.

Потом он в зоопарк посетителем приходил. И все знали, что Федя пришел, потому что птицы начинали петь: «А-и-о-а-н-и… А-и-о-а-н-и…» Слон трубил. Цесарки от счастья сознание теряли.

Только он редко туда приходил, потому что учился водить троллейбус…

Троллейбус

Наконец Федю Аиоани выпустили на маршрут. Федя так ждал этого дня! Думал: что скажет, как поздоровается, какие разные люди к нему в троллейбус сядут… И что досадно – оказалось, что Федины ожидания совсем не оправдались. Люди были одинаковыми: толкались, кричали, грубили друг другу. Мужчины сидели, уткнувшись в газеты или в окно, женщины стояли, визгливо бранясь между собой и с сидящими мужчинами. Короче, портили себе и другим жизнь прямо с утра, несмотря на то, что эта жизнь вообще очень короткая. Федя честно предупреждал:

– Ребята! Жизнь – это миг, ребята! Выгоню, прекратите безобразие, посмотрите лучше, какой сегодня день хороший! Мужчины, – говорил Федя, – уступите места женщинам! И немедленно, а то дальше не поеду – и все.

Останавливался посреди дороги и ждал. Уж как Федю обзывали, какие на него жалобы писали! Он – ни в какую. И главное: директору объясняет, почему он стоит, почему заторы на дорогах устраивает – директор не понимает.

Ну что ж, решил однажды Федя, пойдем другим путем. По тому же маршруту. Федя стал по нему ездить, но ни на одной остановке двери не открывал. Никому. Постоит на остановке – и дальше едет. Так катался несколько дней сам, музыку слушал – Гайдна соль-минорный концерт, потом «Картинки с выставки» Мусоргского, Шарля Азнавура «Ве-е-ечная любовь… Ля-ля-ля-ля-Пари-ля-ля-ля…»

Ну, выгнали Федю, конечно. Тоже мне! Что удумал! Он решил добиться от нашего народа культурных взаимоотношений! В отдельно взятом троллейбусе. Так не бывает, Федя! Так не бывает.

И опять Федя ездил в троллейбусе пассажиром, никогда не садился, женщин, детей и стариков пропускал вперед. Но все-таки чаще ходил пешком. Тут ему недалеко. Он в метеобюро устроился. А-а! Я сказать забыла – Федя ведь геофак закончил нашего университета. Словом, в метеобюро стал работать…

Прогноз погоды

В метеобюро Федю взяли за ум. А вот на телевидение – уже за красоту. Он к тридцати годам так похорошел! Потому что добрый был очень. Добрые – они ведь все красивые. Вот и Феде предложили на нашем местном телевидении по вечерам рассказывать о погоде на завтра. Даже пиджак ему купили специальный, с искрой, и галстук под цвет глаз. Желтый. Да, у Феди глаза как пиво. И как звезды – лучистые.

И сразу эта программа приобрела у нас неслыханную популярность. Потому что, когда погода обещала быть благоприятной, Федя рассказывал об этом так вдохновенно, что люди не могли утра дождаться, чтоб идти побыстрей на работу и создавать вечные ценности. А вот если погода обещала быть плохой, Федя так сердечно и участливо успокаивал телезрителей!.. А однажды он даже запел для утешения, в прямом эфире: «У природы нет плохой погоды…» Редактор сначала чуть в обморок не хлопнулся, как цесарка, а потом ничего – отзывы хорошие пошли, ничего.

Но Феде и этого показалось мало. Он вдруг перестал предсказывать плохую погоду. Каждый вечер обещал солнце, легкие бризы, небольшую облачность, умеренную влажность воздуха – и этим вдохновлял людей на подвиги. И когда директор нашего радиокомитета стал добиваться от Феди, чтоб тот признался, зачем он врал телезрителям, зачем давал надежду, Федя отвечал: чтоб люди спокойно спали. Спали, посапывая и улыбаясь во сне. А наутро они бы и сами увидели в окно – дождь там или снег. Главное, чтоб плохих новостей им вечером не сообщать. Потому что сон для человека – это важно. Человек должен много и крепко спать, тогда с утра он будет добрым…

Ну и выгнали Федю с телевидения. Потому что нельзя сделать счастливыми людей отдельно взятого городка обыкновенным прогнозом погоды. Так не бывает, Федя! Так не бывает…

Да, кстати, теперь, после Фединого увольнения, на телевидении вообще уже ничего не обнадеживает.

А Федя куда-то пропал. Тут просочилась одна информация, что где-то какой-то человек живет на острове, срубил дом, построил себе электростанцию на солнечных батареях, развел сад, огород, много живности у него всякой живет: собаки, пеликаны, коты, цесарки, потом, говорят, даже пингвин старый у него живет… Еще у того человека есть печь для выпечки хлеба, ткацкий станок, верстаки разные… И в город он на лодке приплывает только изредка, за книгами там или за музыкальными новинками… Такой высокий, длинноволосый, с бородой. Печальный.

Так я спросить хочу: его фамилия не Аиоани? Федя Аиоани? А?..

На рыбалку

Нет, нельзя сказать, что Милик жил совсем уж без увлечений. Кроссворды разгадывать, преферанс и Людочка Вишняк, очень даже симпатичное и непритязательное увлечение.

Но на его, Милика, новой работе есть курилка. И в этой курилке Милик узнал для себя много новых и волшебных слов: поклевка, мотыль, мормышка, поплавок и еще немало загадочного и манящего. В общем, через месяц он напросился на рыбалку. Коллеги предупредили: ждем три минуты ровно, в 5.03 уезжаем.

Вот с этим «ровно» у Милика были проблемы. Сам он не проснется ни за что. Разбудить его некому. Кроме будильника и папы. Встать утром по будильнику – целый день быть больным, дерганым, сердце заходится, а внутри екает от пережитого утреннего страха, закрепленного еще в детстве и юности ежедневными подъемами в школу и в институт.

Будильник отпадает. Встать по будильнику – зачеркнуть такой значительный в его жизни день.

Папа, Марк Борисович, к изумлению Милика, легко согласился. Он всегда просыпался когда нужно. И когда жена была рядом, и потом, когда они с Миликом остались вдвоем. Ну да, он разбудит сына в полпятого утра. Конечно! На большое дело идет! Первый в нашем роду. Конечно, разбудит. Но с условием. Отца Милик берет с собой. Жизнь прожил – а на рыбалке ни разу не был.

Улеглись пораньше. Милик – в своей комнате. Папа у себя.

Милику не спалось. Было тревожно. А вдруг папа проспит?! Никогда не просыпал. А сейчас, как назло, проспит. Тогда все! Позор! Ты мужчина или?.. Получается – или. Засмеют! Придется уйти с работы. Уехать из города. Оставить все… Людочку… Преферанс… Милика бросило в жар. На всякий случай он завел злополучный будильник на 4.30 и на цыпочках, чтоб не разбудить папу, прошел в его комнату и поставил часы на тумбочку рядом с кроватью.

Марк Борисович спал плохо. А громкий цокот старых часов и вовсе разбудил его. Нет, подумал он, раз Милик в их команде главный, пусть эта адская машинка стучит ему. А он, Марк Борисович, и так проснется. Без будильника. Марк Борисович тихонько перенес часы в комнату сына и поставил их на ночной столик.

А Милик не спал. Он бдил! Ах хитрец папаша, шептал он, качая головой. Ах хитрец! Напросился, а будильник ему подсовывает. Ему, главному выезжающему на рыбалку! Возмущение не давало уснуть. Он терпеливо ждал. Через час Милик, злорадно хихикая, перенес часы к отцу.

Ха-ха! Как это в песне поется? «Если все не та-ак? Если все ина-а-че?» Да разве Марк Борисович будет спать, хорошо зная своего сына? Марк Борисович – человек организованный, цельный. И всегда все доводит до конца!

И когда Милик еще корчился от смеха под одеялом, на порог его комнаты вполз лазутчик. По-пластунски. Тихо. В пижаме. Будильник он держал в высоко поднятой правой руке. Как связку противотанковых гранат. Лазутчик сопел и шептал проклятья. Поставив будильник на столик сына, Марк Борисович, ловко извиваясь, уполз.

Террорист! Опасный! Обезумевший! Фанатик! Милик комкал в руках одеяло и шипел от негодования. Хочешь рыбалку? Получишь! Ты получишь!

Милик сел. Милик встал. Милик постоял. И вышел на балкон. Воображение рисовало ему разные картины. Например. Приезжают его сотрудники, бывалые рыбаки, обветренные сильные мужчины. А тут его папа… С рюкзаком, в панамке. А они сурово: мол, вы кто? С кем? Мы вас не приглашали на наше большое опасное дело. А папаша хнычет: вот, мол, я с Миликом. А Милик тут и скажет: «А будильник, папа?! Ты помнишь будильник?!»

Конечно, он возьмет папу на рыбалку. Он скажет: да ладно, ребята, берем его. А потому что он, Милик, благородный человек, не то что…

Милик перекипел. Успокоился. И решил – пора!

Так бесплотны только тени предков на спиралях наших воспоминаний. Так бесшумны только индейцы на тропе охоты.

«Получи, Усама!!!» – Милик, не дыша, поставил часы на тумбочку и легко, по-оленьи ускакал к себе. Спать.

Ровно через час загремел будильник. Прямо в ухо Милику. Но, утомленный ночной борьбой, он спал мертвым сном.

Что касается папы, то он храпел так, что заглушил бы и сорок будильников.

Обоим снилось одно и то же: как они подсекли и тащат из бурлящей воды огромную рыбу…

Такая пара

(Монолог)

…Я про них знаю все. Абсолютно все.

Нет, Ева умом понимала, что, конечно, Пава не идеал. Но сердцу разве прикажешь? Не люби Паву! Не люби!!! Так она его очень любила. Очень. И он ее.

Да, Пава был не идеал. Мелкий, сутулый. И нос валялся у него на лице. И уши где-то развевались за спиной. И волосы росли кустами. Но зато чувствительный, тонкий такой, знаете, и легкий, как птица небольшая. Например, пингвин. Ой. Бросьте мне тут… Птица – не птица… Ну гусь! Гусь. Устраивает вас? Он был легкий, как гусь. Можно было, если что, и ущипнуть, и отшлепать его. И места он много не занимал. Свернется в кровати и потеряется. Ева ищет его по всей квартире. Ищет его: «Пава! Пава! Где ты, Пава мой?»

И, как ни странно, от него, такого беспородного, получалися красивые и мальчики, и девочки. Очень даже сортовые дети получалися.

Да, еще беда: он был страшный грязнуля. Наверное, самый грязный грязнуля на планете. Иногда Ева прихватывала его врасплох в ванной и умоляла пылко:

– Пава! Ну ты уже около воды. Ну помойся хотя бы до локтя.

На что Пава, добрый Пава (он так не хотел огорчать жену, он же так ее любил) спрашивал осторожно:

– Откудова, Евочка, до локтя? С пальцев рук – до локтя?

И Ева уже выходила из себя:

– Нет! – кричала она. – С пальцев ног и до локтя! Или хотя бы с головы и до локтя!

И проклинала Паву гневно. Так проклинала эта Ева:

– Чтоб ты не дождал умереть!!!

Вот так. Ужас какая эта Ева. Ох и рот! Ну и рот! Чтоб она маленькая с ума сошла. А то сейчас такая большая, такая красивая, что уже жалко. Но это ж она так любила. Уже как умела. А он, конечно же, страдал.

Но зато он был такой терпеливый, этот Пава. Он так нежно относился к Евиной прабабушке. Когда он перевозил Евину прабабушку, все Черновцы бежали за машиной. Думали, что переезжает свалка. Потому что Пава согласился взять все! Вы не знаете Евину прабабушку. Чтоб иметь с ней дело, надо сначала хорошо покушать. Она захотела взять все свои старые вещи. И даже дубовый стол с конторкой своего прадедушки. Поняли? Дубовый стол по имени Падла. Потому что он занимал полкомнаты, и все бились об углы. Только Пава не роптал, он воздевал очи к потолку и просил, чтобы тихо, а то прадедушка Евиной прабабушки может прогневаться и наслать, например, дождь. На Паву. А Пава воду не любил. Говорила вам про воду?

И еще коты. Это уже Еве надо было где-то добывать другую чашу терпения. Потому что ее – лопнула. Кот Рубль и кошка Два-Рубля. Пава, такой изобретательный, фантазии не хватило, назвал их по цене, которую ему какой-то алкаш заломил за этих тигров. Нет, надо было купить обоих! Так слушайте, Пава объяснил просто. Что он не хотел разлучать брата и сестру. Слышали? А то они бы стали разыскивать друг друга через Красный Крест. На предмет воссоединения семьи! Эти Рубли, эта наглая, шкодливая, вороватая банда порвала всю мебель, разодрала новый Евин кожаный пиджак, уничтожила обои. И Два-Рубля научилася открывать холодильник. А линяли! Как наш старый тополь в мае!

– Пава! – кричала с балкона несчастная Ева. – Вытряхнись, Пава! Ты же увесь у Рублях.

Ну тут уже соседи проявляли недовольство: кому понравится чужое благосостояние? Писали анонимки, и если честно – было про что. Про Еву.

И теперь Ева. Так, Ева. Она окончила цирковое училище. Отделение эксцентрики. И, конечно, сначала работала в литейном цеху нашего авиационного завода и делала плуги. И этими плугами Ева обеспечивала Кубу. Но вы же не забывайте про Евино образование. Вскоре она уже стала работать почти по специальности. Гнать самогон из томатной пасты. В лаборатории завода. А так, по мелочам, штамповала на том секретном, всем Черновцам известном ракетном станке ТСП-753 дробь 79 крышки для закруток. Продавала соседям.

И спрошу я вас: что, они плохо жили? Ну да, Ева выпивала по чуть-чуть от нервов. Бывало, шлепнет – и теряет челюсть. Но это ничего. У нее было две. Одна запасная. Та потеряется. Эта найдется. Пава очень огорчался и иногда говорил ей:

– Ева-Ева…

Ничего. Зато она хорошо зарабатывала. И Пава тоже, в профсоюзе там кем-то. Списки проверял. И еще числился матросом-спасателем на Пруту. Старшим. Нет, ради бога, плавать он не умел. Боялся. Я про воду же говорила.

А теперь скажите: почему этот суд? И почему они, Пава и Ева, разводятся на старости лет?! Когда уже надо держаться вместе и на всякий случай где-то поблизости иметь стакан воды. Чтоб подать. Конечно, можно одному бросить пить, а другому начать мыться. Но бывают разве люди без недостатков? Они говорят – хотят пожить по-человечески. Нет, вы послушайте, они хотят пожить… по-человечески… Ай, дураки-дураки… Вот дураки… Такая пара… Такая пара…

Схватка

Зюня Горецкий был хитер. Но Зюнин тесть Серапион был в тысячу раз хитрее. Даже еще больше. Он был хитрый, как инквизитор. Зюня тут недавно читал в журнале, как инквизиторы людям не в глаза смотрели, а наоборот – в переносицу! Ты-то думаешь, он такой искренний, душевный, тебе в зеркало души. Ан нет! Вот так и Зюнин тесть Серапион. Усталым голоском – уезжаю, говорит. В кои веки путевку горящую в Ялту предложили.

– А машина, Серапион?! Я ж ее сам чиню. И красил недавно. А? Машину-то оставь мне, – просит Зюня. – Машина же нужна. Нюсю, жену, на дачу возить и вообще. Да мало ли… Когда машина есть.

А Серапион промеж Зюниных глаз уставился и отвечает уклончиво:

– Я ее в гараж поставил, чтоб не заржавела. А ключи я тебе, Зюня, отдам. Когда уезжать буду. А сейчас полежу. Что-то полежать мне охота.

Полежал. А ночью и удрал! Проснулся Зюня – и нет моей кисочки. Ни вещичек его, ни записочки. А тем более ключей от гаража и автомобиля. Весь дом перерыли – нету. Хорошо, Нюся Зюнина знала, в каком санатории Серапион отдыхать будет. От ратных дел. Дали телеграмму. Срочную. «Где ключи, Серапион?» А тот, ну подлец! Обратно им телеграмму, что такой гражданин Серапион Михайлович Марусик тут совсем и не проживает вовсе. Нет, ну видели?! Дурочку включил Серапион. Он не проживает, голландец летучий!

Милиционер у Зюни был знакомый. Говорит, а мы его по своим каналам. Зюня по спецканалу: батя, ключи где? А то совсем уже! Тут Серапион и объявился. Пришло от него: мол, не скажу, машина моя. А то хуже будет! Не дам, и все!

Ах ты происк жадный! Но Зюня же тоже хитрый. Спокойно идет на телеграф и дает еще одну телеграмму: «Батя, в Черновцах ливни. Твою машину залило. Чтоб знал!»

Вот тут запаниковал Серапион. Но не до конца. Дает еще одну телеграмму: «Вызывайте Прозапаса. Пусть подтвердит, что залило».

Прозапас – Серапионов друг. Троллейбусный контролер. И не пьет! Правильно Серапион все рассчитал. Но то место в жизни еще есть всегда. Зюня ночью стал ведра с водой таскать и поливать Серапионов гараж со всех сторон. Даже на крышу залез и оттуда лил для убедительности.

Наутро пришел Прозапас. И что занятно, совсем не удивился, что годовой уровень осадков выпал за одну ночь на отдельно взятый гараж. Ну и правильно! Его послали проверить гараж Серапиона? Так он и проверил. Подтвердил. А на другие гаражи он и не смотрел. Был потрясен разрушениями, нанесенными стихией. А уж соседи жалели! Так жалели! Зюня еле дождался, чтоб все удивляться перестали и ушли. Тогда он мигом на телеграф – и молнию: «Прозапас подтверждает. Соседи тоже. Особенно баба Тося Перемыкайлиха».

Сдался Серапион. Знал, что перехитрил его Зюня. Доказать не мог. Ладно, написал, иди к Кравцам, скажи: «Серапион сказал, вы знаете, что делать».

Зюня поехал. Далеко, по жаре, на Клокучку. Там собаки его чуть не съели. Пришел к Кравцам, сказал пароль. Кравчиха сняла с гвоздика ключи и отдала. Так просто. После всего. Сняла с гвоздика и отдала. Еще и зевнула. На погоду, наверное.

Ехал Зюня назад и думал: где ж ты, моя жизнь молодая спортивная? И еще думал. Что пора свою машину покупать. Красную. И чтоб тестю не давать. И так ему эта мысль понравилась, что двухчасовая дорога домой короткой показалась. Шел он к гаражу. И не спешил. А куда спешить? Машина-то вот она, под руками. Еще с соседями поговорил. А потом так, вроде нехотя, гараж открыл. А там… Ах ты!!! А вот тебе, Зюня, компот с помидорами, два мешка. Привет от Серапиона! Гараж – пустой!!! А на стене мелом: «Ну, я поехал! А тебе, Зюнька, машину не дам! Понял? Так что давай! Ехай автобусом!»

Мужские слезы

Если не торопиться и все сначала, то позвоните в приемную дирекции Черновицкой макаронной фабрики. И ответит вам голос нежный, вкрадчивый, обволакивающий, сладкий. Секс-по-телефону рядом не лежал, не валялся. «Ал-л-ле-у… Черновицкое-акционерное-предприятие– по-производству-макаронных-изделий-слу-у-у-ша-ет!» И все сразу бегут туда. Посмотреть – кто! Кто она, гейша, гетера с голосом многообещающим? Кто?!

А там Гутта Сергеевна… Такая женщина… Красавица, конечно… Но… Статую Свободы видели когда-нибудь? По телевизору? Забудьте. А бокс? Нет, не женский. Смотрите? Вот! Она как Кличко! Причем оба. Вот такая. Но сентиментальна. Как крокодил. Чуть что, глаза ее огромные голубые слезами наполняются. Особенно когда музыку «Эммануэль» слушает. Или песню Иглесиаса: мол, я тебе просто звоню, чтоб сказать: «Ай лав ю». Гутта подпевает и ревмя ревет. Но при этом Гутта из породы женщин бойцовых. Две в одной.

Бывают же дамы… Подарки судьбы. Но кто вам сказал, что Гутта – подарок? Нет. Потому что счастливой быть не умеет. Совсем. Спрашивается, разве может Гутта быть счастливой, если муж ее вместо обещанной шубы покупает кузов для автомобиля!

А и действительно, к чему Гутте шуба? Ну да, обещал. Ну да, примеряла. И что? Она же в этой шубе как йети, снежный человек. А кузов… это же кузов!

А Гутта, хотя на работе и сладкоголоса, дома может вопить, как буревестник. Черной молнии подобный.

– Куда? На что я надену этот твой кузов?! – верещит Гутта.

Тут она права. На что бы ни надела она этот кузов, везде он будет мал. Тесен в груди, плечах, бедрах, коленях.

Ну что, поняли, отчего слезы? Правильно. Подозрительность.

Все, оказывается, очень просто и понятно. Муж Миша к Гутте интерес потерял. Мрачен, угрюм стал… В молодости он Гутту, хоть и как два Кличко, на руках носил. И щедр был, как султан. Подарки дарил. Проигрыватель «Рига», вазу напольную керамическую, портрет Есенина… И такой однажды момент был… Такой романтичный… Гутта, когда рассказывает подругам, всегда плачет от избытка чувств. Как-то пришла Гутта к Мише, на улицу Стасенко, 38, где он с мамой жил. А мама уехала в санаторий. А Миша подхватил ее, Гутту, на руки – и понес! Нес, нес… Сквозь одну дверь пронес. Сквозь другую… Стремительно так… И все под музыку. «Реквием» Моцарта. Мишка же музыку очень любит. И вот уж спальня… Последние двери. И не рассчитал Миша от счастья или еще из-за чего-то там – и бахнул он Гутту головой об косяк. Вот. Как романтично!

А сейчас что? По вечерам задерживаться стал, хитрит… Но Гутта тоже… Чего сидеть просто так, огорчаться. Решила поймать с поличным. Пару раз облавы делала. Как полагается. Со свидетелями… С понятыми… Не поймала. Но все равно надежды не потеряла. Стала по ночам бодрствовать. К Мишиному шепоту во сне прислушиваться, в карманах его записки с номерами телефонов искать. Улик не было. Но покоя тоже.

И тут подруга рассказала. Мол, приехала в город целительница одна. Из-под Фастова. И так она неподдельно мудра, что вчера взяла и учение написала. Даже два. О духовном росте женщины с избыточным весом. Ну чтоб страсть мужу вернуть. Все прямо про тебя с Мишей. Так вот, есть, Гутта, в горах Карпатских водопад, маленький, неприметный. «Чоловічі сльози» называется. Вот туда тебе надо трижды мужа своего окунуть с головой. Трижды. И он очистится. И увидит тебя, Гутта, как заново. Но хватает этого окунания, Гутта, всего на год. И через год его снова надо туда волочь и окунать. И стоит это озарение целительницы из-под Фастова, Гутта, сорок два доллара. Лично ей. А если не заплатишь, то не подействует…

Уговорить мужа оказалось очень легко. Отдохнуть в горах – что может быть лучше для рыболова Миши. Тем более на машине с новым кузовом.

Остановились они на ночь, где целительница велела. Гутта вечером пошепталась с хозяйкой. Та отнеслась с пониманием, поскольку в ее хате мужчины вообще не держались, и провела утром Гутту и Мишу к водопаду, щебеча: «Форель, форель…» Конечно, хоть и страшно было Гутте, но мужественно следовала она сценарию, целительницей разработанному. И ухнула она с берега прямо в водопад, крича: «Миша! Миша!» Ну и он за ней, спасать.

Риск, понятно, был страшный. Для кого? Для Миши, конечно. Гутта в том водопаде, как кит на мелководье. Которого «Гринпис» спасал. А Мише тяжко. Потому как количества вытесненной телом Гутты воды как раз хватило бы, чтобы Мишку утопить. Три раза он выныривал из потока, но до Гутты так и не доплыл. Чуть не погиб, болезный. Но Гутта, мужественная, сильная, большая и красивая Гутта, рассекая коленями течение коварной горной реки, добралась до него, нащупала ногою и выволокла сомлевшего на берег. Вот так.

А на следующий год не поехала Гутта с мужем в Карпаты. А зачем? Мишка теперь ей по гроб жизни обязан – Гутта его из водопада вытащила. Хоть и не Ниагара, но много мужиков, говорят, в том водопаде утопло. Потому и называется он в народе «Чоловічі (то есть в переводе с украинского – мужские) сльози».

Восток – дело тонкое

Динь-Ди-Линь в пижаме, или Как понять китайцев

Просыпаться ни свет ни заря – плохая привычка. Но иногда оправдывается.

Вот совсем недавно. Включаю рано утром телевизор. А там… Показывают: сидит такой меленький хрупкий аккуратненький мужичонка в оранжевой пижамке, несколько суховатый, заторможенный, с утомленным оливковым лицом. Монах из самого Китая! У нас на нашем местном телевидении! Сам! Ух ты! Чего вдруг? А с ним наш переводчик, тоже вроде из монахов, лысый, косит под китайца. И вот ведущая с гордостью объявляет мне (а кому же еще в субботу в семь утра?), что к нам в город по специальному приглашению, специальным рейсом, специально, чтобы участвовать в этой передаче (и специально, чтоб я это посмотрела и глубоко задумалась о человеческой природе Востока), прибыл настоятель одного из китайских горных монастырей господин (не помню, допустим, Динь-Ди-Линь) для обмена опытом. Каким именно опытом, ведущая не сообщила.

Китайчик сидит, как куколка шелкопряда, и даже не шевелится, будто ему все равно и не его сейчас приветствуют, и не его расхваливают. Ведущая звонким утренним голоском спрашивает: мол, глубокоуважаемый господин Динь-Ди-Линь, а не покажете ли какое-нибудь самое простое упражнение нашим телезрителям, чтобы они могли сохранить энергию и бодрость духа на весь день? Настоятель наконец кивнул, верней, медленно опустил и поднял веки, не произнеся ни слова, и ка-ак показа-ал! А чего ж не показать, правильно? Медленно уложил ручки под аккуратный животик, уютно поджал коленочки поудобнее, взглянул на ведущую с глубокой признательностью, счастливо вздохнул и закрыл глаза. Посопел еще чуток, поерзал, покряхтел, удобно усаживаясь. И все. Уснул.

Сидит и спит. Тихо-тихо. И все ждут. И те, что в кадре. И те, что за кадром. И те, что у экрана телевизора – то есть я. (В это время по другим программам уже музыкальные и юмористические передачи начались, это только я сижу просветляюсь.)

Камера недоуменно поразглядывала его и так и сяк, перевела вопросительно объектив с настоятеля на ведущую, а на ней уже лица нет, верней есть, но выражение лица совсем неконтролируемое: она, видимо, в этот момент в микрофон в своем ухе режиссера выслушивала, как правильно вопросы ставить гостям, специально прибывшим по специальным приглашениям специальным рейсом. Камера с непониманием потом на переводчика – мол, ну?! А тот уже привставать начал – то ли ноги уносить, то ли этого спящего красавца целовать, а то и пнуть, чтобы проснулся, но, поколебавшись немного, объяснил, что это… это такое специальное состояние, когда монах прогоняет через себя космическую энергию. Не-е-ет, это он не спи-и-ит, убеждает меня, недоверчивую, монах, ну что вы. Он же специально к вам на передачу специальным рейсом прилетел. Как же он спать может…

Ну как-как?! Думаю, притомился в дороге – дорога-то не близкая, из Китая в Карпаты: быстрые сборы, долгие проводы, горькие слезы, то да се… Вот и устал, бедолага. Словом, все десять минут этот дяденька сладко прокунял под потрясенным взглядом камеры да под тихие вялые разговоры ведущей и переводчика. И когда ведущая заканчивала этот сюжет – мол, у нас в гостях… – настоятель все еще блаженно подремывал, свистя носом, и глаза не открыл, чтоб с народом попрощаться…

Кстати, его потом на другие программы приглашали, чтоб специальный рейс хоть чуть-чуть окупить, – он и там доспал, болезный. За дополнительный гонорар. Вечером улетал к себе – наверняка вздремнул и в самолете. Так что домой в свой монастырь вернулся действительно полный энергии, взбодренный и отдохнувший.

Нет, никогда нам не понять китайцев.

Злой воробей, или Как понять японцев

А знаете, как мы отличаем японцев от корейцев или от китайцев? Ну, во-первых, они таки отличаются. А во-вторых, по скорости. Как автомобили. Вот смотрите. У японцев отпуск маленький – им ведь некогда отдыхать, им пахать надо, думать, мозгами шевелить. За всю планету. У нас, землян, вся надежда теперь на них, на японцев.

И отпускают их всего на семь дней. Поэтому, приезжая куда-нибудь, они сбиваются в организованные японские кучки, надевают одинаковые кепочки и, даже не отдыхая, побросав свои сумки в отеле «Черемош», как побегут строем осматривать достопримечательности!

Дробно и радостно топоча, без конца улыбаясь лучезарными японскими фарфоровыми улыбками, они носятся со скоростью новой спортивной «Хонды», быстро фотографируя на бегу все, что мелькает слева и справа: храмы, крепости, памятники, горы, коров, гуцулов и ту самую хату, где родилась и жила в детстве и юности народная артистка СССР певица София Ротару. А их главный японский сэнсэй всегда держит в руке белый флажок с оранжевым кружком высоко-высоко, чтоб все японцы на флажок ориентировались и не потерялись в этой варварской стране лентяев и бездельников, где отпуск, праздники и выходные чуть ли не круглый год, а главная забава – спать посреди города в палатках и там же планировать счастливое будущее.

Японцы жить спешат. Я однажды заметила, что известная японская пианистка Тамико-сан играла ноктюрн Шопена почти в два раза быстрей, чем его играют все великие пианисты мира. Наверное, потому что в отпуск спешила.

У них даже стихи короткие – некогда по древу растекаться.

Ох и загадочные люди!

Хотя один наш знакомый доморощенный переводчик с японского Саша Огай считает, что он-то наконец понял, в чем суть таинственного японского народа. Понял через японскую поэзию. Мы просто валялись от смеха, когда читали его переводы с японского на украинский:

Літо. Лише чути,

як в садку

хропак гризе цибулю.

Мой сын в ответном слове решил ударить по распутице Сашиных измышлений своими собственными стихами и в какой-то сирый зимний понедельник написал такое (правда, уже на русском языке):

Выпал снег.

На улице моей работает асфальтоукладчик.

Дураки и дороги.

Тонко. Но не по-японски. Нет.

Никогда мы не поймем японцев. Нечего и браться.

Корейский вождь прапорщик Козубчик, или Как понять корейцев

Тут у нас на таможне как-то груз задержали подозрительный из Румынии. В большом трейлере обнаружились упакованные в коробку из-под румынского холодильника, как шпроты в банку, пятнадцать корейцев небольшого размера. Живые-живехонькие, глаза блестят, правда, немножко помятые. Вышли такие одинаковые, испуганные, а куда попали, понять не могут. Пока разобрались, кто такие, откуда, пока переводчика нашли – ведь корейский язык в нашей местности не очень распространен, знаете ли. Словом, пока суд да дело, уже ночь, а их надо покормить и где-то приютить. Потому что румынская сторона их принять обратно отказывается. Даже в складированном виде в коробке из-под их отечественного холодильника. Мол, мы про них и слыхом не слыхивали. Нам их и даром не надо. Говорят, сдайте их куда-нибудь. В мединститут сдайте! На опыты.

Им легко шутить, этим румынским таможенникам. Эти корейцы теперь не их головная боль, хотя они же их и проморгали. А у нас, скажу я вам, такой дружелюбный край, что ни тюрьмы, ни камер заключения, ни даже вытрезвителя, ни каких-либо других мест лишения свободы и не предусмотрено. На таможне есть какая-то там комнатка, где можно одного-двух шпионов часок попугать для острастки – мол, говори пароли, явки, адреса и чеши на все четыре стороны… А других помещений и нету. А что у нас тут резидентам воровать? Рецепт производства соевых батончиков или слова песни «Червона рута», что ли? У нас здесь никаких секретов ни от кого. Приезжай, смотри, учись. Только с паспортом.

Начальник таможни нашей местной дядя Федя Мостовской говорит: куда мне этих, к себе домой, что ли, везти? Так супруга моя, Ирина Игнатьевна, недовольна будет, заругается… Она мне еще тот случай не простила, когда я домой латышскую резидентку ночевать привел. Пьяную.

А корейцы стоят беззаботно, жмурятся. Он им: ну вы, хлопцы, нашли куда ехать без надлежащих документов. Ни языка не знаете, ни наших традиций. Например, такую традицию, что собака у нас – это не еда, а друг, товарищ и сослуживец. Так говорил Мостовской, глядя, как корейцы оживились и радостно загалдели, рассматривая нашего таможенного спаниеля, известного в округе нюхача, крупного специалиста по поиску наркотиков. Плотного, упитанного такого спаниеля по кличке Косяк.

Позвонил Мостовской начальнику местной ГАИ Штайну.

– Штайн, а Штайн, – сладким голосом говорит Мостовской. – Карьерный рост интересует тебя? Хочешь задержание на себя записать? Тут у меня пятнадцать корейцев, нелегалов. Давай оформи на себя арест и доложи по начальству…

Штайн как обрадовался, как стал дырочки ковырять для новых звездочек и для ордена. Шутка ли, в нашем-то спокойном районе – и целых пятнадцать иностранных шпионов. Правда, не крупных – предупредил Мостовской.

Совсем Штайн от радости забылся, пригнал автобус на таможню, загрузил драгоценных для карьерного роста корейцев, повез к себе в отделение, оформил на них всякие бумаги… А что с ними дальше делать, задумался только глубокой ночью. А они вопросительно на него смотрят – мол, дядя, мы ж пленные, нас же кормить надо. И спать мы хотим давно, утомились мы в дороге.

А в нашей ГАИ – это знают все – большое хозяйство: административные здания, гаражи, мастерские, даже баня-сауна. И есть небольшой зверинец. У нас же горы вокруг, леса. Инспекторы ГАИ часто находят на дороге звериных детенышей, замаялись их пристраивать, вот и соорудили свой зверинец. Там у них есть два медведя – Шуба и Шапка. Ну так сложилось, что чьи-то планы, связанные с этими медвежатами, не осуществились, но имена остались. Потом козочка пятнистая лесная Ляля, волчонок Шайтан, рысь Маруся (ребята из капкана ее вытащили) и особая страсть завхоза ГАИ прапорщика Козубчика – очень много разнообразных голубей в специальном теплом здании на случай холодной зимы и с высоченной голубятней для тренировок и полетов.

Так вот, решил Штайн, пока не найдут управу на корейцев, пока он благодарность от начальства не получит в выковырянные дырочки на кителе, поселить их в зверинце, в зимнем помещении для голубей.

Правда, тут запротестовал Козубчик: мол, ты что?! Они ж всеядные, эти корейцы. Они же лучшие экземпляры голубей моих съедят. А голубь – это же… Это же знаешь что? Это же птица мира!

– А мои корейцы, – возражал Штайн, – они что, войны хотят?! Это ж наши, можно сказать, братья! Они мирные, работу приехали искать.

– Работу?! Завтра получат они работу! – мстительно потер руки Козубчик.

Но голубей пересчитал и предупредил через переводчика, что голубей всех в лицо знает, и если хоть один пропадет, он самолично всех корейцев расстреляет. За баней.

Перспектива погибнуть так позорно, не на поле брани за великую идею чучхе (это такой марксизм-ленинизм – по версии Северной Кореи), а где-то на задворках черновицкой ГАИ, за баней, несколько поумерила гастрономические фантазии маленьких корейских шпионов, тем более из соседнего турецкого ресторана им привезли ужин за счет заведения.

Недаром мой сын, когда был маленьким и наивным, рассказывал, что милиционер – это такой дядя, который забирает еду у богатых и отдает ее бедным. Не знаю, как все милиционеры, но прапорщик Козубчик очень даже соответствовал этому определению.

На следующее утро в ГАИ закрутилось: весна, предвыборная кампания, пробки, ДТП – и стало не до корейцев. Как-то все, включая карьериста Штайна, о них позабыли, только вот Козубчик взял на себя ответственность, поскольку они жили во вверенном ему зверинце. Каждый день с утра, добывая корм для животных, он заботился и о том, чтобы корейцы тоже были сыты. Весна была холодная, и тогда он выпросил для своих маленьких братьев куртки с надписью «Вневедомственная охрана».

Корейцы милиционеров не различали – милиционеры ведь все на одно лицо и на одну толщину. (Я, между прочим, тоже милиционеров не различаю. Разве только по количеству звездочек на погонах.) А вот Козубчика корейцы знали в лицо и любили. За его о них заботу они строили вокруг ГАИ стену. Очень трудолюбивые оказались шпионы, бегали как муравьи и за два дня возвели высоченный забор, который у нас и доныне называется Великой Корейской Стеной.

Но терпение не безгранично. Ну что это такое – в зверинце живут медведи, коза, рысь, волчонок, голуби и… пятнадцать корейцев. Не по-человечески. Козубчик всем надоел просьбами о своих корейцах: то им холодно, то у них вдруг животы у всех разболелись, то праздник национальный корейский, то экскурсию им надо организовать…

А они две недели шныряют по территории за Козубчиком и работу просят. Слова выучили: «Козупцик, давайработа, давайработа, давайработа». А вечерами сидят у себя в голубятнике и поют свои национальные жизнеутверждающие корейские песни про великого, многоуважаемого и горячо любимого вождя Ким Чен Ира.

И в сауну так просто теперь уставшим гаишникам не сунуться – там корейцы хозяйничают, стирают, моются. И во дворе ГАИ они шмыгают туда-сюда с метлами и совками, убирают. И в гараже они же машины моют. И, главное, ошибиться невозможно, они все пятнадцать всего на три имени откликаются: если не Ли, то Пак, если не Пак, то Ким. Все. Других имен в Корее просто нет.

Тут уже слух пошел – и дошел до киевского начальства. И пришел приказ немедленно навести порядок и гнать корейцев, хоть и дружественных, но без документов, из нашей страны в три шеи.

Легко сказать – гнать. А куда?..

Стали думать, куда их девать без документов. Уголовный розыск не берет. Таможня назад не принимает. Посольство Северной Кореи молчит. Ну куда их?!

А начальство кричит каждый день по телефону, угрожает. Тут не то что повышение – как бы с работы не сняли! Испугался Штайн.

Словом, вывезли их, бедных, на другую таможню, на границе с Молдавией. Тихонько ночью выпихнули на нейтральную полосу, они еще сопротивлялись, идти не хотели, прощальные лозунги кричали хором во славу горячо любимого многоуважаемого корейского вождя прапорщика Козубчика.

Но потом пошли гурьбой в своих куртках вневедомственной охраны куда глаза глядят, размахивая торбами с сухим пайком, на дорожку Козубчиком приготовленным.

Недавно знакомые музыканты звонили нам из Молдавии. Говорят, что там у них наконец жизнь налаживается, такое бурное строительство началось, чистота на улицах, порядок, деревья сажают. Красота.

Не обошлось тут, думаю я, без знакомых корейских шпионов, это точно они. Они трудяги хоть куда. Трудятся, заметьте, не ради славы. А просто ради жизни.

Да. Не понять нам корейцев. Не понять.

Вообще, говорят же, Восток – дело тонкое…

Утренняя прогулка

Хорошие стихи пишутся утром. А как писать утром, когда Дину – покормить и в школу, а Генку не кормить, хитростью дотащить до садика, отцепить от себя, зацепить за воспитательницу и удрать под оглушительный Генкин ор. После таких испытаний любой гений надевает драную шаль, стоптанные шлепанцы, сворачивается калачиком где-то в пятках и помирает. До следующего утра.

Если б не Генка, стихи можно писать везде: в очереди, в автобусе, да где придется. И когда у Генки новая игрушка или просто хорошее настроение, тогда рождается… Вот сегодня, например: и погода, и Генка – ангел, тьфу-тьфу-тьфу! Внутри закипело, стукнуло мягко в затылок… «Ограды твои в мое сердце впились…»

Так и брел Зигмунд, большой человек с доверчивым лицом. Такие лица раздражают обычно продавцов, номенклатуру и жен. И наоборот, нравятся всем другим людям по эту сторону. Таких, как Зигмунд, часто просят помочь, подержать, поднести. Вот и сейчас кто-то потрогал его за рукав:

– Молодой человек, переведите меня через улицу, я плохо вижу.

Зигмунд, одержимый оградами, даже не посмотрел на Маленькую Старую Даму. Продолжая бормотать, он привычно уместил крохотную сухую ладошку в своей большой уютной лапе и побрел через дорогу, не видя красного света, не слыша визга тормозов и не чувствуя, что Маленькая Старая Дама бьется в его руке, как увядший букет, и попискивает от страха.

Ограды… Ограды… Он, конечно, забыл, что держит кого-то за руку, уже на второй секунде совместного марша. Маленькая Старая Дама попыталась вывернуть ладошку из его руки на другой стороне улицы, но он крепко и удобно подхватил ее, и так они пошагали дальше по каким-то делам. По делам Зигмунда. Он топал, медленно переваливаясь с ноги на ногу, большими шагами, что-то бормоча. А Маленькая Старая Дама тихонько семенила рядом. Время от времени они останавливались, и Зигмунд говорил, вздыхая:

– Во-от…

Маленькая Старая Дама сочувственно кивала.

– Смотри, лошадка! – вдруг дергал он ее за руку.

– Да-да… – понимающе кивала Маленькая Старая Дама.

Иногда Зигмунд аккуратно перекладывал ее лапку себе под локоть, крепко прижимая к боку, прикуривал, затем снова брал за руку, и путешествие продолжалось.

У магазина спортивных товаров долго стояли, рассматривали лыжи, приценивались, вздыхали, что дорого.

– А, например, я работала в театре. А потом в музее… – решила напомнить о себе Маленькая Старая Дама.

Но Зигмунд, рассеянно кивнув, не услышал. Он вдохновенно шептал про ограды.

Маленькой Старой Даме сначала было страшно. А потом ничего. Даже интересно. Такое приключение на старости лет. Идут, ведут беседу. Красивая пара. Люди оборачиваются. Какая у нее, у одинокой старухи, светская жизнь? В магазин, в поликлинику, в аптеку и в окно смотреть. А тут юный красивый человек, похожий на молодого Вахтангова, водит ее по городу. Показывает лошадку… лыжи… Стихи читает. Про ограды… Талантливый… С креном в… в… в гениальность. Вот пришли куда-то… Ага! Редакция.

Зигмунд с трудом открыл тяжелую дверь на пружине и быстро втянул вовнутрь Маленькую Старую Даму. Чтоб ее не прищемило. Редактор внимательно оглядел подозрительную пару и, указывая дужкой очков на листки у себя на столе, сказал:

– Хорошие стихи, мы их берем.

– Как берете?! – удивился Зигмунд.

– Так ведь хорошие стихи, – повторил редактор, обращаясь к Маленькой Старой Даме, – берем.

Зигмунд мчался по улице, переполненный счастьем.

– Как вас величать, молодой человек? – вдруг услышал он откуда-то сбоку сухой тихий голосок.

– Зигмунд, – кротко ответил он пожилой даме, которая почему-то держала его за руку.

– А по батюшке? – снова спросила старушка в ветхой одежде и в шляпке с облезлым крылышком.

– Павлович, – удивленно сообщил Зигмунд.

– Ну вот и мой дом, Зигмунд Павлович. Благодарю вас за прогулку, – старушка склонила аккуратную головку и неторопливо пошла к своему подъезду.

