Громов Александру

Малиновский Тадеуш

Тайна утренней зари

А. ГРОМОВ, Т. МАЛИНОВСКИЙ

Тайна утренней зари

Научно-фантастическая повесть

1

Солнце закатилось за горизонт, сгустились вечерние сумерки, и только на западе край неба оставался освещенным пурпурным пламенем заката. Одна за другой загорались звезды.

Вот они, наши старые знакомые, — легендарные существа, которыми тысячи лет назад фантазия наших предков населила небеса. Семь причудливо расположенных светил — это охотник Орион; ревнивая Артемида умертвила его, а другие боги превратили в созвездие. Рядом с Орионом созвездие Быка; самая яркая из его звезд находится на месте воображаемого глаза. Дальше — Близнецы, Единорог, Большая и Малая медведицы… Они мерцают, ежесекундно меняя тона, то светло-зеленым, то бледно-розовым светом. Но самая приметная из звезд та, что первой зажглась на вечернем небосводе. Люди назвали ее именем богини красоты и любви — Венеры…

Прекрасен вид безоблачного вечернего неба. А для небольшой группы ученых, собравшихся в одном из залов института межпланетных сообщений, он проникнут особым очарованием. В глубине зала установлен огромный экран. На слегка светящейся его поверхности мерцают звезды, восходит бледная луна. Еще какое-то мгновенье — и в нижней части экрана возникает край шара с выпуклыми контурами континентов. То наша древняя Земля.

Но не только этим отличался от обычного вид ночного неба на экране. По звездному небосводу непрерывно двигалась светящаяся точка, и именно к ней были прикованы взоры присутствующих в зале.

— Итак, прошло шесть суток и пятнадцать часов. До предела температуры осталось около 1.500 градусов. Будем надеяться, что все окончится благополучно.

Эти слова произнес человек высокого, почти гигантского роста. Никто ему не ответил, но академику Некрасову, директору института межпланетных сообщений, послышалось, что его слова повторил про себя каждый из одиннадцати человек, находившихся рядом.

А светящаяся точка продолжала медленно скользить по экрану. На пульте управления вспыхивали и гасли разноцветные лампочки; в тишине отчетливо было слышно, как сухо потрескивают эбонитовые выключатели. С этого пульта направляется полет первой автоматической ракеты. Более шести суток назад в межпланетное пространство вылетела эта ракета, и теперь установленные в зале приборы с помощью электромагнитных волн регистрировали ее полет.

Двигаясь на восток, в направлении вращения Земли, ракета пробила слой земной атмосферы и, поднявшись на многие сотни тысяч километров, приблизилась к Луне, обошла вокруг нее и продолжала свой путь в космическом пространстве. Приказ, переданный с пульта управления, заставил ракету повернуть назад. Теперь светящаяся точка на экране прокладывала себе путь в сторону голубоватого шара.

Много необычного увидели за это время механические глаза ракеты. Автоматические кинокамеры и телевизионные установки действовали непрерывно, и однажды в зале института, на втором экране, появился пустынный и дикий пейзаж Луны, с ее скалистыми горами, бесчисленными ущельями и кратерами. С помощью ракеты жители Земли впервые смогли наблюдать ту сторону Луны, которой она никогда не поворачивается к нам. Осуществилась давнишняя, заветная и дерзкая мечта ученых.

Однако не на экранах читают ученые летопись этого удивительного полета. Ее чертят самописцы бесчисленных регистрирующих приборов. За одним из циферблатов, установленном в самом центре пульта управления, следят с особым напряжением. Здесь голубая стрелка, подрагивая, передвигалась с одной цифры на другую. Сначала 9.000, потом 10.000, 12.000, 12.500. Как пульс человека говорит врачу о работе сердца, так эта голубая стрелка говорила академику Некрасову о состоянии мотора ракеты, самой важной части ее механического организма. С чудовищной скоростью вылетают из атомного мотора горящие газы, накаляя трубы, через которые проходят. Температура труб растет, об этом говорит стрелка на циферблате. Температура растет, а все имеет свой предел, и до предела, который могут выдержать трубы, осталось около 1.500 градусов.

В зале тишина. Только время от времени потрескивают выключатели, да слышно еще чье-то тяжелое дыхание. Подрагивает и движется, правда, медленно, очень медленно, но все же движется голубая стрелка.

Молчит академик Некрасов, молчат его сотрудники. Один из них постукивает папиросой по крышке табакерки, не замечая, что табак давно высыпался. Другой поминутно поглядывает то на стенной хронометр, то на свои часы. Юноша со смуглым скуластым лицом который уже раз нетерпеливым взмахом головы укладывает на место непокорную прядь каштановых волос.

Медленно течет время… Дальше движется голубая стрелка. И вдруг словно страшный смерч обрушивается на зал. Глаза, устремленные на пульт управления, начинают расширяться, округляться от страха. В это мгновение остановились стрелки всех контрольных приборов. Застыли на месте самописцы. Прервались кадры на киноэкране. На карте ночного неба погасла светящаяся точка.

— Это невозможно! — кричит главный конструктор Силантьев. — Абсолютно невозможно. Произошла авария сигнальной системы и только.

А смуглолицый юноша будто потерял дар речи. Лишь рука его давит на стекло указателя температуры. Юноша глядит на голубую стрелку. Та остановилась возле цифры 17.000.

— Радиолокаторы! — отрывисто приказывает Некрасов.

Несколько человек бросаются к аппаратам, включают их. В гнетущем молчании проходит десять с половиной секунд, необходимых, чтобы электромагнитные волны успели достигнуть ракеты, отразиться от ее корпуса и вернуться на Землю.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, — считает вслух Силантьев.

Еще и еще радиоволны шарят в космическом пространстве, обследуя район возможного нахождения ракеты. И все напрасно.

— Товарищи!

Николай Александрович Некрасов поднимает руку, требуя внимания.

— По истечении 162 часов и 36 минут полета авторакета, посланная вокруг Луны, взорвалась вследствие перегрева труб…

По-прежнему сверкают на экране жемчужины созвездий. Но холодным и чужим кажется их свет без маленькой точки, что навсегда пропала в бездне мирового пространства. А для смуглолицого юноши вместе с ней погасла на ночном небосводе самая первая и самая яркая звездочка. Так исчезает перед внутренним взором человека свет большой и далекой надежды.

2

Разными путями пришли двенадцать участников испытаний ракеты в стены института межпланетных сообщений. Для двоих из них этот путь начался более года назад в городе на берегу Волги…

— Внимание, товарищи пассажиры! Через десять минут, в восемь часов двадцать минут, наш поезд прибывает по назначению. Мы прощаемся с вами и желаем вам радостных встреч!

— Встречи? Сказано явно обо мне, — улыбнулся Вова.

Быстро опустели залы и салоны второго этажа. Пассажиры разошлись по своим купе, и в поезде возникла суматоха, которая всегда предвещает приближение к большому городу. Повинуясь радиосигналам, вал электрогенератора стал снижать количество оборотов, и движение поезда замедлилось. Показался прозрачный купол вокзала, в раскрытые окна вагонов ворвался глухой гул сотен голосов.

— Привет, Вова!

Павел сразу узнал своего племянника. Правда, за пять лет мальчуган здорово изменился, вырос, окреп, но непослушный чуб, нос картошкой и ямочки на щеках остались те же.

— Значит, с берега Баренцова моря и прямо к дедушке? Да, путь немалый! Небось в таком большом городе, как наш, не приходилось бывать, а, Вова? Ну, смотри, смотри.

А Вова и не ждет приглашений, он уже успел несколько раз обежать глазами привокзальную площадь. Площадь окружена высокими зданиями, на крышах-террасах растут сады. Вот здорово! Только очень уж высоки дома, и если долго смотреть на диковинные крыши, начинает болеть шея. В воздухе порхают бабочки разных цветов и размеров — вертолеты. Вова слышал, что на них здесь даже в школу летают. А это — гелиоустановки: они, словно корзинки подсолнухов, сами поворачиваются в сторону солнца, ловят его лучи. Сейчас утро, и зеркала гелиоустановок стоят почти вертикально, видом своим напоминая не то крылья птиц-великанов, не то паруса каравелл времен Колумба. Вова не задерживает на них взгляда, — таких аппаратов и в его селе сколько угодно, они превращают солнечный свет в электроэнергию. Однажды… При воспоминании об этом Вова невольно смущается. Однажды он пытался попасть в зеркало гелиоустановки из рогатки. Ох, и досталось же тогда от отца!

Но что это за ленты, ползущие вдоль тротуаров? Да, да! Вова видел их в телевизоре. А все же любопытное зрелище: люди стоят на месте, читая газету или разговаривая между собой, в то же время движутся вдоль улицы. Вон старушка беспокойно вертит головой, — увлеклась вязанием и, видимо, прозевала свой дом. Интересно, что она теперь станет делать?

— Ты хочешь увидеть все сразу? — насмешливо спросил Павел и уже деловитым тоном добавил: — Так, пожалуй, я и на работу не поспею. Давай лучше сядем в наш электромобиль, и ты посмотришь город на ходу.