«Странная какая-то дама», – недоумевал Зигмунд. Но недолго. Вскоре он уже забыл свою спутницу и продолжал брести и бормотать:

– Ограды… ограды… ограды…

Бэба и слон

Бэба – девушка тонкая. Практически без недостатков. Правда, несколько флегматичная. Даже очень. Еще в детском саду, бывало, какие-нибудь хулиганы детсадовские Бэбу обидят: за косичку дернут или мячик отберут. А она подумает-подумает, на следующий день утром придет в садик, подойдет к обидчику вчерашнему и как даст сдачи! А потом, как ни в чем не бывало, сядет в уголочке, а на лице – спокойствие индейского вождя. Племени сиу. С тех пор ее побаиваются. И уважают.

Бэбин институт – в десяти минутах ходьбы. Но это в наших десяти минутах. А Бэба выходит за час. Зато не опаздывает. И все, что попадает в Бэбино поле, замедляет темп жизни. Например, кошечка ее, Торпеда, все время спит. А ест лежа. Ляжет у своей миски и ест. Медленно. Как хозяйка. Только это правило на мужчин не распространяется. Они вокруг нее прямо скачут. Бэба – девушка на выданье. Красавица. Осанка. Манеры. А ходит! Грядет. Как эпоха.

Конечно, у нее много вариантов. Но все какие-то…

Первый – то ли физик, то ли математик, Мишенька. Еще в школе, хвасталась его мама, он по физике изобрел прибор, и их, Мишеньку с прибором, показывали по телевизору. Все соседи смотрели. И учился хорошо, шел на твердую медаль. Потом оказалось, что ничего он не шел.

В нередкие минуты вдохновения он подвергал сомнению аксиомы, гневно отвергал законы Бернулли, Бойля – Мариотта и правило буравчика, пересекал параллельные прямые. А как-то в полнолуние доказал теорему Ферма.

Бэба подумала немного. С годик. И ушла от него. Уходила только долго. У нее ж на шубе восемь пуговиц. И сапоги на шнурках. Пока застегивалась, завязывалась… Тут и двадцать два стукнуло.

Второй вариант был злобный, как шаман с бубном у костра. Все мечтал подвиг совершить – в космос полететь. Повторял, что нет правды на Земле. Хотел искать выше. Написал в газету открытое письмо космонавту Леонову. Что хочет вступить в отряд космонавтов. Мать героя гордилась и плакала. А Бэба подумала-подумала и спокойно сообщила, что таких идиотов не берут в космонавты. После этого он исчез. То ли в космос полетел. То ли еще куда…

Третий вариант был красавцем. Аполлон. Профиль – российский двуглавый орел. Без одной головы. Он бесконечно разговаривал с Бэбой. О себе. Громко. Как будто Бэба стояла на другом берегу горной реки. Шли как-то по улице. Он все кричал, кричал. Как его в Голливуд зовут, а он не соглашается – что-то там в контракте. Бэба смотрела сбоку на его профиль и задумалась. Очнулась – а профиля нет. Пригляделась. А он ломится далеко впереди сквозь людей, как лось сквозь чащу, и в пространство рассказывает. Как его Спилберг на роль трицератопса приглашает. И он, наверное, поедет на пробы. Аполлон-то думал, что трицератопс – это культурист, как Шварценеггер, например. А это ж динозавр!

Бэба подумала-подумала: а стоит ли догонять? И личико у него в фас залежалое. И дурак. И не стала. А села. На лавочку. А на лавочке парень сидит. Большой, добрый, стеснительный. Практически без недостатков. Только флегматичный немного. Даже очень.

– Я – Владик. Но меня все Слоном зовут, – представился Слон. Через неделю.

– Очень приятно, – смутилась Бэба еще через месяц.

Но поженились они быстро. Подумали-подумали и где-то годика через два и поженились.

Живут медленно. Размеренно. Обстоятельно. Наслаждаются. Никуда не спешат. У всех вокруг весна-лето-осень-зима, весна-лето-осень-зима. А у Бэбы со Слоном все весна – весна – весна – весна…

Последний герой

Ночной сменный сельсоветовский сторож Ленчик проснулся с трудом.

Перед глазами плыл обманный желтый туман. В зеркале отразилась угрюмая отекшая физиономия с недельной щетиной. Ноги шли куда хотели. Правая тянула обратно на диван, левая – на кухню. Память медленно возвращалась.

Значит, так. Тогда была пятница. К нему домой пришел кум. Со своим кумом. Принесли. Культурно. Тост сказали. Ну, давай, мол, Ленчик… Пошло хорошо, но мало. Кум сгонял. Принес. Тост. Ну, мол… Мало…

Короче. Сейчас надо выяснить, какой сегодня день. И хорошо бы число. И месяц… И год…

Ленчик вяло подвалил к входной двери. На улице стояла жара. Собачья будка во дворе была пуста. Цепь валялась на земле.

Так. Со временем года ясно. Не зима. И где-то приблизительно… после Пасхи. Точно после Пасхи! Потому что если пили с кумом, то, значит, не пост. Потому что кум, если пост, ни-ни… Интеллигентный он человек. Завклубом. «Гамлета» ставит.

Откуда-то были слышны выстрелы и крики. О! Охотничий сезон открылся. Значит, точно после Пасхи. Скоро снег.

Неверные ноги Ленчика договорились, объединились и понесли в центр, к магазину. Ну, во-первых, там жена, завмаг. Мария. Мария? Не… Лена… А во-вторых, ну это… Туман же… И вообще, в себя вернуться. Биографию вспомнить свою… А то одни обрывки: жена, черт, зовут-то ее как… И сын в армии. И еще номер телефона в голове застрял. А! О! О!!! Сельсовет! Во память! Понял?! Понял?! Ничем не вышибешь!

Ленчик взбодрился и пошагал в центр.

В селе было подозрительно тихо. Ленчик вышел из-за угла и обомлел. В глазах потемнело. Аккурат у старой чайной на блестящем новеньком мотоцикле восседал огромный… фашист. В эсэсовской черной шинели и каске. Оккупант жрал яблоко. А в коляске… А в коляске мотоцикла сидела его, Ленчикова, овчарка Найда! Почуяв хозяина, Найда зашлась в радостном лае. Фашист настороженно закрутил башкой по сторонам. Ленчик прытко заскочил за угол и замер, но собака не унималась.

– Вот же сволочь немецкая! – шептал Ленчик, удирая от страшного видения. – «Возьме-ем щеночка», – вспомнил он жену… Марию… или как там ее… Взяли на свою голову! Продаст сейчас!

Ленчик лозами добежал до сельсовета. Над старым, еще довоенным зданием на легком ветру полоскался красный флаг с черной свастикой.

– Ё-о-о… – простонал Ленчик, от ужаса забыв весь свой словарный матерный запас. Картина была страшная. Рядом с сельсоветом в толпе пленных, окруженной немецкими солдатами, стояла его жена… Ма… Ма… Марусечка… Не… Ну, короче, взяли ее немцы, жену его! И магазин, стало быть, закрыт…

– Ё-о-о-о… – затосковал Ленчик.

В его памяти опять всплыл сельсоветовский номер телефона. Огородами он промчался обратно домой, где на столе стоял выделенный его жене, как завмагу, аппарат, и дрожащим пальцем с третьего раза набрал номер председателя сельсовета. Ему ответил знакомый голос:

– Слушаю!

– Это… Это… С-с-с-сельсовет? – захлебываясь, шепотом спросил Ленчик, прикрывая рукой трубку и озираясь.

– Да, – недоуменно подтвердил голос.

– А это кто? П-п-председатель?

– Председатель, – уже раздраженно ответила трубка.

– Наш… председатель? Или чей?! – со слезой в голосе тоненько провыл Ленчик.

– Прекратите хулиганить! – рявкнула трубка.

– Это… Это я… Ленчик… Тьфу! Сторож я… У нас в селе… – голос Ленчика окреп. – У нас же… У нас – немцы!!! – выпалил он разом.

– А-а… Это ты, Мурашко?! – грозно спросила трубка.

– Я, – на всякий случай кротко согласился Ленчик, хотя не был уверен, что носит именно эту фамилию.

– И что, Мурашко, – ехидно поинтересовалась трубка, – ты давно пьешь?

– Я-а? Да я… Никогда… Я… – залопотал Ленчик.

– Хорошо, что жена твоя, Раиса Петровна, сообразительная, ключ от сельсовета нашла, нам принесла. У нас же тут кино снимают! Кино! Про войну! Понял? Подпольщик. Так что, Мурашко, приходи завтра, поговорим, как ты сельсовет без охраны оставил.

С тех пор Ленчик нельзя сказать, что ни-ни… Но уж когда выпивает, перед тем как «взять», достает бумажку и записывает: «Сейчас – осень. Я – Мурашко. Жена – Раиса. Гитлер капут!»

Мечты Миши Савранского

Преставьте себе мужчину, делового, сурового, целеустремленного, элегантного, уверенного в себе, сосредоточенного на своей работе… Представили? Так вот, Миша Савранский совсем не такой! Совсем! И о нем этот рассказ. О нем и о печали его. О печали Миши Савранского.

В прошлой жизни мы все были разными животными. Например, мой брат был ленивцем. Покрытым мхом, дремой и мухами. Моя мама была львицей. Подруга Светка – пекинесом. А один идиот знакомый – идиотом. Неважно, какое это было животное, просто идиотское животное это было, и все. А Миша Савранский был оленем. Нет. Не в смысле рогов. А в смысле благородства. И это благородство передалось от благородного оленя к благородному Мише. Сам он был благороден, и такими же были его мечты. Мечты парили, клубились, вихрились в его голове и били крыльями в его сердце. О мечтах его – отдельно.

Мечта о развитии личности

Он мечтал стать непонятым. Например, непонятым художником и поэтому пьяницей. Он рисовал людей в виде червяков с пуговицами. У червяков на Мишиных полотнах были умные грустные лица. Вот только картины эти никто не понимал. Самое время было становиться пьяницей. Но вино или коньяк Мише не нравились. А становиться пьяницей путем водки, сами знаете, – это уже горький пьяница. А становиться горьким пьяницей не хотелось. Миша бросил рисовать и бросил пить. Так и не начиная.

Мечта о труде

Он часто ездил с родителями на дачу и там много работал на огороде. Работать не хотелось. Но о Мишином благородстве тут уже было сказано. И родилась у Миши мечта. Чтоб ему из Италии привезли вдруг лопату. Не простую лопату, а профессиональную. Из дамасской стали. А древко из красного дерева. И тогда можно будет копать и копать. Копать и копать. А в старости передать лопату по наследству. Тому сыну, который заслужит. Да. Но никто в Италии не знал о Мишиной мечте. И не хватило на Мишу лопат.

Мечта о любви

Он мечтал жениться на однокласснице Гусько. Потому что она была председателем совета отряда, отличницей по поведению, громче всех пела и умела языком доставать до кончика носа. Потом, повзрослев, она стала сварлива, скандальна, очень легкомысленна и потихоньку становилась пьяницей. Путем водки. Но для Миши она все равно оставалась отличницей по поведению.

– Гусько, – как-то набрался мужества Миша, – а почему бы нам и не пожениться? А? Гусько?

– А ты, Савранский, врач? – спросила легкомысленная Гусько.

– Нет, – чистосердечно признался Савранский.

– Ну так что ты от меня хочешь? – пожала плечами Гусько, у которой была своя личная мечта, за кого ей замуж выходить.

Так Миша и не женился на Гусько.

Мечта о подвиге

Он мечтал стать беспримерным героем и совершить подвиг. Но желательно остаться живым и вернуться назад к маме. И еще. Если можно, ехать на фронт трамваем. Потому что на остальных видах транспорта его укачивает. Ездить на фронт утром, а вечером – домой. Потому что Миша не мог спать в других местах. Кроме своей постели.

Что нас в Мише восхищало – что именно эта мечта чуть не осуществилась. Когда он мечтал стать апологетом и теоретиком какой-нибудь революции. Например, в Чили. Просто взять и возглавить борьбу на баррикадах. Но его никто не поддержал. У кого была секция по волейболу. У кого музыкальная школа. Миша гордо бежал один. По карте. Вернее, по глобусу. Там же видно, поучал не сильного в географии Мишу его одноклассник Козубчик, специалист по побегам, что Чили примерно прямо, вбок, потом тудой, сюдой и на юг. Миша туда и пошел, куда Козубчик махнул рукой. На границу с Румынией. Она у нас не очень далеко. Пограничники его вернули в школу по описи: мальчик, портфель, три тетради, учебник математики и книга «Письма к Луцилию» Сенеки. Это в то время, кстати, когда мы еще тащились от журнала «Веселые картинки».

Так Миша и не стал героем.

Мечта о культуре

Мечтал стать заведующим отделом культуры. И, используя служебное положение, ходить по улицам впереди духового оркестра со специальной палкой с кистями. И махать. Вот тут при мысли, что он идет по проезжей части и машет, а сзади оркестр играет марш, у Мишки перехватывало дух.

Но… С координацией у него были большие проблемы. И в школе на уроках физкультуры, и в институте на кафедре военной подготовки. Как бы помягче это сказать… Дело в том, что Миша был иноходец. Как конь Александра Македонского. Какой ногой ступал, такая рука неслась вслед за ногой. Так и ходил. То левой стороной туловища, то правой. Так что и с этой красивой мечтой пришлось расстаться.

Мечта о хлебе насущном

Мечтал не ужинать. Поужинает плотно и мечтает, что вот хорошо бы не ужинать. А завтракать – как американские коммандос: кофе и «Голуаз». Но курить не умел. Кофе не любил. А любил блинчики, пирожки и маму, которая ему все это готовила на завтрак. Конечно, кофе и сигарету можно было перенести на обед или даже на ужин. Но еда, знаете, как-то затягивала… А мама старалась. Так что Миша продолжал завтракать, обедать и, что грустно, плотно ужинать.

Мечта о собаке

Всегда мечтал иметь собаку. Заглядывать в ее умные глаза. Обнимать за шею и шептать: «Ах, собака ты моя, собака, мечта моя лохматая…»

Но собаки не было, а была аллергия на собачью шерсть.

Ну вот и все. Ни одна его мечта не сбылась. И работает он сейчас в одном нью-йоркском банке. Так он об этом и не мечтал совсем. Ну да, престижный. Но ведь это не впереди оркестра шагать…

А жена его – врач, Дженнифер, с узкими хрупкими плечами, в туфельках невесомых. Умна, конечно. Красива. Но ведь не Гусько!

И диетолог у него свой. Кофе и «Голуаз» запретил навсегда. И ужинать заставляет. Йогурты-шмогурты… Н-да…

И дачи у него нет. С огородом. Чтоб копать. Так, летний домик у моря… И самолет у него личный. И парк автомобилей, в которых Мишу укачивает. Но кто об этом мечтал?! Я вас спрашиваю. Кто?!

Вот потому и печаль в Мишиных глазах. В глазах благородного оленя. Печаль вселенская, горькая. Потому что нет и никогда не будет у него собаки. И некому заглянуть в глаза, и некому прошептать: «Ах, собака ты моя, собака, мечта моя лохматая…»

Алмаз души моей

Своей любимой племяннице Уле я честно пообещала, что имена участников этой истории будут изменены, а сами события беззастенчиво перевраны и перенесены в другой город, в другую страну, в другое время года и…

А вообще… Все нижеследующее, чтоб вы знали, чистейшая правда. (Хоть и вымысел.)

Все, туману напустила. Можно начинать.

Племянница Уля потребовала: срочно приезжай, буду суженого показывать, он через неделю прилетает, поможешь подготовиться. И маму, то есть мою сестру Лину, возьмешь на себя. Проведешь среди нее работу, что все люди братья, а цвет кожи и национальность не причина, чтоб не выходить замуж.

Это заявление меня несколько насторожило, но я племяннице Уле не могу отказать, я люблю ее просто слепо и безотчетно, потакаю ей и балую. Она в моей сознательной жизни – первый родной младенец, душистый, тепленький, ненаглядный, толстый и желанный. И только через год после ее рождения у меня самой уже родился сын. Но я уже была готова ко всяким неожиданностям и всё умела, потому что меня научила Уля.

И как ей после этого отказать? И я поехала к сестре.

Интересный малайзийский язык, оказывается! Очень звучный и какой-то характерный. Например, знаете, как будет мужчина по-малайзийски? Ой, красиво! «Лаки-лаки». Очень. А женщина? Да-да… «Пы-рын-пу-а». Слышали? А множественное число у них, у малайцев, образуется с помощью удвоения основы. Значит, мужчины – «лаки-лаки, лаки-лаки». Еще красивее, правда? А женщины? Н-да… «Пырынпуа-пырынпуа»… Женщина – она и в Куала-Лумпуре женщина, то есть пырынпуа…

Вот-вот, к этому я и клоню. К нам домой просить Улькиной руки и сердца должен был прилететь дипломат лаки-лаки из Куала-Лумпура, государство Малайзия. Словом, как Лина недовольно выразилась, басурман. И встречать этого лаки-лаки должны были мы, три несколько растерянные пырынпуа-пырынпуа…

Но, во-первых, я вам тут уже рассказывала, что, когда Улька просит – я хоть звезду с неба! А во-вторых – мы ж патриоты. Мы же гостей встречать умеем.

Пишем ему ответ достойный: добро пожаловать, господин Интан, дорогой, будем рады тебя у нас видеть, какие будут пожелания, что кушать любишь и чем? Может, серебром на серебре захочет, волновались мы.

Звонит нам по телефону неожиданно. Мир вашему дому! Это Интан. И чешет по-русски, молодец такой, хоть и басурман. Пожелания будут такие: компас. И все? И все. А еще семнадцать матрошьки, три самоварки и два балабайки в подарок для всей родни. (Мамочки, сколько у него родни-то, Улька!!!) Что люблю кушать? Рис люблю кушать, овощи, баранина кушать. Все люблю кушать. Чем? Рукой. Правой. Чуть-чуть буду кушать. Но много. Потом вслед записку по электронке посылает: да, чтоб не забыть, приеду с домашним любимцем. Бунга называется. Оставить некому.

Нет, ну видели? Матрошьки для родни давай покупай, а свою или своего этого Бунгу с собой тянет. Хорошо еще, если кот или мышь, а вдруг хамелеон, или удав, или игуана? Да нам вообще-то все равно: у нас такой дома зверь живет, который сжирает, сжевывает и надкусывает все живое и неживое ниже табуретки, так что не завидую я этому Бунге, кем бы он ни был. У моей племянницы Ульки – кот, наш общий любимчик и баловень: гремучая помесь. Тигра с тигром. Слышали такое? Его нашей Ульке на какой-то выставке подарили. И он Ульку безумно полюбил. И когда она приходит домой, он несется со всех лап и вопит: «Уллла! Уллла!» А мяукать не умеет совсем. Он весь в рыжих и черных полосках и хоть и маленький еще – семь месяцев, – но такой длинный, что достает усами все, что на столе лежит, без всяких усилий. А когда утром завтракать выходит из-за угла, то его задние лапы и хвост как раз к обеду и доходят до миски. Его Мироном зовут, нашего кота. Он ничего не боится, разве только высоты. И никого, кроме своей хозяйки Ульки, не признает. Улька – его все. А Мирон – Улькино все. Не считая Интана, конечно. Интан, как говорит Улька, закатывая свои серые лучистые глаза, прижимая руки к груди, Интан – ее душа, ее сердце, ее жизнь. Понятно вам? Н-да…

В назначенный день поехали мы в аэропорт. Вышел он – круглолицый, симпатичный, улыбчивый, черноволосый, ладный, в обнимку с большим горшком. В горшке – цветок-красавец. Это я, Интан! А это Бунга, представил Интан свой горшок с фикусом экзотическим. Мы облегченно заулыбались, расслабились. Ну вот как хорошо: и не хамелеон, и не варан, и не игуана… Всего лишь фикус…

Хотя, забегая вперед, скажу: фикус этот фиолетовый оказался не таким безобидным и тихим, как ожидалось. И поселившись в нашем веселом теплом доме, он повел себя напористо и не очень деликатно. По ночам шуршал листьями, пищал всем микроскопическим, что его населяло, а потом стал нахально разрастаться во все стороны и пустил корни в подоконник. Так бедолаге у нас понравилось, что он не хотел покидать наш гостеприимный дом и намеревался остаться на ПМЖ.

Ну вот, Интан вышел к нам, легко и радостно ступая, милый, простой и элегантный лаки-лаки, в своей заокеанской курточке, с ослепительной улыбкой. И взгляд его теплел и влажнел, когда он на нашу Ульку смотрел. Нам он очень понравился, и мы совсем растаяли. Три дурочки. Пырынпуа-пырынпуа! И совсем забыли о бдительности. И пока мы знакомились с Интаном и его горшком с Бунгой, дорогой кофр, только снятый с багажной ленты и беспечно оставленный в сторонке без присмотра, тихо и беспардонно увели. Увели вместе со всеми причиндалами: полудюжиной рубашек и носовых платков, пижамами, костюмами для прогулок и токсидо. Вот этот вот токсидо, который наш Интан описывал в милиции, называя головокружительные бренды и цены, нас просто в тупик поставил. Нет, ну зачем ему у нас дома вечерний костюм – токсидо?!

Приехали мы домой несколько обескураженные. Переодели бедного Интанчика нашего во что попало, но фантазийно: в джинсовый безразмерный комбинезон и майку с надписью «А вы здесь все молодцы!». Интан колебался, переодеваясь, и спрашивал, кто такие молодцы и не противоречит ли эта сентенция его культуре, его национальной гордости, его сексуальной ориентации и его религии. Он совсем успокоился, когда я ему ответила, что «А вы здесь все молодцы» означает почти то же самое, что и «Слава великому советскому народу». Только в новой, более современной интерпретации. Интан успокоился сразу, потому что частенько слышал этот удалой лозунг, стоя на гостевой трибуне на Красной площади рядом со своим папой-дипломатом, – так он нам объяснил за завтраком. И тут уже я приступила к тому, зачем приехала: стала беззастенчиво выяснять, из какой семьи наш Интан.

Оказалось, что мама Интана нигде никогда не работала. И училась только для того, чтобы вставать на рассвете с радостной улыбкой, наряжаться в малайские одежды с золотой тесьмой, отдавать распоряжения прислуге и воспитателям своих детей и прогуливаться по саду, любуясь цветами и слушая певчих птиц. Ну ничего себе! – переглянулись мы. А папа, Интан? Чем папа занимается? А папа, рассказывал Интан, а папа Мустафа после выхода на пенсию с дипломатической работы вернулся в старинный семейный бизнес – дрессировку обезьян для сбора кокосовых орехов. Отлавливал он их каким-то дедовским испытанным способом: играл на жадности обезьян, когда они в узкую щель просовывали руку, набирали полную горсть зерна и не хотели разжать кулачок, чтобы вынуть руку обратно. Так и сидели, бедняги, с рукой в привязанной тыкве, ожидая своей участи. Но в воспитании обезьян бывший дипломат использовал высокие малайзийские технологии: он шлепал их по попе и сажал, крепко привязывая, в угол.

Эта история нас несколько смутила, потому что в данном конкретном случае мы были на стороне свободного обезьяньего племени, а папаша Мустафа все же выступал как эксплуататор и тиран. Хоть и бывший дипломат.

А в остальном все оказалось просто замечательно. Интан с огромным энтузиазмом постепенно вливался в нашу семью: мыл посуду, бегал в соседний магазин за «минералькой», а вечером готовил настоящий малайзийский плов и заваривал зеленый малайзийский чай по особому рецепту. Колдуя над плитой, он упоенно напевал, мастерски подбирая и рифмуя строчки из разных песен:

Мине кажется порою…

Что вы больны не миною…

Он с удовольствием смотрел по телевизору старые комедии и восторженно хохотал, охотно вступал с нами в беседы, ласково поглаживая нашего Мирончика, который немедленно проникся к Интану доверием и целыми днями ошивался у его ног, клянчил вкусные куски и тотчас забирался к нему на живот, когда Интан хоть на мгновение присаживался. А уж спал Мирон практически в обнимку с Интаном на его подушке, против чего, как мы поняли, Интан совсем не возражал.

И в еде наш гость оказался непривередлив. Лина, как мажордом, громко объявляла (а с иностранцами надо громко, они тогда лучше нас понимают, можно даже прямо в ухо орать) – громко объявляла название еды перед трапезой: «Национальное русское блюдо блины с паюсной икрой!» Интан уплетал с удовольствием, нахваливая: мол, какое тут у вас качественное питание! Или: «Национальное украинское блюдо – борщ красный со сметаной!». Интан – с радостью за обе щеки. Или: «Национальное блюдо всех времен и народов, а также всех поколений нашей семьи – рыба фаршированная!» Короче, Интан с аппетитом ел все, что дадут. И ловко пользовался столовыми приборами; но вот плов, им же и приготовленный, с бараниной и барбарисом, ел только рукой, правой, да так ловко и аппетитно, что мы тоже побросали наши столовые приборы и стали есть руками. Интан кушал интеллигентно, деликатно, кончиками тонких смуглых пальцев потомственного дипломата и охотника на обезьян, и свысока поглядывал на нас, перемазавшихся с непривычки, как на басурманов каких-нибудь… А я, облизывая руку до локтя, успокаивала всех и обнадеживала Интана: ничего-ничего, Интан, дорогой, мы научимся, не боги горшки обжигали.

Было легко и весело. Правда, о своих намерениях Интан почему-то ничего не говорил, никаких заявлений не делал.

Прошло несколько дней, а в пятницу Интан вышел из ванной сосредоточенный, отстраненный. Все, подумали мы, сейчас будет предложение Ульке делать, и запаниковали, потому что не знали, что ему отвечать, соглашаться или нет. И не знали, что нам Улька закатит, если мы ему в Улькиной руке откажем. А он помолчал и попросил компас. Компас?! Да, компас. «Ой! Началось…» – подумали мы, но Уля нас успокоила, что это еще не началось и что он сейчас в своей комнате восток искать будет и постелит коврик, чтобы творить намаз. Надо, чтоб ему никто не мешал и чтоб тихо. И не трогать его сейчас, не задавать вопросов, не приобнимать, не похлопывать по плечу – словом, не нарушать состояние чистоты и собранности. Мы тут немножко оскорбились, что наше дружелюбие как-то может ему помешать и что он до сих пор молчит и о своих намерениях ни гу-гу… Но… закон гостеприимства, куда денешься. Гость есть гость.

В детстве у нас с сестрой было распределение обязанностей. У меня была близорукость, но зато тонкий и острый слух, а сестре медведь ухо чуть задел, зато видела она прекрасно. Поэтому в детстве мы иногда подглядывали и подслушивали в паре, чтоб потом составить полную картину события. В квартире сестры стоит замечательный шкаф-купе. Если зайти в него со стороны прихожей, то можно подглядывать (Линке) и подслушивать (мне) все, что происходит в комнате для гостей. Нет, мне как раз важнее не то, что читатель сейчас подумает о моем воспитании или о нравах нашей семьи… Мне как раз важнее на тот момент была судьба нашего ребенка. Поэтому рассказываю все без утайки. Потому что это важно.

Ну вот. Мы с сестрой тихонько залезли в шкаф. Попрепирались там беззвучно, устраиваясь. Интанчик наш с компасом по комнате потоптался, нашел восток, уселся на коврик, вздохнул глубоко – и как пошел петь! Да так красиво и нежно!.. И все головой об пол: бух! бух! А главное: восток-то оказался именно в том направлении, где мы втроем – шкаф, Лина и я. Как-то нам стало неловко. А Интан закончил петь и что-то стал шептать себе в ладошки. И через слово: «Улачка», «Улачка», «Улачка». А потом вдруг все наши имена стал произносить нараспев: и «госпожа Лина», и «госпожа Марьяна». А уж когда Интан зашептал «Мирошька, Мирошька…» – мы с Линкой так смутились, просто ужас, вылезли тихонько и незаметно из шкафа, пристыженные и, несмотря на темноту в шкафу, очень просветленные, переглянулись, красные от стыда, договорились об этом никому не рассказывать (только вам) и полюбили Интана совсем как родного. А через некоторое время к ужину вышел Интанчик наш – тихий, умиротворенный, и взгляд его был устремлен куда-то сквозь нас в их общее с Улечкой и Мирончиком будущее.

– Садись ужинать, сынок, – нежно пригласила моя обычно строгая и сдержанная сестра Лина.

И мы с Улькой с удивлением на нее уставились.

– Спасибо, матушька, – ответил Интан благодарно и тепло.

И мы с Улькой с удивлением уставились друг на друга. Интан посопел, поводил ножом по скатерти и вот-вот-вот… но почему-то опять промолчал. Долго молчал. Мы тоже молчали, в себя приходили… Сынок… Матушька… Н-да… Но главное, главное где?..

Так он и не сказал ничего до самого отъезда. Мы даже как-то облегченно переглядывались с сестрой: может, пронесет, и малайзийский дипломат, учитывая то, что мы совсем не умеем есть руками плов, а с удовольствием уминаем вилками фаршированную рыбу, передумал, и наша Улька достанется какому-нибудь отечественному претенденту. В то утро, когда Интан должен был улетать, началась безумная лихая весна. Она так откровенно разбушевалась за окном, что мы распахнули балконную дверь. Воздух потеплел и повлажнел, закапало с крыш, запели соседские коты. Мирошка, почуяв тайный шальной зов, страшно заинтересовался и осторожно вышел на балкон полюбоваться нашими красотами: лужами, гаражами и тополем одиноким под окном. Пока Интан собирал свои матрошьки и балабайки для родни, пока отдирали Бунгу от подоконника, в этой суете мы не сразу услышали отчаянное «Улла! Улла!». А когда услышали, не поверили своим глазам. Мирошка, видимо, обороняясь от котов с соседних балконов, от страха вскарабкался на высоченный тополь, окружённый огромной и глубокой лужей, и голосил там из последних своих котячьих сил: «Улла! Улла! Улл-а-а-а! Ой! Улла-а-а-а-а!!!» А тополь – высоченный и гладкий. А нам – в аэропорт…

Но не успели мы опомниться и даже задуматься, что же нам делать и не вызвать ли пожарную машину, не успела Улька отчаянно зарыдать, как наш Интан уже карабкался по почти гладкому стволу спасать Мирончика. Карабкался он, ловко извиваясь, наш дипломат, – видимо, сказывались навыки, напрямую связанные с традиционным семейным бизнесом… Он долез почти до вершины, тонкой и ненадежной, куда, от страха уже ничего не соображая, вскарабкался кот. Одной рукой Интан сцапал Мирона, испуганного, дрожащего, запихнул его за отворот своей элегантной курточки и, поглаживая по спине, ловко спустился вниз, едва держась за ствол другой рукой…

Мы восхищенно встретили обоих на земле, повторяя: «Ой, Интан, спасибо, Интан! Ох, Интан! Ах, Интан!..» И Лина вдруг спросила:

– Интан, дорогой, а что твое имя такое красивое означает, Интан?

Запыхавшийся Интан поднял на Лину свои печальные миндалевидные очи, подумал, стоя в обнимку с ошалевшим котом под тополем в луже у гаражей, и вдруг сказал, как выдохнул:

– Матушька Лина, дай мине ладошьку и сэрце твоей дочери Улачка пожалста! А токсидо и кольцо, чтоб предложение делать, у мине в аэропорту украли. Я обещаю, Улачка будет счастливой. Лето, осень и весна – здесь будем жить и работать, зима – там, в Малайзия… Хорошо будет. Всем. А имя мое означает «алмаз». Интан – это алмаз…

Быстринские ведьмы

Раиска и Мура Козырь не поделили Агосьянца, научного сотрудника Быстринского НИИ.

С Раискиной стороны претендовать на Агосьянца было нечестно. В позапрошлом году она оторвала кибернетика Гроссмайера, ни с кем не делясь, целым куском. Еще и в загс поволокла, зарегистрировать захват. Так зачем Раиске Агосьянц? А натура такая, не может пройти мимо свободного мужчины. И главное, чем хочет взять? Не интересная, не умная, интеллект – на уровне щиколоток. Замужем!!! Но хитрая, холера. Чаю поднесет. С мятой. Бдительность усыпить, Агосьянц – он же рассеянный. То монитор ему протрет тряпочкой специальной. То сигареткой угостит – у Гроссмайера тырит. Мелькает рядом приветливо, духами благоухает. Тоже мне, ландыш серебристый. Колдунья, одно слово. О душе пора задуматься. Но где ей! Одни инстинкты. Сложные. Агосьянц в шахматы играл за честь лаборатории. Раиска, змея такая:

– Ах, Аркадий Петрович, что вы все за честь лаборатории, за честь института… А кто за мою честь сыграет?

Поняли? Шутки шутит. Разговоры разговаривает.

А Мура Козырь, ведьма такая… Смотрит люто, знаете, как рысь, только пойманная, из клетки. И шепчет что-то под нос, шепчет. Проклятья, наверное. Гарри Поттер тоже еще.

А тут Агосьянца на руководство лабораторией призвали, как самого даровитого и перспективного. Раиска вообще взбесилась. Руководитель лаборатории – это ж как гармонист в деревне, сразу девичий рейтинг понятен. Если по леву руку от гармониста – значит, первая в десятке. Так и с Агосьянцем. Если стол впритык к его столу – мегазвезда лаборатории. В понедельник должно было решиться, чей стол к столу Агосьянца станет. А следовательно…

Мура Козырь бороться умела. Пять лет назад ни с того ни с сего стала победительницей конкурса «Мисс Сбербанк»! Она тогда в сберкассе работала. Были девушки лучше ее. Даже гораздо. И песню «Погода в доме» душевнее пели, и деньги быстрее считали. А про фигуру уж и говорить нечего. С такой фигурой, как у Муры Козырь, надо петрушку продавать, а не представлять Сбербанк Ленинского района. А она взяла и всех победила. А потому что заклинания разные знает. Наизусть. От бабки своей. Бабка до сих пор жива, хоть ей уже больше ста. Мало того, открыла малое предприятие «Бюро долгосрочного прогнозирования». На картах гадает. На гуще кофейной. А когда у Агосьянца проблемы с глазами начались, что Мура Козырь посоветовала? Замогильным голосом провыла, что зрение улучшится, если Агосьянц съест печень двухлетнего орла. Сырую. Причем орла он, Агосьянц, должен догнать и замочить сам. А потом вырррвать печень и сожрать, рыча и ухмыляясь окровавленными губами. И сразу, сразу зрение улучшится! Нет, ну вы представляете нашего Агосьянца? Щуплого, близорукого, неуклюжего Агосьянца, который даже на паркете спотыкается. А не то что в поле или в горах. И вот наш героический Агосьянц, чтобы улучшить зрение, должен мотаться по долинам и по взгорьям – ловить орла. У каждого пойманного вежливо спрашивать о возрасте. А орлы-то как недоумевать будут, только можно себе представить… Вот такие советы давала Мура Козырь. Конечно, она к понедельнику подготовилась.

И немудрено, что солнце в то утро встало не для Раиски. Она пришла в институт с огромным прыщом на носу. Злая. Обиженная. Красивая, как тролль. С такой физиономией у нее сразу рейтинг понизился. Хорошо, что у них в лаборатории Валентина есть. Еще один специалист. По нетрадиционному. Она сразу идентифицировала:

– Порча!

И все взоры куда? На Муру Козырь, конечно. А та наоборот – явилась, как будто девушка в церковный хор. Такая тихая, нежная, нарядная… Ресницы долу. Принцесса Будур. И вот лицемерка: ах! бедная Раиска, бедная Раиска… Советы дает, чем нос мазать…

Раиска не искала легких путей. Нет чтоб заплакать, пойти домой Гроссмайеру суп варить и себя жалеть в зеркале. Она сняла со стола тяжеленное старинное пресс-папье в виде спящего льва и тихо пошла на Муру Козырь, глядя ей в глаза, как утопленник. С фурункулом на носу. Нет, вы не подумайте. В Раискины планы не входило преднамеренное убийство. Непреднамеренное тоже не входило. Попугать хотела. Там, «Скок-ка я зар-рэзал, скок-ка пэрэрэзал…» А получилось наоборот. Лапа спящего льва еще в позапрошлом году треснула, когда Валентина, специалист по нетрадиционному, гвоздь в Раискин стул забивала. Потому что Раиска тогда не хотела делиться Гроссмайером. И вот сегодня этот кусок лапы взял и откололся. И не просто упал. А Муре Козырь по макушке, где, к счастью всех присутствующих, было много локонов в специальной, свежей прическе, для Агосьянца заготовленной. Мура Козырь осталась жива. Но унижена и оскорблена. Она тоже не искала легких путей. А налепила на локоны марлевую повязку (ой! партизанка Мура Козырь), хотя ничего у нее там и не было, накрасила губы и с криком «Уби-и-или!» прямым ходом в суд помчалась. Писать заявление, что сотрудница быстринской лаборатории Раиска убила ее, Муру Козырь, в голову с помощью спящего льва.

Следователь в суде оказалась терпеливой и подробно расспросила Муру Козырь, как ее убили. Мура Козырь показала в лицах с комментариями. Отошла к двери, артистично разбежалась, совершила тройной прыжок, размахнулась, как метатель молота:

– Умри, зараза!

– Больно? – тихонько поинтересовалась следователь, убирая со стола пресс-папье в виде Эйфелевой башни. Которым при желании можно было не только пристукнуть, но и, например, заколоть-зарезать. Так, приватно спросила. Из любопытства. Очень уж убитая Мура Козырь выглядела живой. Объясняя, что заявление написано в состоянии аффекта, следователь пригласила истицу прийти на следующий день, захватив с собой Раиску и спящего льва. Если это не опасно.

В поликлинике, куда грамотная Мура Козырь прибежала снимать побои, сказали, что следов ранения в локонах нету.

– Допустим, зажило, – предположила Мура Козырь, – а как быть с душевной раной?

Врач, в отличие от судьи, был нетерпелив и Муру Козырь послал. Снимать побои к психиатру. Мура Козырь пообещала проклясть неприветливого доктора до седьмого колена и побежала назад в лабораторию, чтобы не пропустить Агосьянца, наябедничать и поторжествовать.

Раиска тоже времени даром не теряла. Пока Мура Козырь привлекала внимание общественности, Раиска аккуратно расколотила спящего льва на мелкие кусочки, а мелкие кусочки в пыль. Сначала думала улику проглотить, но потом вышла во двор и развеяла львиный прах на институтской клумбе.

– Суши сухари, уголовница! – ласково предложила Раиске Мура Козырь, энергично двигая свой стол к столу Агосьянца.

– А ты докажи сначала! – парировала Раиска, продвигая свое рабочее место к столу заведующего.

Столы столкнулись, как два корабля, заскрипели непрочные ножки. Лаборанты делали ставки. В основном на Раиску. Раиска была толще. А значит, сильнее. Она поднатужилась и пропихнула свой стол на вожделенное место. Мура Козырь изменила тактику и направила свой болид прямо в Раискино пышное основание. Как раз тогда, когда Раиска должна была быть сплющена, в лабораторию вошел Васильич, председатель профкома института. С удивлением осматривая поле боя из-под очков, объявил:

– Сдаем денежки! Агосьянцу на свадебный подарок.

– А кто женится? – не поверила взмыленная Раиска.

– Как кто? Агосьянц.

Ну, Пушкина вы читали. Гоголя опять же. Что повторяться. Даже если эти фразы все равно пришли на ум. Эти две ведьмы даже не поинтересовались, на ком женился Агосьянц, так были потрясены. Раиска показала Муре Козырь язык и помчалась под крыло к своему Гроссмайеру. А Мура Козырь, конечно, затосковала. Развернуть такие боевые действия. И безрезультатно. Льва только жалко. Пострадал невинно.

А женился Агосьянц на мне – Зиночке из второго отдела. Если по секрету – я его приворожила. Ага! Делается это так. Ночью, в конце июня – в начале июля режется ветка дуба…

Левый автобус

Однажды мы с мужем были в Умани (мы там в знаменитом парке гуляли) и опоздали на обратный поезд. Случилось это по моей вине, потому что я все время путаю. Ну и пошли мы искать, чем бы уехать домой.

Муж мой шагал решительно, а я трусила сзади и скулила, что это я виновата, я виновата. И что я больше никогда не буду. Хотя сразу скажу: слово свое я не сдержала и потом еще много раз в жизни все путала.

На Уманском автобусном вокзале объявление висело, что в связи с указом от такого-то числа и с целью борьбы против чего-то или за что-то все ночные автобусные рейсы отменяются. Вот такой ужас. Но муж мой находчивый Аркадий Кузьмич воскликнул, что рейсы, может быть, и отменяются, да люди все равно как-то едут. И повел меня к микроавтобусу с витиеватой надписью по-немецки «Кнурен ден маген?». Дальше было стерто. «Кнурен ден маген» означает «бурчание в животе». «Кнурен ден маген?» – кокетливо вопрошал автобус. И это был знак. Я очень верю в знаки. И вижу их на каждом шагу. И тут я поняла, что и дальше все пойдет интересно.

Рыцарь ночных дорог водитель микроавтобуса Миша содрал с нас, по мнению мужа моего осведомленного Аркадия Кузьмича, по пять номиналов за билет. И пока к нашему левому транспорту подтягивался народ, я подсела в кабину к Мише выяснить для себя, почему такие интимные подробности человеческого здоровья, как бурчание в животе, выписаны ярко-оранжевой люминесцентной краской на всеобщее обозрение.

Оказалось, что автобус, который служил раньше в каком-то медицинском учреждении, Миша пригнал из Германии, но в Германию автомобиль тоже был перегнан – то ли из Бельгии, то ли из Голландии. Я всплеснула от радости ладонями и тут же окрестила наш левый транспорт «Летучим Голландцем».

Миша очень нервничал, оглядывался, дергался, всматривался в темноту. Еще бы. Его сейчас мог повязать кто угодно – хоть налоговая, хоть уголовный розыск, хоть дорожная милиция, хоть бандиты. И в порыве признался он, что когда нервничает, то, бывает, громко поет, чтобы успокоиться. Я чуть не бросилась его обнимать – потому что сама я пою даже когда не нервничаю. Но остановило меня то, что Миша сказал, понизив голос, что когда боится, то бредит матом. Сдержанно, но многоступенчато.

– А тут священник сел, – досадливо и уныло добавил он к своим признаниям.

Я оглянулась на священника, лишившего Мишу своим присутствием свободы слова, и прошептала водителю: мол, давай, матерись сейчас, батюшка дремлет.

– А матушка? – по-шпионски поинтересовался Миша, не поворачивая головы.

Я снова оглянулась. Батюшка, румяный и круглый, как булка с изюмом, большим стогом съехал на спинку и спал, а матушка, изможденная, сухая, ладошкой отгоняла от батюшкиного лица последнего осеннего комара, планировавшего над аппетитным батюшкиным носом. Кстати, этот комар потом всю дорогу нами питался. И никто его поймать так и не смог.

В микроавтобус села пышная красавица в блестящей кофте, с множеством котомок и узлов и с миниатюрным мальчиком лет трех. Они так были непохожи, мать и сын, что подумалось: это как раз тот случай, о котором писал Михаил Светлов, что за неимением королей маленьких принцев рожает простой народ. Такой он был нежный, тепличный и красивый, этот мальчик Илюша, хрупкий как стебелек. И такая лучезарная была у него улыбка, такая чистая и доверчивая, что я просто растаяла от блаженства и возблагодарила судьбу за то, что все путаю. Потому что опоздать на поезд стоило только ради сияющего личика этого ангела.