— А кто поведет машину, — удивленно спросил Вова, когда Павел сел рядом с ним на заднее сиденье.

— Как, кто? — в свою очередь удивился Павел.

Вова хотел было повторить свой вопрос, но тут электромобиль тронулся с места и, подчиняясь воле невидимого водителя, помчался по улице.

В окна электромобиля видны были высокие дома с прозрачными стенами, зеленые скверы. Остались позади двухэтажные электробусы, везущие каждый по сотне пассажиров. В этот утренний час многолюдно было и на тротуарах. Вот только что вышел из дому коренастый человечек в темных очках, шагнул — и он уже на первой ленте тротуара, которая движется со скоростью пять километров в час. Толстячок торопится, перешагивает на вторую ленту, потом на третью, и уже мчится, словно рекордсмен-бегун, двадцать километров в час. Не всем его спутникам, однако, и такая скорость кажется достаточной. Двое мальчишек со школьными сумками еще и бегом припустили…

Но Вова не замечает всего этого. Его глаза устремлены на приборы управления электромобилем. Баранка вертится то в одну, то в другую сторона, словно невидимые руки искусного шофера лежат на ней. Внезапно Вова бросает на Павла тревожный взгляд, — на перекрестке зажегся красный свет. Напрасная тревога! Электромобиль послушно останавливается и ждет, пока загорится зеленый сигнал.

— Уф! — с облегчением переводит дух Вова, но тотчас замечает новую опасность. Впереди образовалась пробка из множества машин, ни свернуть, ни объехать. Вова невольно зажмуривает глаза, а Павел, поняв переживания своего племянника, молча толкает его плечом и кивает на спидометр. Стрелка спидометра стремительно откатывается к цифре «15» и держится на ней до тех пор, пока передние машины не набирают скорость.

В голове у Вовы скопилось изрядное количество различных «почему?», «отчего?», «каким образом?». Он уже готов был обрушить на Павла весь этот поток вопросов, но… электромобиль остановился, и Павел распахнул дверцу.

— Вот мы и дома! — весело сказал он. — Отдыхай, а я пока займусь своими делами. К завтрашнему дню мне надо подготовить кое-какие расчеты.

— А что у тебя завтра, экзамен?

— Как ты сказал? — Павел вопросительно поднял брови. — Экзамен? Пожалуй, ты прав, своего рода экзамен на зрелость! И мне необходимо выдержать его отлично, только отлично!

3

Весеннее солнце беспрепятственно проникало в комнату сквозь прозрачные стены, заставляя сверкать хрусталь в буфете и никелированные подлокотники кресел. Всеволод Александрович Силантьев, как всегда выбритый и надушенный, только что отложил салфетку, закончив завтрак, как продолжительный звонок заставил его повернуться к лежащей на столе коричневой коробочке, приблизительно такого размера были в старину спичечные коробки.

— Снова блага цивилизации не дают тебе покоя, — сварливо пробурчал старый инженер и нажал на кнопку рядом с экраном радиотелефона.

В стеклянном квадратике появилось смуглое и скуластое лицо юноши. На лоб, казавшийся очень высоким из-за двух зализов по углам, спадала каштановая прядь.

— А-а! Павлик! Вторая надежда великого Рима, — усмехнулся Силантьев. — Тебе пришла внезапно какая-нибудь идея, и ты не можешь дождаться, пока мы встретимся в институте?

— Вы почти угадали, Всеволод Александрович. Я хотел бы проверить один расчет, который завтра, мне кажется, будет нам полезен. Я заеду за вами через десять минут. Хорошо?

— Спасибо, что ты мне хоть на хозяйство оставляешь время, — ответил Силантьев таким тоном, что нельзя было понять: сердится он или шутит.

Всеволод Александрович выключил радиотелефон и, подойдя к пластмассовой дощечке в углу комнаты, с видом сугубо занятого человека нажал поочередно на три кнопки. Тотчас верхняя часть наружной стены открылась, как прежде открывались створки окон, и в комнату хлынула утренняя прохлада, ворвался глухой гул большого города. В солнечных лучах закружились золотистые пылинки, но мало-помалу стали исчезать, — то в действие вступили пылесосы. С легким жужжанием заскользила по паркету электрощетка, сама скатывая ковры и приподымая ножки стульев.

— Сдается мне, с тех пор как появились эти друзья холостяков, немного испортилось настроение тех, у кого дочки на выданье…

— Ну-с, какое чудо ты мне покажешь? — весело спросил Всеволод Александрович, усаживаясь в электромобиль Павла. — Ты, кажется, изобрел друга электромобилистов… глухих, слепых и рассеянных?

— Или тех, кому нужно проверить свои расчеты и некогда заниматься мелочами вроде красных сигналов, встречных машин и пешеходов, — в тон Силантьеву ответил Павел и вытащил из кармана исписанные цифрами листки.

— Значит, ученик натянул нос своему старому учителю? О, времена, о, нравы! — притворно вздохнул Силантьев. — Расскажи, однако, как ты сконструировал систему фотоэлементов для управления машиной.

— Так вы решили, что это мое изобретение? — воскликнул Павел. — Нет, нет. Это Дима Волков. Помните, я рассказывал вам о нем. Мы вместе учились… Теперь он увлекается кибернетикой. Всю схему автошофера я получил у него. И не только я. Сегодня несколько наших ребят, живущих в разных городах, выедут на таких машинах на прогулку. Мои заслуги здесь равняются нулю.

Электромобиль мчался по улице, и Силантьев с любопытством следил за работой автошофера. Сложная оптикозвуковая аппаратура управления действовала с величайшей точностью и молниеносной быстротой. Невидимые глазом инфракрасные лучи, посылаемые специальным приспособлением, установленным на машине, отражались от встречных предметов и попадали на фотоэлементы, расположенные под фарами. Тотчас приходил в движение «механизм мышления» — кибернетический аппарат — и посылал необходимый приказ мотору. В зависимости от обстоятельств электромобиль то замедлял, то ускорял ход, останавливался совсем или же сворачивал в сторону.

Павел рассеянно наблюдал сложные эволюции, которые самостоятельно проделывала его машина. Занятый своими мыслями, он закрыл глаза и с силой потер лоб, словно пытаясь прогнать нежданную усталость.

— Лучи Авроры только озарили небосвод, а тебя уже клонит в объятия Морфея, — усмехнулся Всеволод Александрович. — Потерпи еще пять дней и тогда можешь лечь почивать… на лаврах победы.

— С большим удовольствием…Но взгляните на этот листок… Он может оказаться шипом в воображаемых лаврах, — и Павел протянул Силантьеву листок с цифрами.

Но тут электромобиль остановился возле подъезда института, где работают оба инженера. Старый швейцар Потапыч увидел обоих инженеров на экране в своей кабине, и парадные двери автоматически открылись. Старик немного удивился, не найдя на обычном месте шофера. Электромобиль без шофера — зрелище непривычное, но от этих ученых можно ожидать любых чудес!

4

— В некотором смысле ты оказался прав, — сказал Павлу Всеволод Александрович. — Твой расчет действительно может принести нам пользу. Теперь мы его разберем, уточним, и ты сам убедишься, что он еще раз подтверждает те принципы, на которых базируется наш опыт.

«Спокоен и хладнокровен, как всегда», — заметил про себя юноша.

— Запомни, Павел Летягин! — продолжал Всеволод Александрович. — Двух вещей никогда нельзя делать с первого раза: влюбляться и выводить научное заключение. В науке видимость так же обманчива, как красота женщин при лунном свете. Давай, отложим окончательное заключение до того, как получим конечный результат расчета. Согласен?

— Всеволод Александрович… — начал было Павел, но вдруг почувствовал, что пол конструкторского бюро, где происходила эта беседа, потерял устойчивость и качнулся. Зазвенели лабораторные приборы, шевельнулись многоцветные схемы, развешенные по стенам.

— Что это?

Силантьев в недоумении боязливо озирался по сторонам. Внезапно Павла осенила догадка.

— Всеволод Александрович! Неужели? Мне не верится…

— Ты хочешь сказать…

— Не то ли это, чего мы столько времени ожидаем?

Звонок радиотелефона заставил Павла подскочить к письменному столу. С экрана смотрел юноша в белом халате, логарифмическая линейка торчала из его нагрудного кармана. Лицо юноши было озарено радостной улыбкой. Подняв руку с четырьмя растопыренными пальцами, юноша ребром левой руки старательно водил поперек указательного пальца, словно стремясь перерезать его пополам.

— Три с половиной? — угадал Павел. — Три с половиной балла?

— Да! А теперь — будь здоров! У меня тысячи клиентов.

— Обожди, друг. Дай обнять тебя по такому случаю!

И Павел протянул руки к радиотелефону, но экран уже погас. Через мгновенье на нем появилось румяное лицо парнишки лет тринадцати— четырнадцати.

— Вот и мой клиент, — весело сказал Павел. И прибавил:

— Какой ветер занес тебя на нашу волну, Вова?