Как только автобус тронулся, Илюша уютно свернулся в объятиях своей большой матери и засопел доверчиво и сладко, как медвежонок в берлоге. Мать Медведица нависла над ним огромными плечами и сотворила Илюше теплую крышу.

Еще в автобусе с нами домой поехали девушка с юношей – сладкая парочка, вероятно студенты, все в джинсе, коже и металле, две бойкие молодушки с баулами да дядька криминального вида.

Я так устала за день, так умаялась от красоты Софиевского парка, что задремала на плече надежного моего мужа Аркадия Кузьмича. А потом оказалось, когда я проснулась, что мы уже два часа плутаем по Умани и никак не можем выехать из города. Водитель Миша виртуозно бредил и оправдывался, что не знает города, не знает, как выехать, и что вообще он впервые ведет автобус, раньше он работал на мусороуборочной машине в Винницком комбинате коммунального хозяйства, и что в этот город попал потому, что вез сюда из Винницы группу хасидов на какой-то их форум.

– Но, товарищи пассажиры, – обратился Миша к нам, оторопевшим, испуганным в ночи, в его автобусе с бурчащим животом, – раз я хасидов вез, то вас и подавно отвезу, – тоном сказочника пообещал он, – отвезу я вас туда, куда вы и собирались, гарантирую.

Миша бил себя в грудь, иногда впадая в свой характерный бред. И знаете, он был такой убедительный, что все ему поверили. И никто не вышел из автобуса. Потому что просто некуда было.

Начался мелкий дождик, и наш «Летучий Голландец» приехал назад на автовокзал, и мы там стали ждать хоть кого-нибудь, кто может нам показать, как выехать на трассу. Батюшка стал молиться, чтоб Всевышний послал нам кого-нибудь. Всевышний услышал и послал тех, кто был сейчас не занят сном, работой, любовью, воровством, разбоем… Он послал цыганский табор. Шумные, горластые цыгане стали ломиться к нам в салон, бить в дверь ногами, стучать в окна.

Миша испугался, громко запел: «В Ватикане прошел мелкий дожжи-ик…» – и рывком снялся с места.

Страх вывез нас на главную киевскую трассу. Все успокоились и снова задремали. Но счастье наше длилось недолго. «Голландец» стал замедлять ход. Муж мой раздражительный Аркадий Кузьмич начал ворчать:

– Все из-за тебя! Из-за тебя!

А я ему ответила, что надо было в автобус подсадить какую-нибудь цыганку, Шмель Мохнатую. Тогда бы ему было все равно, куда ехать, с ее юбками и плясками.

Наш спор прервал Миша. Он остановил автобус и опять обратился к пассажирам: мол, граждане, нет ли среди вас водителей с хорошим зрением, потому что он не успевает знаки читать, из-за тумана, и не привык он еще к автобусу, и надо еще следить, чтобы дорожная инспекция нас не сцапала. Ну, конечно, в кабину штурманом пошел муж мой глазастый Аркадий Кузьмич. Он стал громко читать все знаки.

А туман становился все гуще. И уже не видно было ни зги. И становилось страшно. По этому поводу запаниковал батюшка. Судя по всему, он вот-вот собирался объявить общеавтобусный молебен.

Аркаша командовал Мише:

– Семьдесят километров ограничение! Сплошная осевая! Обгон запрещен! Крутой поворот! Населенный пункт!

Миша на каждую Аркашину команду тихо бредил. И тут Аркадий Кузьмич, муж мой решительный, скомандовал:

– Идем по осевой! Лево руля!

Миша повернул. Аркадий опять скомандовал:

– Лево руля!

Миша снова повернул.

Аркашку как заклинило:

– Лево руля! Лево руля! Лево руля! Лево руля!

Миша все поворачивал и поворачивал. Все насторожились, Миша громко запел:

– Туман я-а-ром! Ту-уман долыною!..

И тут муж мой догадливый Аркадий Кузьмич хорошо присмотрелся и понял, что мы, оказывается, уже пятый раз объезжаем по кольцу стеклянную будку ГАИ. Мирно катаемся по кругу, словно мотыльки вокруг огня.

Мы все вывалились из автобуса и через стекло увидели, как два озябших сержанта едят что-то горячее из сковородки, запивая чем-то из чашек. И так аппетитно, что мы все, глядящие снизу на эту уютную картину, захотели есть и в тепло, и если не домой, то хотя бы к этим уютно сидящим милиционерам.

Миша нырнул в туман, побегал по кольцу, почитал знаки, потер руки, загнал нас всех обратно по местам, и мы опять вздохнули облегченно. Поехали.

Спокойно прошли полчаса. Снова наш «Голландец» встал как вкопанный.

– Бензин! – констатировал Миша и отчаянно забредил.

И муж мой находчивый Аркадий Кузьмич понял, что, если не возьмет ситуацию в свои руки, мы домой не доедем. А будем скитаться по дорогам страны в своем «Летучем Голландце», то там, то тут таинственно появляясь и исчезая. Одежда наша обветшает и оборвется. Илюша подрастет. И мы по очереди будем обучать его в дороге. Кто чему сможет. Я – английскому и музыкальной грамоте, батюшка – слову Божьему, Аркадий Кузьмич, муж мой талантливый, – математике, изобразительному искусству и начальной военной подготовке.

– Так, – сказал командным голосом муж мой инициативный Аркадий Кузьмич, – у тебя канистры есть?

Миша кивнул и выдал нам десять канистр, чтобы взять бензин на сейчас и на потом. И глубокой ночью во главе с мужем моим бесстрашным Аркадием Кузьмичом мы – батюшка, матушка, я, сладкая парочка, молодушки и дядька криминального вида – выступили на тропу охоты за бензином. У каждого в руке была пустая канистра. Мы шли организованно, колонной по одному, строго в затылок, в поисках обещанной дорожным знаком заправки. Миша и Большая Медведица со спящим Илюшей остались стеречь автобус.

Живописная группа из «Летучего Голландца» так потрясла сонного заправщика, что он еще долго стоял и глядел нам вслед, когда мы бесшумно и собранно уходили в непроглядную мглу один за другим с заполненными канистрами. Он смотрел нам вслед, размышляя, сон ли это, глюки ли, и не стоит ли ему с этого момента начать новую жизнь.

Канистры были тяжелые. Мы останавливались отдыхать. И на одном из привалов студенты – сладкая парочка, о чем-то пошептавшись, объявили нам, что так в нормальной жизни не бывает, что скорей всего в нашей поездке замешано телевидение, и это все – реалити-шоу. Все загалдели – мол, и правда, давайте проверим, поищем камеры. Их обычно цепляют на окна и под крышу…

Когда мы вернулись к автобусу и когда Миша, распевая песню про девочку-сиротку, заправил бак, муж мой предприимчивый Аркадий Кузьмич, перемигнувшись со всеми, кто в походе за бензином принимал участие, сказал Мише как бы невзначай, что вот, уронил, понимаешь, ключ от дома, теперь найти не могу. Включи, Миша, свет. Ничего не подозревавший Миша ополоумел, когда увидел, как все пассажиры ретиво кинулись искать Аркашин ключ, но не на полу, как ожидал включивший в салоне свет Миша, а на окнах, панелях и на потолке, тщательно ощупывая обшивку автобуса. Нет. Камер реалити-шоу не было нигде, и мы двинулись дальше.

Несколько часов ехали совсем без приключений. Правда, в ожидании оных никто, кроме маленького Илюши, не спал. Томительная тягостная тишина обещала что-то неприятное.

Первой не выдержала Большая Медведица. Она вдруг заголосила, что все поняла: нас всех выкрали, нас везут в рабство, нас закроют в подвале, и мы будем делать подпольную водку, и у нас заберут паспорта! А у нее ребенок, ангел Илюша! И надо звонить в милицию! У кого есть мобильный телефон?!

Мобильные телефоны были почти у всех. Мы схватились за них, как ковбои за «кольты».

Больше всех этой истерики Большой Медведицы испугался криминальный мужичок. Он тоже заверещал-забился, что он, Бабученко Николай Петрович, не для того выходил на свободу с чистой совестью, чтоб опять попасть в тюрьму. И Большая Медведица так горько расплакалась, как будто плакала последний раз в жизни.

И, уставшие, уморившиеся, отупевшие, мы уже не знали, кого и чего нам бояться – то ли водителя мусоровоза Мишу, то ли бывшего уголовника Бабученко Николая Петровича.

– Граждане! – вскричал Миша в который раз, сверзился со своего водительского сиденья и рухнул на колени. – Половину денег вам верну, только не звоните никуда, клянусь мамой, отвезу куда надо и каждого. Слышите? Всех развезу по домам! Пощадите!

Мы пощадили Мишу и поехали дальше. Я села рядом с Большой Медведицей и шептала, что скоро-скоро… И что какой у нее замечательный мальчик. И что мы это все будем еще вспоминать и смеяться. И что будем потом всю жизнь дружить нашим автобусом. И гладила ее по большой нелепой голове и по плечу. И у меня на ладони остались чешуйки от ее блестящего наряда. Как будто Большая Медведица была рыбой. Потом я перехватила у нее спящего Илюшу. И мы с матушкой уложили его аккуратно на заднее сиденье, подложив ему под голову большой черный батюшкин плащ. Матушка перекрестила мальчика и стала следить, чтобы он во сне не перевернулся и не упал. А молодушки раздали всем печенье и яблоки. И Миша тоненько, негромко и нежно запел про пьяного мачо, который плачет. И студенты – сладкая парочка – стали подпевать.

И стало мне так жаль всех нас. И я рассмеялась. Сначала тихо. Потом смех стал душить меня, я схватилась руками за живот и повалилась на сиденье, откуда муж мой ответственный Аркадий Кузьмич пересел вперед к водителю Мише, чтобы вовремя считывать дорожные знаки. И так лежала я там, свернувшись в клубок, и дивилась приключению, предвкушая, как расскажу о нем всем своим любимым людям.

И вот я подошла к самому счастливому событию в моем повествовании.

Это случилось тогда, когда у нас спустил скат на заднем колесе. И мы чуть не перевернулись в кювет. Но, закаленные и отважные, мы выбрались из автобуса, чтобы девочкам (то есть молодушкам, студентке, матушке, Большой Медведице и мне) пойти направо, а мальчикам – в обратную сторону. И мы, автобусные девочки, побрели куда-то в заросли, в кусты. И вы знаете, что я увидела?! Сначала я подумала, что это какая-то концептуальная выставка, но это оказался старый заросший заброшенный парк. Там были девушка без рук с веслом, плотная такая комсомолка в трусах, потом пионер с горном, тоже в трусах палаточной ширины, пограничник с фрагментами собаки и пара счастливых колхозников со снопом. Все эти фигуры стояли на каменном раскрошенном заборе у входа на стадион. А на стадионе!.. А на стадионе я наконец встретила корову своей мечты. Корову-в-тумане.

– Здравствуйте, корова! – весело кивнула я корове.

Корова тихо-ласково улыбнулась и кивнула в ответ.

Мы обе замерли – и вдруг почувствовали такое ликующее единство друг с другом и с этим миром, такую любовь к этой забавной, нелепой, цветастой, разнообразной жизни, что вот тут, на заброшенном стадионе, можно было и завершить мое повествование. Но внезапно, без всякого объявления и предупреждения, из-за лохматых неряшливых старых ив вышло солнце. Вернее, упруго всплыло. А-а-а-ап! И раздался тут голос:

– Ах, вот ты где?! А мы тебя всю ночь ищем, – молвил голос.

Искали не меня. Потому что зачем меня искать. Все, кто хотел бы меня найти, знают, где я могу находиться. Кричали корове. Кричали радостно и облегченно. Корову любили. Ее искали и нашли.

Мы с коровой бросили друг на друга прощальные взгляды и разошлись навсегда. Она – на голос. Я – назад к автобусу. Нужно было ехать дальше.

И вот тут, уже при свете утра, утомленные и успокоившиеся, все в автобусе уснули. Только муж мой бдительный Аркадий Кузьмич сидел рядом с водителем и развлекал его разговорами.

Мы ехали степями, полями, лесами и окончательно уже не понимали, где мы и как жить дальше. Мимо нас в окнах проплывали рыцарские замки, пещеры отшельников, монастыри кармелиток, немецкие кирхи. Мелькнула где-то вдали Эйфелева башня, потом глухо в утреннем тумане пробил Биг-Бен. Медленно и важно ступая, прошло огромное стадо верблюдов, пролетела летающая тарелка. В городах, которые мы проезжали, на площадях уже мигали огнями новогодние елки, а мы все ехали и ехали, в нашем автобусе была осень, и хитрый изобретательный комар вел счет своим победам…

Проснулась я, когда муж мой спортивный Аркадий Кузьмич пытался взять меня на руки, чтобы вынести из автобуса.

Миша развез нас всех, как и обещал. Пытался отдать половину денег. Но никто не взял, кроме Бабученко Николая Петровича с чистой совестью.

Мы выходили последними. С нами вышли батюшка с матушкой. И тут до меня дошло, что мы – все, кто ехал в автобусе, – не обменялись адресами и телефонами.

– Как же так? – спросила я. – Мы же столько пережили вместе?

– Бог даст, свидимся еще, – устало на прощание ответил батюшка, – все в руках Божьих… Свидимся, Бог даст.

Его слушал даже ветер

Он был большой, добродушный и наивный, как коала.

Она, наоборот, такая мелкая, – ее моль с ног сбивала, – но шустрая и выносливая, как фруктовая мушка дрозофила.

Коала такой светлый, нежный человек. Его все Черновцы знали. Он был хороший. Он страшно любил жить. И людей. И все вокруг страшно любили Коалу. За то, как он умел понять печаль. И за то, как он умел разделить радость.

А Дрозофила эта слыла серьезной, идейной женщиной. У нее было множество идей. Например, такая идея, чтоб я испекла пирог, а она с семьей пришла бы его пробовать. Или идея про надеть мое новое вечернее платье. На нее. И закапать его соусом. Или идея, что ее муж Коала обязан приносить домой гигантскую зарплату и параллельно каждый день работать по дому – прибивать, шлифовать, завинчивать, дырявить дрелью, ходить на рынок, мыть посуду и выбивать ковры. А уж если Дрозофила смотрела последние новости и в мире все было плохо, то ее муж Коала нес ответственность и за это: она переставала готовить ему супы и борщи. А Коала без них не мог жить и работать, и не очень знал, как спасти мир, чтоб Дрозофила готовила ему любимую еду. Но самая главная идея ее жизни была в том, что она никому не верила. Никому. А тем более – своему мужу.

Однажды она захотела с ним в кино, на хоббитов смотреть. А Коала накануне мало что после полуночи явился, так еще и с синяками пришел.

– Где ты был? Где?! – вопила Дрозофила. – Где?

А Коала ей:

– Ну ты же не поверишь, не поверишь…

А она:

– А ты говори. Может, и поверю. Поверю.

А к слову: когда Коала говорил, даже ветер переставал свистеть и рвать исподнее на балконах. Ветер слушал, как Коала рассказывает. И собаки слушали. И птицы. И моль переставала мотаться по дому и сбивать Дрозофилу с ног. И все ему верили! А Дрозофила – нет.

– Ну? И где же ты был?! – заранее не веря, спрашивала Дрозофила.

И Коала рассказал. Все просто. Его, работящего Коалу, программиста от Бога, по ошибке закрыли в офисе. И ушли. А когда Коала обнаружил, что заперт на все замки, он, не теряя духа, позвонил в милицию и сообщил, что его, программиста Коалу, закрыли в офисе. И ему одиноко и хочется супчика. И что его шеф вместе с коллективом прохлаждается сейчас или в баре «Ньютон», или в ресторане «Глобус», или где им придет в голову сидеть, – так что посодействуйте. А то дома жена Дрозофила, идейная женщина, ждет, чтоб идти в кино на хоббитов смотреть. Дежурный ответил, что он смотрел про хоббитов, и даже коротко пересказал фильм своими словами, так что надо и ему, Коале, посмотреть. А так как Коалу все знали, все любили, а дежурный в отделении милиции – не исключение, то наряд стал разыскивать шефа Коалы, чтоб Коалу освободить.

Нашли легко. Компания сидела в «Ньютоне». Наряд оперативно оцепил столик Коалиных коллег и потребовал ключи от здания фирмы. А наряд у нас сейчас по городу ходит упакованный, как миротворцы в Ираке. Бронежилеты, каски. И вот эти орлы вежливо так предлагают: «Давайте, ребята, сдавайте ключи, Коала закрытый сидит».

Возможно, проявил наряд некоторое рвение в освобождении Коалы, но шеф все это понял не совсем правильно. Он испугался и побелел. Из всего он понял, что программист его фирмы Коала уже сидит. Закрытый. И есть перспективы и у него. Поэтому, храня молчание, на которое он вполне имел право, потому что это может использоваться против него на суде, шеф буркнул, что пойдет домой за ключами. Потому что дома ключи. И – вот где люди проверяются! – сам помчался добро по родственникам распихивать. Шкеребейко, заместитель шефа, тоже все понял не в свою пользу и тут же побежал явку с повинной сочинять, а Бурлов, изрядно отдохнувший в баре, собрал инициативный легкий мобильный отряд завсегдатаев бара и повел его прямо на ближайшее отделение милиции с криками: «Свободу Коале!»

Тем временем Коала, не дождавшись подмоги, попытался выбраться из офиса со второго этажа по дикому винограду, завис на водосточной трубе, откуда и рухнул на клумбу с селекционными розами «Пик коммунизма». Потом, разобравшись, конечно, все смеялись, ну и выпили в том же баре, отпраздновав Коалино освобождение. Вот так и было. Вы верите? Я – да. А Дрозофила:

– Не ве-е-рю!

В этот раз не посмотрела она хоббитов. И грызла она Коалу, грызла, что кран надо починить, и что почему посуда не мыта, почему нет свежей зелени, и что все равно хочет она в кино на хоббитов. И что не верит она ему, не ве-рит!

Просто удивительно, какое у Коалы терпение. Как же жить, когда тебе не верят? Но жил. Пообещал, что пойдет с ней в кино в пятницу. И жил.

А в пятницу был день рождения Софии Ротару. А Коала обожает, боготворит Софию Ротару. Он, Коала, и София в детстве в одну музыкальную школу ходили, у одного преподавателя учились. По классу домбры. Вы знаете, как Коала поет? «Ваша записка в несколько стро-о-очек…» Это вам не «поцелуй меня везде, потому что я уже совершеннолетняя, и тебе за это ничего не будет»! А сейчас, когда София в свой день рождения приезжает в родительский дом, начало начал, Коала тоскует. Оттого что она так близко. И так далеко. А тут вдруг открывается дверь двадцать восьмого августа. И в служебный кабинет программиста Коалы входит Зураб Соткилава.

– К-к-к-то?! – как всегда, не верит Дрозофила.

Входит маэстро Зураб Соткилава. И говорит: «Коала, дорогой, – говорит, – заехал по дороге. Все говорят, что ты, Коала, помочь можешь». А Коала: «Батоно Соткилава, да чем же я, простой Коала, могу вам, Зурабу Соткилаве, помочь?» А Зураб: мол, покажи, где родительский дом, начало начал Софии Ротару, дорогой.

Коала, конечно, помнил, что обещал своей недоверчивой жене Дрозофиле пойти в кино на хоббитов. Но скажите мне: есть ли хоть один человек в мире, кто мог бы отказать Зурабу Соткилаве?! И они поехали в тот дом, где родилась и выросла София Ротару. И София, тонкая и нежная, вышла им навстречу, в простой одежде, без блесток. Одна. Без подтанцовки. И они втроем пошли на рыбалку. А потом пили молодое молдавское вино. И Зураб спел про Италию. А София так хорошо слушала! И как Коала мог уйти? Не мог он уйти, чтобы сопровождать свою Дрозофилу на фильм про хоббитов. Зато когда они – Соткилава, София и Коала – запели втроем, остановились войны, и в эти минуты никто на планете не умер, а родились только хорошие люди. И среди них – двенадцать гениев в разных областях науки, техники и искусства.

– Не верю!!! – рыдала Дрозофила. – Не верю!!!

Не верила она. Не верила и тогда, когда Коала не ночевал дома три дня и три ночи, поскольку спасал рыбаков на дрейфующей льдине на реке Прут. И спас их там, где река Прут в Днестр впадала. Поэтому так долго и отсутствовал. Не поверила она и про то, что в военном духовом оркестре заболел тарельщик. Ну тот прапорщик Мусяк, что на тарелках играет. И его, Коалу, попросили на концерте Мусяка заменить. Специально за Коалой прислали бронетранспортер. А как без тарелок? Щ-щах-х!!! Щ-щах-х!!! Потому что все в Черновцах знают, что Коала – он как Леонардо да Винчи: все может, за что ни возьмется, все у него получается. Ну не пошли они в кино и в тот раз, и в этот… Ну кто они такие, эти хоббиты! Они же вечные. А тут время у Коалы уходит. Надо жить. А другого времени не будет.

И тогда Дрозофила последний раз сказала, что не верит, и у нее появилась новая идея – она ведь идейная женщина, – чтобы Коала пошел вон из дома и из ее Дрозофилиной жизни. И Коала сказал, чтоб не дразнилась, а то уйдет. Ну она и ответила, как всегда:

– Не верю!

А он упаковал свой компьютер и ушел.

И все. Когда за ним закрылась дверь, ничего во вселенной не изменилось. Но мир опустел. И некому починить кран. И некому просверлить дырку в стене. И некому принести зелень с рынка. И некому показать, где начало начал Софии Ротару. И некому рассказать и спеть. И некому спасти эту планету. Кроме, разве что, двух маленьких таинственных ушастых хоббитов, которых Дрозофила так и не видела…

Димочка

Мой двоюродный брат Димочка – человек редкостных талантов. Как говорила наша общая бабушка: «Этот мальчик – это что-нибудь особенного». Каждый день он начинает жизнь практически с нуля, и каждое утро он выходит из дому готовый к чему угодно. И особенно к подвигам. Люди его любят. Но побаиваются. Даже его мама и папа, которые к нему ближе всех.

Судите сами.

Еще в раннем детстве Дима задавал такие вопросы, которые могли поставить в тупик любого. Ну вот, в частности, когда было ему лет пять, спрашивает он у мамы: а зачем воду кипятят? Мама, не чувствуя подвоха, расслабившись даже где-то, поглаживая сына по головке, отвечает, как ответили бы все, – мол, зачем-зачем, чтобы убить микробов, сыночка. А сыночка погрузился в тяжкие раздумья, а потом и говорит: «Хорошо, а куда трупы микробов деваются?»

И все. И перестал чай пить. А заодно и молоко.

Действительно, как это пить, если там трупы микробов плавают… Мама с ног сбилась, подняла по тревоге кафедру вирусологии факультета биохимии нашего университета, всю профессуру, чтобы выяснить – куда?! Куда деваются трупы микробов? Потому что это вопрос жизни – угроза обезвоживания. А Дима и сегодня у нас не Илья Муромец. А тогда вообще был прозрачным, одни уши. А поскольку он уже стал задумываться и над тарелкой с его любимой рыбой или там варениками и по сосредоточенности было видно, что Дима продумывает следующий вопрос, его мама очень торопилась.

– Але! Але! Это кафедра вирусологии?!

– Кафедра вирусологии.

– Позовите, пожалуйста, профессора!

– Какого профессора?

– Как «какого»?! Самого умного! – уточняет. – Самого умного по микробам! Это вопрос жизни и смерти!!!

Через некоторое время, после «прекратите хулиганить», «сумасшедшая какая-то», «вы не даете нам работать», «мы вызовем милицию», Димина мама, – а она упорная, – добивается, что к телефону подходит декан химфака Червинский Петр Юрьевич.

– Здрасьте… – робеет Димина мама, но отступать некуда. – Скажите, пожалуйста, куда деваются трупы микробов после кипячения? – уставшая, замороченная, она в отчаянии: Дима уже стоит рядом с ней и дергает за фартук, и следующий вопрос, как помидор на кусте, созрел и требует ответа.

Червинского предупредили: какая-то странная угроза обезвоживания, сын – загадка, отказывается пить…

– Ну… – пространно объясняет Червинский. Что-то об оболочках, о полном растворении…

– Ага… Ага… – это Димочкина мама благодарно. – А теперь, если можно, я Димочку позову, объясните ему, он лучше поймет.

Надо отдать должное Червинскому – Димочка слушал с большим вниманием:

– Умгу. Умгу. Поня-а-атно… – и в конце разговора: – Ну ладно.

Червинский убедил Димочку, что пить безопасно. Ну так на то он и профессор.

С тех пор родители всегда были начеку. И он таки не подкачал.

В четвертом классе все получили домашнее задание на лето: или собрать гербарий, или коллекцию бабочек, или вырастить что-нибудь живое. Димочка был хорошим учеником. Задали – значит, надо выполнять. Естественно, протыкать булавками бабочек он не стал, он же не садист, он – душа-человек, хоть и маленький. Сушить листья между страницами толстых книг Димочке не разрешили родители. И он решил вырастить что-нибудь живое.

Скорей всего, учительница биологии имела в виду какое-нибудь растение, но Дима это понял по-своему. Рано утром он пошел на рынок поискать, из чего можно вырастить что-нибудь живое. И нашел. Стояла там большая дама в панаме из газеты «Труд» и продавала гусят. Все они были желтые, пушистые, горластые, хулиганистые. А его, Димочкин, гусенок сидел в сторонке, размышлял о чем-то, но когда увидел Диму, верней, когда они встретились взглядами, гусенок приподнялся, будто встал на цыпочки, и что-то пискнул. Они посмотрели друг на друга довольно, надо сказать, оценивающе. Пригляделись. И потом Дима его купил. Совсем не торгуясь. За два рубля.

Дома он объяснил, что не мог не купить, потому что гусенок его окликнул. Как окликнул, спросил Димочкин папа. А вот так: «Эй, Ди-ма…»

Ну, это отдельная тема, как Диму с гусенком встретили родители в их малогабаритной квартире пятиэтажного дома без признаков двора. Как гусенок начинал шуметь с пяти утра…

Дама в газете предупредила, что гусенка надо кормить крупой и рубленой травой. И обязательно нужна чистая вода. Поставили ему на балконе и крупу, и траву. А в уголок – воду. Гусенок набирал в клювик еду и мчался бегом к поилке – макать еду в воду. Так и мотался вперевалку, растопырив желтые крылышки и припадая белым брюшком к полу, от кормушки к поилке, от поилки к кормушке. Бегал-бегал, пока Дима не догадался поилку поставить рядом с кормушкой.

Прошло лето. Гусь вырос в красивую птицу с длинной шеей, ярко-красным клювом и склочным характером. Первого сентября кто-то принес в школу бабочек и жуков, кто-то – гербарий, кто-то – пыльную герань в горшке, а наш Дима принес живое Домашнее Задание, выращенное им самим. Домашнее Задание вел себя непосредственно: бегал по классу, хлопал крыльями, пачкал, но потом притомился и сел рядом с Диминой партой. Правда, уроки все равно были сорваны, потому что Домашнее Задание иногда подавал голос, причем в самых подходящих местах он недовольно ворчал, весело гоготал или уютно покряхтывал, подремывая, а следом, конечно, гоготал весь класс.

Учительница не поверила, что Дима вырастил это живое сам; решила, что у Димы переходный возраст и он захотел поиздеваться над учителями. Дима заработал свою двойку прямо первого сентября, но домой пришел довольный, потому что его Домашнее Задание отказались оставить в школе, в отличие от других летних домашних заданий – гербариев, жуков, бабочек и горшков с цветами. Гуся отвезли к дедушке на дачу, где он мирно жил, радостно встречая Диму по выходным.

Однажды в восьмом классе Диме задали сочинение «Мои планы на будущее». А что рассусоливать, подумал Дима, и написал: «Мои планы на будущее: вырасту, а там посмотрим». И скажите, чем не план? А зачем обманывать, как другие, что он хочет стать танкистом, когда он совсем не хочет? К тому же еще неизвестно, куда этот танк заедет, если Димочка наш в него залезет…

Димочка наш вообще патологически правдив. Когда-то ему сказали в фотоателье: сейчас вылетит птичка. И где она, спрашивает Дима до сих пор. Ему же пообещали. Зачем обманывать детей? Десятки поколений доверчивых маленьких дураков ждут, восторженно глядя в объектив. И хоть к кому-нибудь она вылетела, эта птичка? Диму не устраивает такой порядок в жизни. Он его переделывает. Лично для себя. Искренность – его главное достижение, его главная победа над самим собой.

Вот уже год он сдает тесты на право вождения автомобиля. Естественно, в течение этого года, когда Дима с преподавателем выезжали на трассу, все красивые девушки, старушки с кошелками, пьяные, собаки и коты договаривались, собирались в одном месте, строились в колонны по два человека и три собаки и, дождавшись Диминого автомобиля, организованно бросались ему под колеса. Дима останавливал машину, выскакивал, размахивал руками и кричал: «Уйдите, уйдите!» Тащил их к переходу, по дороге объясняя правила дорожного движения. С животными, правда, было сложнее… Потом Дима решил поговорить с преподавателем. Как с человеком. По душам. Мол, уважаемый Виктор Петрович, мы так давно с вами знакомы, вот уже почти год, как вы принимаете у меня экзамен, так не в службу, а в дружбу: не могла бы моя мама, пока я сдаю вам экзамен, бежать перед машиной и спихивать на обочины людей, собак и куриц, которые так отчаянно лезут под колеса? А мама согласна. Мама готова бежать.

Виктор Петрович выразил свое несогласие в крепких выражениях. Поэтому по вечерам Димина мама, все такая же беспокойная и озабоченная, обзванивает по поручению сына всех наших знакомых и родственников, чтобы те утром не выходили на улицу и переждали дома, потому что завтра Дима в очередной раз сдает экзамен на права…

Ой, это не человек, наш Дима, – это чистое ненастье!

Звонит вчера. Сообщает спокойно так: знаешь, у нас в городе был еврейский погром…

Представляете?! Сказал и молчит. Я похолодела. У Димы же мама! И папа! И там же еще подруга Димина, Наташа в очках! Под эту статью попадает со своей интеллигентной внешностью! Мне воображение рисует картины – одна ужасней другой…

А Дима на том конце провода телефонного: ты слышишь меня или не слышишь? У нас в городе был еврейский погром!..

Я мрачно-подавленно:

– Та-ак, и кто инициатор?

– Я! – спокойно отвечает Дима. – Инициатор – я.

Вот тут я подумала, что все – конец света. О котором так долго говорили… Мой брат Дима, искренний и патологически порядочный… Уточняю: Дмитрий Маркович, который свято бездельничает в субботу, читает Тору и, наконец, что убедительнее всего, работает в синагоге, устроил в своем городе еврейский погром!

– Ты… Ты устроил еврейский погром?! – это я уже спрашиваю, практически потеряв сознание.

– Да! Я устроил грандио-о-о-озный еврейский погром, – наслаждается Дима произведенным впечатлением. – Я. Побил. Антисемита. Здор-р-ровый такой мужик!

– ?..

– Я подошел к нему. И ударил. По мо… по лицу.

– А потом?

– А потом побежал.

Вот так мой двоюродный брат Дима, щуплый, невысокий Дима, с детским лицом и нежными тонкими кистями рук, рискуя жизнью, такой драгоценной для нас для всех, а особенно для его мамы и папы, живет каждый день.

И каждое утро он встает и продолжает жить. Точно так же…

Стасик

Раньше на свадьбы и юбилеи генералов приглашали. Теперь зовут Стасика. Ему льстят. Его подкупают. На него давят авторитетами сверху. Из-за Стасика плетутся интриги. Невесты бьются в истерике, рвут на груди кружева и валятся в подозрительные обмороки. Женихи шантажируют друг друга по телефону. Родители перестают здороваться. Свадьба идет войной на свадьбу. И все из-за него, банкетного Трубадура: пшеничный сноп, зачесанный назад, элегантные очки, туфли на каблуках, галстук с цветущим папоротником и готовность, как у исправного ракетоносителя по команде «Пуск!». Вот он стремительно появляется перед собравшимися:

– Да-ра-ги-ие гос-сти!

Гости: ах! У них – Стасик!

Грядет юбилей деда.

– Хочу Стасика! – заявляет юбиляр. – У генерала Донца был Стасик, у парикмахеров Бедковских – был. Если я, военный хирург, в свои восемьдесят не заслужил приличного юбилейного вечера со Стасиком, тогда зачем я жил!..

Нечеловеческими усилиями вытаскиваем Стасика из Трускавца, где он поправлял подсевшую на здравицах печень. Стасик капризничает. Мы уговариваем, угрожаем, сулим, заверяем и тащим под локотки на дедушкин юбилей.

Дед, во главе стола, торжественный и радостный: пришли все. Дед плавится от счастья – Стасик!

Великий ресторанный маэстро со сдерживаемой страстью начинает рассказывать биографию юбиляра. Подробно. Гости скучнеют, но держат лицо. Ко времени взятия дедушкой Берлина интонации Стасика крепнут и приобретают левитановский металл.

Ветчина на столах сохнет, сыры скручиваются.

Дойдя до дедушкиной женитьбы, Стасик с игривыми фиоритурами в голосе подробно описывает, как дед волочился за юной целомудренной бабушкой.

Гости, продолжая держать лицо, потихоньку таскают маслинки.

Теплая заученная грусть наваливается на Стасика, когда тот подбирается к выходу деда на пенсию. И вот долгожданное, с надрывом:

– Так выпьем же…

Гости облегченно шумят. Бокалы в руке, вилки хищно целятся в семгу. Но не тут-то было.

– Так выпьем же, да-ра-ги-ие гос-сти!.. Но не сейчас! Потому что я не сказал главного! – интригует Стасик.

«Главное» потянуло еще минут на десять, в течение которых Стасик декламирует стихи собственного сочинения, где навечно зарифмованы «юбилей», «не жалей», «мавзолей» и «поскорей». Гости насторожились – Стасик заголосил, как над телом:

– И в эт-тат юбилей

Так вып-пьем же скор-рей!

Звон бокалов, стук приборов. Банкет продвигается по привычному пути. Ведет его уверенный проводник, дорогу знающий. Хотя банкетный опыт сказывается. К середине вечера маэстро жутко надирается и предлагает выпить за веру, любовь и Наташу в дедушкиной семье. С верой и любовью ясно. Наташи в нашей семье не было никогда. Бабушка обижается и подозревает.

Стасик же в эйфории праздника продолжает резвиться: исполняет с восточными подвывами песню «Мои года – мое богатство» и, панибратски хлопая деда по плечу, провозглашает в микрофон:

– Старый конь не бороздит!

В наступившей тишине тушуется и устало сообщает в микрофон:

– Что-то я напутал с бороздой!

Но это уже неважно… Главное – все как у людей: юбилей, ресторан, банкет и Стасик!

К концу торжества маэстро слабнет. Мы отвозим Стасика домой, где его ждут старенькие мама и собачка неопределенной породы по кличке Алаверды.

Жизнь и люди в ней

Л. К.

Это сейчас наш Лева такая значительная фигура, что на него пишут анонимки только в ООН. Не ближе. А раньше Левик был простым инженером на заводе приборостроения при Минприбор СССР. Да и большего ему тогда было не достичь, хотя мудростью, стремлением к знаниям и невероятной любовью к людям, его окружающим, Левик отличался с детства.

У него была замечательная наследственность. Его троюродная бабушка Роза вставала рано утром и, не причесываясь, не умываясь, а тем более не завтракая, ретиво оббегала весь наш маленький городок, чтобы, как она говорила, «перекусить какую-нибудь мансу», что означало – узнать последние новости. Когда она, поболтав с торговками на рынке, с Нюмой из магазина номер 56, который люди называли «У Нюмы», с Хоной из парикмахерской, со стариком Ионелом из кузни, с Вахтангом из часовой мастерской, узнав все новости, где-то кому-то оказав помощь делом ли, советом ли, взбодренная и ликующая приходила домой, – всем было ясно, что самое главное для нее – просто жизнь: яркая, сочная, необыкновенная жизнь и люди в ней.

Таким был и Лева. Какой же он мудрец, наш Лева!

Как-то вечером, уже сейчас, когда на него пишут анонимки исключительно в ООН, у нас в гостях за ужином Лева произнес, что в Священном Писании сказано: прежде чем есть рыбу, еврей должен трижды прополоскать горло. «Но!» – вскричал Лева и, воздевши к потолку указательный палец, на котором мы все и сосредоточились, медленно и торжественно добавил: «В Священном Писании не сказано, чем полоскать».

Нужно заметить, что Лева полоскал горло не только перед употреблением рыбы. Он всю жизнь беспечно его полоскал: в России – самогоном, в Украине – горилкой, а в Грузии – чачей или вином…

Вдобавок ко всей своей любви к жизни и людям Левик был еще и страстным путешественником. Поэтому, когда он работал на заводе Минприбор СССР и на него писали анонимки лишь в ОБХСС, в командировки и на семинары посылали только его, причем по собственному Левикиному желанию. Ах, какие в то время были семинары инженеров АСУ! О-о-о!!! Однажды такой всесоюзный семинар провели даже у нас в Черновцах. Естественно, его проведение было поручено Леве. А кому же еще?

Лева все продумал досконально. Гостей сразу же по приезде погрузили в «Икарус» и повезли в Яремче, изумительной красоты горный городок, куда стремятся туристы со всего мира. Перед поездкой водитель автобуса Гулин написал в путевом листе:

«Маршрут движения: г. Черновцы – г. Яремче.

Расстояние: 120 км.

Груз…»

Тут водитель Гулин оглянулся в салон, где собирались и рассаживались почтенные гости со всего СССР – инженеры приборостроения, и в графе «Груз» с уважением написал: «Люди».

Семинаристы по дороге в Яремче отметились в городе Снятине, где сняли пробу с копченостей, в том числе и с копченой рыбы, полоща перед этим горло, как всегда и всех учил Лева. Потом в Яремче подышали горным воздухом, посидели в нескольких колыбах, где на открытом огне жарили мясо. А напоследок инженеры были приглашены на торжественный ужин в ресторан «Карпаты» – деревянное уникальное сооружение, выстроенное без единого гвоздя. И когда водитель «Икаруса» Гулин заполнял свою путевку на обратный путь, он написал:

«Маршрут движения: г. Яремче – г. Черновцы.

Километраж: 120 км.

Груз…»

Гулин оглянулся в салон, с сомнением покачал головой и твердой рукой начертал: «Дрова!»

Эту путевку подшили к документам, сдали в архив, а через полгода по анонимке на Левика приехала проверка ОБХСС и про «дрова» узнали в Министерстве приборостроения.

Но в это время Левик только-только прибыл на очередной семинар, который проходил на Сухумском приборостроительном заводе. И как раз он миновал проходную завода, где охранник Автандил в огромной кепке демонстративно сидел спиной к окошку, через которое должен был сурово проверять пропуска. Говорили, что в тот день Автандил обиделся на директора завода, что тот сухо поздоровался и не спросил, как поживает уважаемая мама Автандила, как дети, как внуки, – потому что спешил.

Левика встретил начальник АСУ Давид. В огромной комнате, которую занимал его отдел, как оказалось, не было никого. Самое интересное, что, сколько бы Левик потом ни приезжал в гости к Давиду, никогда в отделе АСУ не было ни одного человека, хотя числилось достаточно. И тем не менее завод работал, план давал и был на хорошем счету в Минприбор СССР.

Но дело не в этом. Дело в том, что Давид, увидев Левика, просто оторопел. Как будто увидел свое зеркальное отражение: те же глаза, те же очки, тот же живот…

– Вах! – воскликнул Давид. – Или ты, дорогой, абхаз?

– Нет, – спокойно возразил Левик, потому что различие между ними все же было – у Левика не было усов. – Нет, я еврей.

– А я – наоборот, – засмеялся Давид, – я абхаз! – и обрадованно закричал: – Левик, ты говоришь, тебя зовут? Левик, дорогой, посмотри, как наши народы похожи! – восхищался Давид, обнимая Леву за плечи. – Вы – таинственный народ! И мы – таинственный народ! Вы носатые, и мы носатые! Вы обаятельные, и мы обаятельные! Все! Поехали к моей бабушке!

– А семинар? – заикнулся было Левик.

– Будет тебе семинар! – пообещал Давид. – На всю жизнь запомнишь семинар!

Левик, понимая, что сопротивляться бесполезно, согласился.

– Э-э-а-а-о-о!!! Бабушкэ-э-э!!! – кричал Давид из открытого окна автомобиля, когда они въехали в деревню, чтоб слышали все соседи. – Гость у нас! – торжествующе орал Давид. – Брата привез, близнеца! Еврея!!!

Услышав зычный голос своего внука, бабушка, стройная и изящная, как девушка, выбежала за каменный забор прямо на дорогу, радостно приговаривая:

– Гостя привез сынок! Гостя! Брата привез!

После церемонных, но теплых объятий и расспросов бабушка кинулась готовить обед, через плечо сказав Давиду что-то по-абхазски.

– Пойдем, Лева, дорогой, дедушку позовем. Он овец пасет. А то бабушка до него докричаться не может. Он в последнее время глуховат стал. Стареет…

Лева согласился. Если бы он знал…

Они поднимались в гору по тропинке вверх и вверх, и конца дороге не было. Они лезли целый час. И Левик уже стал задыхаться и присаживаться, недоумевая, как это бабушка с дедушкой перекрикиваются на таком расстоянии. И последние метры Левик карабкался практически на одной воле. Когда он понял, что все – он больше не сможет сделать ни одного шага, к ним сверху по тропинке легко выбежал дедушка. В бурке, с седой аккуратной бородкой, стройный, поджарый, невесомый.

– Э-э-э-о-о-о! Да-а-вид приехал! Брата привез! Лева приехал! Лучший гость приехал! – ликовал дедушка, распахивая руки, как крылья.

– Откуда знаешь, дедушка? – спросил Давид.

– Бабушка кричала, еле разобрал… Что-то она в последнее время тихо кричит, – посетовал дедушка, обнимая Давида и Леву. – Стареет… Пойдем, нам еще вино нужно выбрать к обеду, – тут же предложил дедушка и без труда побежал вниз по тропинке, неся за спиной большой мешок. Как оказалось, со свежей бараниной.

Вино выбирали в погребе. Выбирали, выбирали… Левик так навыбирался, что совсем устал и из погреба наверх выбраться был уже не в силах. И просил-уговаривал Давида оставить его тут, в погребе, убеждал, что в прохладном погребе ему очень хорошо и он немножко там поживет. Но Давид настойчиво звал обедать, говорил, что после обеда они пойдут гулять в горы, на верхнее пастбище. Упоминание о горах немножко отрезвило Леву, и он сказал, что с удовольствием посетит верхнее пастбище, если его туда отнесут.

За обедом, куда были приглашены все соседи и родственники, Лева произнес тост. В этот раз он никого не учил полоскать горло, хотя рыба на столе была. Да и чего там только не было! В этот раз Лева произнес одну из самых значительных речей в своей жизни. Он сказал: «Дорогие! Посмотрите, как похожи мы с Давидом. Это говорит о том, что наши народы близки. (И все, соглашаясь, закивали головами.) Абхазский народ, – продолжал Левик, – очень способный народ. Еврейский народ – тоже очень способный народ. Причем способный на все! Так пусть наши способности развиваются в правильном направлении!»

И все обрадовались, что у Давида такой мудрый и красивый брат-еврей и что он нашел единственно правильные в тот день слова, из-за чего даже дедушка Давида прослезился.

Да, это был последний семинар, который Левик запомнил навсегда. Из командировки он опоздал, потому что слишком тщательно полоскал горло, причем не только перед употреблением пищи. А на его заводе приборостроения полным ходом шла проверка, усугубленная путевым листом с «дровами». Надо было найти стрелочника, и Леву уволили. Не знаю, была ли это большая потеря для отечественного приборостроения, но многие инженеры АСУ по всему бывшему Советскому Союзу до сих пор наверняка вспоминают Леву…

Поезд в Черновцы

Подруги дружат давно и считают, что старость – это очень элегантный возраст. При желании они могут создать собственное государство с законами в лице адвоката Нэлы. Ее так и называют: «Нэла… Ну, Нэ-ла! Которая вытащила Фотокукиса!» Образование представляет Фаина, дающая уроки немецкого (дома, дома и недорого). Сервис – Манана. Она всю жизнь проработала в химчистке.

Как у всякого государства, у подруг есть друзья и враги. Друг – Лев Борисович Шапиро, Казанова местного пенсионного фонда. У Льва Борисовича склероз. Он всегда забывает, за кем из подруг он ухаживал в прошлый раз.

А враг – Эльвира снизу. Как только подруги разливают чай, Эльвира в грязном халате уже тут как тут.

– Чем вы тут занимаетесь?! – голосит Эльвира. – Что вы тут топаете? У меня потолок! Он же золотой, столько эти маляры с меня взяли. Идите посмотрите, где он сейчас лежит!

– Эльви-ира! – привычно тянет Фаина, – мы еще даже не начинали. Что вы так рано скандалите? Лев Борисович еще даже не играл!

– Не кричите передо мной! – продолжает Эльвира свою резонерскую партию.

– Я вам вообще могу молчать, – привычно пожимает плечами Фаина, а добрая Манана выносит Эльвире кусок пирога.

– А кости?! – требует наглая Эльвира.

У Эльвиры живет множество котов и собак. Ехидная Нэла говорит, что и Эльвира с ее характером и злобностью скоро начнет кусаться, выть на луну и метить углы.

– Хотя бы мышей ловила. Но разве дождешься от нее хорошего, – вздыхает Лев Борисович и усаживает на колени старую мандолину. Каждый раз Лев Борисович сообщает своим дамам, что выучил новую вещь. И играет «Турецкий марш» Моцарта. Не до конца. Потом подруги терпеливо выслушивают, как Лев Борисович познакомился со своей первой любовью в 1949 году на совещании по желудям.

Последнее время подруги обсуждают очень важную тему. Как Манана, которая давно никуда не ездила после инфаркта, наконец поедет к внукам в Черновцы. И что надо купить в подарок.

Билеты поручили Льву Борисовичу. Во-первых, он мужчина. Во-вторых, ветеран. В третьих, очень ответственный: из-за склероза он все записывает.

Нэла с Мананой скупили пол-Привоза. Фаина съездила за вафельными тортами и конфетами «Одесская лакомка».

Утром компания погрузилась в такси, и Лев Борисович, ежеминутно проверяя в кармане Мананины билеты, спросил водителя, помнит ли тот, где вокзал, потому что он, Лев Борисович, забыл. Водитель заметно взбодрился и повез быстрее. Но через поселок Котовского.

Поезд уже пыхтел, ворчал и тихонько двигался в сторону Черновцов, когда Фаина, Манана, Нэла и припадающий на ногу Лев Борисович с трудом тащили неподъемные сумки, корзинки и коробки с гостинцами для внуков Мананы.

Лев Борисович подтрусил к вагону и торжественно протянул проводнику билет:

– Вот!

А подруги в это время быстро грузили в вагон сумки, корзинки и коробки.

Манана уже махала друзьям в окно, как вдруг проводник, долго читавший билет, завопил:

– Вы-ходи! Вы-носи!! Вы-ходи!!! Билет на завтра! Вы-ходи!..

Так же организованно, слаженно и молча весь багаж выгрузили обратно на перрон, и поезд, облегченно погудев, поехал в Черновцы.

Старый носильщик, кативший тележку им навстречу, удивленно спросил:

– Но почему?..

– А… – устало отмахнулась Манана, отдуваясь и перекатывая во рту языком нитроглицерин. – Это мы… репетировали! А мой поезд – завтра.

Капелюшки, парасольки и дождь в чужом городе

Не знаю, как у вас, а вот у нас в Черновцах женщины могут говорить и говорить, говорить и говорить…

1

– Нет, ну вы заметили, как они во всем разбираются?! Они все знают лучше!

– Да… Как управлять страной…

– Как играть в футбол…

– Как водить автомобиль…

– На что ловится рыба и где…

– Что нужно женщине…

– Вот-вот!

– И чуть что – «Я же говорил»! Я же говорил! Кто так бьет?! Кто так ездит?! Кто так ловит?! Что тебе не нравится? Чего же ты хочешь?!

– Да. Они ничего не умеют.

– Но они знают – как.

– А эта их самоуверенность! С ума можно сойти от такой наглости. Лохматый, небритый, чешется, но интересуется на всякий случай: «А что вы делаете сегодня вечером?..»

– А я недавно прочла объявление в разделе знакомств: «Познакомлюсь с интеллигентной женщиной не старше тридцати, без вредных привычек, ласковой и нежной, чтоб владела хотя бы одним иностранным языком и любила возиться в огороде». Вот специально решила познакомиться, специально! Позвонила. Умора, девочки. Спрашивает: «А языков знаете каких-то? А помидорную рассаду надо пересаживать когда? А что-то голос у вас староватый… А вес у вас какой? А квартира?..» Слышите, девочки? Назначила встречу в центре города. А сама побродила вокруг, чтоб понаблюдать. Смотрю, пилит дроля ненаглядный, аферист брачный, чешет мелким скоком. Мама моя дорогая! Крошечный, пегий, задрипанный и зубов не хватает. Несколько горстей. Так хотелось подойти и даже не по физиономии врезать, а отшлепать растоптанной тапкой моего мужа по заднице.

– Кстати, тут один хвастался про свою племянницу. Ой, говорит, у нас в городе всего два специалиста по продаже туалетной бумаги. Всего два. Монополия такая. Так вот – наша Риточка ухитрилась выйти за одного из них!

Была я у них на свадьбе. Невеста – в красном. Родители – в черном. В белом был только жених и все официанты. Невеста все время колебалась в выборе, с кем ей целоваться. Тем более что официанты – такие все красавцы удалые! А жених… Ну, не уродился… Но зато магнат. Держит рынок пипифакса. Повезло девочке. Настоящий мужчина. Главное, теперь в доме туалетной бумаги – завались!

– А мой пришел такой грустный, уставший. В тарелке ковыряется еле-еле. Думаю, развеселю его. Говорю: «Гришенька, ну, Гришенька, – говорю, – курица живет два года. Так? А сколько лет живет полкурицы? Ха-ха-ха! Ну? Сколько лет живет полкурицы? Ну, Гришенька? Ха-ха-ха?! Да, Гришенька?!»

– Ну? Развеселила?

– Как бы не так! Задумался! Стал высчитывать. В уме. Светильник разума…

– А мой литератор вчера Генку в садик повез на санках. Это после творческой встречи, где они хвалили друг друга, пили и братались. Повез. Генка уснул в санках, вывалился в снег. Поспал, проснулся и обратно домой пришел. А этот приперся в садик, заглядывает в санки… Воспитательница Марта Григорьевна: «А где мальчик?!» А этот – слышите, девочки! – а этот: «А был ли мальчик?..»

Вернулся домой, посадил Генку в санки, поволок. Генка потихоньку вылез по дороге, опять домой притопал. Открываю – стоит в дверях, румяный, сопливый и непобежденный. Этот подарок, мой муж, опять в садик является с пустыми санками… Марта Григорьевна на него уже с интересом: что это он ходит туда-сюда, такой задумчивый, мечтательный, с санями… А этот только руками разводит: мол, я же помню, что сажал… А Марта ему: «Может, вчера?» Он так легко согласился: «Может, и вчера…»

Ходил так несколько раз, санки выгуливал. Так Генка дома и остался…

– Мужчины, скажу я вам, вообще-то народ понятливый. Если им все доступно объяснить.

Вот, например, наш сосед. Машину себе купил. Битую, драную, но с бортовым компьютером. Этот компьютер бортовой, если давать задний ход, орет: «Осторожно – задний ход! Осторожно – задний ход!» И все. Больше ничего не умеет. Но орет. Громко. Особенно в шесть утра, когда мы еще спим.

Я очень спокойно: «Доброе утро, Вася, дорогой, как жена, как дети, Вася? Да-да, – говорю, – а как же, слышали, слышали! Мы уже все знаем, да, у тебя на машине бортовой компьютер, мы уже все-все в курсе. Очень круто, это очень круто, бортовой компьютер, Вася. У нас спрашивают: а кто это у Васи из машины орет как умалишенный? Как идиот орет, Вася! А мы всем отвечаем: так это же у Васи бортовой компьютер! И все: о-о-о! У Васи – бортовой компьютер?! О!!! Как круто!.. Но ты не хочешь его отключить, Вася? Или хотя бы не давать задний ход во дворе? Или давать, Вася, но после восьми утра, Вася, потому что я разобью, Вася, и твой бортовой компьютер, Вася, и твою таратайку, Вася, и твою башку, Вася, и окна в твоей квартире, Вася, если эта твоя ржавая пришибленная сволочь, Вася, еще раз гавкнет в шесть утра про задний ход, Вася!!!»

И знаете, девочки, так мы с ним хорошо поговорили, такой он понятливый парень оказался… Кивал, кивал… Все понял. Тихо утром во дворе.

– А мы в театр вчера ходили. На мюзикл. Про киллера и его жертву. Главный герой – танцующий холодильник. Большой. Двухкамерный. «Норд». Кок такой, начесанный на лоб. Рот не туда разевает – мимо фонограммы. Ему даже не аплодировали в конце. А ей зато все мужчины кричали «Браво!». Все. Она, знаете, взяла и обнажилась. Вот так: обнажилась – и все. Даже не по сценарию. И все мужчины: «Браво! Браво!» А пела и танцевала примерно так же, как и холодильник. Но у нее такая красивая форма груди, что все кричали «Браво!».

– Да? Грудь красивая?

– Угу.

– Где же герои, дуэлянты, рыцари, где искатели истины, мудрецы, шуты, философы… где королевы, джульетты, дворянки, коварные леди?!

– Остались киллеры и обнаженные махи…

– Да-а…

2

Думаете, раз женщины – так только о мужчинах?

Вот если сидит в кондитерской компания девочек… так примерно от двадцати до девяноста двух лет… И оживленно – кистями рук, и поводят плечиками, и глаза за челку закатывают… Это они о чем? О мужчинах? Ха!

А о чем?

О политике? О погоде? О болезнях? О футболе?

Ну вот еще выдумали! Что вы… Это о важном! Это о капелюшках. Так у нас называют шляпки.

Есть у нас шляпница – полька Марыся. Поэт… Таких капелюшков нет больше ни в одном городе мира: моделька «Маленькая мама», или «Кокетка», или «Прогулка», или «Панночка», или «Весенний ветер», или «Шоколадка», или «Дождик в Кракове», или «Княгиня Ольга». Боже мой, боже мой, как же это важно! Как это важно!

И о перчаточках, и о туфельках-черевичках, и о парасольках (так у нас называют зонтики). Чтоб парасольки и черевички – в тон капелюшкам. Ну и о главной мечте… Обсуждали бы и обсуждали… Сейчас все замрем, девочки, – и еще раз… Итак…

– Чтоб мелкий нарядный бисерный дождик в чужом красивом маленьком городе…

– Чтоб парасолька с рыжими осенними листьями…

– Капелюшек «Дождик в Кракове» в тон…

– И черевички удобные из хорошей кожи…

– И перчатки строо-о-го по руке… Это важно.

– Да-да… И чтоб вечер…Чтоб умытые мостовые…

– Чтоб кованые чугунные фонари…

– Чтоб теплый дом…

– Запах ванили…

– Корицы…

– Кофе…

– Да-да…

– И никуда не спешить…

– И твои дети повзрослевшие рядом…

– И тоже чтоб никуда не спешили…

– И большая добрая собака цвета меда…

– Можно… И нет телевизора и газет…

– Точно…

– Ну и главное, да? Девочки?..

– Да. Чтоб понимали.

– Чтоб на самом деле, наконец, понимали, что нужно женщине…

– Чтоб понимали…

– А женщине… Ей нужно совсем немного…

– Чтоб понимали.

– Да-да… Чтоб понимали. И все.

Потом – помолчать. Погладить пальчиком кофейную чашечку, подумать, переглянуться, улыбнуться… Вздохнуть понимающе…

Леди Чертополох

Земную жизнь пройдя до половины и обратив взор свой в прошлое, я наконец поняла, что надежда встретить истинного полноценного рыцаря, надежда, из года в год то подымающаяся из пепла, то слабнущая, в итоге официально заявила, что она умывает руки.

Я лично рыцарей видела только в кино. И там они все время дрались, бились, сражались, состязались и воевали. А такой, чтобы не дрался и не воевал, то есть совсем небойцовый рыцарь, попался мне только однажды – в канадском мультике. И то рыцарь там оказался какой-то некондиционный: маленький, некрасивый и злой. И при этом с торчащим топором в голове. Он совсем не занимался своими прямыми рыцарскими обязанностями – не сражался за отечество, не волочился за дамой сердца, не искал кубок Грааля. Он просто болтался без дела по свету, плел интриги и совершал всякие глупости. С топором в голове. И не замечал вообще этот топор. Свыкся, наверное.

Я вот иногда думаю: почему некоторые мужчины у нас такие злые, завистливые и невоспитанные? Может, причиной тому – как раз вот эти невидимые невооруженному глазу топоры, торчащие из их голов? Топоры, с которыми они свыклись.

* * *

Вот я встретилась с подругами. А они мне, мол, что ты грустишь, что печалишься-то, ну как эта самая…

А я им:

– О-о-о, что вы понимаете, – говорю им, – это я пока еще печалюсь. А потом как соберусь с силами, да как повешу нос и как пригорюнюсь. И уже всю последующую жизнь свою буду кручиниться да кручиниться. А все потому, что хотя я уже и перевалила серьезный возрастной рубеж, рыцаря в наших селеньях все нет и нет.

– Ну и нету, подумаешь, стоит ли из-за того грустить, печалиться, горюниться и тем более кручиниться, – успокаивала меня добрая моя подруга Надя.

– И вешать нос… – добавила добрая моя подруга Ира.

– Ну вот смотри, – стала рассказывать Надя. – Был у меня Антонов. Да? Двери в помещение передо мной открывал? Открывал. Даже когда мне не надо было туда. Под локоток держал? Держал. Цветы охапками? Дарил. Дрался даже из-за меня. Рыцарь, да? Да.

А однажды мы гуляли. И он свой пиджак накинул мне на плечи. И тут вдруг ка-а-ак затрясется все вокруг. У нас же сейсмически опасная зона. Нет, ну представьте: поздний тихий прохладный вечер. Мы гуляем компанией. Присели на лавочку в парке. Кругом фонари, свет сквозь листья дразнится, играет… – ох, эта Надя поэт! – И тут все вокруг как заходит ходуном! Мостик через речку подпрыгивает, деревья испуганно трепещут, и скамейка под нами как поехала!.. А самое страшное– фонари вдруг погасли и, как пьяные, стали качаться. Землетрясение. И кто-то из наших, самый сообразительный, крикнул: «Бежим! На стадион. Там нет электропроводов, там ничего сверху не упадет». И все, как по команде, сорвались и побежали. И мой Антонов, представь, тоже сорвался и побежал. Без меня…Сорвался, да. Только сначала сорвал свой пиджак с моих плеч и уже тогда убежал. А вы говорите…

– Кто говорит? – ей отвечает Ира на это все. – А я вот замуж было уже собралась. Уже и фата, и столовую сотрудников главпочтамта арендовали для свадебного ужина, и торты с двумя лебедями из безе, и холодец еще, и голубцы… И он забежал ко мне в гости костюм свой показать. Просто так пришел. Родион мой. И я ему кофе, себе кофе. А к кофе – внимание, девочки, – два глазурованных сырка. Два. То есть вы поняли, да? Ему кофе, себе кофе и два сырка в шоколадной глазури. Так он спокойно оба развернул и оба съел. Даже глаз не поднимая. Так по-детски, сосредоточенно: «Ням-ням-ням. Чав-чав-чав». А потом поднял глаза и спрашивает: «Что?» И я ему говорю: «Все, Родион Чеглинский, свадьбы не будет». Ничего ему не объясняла. Ничего никому не объясняла. Но свадьбу отменила немедленно… Правда, – вздохнула Ирка, добрая моя подруга, – я за него все равно замуж вышла. Все ведь уже было готово – и лебеди на торте, и голубцы… Но я с тех пор на глазурованные сырки смотреть не могу.

* * *

Послушала я моих девчонок и говорю:

– А поедемте, девочки, в Хотин, а? Там как раз Битва наций международная. Хоть посмотрим, какие они бывают, рыцари. Туда, – рассказываю я подругам своим, Ире и Наде, – в старинную, еще Ломоносовым упомянутую крепость, – понаедут доблестные воины из разных рыцарских орденов Европы со своими верными оруженосцами, а также всякие сюзерены с вассалами, свободные лавочники, музыканты, колдуны, шарлатаны, фальшивомонетчики и легендарные разбойники, презревшие рыцарские идеалы. Думаю, не побрезгуют визитом в средневековый Хотин, – продолжаю я красочно и вдохновенно рисовать девчонкам перспективы, – и угрюмые пехотинцы – язычники неверные, и суровые коварные сарацины – испанские мавры, и турецкие копьеносцы, и мамелюкские кавалеристы-пустынники с острыми топорами, а также иные приземистые, кривоногие, зыркающие раскосыми дикими глазами из-под косматых самосшитых грубых колпаков друзья степей.

– Ну ладно, уговорила!

И мы поехали.

Ах, какая там была красота! Лукавые румяные хмельные иезуитские монахи с тонзурами на маковках толпились рядом с таверной, держа огромные кружки то ли с пивом, то ли с элем. Вовсю причитала, рыдала и пела гайта, испанская волынка. Обернутый в рубище, под мостиком скулил нищий с глиняным горшочком, заполненным до половины деньгами разного цвета и достоинства. Смиренные безмолвные оруженосцы – юные светлоликие мальчики – готовили арбалеты, пики и гигантские мечи к предстоящему рыцарскому турниру. По крепости прогуливались девушки в настоящих средневековых одеждах, чепцах и мягких, ручной работы, сапожках или босые. На деревянных скамьях восседала знать в бархатных камзолах и платьях. По обеим сторонам древней, выложенной камнями дороги, ведущей к центральному крепостному замку, разместились жонглеры огнем, ремесленники, сокольничьи с боевыми кривоклювыми птицами на жестких своих кожаных рукавицах, менестрели – исполнители заунывных баллад о любви и о тоске по родине. И главное, по крепости просто так, свободно и невозбранно, ходили, стояли или сидели верхом на роскошных породистых лошадях лучезарные рыцари всевозможных сортов, видов и обликов. В сверкающих на солнце доспехах они представляли весь спектр разнообразных рыцарских орденов со своими флагами, пиками, штандартами и гербами.

У меня даже дух захватило, и я потащила подруг поближе к ристалищу.

Всадники на всем скаку бросали пики в мишени, стреляли из арбалетов и рубили огромными мечами капустные головы, да так ловко, что верхние одежды отдающих во славу победителей турнира душу молодых весенних парниковых капуст летели в зрителей, повисали зеленым увядшими лохмотьями на ограде.

И вот шотландский рыцарь не удержал коня своего, на мокрой траве поскользнувшегося. Извернувшись, помчался конь туда, где мы стояли. И хоть была ограда высока и неприступна, для коня она представлялась лишь досадной легкою помехой. И все разбежались, а я, вцепившись в поперечину руками, глядела, совершенно очарованная, как дерзко, радостно и норовливо, хрипя и двигаясь боком, вырывая копытами дерн, играя мышцами, кося диким вишневым глазом, под лязг доспехов седока неотвратимо надвигается на меня неизбежное. И видела я уже заголовки в Интернете: «Была затоптана конем шотландского рыцаря ордена Чертополоха».

В последний момент всаднику удалось развернуть и остановить коня – а скорее, так оно и было им задумано. Он открыл забрало, привстал в стременах, поднял десницу свою в тяжелой кованой перчатке в приветствии, а затем протянул ее к моему плечу. Я согласно кивнула и сняла с шеи свой любимый шелковый шарф, яркий летящий шарф ручной росписи. Подоспевший мальчик тут же привязал его на рыцарский штандарт.

Рыцарь еще раз поклонился и вновь направил своего коня к месту поединка.

– Достопочтенный Роберт Лермант, пятый герцог Дандар, кавалер ордена Чертополоха, – торжественно объявил глашатай, – против… (тут голос глашатая окреп) против! Черного! Рыцаря!

У мечты моей вырастали крылья: с Черным рыцарем, всадником без штандарта и других опознавательных геральдических знаков, готовился сражаться мой рыцарь. Мой собственный, личный рыцарь. Герцог Дандар. И готовился сражаться под сенью цветов моего шелкового шарфа.

Публика аплодировала и свистела. Девушки визжали от восхищения и бросали рыцарям букеты цветов.

Я отчего-то вдруг приуныла и пошла к выходу. Во-первых, чтобы не видеть, если вдруг Черный рыцарь выбьет из седла моего Лерманта, бьющегося во славу меня, избранной Дамы Сердца. А во-вторых – это вот еще страшнее, – если вдруг мой рыцарь, празднуя победу, пойдет в таверну. И меня пригласит, конечно. Да-да. И там возьмет, например, и… съест оба шоколадных сырка. Оба. И свой. И мне предназначенный. Ням-ням-ням. Чав-чав-чав.

* * *

Музыканты играли джигу, тоненькая девочка в ветхом суконном платье с ослабленной на груди шнуровкой, открывавшей легкую батистовую сорочку, закатила глаза в экстазе и неистово била в барабан.

У входа в крепость, рядом с большой декоративной бочкой, размякший на солнце, дремал дедушка, одетый в казака. На бочке готическим шрифтом было начертано:

«Продам пчоли і мiд».

Ехали цыгане…

Ну такой это лихой и предприимчивый народ, что просто диву даешься! Как-то ехала я междугородним автобусом из Одессы в Черновцы. Дело было перед праздниками, народу в салоне – не протолкнуться, а тут два цыгана лезут с огромными мешками. Ну куда вы, куда? Пассажиры их усмиряют – мол, и так тесно; а они в крик: у нас билеты, вот! Два! Лезут себе на задние сиденья, расталкивают всех. И как только автобус тронулся, из этих двух мешков с шумом и гамом полез дружественный нам цыганский народ! В юбках своих, с мешками поменьше, с торбами. И все вокруг с ужасом наблюдали, как эти двое с билетами размножались там, на заднем сиденье, а мне было забавно и смешно. Потому что вспомнила я одну историю…

Есть у нас в семье любимый родственник, по имени Сашка-музыкант. Ужасно талантливый, находчивый и радостный. Давным-давно, когда Сашка еще учился в мединституте, он подрабатывал в цыганском ансамбле. Нет, Сашка не цыган. Наоборот. Дело в том, что на все цыганские ансамбли – их же было у нас несметное количество – не всегда хватало настоящих цыган, тем более владеющих музыкальными инструментами. Их еле-еле хватало на те ансамбли песни и пляски, которые выступали на правительственных концертах и новогодних «огоньках». Поэтому в цыганские ансамбли брали всех мало-мальски кудрявых, черноволосых, темноглазых, желательно с горбатыми носами.

Вот. Поэтому в Сашкином ансамбле играли Филя Ройзман, Семен Майзель, Гришка Гольд и сам Сашка по фамилии Шустер. Причем Сашка был рыжий, как гриб лисичка, но он, представлявший в группе вокал, единственный имел в своем песеннике, любовно именуемом «скулежником», песни на цыганском языке.

И такие вот цыгане были приглашены в одно горное село играть на свадьбе дочери местного цыганского барона.

Это был незабываемый для Сашки день. В век прогресса, телевидения, КПСС и автомобилей за музыкантами в центр Черновцов приехала обычная телега. В нее была запряжена огромная лошадь с влажными глазами и лохматой бахромой на ногах. Такой себе битюг-тяжеловес по имени Бабетта. Правил телегой ездовой Мирча, колоритный цыган, в шляпе, с усами и горячими бешеными глазами, к которым доверия не было. Красота!

Наши музыканты не сильно обрадовались этому транспорту: им, таким утонченным студентам-медикам, было стыдно – а вдруг их увидят знакомые девушки!.. Но лошадь неслась резво и быстро выехала из города. И от холода возница прикрыл колени музыкантов вонючим битюжьим одеялом. Ну тем самым, которым он Бабетту закутывал в конюшне.

Играть пришлось на улице, стоя на тракторном прицепе. Свадьба была потрясающая! Очень богатая. Гости соревновались с невестой по количеству золота на руках, шее и во рту. Народ разгулялся, Сашка упоенно выл с прицепа: «Ай, нэ-нэ-нэ, ай, нэ-нэ…» Некоторое напряжение в веселье внес участковый Дуда, тоже цыган, с роскошными кудрями, выбивающимися из-под милицейской фуражки. Он появился в самый разгар с щедрыми дарами и пистолетом на боку. Участковый быстро разошелся, шмякнул фуражку оземь и с восторженными криками пошел плясать, топать пятками, при этом не забывая придерживать кобуру, с которой не сводили глаз и хозяева, и гости. Очевидно, прецедент уже был.

Свадьба закончилась благополучно, в драках почти никто не пострадал, правда, невесту традиционно украли. Но жених раскапризничался, что он вообще тогда уйдет с этой свадьбы, – подумаешь, какая цаца, – и женится на другой. И тогда невеста бегом-бегом прискакала назад как ни в чем не бывало. Конфликт был улажен переговорами жениха с отцом невесты об увеличении приданого за нанесенные оскорбления.

Гости разошлись. Молодые ушли в дом. С музыкантами щедро рассчитались, они собрали аппаратуру и стали искать ездового.

Мирча-ездовой, тоже хорошенько отгуляв на свадьбе, бесконтрольно спал в траве, прикрыв лицо шляпой.

– Мирча! – Сашка потряс ездового за плечо.

– Э? – спросили из-под шляпы.

– Запрягай, Мирча!

– Зачем? – поинтересовался тот.

– Нам ехать надо! – продолжал Сашка трясти Мирчу.

– Куда? – полюбопытствовал ездовой, пытаясь затянуть беседу и еще немного поваляться.

– Домой, в Черновцы!

– О! Это далеко! – отрешенно посетовал Мирча.

– Мы доплатим, – в отчаянии пискнул Филя, – только запрягай.

Под шляпой помолчали, посопели, повозились, и глухо раздалось:

– Подведите мене до коняки!

Без особой надежды музыканты все же подхватили Мирчу под руки и поволокли его к битюгу, что мирно объедал деревья в хозяйском саду.

– Так… коня… уже… вижу… – с интонациями Вия, положив ладонь на морду Бабетты, произнес Мирча. – Теперь идем искать телегу…

Двое волокли Мирчу, который, в свою очередь, вяло тянул за собой упиравшегося битюга. Наконец телега была найдена.

– Теперь будем запрягать, – пообещал Мирча, свалился в телегу и захрапел.

Стояла холодная осенняя ночь, дул пронзительный ветер, на столбе одиноко скрипела тусклая неуверенная лампочка, беспрерывно, дерзко и угрожающе кричала какая-то птица, во двор набежала целая стая собак и принялась с интересом наблюдать за музыкантами, плотоядно облизываясь. А Мирча спал, натянув на себя Бабеттино одеяло.

– Ой!.. – растерялся Филя.

– Мама… – испуганно произнес Гришка.

– Господи!.. – в страхе позвал Сема.

– Мирча! – гаркнул находчивый Сашка, обратившись к тому, к кому надо. – Запрягай, Мирча! Волки! Коня воруют, Мирча!!!

Не открывая глаз, ездовой резво вскочил, в несколько секунд запряг Бабетту и сел на козлы. Н-но! – и музыканты выехали из подворья под злобный лай собачьей стаи.

– Проснись, Мирча! – взмолился Сашка.

– Не бойсь, – пробормотал сонный Мирча, – Бабетта до Красноильска сама дорогу знает, а там я уже всегда просыпаюся.

Бабетта резво понесла по сельской грунтовой дороге. Ехали молча, опасливо вглядываясь в придорожный лес, пока не услышали приближающийся цокот копыт. Ездовой проснулся, заозирался суетливо и, увереннее взявшись за вожжи, кинул деловито за спину:

– Это, наверно, Петро Кабек з Залуччи, он всегда музыкантов после свадьбы догоняет. Прячьте гроши, хлопцы, бо отнимет.

Ребята зашуршали, пряча деньги в футляры инструментов. Но это был не Петро Кабек. Хуже. Это был участковый Дуда.

– Ромалы! – спешившись, обратился участковый к Майзелю, Ройзману, Гольду и Шустеру. – Отут кладбище недалеко.

– Очень интересно!.. – попытался пошутить Филя.

– Так давайте по дороге зайдете туда и моему тату поиграете, хлопцы. Очень уж мой тато музыку уважал!

Музыканты оцепенели.

– Не… – неуверенно ответил Сашка.

– Пане музыкант, – обратился Дуда уже только к Сашке как главному и завозился с пуговкой кобуры, – пойдем, пане музыкант. Тут же недалеко!

– Я не пойду, – решительно ответствовал Сема, – я на похоронах и вообще на кладбищах не играю. Принципиально!

– Я маме скажу… – захныкал Гришка.

Воинственный Филя Ройзман, известный среди цыган матерщинник, уже было открыл рот, чтобы начать обзываться, но тут участковый расстегнул наконец кобуру – и плохие слова застряли у Фили в горле.

– Пошли, хлопцы… – предложил участковый миролюбиво, даже приветливо.

Музыканты безмолвствовали. Участковый сделал вид, что вытаскивает пистолет. Музыканты сделали вид, что встают. Участковый вытащил пистолет. Музыканты встали… Быстро похватав свои инструменты, они спрыгнули с телеги, оставив протрезвевшего трясущегося Мирчу ожидать на дороге.

– Играйте уже! «Сырбаску»! – приказал Дуда, когда они пришли на место, и забился в конвульсиях раскаяния, приговаривая: – Тато! Тато! Я пришел, твой сын неблагодарный! – и размазывая слезы по лицу рукой, в которой держал пистолет Макарова.

Сашка, Сема, Филя и Гришка завели веселую плясовую «сырбаску», от страха впервые в жизни отчаянно фальшивя.

Ночь в горах черная, глубокая, густая, плотная. Особенно перед рассветом. Но именно в это время на рынок в Красноильск или в Черновцы едут на телегах люди, чтоб успеть туда пораньше со своими сыром, бараниной, травами, грибами, ягодами и шерстью.

Каково было их изумление, когда со стороны мрачного ночного кладбища они вдруг услышали звуки скрипок, аккордеона и саксофона… Мороз побежал по коже, хозяева хлестнули вожжами коней и постарались побыстрее проехать этот страшный участок дороги. А потом еще долго рассказывали всем в округе, что по ночам на Залучанском кладбище музыки играют, а около кладбища стоит телега, и в нее запряжена немыслимых размеров черная лошадь, а на козлах сидит черный страшный человек и смеется-заливается нечеловеческим смехом… И добавляли уже каждый свое, кому что привиделось или кто уже что придумал.

Сегодня наш Сашка – известный и уважаемый врач. Но иногда в кругу друзей нет-нет да и вспомнит он свою цыганскую юность, когда играл он на свадьбах и встречал там уйму невероятного, колоритного народу. И никогда, говорит Сашка, никогда он не испытывал такого многообразия и ослепительной яркости жизни, как тогда, глубокой черной ночью, когда играл «сырбаску» на цыганском кладбище покойному отцу участкового милиционера Дуды…

Посадил дед репку…

Все мы родом из «Репки». Кто не участвовал в постановке «Репки» в первом-втором классе средней школы? Есть такие? Бросьте! Киньте в меня! Не верю. Если не участвовали, значит, мечтали.

Как хорошо я помню «Репку» моего детства! В назначенный предновогодний день в зале на утреннике собирались мыши, кошки и собаки, бабки в платках, внучки с косками и в зеленых сарафанах, дедки с бородами из мочалки и желтые пузатые репки, которых держали в углах до выступления, чтоб их не помяли. И ведь новогодние утренники в этот день были не только в нашей школе…

И вот мне представилось… Если, допустим, спустя двадцать-тридцать лет собирать участников «Репок» – как собираются выпускники школ. И по категориям: например, в ресторане «Глобус» собираются дедки и бабки, в кафе «Бинго» – внучки, в банкетном зале столовой стадиона «Колос» – Жучки, в комплексе отдыха «Северная звезда» – кошки, а в отеле «Хилтон» – мыши… Не надо вопросов! Все и так ясно. Репки собираются в казино. Ну или в Куршавеле. Почему так? Вы кто? Токарь вы? Ага, все понятно. Вы в «Репке» играли Жучку. Как догадалась? Теория есть одна. Смотрите.

Вот, скажем, из репок, когда они вырастают большие-пребольшие, получаются депутаты и профсоюзные работники. Проверено.

Однажды пришла к одной такой. Сидит за своим столом репка. Основательно сидит, много лет. Вросла уже. Какую-то проблему у нее пыталась решить. Куда! Тянешь-потянешь, а вытянуть… Тут нужно не только бабку, дедку и всю домашнюю скотину звать. Тут надо тяжелую артиллерию – тридцать три богатыря, триста спартанцев… А лучше Али-Бабу и сорок разбойников. Умаялась я рядом с этой репой, ну ничем ее не проймешь. Тогда решила протестировать. Для наглядности. Спрашиваю: а который час? А она: мол, это пожалуйста, который час – это всегда пожалуйста, сейчас будет вам точное время, до секунд… И включает компьютер. А он что-то никак загрузиться не может. Тогда репка секретаршу позвала. Секретарша – какого-то юношу. Юноша Эдика кликнул. Эдик – какую-то Аленку. Аленка стала своему сыну домой звонить – он хорошо в компьютерах разбирается… Наконец вытянули репку – включили компьютер. Она обращает взор в нижний уголок монитора и важно объявляет: «Три часа двадцать минут». И выключает компьютер. Все. А мы все вокруг нее как дураки стоим…

Я ей: «Георгина Михайловна, ничего не хочу уже, ничего, только скажите, а вы в «Репке» кого играли? Ну, когда в школе учились в первом классе? Кого? Не Репку ли?» Она: «Ну да!»

А я так и знала! Ну конечно, слов учить не надо, сиди себе, жди, когда всех позовут и тебя вытянут. Из репок такие и выходят.

Да. Из дедок и бабок хорошие люди получаются, надежные, справедливые. Кто деда играл, тот хороший семьянин. Идеальный семьянин. Сорочка вышитая. На баяне играет. Подсолнухи вдоль забора растут. Дедка – это когда-то председатель колхоза-миллионера. Или даже начальник узловой железнодорожной станции, директор клуба, президент… да нет, банка какого-нибудь. Фабрики небольшие дедки открывают, заводики, фермы… Молодцы они, дедки.

А девочки-бабки – они обычно склонные к полноте, поэтому добрые и хлопотливые. Эти становятся хорошими поварихами, медсестрами – хоть к ране прикладывай, такие… Библиотекари еще, уютные, спокойные… Люблю людей этих, которые из бабок.

Внучки – учительницы начальных классов с обиженными личиками, хорошенькие секретарши некрупных руководителей, бывает, актрисы, которые в сериалах играют. Обычно обманутых девушек из провинции. Которые приезжают в большой город и вдруг память теряют. И невинность. Это внучки, да.

Из Жучек – работяги, просто работяги, где бы ни трудились. Токари высококлассные, строители, землеробы, спортсмены… Футболисты из Жучек о-го-го какие получаются. Но Жучки – они без особой харизмы. Без харизмы. Инициативы у Жучек, выдумки, фантазии и еще чего-то там маловато. Ему сказали – он сделал, поднял, накосил, перенес, ударил, забил, выстрелил. Не сказали – сидит, ждет, когда кошка придет, подскажет.

Кошки… Загадочные… Кошки – всякие, разные. Кошки – они сами по себе. Но настоящие женщины. Где бы и кем – женщина она, женщина. Ну вы понимаете, да. Есть гламурррррные, есть даже умненькие, а дурррочки, так они вообще самые прррелестные. Даже есть талантливые. Дикторы телевидения. Журналистки с сигаретками. Риелторы…

Дальше. Мышки… Вот это вот отдельная статья. Ох эти мышки! Эти всюду пролезут и свое оторвут или отгрызут. При этом хвостиком махнут, все покатится в никуда, все побьют и за собой пустыню оставят. Из мышей получаются маленькие уверенные дамочки. С крепкими ногами. Мышь, которая уверена, что если бы не она, мышь, то фиг нам этот овощ выдернуть, а потом и кушать его, этот сомнительный национальный деликатес. И она, мышь, еще научит и дедку, и бабку, и внучку, и собаку с кошкой, и весь свой народ, как правильно продукты питания из земли выдергивать, потому что никто не умеет, никто не знает, как правильно. Все неправильно, все несправедливо! Одна она, мышь, наше все! При этом ей наша пресная терпкая репка и даром не нужна… Она сыру поест. В Швейцарии. Ей бы только хвостиком помахать. Хвостиком. И чтоб все-все видели. Вот это мышки. В рюшках и бусах…

Такая вот простая, но удивительная сказка «Репка».

Ну? А вы кого в «Репке» играли?

Казанчик и рыбочка

– Так, – сказала строго мама. – Собирайся. Идем покупать жемчуг. Пришла пора.

Мама всегда пугает меня этой порой. Говорит, вот, скоро-скоро придет время вклеивать следующую фотографию в паспорт. А с чем ты, несерьезная, раскосмаченная, в своих джинсах, хиппи практически, придешь к этому значительному этапу твоей жизни – вклеивания следующей фотографии в твой паспорт? Все приличные женщины фотографируются на следующую фотографию в маленьком черном платье с ниткой жемчуга на шее. А ты?!

И вот – это случилось.

Причем случилось, когда в очередной раз мама услышала, как я пересказывала на кухне своему двенадцатилетнему сыну:

– И вот он выскакивает неожиданно для всех, удар слева по мячу и в штангу – бды-дыщ!

Она встала, моя мама, она выпрямилась во весь рост, строгая, непреклонная и справедливая, сложила руки, как Комиссаржевская, поправила прическу и, сдерживая гнев, произнесла:

– Ну все, это ни в какие ворота, милостивая государыня…

Мне сказала мама – милостивая государыня. Это очень плохой знак, когда милостивая государыня. Бездонная чаша маминого терпения тихонько звенит и дает трещину…

Мама сказала:

– Что такое?! Ты уже взрослая солидная дама. Пропустишь момент, быстро станешь теткой в дешевых пластмассовых бусах, а потом старушкой с эмалированным бидоном… В сером мохеровом берете.

Эти вот бусы, берет и бидончик для мамы – те самые характерные признаки, по которым узнают тетку или старушку. Дама же никогда! Никогда! Даже если! То никогда. Вот это вот: футбол, джинсы, волосы растрепались, подпрыгивает, орет это бессмысленное про штангу «бды-дыщ!»

– Собирайся! Пошли выбирать жемчуг.

Я могла бы и сама, но мама знает, что мне нельзя ходить в ювелирный магазин одной, потому что обычно я хожу туда, чтобы потерять много денег. А если случайно не потерять, то купить книг, дорогого шоколаду, блокнотов и карандашей. В супермаркете напротив. Так уже несколько раз было. Говорят как-то мне родители, мол, присмотри себе на юбилей подарочек от нас, колечко или серьги какие-нибудь. И вручают сумму. Можно упереться, не взять и не пойти. Но я иду, потому что если упрусь и не пойду, то все равно пойду, но после скандала и гораздо позже. Я сумму бережно складываю в кошелечек и топаю в ювелирный магазин, потому что все равно их не переспоришь: как тебе не стыдно, то да се, как это «зачем?», а на вечную память, а чтоб было, а чтоб осталось детям… Ну и так далее… Словом, иду, а потом выясняется, что или вытащили у меня кошелек, или выпали куда-то из него деньги, или я купила что-то не то… Ну не складывается у меня с ювелирными магазинами. Мама мне:

– Была?

Говорю:

– Была.

– Деньги потеряла?

– Потеряла.

– Ну молодец, – мама призывает в свидетели всю родню, – ну молодец. Ты меня не разочаровала.

Логику моей мамы тут не буду объяснять, для этого надо пожить с моей мамой много лет. При этом логику ее так и не понять… Да, моя мама – загадка. Зато не бабка. Не старушка с бидоном. Моя мама – Дама.

И вы, надеюсь, теперь понимаете, что для того, чтобы слыть дамой, необходимо иметь жемчуг. Будешь ты его носить, не будешь ты его носить (хотя мама считает, что его надо носить, тогда он не тускнеет и не стареет), все равно он должен быть. В коробочке, желательно сафьяновой, обитой бархатом. Все.

В городе два ювелирных магазина. Нет, их, конечно, гораздо больше, но настоящих, по словам моей мамы, – два. Один из них – роскошный «Лев и корона», респектабельный, нарядный… Жутко дорогой… А второй – неприметная антикварная лавочка Сени Казанчика. У входа висит старая табличка «Граверная мастерская». Но все у нас в городе называют лавку «У Сени Казанчика».

Мы, конечно же, пошли во вторую. Потому что, как говорит мама, Сеня – старый потомственный ювелир, опытный и закаленный, которому можно доверять. Все уважаемые дамы ходят к Сене Казанчику. Щуплый, маленький, сутулый. О своей семье он говорит:

– Мы – легендарные Казанчики! Мы, Казанчики, уже полтора века держим эту лавку, и еще никто не жаловался.

– О-о-о! Кто пришел! – радуется Казанчик Сеня. – Знаете, мадам, люди отличаются для меня по тому, что они говорят, когда ко мне приходят. Одни входят и говорят: «О-о-о!!! Какие тут люди!» А другие – «А вот и я!» А вы, мадам, всегда говорите: «Здравствуйте, Сеня».

– Здравствуйте, Сеня… – соглашается моя мама и, предупреждая его дальнейшие реверансы и комплименты, говорит: – Но я все равно позвала Шурика Рыбочку. Для консультации.

– Ой, та зовите кого хотите! Рыбочка! Большой специалист! Поддельщик и аферист ваш Рыбочка! – распаляется Сеня. – Делает изумруды из бутылочного стекла! Не хочу даже слушать…

Казанчик и Рыбочка – два известных у нас ювелира, которые нежно друг друга любят и ненавидят одновременно. Любят так несоразмерно, что готовы друг за друга душу отдать. А ненавидят до того, что в спорах вытряхивают вышеупомянутое друг из друга.

– Сеня! Мы пришли присмотреть жемчуг. Для девочки.

Сеня взглянул на меня сквозь маленькие золотые очочки снизу вверх, потом сверху вниз, близко подошел, встал на цыпочки, взял меня за воротник блузки, подтянул мое лицо к своему, поцокал языком, покивал и безапелляционно произнес:

– Неплохая девочка! Берлянт! Но без оправы!