— Павлик, это землетрясение? Скажи мне, несколько минут назад было землетрясение?

— Нет землетрясения не было.

На лице парнишки изобразилось недоумение.

— Как же не было? Все задрожало вокруг, я сам чувствовал.

— Что правда, то правда — земля задрожала. Но землетрясения не было, — с лукавой усмешкой ответил Павел. — Не веришь? В наш век, Вовка, все возможно! Будь умницей, и вечером ты получишь целый воз новостей.

Павел повернулся к Силантьеву.

— Да, все возможно в наш век, Всеволод Александрович. И все же я не полностью уверен, что это относится к нашему завтрашнему опыту.

5

— Ну, как ты объяснял племяннику вчерашнее происшествие? — поинтересовался на другой день Силантьев. — Представляю, как он раскрыл глаза от удивления.

— И не говорите, Всеволод Александрович! На меня обрушился целый град вопросов. Почему тряслась земля? Пять водородных взрывов? Уже покончено с Тургайскими воротами? Значит, сибирские реки будут орошать теперь поля Средней Азии? А как он меня расспрашивал об электромобиле без шофера! Большого труда стоило мне заставить его самого рассказать о виденном. Он ведь ездил с экскурсией на Баренцово море, видел знаменитые электростанции, чьи турбины приводятся в движение морскими приливами и отливами. «Знаешь, — говорит, — спустились мы на лифте и попали в камеру с двумя стеклянными стенками. Куда там, жюль-верновскому „Наутилусу!“ Как раз начался прилив, и пошли в наступление гигантские волны, да как принялись крутить турбины! Вот это зрелище!». А по поводу вчерашних взрывов так прямо и заявил: хочу видеть все сам! На его счастье ребята с телевизионной станции оказались на редкость оперативными, и вечером мы смотрели хронику «Конец Тургайских ворот».

Хроника? Вечернюю передачу по телевидению Силантьев как раз и пропустил. Вот жалость!

— Делать нечего, придется тебе, Павел, рассказать мне все, что видели вы с Вовой по телевизору.

…Мы находимся в самом сердце казахских степей. Мало-помалу их бескрайние просторы уступают место обрывистым склонам и приплюснутым вершинам, словно бы срезанным гигантским мечом. Это Тургайская возвышенность. Ее скалистый пояс служит водоразделом между сибирскими реками и пустынями Средней Азии, где земля извечно жаждет воды — носительницы жизни. Но воля народа сильнее каменных колоссов, что миллионы лет стерегут дорогу к югу. В пяти различных местах врезаются в Тургайскую цепь стальные языки электробуров. Вслед за ними опускаются вглубь пять серебристых цилиндров. «Пирожки с начинкой» — так зовут их рабочие.

Меняются кадры на экране телевизора. На расстоянии сотен километров от Тургайских скал, в светлом помещении с разнообразными сложными аппаратами, собралась группа людей. Один из них произносит несколько слов в радиотелефон, затем поворачивается к своим товарищам и резко нажимает кнопку. В тот же миг на экране телевизора вспыхивает яркий свет, настолько яркий, что, кажется, чувствуешь его горячее дыхание. Вот уже можно различить столбы горящих газов; возникает отдаленный, похожий на тысячу громов, гул и грохот, вслед за тем весь экран застилают дымовые тучи.

Проходит некоторое время, и дым начинает рассеиваться, появляются куски голубого неба и… Возгласы глубокого изумления срываются с губ присутствующих. «Фью-и-ть!» — оторопело свистит Вова и, спохватившись, зажимает рот рукой. Он уже не видит больше обрывистых скал, тянувшихся вдоль горизонта. Гигантская впадина, на дне которой виднеется хаотическая россыпь камней, лежит теперь на месте горного Тургая. Вскоре сюда повернут сибирские реки; путь на юг для них освобожден!

Внезапно Павел прервал свой рассказ о вчерашнем репортаже и обратился к Силантьеву с тревожным вопросом:

— Значит, опыт идет пока что нормально?

— А ты сомневался? — удивился Всеволод Александрович и укоризненно покачал головой. — Если вы, молодежь, сомневаетесь в своих силах, то что же делать нам, старикам?

Выбивая пальцами ритм воинственного марша, Силантьев повернулся на вертящемся стуле к рабочему столу. Любой, вошедший сегодня в конструкторское бюро, не заметил бы ничего особенного. Все то же жужжание счетных машин, те же многоцветные линии, косо скользящие по настенным схемам. И лишь одна маленькая деталь вносит новизну в привычную обстановку. На столе у Силантьева лежит сверкающий параллелепипед, форма и размер которого напоминают карманный фонарь. На матовом стекле, заменяющем верхнюю обложку, вырисовывается светящаяся полоска. То отражает на стекле свое горячее дыхание новый реактивный атомный мотор, созданный коллективом института.