– Вот видишь?! – строго соглашается с ним мама.

– Зеленый! К глазам. Таитянский темно-зеленый… Это шедевир. «Зеленый павлин». Сам! Все – сам! Крепчайшая китайская шелковая нить! Мы, Казанчики, не то что эта молодежь-перекупщики, мы никому не доверяем! Все – сами!

Распахивается дверь, звонит колокольчик, и входит приглашенный мамой Шурик Рыбочка:

– А вот и я!

– Ну? И что я вам говорил? – печально констатирует Казанчик. – Пожалуйста. Вот и он! Нет чтоб сказать: «О, какие тут люди!» Вот и он! Сеня Казанчик в людях еще разбирается, очень даже разбирается. А еще больше Сеня разбирается в каменях. Потому что я, Казанчик, мадам, учился на ювелира еще при Румынии.

– Ой, чему может научить Румыния? – как бы себе самому говорит Шурик Рыбочка. – Он учился на ювелира… Дайте мне времени немного поплакать об вас, Сеня… Румыния не могла учить вас на ювелира ни-ка-да! В крайнем случае Румыния могла учить вас только на жулика и обманщика. Я смеюсь на полную грудь, Сеня!

Я делаю охотничью стойку – с этой минуты начинается отрепетированный годами спектакль, отработанная временем и событиями импровизация.

Сеня презрительно хмыкает – не будет он полемизировать с каким-то там самоучкой Рыбочкой. Он торжественно на двух ладонях выносит из-за прилавка коробочку, накрытую бархатным лоскутом.

– Снимай мануфактуру! – распоряжается он.

Я отбрасываю бархат. Вот! В коробочке действительно лежит небольшое жемчужное ожерелье глубокого серо-зеленого цвета.

– Сколько? – осторожно начинает свою партию мама.

Сеня фыркает возмущенно:

– Подождите с вашими деньгами. Сперва надо немного любоваться. Правда, Шурик? А? Ну? Что вы теперь скажете?

Шурик пожимает плечами:

– Ой, не делайте мне этих кокетливых подмигиваний, Сеня. Жемчуг все равно фальшивый, я же вижу. А вы фэномэнально доверчивы, мадам.

– Что? Подделка? – мама опасливо интересуется у обоих.

У меня возникает надежда, что ничего мы не купим сейчас и я, как предсказывала мама, пойду неверной дорогой. С бидончиком, в берете и пластмассовых бусах.

– Ну конечно подделка! – тут же отзывается Рыбочка. Он безапелляционно закатывает глаза и нехотя поворачивается к входной двери, как будто заканчивает разговор.

– Где?! Где подделка, Рыбочка?! Таити! Мексиканский залив! Посмотрите на цвет! На блеск! – Сеня, взволнованный и разгоряченный, постанывает и похохатывает от лихорадочного возбуждения. – Вот! Вот же!! Проверьте! Он что, теплый просто так? Он что, на секунду холодный просто так?! Это разве стекло? Или пластик? Девочка! – орет он уже на меня. – Какая у тебя температура? Нормальная? Сейчас у этого жемчуга будет такая же. Надевай! – Сеня закручивает застежку ожерелья на моей шее. – Ждем все! Тихо! Все ждем! – командует Сеня. – Сейчас вы все сами увидите, Шурик-подлец! Сейчас! Сейчас этот жемчуг будет такой же теплый, как девочка. Так! Снимай! – приказывает он мне, сам опять раскручивает жемчуг и Рыбочке: – Идите! Давайте! Потрогайте девочку, какая она теплая, а потом потрогайте жемчуг – он такой же теплый! Ну?! Теплый?! Теплый?!

– Я не разобрал, ну-ка я еще разок немного потрогаю, – Рыбочка опять тянется потрогать меня там, где какое-то время на мне грелся жемчуг.

– Прекратите трогать девочку! – возмущается мама. – Выясните наконец, натуральный он или нет. А иначе мы пойдем в «Лев-и-корону»!

– Мада-а-ам, – Сеня хватается за голову, неподдельные слезы блестят в его лукавых глазах, – я имею вас за человека, который обладает пониманием на драгоценности. Кому вы верите, Рыбочке?! Посмотрите на эти перлинки, я сам их сортировал. Я сам их набирал! Это натуральный жемчуг. Тяжелый. Живой и дышит.

– Хорошо же, старый мошенник. Давайте я потру, – переходит к решительным действиям Рыбочка.

– Трите, давайте трите, только бережно, Шурик. Не царапайте! Не царапайте, вам говорят! Это не штукатурка вам, а перламутр! Ну что? Ну? Есть песочек, вы слышите песочек, я вас спрашиваю? Есть?

– Не слышу… Песочка нет. Не… Не скрипит, нет.

– Как «не скрипит»?! Что значит «не скрипит»?!

– А так – не скрипит, и все. Что ж, надо подбрасывать. Давайте его подбрасывать. Пусть упадет. Если он натуральный, – это он объясняет нам, – тогда он будет скакать, как мячик. И не разобьется.

– Рыбочка, вы сошел с ума? Вы будете подбрасывать ожерелье! Вы все ожерелье собираетесь подбрасывать? Вы сейчас будете играть «Зеленым павлином» в футбол?!

Мы с мамой переглянулись.

«Бды-дыщ! Штанга!» – подумала я.

– А серьги к нему есть? – деловито интересуется эксперт.

– Есть. Только они еще не готовы.

– Покажите.

Сеня выносит коробочку поменьше, где покоятся два изящных темно-зеленых шарика. Жемчужины поменьше, чем в ожерелье, одинакового размера, предназначенные для изготовления серег.

– О! Будем подбрасывать это!

– Не да-а-ам… – испуганно шепчет Сеня.

– Тихо, не нервничайте, никто не бросает, успокойтеся, Казанчик! Я только приложу его к губам. Если он холодный, значит, это стекло, – это опять объясняется нам, – и вы сегодня пролетели, Сеня-плут.

Рыбочка прикладывает жемчужину к своим губам, хочет его потрогать «на зуб», в это время Сеня кидается к нему, чтобы забрать драгоценную коробочку:

– Уберите ваши плавники, Рыбочка! – орет Казанчик и случайно спотыкается о мою туфлю, падая на Рыбочку. Тот, протянув руки, чтобы поймать Сеню, машинально кладет жемчужину в рот и делает глотательное движение. М-глглык! (Бды-дыщ! Штанга!)

Мы с мамой, открыв рты, смотрим это представление.

– Съел!!! – в ужасе вопит глубоко потрясенный Сеня. – Вы съел моего «Зеленого павлина» таитянского, вы сожрал мой жемчуг, Шурик! Акула, скотина!!!

Рыбочка хихикает и достает «павлина» из-за щеки:

– Нате! Нате ваше стекло! Нате!

– Обслюнявили, вы такая сволочь! – опять ноет Казанчик.

– Что вы, Сеня, так испугалися? Что я фальшивым жемчугом отравлюсь, а?! – вовсю уже издевается Рыбочка.

– Шас как вломлю вам, Рыбочка!

– Достаньте сперва… – подначивает Шурик.

– Да я вам… Да я!!!

– Ой-ой… Забоялся уже…

Казанчик и Рыбочка наконец схватываются не на жизнь, а непонятно на что, они метелят друг друга, пихаются и возятся, елозят расползающимися ногами, как в какой-то дивной пляске, передвигаясь с одного конца лавки в другой, сваливая на себя полки и стеллажи. Мы стоим в растерянности, наблюдаем это подозрительное танго, не зная, что нам делать – то ли вызывать милицию, то ли смываться самим, чтоб не досталось за компанию.

– Подождите, подождите… Сеня! – это мама, она опасается, что Сеню может хватить удар, так он разошелся. – Мы берем ожерелье, мы берем, Сеня. Упакуйте нам его, а потом уже продолжите драться.

Сеня проворно упаковывает ожерелье, кидая гневные взгляды на оппонента. Мама торопливо рассчитывается, опасливо поглядывая на разъяренных ювелиров.

Когда мы, извиваясь и уворачиваясь, наконец выскакиваем из магазина, захлопнув за собой дверь, и в испуге заглядываем в небольшую витрину, мы видим, что картина резко изменилась: ювелиры сразу успокоились, повеселели и перестали тузить друг друга. Они пожимают руки и похлопывают один другого по плечам. Казанчик, отдуваясь, приглаживает остатки волос на лысине, ставит на место стеллажи, поправляет сатиновые нарукавники, надевает на лоб свою линзу-стаканчик и садится за прилавок. А Рыбочка, отирая большим носовым платком лоб, суетливо прячет в карман врученную ему Казанчиком сумму и трусит в магазин напротив. Как потом выясняется, за коньяком.

Я ехидно комментирую, что вся сцена отыграна как по нотам для того, чтобы впарить нам фальшивый жемчуг втридорога. (Бды-дыщ! Штанга!)

– Не может быть! – категорично возражает мама. – Сеня никогда не обманывает. Хотя Шурик – тоже не обманывает никогда.

– Зачем же тогда, зачем они устроили весь этот балаган? – интересуюсь я и, конечно, спросите вы. – Зачем? – спрашиваю я у мамы.

– Хм… А это они так привыкли… Это им так интереснее… Это вот они такие…

Так что на следующую фотографию в паспорт я пришла фотографироваться в элегантном платье и с ниткой жемчуга на шее, жемчуга насыщенного серо-зеленого цвета под названием «Зеленый павлин». Самого натурального…

Полонина

«Как хороша была бы твоя жизнь, если бы не ты…» Так сказал однажды мой муж. И был прав.

Самое страшное для меня – молчать. Я невероятно говорлива. Рэ-чыс-тая, как сказал бы один ужасный… И поболтать для меня еще лучше, чем кофе или там шоколад.

А было так. Приехали с мужем в горы рано-рано утром. Договорились мы с киевскими друзьями там встретиться. Муж отправился по своим делам. Ну вы знаете, у мужчин все дела государственной важности. А на самом деле – его пригласили ловить стругы. Знаете, что такое «стругы»? Сейчас облизываться будете. Стругы – это карпатская форель. Она водится только в мелких и очень чистых горных ручьях. И муж уехал куда-то далеко и высоко, потому что форель-струг не терпит шума и суеты.

А я осталась на полонине, смотреть и радоваться.

Каждую весну у нас в Карпатах проводится редкий по красоте праздник – выход на полонину. В этот день карпатские пастухи выгоняют на пастбище овец. Это означает, что в Карпаты пришла весна. Выход на полонину – такое колоритное зрелище, не передать. Гуцулы приезжают с разных концов света. Оркестры сменяют друг друга, играют не переставая; трембиты, танцы, ярмарка всяких национальных ремесел, сыр-фест – выставка и дегустация сыров. Как я напробовалась всякого сыру, брынзы, сметаны, молока – чуть мяукать не начала… И главное, ни бандитов, ни милиционеров, ни политиков. Они в этот день в каком-то другом месте тусовались.

Ой, ну вот, пожалуйста, – заболталась, отвлеклась!

А продавцы на ярмарке – один другого краше. Смуглые, белозубые, усатые! И все не прочь поговорить – вот где раздолье моей рэчыстой натуре.

И когда тебя называют пани, к тому же делают комплимент, что ты файна, як квиточка… Красива, то есть, как цветочек… И предлагают медовые соты, настоящее чудо, потому что мед на горных травах… И ты просто таешь от удовольствия, выслушивая, как хозяин ароматного товара Иван познакомился со своей женой Галей, да как потом километры выхаживал по горам, чтоб ее увидеть, да потом еще сено душистое и летняя ночь с падающими звездами… А его молодая жена звонким таким голоском возражает, отмахивается и хохочет, чернобровая, румяная, ресницы густые, длиннющие и ярко-фиолетовые глаза. Она – хрупкая, маленькая, Иван – громадный, широкий и лохматый. Фамилия у них симпатичная – Грабик. Причем она его называет Грабичок, а он ее – Грабичка. Галя смеялась, что Грабика домашние животные боятся, рассказывала, как однажды, когда он вышел из лесу навстречу лошади, везущей повозку, лошадь увидела его, полураздетого из-за жары, громадного, ужасного, косматого, испугалась, выпряглась и слиняла. Ивана за медведя приняла. Или за снежного человека. У лошади не спрашивали. И вот слушаешь этих двоих счастливых и откусываешь, не глядя, ароматную мякоть. И не видишь, что эти же соты с другой стороны откусывает пчела. Ты с одной стороны кусаешь, она – с другой. И так вы обе, ты и пчела, добираетесь к середине, и потом ты откусываешь вместе с сотами и кусочек от пчелы, все еще пялясь на Грабиков, а пчела, которая ни на кого не пялится, а просто сосредоточенно возится, пчела в целях самообороны откусывает от тебя… О! Язык немеет. Глаза вылезают из орбит. Усатый пасечник и его молодая жена думают, что это от восторга, а ты уже слышишь музыку небесных сфер. Или какой там репертуар слушают, когда душа тихонько выплывает из бренного тела. Попросить зеркало невозможно, чтобы посмотреть, что там у тебя с твоим языком, потому что просить нечем. Можно мычать… Можно делать «у-у-у-у-у!». Нет, пожалуй, «у-у-у-у» не получается, получается «э-э-э-э-э!». Ты вываливаешь язык, такая привлекательная красавица, правда, уже меньше похожа на квиточку… Гуцулы видят у тебя на языке отдающую душу, играющую в ящик, откидывающую коньки пчелу и все понимают наконец.

– Плюю-у-у-й!!!! – орет гуцул Иван.

– М-м-м-м! – мычу я.

– З-з-з-з… – прощально поет пчела.

– Йой-йой, божечко! – всхлипывает и крестится Галя.

– О, соле ми-и-и-ио! – голосом Соткилавы пылко заливается мой мобильный телефон.

Когда поет Соткилава, ой, когда поет Соткилава… О-о-о-о… Ах, знаете, когда поет великий Соткилава… Ну вот, опять отвлеклась. Когда поет Соткилава, значит, мне звонят абоненты, отмеченные в моем телефонном справочнике как VIP.

Звонит Володарский, приехал из Киева с семьей в Черновцы.

– Ы-ы! – здороваюсь я, корчась от боли в языке под неустанную виртуозную брань Ивана, который бегает кругами, преследуя выплюнутую пчелу, которая почему-то передумала помирать…

– Это я, Володарский, – радостно кричит Володарский. – Мы приехали! Мы уже в Черновцах. Ты где?

– Ы-ы-ы… – тыкаю я параллельно Ивану на его прилавок с медом, где расположилась наша с ним пчела… Она гневно жужжит и, судя по ее энергичному поведению, собирает пчелиное ополчение. Наверное, она у них в улье полевой командир, эта пчела. Знаете, как это сейчас модно, чтобы везде и у всех были полевые командиры…

– Пьяная… В стельку пьяная, – кому-то в сторону негромко сообщил Володарский…

– Ктэ?! Я-а-а п’эная?! – возмутилась я…

– А кто, я?! – спросил Володарский. – Я, между прочим, тут с женой. Тоже Володарской. И Володарской-дочкой. Приличные девочки. С тобой хотел их познакомить, а ты пьяная…

– Я нэ пыу-у-у!!! – снова возмутилась я.

– Да-а, не пьешь… – завистливо и склочно протянул Володарский. – А лыка не вяжешь…

Иван к этому времени уже немного успокоился, и я умоляюще протянула ему трубку, отмахиваясь от налетевших пчелиных бригад.

– Панэ! – пытаясь перекричать мой визг, дурным голосом заорал в трубку Иван. – Панэ! Та Йийи… (тут чисто декоративное выражение) той… (тут, простите, опять) бджола… (снова «бииип») здоймэла…

Из всего сказанного Иваном Володарский понял только хорошо темперированный русский мат и слово «бджола».

– А! Так она на какой-то пасеке квасит, – опять кому-то в сторону наябедничал Володарский. – И пасечник там – ой-йо-о-ой! Тоже теплый уже…

– Панэ, вы до мэнэ розмовляетэ чи не? – Иван абсолютно не понимал Володарского, Володарский – Ивана… – Чуетэ? Вашу пани бджола вкусэла…

– А-а-а-а! – обрадовался Володарский. – Пчела ее укусила? Ага, – и вкрадчиво поинтересовался: – А куда?

– В цэй, в цэй…

– Да-да? Ну-ну?!

Иван застеснялся, а я забеспокоилась, что сейчас Володарский решит, что пчела нашла особенное место укусить.

– В цю… В цю… – Володарские прямо затаили дыхание у своего телефона… – От бисов телефон! Панэ! Вкусыла так, шо йисты и розмовляты вона нэ може, – закончил разговор Иван.

– А-а-а, – разочарованно протянул Володарский. – И всего-то?

– Э?! – возмутилась я. – Э-е-о?!

Ну, думаю, скажи спасибо, что ты далеко. А то у меня у самой жало. Правда, Галя протянула зеркало, а маникюрный несессер у меня был в сумке, и жало я вытащила пинцетом. Но яду на Володарского у меня в языке еще осталось!

– Ну давай, приходи в себя, – миролюбиво попрощался Володарский, – а мы пока… того… позавтракаем… А потом приедем к вам, на полонину.

Я обиженно вздохнула. Позавтракать для меня в моем положении было недостижимой мечтой… Кончик языка, куда укусила пчела, уже не помещался во рту. Иванко сказал, что все пройдет и ничего страшного, раз жало вытащили быстро, ну не поговоришь часок-другой… Это мне он такое сказал – не поговоришь часок-другой… Мне!

Сначала я решила всласть поплакать и только потом уже преставиться. Почить на миру… Условия, тем более, были лучше не придумаешь – трембиты наяривают, люди разодетые, кони фыркают, гривами трясут… Солнышко, весна… Ы-ы-ы…

И жизнь, как это обычно бывает в таких случаях, понеслась у меня перед глазами. Вот я родилась. В солнечный воскресный весенний денек я появилась на свет в центре города Черновцы в доме с фресками, которым уже тогда было больше ста лет. А кстати, эти фрески сегодня все такие же красочные и яркие, как и в день моего рождения, а посмотрите на меня… Ой, надо же серьезно. Может, это последние мысли в моей жизни, а я опять отвлекаюсь. И вот, я родилась, и остро встал вопрос моего имени. Мама хотела назвать меня Марией. А папа хотел… мальчика. Но потом пообещал смириться с появлением меня, если меня нарекут Анной. В честь одной толстой девочки, с которой мой папа ходил в детский садик.

– Нет, – сказала мама, – еще чего… Может, вообще, ее Проня Прокоповна назвать?! Или Солоха?!

А папа приуныл. Тогда мама велела выйти ему на улицу в шесть утра и спросить имя, как в сказке, у первого встречного. Первый встречный на вежливую папину просьбу назвать любое женское имя брякнул такое, что тут и пошла бы моя жизнь наперекосяк в первые же дни. И хотя родители пришли к консенсусу и соединили два желаемых имени вместе, думаю, именно это утреннее событие сыграло свою роль в моей судьбе. То есть эта роковая пчела именно тогда и была кем-то запланирована… Ы-ы-ы…

А вот детский сад, школа, меня принимают в комсомол и спрашивают, когда день рождения Суслова. А я даже не знаю, кто это.

– А кто это? – спрашиваю.

И Тайка Иванова возмущенно:

– Как?! Суслов?! Ты вообще, Гончарова?! Теоретик и апологет вот-вот наступающего коммунизма, наступающего уже в этом или следующем году, наступающего практически нам на пятки коммунизма. Вот кто такой Суслов! Стыдно, Гончарова! Так когда его день рождения?! – спрашивает Тайка сурово.

И я со свойственной мне реакцией – сначала быстро вякнуть, а потом обдумать уже высказанную мысль – отвечаю:

– Не знаю. Суслов меня на день рождения не приглашал.

И в ГДР на музыкальный фестиваль меня не пустили. И ругали на школьной линейке, чтоб я – волосы покороче, а юбку подлиннее. И в музучилище я не поступала, потому что не была комсомолкой, боялась, что меня не примут. И вот, пожалуйста, – пчела меня цапнула… Ы-ы-ы…

А еще промелькнул фрагмент совсем недавнего интервью. Марина, тележурналистка, такая хорошенькая, умненькая, подтянутая, так слова произносит – четко, раздельно, легко… Не то что я сейчас…

– А чему бы ты еще хотела научиться в этой жизни? – Марина спрашивает.

А я – нет чтобы сказать, что надо мне, Марина, наконец научиться не отвлекаться, Марина, не развешивать уши, Марина, быть настороже, когда жуешь! пчелиные! соты!.. Если бы я произнесла это громко, может быть, ангелы мои наверху, которые случайно в это время смотрели телевизор, отметили бы у себя в блокнотике проследить за этой дурой, когда она будет жевать пчелиные соты, и вычеркнуть это событие из протокола намерений, написанного кем-то еще в первые дни ее жизни… Нет, зачем? Застрекотала как сорока, что и пожарным хочу, главным по брандспойтам. И ассистентом дирижера, чтоб носить за ним ноты, а когда у него грипп или понос, дирижировать самой изредка… И еще столько всего: бить ирландский степ, готовить гаспаччо, освоить тунисское вязание, рисовать по стеклу, вырезать оригами, классно фотографировать, путешествовать на воздушном шаре. И еще в мечтах моих была комплексная программа государственной важности по защите прав животных, в список которых, кстати, входила и пчела, хорошо погулявшая у меня во рту.

А теперь все. Ы-ы-ы…

Никогда мне не стать симпатичной старушкой, чтоб ко мне приходили тимуровцы пить чай с вареньем и спрашивать, не нужно ли мне помочь складывать дрова. И чтоб слушали мои воспоминания, как я была в молодости знакома с поэтессой и писательницей Натальей Хаткиной.

– А вы Ленина видели? – с уважением спросили бы тимуровцы…

В голове моей затуманилось, я вдруг увидела Марину в телевизоре:

– А вы помните, дорогие телезрители, – торжественно и печально сказала Марина, четко, легко и разборчиво проговаривая каждое слово, не то что я сейчас, – вы помните, тут у нас в студии была одна дама рэчыстая? Она еще несла такую пургу, – грустно повела глазами Марина куда-то в сторону от смущения и кручины, мол, как она тогда могла на меня повестись, – всякую пургу про брандспойты, гаспаччо, степ и лягушек. Так вот, – тут Маринин голос крепнет, – так вот! С прискорбием сообщаем, что ее… тяпнула пчела. В язык. Жить-то она будет, но этот бред сивой кобылы она уже нести не сможет больше никогда. Так что спите спокойно, дорогие товарищи.

«Ы-ы-ы-ы…» – подумала я, представив эту картину.

Но! Эх, Марина, Марина! Плохо она знала гуцулов!

– Я тэбэ прыгостыв циею бджолою, – с интонацией Богдана Ступки воскликнул Иванко, – я тэбэ и…

Короче, Грабичок, видимо, решил меня прибить, чтоб не маялась. И подумала я, что это очень неплохой выход из положения. Особенно для Грабиков, чтоб я не выла у них под хатой и не распугивала покупателей меда…

– Я тэбэ пригостыв, я тэбэ видвэду до ликаркы!

Мне было уже все равно. Иванко с Галей потащили меня в село Ростоки к местной знахарке, ворожке и колдунье Фрозине.

Мои молодожены важно шествовали по селу, церемонно раскланиваясь и приветствуя встречных длинными, на мой взгляд, слишком длинными приветствиями. Грабиков, видимо, любили в селе за трудолюбие и прекрасные Галины фиалковые глаза. Они с удовольствием, не торопясь, каждому встречному рассказывали, что случилось вот с этой приезжей пани, которая преданно трусит за ними, поскуливая и подвывая. Встречные качали головами и прицокивали языками от жалости, а я обреченно пережидала пароксизмы их сострадания, присаживаясь в тенечке на обочине, вывалив синий язык, как собака чау-чау.

– Далеко еще? – спросила я. – Аео ее? – звучало это так.

– Та не-е… Блызэнько… – успокоила меня Грабичка.

К этому «блызэнько» я ковыляла то вверх, то вниз вслед за бодро вышагивающим Иваном и порхающей Галей еще часа полтора. Помню только, что мы поднялись на высокую гору и вошли в облако. И будто я уже на небесах, и это оказалось не так страшно. А красиво, необычно и даже забавно. Там, в облаке, было прохладно, туманно и колко. Но когда оно, это облако, оказалось под нами, вокруг появилась прохладная густая зелень, и я увидела освещенную солнцем деревянную Фрозинину хату. Двухэтажную, добротную, с резными балконами, с финской ярко-синей черепицей.

Вот тут-то я и поняла, какой прекрасный подарок преподнесла мне эта пчела!

Обворожительное это оказалось место, усадьба ростокской ворожки, как будто совсем недавно на этом подворье снимали несколько фильмов из жизни разных народов и разных эпох. Ткацкий станок и древние лавки стояли рядом с сияющим «Лендровером». На зеленой траве, где были разложены домотканые рушники и веретки для просушки и отбеливания на солнце, стоял электрический фонтан с крутобедрой танцующей негритянкой. В вольере плевался от ярости черный с подпалинами доберман, а рядом с вольером сновали туда-сюда два белоснежных кролика. По двору между гипсовыми львами расхаживали куры, индюки, играла стайка котят с дрожащими хвостиками и величаво топтались два облезлых павлина.

Но когда я увидела Фрозину, я вообще забыла про пчелиный укус. Слушайте, вот это была удача! Такая немыслимая диковинная красавица эта Фрозина была, просто загляденье – здоровенная, еще больше и выше Ивана, широченная, черноокая, полный рот золотых зубов, длинный-предлинный нос, густые брови, как гусеницы, в роскошной небрежно повязанной на седых волосах турецкой шали с кистями. И косая! Прямо дух захватило, как она была хороша! Муж ворожки, щуплый и маленький в женском фартуке и в платке, повязанном вокруг лица так, что над головой торчали большие длинные цветные уши, возился во дворе. Такой милый и трогательный в этом платке, объяснил, что у него воспалились железки, и жена, как он с уважением сказал, «поклалы компрэса», так и сказал: «жинка мОя, Фрозына Васыливна, поклалы компрэса». Фрозина смотрела какой-то сериал, пугалась, ойкала, восторженно прижимала руки к груди, давала советы героям, подсказывала реплики, злилась, обзывалась и призывала нас в свидетели, какие главные герои дураки. Словом, была во власти происходящего на экране.

От нечего делать я стала осматриваться вокруг.

В соседней комнате у зеркала вертелся юноша. Он застегивал пуговки чистенькой белой выглаженной сорочки, поправлял наглаженные брюки и любовался блестящими новенькими остроносыми туфлями, отставив ногу на пятку, как в танце… Фрозина, оторвавшись на секунду от телевизора, потянулась шеей в комнату сына и, не вставая с дивана, тревожно спросила:

– Славчику, ты куды, сынку?

Славчик, приглаживая непослушные вихры мокрой расческой, старательно ровняя пробор, от усердия вытянув дудочкой губы, ответил быстро и не глядя:

– Та йдемо, мамо, Пэтра быты.

(Мол, идем, мама, Петра бить.)

– А-а-а… – успокоилась как-то сразу Фрозина, – ну то добре, тилькы не палы. (Не кури.)

Кино, как всегда, прервалось на самом неожиданном месте. Фрозина, размышляя вслух, как бы предполагая, чем может закончиться вся эта история, вразвалочку подошла ко мне:

– От, яка ж жизненна картина! – поделилась она впечатлениями.

Пошел уже второй час после укуса, я сидела с вываленным наружу языком и воспаленными и отекшими глазами, как у породистого бассета. С языка капало – я проголодалась.

– Я взагали в свята нэ ликую… (Мол, я в праздник не работаю, так сказала Фрозина, потому что это грех.) Алэ… Шось, дытынко, в тэбэ очка сумни… – то есть грустные мои глаза.

А какие должны быть у меня очка? А представляете меня с веселыми глазами и вываленным языком?! Куда бы меня забрали? Женщину-собаку… (Вот напрасно вы! Я же знаю, о чем вы подумали! Моя фантазия пошла бы дальше, чем сумасшедший дом. Например, уличные ярмарки и балаганы, где я могла бы выступать в компании с бородатой женщиной и мальчиком-змеей.) Как я поняла, мои сумни очка будут стоить мне двойной оплаты. За грешную работу в праздник.

– Ы-ы… – ткнула я пальцем себе в рот.

– Бджола?

– Ыгы…

Фрозина стояла враскоряку передо мной, опершись руками о свои могучие колени, и с неменьшим интересом, чем минуту назад смотрела в телевизор, глядела мне в рот, прищурив глаз. Потом смешала какие-то жидкости из разных пузырьков, пошептала над ними и объяснила:

– То горивОчка, травкы, жива вода. Пый!

И заставила выпить. Тут вот, на самом деле, надо отвлечься.

В Карпатах лечат травами и водой. Есть еще одно лекарство, называется горивОчка, (то есть самодельная водка на травах), но это для любителей. Травы нужно собирать в определенные фазы Луны, вода в Карпатах подается круглосуточно из чистых горных рек и водопадов. А горивОчку рачительные хозяева гонят сами – это секретная технология.

– Пый, – велела Фрозина, – пый, Божепомогай!

Я выпила – ужас! Ожог, остановка дыхания, звон в ушах, глаза полезли на лоб, последнее видение – в Фрозинином телевизоре Марина читает некролог. Через секунду боль в голове, ушах, языке, горле отступила и вовсе прошла. Я не поверила – помотала головой, поводила языком по губам. Боль растворилась, как будто ее и не было. А я моментально страшно опьянела и тотчас повеселела. Кушать я еще не могла, но говорить уже очень даже. И спать захотелось. И слушать. И танцевать. И любоваться. И жить дальше, жить и еще многому научиться, призывая в компанию Марину из телевизора и всех хороших людей вокруг, включая Грабиков, Фрозину с хворым мужем, их боевитого Славчика, а также Володарского и его девочек.

И тут запел Соткилава.

– Да! – четко и радостно отозвалась я.

– О! – обрадовался Володарский. – Про пчелу – вранье? Пьяная была?

– Ага… – беззаботно ответила я.

– А чего пила? – Володарский с нескрываемым интересом.

– ГоривОчку… – я с уважением.

Мы условились встретиться с Володарскими около оркестровой площадки на празднике. Жизнь опять приобретала краски. Оговорюсь сразу – Володарские по моей милости попали совсем на другой праздник в другом конце области, в другом селе, мы так и не встретились в тот день. Но об этом еще одном моем таланте все путать и всех запутывать – в следующий раз, чтоб редактор не сказал, что я перегрузила записки своими идиотскими приключениями. Ну да, я тогда еще и Володарских потеряла, по очень уважительной причине – была во хмелю, впервые в жизни, тем более не по своей воле, а по умыслу Всевышнего…

Галя взяла меня за руку, потому что меня покачивало и уносило в сторону, а Иван, поклонившись Фрозине, с почтением приподняв шляпу, вручил ей банку меду. Фрозина мед взяла, от моих денег наотрез отказалась. И проведя нас до порога, поспешила к телевизору – начинался следующий сериал. Во дворе Фрозинин муж в платке ответственно доил козу.

Дорога вниз сквозь еле слышно хрустящее облако показалась мне дорогой в прекрасное будущее. Мы спускались с гор в компании с заходящим солнцем. Грабики, радуясь вместе со мной прогулке в облаке и счастливому исходу нашего приключения, пригласили остаться переночевать. Позвонил муж, сказал, что спускаться ему уже поздно, что останется переночевать в горах. Что надергал внахлест много форели. Кто-то рядом с ним старательно пел песню красивым женским голосом про «изгибгитарыжелтой». Форель… Наверное, форель… За ужином я так наворачивала бануш… (Бануш – это такое из кукурузной муки, сливок, брынзы, словом, страшно вкусно.) Я так молотила бануш – вечером! после шести часов! перед сном! – что домашние питомцы Грабиков – две собаки и три кошки – смотрели на меня с нескрываемым ужасом. Ангелы мои хлопали в ладошки и заговорщицки хохотали.

Вечером мы сидели с Галей вдвоем на краю земли, сидели почти рядом с молодой Луной и болтали ножками над пропастью. Болтали босыми ножками на самом краю земли, над бездной, над вечностью… Галя мурлыкала песенку над мерцающими звездами, распевала Галя простенькую песенку про своего Иванка, а я подробно рассказывала, чему бы хотела еще научиться в этой жизни. Пока меня еще кто-нибудь не укусил.

Луна, лукавая, одинокая, прислушивалась и завидовала…

Совсем поздно позвонил Володарский.

– Ну?! Жива?

– Угу…

– А мы уже в поезде… Жаль, не увиделись… Выпили бы вместе.

– Жаль…

Луна заглянула в открытое окно маленькой хаты Грабиков.

– Иванко… – позвала Луна. – Выйдешь?

Иванко спал под шорох сосен и крик одинокой ночной птицы, притомившийся, раскинув большие руки. Спал Иванко и Луну не услышал.

Луна окликала-кокетничала, потом обиделась и поплыла дальше…

«Твой лик печальный бел и светел…»

Зи́ма учился в Щукинском и сдавал дипломный спектакль. Таких актеров, которые нужны были ему – не обученные декламировать и представлять, а красивые, смешные, обаятельные, чтоб гибкое мышление, легкая пластика и сочный голос, – не хватало. Словом, задача сложная. И если женщин в его театре было достаточно, даже с лихвой, благодаря романтической внешности самого режиссера, то мужчины были дефицитом.

И вот, когда в мебельном цеху он с художником уже заказывал декорации, ему встретился Паата.

Почему Паата, травматолог, врач-спасатель, оказался у нас? Почему он встретился Зи˜ме в мебельном цеху?

Недаром говорил Боря Гадай, птица-грузин из пьесы Резо Габриадзе: «Эх, пропадем мы, грузины, среди крашеных блондинок…» И правда – эх. Грузин – скала… А вот женщины – грузинская традиционная национальная слабость… Поэтому Паата как-то ослаб и поддался. Словом, втрескался страшно в нашу местную красавицу Галю. Она там, в Грузии, на лыжах спускалась с горы и упала. Она упала, а Паата погиб. Вот смотрите, Галя подвернула ногу там, на лыжном курорте, так? Врач обычный что должен был записать в Галином анамнезе? Там, нога, связки – то да се… И общий вид больного: «Кожные покровы бледные…» Так?

А Паата мало что везде писал не слово «конечность» или «ступня», а «ножка», так еще и зафиксировал в Галиной карточке: «Твой лик печальный бел и светел…»

Но Гале некогда было обращать внимание на грузинских поэтов, она спешила домой. Поэтому, как только смогла ходить, тут же и уехала, не обратив внимания на влюбленного героя-спасателя… И Паата ломанулся за ней следом, благо у нее в карточке был адрес.

Так он что придумал, этот Паата! Приехал к нам, так? Покрутился, изучил обстановку. Сначала планировал медленно и важно ходить мимо Галиных окон, чтоб она из окна его увидела и страшно удивилась:

– Э! Мама, иди посмотри! Так это же Паата, мой знакомый врач-спасатель, когда я на лыжах падала с горы, а он меня из сугроба выкапывал!!!

Галя, к слову, тогда, чтобы вы знали, жила на втором этаже. Так вот, Паата собирался фланировать мимо ее окон на ходулях, делая вид, что просто так приехал отдохнуть и прогуливается туда-сюда, чтоб у Гали, ее мамы и сестры речь временно отняло от неожиданности. Вот вдруг в окне проплывает фигура Пааты… И он даже головы не повернет на их изумленные физиономии… Шагает, курит, гуляет, скучает… Такой ладный, поджарый… Мол, а что, нельзя, что ли? Где я хочу, такой красивый, там и разгуливаю…

Для чего это все? Эффект неожиданности, понимаете, да? А потом быстро приедет мама Пааты, брат Пааты Важа и жена брата Пааты Марина. И куда Гале деться тогда… Учитывая, что все они мало что врачи, так еще и поют как ангелы. А в грузинской музыке много воздуха, она держит тебя на поверхности, не дает утонуть, а, наоборот, с каждым тактом поднимает тебя все выше и выше… И дальше дело техники.

И когда Паата уже заказывал ходули – правильно, в мебельном цеху, – там познакомился с Зигмундом. Зигмунд, с бородой, трубкой и в черном свитере, эффектный, такой красивый, почти как грузин, хитростью подружился с Паатой, потому что такого пригожего актера нельзя было упустить. И Паата увлекся этой замечательной идеей вскружить голову девушке Гале не только трюками на ходулях, но и произвести хорошее впечатление через искусство. А ходули могли и подождать до следующего решительного шага. И Паата, как дефицитный актер на первых ролях, стал качать свои права.

– Интриганы вы! – кричал Паата. – Вы все хотите играть наших. А Паата должен играть фашистского старосту Стецюка, да?! Я что, дурак совсем, да? Паата что, себе враг? Паата что, своей маме враг?! Моя мама знаете кто?! Она в молодости танцевала в Доме культуры города Риони прекрасный танец, моя мама. На все праздники танцевала моя мама! Танцевала-танцевала, прыгала-прыгала, кружилась-кружилась, демонстрировала в танце любовь и уважение к партии, а в конце танца моя мама с длинными косами, молодая такая, гибкая и прекрасная, из большой вазы доставала портреты Сталина и Мао Цзэдуна и поднимала высоко вверх двумя руками! А вы хотите, чтобы Паата, потомственный грузинский и немножко китайский патриот, играл классово чуждую его семье роль эсэсовского прихвостня – старосту в кожухе, с повязкой на руке и в кепке на голове?!

Конечно, Паата хотел играть только хороших, потому что мама приедет специально. И брат Важа приедет. И жена брата красавица Марина. Потом что?! Будут рассказывать дома соседям, что Паата играл фашиста. И соседи к его приезду выставят в чердачном окне пулемет, недолго разбираясь.

– Не буду играть фашистского старосту. Тогда я ухожу, Зигман, ухожу!

– А что ты хочешь, Паата?! Это же театр. Такая пьеса. Про войну, Паата. Надо, Паата.

Паата схватился за голову и завыл:

– Маму мою пригласил! Брата Важу пригласил! Марина – жена брата приедет! Мою девушку сватать приедет! Ножика сейчас нет, тебя зарезать, коварный Зигман!!! Пистолета нет, тебя застрелить! Слов плохих нет, тебя оскорбить! Заманил меня холоднокровно, а сам меня фашистским старостой делает! У нас в роду никогда старост не было! Меня даже в школе хотели старостой выбрать – так я отказался! Я хочу играть раненого героя. Чтобы сдержанно стонать. Чтоб лицо мое прекрасно искривило страданием!!! Чтоб моя девушка пришла в театр и видела, какой я сильный и мужественный!!! Чтоб она обливалась слезами и гордилась! Чтоб попала под мое обаяние через мой образ храбреца и силача! Сережки ей подарю, моей красавице, купил сережки моей Гале и ее маме… Скажи, возьмет ее мама из рук фашиста сережки в бархатной коробочке?! Не буду тебе выступать! Все! Пойду ходули доделывать, чтоб мимо Галиных окон гулять.

Зигмунд махнул рукой и отдал Паате роль советского партизана. Раненого… Легко… Но в голову.

Странно, и почему он тогда хромал? Почему Паата хромал, когда выходил на сцену, опираясь на Леньку Десяткина, тоже советского партизана? Паата, легко раненный, но в голову… Переигрывал…

Кроме того, Зигмунд весь текст отдал Леньке. У Леньки почти не было акцента. У Гришки Постельника был и у Пааты был, а у Леньки почти не было. Но Гришка очень хотел слова, а ему дали только «Это мы, партизаны». Гришка заявил, если не дадут слова, он уйдет. По примеру Пааты стал шантажировать отчаявшегося Зигмунда. Гришка очень хотел говорить много слов и петь любимую песню своего папы, песню про войну. Ну пусть не петь во весь голос, развернув грудь, как Николай Гнатюк, но хотя бы напевать. Вот так: «Ка-закии-и! Казаки-и-и! Едут-едут по Берлину наши казаки…»

Но Зигмунд сказал, что песня эта не годится, и не потому, что Гришка не казак, а потому, что песня эта отражает взятие Берлина, а в пьесе, которую ставил Зигмунд, до Берлина было еще ох как далеко.

Кстати, этот казак, Гришка, и жена его Ада потом таки уехали в Германию… Обиделись на все окончательно и уехали. Катались по Берлину… наши казаки…

Но это было потом. А тогда все были увлечены, готовились к премьере.

Паате дали в спектакле петь под гитару и парочку реплик, где, как считал Зигмунд, не будет очень слышно акцент Пааты.

Короче, хата такая украинская… Там крестьянка Валентина, вдова лесника, пышная и шикарная… Почему она губы накрасила, простая лесничиха времен Великой Отечественной войны, почему глаза подвела, как Майя Кристалинская… И никто не успел ее поймать в кулисах, щеки и губы оттереть… Так и вышла со старинным утюгом в руке, мотала им, мотала… Мать Пааты, та самая, которая в молодости танцевала танец лояльности к коммунистической партии, осведомленная целиком о содержании пьесы, сообщила соседям по зрительному залу, Гале, Галиной сестре и Галиной маме:

– Это вдова лесника, она охлаждает утюг…

– Мы видим, – вежливо ответила Галина мама. Она очень настороженно относилась к попыткам Пааты наладить отношения. Она предупреждала Галю, что у грузина, конечно, большое, горячее, но очень вместительное сердце. Что в него помещается много девушек с печальными белыми светлыми лицами.

Вдруг стук.

– Хто там? – кокетливо поинтересовалась простая крестьянка Валентина, вдова лесника, с утюгом.

– Гэта мы… – громким, но интимным шепотом из-за кулис сообщил Ленька Десяткин.

– Мы! Партизане… – уточнил Гришка Постельник, партизан, раненный в ногу.

– А вы хто, русские? – забеспокоилась Валентина, приставив ладошку козырьком ко лбу, как будто в поле, глядя в кулисы.

– Ну канешна русскии, – с жаром нетерпеливо подтвердил Гришка Постельник.

– С’авецкии! – деловито уточнил Паата…

– А-а-а… – задумчиво протянула простая нарумяненная, с подведенными глазами крестьянка Валентина с утюгом. – Ну тогда входите.

И эта подозрительная тройка русских партизан практически выпала в обнимку из-за кулис на сцену. Они дружно вывалились, бережно поддерживая друг друга, вот тут-то Паата с перевязанной головой и захромал для пущей, видимо, важности, опираясь могучей рукой горного врача-спасателя о плечо хрупкого фотографа Ленечки Десяткина. С другой стороны, как сиамский близнец, к Леньке приклеился Гришка Постельник, раненный непонятно во что. Втроем они бойко подскакивали, несколькими ногами сплетясь навечно, и допрыгали до лавки, покрытой домотканой дорожкой…

Там дальше по сюжету было так: по замыслу драматурга, раненые солдаты ждут грузовик, который должен за ними приехать в лес, забрать их в тыл, кого в госпиталь, а кого дальше на фронт. Но грузовика все нет, а фашисты наступают и наступают. И уже слышно канонаду, взрывы, фашистские «мессершмитты», а конкретно слышно, как Зигмунд в кулисах остервенело молотит палкой по старому письменному столу, на котором лежит кусок жести.

Паата и его друзья все это мужественно терпят, хотя сам Паата уже нет-нет да и бросает ненавидящие взгляды в кулисы, где, не на шутку увлекшись, резвится со своей палкой Зигмунд. Фашистского наймыта Стецюка играл безотказный могучий Федя Чупак. И когда он, мрачный и заторможенный, медленно вошел на сцену, Паата вдруг услышал нежный Галин вздох:

– А-а-а-ах!!!

Паата хищно зыркнул в зал: еще этого не хватало, чтоб его Галя восклицала: «А-а-а-ах!!!» при виде какого-то полицая Феди Чупака.

– За Родину!!! – крикнул Паата. – За Галю!!!

И поправ весь текст, весь сюжет, кинулся на Федю. Его раненые собратья, не растерявшись, рванули следом… Потасовка случилась нешуточная. Из зрительного зала на сцену полезли друзья Чупака. К советским партизанам присоединились ветераны войны, которых пригласили на спектакль, потом брат Пааты Важа, горячий человек, и Галин папа… Зал восторженно ревел. Мама Пааты кричала из зала:

– Вперед, сынок! Надавай им как следует!

За кулисами бегал Зигмунд и в отчаянии рвал на себе кудри. Такого чудесного представления город еще не видел. Занавес дернулся и растерянно поплыл, закрывая схватку в самом разгаре…

Диплом засчитали – говорят, что это расценили как современное прочтение, как новый подход, когда в действие активно вовлекается зритель.

Галя, конечно, согласилась выйти замуж за героя-спасателя Паату. Тем более что он первым бросился на фашистского старосту.

А Зигмунда пригласили работать в наш областной музыкально-драматический театр имени Ольги Кобылянской, но что-то у него там не сложилось. Потом он уехал в Израиль, а там сейчас война, не театральная совсем. Настоящая война.

Кстати, Паата и Галя – тоже там. Их сын, парамедик, работает в госпитале.

Дон де еста Мария?

Зюня, наш сосед, уехал в Испанию.

Работает cборщиком… Нет, не податей. Мандаринов. А что? Ну да, инженер, спортсмен, кандидат в мастера спорта, спортивный судья. А сейчас мандарины собирает. От змей уворачивается. Его сестра Мария – в Германии, нянчит детей немецкого фабриканта. Эк, раскидало семью… Ну ничего, это же временно, так они считают. Зюня часто звонит Марии, Мария – Зюне. А тут вдруг Мария жалуется, мол, ухожу, ухожу от фабрикантов. Устала, не могу. И пропала. Ее сотовый телефон не отвечает, она сама Зюне не звонит. Потом-то оказалось, что она домой уехала. Но Зюнька-то ведь не знал. Извелся.

Как-то сезон дождей, Зюня затужил, сидит пьет вино из большой гарафы со своим испанским другом Блазом, жалуется, мол, не знаю, что и думать, пропала Мария.

А Блаз ему:

– Транкило, амиго!

Мол, спокойно, приятель, а что тут думать? Надо ее бывшему хозяину звонить.

А времени уже одиннадцать вечера. Это в Испании. А в Германии тоже одиннадцать. А завтра – понедельник. Ну где Зюне в голове, что немцы уже строем спать ушли и лежат под своими перинами по стойке смирно, видя розовые дисциплинированные сны про соблюдение законов.

– Але! Але! – кричит Зюня в трубку. А оттуда сонный голос на немецком:

– Ам телефон! (У телефона.)

Зюнька немецкого не знает, от беспомощности по-испански:

– Э-э… Мария? Дон де ста Мария? Но Мария? Дон де ста Ма-ри-я?

Мол, Мария где, не скажете, уважаемый герр?

На том конце испанского не понимают. Откуда им знать испанский, если они немцы. Правильно? По-немецки что-то пробормотали «Мария-Мария» и трубку положили.

– Ну?! – Блаз Зюньке. – Что сказали тебе?

– Не понял, – Зюнька растерянно. – Что-то говорит «Мария, Мария»…

– О! Значит, знает, где Мария. Звони еще.

Зюнька опять набирает немецкий номер телефона.

– Ам телефон!

– Э-э… Это опять я… Мария… – говорит он по-русски.

Из Германии – что-то раздраженно по-немецки, громко, энергично:

– Та-та-та! Ля-ля-ля! Мария! Та-та-та, Мария!

– Так я ж только…

– Ля-ля-ля! Та-та-та!

– Ты мне скажи только, но Мария? Дон де ста, Мария? – орет в ответ Зюня. – И все! Только дон де ста Мария и пардон! И ауффидерзейн!

В Германии опять бросили трубку.

– О-о-о-й… – Зюнька совсем расстроился. Блаз его стал уговаривать, что если бы что не так…

Через полчаса подогретый вином и напутствием Блаза Зюнька опять решительно набирает немецкий номер телефона. Из Германии «Ам телефон!!!» уже кричат и надрываются, но опять ничего не изменилось, ни по-испански, ни по-русски немец все еще не понимает, хотя мог бы уже подучить – больше часа прошло. Зюнька орет свое:

– Дон де ста Мария, придурок?! Дон де ста Мария, скотина ты такая?! Дон де ста Мария, я тебя спрашиваю?!

Раздраженный крик взбешенного немца с той стороны: «Ма-ри-я?! Мария ля-ля-ля!!! Тра-та-та, Мария!!!» – уже воспринимает как ругательство. В Германии в который раз бросили трубку. Зюнька разрыдался.

Умная мысль приходит мудрому Блазу: сосед Вася с Украины рассказывал, что в Германии в армии служил, три месяца, он-то должен немецкий знать, хоть чуть-чуть… Ну?!

Блаз с Зюней рысью – к соседям. Пока разбудили-распихали, пока привели Васю, пока объяснили, было уже около часу ночи.

– Ты точно знаешь немецкий?

– Ну та кое-шо помню… – скромно Вася.

– А ну давай, скажи чего-нибудь…

– Ну… Натюрлих…

– Ага! – Зюня оживился. – А то, ты понимаешь, я его спрашиваю, дон де ста Мария, а он ни черта ни понимает, он мне по-немецки… Понимаешь? Я ему – дон де ста Мария, сволочь ты такая… А он опять, паразит такой. Я ему – ты только скажи, дон де ста Мария, и все! А он… А я – дон де ста Мария…

– А чего ж, – кивает Вася, которому гостеприимно уже налили.

– Ну давай, я набираю номер, а ты быстро-быстро спрашивай у этого фашиста, где Мария. Пока он трубку не бросил, ладно?

– Яволь, – благодушно отвечает еще сонный, но уже хмельной Вася.

Опять набирается злополучный номер телефона. Оттуда уже явная брань, продолжительная и многоступенчатая. Ваське быстро суют трубку. Затаили дыхание… Нависли над телефоном, ждут… Вот-вот, сейчас узнаем про Марию… Вот… Сейчас-сейчас… Ну?!

Вася, выпучив глаза, секунду слушает, а потом орет во все горло:

– Дон! Де! Ста! Мария?! Дон де ста Мария?! Дон де ста Мария?!

Могучий хохот заглушил каркающие крики немца: «Полицай!!! Тра-та-та! Полицай!!! Тра-та-та! Полицай!!!»

Больше не звонили. Потому что уже рассвело и все поехали на работу.

Ну Мария в этот же день позвонила сама, из дому, как почувствовала. Говорит, новая власть, работу дома пообещали… Говорят, теперь все будет по-другому… Давай, говорит, и ты, Зюня, возвращайся… Домой…

Теперь все будет по-другому… Так обещают…

Ну Зюня и не поехал. Раз обещают…

Ночь полнолуния в замке Дэмбероу

– Джентльмены, закурим? – он откинулся в кресле и закурил.

Вы и не догадываетесь даже, где можно счастье встретить. Я вот свое встретил в подвале. Да, в подвале замка Дэмбероу. Фиона… Шотландка… Актриса… Сколько ждал ее… Сколько искал…

Вы ведь наверняка знаете, джентльмены, что юной девушке трудно найти место в театре. Можно, конечно, таскать канделябры, пока приму театра, лет тридцать игравшую Джульетту, не переведут наконец на Гертруду или леди Макбет, если потянет. А тут уже и девушка увяла, и возраст шеи, и рыхлость чувств. И торчит бедная дева до старости статисткой на заднем плане, народ изображая.

Нет, Фиона, или Фи, как называют ее близкие, не стала ждать места в Королевском театре и поехала по объявлению к нам в Нортумберленд, на север Англии.

Главреж театра «Модерн», он же завпост, он же звукорежиссер и осветитель, он же ведущий актер на ролях героев-любовников, он же сам себе кофе подает в раскладушку, которая тут же в театре и стоит, узкоплечий сутулый невнятный юноша с седой косичкой по имени Майкл, оглядел мою Фи, этот бутон, эту надежду культуры британской, и предложил разделить с ней свою раскладушку.

– Ты – красавица рыжая шотландка. Я – опытный мудрый усталый путник. Это ничего, что на лбу моем гениальном пять морщин продольных, как стан нотный. Открой его ключом скрипичным и пиши мелодию нашей любви.

Это на раскладушке, значит. В пыльной гримуборной.

Окинула она его взглядом холодным, как метель. Он затрепетал и спросил:

– Ну?

– Фи! – сказала Фи.

Ноу! – сказала Фи.

Невер! – сказала Фи.

– Ноу так ноу, – вяло согласился Майкл и склочным голосом проворчал: – Тогда вон! Бездарь!

Вот так она попала к нам, в отель «Дэмбероу». Американцы этот замок средневековый купили и в одном крыле музей открыли, в другом – отель. Для любителей острых ощущений. Вот последнего-то как раз и не хватало. То ли привидения наши с прежними хозяевами переехали, то ли реставраторы их напугали…

Контракт Фи предусматривал работу семь дней в месяц, в полнолуние. Выход – по последнему удару часов в гостиной, в полночь. Так мы и познакомились. Работали, в отличие от других привидений, вдвоем. Фи в сером платье с бурыми пятнами на груди – леди Дэмбероу, убитая мужем из ревности. И я – лорд Дэмбероу, в отчаянии заколовший сам себя. Резвились мы: стенали, выли, цепями бренчали, свет гасили, скрипели ставнями – придумывали каждый раз что-нибудь новенькое. Гости были довольны. И Фи была счастлива. Только обида на Майкла не давала ей покоя. Понять можно – она ведь из старинного клана Вудов, честь превыше всего: мести хотела. Я все и придумал.

Как-то ночью вдвоем мы пробрались в его театр. Спал он на своей раскладушке и выглядел непотребно. Девица полуодетая с визгом выскочила, он глаза открыл, а тут мы, прозрачные, в своих нарядах ветхих тюдоровских. Ах, джентльмены, зрителя не было! Свистящий шепот Фи под мои-то качественные стоны – Сара Бернар! Это были гнев и ярость всех убиенных героев шекспировских. Вот, мол, лицемер, валяешься на раскладушке, еще башмаков не стоптал, в коих юную деву совращал, а уже другую охмурил морщинами своими пыльными.

А потом она, дитя мое, склонила головку и грустно так:

– Прощай навек, коварный!

А тут и я, как репетировали. Выхватываю меч – выходи, говорю, ловелас, на открытый бой на рыцарский! И вжик мечом над его макушкой. Куда там! Герой-любовник от страха приседал и жмурился, скулил и плакал, повторяя:

– Невермор! Невермор! Невермор! Больше не буду никогда!

Исчезли мы, когда ничтожество это под одеяло с головой забралось.

Как радовалась любовь моя, Фиона Абигайль Вуд, как сверкали глаза ее цвета старого эля! Рассвет застал нас в подвале замка, на скамье каменной. Слагали мы песни о любви и распевали их тихонько.

Вот таков, джентльмены, мой рассказ о том, что любовь свою можно встретить и в подвале. Посему разрешите мне, лорду Дэмбероу, восьмому графу Диггансу, виконту Персивалю, конюшему короля Георга, откланяться. Да и вам пора – светает. Растворяемся, джентльмены, растворяемся. До следующего полнолуния…

Рассмешить гвардейца

Какое главное развлечение туристов в Великобритании? Кроме осмотра достопримечательностей?

Мадам Тюссо?! Ну вы тоже! Вы говорите о Музее восковых фигур мадам Тюссо?! Да глупости! Сейчас этих восковых болванов по всему миру столько налепили, прямо тесно от них в нашей человеческой жизни. Они стали выбираться на улицы наших городов, сидеть в ресторанах, ходить на выставки, презентации, развлекаться в ночных клубах, совершать преступления, баллотироваться в депутаты и выступать в теледебатах, усиленно защищая права восковых фигур. Бывает, включишь телевизор, а там голова хлоп-хлоп глазами – и вдруг рот раскрывает и молвит… голосом человеческим. И такое молвит…

Ну да ладно.

Друзья мои говорят, что самое симпатичное во мне не внешность, не фигура и не тонкий пытливый ум, – что, как муж уточняет, является безусловно выдумкой, – не легкий шаг, не всякие умения и способности, а мой смех. Наш областной музыкально-драматический театр, когда играет комедию, всегда присылает мне пригласительные на первые несколько спектаклей. Во-первых, своим идиотским смехом я вдохновляю труппу, во-вторых, завожу публику вокруг себя. Что есть, то есть. Если я говорю с кем-нибудь по телефону и начинаю смеяться, сеть не выдерживает, отключается. А сколько было сорвано уроков в школе!.. А встреча с депутатом… Многие вспоминают. Последним был мной осмеян непревзойденный по своей авантюрности, многолюдный, очень платный семинар-практикум «Стратегии когнитивных и поведенческих актов для получения лучшего уровня контроля и повышения эффективности деятельности переводчиков компании». Чуть не выгнали.

Вот как-то один детский писатель – добрый, умный и очень смешные книжки пишет – загрустил. А все почему? Он вегетарианец, и у него очень высокие требования к еде, которую он по обыкновению сначала тщательно обнюхивает на предмет свежести. Поэтому чаще всего он питается, как библейские пастухи в часы невзгод и лишений, – сыром и вином. А тут пришел он на фуршет, а на столах – ну ничего! Имеется в виду – для него. Он прямо скис, нос повесил. Вот, говорит, смотрю в глаза этой крабовой палочке, раздумываю о нелепой ее жизни, и мне грустно.

А я ему отвечаю: а мне весело. Потому что много чего смешного вокруг столов, почти все! Вот ты послушай…

Словом, смеяться – это такая же неотъемлемая часть моей жизни, как дышать.

Поэтому если я и езжу в Великобританию, то в том числе и для того, чтобы дразнить гвардейцев. Не пробовали?

Ну, например, в Букингемском дворце. Стоит такой исполин, закаленный, невозмутимый, в медвежьей шапке, красном кителе, стоит и не шевелится. Прямо как восковая фигура! А туристы ему в лицо заглядывают, анекдоты рассказывают, хохочут… А он как будто и не слышит. Ну иногда только уголок губ дрогнет, незаметно. Держится изо всех сил.

Но и это не самое интересное. Я, например, предпочитаю дразнить гвардейцев в Шотландии, в городе на семи холмах Эдинбурге, как шотландцы его называют – Эдинбэрэ.

Вот стоит такой милостью божьей гвардеец пехотного гренадерского полка, очень живописно одетый: килт из тартана, плэйд, форран, блэнгери… Ой, столько непонятных слов, а на самом-то деле – юбочка в клетку, плед на плече, сумка меховая на… на… ну… впереди, пилотка с лентами на затылке, как у наших матросов, белые перчатки и гольфы, как у детсадовских детей. Красавчик.

– Лиззи, – говорит пожилая американская туристка подруге, – ты посмотри, какой он секси в этой своей юбчонке, с этой торбой на… на… ну, впереди, и этом своем одеяле на плече…

И все умирают от смеха рядом – только он стоит, надменный в своем килте, глазами – далеко в горах, там, где сердце Роберта Бернса. Стоит, такой гордый в своем одеяле. Потому что на юбке и одеяле у него – черно-красные фамильные цвета клана Стюартов. А это даже не Дугласы и не Макдональды… И охраняет он – поскольку Стюарт – не что-нибудь, а сердце шотландской истории – Эдинбургский замок со всеми его каменными воспоминаниями, пыточными орудиями, сокровищами шотландской короны, часовней в память лучшей из шотландских королев леди Маргарет, тайнами, замурованными в толстенные мшистые стены, призраками и гигантским собором, где хранятся Книги Чести Шотландии, куда еще в позапрошлом веке гусиным пером внесено имя прапрапрадеда его Джона Стюарта, павшего за честь Великобритании в афганской войне.

Между прочим, тут недалеко, в замке Холлируд, интриговала одна прелестная представительница этого же клана по имени Мэри. Очень уж хотела она возложить на свою ветреную головушку корону империи и стать владычицей морскою. Ох, как она стала шантажировать всех, искать компромат, готовить дворцовый переворот – вся такая в белом, с косой вокруг головы, полная энтузиазма и стремления сделать жизнь получше и подешевле для своей, как она говорила, нации… Ой, я не о том, кажется… Вернее, не о той… Ну да ладно. История, как говорят, обязательно повторяется. Только второй раз, заметьте, уже в виде фарса. У той леди в шестнадцатом веке все же возможностей, на мой взгляд, было меньше…

Но не будем о грустном. Мы же радоваться планировали. И поскольку я приехала в Шотландию дразнить гвардейцев, я стала смущать Стюарта.

Вот, например, англичане едят овсянку с сахаром. А шотландцы? Ну конечно, с солью! Поэтому гвардейца в Лондоне чтобы рассмешить – надо смешить, а гвардейца в Эдинбурге надо, наоборот, злить. Их когда злишь, они тут же конфузятся и хихикают. Делая вид, что им наплевать, потому что они – о-го-го! Они – шотландцы, а не кто-нибудь там…

И вот я становлюсь недалеко от полосатой гвардейской будки и с безразличным видом говорю:

– Интересно, а играет ли шотландская сборная по футболу в чемпионатах Европы?

Вижу – он насторожился, хотя и так стоит как струна, – и тихонько так:

– Хм…

– Да у них и команды-то футбольной нету, наверное, – у шотландцев… – подыгрывают мне знакомые американцы.

– Неужели нету? – наигранно удивляюсь я, сдерживая смех.

– Ты хочешь поговорить об этом? – задают американцы свой привычный вопрос, с сомнением поглядывая на гвардейца.

А Стюарт уже глазами не в горах, где сердце величайшего из шотландцев, а готов ими меня сжечь, как ведьму на средневековом костре.

– Нет, лучше давайте обсудим их странный язык, этот их диалект английского…

Гвардеец вот-вот лопнет от ярости сейчас. Нет, ну это уже совсем наглость – играть на его национальных чувствах.

– А еще лучше – давайте пойдем и посмотрим тот самый «Камень судьбы»!

– По-моему, просто обычный камень, стоило из-за него раздувать такую шумиху в прошлом веке! – говорю.

И тут знаете что? Тут пришла смена караула. С командами и очень смешным подыманием коленок в юбочках (это при их-то бесстрастном выражении лица), церемонным притопыванием башмаками и передергиванием затворов базук, караульный и его сменщик поменялись местами, и сменщик влез в полосатую будку, а мой Стюарт оказался на свободе, чтоб наконец надавать мне по шее.

Но поскольку он был истинный шотландец, отважная и благородная душа, храброе сердце, писаный красавец, рыжий и веснушчатый, принадлежащий к высокому клану, верный подданный британской короны, – Якоб Стюарт, так его звали, – то провел со мной и моими знакомыми американцами такую вдохновенную беседу, что, казалось, он готовился к ней всю свою жизнь. И что шотландская сборная играет в чемпионатах Европы по футболу отдельно от английской, и что шотландский язык – это кельтский язык, а никакой не диалект, и что «Камень судьбы» – волшебный, и на нем короновались все британские короли. И когда шотландские студенты выкрали его из Англии и привезли назад в Шотландию, – все, абсолютно все шотландцы плакали от счастья. И Стюартовы родители плакали, и его дедушки плакали, и шотландский парламент плакал, и трубочисты, и пекари, и волынщики, и пивовары, и гвардейцы, и поэты, и мэр Эдинбурга плакал. Его, этот огромный камень, везли по Королевской миле от Холлируда к Эдинбургскому замку, и столько было народу, и все хотели видеть это. И тогда Стюартов дед позвал всех в первую и самую древнюю в мире камеру обскура, откуда было видно в специальные зеркала, как водворяют «Камень судьбы» на его законное место. И там вокруг зеркал стояло множество людей, и они тоже плакали от счастья. И полоскался на ветру шотландский флаг над старым замком. И тогда Англия позволила шотландцам оставить «Камень судьбы» у себя, видя такое всенародное ликование. Вот какая у Стюарта страна! Шотландия в моем сердце, где бы я ни был, и лучшее в мире – это Шотландия, и самое великое – это Шотландия, и все самое красивое и вечное – это Шотландия, Шотландия, Шотландия… И все это я передам по наследству детям. И любовь к моей прекрасной стране бесцветных скал, зеленых долин и рыжего солнца, к стране легенд, древних крепостей, скрипучих деревянных ступеней и загадочных озер, к стране верескового меда и таинственных ароматов, к стране бессмертных горцев. И мое трудолюбие, и мои умения. И клетчатый килт, и блэнгери, и форран, и плэйд, цветов древнего клана опальных королей я тоже передам моему старшему сыну…

Мне стало стыдно, и я сказала, что пошутила. Что, честное слово, я просто пошутила, что я просто хотела его рассмешить…

И тогда гвардеец пехотного гренадерского полка Ее Величества Королевы Елизаветы Второй Якоб Стюарт облегченно, закидывая голову назад, придерживая свою блэнгери, весело и торжествующе рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!!!

Мистер Чимни – трубочист

Меня послали в Великобританию. Причем в приглашении было условие, что группу должна сопровождать та самая смешная переводчица, которая по собственной инициативе показывала им, британцам, редкое, необычное и забавное.

А показывала я им действительно интересное, то, что и многим нашим не мешало бы посмотреть, а они все время откладывают на потом.

Во-первых, я потащила британцев в лес, чтобы показать то место, где медведь спер пограничный узел связи. Узел гудел и жужжал, как ему и положено. Следуя логике медведя всех медведей, это «ж-ж-ж» означало «пчелы», а «пчелы» означало «мед». Медведь сорвал узел со столба, скрутил его, меда не нашел, осерчал сильно и порвал узел, как мавпа газету. И ушел не торопясь, вихляя пышным меховым задом, обиженный, под крики и выстрелы подоспевшего патруля. Как англичане попали в эту закрытую зону? Не спрашивайте. Друзья – это гигантская сила. Потом мы еще поехали на гуцульскую свадьбу в одно село, где перед венчанием, как принято, будущая теща тащит на себе будущего зятя в гору. Есть женщины не только в русских селеньях. Коня на скаку – это, я вам скажу, так, игрушки. Вы попробуйте тащить в гору на спине крепкого хлопца в полной свадебной амуниции, ого! А потом еще невеста верхом на белом коне – это же просто чудо как красиво. Словом, много всего англичане увидели. Потом из благодарности уже планировали, что ж такого необычного и интересного покажут они мне в Британии.

Много чего мои друзья показали мне в Британии. А многое я и сама увидела…

Этот огромный каменный дом был чистой воды замком из «Грозового перевала» Бронте. Могучие толстые стены, ночные шорохи и вздохи, огонь в старых каминах, высокие своды, с портретов внимательно смотрят предки Джейн Максвелл. Одна бабушка в чепце, с большой картины над камином, даже приветливо покивала мне головой. Или это так причудливо падали тени…

Там я погостила дней десять у большой семьи Максвеллов. А вокруг простирались поля, луга, вдалеке синели горы, у дома желтели дафоддилы в яркой траве. И повсюду, куда бы я ни шла, за мной таскались три приветливые, очень дружелюбные и веселые большие черно-белые собаки.

Максвеллы раньше работали кто программистом, кто врачом, кто медбратом, кто лойером, то есть юристом, кто клерком в телекомпании, но все они мечтали подкопить денег и купить ферму.

Теперь мечта сбылась – они все живут в своем поместье, разводят овец редкой породы – из их шерсти производят знаменитые свитера, пуловеры, кофточки и носки «Прингл». Эти овечки, с типично британскими высокомерными лицами, такие были красотки – как барышни на выданье. А еще Максвеллы продают молоко в промышленных количествах, прямо из своих механизированных павильонов по трубам в огромные молоковозы, и еще у них есть комбинат с огромными микроволновыми печами, где производят сухой корм для животных. А в свободное время, хотя его не так много, ездят на выставки, в театр, на аукционы, мужчины – в мужские собрания, Джейн – в салон или к психотерапевту, а иногда и коротают вместе вечерок, слушая, как мама Джейн наигрывает Бриттена и Шопена на рояле.

Самый прекрасный в семье был дедушка. Бабушка Максвелл ушла в лучший мир, а дедушка в свои восемьдесят четыре, еще бодрый, жил яркой жизнью. У него была уникальная профессия – трубочист. Нет, он не лазил в дымоход, не чистил каминные трубы, хотя вполне еще мог, не пугал по вечерам прохожих чумазой физиономией, он был трубочист «свадебный». Это еще даже более редкая профессия, чем просто трубочист. И более ответственная, потому что свадебный трубочист несет ответственность за дальнейшую жизнь молодоженов. А вы как думали?!

Очень редкая профессия, очень.

Вообще редкие профессии – это давнее увлечение старшего Максвелла. Сначала сразу после выхода на пенсию он хотел быть смотрителем за пожарами. Положа руку на сердце, я бы и сама не прочь присоединиться. Нет, эта работа заключалась не в том, чтобы смотреть, чтобы хорошо горело, а как раз наоборот. Стоять на вышке с биноклем и оглядывать окрестности. Как, а?! Ну что может быть интереснее? Смотришь в бинокль то на север, то на юг – о, вот миссис Ломас выставила свои молочные бутылки за порог, а вот Крис со своей собакой бегут в парк, Крис – за здоровьем, собака – за белками. А вот из дома вдовы Брайн крадется замначальника полицейского участка Джеймс Торн, на ходу поправляя униформу.

– Эй, Торн!!! Мне сверху видно все, ты так и знай! Ха-ха-ха! Но мы же никому не скажем, ни-ко-му. Наше дело следить, чтобы нигде не загорелось.

Но, к сожалению для дедушки, эта должность была занята. Кто же добровольно откажется сидеть на вышке и разглядывать город, да еще и получать за это немаленькую зарплату? А ведь, если повезет и где-то начнет разгораться пожар, этому смотрителю предоставляется шанс поблямкать в пожарный колокол!!! Вот бывает же такая удача! И чем неистовей ты блямкаешь, тем быстрее проснутся пожарные, и выедут, и потушат, и спасут всех. Так что шанса туда устроиться на работу у дедушки Максвелла не было.

Но он не унывал и не падал духом, потому что редких профессий, для которых не обязательно получать специальное образование, – завались. Например, разбиватель яиц на кондитерской фабрике. Там две категории. Низшая категория просто молотит по яйцу чем попало, хотя надо специальным тупым ножом, который все время теряется, а вторая категория приближена к работникам искусства – они отделяют белок от желтка. Но есть специальность, куда человеку просто не пробиться, – нюхатель ладоней. Это, знаете, как стать наследником престола или поселиться на Даунинг-стрит, 10. Нюхатель ладоней по-научному называется «первый дегустатор». Это… (Мужчины, соберитесь, сейчас будет тяжело, вам лучше дальше не читать.) Это человек, который просто в самом сердце фабрики по производству виски, не скажу какой марки, чтобы не выглядело рекламой, прямо у перегонного комплекса, у огромного чана со свежим виски… (Я предупреждала, ребята! Что там такое?! Положите этого, который теряет сознание, выведите остальных, ну ни к черту нервы у мужиков!) И вот этот человек льет готовую продукцию себе на ладошки, потирает ими одна о другую и быстро-быстро подносит руки к лицу – должен быть какой-то особый аромат: дыма, торфа, солодового ячменя, ириса, меда, сливок, марципана, миндаля, а также воды из горного ручья с содержанием золота. Если хотя бы одного ингредиента этот вот нюхатель не учуял, они вы-ли-ва-ют виски, слышите? Выливают!!! И гонят другой.

Я была на этом заводе и честно нюхала – терла ладонь об ладонь, все как полагается. Ничего! Только запах самогона, если я, конечно, не ошибаюсь, потому что в марках крепкого алкоголя не сильна совсем. Люди, которых я тогда сопровождала, – они приезжали учиться, чтобы открыть предприятия у нас в стране, – они тоже долго нюхали. Очень хвалили. Так унюхались, просто диву даешься! Вынюхали несколько бутылок с золотыми этикетками, в вэн их грузили, правда, они не хотели грузиться, хотели еще нюхать и нюхать, а потом песни петь и пляски наши национальные плясать.

Словом, этим нюхателям страшно все завидуют, очень интересная и творческая работа, и как вы понимаете, эта ответственная обязанность – нюхать руки, облитые виски, – передается по наследству, и туда нет хода никому чужому.

Но дедушку Максвелла было не унять – очень он хотел заняться чем-то необычным, но в космос его не пускали, в миротворцы – не брали, он немного побегал Пасхальным Кроликом в супермаркете, но голове было жарко, мокро и душно, ногам неудобно ходить в кроличьих лапах, и все дети трогали Пасхального Кролика за пузо.

И тогда дедушка Максвелл решил стать трубочистом. Для того чтобы работать настоящим трубочистом, нужно пройти двухгодичную школу, а для того чтобы свадебным – нужно настроение, цилиндр, пара щеток, лицо, измазанное сажей, и черный кот. Самая большая трудность была – научить кота сидеть на плече, но оказалось, что это совсем не трудность. Достаточно капнуть на плечо валерьянки – и кот сидел там как приклеенный, еще и выкрутасы всякие выделывал на потеху зрителям.

А дело все в традициях. Англия – это вообще, простите за банальность, страна традиций, сама королева – это традиция, и файф-о-клок – традиция, и камины – тоже. И трубочист на свадьбе – это традиция, даже больше – хорошая примета. Как чашка разбивается – к счастью, как левая рука чешется – к деньгам, как в глаз ресница попала – к исполнению желания, так вот, трубочист на свадьбе – ко всему прекрасному, к тотальной удаче!

То есть, если к вам на свадьбу заявился трубочист, и вас поцеловал, и вы его приобняли, да еще и потрогали кота на его плече – все, можете не волноваться, жизнь у вас будет безоблачная, обеспеченная, увлекательная и долгая.

Прекрасная работа – целовать юных голубок-невест в тугие щечки, а также невестиных подружек, заодно и мамочек, тетушек и бабушек. Хорошо вкусно покушать, получить гонорар, повеселиться и потанцевать, побыть в центре внимания как носитель счастья в чистом виде.

Вот так дедушка Максвелл взял себе артистический псевдоним, как водится у всех уважающих свой труд артистов, – мистер Чимни – и подрабатывал поцелуями, пока в радостном экстазе не облобызал мисс Эри, бывшую учительницу местной начальной школы, восхитительную, элегантную, с серебристыми букольками надо лбом, знатную вышивальщицу и кошатницу. Дедушка Максвелл пришел на свадьбу ее внучки, метнулся к невесте, когда та выходила под дождем цветочных лепестков из собора, а потом давай целовать всех, кого попало. И как припечатал звонкий чмок в щеку мисс Эри, тут и все.

Теперь они живут вместе, но на свадьбы дедушка Максвелл уже не ходит, мисс Эри не разрешает – хватит раздавать счастье, самим надо… А вместо дедушки на свадьбы талисманом ходит его внук Денни – мистер Чимни-джуниор – подрабатывает себе на колледж.

Про Поликарповну

1

Жена профессора-лингвиста Якова Борисовича уехала в санаторий подлечиться, оставив дом и своего рассеянного восьмидесятичетырехлетнего мужа на Поликарповну, помощницу по хозяйству.

Яков Борисович работает у себя в кабинете. Поликарповна бесцельно бродит по квартире, топая, как Каменный Гость.

– Поликарповна, что на обед? – спрашивает Яков Борисович.

– Курица.

– Курица? – огорчается Яков Борисович. – Я не люблю курицу!

– Как это не любите? Вы же всегда кушаете…

– Если я кушаю, это не значит, что я люблю! – обижается Яков Борисович.

Через час он выходит к обеду. На блюде валяется маленький, бесталанно разваренный цыпленок. Яков Борисович вздыхает и принимается за еду.

Поликарповна гордо и свысока:

– Ну? Вкусно? Что я вам говорила! Это же не курица! Это песня!

– Да, – соглашается Яков Борисович, – песня. О соколе.

2

Берта Иосифовна рассказывает, что в санатории попросила у администратора настольную лампу, потому что даже на отдыхе привыкла работать. Администраторша ответила виртуозной бранью, смысл которой: еще чего?!

Берта удивляется:

– Нет, Яшенька, ты слышал?.. Неужели она не понимает, что это не комильфо?!

Поликарповна вскипает:

– А вы, Берта Осивна, как дите малое! Сколько языков знаете, а чисто по-русски даже матерное слово сказать не можете!

3

– Берта Осивна, вчера дали нам, пенсионерам, билеты на Евгения Онегина. Так плакала я, Берта Осивна… Так плакала…

– Почему?

– Один там, которого потом вбили с пистолета, как запоет: «Куда, куда, куда вы удалилися», ну годы его молодые, мол, куда-куда… И рукой показуе куда! Так все наши старички с первого ряда стали оборачиваться, оглядываться, куда это он рукою тыкает. Тоже интересовалися, куда-куда… И я тоже хотела знать, куда-куда эти годы мои делися?.. Так плакала…

4

Жена Якова Борисовича, Берта Иосифовна, японистка, в свои восемьдесят два года осваивает малайзийский язык. За ужином жалуется мужу:

– Яшенька, ты знаешь, что мужчина по-малайзийски «лаки-лаки»…

– Красиво, – хвалит эстет Яков Борисович.

– А женщина – «пырынпуа».

– Нда-а-а…

– А множественное число в малайзийском языке образуется с помощью удвоения основы. Значит, мужчины по-малайзийски…

«Лаки-лаки-лаки-лаки»! – радостно догадывается Яков Борисович. – Красиво!

– А женщины – «пырынпуа-пырынпуа»… – уныло заключает Берта Иосифовна.

Поликарповна, досадливо гремя посудой, резюмирует:

– Шо вы хотите, Берта Осивна, баба – она и у Африке баба!

5

Берта Иосифовна пришла домой после похорон своей знакомой, смотрит на себя в зеркало, подкрашивает губы:

– Поликарповна, голубчик, когда я умру, губы мне накрась.

Поликарповна растерянно стоит в дверях. Ее лицо кривится, а глаза наполняются слезами.

– Ты что, Поликарповна? Ну что ты так смотришь? Прекрати!

– Да не, Берта Осивна, просто я смотрю, каким цветом красить. У вас же этих помад целый ящичок! – ворчит Поликарповна и уходит плакать на кухню.

6

Муж Поликарповны, ветеран войны, умер десять лет назад. Прослышала она, что ветеранам войны лекарства дают бесплатно. Звонит в аптеку «Ветеран» и осторожно спрашивает:

– Вы лекарства ветеранам бесплатно даете?

Там, видимо, ответили утвердительно.

– А всем ветеранам даете?

Там снова ответили.

Тогда Поликарповна спрашивает тихо и заговорщически:

– А-а… А покойникам?

На другом конце ойкнули и бросили трубку.

– Ясно. Не дают, значит, покойникам, – мрачно констатирует Поликарповна.

7

Поликарповна приходит домой разрумяненная, радостная и возбужденная. Говорит:

– Слухайте, Берта Осивна!!! Стою на остановке. Темно. Я одна-одинешенька стою… Останавливается машина, и стекло сползает плавненько, медленно, а оттуда хлопчик пьяненький выглядует и говорит: «Женщына, я хочу вас снять!!!» А я не растерялася и отвечаю ему с гордостю: «Молодой человек! Меня нельзя снять! Я уже нефотогеничная».

Ну он потом меня, конечно, разглядел. Но все равно, Берта Осивна, я – грудь уперед, приосанилася, чтоб этот цуцык знал, шо теряет!

8

Поликарповна повадилась ходить в клуб на собрания конфессии «Врата Сиона».

– Поликарповна, зачем это тебе? Ты же православная, – интересуется Берта Иосифовна.

– А мине там нравится, там старушки собираются, музыка играет, такой кларнет, пирожные дают, и ихний батюшка в черной тюбетеечке, такой молодой ласковый красавец. С зубом золотым…

Подходит воскресенье, Поликарповна сидит дома. Ее спрашивают, а как же «Врата Сиона»? Она сокрушается:

– Я сегодня не пойду, всех пригласили к батюшке на большой обед.

– И что?

– Там будет очень много всякого вкусного…

– Ну?!

Поликарповна мнется.

– Так что ж ты сидишь, не идешь?!

– Э… – печально отмахивается. – Неудобно… Туда идтить – это уже надо верить.

9

– Театр я, конечно, люблю, – говорит Поликарповна, – только ни один спектакль не могу досмотреть до конца.

– Почему?

– Так нам, пенсионерам, дают билеты за пятьдесят копеек на первый ряд. А из первого ряду на сцену можно смотреть только лежа. А если пенсионер лег, то все, сразу засыпает. Так и лежим все рядком на первом ряду, нарядные старички и старушки, иногда даже храпим – артисты привыкли.

10

Портрет Берты Иосифовны напечатали в научном журнале. Фотография двадцатилетней давности.

Поликарповна страшно этим гордится. Читает подпись, далеко отставив журнал, любуется:

– Вам, Берта Осивна, сейчас начнут письма писать… Солдаты… Заключенные… А может, и священник какой…

И мечтательно:

– Здра-астуйте, прекрасная незнакомка! Пишет вам летчик-космонавт…

Заблудившийся поезд

Железнодорожная быль

– Уйми свое воображение! – сказала мама.

– Прекрати уже! – приказал муж

– Хва-а-атит… – взмолились дети.

– Не на-а-адо, – преследуют меня в моих ночных кошмарах толпы героев из придуманных мной сюжетов, – мы не хоти-и-и-м!!!

Беда в том, что все, что создается моим воображением, рано или поздно материализуется. Вот написала рассказ о том, как одесские пенсионеры перепутали дату и время отъезда поезда, – бах-трах, и мои родители, ласково со мной попрощавшись перед отъездом из Одессы в Черновцы, отправляются на вокзал, но через полчаса предстают с каменными укоризненными лицами на пороге с семью килограммами потекших персиков в коробке: они – заметьте, не я! – они перепутали дату и время отправки поезда.

Вот придумала и написала однажды, что к нам пришла гусыня в гости и мы искали дом, откуда она сбежала, стучась в каждый двор. Теперь косяком приходят хозяева соседних дач и усадеб в поисках пропавших домашних животных и подозрительно рыщут у меня во дворе глазами, не я ли это стянула у них гуся, курицу, кота или корову.

Хотя, чего кривить душою и жаловаться, бывали и очень приятные материализации. Попросила Дедушку Мороза в одном из рассказов, чтоб он принес нам новенького мальчика, р-р-раз – и у моего Дани с Ирочкой родился сыночек Андрюша, как по заказу!

Или, например, написала рассказик, как Мишка Гусин, наш сосед, вылечился от алкоголизма, и через некоторое время этот самый Мишка вдруг странно помрачнел, посерьезнел, ходит нарядный, чистенький, cтрогий и придирчивый. И за период своей непонятно откуда упавшей трезвости уже третий раз женится! Вот как! Разборчивый стал.

Надо бы, конечно, придумать и написать что-то такое, для дома, для семьи полезное. И чтоб сбылось… Ну, скажем, о том, как мой муж, светлая голова, чей труд по исследованию общественных и природных процессов наконец оценивают по достоинству, Нобелевскую премию получает, торжественный во фраке и лаковых штиблетах; а я стою в зале такая – ого! – в легких вечерних туфельках и шелковом палантине на загорелых плечах, прядка завитая на затылке, аплодирую вместе с венценосными особами Швеции и ужасно горжусь…

Да, так я о материализации.

Вот совсем недавно был опубликован в нескольких журналах мой рассказ о том, как мы с мужем сели в какой-то старый автобус и по неопытности водителя странного, не сказать полоумного, Миши заблудились, и ездили-ездили всю ночь по всей Украине, заезжая в страны Европы по пути, меняя за ночь времена года…

Так вот. Провидение рассказ прочло, почесало репу, пожало плечами и… на тебе, Маруся, коли не шутила. Случилось то, что бабушка моя называет словом «накликала».

1

Голос судьбы:

Вам хорошо? Вам уютно в новеньком прохладном вагоне поезда номер N, следующего из Одессы в Черновцы, в вагоне со всеми немыслимыми удобствами, в котором, как оказалось, путешествует САМ. Ну почему сразу президент? Ну кто в этом поезде президент? САМ – это САМ НАЧАЛЬНИК ПОЕЗДА и весь его штаб.

Вам радостно, что у вас такие приятные и надежные попутчики? И теперь тоном Антона Мухарского, рекламирующего отбеливающий стиральный порошок:

«Тогда мы идем к вам!!!»

2

Прошло несколько часов после отправления поезда, все уже переоделись в майки и шорты, запахло огурчиками и котлетами, некоторые даже успели разгадать пару-тройку сканвордов для особо одаренных пассажиров (Вопрос: слово из трех букв «Бюро технической инвентаризации». Ответ: БТИ). Скучающие дети громко считали вагоны товарного поезда, проезжавшего рядом с нами, тяжелого длинного поезда: «Сорок один… сорок четыре… – считали дети… – Ого! Шестьдесят!»

– Бабушкэ!! Шыздисят! Бабушкэ!!! Вагонав шыздисят, бабушкэ!!! – радостно вопила девочка моей соседке по купе обаятельной бабушке Гале.

Вдруг наши вагоны завизжали, как живые, и поезд резко встал. Где-то раздались вскрики и плач – от резкой остановки народ попадал с полок.

Из соседнего купе, где ехала наша доблестная милиция, выскочили четыре молодых сержанта в форме – два тощих и два поплотней, выпрыгнули из вагона и, как и положено милиции в чрезвычайной ситуации, забегали туда-сюда вдоль поезда.

– А что это там, командир? – спросила я забежавшего за второпях забытой фуражкой худого веснушчатого.

– Анна Каренина местная под поезд кинулася! – лукаво поглядывая, объявил сержантик.

– Что-о-о-о-о?! – вскрикнула я.

– Саечка за испуг! – игриво потянулся сержантик к моему подбородку, но тут у него на боку заворчала рация.

Оказалось, что тот самый товарный, где на самом деле и оказалось шестьдесят вагонов с минеральными маслами, сошел с рельсов и развалился на сотни метров по обе стороны от железнодорожного пути, как детская игрушка.

Может, и жизнь нам этим спас…

3

Часа через четыре наш поезд, тяжело вздохнув, после сложных маневров поехал обратно. Пассажирам никто ничего не сказал.

Девочки-проводницы нашего вагона ходили с разобиженными и надменными лицами и на наши вопросы пожимали плечами и с досадой закатывали глаза.

Поздно ночью мы набрались мужества и, собрав народное ополчение, пошли делегацией к начальнику поезда, чтобы выяснить, куда нас везут и когда привезут. Делегатов было трое – баба Галя, она везла родителям совершенно невыносимую внучку, пронзительно без перерыва на отдых орущую по любому поводу «Бабушкэ! Бабушкэ!!!», парень спортивного вида, который опаздывал на соревнования, и я, как представитель массмедиа.