Описывая с таким увлечением конец Тургайских ворот, Павел ни на секунду не отрывал глаз от светящейся полоски. Но и его начальник, несмотря на полную уверенность в успехе опыта, не мог удержаться, чтобы время от времени не бросить взгляд на маленький параллелепипед, лежащий на столе.

…Непрерывным потоком текут газы сквозь атомный реактор, нагреваясь до колоссальной температуры и вырываясь наружу подобно раскаленной лавине. Мотор установлен на массивной бетонной подставке. Его дюзы (так называются трубы для выбрасывания газов) похожи на стволы средневековых пушек. Целый лабиринт кабелей и проводов окружает мотор со всех сторон, связывая его с контрольными приборами, которые рапортуют конструкторам о поведении мотора, его отдельных узлов и механизмов. Но из множества различных сигналов, подаваемых контрольными приборами, лишь один попал на матовое стекло маленького параллелепипеда. Светящаяся полоска показывает температуру нагреваемых газами дюз.

— Слушай, Павел! — снова повернулся на стуле Всеволод Александрович. — Я не оракул и не прислуживал в Дельфийском храме Аполлона, но могу тебя заверить без капли сомнения: наши расчеты полностью подтвердятся, и через четверо суток непрерывной работы температура мотора будет еще далека от критического максимума. А это означает…

— Это еще ничего не означает! — возбужденно перебил Летягин, но, устыдившись резкости своего тона, продолжал нарочито спокойно: — Извините, Всеволод Александрович, я вас прервал. Вы знаете, это не в моих привычках. Я по-прежнему остаюсь вашим учеником, но сегодня… Именно сегодня меня грызут сомнения. Во-первых, вчерашний расчет. Правда, в принципе он подтвердил, что наша охладительная смесь должна помочь мотору противостоять температуре, связанной с опытом. Но это только в принципе! Вы знаете, в какой пропорции начинает возрастать температура дюз по истечении четырех суток. Десять, одиннадцать, двенадцать тысяч градусов…

— Тысячи, миллионы, миллиарды! О, святая молодость с ее гиперболами! — патетически воскликнул Силантьев, подняв глаза к небу. — Зачем, дорогой Павлик, столько преувеличений? Ты сам знаешь: несколько лет назад температура в шесть тысяч градусов в турбине атомного мотора казалась нам, конструкторам, утопией, сновидением, восьмым чудом света! А сегодня? Сегодня прежняя китайская стена превратилась в простой перелаз, который можно попросту не замечать. Это сегодня, и завтра так будет. Да, температура газов в моторе растет, но все же мы ее догоним и укротим! Вместе с тобой, Павлик, мы найдем такую систему охлаждения… Я готов отвечать за это собственной головой!

Система охлаждения. При этих словах Павел словно наяву увидел, как на опытном стенде мощные помпы выдувают белые кубики затвердевшего газа. Кубики немедленно превращаются в ледяной поток, беспрерывно охлаждающий дюзы. Разве не прав Силантьев, говоря о Китайской стене? Ведь только благодаря постоянному усовершенствованию систем и охладительных смесей удалось конструкторам удлинить срок беспрерывной работы мотора с 24 до 36, затем до 48 и, наконец, до 72 часов. Металл, из которого изготовляли дюзы, стал противостоять все более и более высоким температурам, и показатели скорости на экране с каждым разом достигали все более высоких цифр. И все же сегодня Павел бросил своему учителю эти резкие слова… Как бы ни владел собой Силантьев, сомнение, высказанное Летягиным, должно было задеть его за живое.

— Верьте, Всеволод Александрович, если у меня и есть кое-какие опасения, то это не значит, что я ставлю под сомнение наши опыты. Да, мы найдем новые охлаждающие смеси, и атомные ракеты будут летать по пять, шесть, семь суток подряд. Но ведь до самой близкой от нас планеты не менее тридцати летных дней. Даже если у нас будет самая совершенная система охлаждения, выдержат ли трубы такой срок? Или лучше сразу начать поиски нового сплава для дюз? Такого, скажем, сплава, который выдержал бы температуру вдвое большую сегодняшней!

Лицо Павла покраснело от волнения. Зеленые глаза старого инженера глядели из-за толстых стекол скорее с сожалением, чем доброжелательно. На лбу Силантьева вдоль бровей собрались три глубокие складки, в голосе снова слышались иронические нотки:

— Вот тебе и раз! Ни дать ни взять — Христофор Колумб с берегов Куйбышевского моря! Молодой, но уже выдающийся научный работник Павел Летягин задумал произвести революцию в мировой науке, изобрести некий идеальный сплав. Так, что ли? Многие бегали по этой дорожке, дорогой мой. И, как тебе известно, без особой пользы. Но вот в том, что касается системы охлаждения, мы можем сказать нечто совершенно другое. Однако, я вижу, ты совсем загрустил?

Всеволод Александрович взглянул па Летягина и вдруг резко изменил тон.

— Ты, мой друг, устал. И, надо думать, проголодался. Так ведь? В таком случае у меня предложение: пойдем перекусим.

На сей раз Павел не стал перечить своему начальнику. Он с готовностью вытащил из кармана коробочку с разноцветными таблетками. Но Силантьев, увидев их, протестующе замахал руками:

— Нет, нет! Таблетки профессора Гурова может быть и впрямь способны заменить целый банкет, но я предпочитаю скромный завтрак из нескольких блюд, приготовленных на автоплите. На этот раз тебе придется отказаться от привычного стола.

И Силантьев быстрой походкой подошел к электропечке, находящейся в углу комнаты. В это время она служит холодильником, — чтобы произвести подобную метаморфозу, потребовалось лишь изменить направление тока. Приоткрыв эмалированную дверцу, Всеволод Александрович вынул несколько фруктов диковинной формы и цвета, — они походили на еловую шишку, но имели желтый цвет.

— Полюбуйтесь на новую выдумку агрономов. Гибрид ананаса с бананом. Весьма приятная штука и уже наверняка вкусней любых таблеток. А главное — они отлично помогают устранить горечь ожиданий и сомнений.

На этот раз Всеволод Александрович читает в глазах юноши упрек и ласково добавляет:

— Самое главное, Павлик, не портить попусту себе крови. Верь старым волкам, вроде меня. Как говорили в старину: начало мудрости в вере в своего учителя.

6

Четверо суток. Как медленно тянется время, сколько надежд и сомнений приносит каждый новый час! На опытном стенде скорость выбрасывания газов из дюз возросла постепенно до 50.000 километров в час. По мере нагревания газов охладительной смеси становилось все труднее поддерживать температуру мотора вдали от критического максимума. На пульте управления, откуда кибернетическое устройство автоматически руководит опытом, критический максимум обозначен ярко-красной точкой на циферблате температуры дюз. Все ближе и ближе подходит к этой точке указательная стрелка. И вот теперь, когда приближаются последние минуты и опыт должен уже вот-вот закончиться, между стрелкой и точкой остается всего лишь несколько мелких делений.

Возле пульта управления собрался почти весь персонал института. Для конструкторов и лаборантов, для литейщиков и оператора Самойленко из механической мастерской, и даже для старого швейцара Потапыча, сегодняшнее испытание мотора — это нечто значительно большее, нежели новое достижение техники. И все с невольной тревогой следят за стрелкой на желтом эмалевом циферблате: передвинется она или не передвинется через те несколько тоненьких линеечек, что отделяют ее пока что от ярко-красной точки. Если передвинется — начнется деформация дюз мотора…

Деформация! Зловеще звучит это слово для конструкторов мотора. Где-то за многие тысячи километров ракета пересекает космическое пространство. Внезапно ее дюзы, изготовленные из высокостойкого сплава, начинают размягчаться, превращаясь в тестообразную массу. Достаточно ракете сделать самый легкий поворот, и огненные руки сказочного великана скрутят дюзы. В несколько мгновений они превратятся в раскаленные добела подковы, а ракета завихрится огненным волчком и навсегда растворится в безграничной бездне.

Именно такие мысли читал Всеволод Александрович Силантьев на лице окружающих его людей. И читая их, мысленно усмехнулся, не бойтесь, уважаемые! Силантьев мог ошибиться в приятелях, в жене, но в системе охлаждения… Нет, здесь ошибки не будет!

— Все! Время, назначенное для испытания мотора, истекло — произнес директор института. — Опыт можно считать оконченным. Остановите мотор, Всеволод Александрович.

Взоры присутствующих обратились к Силантьеву. Значит, не напрасными были бессонные ночи, подслащенные лишь разноцветными таблетками профессора Гурова, значит, развеялись сомнения, оправдались бесконечные расчеты и анализы… На этот раз великан с огненными руками просчитался! Но почему так холодно и безразлично лицо Силантьева? Ведь эта победа принадлежит прежде всего ему. Почему он медлит выполнить распоряжение директора?