Надо сделать тут отступление. Меня в качестве парламентера избрали только потому, что на моей майке, купленной в Москве в фойе театра «Квартет И», на спине была надпись «День радио», частенько выручавшая меня в дорожных и прочих разборках: стоило, ничего не объясняя, повернуться к оппоненту спиной и уходить медленно, чтобы он успел прочесть надпись, как ситуация мгновенно менялась, причем не в пользу моих оппонентов. Объяснять этот феномен не берусь. Никакие журналистские удостоверения, никакие визитки не действовали так магически быстро, как надпись на этой майке.

Мы подошли к двери с табличкой: «Начальник поезда КоСтантин МихаИлович Флорочка» и деликатно постучали. Никто не открыл. Тогда спортсмен дернул за ручку, и дверь медленно отъехала в сторону. В купе было абсолютно темно, хоть глаз выколи. А в темноте плавали глаза.

– Мама… – сказала я

– Ой, мамочки! – испугалась баба Галя

– … … …! – спортсмен тоже вспомнил маму.

К глазам подплыли зубы, белые яркие зубы.

– Хеллоу, – проговорили глаза и зубы. Они еще немного поплавали, затем взмыли вверх, зажегся свет, и мы увидели негра, африканца то есть. Худенький, курчавый, иссиня-черный, в оранжевых порточках и красной футболке с надписью «NIGERIA».

– Иисусе! – вскрикнула баба Галя и мелко перекрестилась.

– Нэт-нэт, я нэ Иисусе, я – Оджо из Абуджи, – мультяшным голосом возразил африканец.

– Ой! А что ты тут делаешь? – мы трое задали этот вопрос, я удивленно – на английском, баба Галя ласково – на украинском, спортсмен – агрессивно и с напором почему-то на румынском.

– Тебя тут что, эксплатирувают?! – с тревогой уточнила баба Галя.

Оджо кое-как объяснил, что поступил на подготовительный курс Одесского мединститута, а сейчас едет к соотечественникам, поступившим на такой же курс Черновицкой медакадемии.

– Слышь, ты, Шоколадный Заяц, – продолжал играть мышцами спортсмен, – а начальник поезда где?

– Ни знаю, – улыбнулся растерянно Шоколадный Заяц, – я эта комната купиля, и она ушля. – И грустно добавил: – А сейчас еду-еду, еду-еду, дольго еду… И мине скучаля… Я скучаля маму и папу, скучаля…

Оджо откуда-то выудил фотографию, где стояла нигерийская женщина, завернутая в яркую тряпочку, в тюрбане и с большим оранжевым тазом на голове.

– Красивая… – ласково протянула баба Галя.

– Да-да! Я похожая на моя мама! – гордо заявил Оджо – Шоколадный Заяц и протянул нам другую фотографию: – А это моя папа!

На фотографии была опять Оджина мама, в такой же яркой тряпочке, в тюрбане, но без тазика на голове.

– Ага, и на папу тоже, – догадался спортсмен.

– Ых, – Оджо расчувствовался и застрекотал: – Я сиделя-сиделя сама, скучаля маму и папу. Папа – король арахис в Нигерия!

– Да ну?! Ты гонишь! – удивился спортсмен.

– Зубь даю! – обиделся Шоколадный Заяц.

– Сынок, а ты ел чего-нибудь? – спросила сердобольная баба Галя и стала рыться в своей сумке, с которой не расставалась. – Шоколадку хочешь?

– Да, хочешь, – смиренно вздохнул Шоколадный Заяц.

Баба Галя вытащила из сумки шоколадные фигурки Деда Мороза, матрешки и… ну да, зайца в цветной фольге. Мы, затаив дыхание, ждали, что выберет Заяц. И он нас не разочаровал.

Шоколадный Заяц схарчил шоколадного зайца, не переставая стрекотать про арахисовую папу.

Спортсмен задумчиво наблюдал, как Шоколадный Заяц откусил зайцу сначала уши, потом голову, аппетитно хрупая, и задумчиво, ни к кому не обращаясь, констатировал:

– Каннибал. Своих жрет.

4

Поезд шел и шел всю ночь, потом обнаружилось, что мы просто наматывали круги по Одесской области и утром оказались от пункта отправления на расстоянии в часовую неторопливую велосипедную прогулку.

Девочки-проводницы не говорили, куда мы едем и когда приедем. Точного маршрута не знал никто. Пассажиры заскучали и оголодали. Милиционеры-соседи сообщили, что скоро будет Жмеринка, а там продают вареники.

Да, долго будут жмеринцы помнить поезд N. И долго будут сниться им толпы набросившихся на их вареники пассажиров. Когда во главе изголодавшихся мчались, придерживая кобуру, сержанты милиции, бабы, продающие вареники, чуть не удрали с перрона – атас, милиция! – но наши блюстители порядка свое дело знают четко:

– Заходи с другой стороны! Окружай! Бери в кольцо! Держи! Пассажиры, в очередь стройсь!

– То-о-нь, а То-о-онь, – быстро шуруя вилкой и накладывая варенички с картошкой и луком в пакетик очередному покупателю из поезда N, – цену пидиймай! Цену! Дывысь, шо робыться, га?! Дывысь, як люды йидять, га?! Дзвоны до Людкы, шоб варыла усэ та й бигла сюда!!!

– Ба-буш-кэ!!! – вопила из двери вагона бабы-Галина внучка, – ба-буш-кэ!!!

Последним из вагона вывалился сонный КоСтантин МихаИлович, начальник поезда.

– О! Начальник! – радостно развел руки спортсмен, как будто хотел его обнять

Флорочку тут же окружили плотным кольцом и загалдели каждый о своем.

– Ти-ха!! Тиха, люди! Говорите по очереди! По-ва-гон-но!

Это вот военное слово «повагонно» как-то подействовало магически, и мы стали орать повагонно. Но на все вопросы героический наш командир пожимал плечами и разводил руками. Люди шумели и скандалили, бабы-Галина внучка не переставала орать «ба-буш-кэ!», вареники закончились.

С удивлением и печалью на все это глазел в окно наследный арахисовый принц, не рискнувший спуститься на перрон.

5

Поезд подъезжал к Тернополю. Кто не знает, это часа два-три езды до Черновцов. Вагонное радио вдруг перестало транслировать любимые песни начальника поезда («Владимы-ры-ский цынтра-а-ал…»), зашуршало и домашним говорком забубонело, что в Тернополе всем придется выйти и пересесть на пригородный поезд, в который нас посадят по нашим старым билетам.

– А я?! – испугался Оджо, едва ему объяснили, что предстоит, – я не купиля билет, я купиля толко комната…

– А если кто зайцем едет? – громко спросила баба Галя, и все посмотрели на Шоколадного Зайца.

– Ну… Что ж… – начальник привычно пожал плечами и развел руками.

В Тернополе была суббота и летняя асфальтовая жара. На перроне напротив нашего поезда стояла огромная толпа, ожидающая пригородной электрички. Некоторые, не теряя времени зря, спортивно разминались перед штурмом. Наши пассажиры возроптали, мол, как мы с вещами и детьми туда поместимся, и вообще…

Меня злить нельзя. Нельзя. Но не все это знают.

– Слышь, Флорочка, – взяла я КоСтантина за форменную пуговицу, – а наш поезд куда поедет?

– А мы назад, в Одессу… – весело и легкомысленно ответил Флорочка.

– В Одессу? – ласково переспросила я.

– Ну да, в Одессу, – подтвердили наглые девушки-проводницы.

– А то, что в Черновцах вас ждет 500 человек народу, уважаемые девушки и уважаемый начальник поезда, которые за месяц купили билеты на этот ваш клятый поезд, это как?

Флорочку, как оказалось, тоже нельзя было злить.

– А хто это у нас тут такая умная?! А хто это у нас тут такая крутая? А шо это она тут у нас позволяет?! А не выкинуть ли ее на путя?!

Девочки-проводницы загалдели в поддержку своего начальника.

– Ша! Мочалки!!! А ну ты, потише! Мочалок командир! – вступился за меня спортсмен.

Когда меня обижают, я становлюсь… Нет, не дай бог вам увидеть, какой я становлюсь, когда на меня орут. Я становлюсь спокойной, собранной, сосредоточенной и расчетливой, как сапер перед ответственной работой.

– Все-все. Тихо! Не ори, спортсмен! Так и быть. Ты, Флорочка, – победил. Молодец. Поезжай в Одессу, Флорочка. Поезжай. Только побрейся и рубашонку погладь.

– Аэы?! Ты че?!

– Радуйся, командир, готовь улыбку, командир! Тебя в Одессе будут телекамеры встречать.

И я стала набирать на своем мобильном телефон тележурналистки Марины, телевизионной укротительницы хамов и невежд.

– А вот та-ак значыть… Ага! Все пассажиры – на выход!!! – скомандовал начальник и показательно быстро выдворил из вагона нигерийца Оджо, подталкивая его ладонями, глядя мне в лицо. Оджо покорно вылез, ничего не понимая, и застыл у входа, уныло и с надеждой глядя снизу вверх.

– Оджо! Давай назад, а то ты потеряешься! – закричала я ему сверху по-английски.

Оджо по-обезьяньи ловко впрыгнул на ступеньки.

– А вот умничать тут не надо! – продолжил свое Флорочка и потянул Зайца вниз.

– А вот своевольничать – тоже! – ответила я и потянула Зайца вверх.

– А ну, слышь, Обама! Давай на улицу! У тебя билета нет! – заорал еще громче Флорочка. Оджо безропотно потрусил вниз, жалобно озираясь.

– Все, будет международный скандал! Его папа – нигерийский арахисовый король!

– Опять гонишь! – разозлился не на шутку Флорочка.

– Оджо! – позвала я сверху.

– Зубь даю! – с готовностью, но из последних сил пискнул снизу многострадальный арахисовый принц.

Пассажиры тем временем топтались с вещами, с детьми, с яркими пляжными зонтами и матрасами в жарком коридоре и не знали – выходить им или не выходить и что будет дальше.

Ох и терпеливый же у нас народ, скажу я вам, ох и терпеливый!

Я вам уже говорила, что злить меня нельзя?

– Ну все, пацаны, ославлю на всю страну! – с абсолютным спокойствием сказала я и повернулась спиной. Взгляд Флорочки упал на надпись на моей майке «День радио».

Можете мне не верить, но после недолгих переговоров поезд пошел в Черновцы…

6

Бедный Оджо плотно поселился у меня в купе и по сюжетам классических романов за свое спасение смиренно служил до конца поездки верой и правдой – дежурил у розетки, где подзаряжались мой и бабы-Галин телефоны, играл с надоедливой бабы-Галиной внучкой, ел черешню и огурцы, чтоб все это не испортилось от жары.

В Черновцы из Тернополя мы ехали восемь часов.

Стояли мы с Оджо в коридоре, глядя в темное окно.

– Приехаю и кушить буду, – мечтательно произнес Оджо.

– А что кушать будешь?

– Ни знаю пока. Хотеля бы что-то вкусное, – повел бровями Оджо, плотоядно оглянувшись на пробегающего мимо начальника Флорочку, и хитро захихикал: – Гы-гы-гы!!!

7

Через неделю вдруг на мой телефон пришло загадочное сообщение:

Papa mine kupila poizd. Pazvani kada tibe nada. Atvizu tibya v Odessu. Bisplatna.

И замечательная подпись:

Shikaladny zaitc.

Экспонаты из Дрогобыча

Музей есть этнографический под открытым небом недалеко от Марселя во Франции. Видели когда-нибудь? Стоит такая огромная деревня, из всевозможных домов, хат, хижин составленная. А домики эти из разных концов света привезены.

И есть в этой деревне украинское подворье девятнадцатого века. Все как полагается – хата, рушники, печь, лампадки в красном углу, земляной пол, лавки, дощатый стол, ткацкий станок, глиняные горшки на заборе…

Рома Биленко там работал. В музее этом. Кем-кем… Экспонатом. А что тут удивительного?

Рома изображал хозяина хаты: важно прохаживался по двору в вышитой сорочке и соломенной шляпе, потягивался и зевал, по-честному колол дрова, ворошил и перекладывал сено с места на место, сооружая стог, убирал во дворе, копался в огороде. Короче, вел размеренную жизнь крестьянина конца девятнадцатого века. Тем более, Рома наш университет окончил – факультет истории и марксистско-ленинской философии.

А у плетня стояли туристы, наблюдали, интересовались, как идет жизнь в украинской сельской хате девятнадцатого века. Украина же сейчас в большой моде.

Но во Франции с каждым днем все больше и больше наших соотечественников. Приезжают они в основном как туристы и остаются жить в стране на нелегальном положении до тех пор, пока не найдут работу. А там уже как судьба повернется. Если работодатель будет доволен, он сам может помочь оформить вид на жительство, а нон так нон. Депортация.

И вот из города, где родился, учился и работал наш Рома до отъезда во Францию, приехала знакомая. Ну просто знакомая. Где-то когда-то пересекались по работе. Ну правда! Ну просто, просто знакомая по имени Оксана. Приехала – ни жилья, ни работы. Позвонила Роме: Рома, что делать, выручай, Рома!

Рома добрый. Подсуетился, все организовал, договорился: устроили Оксану в этот же музей. На должность жены. Тем более, она пышная, симпатичная. Косу ей привязали к голове, очипок надели, такая сортовая Наталка-Полтавка в возрасте получилась.

Жизнь в хате пошла веселей: Оксана бегает по двору, борщ варит, песни поет про черные очи: «Чорни очка як тэрэн…»

Нет, ночевать они уходили каждый к себе после закрытия музея, но с утра демонстрировали посетителям крепкую украинскую ячейку общества девятнадцатого века. С большой симпатией друг к другу.

А тут муж Оксанин приехал Мыкола. Как?! Шо такэ?! Оксана! Ты бач! Що цэ за маскарад, Оксана?! Казала, в музее работаешь, а ты тут в музее уже замужем?! Пидманула-пидвэла, значит, Оксана?!

Ну и как полагается, не разобравшись, стал гонять Оксану вокруг хаты. А туристам радость! О, уже веселей как-то! Жизнь-то налаживается в украинской хате… Французский двор, голландская мельница деревянная, кирха немецкая, английский дом-крепость, японский садик пустые стоят, без посетителей, а у украинского плетня отбоя от туристов нету. Локтями зацепились, торчат головы любопытные разноцветные меж глиняных горшков на заборе.

– Ты ж бисова баба! – орет Мыкола на бегу. – Вбыв бы!

– Ой, рятуйтэ, людонькы добри! – верещит Оксана и несется мимо туристов, шлепая босыми ногами. И косится на зрителей, какое она производит впечатление.

– Что-что он кричит? – интересуется пожилая английская леди в белых брючках.

– А! Это он кричит: «Так не доставайся же ты никому!» – со знанием дела отвечает ей господин с видеокамерой на груди.

Даже администрация до поры до времени не вмешивалась: сбор высокий, рейтинг музея растет, а то, что в украинском разделе лишний экспонат появился, хоть и довольно крикливый, так он же зарплату не просит. Так только – поорет, побегает, а в перерывах борщ шумно и с аппетитом ест, а потом под тыном спит обиженно, прикрыв лицо шляпой. Только потребовали от Мыколы, чтоб он тоже надел вышиванку и ходил по двору босиком. А так пусть себе.

Стал Мыкола официально приходить в музей как на работу: обедать, спать под шляпой, Оксану воспитывать, а между делом помогать Ромчику по хозяйству. А после работы они вдвоем под вишней выпивали и обсуждали политику, родину и Оксану. Театр, честное слово.

Ну а родня у Оксаны большая. И любящая. Соскучились. Ну не так чтоб уж совсем без нее не могли жить в Украине, не так уж. Но слух дома прошел, что у них с Мыколой уже и хата своя во Франции, и хозяйство завели, а еще Мыкола им в письме написал между прочим, что даже наемный работник есть. Из наших. По имени Роман.

Та шо мы, хуже чи шо?! И поехала родня с тургруппой проведать любимую Оксану. С хитрым прицелом: а вдруг и им повезет, раз Мыкола с Оксаною так легко во Франции разбогатели.

Сначала страшно удивлялись, почему надо деньги платить, чтоб в Мыколыну хату пройти. Потом, когда все открылось, уже было поздно: группа уехала, а Оксанины родичи остались.

Где-где… В музее, конечно. С узлами-чемоданами своими, растерянные, вспотевшие, в пиджаках и шляпах на затылках… Остались. У Романа на шее. Говорят Мыколе: мол, сами виноваты, не надо было брехать в письме. А Мыкола: а кто ж вас всех звал сюда в ваших шляпах и пиджаках коричневых? «Понаихалы тут у нашу Францию! Чи вас звалы сюды?!» Cлово за слово – уже крик стоит. А Рома вообще в панике, на всех шикает. Родня огрызается: да ты вообще наймит, сиди тихо тут! Шляпы поснимали, отдуваются. Оксана Рому защищает. «А шо это ты, бисова жинка, чужого чоловика захищаешь?!» – это уже Мыкола придирается. А родичи в пиджаках его поддерживают – мол, да, чего это ты, Оксана! Опять ссора, опять вокруг дома забегали. Но уже толпой. Всем коллективом. Семейный забег. Сразу и не разберешь, кого бить хотят, – бегают-то по кругу. То Оксана из-за хаты впереди всех, а родня ее догоняет. То Ромка в обратную сторону несется, а все за ним с гиком, уханьем, притопами. Крик. Визг. Скандал. Чемоданы летят. Грохот падающих экспонатов. Уже за вилы схватились. Рубахи на себе раздирают. Чубы друг другу треплют.

А туристы не то что тропу – автобан к этому домику протоптали. Не оторвешь – часами стоят. Каждый за своего болеет, ставки делают. Наблюдали и выяснение отношений, и перемирие во дворе под вишней за столом. И песни слушали напевные украинские – «Мисяць на нэби, зироньки сяють…» Украинцы – они ж гостеприимные, туристов горилкой стали угощать, варениками. Народное гулянье устроили, международный фестиваль, можно сказать.

Все испортила администрация музея. Когда обнаружила такое огромное и неконтролируемое количество новых живых экспонатов, решила, что украинцы опять революцию затевают, но уже на французской территории. Испугались, что похватают они флаги разноцветные и пойдут на Бастилию. Кто их, этих украинцев, поймет. Ну и разогнали всех. С большим трудом. И Рому тоже уволили.

Ромка после этого еще немного покрутился, то там собак выгуливал, то тут грузы таскал, потом сунулся поступать в Иностранный легион.

– Да, – сказали ему в приемном офисе Лежьон Этранже, – да! Вы сделали правильный выбор, месье! Вы легко получите французское гражданство, если вступите в Лежьон Этранже и поедете в его героических рядах… в Африку!

И где здесь логика?!

Но все решил вопрос, обыденный такой вопросик, который задавали каждому будущему легионеру: «Готовы ли вы погибнуть за Францию?» Ромка подумал, почесал в затылке и ответил:

– Та не-е-е… – и добавил: – За Францию – не, точно!

Ну ему и ответили, дескать, тогда парти цивиль, то есть давай, парень, не морочь тут нам, французам, голову…

И Ромка поехал домой. В Украину. Там ведь большие перемены. Обещают, что все будет по-другому.

Он и поехал. Раз обещают…

Петя Довжик и крылатая девочка

Так. Ну и газета у нас есть одна! Называется «Будильник». Ну пишут! Ну редактор, Петя Довжик, – голова! Ну вообще! Вот, например, раскопал Петька такой факт, будто в Черновицкой области обнаружили девочку, которую якобы когда-то подобрали и воспитали гуси. Люди чуть с ума от любопытства не сошли, тираж увеличился, газеты во всех киосках раскупили, очевидцы откуда-то взялись. Пишут письма Петьке: да-да, я сам видел: давно это было, гуси гоготали. Думал, чего это они? А это они, оказывается, нашли девочку и воспитывают ее, вот оно что. На местном телевидении тоже какие-то странные люди стали выступать, давать интервью, рассуждать, возможно такое или невозможно, чтобы гуси воспитали девочку. Петя Довжик новый галстук купил. И джип.

Пошумели месяца три. И как-то само собой затихло.

А потом вдруг Довжик раз – и опровержение шлеп! В газету свою. Мол, нет, дорогие наши подписчики и читатели, не так это было. У одной женщины (вроде где-то у нас она в городе живет, но у кого ни спросишь, никто ее не знает, ну никто, – где она живет, кто ее видел, кроме Довжика…), так вот, пишет Довжик изобретательный, оказывается, у этой женщины родился удивительный ребенок. Девочка родилась. Удивительная. Экология, то да се… Короче, только не ахайте, – с крыльями она у нее родилась. Где она родилась, в каком роддоме – никто не знает. Один Довжик. А больше никто не видел, но где-то вот тут, близко, рядом. Так в «Будильнике» написано, так люди пересказывают. Да. Ну вот. Ее сразу – в лабораторию. Такая, оказывается, есть у нас секретная лаборатория – никто про нее не знает, никто не видел, нигде ее на карте города нету – но она есть, Довжик видел, знает, и так его газета и написала: есть такая секретная лаборатория. Кто там работает, какие ученые – никто их не знает, где они у нас в нашем маленьком городе проживают, где они учились, где защищались, как зовут, но есть такие у нас в городе ученые и секретная подземная лаборатория, да, есть. И, как выяснилось, знаний, или оборудования, или еще чего-то там у этих наших ученых не хватило, и они решили эту девочку крылатую перевезти в город побольше – например, Львов. Автобусом. Нет, не рейсовым. Специальным секретным автобусом специальной закрытой секретной лаборатории. Никто ни разу не видел этот автобус, но есть такой – так Довжик пишет. Есть такой специальный, бронированный. Наверное. А какой же еще… Повезли в город Львов. Там тоже есть такая секретная лаборатория со всеми их секретными делами, учеными секретными. Те уже губу раскатали – загадка нового века, крылатый человек. А девочка эта, не будь дурой, сбежала по дороге. Вот молодец! А что ж, ей уже больше двадцати лет, этой девочке. Кто ее летать научил – неизвестно. Не мама же. У нее же мама обыкновенная, не летающая. Как, скажем, курица. Курица ведь тоже не летает. Ну или там страус… Кто научил летать – не знаю. А может, как раз и гуси. У нас же в области самая модная теперь птица – гусь. И, главное, такие подробности: размах крыльев у этой девочки – два с половиной метра. Во, девочка еще та!

Так вот – она смылась. Не знаю… Может, надоело ей по лабораториям шастать, может, просто весна, брачный период, она ведь все-таки молодая. А что?! Ей сбежать – раз плюнуть, крыльями взмахнула – и фьють, поминай как звали, дернула из автобуса, обгоняя вертолеты. А как звали-то ее все эти двадцать лет? Что-то никто и не говорил, как звали. И в газете вроде имя не называли. Довжик в секрете держит. Наверное, это чтоб не звали, если ее где-нибудь на крыше или на дереве увидят. Вот зовут ее, к примеру, Галя. Кто-то ласково ее: «Га-а-аля! А, Галя?» Она, может, доверчивая, а ее – хвать! Американцы. И к себе в НАСА. О! Знаем мы этих американцев. Они все готовы утащить, что у нас с крыльями, особенно гусей. Вон понаехали из штата Юта мормоны – фермы гусиные у нас пооткрывали. На пустырях и на стихийных мусорных свалках наших украинских. Ой, эти американцы! Даже рапс наш стали вывозить – это такое растение. Выращивают, собирают тщательно и увозят. Наш рапс! С нашей украинской земли рапс! А из него такое делают – жуть. Топливо специальное биологическое. Ох, непростые! Короче, чтоб американцы нашу летающую девочку не стырили, нам ее имя в газете и не назвали. Просто девочка – и все. С крыльями.

Короче, смоталась она.

И все, с тех пор начались страсти. Слухи пошли, письма в газету.

Например, вдруг (пишет Довжик в «Будильнике») нашли где-то какого-то запойного мужичка в парке на лавочке. Как будто бы эта самая девица на него ночью напала, кошелек вытащила, отлупила и покусала. Опять же – кто его видел, этого пьяницу? А никто не видел, но говорят. И почему эта девица на алкоголика спикировала, а не на работника кондитерского цеха, какую-нибудь пышную, румяную, ванильную тетю Зину? Или молодежи вон полно болтается по вечерам на дискотеках, бей – не хочу. Или коза пасется такая беленькая в саду у соседа нашего, отставника Косульского. Почему именно на алкоголика, а? Она что, эта девочка, пьющая? Что, ничего больше подходящего не нашлось? И стали звонить в газету, спрашивать: а где, где же он, этот алкоголик? Охота же подробности людям знать, правильно?!

А Довжик соловьем – собирает факты, письма всех сумасшедших и чокнутых, на которых эта девица крылатая якобы пыталась напасть.

И знаете, так рейтинг газеты вырос, так она стала раскупаться, просто у типографии рано утром народ ждал, никакой вам рекламы не надо.

Довжик уже и квартиру купил новую, и на островах дважды отдохнул. От творческих потуг.

Ну а осенью произошло событие, которое потрясло всех жителей области нашей просто до глубины души. Как-то неожиданно все случилось. Вдруг во всех наших газетах и по телевидению объявили горестное известие. Что Довжик, редактор газеты «Будильник», в тяжелом, практически шоковом состоянии попал в больницу. Сначала молчал, лежал тихий, как украинская ночь. Потом признался. Рыдал, каялся… Ужас какой! Оказывается, поздно вечером, когда он возвращался с фуршета в честь награждения своей газеты чем-то за высокий рейтинг, сверху с городской ратуши на него напрыгнуло что-то большое и крылатое. Яростно шипя, оно пощипало и покусало Довжика всего, а потом призывно гагакнуло, клюнуло напоследок редактора в самое темечко и присоединилось к гусиной стае, кружащей вокруг ратуши.

И только перепуганный до полусмерти сторож видел, как, прощально, но торжествующе гогоча, большая стая гусей потянулась на юг.

Червонцев и Моисей

Червонцев – страшный хвастун. Туфли себе дорогие купит, наденет и в компании мужской как выкинет коленце, поставит ногу на каблучок – вот, мол, любуйтесь: туфли себе купил. Пиджак вот – две тысячи отдал. Дом построил. Два этажа с колоннами. А потом еще достроил один этаж. А потом выкопал пруд во дворе у себя. Запустил туда карпов. Зеркальных. И стал всем хвастаться, что теперь ему не надо на рыбалку ездить. Мол, вышел во двор в тапочках, закинул удочку, вытащил рыбку, выпил водки, луковку выдернул с грядки, огурчик там, закусил, рыбку с крючка снял, обратно в воду закинул и домой телевизор смотреть. Хочешь – простой, а хочешь – домашний кинотеатр.

А если жена из кухни:

– Где пил, гад ты такой?

– А на рыбалке, – ответить можно. И у жены аргументов нет. Все на виду. А на рыбалке выпить водки – это закон, это святое.

И вот Червонцев хвастался так и эдак. И зря. Потому что Гриша Кострома ему однажды в ответ и говорит, что подумаешь, у него тоже пруд. И тоже карпы. И даже щуки. Но у него в пруду еще и рептилии живут. Называются водяные красноухие черепахи. Почему так назвали – непонятно, ухи у них, что ли, красные – не приглядывался. Живут и живут. Рыбалка такая пассивная ему давно надоела, а вот утром вышел в тапочках, в колокольчик позвонил, и все черепахи поднимаются, как подводные лодки, – кушать. Ох, красота. И кормишь черепах – это никаких тебе Мальдив не надо. Красота и отдых. И не надоедает.

Червонцев очень расстроился, говорит:

– Слушай, Кострома, продай мне человек десять этих твоих черепах. А?

Сговорились. Сделали так. Это было зрелище – Гриша сел в лодку резиновую, выплыл на середину пруда, позвонил в колокольчик – и стали всплывать черепахи, как субмарины. Гриша их собирал сачком, складывал в сеть, переложенную ряской, такая водоросль, ряска в народе называется. И тут еще одна черепаха выплыла, видно, совсем старая – панцирь неровный, с наростами, шея дряблая, как у девяностосемилетней актрисы немого кино, глаза мудрые, обведенные черным, ну чисто Тортилла – «триста лет тому назад». Только без очков.

– О, – сказал Гриша, – здоров, Моисей!

Черепаха вроде даже кивнула и величественно и медленно поплыла прямо к Гришиной лодке.

– Дай-дай мне его, этого, большого, дрессированного – я тебе двойную цену за него дам. Тройную дам! – Червонцев так хотел перед гостями похвастаться, типа он позвонит в колокольчик, черепахи со дна поднимутся… А тут и эта вот или этот, старец, аксакал черепаший. – Умоляю, продай, сколько скажешь…

– Ну бери, – нехорошо как-то Гриша хмыкнул и вроде даже черепахе этой, Моисею, подмигнул.

И вот Червонцев выпустил черепах к себе в пруд.

И я не знаю, что у них случилось, что произошло там в пруду, но, думаю, было так.

Черепахам в червонцевской заводи, конечно, сразу не понравилось. Чужое место. Нахальные карпы командовали, дрались и обзывались. А те, которые зеркальные, те вообще над черепахами издевались. Они их отражали. Черепахи пугались своего отражения, И действительно – а что в них красивого. Душа разве. Так ее в зеркале и не видно совсем.

Понятное дело, старая черепаха по имени Моисей всех своих родственников собрал и говорит им:

– Ну что? Как обычно?

И все кивнули. Черепахи вообще кивать любят. Станут в сторонке и кивают, кивают.

И на следующий день, когда Червонцев стал трезвонить в колокольчик, чтобы свою экзотику покормить – как раз друзей пригласил на барбекю, хвастаться, – ни одной черепахи в пруду не оказалось.

«Отравили!» – решил Червонцев и стал лазить по дну, искать. Не нашел.

«Украли!» – предположил Червонцев и вызвал участкового Шапочку.

Шапочка ходил с умным видом по участку, тянул время, ждал, когда ребрышки на гриле будут готовы, и вдруг заметил мокрый след, ведущий из пруда к калитке. Отчетливый мокрый след.

Ну, потом дальнобойщики говорили, что видели колонну черепах на дороге, что шли они довольно бойко, одна за другой, во главе – большая черепаха с кривым панцирем. И шли они вверх по направлению к Ракитному пруду.

Через какое-то время Червонцев опять встретился с Гришей Костромой и, видя хитрую Гришину рожу, спросил:

– Пришли?

– А то! – ответил Гриша Кострома, ловко закидывая в рот сухарик.

– Ты мне скажи только как? Как они, водяные черепахи, проделали такой долгий путь посуху и не погибли? А, Кострома?

– Так это ж Моисей. Он лет пять как моих черепах водит. У нас же пруды как? Каскадом, Червонцев! Моисей ведет всех к Ракитному пруду. Тот ведь на самом верху. Черепахи там дожидаются первого дождя, а потом дело техники – вода их несет из пруда в пруд, из пруда в пруд. А мой-то пруд – самый нижний. Ну максимум месяц – и они дома. Че-то все жадные такие, падкие на старину Моисея. «Продай, продай». Жадничать не надо. Вот что.

Гриша повернулся лицом к пруду, поднял рюмку и крикнул:

– Твое здоровье, Моисей!

Из воды приветливо хлюпнуло.

Часовщик

– Эй ты, драсте! – пропищал кто-то за моей спиной. – А который час?

Потом раздался хитрый смешок и веселое похрюкивание.

О! Горецки притопали, отец и сын.

– Здравствуйте, здравствуйте, Горецки! Двенадцать часов десять минут.

– Правильно! – похвалил старший Горецка-часовщик.

Горецка… Наша местная достопримечательность, очень симпатичная и полезная для жизни и порядка нашего города. Францик и Васька. Неразлучная парочка. Сыну лет двенадцать. Он выше своего папы на две головы. Папа у него – гном. Что-что, как-как… А вот так! Гном! Ну гном! Что в этом странного? Вы что, о гномах ничего не слышали? Не-ет, не покемон!!! Скорее хоббит. Хоббитов знаете? Ну вот, он хоббит, но очень небольшой, мелкий хоббит. Карликовый хоббит. Хоббит-лилипут. Симпатичный и ладный. Просто очень маленький. Личико кукольное и румяное. Глаза, брови, уши, рот и нос понатыканы в голову куда попало, но в результате получилось очень даже ничего. Глаза синие с черным ободком. Ресницы пушистые. Ушки острые, как у эльфов. Обаятельный этот Францик Горецка. Но очень уж маленький. Как табуретка. Сейчас-то от этого лечат, дают детям таблеточки разные, дети растут, вырастают. А Францик-часовщик не вырос, так и остался.

Он знаете какой даровитый?! Рубины в часах меняет за секунду и навечно. Он единственный старинные швейцарские часы взялся реставрировать, часы деда моего мужа, деда Игнация. С таким уважением подошел… Часы огромные, на полстены, с боем. Францик велел положить их на ковер сначала, и лазил по ним, как муравей, ползал, чистил механизм, шуровал там что-то усердно так, сопел, ругался шепотом: «Нет мне покоя, нету!» Потом часы подняли, стремянку пристроили, и на верхнюю ступеньку еще мюллеровские словари, толстые… Четырехтомник. И починил часы. Теперь тикают, бьют, маятник туда-сюда… А часам два века. Францик Горецка… Мастер! Который год в своей мастерской сидит на высоком стуле, с лупой во лбу – чистый гуманоид. И всех на «ты» называет, такая у него за счет его крохотности высокая степень свободы.

– Эй ты, слышь, – кричит он в окошко нашему мэру города, – иди сюда, покажи свои часы, я тебе их почищу… Нет мне покоя…

– Эй ты, – зовет он какого-то местного хлыща, – слышь, от чокнутый, что за мода – время на мобильниках смотреть?! Ну ты что, вообще?! Часы купи себе! Часы! Механические часы! Чтоб ти-ка-ли! Не, ну нема покоя, нету!!!

Жена у Францика замечательная – большая, крепкая и выносливая Бируте из Литвы. Медсестра. Когда надевает халат, напоминает белый вместительный холодильник. Промышленный. Говорят же, любовь зла – полюбишь, и все тут. Нет, а что? Она, Бируте, ведь как рассудила? Если высокий стройный блондин или там брюнет, например, это столько хлопот, он же шмыг на сторону, шасть – и все. А в этом Францике росточку – кот наплакал, где посадил, там нашел. И умный, и зарабатывает, и хозяйственный. И шармантный, как сама Бируте говорит. И с характером.

Они когда поженились, природа прямо руками всплеснула, мол, во дают, ну ничего себе!!! Растерялась, засуетилась, забегала… природа… И понятно. У гнома кто может родиться? Только гном. Ну у божьей коровки разве может родиться теленок симментальской породы, белый с рыжими пятнами, с хвостом, игривый? Так и здесь. Но, к счастью, родился обыкновенный Васька с папиными пушистыми ресницами, синими глазами с черным ободком и острыми ушками, спокойный и большой, как мама. И ужасно шармантный. Как папа Францик Горецка.

Которому ничто человеческое не чуждо. Выпивает.

Он по пятницам с друзьями встречается, в баре «Пингвин». И надирается до безобразия. Ему ведь что, разве ж много надо, тяпнул наперсток водки и вот тебе пожалуйста – уже пьяный. А с ним Петюня Рябка, исполин, грузчик мясокомбината, давний друг, еще с детства. Сидят за рюмочкой, философствуют. Францик: «Время бежит-бежит, а потом раз – и останавливается. А часы, Петюня, – говорит Францик убежденно, – часы – это признак жизни. Тик-так, тик-так! А если нет часов, это все тогда! Ти-ши-на… Надо очень тщательно понимать на часы! Понимать на часы, Петюня, значит понимать на время. А понимать на время значит понимать на жизнь. Понял?!» – с угрозой спрашивает захмелевший Францик. «Понял-понял», – успокаивает друг Петюня Рябка, он понимает, а как же! Особенно друга Францика. Рябка берет маленького часовщика на руки и бережно выносит из бара, а у входа уже ждет Бируте. Она свои шармантные кадры хорошо знает, поэтому ждет терпеливо. Рябка передает пьяненького друга на руки жене, Францик сладко чмокает губами, наваливается головой Бируте на плечо, спит, вздыхая тяжело в воротник: «Нема покоя, нету…» Бируте перехватывает его удобно под коленками и тащит домой. Маленький-то маленький, но крепенький и тяжелый.

Зимой, когда снег, легче. Тогда Васька Горецка, сын Францика, приходит с санками. Отца кладут на них, укутывают старым одеялом и везут…

Францик перед сном сыну, когда тот был совсем маленький, книжки читал. Стихи и сказки детские. По-украински, по-польски, по-русски… Жена его по-русски не очень, не очень… Она ему песенки поет про кукушку, про ветерок там, про сверчка…

А Францик по-русски – сыну Чуковского, ну что обычно все другие родители детям читают.

«Маленькие дети, ни за что на свете не ходите в Африку, в Африку гулять…»

Это такие специальные страшные стихи Чуковского, чтобы воспитывать в детях отвагу. И чтобы немножко бояться. Дети, знаете ли, вообще-то любят немного бояться, когда неопасно… Понарошку бояться. Мои дети, например, любили сильно побояться, когда рядом мама и папа. И если еще и дедушка, то вообще можно хоть гром. Они тогда прижимались к папе или к деду, вжимали мордашки им в грудь и боялись в свое удовольствие. И все дети так делают. Папа и дед, они ведь большие, сильные.

Ну вот, а тут читает Францик-часовщик Ваське про Ванечку и Манечку, которые сбежали в Африку вечерком. Идиоты такие, куда их родители смотрели… А в Африке там полно всякой несимпатичной живности, которая только и ждет, чтобы кусать, бить и обижать. Ко всему, если повезет, можно встретить Бармалея, а этот вообще из рук вон, хулиган и уголовник… И Ваське, конечно, страшно. И даже не понарошку. А прижиматься к кому? Бируте на дежурстве в больнице. Васька-сын мелкий, Францик-отец еще меньше… Сидят, оба трусятся от страха, дрожат мелко, боятся… Маленькие… Нет покоя, нету…

Вон они, эти Горецки, отец и сын, скорей сын и отец, потому что сын ведет отца за руку, а не наоборот. Васька идет вприпрыжку. Францик ступает важно, как мандарин китайский, сурово поглядывая по сторонам.

Отец мультяшным голосом:

– Зачем нам новые елочные игрушки, у нас шары есть всякие, большие красные и желтые шары. Большие такие шары.

А сын низко, бархатно:

– Какие же они большие? Они не очень большие. То для вас, татусь, они большие. А так они ж даже почти средние. Даже чуть-чуть маленькие.

– Щас как ты получишь у меня!!! – угрожает Францик-часовщик, закидывая голову назад. – Щас как дам тебе! Ты как с татком разговариваешь?! Они для всех большие! Шары эти! Не дразнись на меня! – сурово так пищит и кулачком машет. – Нет, нема покоя… Нету…

– Татусь, а татусь! – подлизывается сынок. – А знаете шо?

– Ну? Шо?

– А мне в классе все пацаны завидуют, от шо!

– И чого? – удивляется настороженно татко, действительно, чему там завидовать. – Чого это?!

– А шо у меня татко игрушечный!

Ну, думаю, все, сейчас как разорется Францик-часовщик, как распищится на весь магазин, растопается своими кукольными ногами в детских башмаках, как завоет, что нет ему покоя… А он, знаете, – совсем наоборот! Как расхохочется! Увидел меня – опять:

– Эй ты, слышь, у моего Васьки – татко игрушечный! Игрушечный! Я – игрушечный! Хи-хи-хи!

И смеется-похрюкивает, как резиновый ежик, разводя своими маленькими умелыми руками:

– Ну нема мне покоя, не-е-ету!!! И-и-и-и-хи-хи-хи!!!

Я с ними немного постояла там, в магазине… Францик рассказывал про время. Как оно бежит-бежит, а потом раз – и останавливается… А потом спохватывается и снова бежит. Поэтому надо иметь часы под рукой, всегда.

На куртке Францика серая собачка. Шапочка полосатая с помпоном и варежки ярко-зеленые на растянутой резиночке. Болтаются из рукавов…

Васькины вещи донашивает, из которых Васька вырос, куртки, и штаны, и башмаки, и варежки…

Два капитана

Несмотря на то, что места здесь красивые, щедрые, для некоторых они все же опасные, даже в каком-то смысле роковые… Как, например, для премьер-министра Павлика… Нашего премьер-министра, но при этом гражданина Панамы, как потом выяснилось. Вот казалось бы: где мы, где Панама, где премьер-министр, а как-то все совпало и срифмовалось.

Это для вас для всех этот его приезд тогда был объявлен официальным визитом. А тут не для всех все было однозначно.

Эти вагоны прибыли на таможню, чтоб за границу ехать. Вагоны с бревнами. А на таможне у нас служил капитан по фамилии Типа. Его, конечно, все называли Типа-капитан. Он очень обижался, но у людей по-другому не получалось. А второй капитан по фамилии Токатан, с ударением на последний слог, был другом Типа-капитана. Его, конечно, называли не капитан Токатан, а капитан Токо-так. И он, в свою очередь, совсем не обижался. Высоченные оба, Типа-капитан и капитан Токо-так, молодые, красивые, стройные, подтянутые, как тополя пирамидальные, крепкие и страшно принципиальные. Решили добиться справедливости на отдельно взятом участке границы – и не пропускают бревна, вагоны эти с лесом, не пропускают, и все, говорят – нет, лес этот не пройдет.

Типа-капитан говорит:

– Бумаги – липа. А лес – сосна. Вековая, наша, украинская, не пропустим за границу. Мы что, не понимаем, в чем тут дело типа?! – иронизирует Типа.

– Токо так! – подтверждает бесстрашный красавец капитан Токо-так.

Этим капитанам на ушко – мол, ребята… эт самое… ну это… вы че в самом деле? Это ж важного лица лес…

– Тю! – отмахиваются капитаны. – Подумаешь, нам все равно. Вор он, это ваше важное лицо, а вор должен сами знаете что! И где!

А им опять по-хорошему – он не вор, ребята, он премьер-министр.

– Ну так тем более, – отвечают капитаны, – наше дело – служба государева, ясно вам?

Нет, ну правда, вот вы бы что сказали, если бы вам велели пропустить за границу наш родной многовековой убиенный лес в пользу одного махинатора и его семьи? Если бы меня спросили, что я думаю по этому поводу, я бы ответила! Я бы знаете как ответила бы?! А вот так:

– Ну ничего себе!!!

Токо так!

Думаю, и ваша реакция была бы такая же, а может, и поперченей. Ну, типа…

Словом, Павлик оформил себе официальный визит якобы в наши неспокойные края, а на самом деле ехал бревна свои из таможни вызволять. Стырил их где-то и ехал впаривать соседней державе. А из соседней державы тоже премьер мчится к границе, подпрыгивает, топчется, переминается с той стороны шлагбаума, шею тянет, не терпится ему побыстрее наше национальное богатство получить, перепродать еще какой-нибудь державе, а если конкретно, то нам же обратно, но втридорога и слупить дивиденды…

Да, едет Павлик к нам, а тут аврал – дорожки красные раскатывают, бумаги складывают, поросят молочных режут, мостовые купают, кусты вдоль дороги подстригают, бордюры белят…

Явился не запылился, великий комбинатор.

Заметьте, венценосные особы из Румынии из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов в одной карете поместились, когда к нам ехали; Пушкин Александр Сергеевич – кто если вдруг не знает, это великий русский поэт, – вообще в пыльном шарабане почтовом проезжал; Карбышев, да, тот самый военный инженер Карбышев, он у нас много чего построил в молодости, вообще верхом ездил, а Павлик, потомственный крестьянин из села Карповка, со свитой явился многочисленной… Такой кортеж – куда там королеве Великобритании! Павлик ее уже заранее победил и переплюнул, даже если она к нам и соберется, Елизавета Вторая… (А что, Ваше Величество, подумайте, мы после Павлика даже инопланетян принять можем, ничего не страшно.)

Мчится кортеж по дороге – конца не видно: автобусы с прессой, автобусы с артистами, машины сопровождающих, спецавтомобиль с личным врачом, оборудованием и целой бригадой, которая еду Павлика, кесаря нашего, будет пробовать, автобус с премьерскими шмотками на разную погоду, автобусы актива области, а впереди всех грузовик с песком. Нет, ну вообще Павлик сдурел, кому он нужен?! Это ж как надо не доверять нашему гостеприимству. Вот этот вот грузовик обидел нас всех больше всего. А впереди машины Павлика охрана бежит, как татарва неисчислимая. И так их много, крепкие, выносливые. Эх, пацаны! Вас бы на поля – две недели угробили на подготовку этого приема, чтоб ваш хозяин свои манатки на таможне выручал, пшеница вот падает вся, приезжают тут всякие!

Они все разбежались смотреть, откуда Павлику может грозить опасность, и нашли – из старого магазина напротив площади, где запланировано с народом встречаться, там, на чердаке, слуховые окна. Ночью нашли завмага, приволокли полудохлого от страха в магазин, еще полночи искали ключ от чердака, на чердак влез один из охраны и там сидел на протяжении всего визита. А завмагу велели хранить молчание. И тот во время встречи стоял у магазина бледный и таинственный, как разведчик Абель, чрезвычайно гордый от возложенной на него миссии хранения государственной тайны о том, что на чердаке скрюченный ниндзя из премьерской охраны сидит с мышами и подсматривает…

Кстати, если бы Павлик умел читать знаки или в его кортеже был хоть самый завалященький Глоба, то он бы не мешкая поторопился отсюда слинять, не дожидаясь рассвета. Но он целеустремленно ехал окончательно терять у нас свое доброе, но уже изрядно подпорченное имя. И потерял.

Словом, приехали в ближайшее село, оно практически на самой таможне стоит и с центральной площади как раз вагоны с лесом видны как на ладони…

И Павлик старался быть приятным, но у него плохо получалось. Знакомо как-то посверкивая очочками, вякнул, мол, здравствуй, мой народ!!! А народ скептически в ответ:

– Ну?

Павлик растерялся – что «ну»?! Что «ну»?! Величавый такой, царственный, куда там королям, галстучек пальцами приглаживает, стоит колбасой, с носков на пятки качается. Нервно.

Актив областной с дополнительным воодушевлением подпрыгивает, башкой кивает, улыбается, народ взбадривает, а народ местный, он у нас с достоинством, знает, кто всех этих ребят кормит, не особо себя утруждает приветливостью:

– Мерси, – говорят, – мы и не таким отказывали…

И тут на площадь корова вышла. (Вот абсолютная правда. Есть и фотография коровы на фоне премьер-министра и областного актива. Есть!) Ну вышла и вышла. А что? Красивая гладкая корова, черно-белая, «голштинофриз» порода называется. Вышла, пожевала чего-то меланхолично, оглядела всех прилежно ласково, кормилица, навахляла теплую дымящуюся кучку и побрела себе, легкомысленно помахивая хвостом, через всю площадь домой на вечернюю дойку…

Народ посмеялся, пожал плечами и стал расходиться, чего ждать-то: дороги румынские короли оставили, таланты – Пушкин, дома – Карбышев, красоту и ум – предки, погоду – Боженька наш великодушный… Чего от Павлика ждать-то?

Да! А бревна – не, не отдали. Нет. Нам самим строить и строить. Лучше нам не мешать.

А Павлик вскоре был арестован.

Потому что кто к нам с мечом… Поняли? Лучше не надо. Мы мирные. Но наш… как его, бронепоезд, да? Ну типа… Тока так!

Если верить в чудеса

Рассказ о Лесике Райгородецком и военной тайне, а также о Рыжей Капе, которая верила в чудеса и неожиданно для всех удачно вышла замуж, но совсем не за Лесика Райгородецкого, хотя многие у нас на это рассчитывали, и потом уехала жить в Германию и работает сейчас в Берлинском цирке. Великаном.

Девушки, надо верить в чудеса. Вот смотрите, что расскажу.

Вот Капа. В Капе два метра роста, размер обуви сорок три, огненная шевелюра и плечи, как у Тофика Саакяна. Такой есть у нас один Тофик, шашлычник – у него плечи размахом метра полтора. Капа в нашем городе крупная знаменитость. И крупная, и знаменитость. Великий иллюзионист из Германии Йоганн Шлосс на представлении в цирке ее, Рыжую Капу, перепиливал напополам, как сервелат. Было, было…

В маленьком городе ведь знаете как? Девушке уже двадцать пять, и весь город волнуется, что она замуж не выходит. А кавалер-то измельчал. И ростом, и щедростью. Клеят девушку на пиво. Или на шоколадный сырок. И говорят о чем? Все разговоры заканчиваются словами: «убил и съел». А Капа девушка хоть и большая, но образованная, чуткая и конфузливая.

Тут мадам Вайсман, добрейшая женщина… Помните мадам Вайсман? Да-да, та самая мадам Вайсман, у которой в жизни были только две большие любви: летчики и моряки. Вот она и познакомила Капу с Лесиком Райгородецким.

И что Лесик? Нет, он абсолютно нормальный. Конечно, трудности восприятия мира есть. Это есть. Трудности, проблемы. Словом, у него с обществом тотальное взаимное непонимание. Лесик не понимает мир. Мир не понимает Лесика…

Случилось, чего все ожидали. Лесика Райгородецкого отчислили из армии ровно через год после призыва. То есть до статуса полного защитника Отечества Лесик недорос. И поскольку он прослужил все же половину срока, то скромно, но с гордостью называл себя полузащитником Отечества.

А выгнали его из армии за то, что он пытался сначала купить, а потом продать военную тайну. По сходной цене. Лесик, когда призывался, имел об армии неотчетливое представление. И был абсолютно уверен, что, когда придет срок, после присяги на верность народу, его заведут в отдельную комнату, и какой-нибудь значительный генерал наконец-то расскажет ему военную тайну. На ухо. Шепотом. То есть сдаст ее, военную тайну, Лесику на хранение. Нет, ну а как?

Ну и стал Лесик ждать, готовиться. Вот уже и присяга прошла. Мама Лесика специально приезжала в часть Лесиком погордиться, поплакать. И папа. И братик Сева. Так что было кому присягу на верность давать. Хотя и родители, и Севка Лесику и так поверили бы. Что уж там. Тем более – после присяги в клубе Лесик, такой бравый в форме, в хоре пел песню, где заверял родственников, что, когда поют солдаты, могут спать спокойно не только дети, но и остальные члены семьи. Семья Райгородецких, конечно, немножко засомневалась, потому что кто же может спокойно спать, когда Лесик голосит таким дурным голосом. Это выносливые нервы надо иметь, чтобы спать под такой вокал!..

Ну вот… Столько всего произошло, а тайну ему всё не рассказывают. Лесик стеснялся спросить у товарищей, рассказали им тайну или нет. Стал заглядывать в глаза командирам, подмигивать иногда таинственно: мол, не забыли ли вы, отцы-командиры, обо мне, Лесике Райгородецком? Наконец понял, что о нем, конечно, не забыли – просто ему не доверяют.

И решил Лесик добыть эту тайну самостоятельно. Если так не дают. Может, ему просто не хватило, призыв-то большой. Ну, словом, решил купить. А поскольку в службе он был уже слегка разочарован, а предприимчивостью страдал с детства – тут же стал искать покупателя на еще не приобретенную военную тайну. И вечером, попросившись на доклад к командиру, стал помаргиваниями и подмигиваниями намекать, что, если ему наконец расскажут военную тайну – его благодарность не будет иметь границ. И что если они вдвоем с командиром это продадут в хорошие и добрые руки, что особо подчеркивал Лесик – именно в добрые руки, то прибыль можно и поделить. Пополам.

Командир, ужаснувшись возможностям Райгородецкого и безграничности его фантазии, тут же его из армии выгнал. По состоянию здоровья. Якобы зрения.

Лесик вернулся домой полузащитником. С двумя наградными значками, между прочим. Первый – за то, что не бегал в самоволки. Второй – за то, что девушек не водил.

Вот этот вот Лесик и пошел знакомиться с Капиными родителями и то ли по простоте своей, то ли от жадности понес им в подарок не цветы, например, не коньяк или, на худой конец, конфеты. Этот Лесик торжественно преподнес им газетный сверток, где покоилось тело мороженой курицы. С огромными ярко-желтыми когтистыми лапами. И судя по жилистости, эти преклонные лапы немало походили на своем веку… То есть откровенно намекнул, что раз Капа у них такая огромная, то нуждается в питании. А тонкости – фрукты, духи, маленький томик стихов с золоченым обрезом – это для нормальных.

Капа, девушка импульсивная, разгневалась на Лесика и метнула куриную тушку прямо ему в голову, идиоту такому. И если бы он не увернулся, Капины родители уже имели бы в своей благопристойной семье с хорошими традициями судимость за непреднамеренное убийство в состоянии аффекта, где орудием преступления была бы дохлая замороженная курица весьма почтенного возраста.

Что уже мадам Вайсман им говорила – неизвестно, но последний шанс Лесику дали. Хотя надежды было мало. И он повел Капу… Не в театр, нет, не в кино, не в ресторан. В цирк. Правда, в немецкий. Из Берлина. Лесик не знал, не ведал, что там Капина судьба. Судьба в черном фраке, с ловкими тонкими пальцами и хрустящим громким голосом. А кто знал? Судьба сама такие встречи назначает. Иногда ждешь-ждешь, наряжаешься как дура, глазами – «на нос, в угол, на прэдмэт», носишь букетики на груди печально – и что? А ничего. Потом однажды выскочишь в халатике мусор вынести… И тут…

Да. Ну вот. Пришли в цирк. Эквилибристы, гимнасты, то да се… Капа уже было вообще уйти собиралась. И вдруг – иллюзионист Шлосс. Весь в блестках, шикарный, голуби из рукавов, кролики из цилиндра, цветы из карманов. Объявляет – мол, а сейчас, почтенный публика, – смертельный номер: если какой-нибудь дэвушка залазить в этот вольшебний сундук, чтоби я перепилил моей вольшебной пилка напополам, а потом сложить заново, и получится красавица еще больше, чем быль до сундука. Кто? А это был не тот фокус, когда с одной стороны ноги торчат, с другой – голова. Не-е-ет, дорогие мои! Этот старый трюк мы зна-а-аем! Нечего тут нам! Это был фокус, когда надо было целиком в небольшой сундук залезть, спрятаться там, и Шлосс – ну пилить его исступленно! Стружки по всей арене, от усердия Шлосс весь в испарине. Половинки сундука раздвигают, ужас!.. Это очень был эффектный фокус. Но уже все знали – не дураки, что в зале сидит подсадная девушка, миниатюрная такая, дрессированная, наученная, как в сундук залазить, как там свернуться. И никто не ожидал. Капа. Эх! Была не была! Я! Я хочу!

Полезла на арену Капа дикая. За красотой дура буйная полезла. И ей, главное, шикнули: сиди, все по сценарию, – это чтоб дети, которые впервые в цирк пришли, поверили, забоялись, – куда ты, Капа! За юбку одергивают ее. Нет: перемахивает упрямо через барьер и прется прямо на Шлосса, как ледокол «Ленин». Попутно опрокинула спутника своего куриного, полузащитника Лесика, и еще несколько человек. Шпрехшталмейстера легонько в сторону отодвинула. Взглядом…

Шлосс обмер. Голову в цилиндре запрокинул вверх на Капу. Он такой и не видел никогда, наверно. Стал вяленько подпихивать Капу ладошками обратно в зал: мол, во-первых, вы и так не в меру прекрасная, а потом – вы же в сундук не поместитесь никак. Ничо-ничо, герр Шлосс, Капа говорит уверенно, не бойтесь, я ноги подберу, и вообще – мне терять нечего. Шлосс прямо опешил, растерялся. А тут и публика требует: да-вай! да-вай!..

Как уже Капу туда, в ящик, втискивали, подгибали, подворачивали, поджимали и подвертывали со всех сторон… Из кулис гимнасты, дрессировщики стали выглядывать. Набежали ассистенты, помощники, три клоуна, две злючие собачки, обезьяна лапундер в кокошнике, карликов целый косяк: во-первых, помочь, во-вторых, посмотреть, как Шлосс выкручиваться будет. Впихнули наконец и закрыли. Сверху даже сели Шлосс с ассистентом, чтоб крышку сундука захлопнуть. А потом ещё и тряпочкой цветной прикрыли для верности. «Почтенний публика», конечно, замерла. Всё, думают, капут Капе в сундуке. Но, согласитесь, все равно ведь интересно! Затарабанило в оркестре тревожно-лихорадочно. Шлосс дрожащей рукой завозил трусливо своей «вольшебный пилка» по сундуку. Потом раздвинули половинки сундука под тряпочкой, потом сдвинули…

О-о-о-ой!!! Кошмар, что будет!!! В зале уже милиция появилась, понятые уже ручки повытаскивали… Для подписания протокола. Лесик под скамью забился от страха. И не надо ему ни Капы, ни цирка, ни чудес… Ну, все уже поняли: фокус не удался. Но не тут-то! Когда тряпочку откинули, сундук открыли обратно и с трудом извлекли, прямо выковыряли оттуда Капу – и вот же удивление! Мало что Капа вернулась живой и здоровой, так оказалась она еще и сказочно прекрасной! Ну такая пригожая! Яркая, румяная, глаза сияют, волосы роскошные по плечам распустились, веселая. А улыбка! Нежная-нежная, блуждающая, неуловимо загадочная… Ну просто Марья-царевна! Вот.

Шлосс – ах, волшебник, ну хитрец! – по-моему, и сам не ожидал такого результата и бросился Капе руки целовать. Целовал-целовал… Целовал-целовал… Сначала ладони, потом кисти, потом локоточки… Уж до плеча дошел. Все уже прямо устали наблюдать и аплодировать. Габариты же у Капы: целовать – не перецеловать. Капиной площади для поцелуев на год хватит. Так Шлосс увлекся, так был счастлив – чуть было не забыл, что он еще на арене.

А потом Капа вышла за Шлосса замуж. Думаю, из-за сундука. Очень уж красивая она в тот вечер из него вылезла.

Вот. Так и случилось. Так и бывает. Когда веришь в чудеса, девушки. Так и бывает.

Янкель, инклоц ин барабан

В нашем приграничном городке издавна в мире и понимании живут румыны и евреи, поляки и украинцы, и русские, и армяне, и татары. Все, кто сюда приезжает, остаются здесь навеки. Потому что здесь место такое райское. Не знаю, живут ли здесь ангелы, но то, что они здесь частенько прогуливаются, отдыхая от своих забот, – это точно! Люди же у нас – просто чудо! Работать – так работать. Отдыхать – так отдыхать. Свадьбы – всю осень. А то и зимой. И весной. Круглый год свадьбы. А детей! Садиков не хватает! В школах тесно! Крови так перемешались, что никто уже точно и сказать не может, кто какой национальности. А о политике как-то никто и не задумывается. Некогда. Тут один кореец приехал к нам. И затеял организовывать общину корейскую – мол, община нацменьшинств, – стал корейские права качать: мол, мы великий народ, корейцы! Сам себя председателем общины назначил, а в общине жена его Ли, специалист по тертой морковке, и два сына – ой, умру сейчас! – Чук и Гек, симпатичные такие. Круглолицые. Как коряки. Кстати, у нас и коряки есть. Тут одна учительница говорит мамаше на родительском собрании: ваша дочь щурится все время, ей надо бы зрение проверить, мамаша. А мамаша как возмутится: какое еще там зрение?! – и с гордостью: «Коряки мы!» Вот так вот можно впросак у нас в городе попасть.

Ну – вышел наш кореец к мэрии. С флагом и плакатом: мол, дайте помещение для офиса общине корейского народа здесь, у вас, на границе с Румынией, Молдавией, Приднестровьем и прочими окнами в Европу. А на него никто и внимания не стал обращать, все заняты. Только Таджимуратов Таджимурат Таджимуратович, уважаемый наш единственный узбек, мудрый человек, пошли ему его Аллах многих дней жизни, подошел к нему и деликатно пристыдил: и как тебе не стыдно, уважаемый кореец? Люди вон работают все, а ты тут бездельничаешь, давай иди яблоки-семеренки собирай, вон они ветки обламывают своей тяжестью. Ну кореец тот и не прижился у нас. Уехал куда-то дальше митинговать. А потом оказалось, что флаг-то у него вовсе и не корейский был. А Бангладеш. Мы все потом месяц озадаченные ходили – где он его взял, интересно.

Прошел у нас тут как-то слух, что продают погранзаставу. У нас ведь все продают: заводы, корабли, танки… Реверансы делают в сторону демократии, воздушные поцелуйчики посылают, а сами тихонько продают, продают, продают… Вот кто-то и сказал вечером в ресторанчике «Извораш» («Ручеек» по-русски) за пивом: а слышали – заставу продают? Народ у нас хозяйственный, предприимчивый, денежный – побежал интересоваться, а за сколько? С пограничниками или без? И продают ли с заставой кусочек границы? Коридорчик. Маленький такой, сантиметров двадцать, чтоб хватило сгонять в Румынию и назад. На цыпочках – топ-топ-топ легонько, туда и назад. Кусочек в виде бонуса к заставе, нет?

Начальник заставы капитан Бережной как увидел толпу у ворот – заставу в ружье, стал своему генералу звонить: мол, тут митинг какой-то, революция, непонятно чего хотят… Когда выяснили, разогнали всех по домам. Народ разочарованный ушел, хотелось им не столько заставу, сколько тропиночку в Румынию прикупить. У многих это давняя была мечта – такую тропку иметь. А все потому, что когда Молотов и Риббентроп земли как яблочный пирог делили, о людях совсем не думали, семьи разделили так запросто. В Румынии мать осталась, в Украине – дети, или с одной стороны Прута один брат, с другой второй… Как, например, Янкель Козовский и его брат Матвей. Оба прекрасные потомственные музыканты. И отец их был аккордеонист знатный, и дед играл и на трубе, и на сопилке, на свирели, на окарине. А най у него звучал!.. Так сейчас и не играют вовсе. Сам король Румынии Штефан и супруга его приезжали слушать его най… А брат отца Янкеля и Матвея как-то в Ленинграде по случаю играл на саксофоне знаменитому саксофонисту, – знаете, такому бородатому, эффектному, модному тогда. И что? Тот такую мелодию не то что на саксофоне своем золотом, не то что языком, губами и дыханием – он пальцами на фортепиано сыграть не смог! Потому что техника у Козовских была фантастическая, и четверть тона могли! Вот как! Такую вот семью, такой вот семейный оркестр разделили границей и не задумались…

Сейчас-то Янкель совсем старый уже. А бывало – лет двадцать, двадцать пять назад – подъедет на велосипеде к самой границе, выйдет на берег Прута в условленное время, а с другой стороны реки – Матвей. Покричат друг другу:

– Эй! Как дела, Янкель?!

– Дела – хорошо! Как мама?!

– Мама скучает, тебя хочет видеть, Янкель, может, приедешь?! Я оплачу. Поиграть бы нам еще вместе, а?! Янкель?!

– Эх, поиграть бы! Хорошо! Присылай вызов!

– Что?

– Вызов, говорю! Приглашение, говорю, присылай, говорю!

Ну и потом волокита: пока вызов придет, пока Янкель все документы соберет, характеристики подпишет, с этими бумагами в Киев или в Москву едет, чтоб визу открыть, паспорт получить. Потом через месяц опять к Пруту выходит.

– Матве-ей! Матвей! Отказали мне!

– Что?!

– Говорю, от-ка-за-ли мне! Приведи маму к реке на следующей неделе. Маму видеть хочу!

– Что?!

– Маму! Маму приведи сюда!

И через неделю со всеми предосторожностями приводят под руки старенькую маму, Еву Наумовну, к Пруту. А мама плохо видит и плохо слышит уже. Ей одолжили у румынских пограничников бинокль. Она смотрит в бинокль, не понимает, как в него смотреть, видит на том берегу фигурку своего младшего сына, а ни лица рассмотреть не может, ни услышать, а уж обнять – и подавно!

– Янкель! Вот мама пришла! Вот мама!

– Мама! Как ты себя чувствуешь, мама?!

Матвей наклоняется к маме, кричит ей: вон Янкель, мама, спрашивает, как ты себя чувствуешь, мама! Мама что-то отвечает Матвею. Матвей кричит через реку:

– Ма-ма го-во-рит, что хо-ро-шо! Себя! Чувствует! Только по тебе скучает очень!!!

Янкель видит, что мама руками лицо закрыла.

– Матвей! Матвей! Что мама говорит?! Что она говорит?!

– Пла-ачет она! Мама пла-ачет! Тебя очень видеть хочет. А в бинокль не ви-и-идно! Не видит она в бино-о-окль! Говорит, хочет услышать, как мы с тобой играем! Напоследок услышать хочет!!!

Янкель огорчается, грустит и, конечно, выпивает. Не выпьешь тут… Первое лекарство от огорчения…

Да, наш небольшой многонациональный и вполне респектабельный городок издавна славился и своими пьяницами. Потому что, как вы уже видите, это не какие-нибудь обычные пропойцы, как в других городах. Ну что вы! Наши пьяницы – это очень талантливый народ: музыканты, художники, актеры, зодчие… Пьянство – как бы понятнее объяснить – это часть их одаренной мятущейся натуры. Бывало, выпьет один такой утром – бац! – и проснулся в нем гений! Эх, сейчас бы за работу! Но нет. Выпьет еще разок – щелк! – гений икнул и покинул мятущуюся душу. И художник тянет свое бесполезное, ни на что не годное тело в мастерскую при Калиновском рынке, где подвизается оформителем, пишет объявления типа «Карандаши от тараканов! Три на рубль!» Зодчий нанимается на плиточно-мозаичные работы по отделке декоративного фонтана в местном санатории, актер вместе с такими же изображает толпу зевак на заднем плане, музыкант собирает в чемодан гнилую аппаратуру и едет на халтуру в село Жабье Ивано-Франковской области играть на свадьбе дочери местного участкового.

Не то наш Янкель. Он, как и все его предки, играет практически на всех инструментах, независимо от количества выпитого. Но так, как он играет на барабанах, не играет никто! Никто! Гарантирую вам.

И каждую субботу, когда инструменты расставлены и все они, музыканты, кое-как накормлены и – конечно! – напоены хозяевами, вот уж который год он слышит одну и ту же фразу от руководителя их группы, старого аккордеониста Миши Караниды (а говорят они, наши музыканты, на такой певучей смеси румынского, идиш и русского, что ни один лингвист не разберет такой диалект):

– Янкель! Вставай из-за стола уже, Янкель! Пошли работать. Хай! Иклоц ин барабан ши оплякат! (Ударь в барабан и поехали!)

Янкель дает мелкую рассыпчатую дробь на барабане, и оркестр начинает свой рабочий вечер, переходящий в ночь, а нередко и в серое утро.

Как-то Янкель окончательно рассорился с женой, с мамой жены и с тетей жены тоже рассорился. Причину ссоры стороны рассматривали по-разному. Жена, мама жены и тетя жены ссорились с Янкелем из-за его пьянства и нежелания подсуетиться и ехать в Румынию к брату Матвею на постоянное жительство. Янкель же считал, что они – все эти ведьмы, эти кобры, – что они попросту антисемитки. По линии тети. Потому что по своей линии они все же немножко Шустеры и немножко Цибермановские. А тетя у них – да! Онопенко Оксана! Хоть и по мужу Шустер.

– Антисемиты! Антисемиты вы! – кричал Янкель.

– Как ты такое можешь говорить?! Что ты за слова говоришь?! Мне! В моем возрасте! В моем доме! – возмущалась мама жены Янкеля. – Янкель, ты бессовестный, Янкель. Что это за такие слова?! Чтоб этого больше не было! Чтоб ноги этих слов в моем доме не было! И твоей ноги тоже! Чтоб!

– Очень надо мне. Очень надо мне мои ноги в вашу хату! Очень мне надо!!! – дразнился Янкель. – И вообще, ваша дочь Неля распущенная, как я не знаю! Она курит! Поняли вы, мама?

– Ну и что?! – парировала мама жены Янкеля. – Не знаю, не знаю! Курит… Я тебе отдавала приличную девочку. Двадцать лет. Шестьдесят килограмм. Высшее образование. Без вэ пэ. А что ты с ней сделал за эти годы? Ее же не узнать! Вот – уже курит. Что ты сделал с моей девочкой, я тебя спрашиваю, что она уже курит?!

Тут вступала жена Янкеля Неля:

– Все нормальные люди давно куда-нибудь уехали. Я не прошу Америку, я не прошу Израиль – я хочу к Матвею в Румынию. Что мы тут видим? Пустые прилавки? А в Румынии – кофточки. В Румынии – еда. В Румынии – обувь, в Румынии – всё! Ты столько зарабатываешь на своих халтурах, если бы ты все не пропивал со своими подлыми друзьями, мы бы уже давно жили в Бухаресте!

Сколько Янкель ездил в Киев, покоряясь жене своей меркантильной, сколько собирал характеристики, справки, что он не иждивенец, что он работает учителем в музыкальной школе по классу духовых инструментов… Даже взял в колхозе справку, что работает руководителем хора-ланки. О! Хор-ланка. То есть хор-звено. Вот кошмар. Это такую моду придумали райкомы на местах, чтоб были хоры-ланки. Это вот как: есть, например, звено колхозниц, работает на огородной бригаде, работает очень тяжело, в любую погоду, пропалывает или собирает, например, свеклу или кукурузу. А надо еще чтоб они в свободное время пели в вышитых сорочках и венках с лентами. В девичьих венках. В пятьдесят лет. С золотыми фиксами во рту. Наталки-полтавки… Но надо! Надо чтоб пели «Вербовую дощечку» или «Полем-полем край села…». Нет, ну кому охота петь после такого тяжкого дня, когда еще дома полно забот: дети, корова, свиньи, куры, сад, огород… Ну и набирали в такие хоры, чтоб угодить райкому, кого придется, бывало и старшеклассники покрупнее габаритами в таких хорах пели. Однажды мы чуть от смеха не лопнули, когда Виталий Уласюк в таком вот хоре по поручению комсомольской организации пел. Один мужчина на всю ланку. Наш Виталий Уласюк – кстати, впоследствии, через десяток лет после участия в хоре-ланке, он стал лауреатом Государственной премии в области прикладной математики, – пел под видом слесаря тракторной бригады. Недавно встреча его класса была, хотели ему хор-ланку напомнить, так он телеграмму прислал загадочную «Мысленно вами симпозиуме Японии».

Да. Так вот Янкель и взял такую вот справку, как бы доказывая свою благонадежность и лояльность по отношению к существующему строю. А его опять не выпускают. Совсем он закручинился. Просто запил, проще говоря. И на команду Миши Караниды: «Янкель, инклоц ин барабан!» без энтузиазма реагировал. И даже играть стал хуже. Хотя играть мог в любом состоянии. А все почему? К маме хотел. Хотел к маме. Понимаете? Вот вы понимаете, а почему же тогдашние власти не понимали? Не понимали, как взрослый, небритый, толстый грустный дядька остро скучает по маме. А тут опять Матвей заорал на берегу Прута: мол, маме совсем худо! Худо! Хочет, чтоб мы сыграли напоследок!

– Что?! Что?!

– Я ей наигрываю на скрипке, но она говорит: не то, не то… Хочет, чтоб с тобой!

– Ладно! – решил Янкель. – Ладно. В следующее воскресенье вывози маму к Пруту, лишь бы ветра не было.

– Что ты задумал, Янкель?! Не вздумай переплывать, Янкель! Тебя погранцы захапают, и мы не сможем выходить к тебе сюда на берег Прута, нас же не пропустят больше!

– Та не-ет! – досадливо отмахнулся Янкель. – Та не буду я плыть! Я – другое!

– Что?!

– Ничего! Короче, вывози маму! Все!

Хорошие люди музыканты, правильные люди. Вот где была настоящая дружба народов, вот где была солидарность. Вот где был мир, труд и май! Все и так знали положение Янкеля, и его жену – антисемитку по тете, и его тещу, и то, что не выпускают Янкеля к брату в Румынию, и то, что Еве Наумовне стало совсем худо. Уж кого они там, на погранзаставе, уговорили, кого подкупили – не знаю, но в следующее воскресенье на берегу Прута, прямо на границе, выстроился оркестр.

Там были чуть ли не все музыканты, зарегистрированные, чтоб их не считали тунеядцами, в ОМА (Объединении музыкальных ансамблей). Молдаване, евреи, цыгане, украинцы, русские, поляки, немцы… да кто там был еще – всех не перечислишь. Многие из них, кстати, пожертвовали халтурами – воскресенье же – и потеряли при этом кучу денег. Но кто там считал! Главное, что Ева Наумовна хотела послушать музыку в исполнении своего сына Янкеля, а это важнее, чем какие-то там сто рублей. Выставили аппаратуру, дорогущую по тем временам, не дешевле автомобиля, не пожалели, лучшую привезли – и установили на берегу Прута. К какой-то машине подключили. Где достали? Ну, словом, все помогали. Даже пограничники с нашей стороны. И знаете – даже Бог постарался, вник: ветер дул как раз с нашей стороны Прута на румынскую.

Ждать пришлось недолго. Вот и машина к Пруту подъехала, аккуратно высадили Еву Наумовну, кресло ей поставили раскладное, а Матвей вытащил скрипку из футляра, помахал приветственно музыкантам на нашем берегу.

Ну разве смогу я описать привычными словами все, что было потом? Разве можно словами описать музыку? Или настроение? Или состояние? Разве можно описать то счастье и радость по обе стороны Прута? Это надо было там присутствовать. Нет, это слушать надо было. Как Миша Каранида дал команду: «Янкель! Ну?! Хай! Инклоц ин барабан ши оплякат!!!» – и заиграл этот импровизированный оркестр для мамы Янкеля.

Как же они играли! И «Дойну», и «Фрейлакс», и танец польских кавалеров «Краковяк», и «Рула-тирула», и «Мейделе, мейделе». Матвей, весело пританцовывая, подыгрывал из Румынии. А кто-то смотрел на ту сторону в бинокль и комментировал:

– Смеется! Ева Наумовна смеется!

– Ева Наумовна плачет, слезы вытирает!

– Ева Наумовна руками! Руками танцует! Танцует руками и плечами, Янкель! И головой танцует, Янкель, под музыку! И смеется! И плачет, Янкель!!!

А Янкель знай наяривал, лупил по барабанам и подпрыгивал под музыку, чтобы угодить своей маме, танцующей руками на той стороне, в Румынии…

Вот такая вот история. Давным-давно ушла мама Янкеля и Матвея в другой мир. Теперь Янкель спокойно может съездить к брату в Румынию – по новым законам это очень легко и можно поехать в любое время. И Матвей сюда к нам приезжал, с музыкантами встречался, играли вместе… Понравилось ему тут у нас. У нас ведь очень хорошо. Рай практически. Все люди, живущие здесь, уверены, что даже если ангелы тут и не живут, то, отдыхая от своих забот, частенько прогуливаются…

Там, где мы живем

Нет, город, где мы живем, уникален. Ну и что, что я писала об этом тысячу раз? И буду, буду, буду. И вот почему.

Через наши места всегда, слышите, всегда проходила дорога из России в Европу и наоборот. Торговый и пассажирский пути. А также из России в Молдавию, в Румынию, к Черному морю… Через наш город проходят все эстафеты, марафоны, автопробеги и олимпийский огонь. И все, кто едет через наши места, любуются в окошко и восхищаются: слушай, вот это да! А дай-ка задержусь тут ненадолго, что-то мило мне тут… И это ненадолго растягивается надолго – на века.

Раньше еще национальность местного жителя можно было различить по чертам лица или обычаям. А сейчас – куда… Все смешалось, люди из разных краев научили друг друга хорошему: своим традициям и обычаям, как лучше строить, как готовить еду, что петь, во что наряжаться, как принимать гостей, научили хорошим манерам, отмечать национальные праздники, а главное, радоваться жизни. Словом, глобализация на отдельно взятой маленькой территории, в отдельно взятом маленьком городе.

1

Замечу, люди у нас на первый взгляд несколько странные… Например, очень любят работать. Нигде не любят, а у нас – ну прямо как муравьи, особенно строить и облагораживать. А потом идти вечером с работы и любоваться тем, что в их доме окна больше, забор выше соседского на пять сантиметров, плиточка во дворе аккуратнее положена, деревья растут быстрее, хотя посажены в одно и то же время, куры, гуси и собаки дисциплинированнее.

Вот вы, когда отпуск берете, что делаете? Покупаете шлепанцы, шорты, купальник, сборник кроссвордов. И на моря. А наш человек – что? Он берет отпуск и, не мешкая, немедленно покупает себе цементу целый грузовик, а то и два, кирпичей гору, досок, бревен и других стройматериалов и сооружает дом. Не верите? Ладно.

Вот, допустим, отпуск, купили все для новой стройки. Вечером ходят-ходят вокруг этого богатства нетерпеливо, потирают руки в нетерпении, и прямо душа вибрирует: «От порабо-о-отаем! Ну и порабо-о-отаем! Скорей бы утро!»

И, что таить, бывали нередкие случаи, когда человек срывался, да, срывался, не выдерживал такого напряжения… и начинал работать ночью. Утром соседи вставали, а у него уже опалубка готова под новый дом, а сам сидит растерянный и виноватый. Но счастливый. Родственники и соседи ему: «Ну что ж ты, Федя, ты ж обещал, что мы к тебе поработать придем, ну ты же обещал! У нас же совсем дома работы не осталось! Как ты мог?!» Обижаются, завидуют… Ищут, где бы еще поработать, пока отпуск…

Да, наконец выстраивают дворец, терем, такая красота неописуемая, дворик плиточкой, цветы везде, львы с кольцами в носах на воротах. А сами всей семьей поселяются в крохотной времяночке рядом с новым домом, затаиваются и ждут, выглядывая регулярно в окно – не идут ли к ним гости. А как только гости во двор, они свой новый дом нараспашку – нате! Заходите! Любуйтесь! Будьте как дома! Вот какая красота!

Потом им надоедает, и никак нового отпуска дождаться не могут, чтоб еще один дом построить или новый колодец выкопать или бассейн…

И так у нас все. А национальность, верней, корни можно определить, только когда напиваются. Вот тогда где-то на рассвете можно услышать песни на разных языках, бабушкины и дедушкины протяжные и тоскливые песни…

А имена у нас! А фамилии! Музыка, просто музыка: Роберт Аиоани… Амина Аиэрини… Марк Подурару… Дохлый Роман… Что? Фамилия такая, Дохлый Роман Васильевич, заведующий клубом… Что вас удивляет? «Аиэрини» вас не удивляет, а «Дохлый Роман Васильевич, заведующий клубом» удивляет. А вот пара молодоженов – Марин и Романа. Ничего я не путаю! Он – Марин. Она – Романа. Да, что хотят, то и делают. Есть даже Ричард и Джон. Джоник Шишерак. А папа его Флориан. Флорий… Джон Флорианович Шишерак. А? Как? Прямо радуга из звуков, водопад, ветер весенний!

Как-то в горах слышала, как из хаты женщина высунулась, пышная, в кораллах на шее, сорочке вышитой и босая, на крепких ногах. Роскошная. И зычным голосом завопила:

– Ричардэ! Анжелико! Йдить варэныкы йисты!

А Ричард и Анжелика ей в ответ:

– Зарэ! – то есть «сейчас».

Это лэмки. Такая есть народность у нас в горах – лэмки.

А пару лет назад вообще семья турков по соседству поселилась. Хорошие предприимчивые ребята, лаваш армянский пекут, хачапури грузинские, лепешки узбекские, французские круассаны, прибалтийский хлеб с изюмом, интересовались, не знает ли кто технологии выпечки мацы…

Влились в нашу культуру очень быстро, друзей завели, выпивать научились… Затейники…

Звонит один из них к нам домой, говорит так витиевато:

– Здравствуй в веках, Марианна-ханум, свет очей твоего мужа, уважаемого Аркадия Кузьмича, да продлятся дни его за то добро, которое он для нас сделал, когда добыл нам секрет выпечки молдавского калача!

Марианна-джаным, а сын твой, Даниил-бей, дома е-е-есть? Это Адам звонит, скажи, звонит, чтобы спросить его что-то важное, только не приставай с расспросами, не для твоих глупых ушей, женщина…

Адам значит по-турецки «человек».

2

Да… Чудное, загадочное место… Теплая и щедрая земля столько красивых талантливых людей миру подарила. А сколько знаменитостей посетило эти места и оставило в нашей истории свой след…

3

Ну вот, например, дороги…

– Король Румынии Фердинанд из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов со своим внуком кронпринцем Михаем объезжал задворки своего королевства. И вот, карета колесом – хруп! – и застряла в огромной непросыхающей луже, – с неподдельной гордостью вспоминают наши старожилы. – И тогда его величество распорядился проложить здесь у нас хорошие ровные дороги. Из ровненького булыжника. Так что хорошие дороги у нас – это благодаря румынским королям.

4

Наши таланты – от Пушкина. Что «ха-ха»?! Чего «ха-ха»?! Кто придумывает?! Я придумываю?! Говорю же вам, от Пушкина Александра Сергеича таланты наших людей! Конкретно – людей в Красноильском районе Черновицкой области. Рассказываю…

Когда Александра Сергеевича выслали в Кишинев, дорога из России в Молдавию была одна. Кстати, плохая дорога, грунтовая и пыльная, еще не облагороженная румынскими монархами. Именно по этой дороге как раз и ехал Пушкин в ссылку, возможно, даже проезжая как раз мимо того места, где течет речка Ракитнянка, стоит сейчас дом, из окна которого я в данный момент смотрю на дорогу. Он проехал по нашей области и тоже оставил свой след в истории здешних мест. Нет, ну вы меня удивляете, ну какой след мог оставить Пушкин Александр Сергеевич?! Ну? Ну-у?! Потомков, конечно! Потомков оставил своих Александр Сергеевич, вот кого!

Есть одно село здесь, называется Паланка. Это рай, верите? Оазис! Там люди все в основном смуглокожие, курчавые, низкорослые и темноглазые. Но даже не в этом их особенность. За что бы человек из Паланки ни взялся, все у него получается талантливо. Стихов не пишут, нет, не скажу, стихи – нет, чего врать-то… Но дома строят, колодцы с минеральной водой выкапывают, сады сажают, из бисера плетут, песни поют, новую технику изобретают, вышивают, мебель делают, рисуют… И что удивительно – пьют мало. Так, вина чуть-чуть, говорят, чтоб сердцу стало веселей. И даже говорят, что в сельсовете испокон веков на стене за председателевой спиной висел портрет не великого вечно живого Ленина, не глубоко уважаемого и легитимно возлюбленного советским обществом Леонида Ильича, а Пушкина Александра Сергеевича. И когда приезжие инспектора делали замечание, мол, что за своеволие, почему повесили портрет великого русского поэта Пушкина Александра Сергеевича, он что вам, дедушка ваш, что ли, что вы его тут вот повесили… А председатель отводил глаза и уклончиво-загадочно:

– Ну как сказать… Ну-у… Это…

Вот в других местах народ как-то еще, может, и ленился работать, чтобы «жила бы страна родная, и нету других забот», а здесь на вопрос строгого инструктора райкома партии Скоропада В.В., который ничего не умел другого, только пальцем с трибуны угрожать (и где их на это учили-то, слушайте, а? Вот загадка!): «А работать кто будет, Пушкин, что ли?!» – все Пушкины:

– Конечно, а кто же еще?!

И сливались в едином порыве, испытывая подъем от принадлежности к великому поэту, и работали, потому что кому же работать в нашей стране, как не Пушкиным, правильно?

5

А как было… Значит, ехал-ехал Пушкин, а в Красноильске остановился ночевать у местного головы красноильского. И ведь предупреждали его, этого начальника с усами, мол, дочку спрячь, Мыкола Игнатич, ховай паненку свою, бо знаем мы этого Пушкина, охальник он, не успеешь оглянуться, и все!..

А Пушкин ни сном ни духом, у него и настроения-то – ноль, даже девушки не радуют совсем, потому что главное что? Не пишется. Сидит невеселый такой, а дочка начальника любопытная сама пред его очи черные, Александра Сергеича, явилась, разодетая, сорочка ручной выделки и вышивки, все как полагается, румянец во всю щеку, ресницы мохнатые, конфузливая, ленточка, коса… (Нет, а кто бы не предстал, когда случай такой раз в сто лет – Пушкин у тебя в доме – нет? Я бы – да!)

Пушкин (слабеньким голоском печальным):

– О-о… Барышня…

Девушка:

– Здрассссьте… пан Пушкин…

Пушкин:

– Честь имею…

Ну?! И согласитесь, разве после такого можно устоять?!

Словом, Пушкин на следующее утро – дай, Никита, мне одеться / в митрополии звонят… – уехал, изрядно оживившись. Уезжал быстро, мол, гони, Степан! Потому что у наших хлопцев нравы суровые – хоть ты и гений там, а отвечать придется, вот поэтому Александр Сергеич почти ничего о наших краях и не успел написать, ноги уносил. И голову свою буйную. А девушкин папенька, разгневанный, через несколько месяцев по-быстрому выдал дочь за управляющего своим имением и выслал в ту самую Паланку, а еще через некоторое время там появился на свет смуглый чернявый хлопчик с точеным носиком.

И что-что?! И пошло-о!

Нет, ну так говорят. Так рассказывают. И потом люди, люди! Приезжайте и смотрите сами. Смотрите, любуйтесь, учитесь…

Content

Марианна Гончарова
Чудеса специальным рейсом (рассказы)

Письмо Деду Морозу

Прощай, душа моя, Манюня!

Рассказы про Федю Аиоани

Зоопарк

Троллейбус

Прогноз погоды

На рыбалку

Такая пара (Монолог)

Схватка

Мужские слезы

Восток – дело тонкое

Динь-Ди-Линь в пижаме, или Как понять китайцев

Злой воробей, или Как понять японцев

Корейский вождь прапорщик Козубчик, или Как понять корейцев

Утренняя прогулка

Бэба и слон

Последний герой

Мечты Миши Савранского

Мечта о развитии личности

Мечта о труде

Мечта о любви

Мечта о подвиге

Мечта о культуре

Мечта о хлебе насущном

Мечта о собаке

Алмаз души моей

Быстринские ведьмы

Левый автобус

Его слушал даже ветер

Димочка

Стасик

Жизнь и люди в ней

Поезд в Черновцы

Капелюшки, парасольки и дождь в чужом городе

1

2

Леди Чертополох

Ехали цыгане…

Посадил дед репку…

Казанчик и рыбочка

Полонина

«Твой лик печальный бел и светел…»

Дон де еста Мария?

Ночь полнолуния в замке Дэмбероу

Рассмешить гвардейца

Мистер Чимни – трубочист

Про Поликарповну

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Заблудившийся поезд Железнодорожная быль

1

2

3

4

5

6

7

Экспонаты из Дрогобыча

Петя Довжик и крылатая девочка

Червонцев и Моисей

Часовщик

Два капитана

Если верить в чудеса

Янкель, инклоц ин барабан

Там, где мы живем

1

2

3

4

5