— Прежде всего, уважаемый Федор Степанович, мне кажется, что вы несколько поторопились. До четырнадцати часов еще остается полторы минуты.

Голос Силантьева подчеркнуто спокоен. Всеволод Александрович медленно и старательно выговаривает каждое слово, как бы взвешивая его на ладони.

— Кроме того, по последним расчетам, сделанным мною совместно с моим молодым коллегой Павлом Сергеевичем Летягиным, мотор может работать в условиях того же режима не 96, а все 98 и даже 100 часов. Я прошу продлить опыт, Федор Степанович.

На бледном, утомленном лице директора отражаются два чувства: недоумение и восхищение.

— Если так… — разводит руками директор.

— Это авантюра! — хочет закричать Павел Летягин, задыхаясь от волнения. Но холодный взгляд Силантьева останавливает его.

Нет, Павел решительно не в силах понять, откуда у его учителя такая уверенность, такое хладнокровие. Не нашел ли он в последний момент добавочного доказательства, какого-либо нового факта, могущего повлиять на результаты испытания? В конце концов, какую цену имеют все предположения и предложения Павла Летягина в сравнении с многолетней практикой Всеволода Александровича! Взять хотя бы сегодняшнюю победу, которую старший конструктор так щедро разделяет со своим молодым коллегой…

Павел чувствует, как сами по себе разжимаются его кулаки; невольный вздох облегчения вырывается из груди юноши. Он готов уже устыдиться своего минутного сомнения и делает шаг назад, к холодной панели стены. Но расчет… расчет, который ясно показывает, что через 98 часов работы дюзы перенакаляются, деформируются и мотор выходит из строя! Как быть с расчетом? Язык цифр точен и неумолим. И все же, сколько раз практика начисто опрокидывала точнейшие расчеты!…

Павел тесно прижался к холодной панели. «Хорошее средство для охлаждения пылкого характера, — думает он с горькой усмешкой. — В особенности тогда, когда широкие плечи Самойленко не дают тебе возможности видеть экран».

Что случилось позже? Прошел час, другой. Дюзы не перегревались. Вот Силантьев наклонился к директору и, показывая лист бумаги, стал что-то шептать в самое ухо. Федор Степанович согласно покачал головой.

— Само собой понятно, Всеволод Александрович. Такой срок не был предусмотрен нашим опытом. Все, что требовалось доказать, доказано, и при том самым блестящим образом. Будьте любезны остановить мотор.

В этот момент как будто открылся невидимый шлюз: хлынул поток дружеских объятий: все поздравляли Всеволода Александровича и Павла Летягина. Щеки юноши горели огнем. Приступ скромности, — решили присутствующие.

— Еще несколько минут, Всеволод Александрович, — зашептал Павел, — и температура металла подскочила бы сразу на сотни градусов. Как бы нас тогда поздравляли… Скажите, к чему этот риск?

Силантьев не успел ответить своему коллеге. К ним приближался с протянутыми руками старший лаборант. Всеволод Александрович польщенно улыбнулся, готовясь принять новые поздравления и заслуженную похвалу. Решительным жестом он остановил Павла и так же шепотом ответил ему, отчеканивая каждое слово:

— До сих пор мы трудились для получения сегодняшних результатов, а теперь эти результаты будут работать на нас. Понял теперь, где начинается мудрость?

7

«Главная способность хороших вестей — распространяться с быстротой света». Этот афоризм весьма нравился Федору Степановичу, тем более, что Федор Степанович часто получал возможность применять его к судьбе испытаний, происходящих в руководимом им институте. На сей раз справедливость афоризма подтвердилась сильнее, чем когда-либо. Весть об успешном испытании реактивного мотора длительного действия мгновенно дошла до самых отдаленных уголков страны. Слава, как известно, настолько же приятна, насколько и обременительна. Но, к чести Федора Степановича, следует сказать, что он прекрасно умел нести этот груз. С учтивым доброжелательством, с неиссякаемой улыбкой на губах он принимал академиков и журналистов, конструкторов и технологов, посещающих институт. И каждый раз директор института находил соответствующий момент, чтобы дать понять посетителю, что опыт не ограничился 96 часами, и новая система охлаждений сулит неоценимые перспективы, о которых пока что, гм… Вы сами понимаете, об этом не стоит распространяться. И так далее.

Известия о посещении института различными лицами, более или менее знаменитыми, доходят в конструкторское бюро обычно с большим опозданием. Но в это прохладное весеннее утро Павел Летягин кажется был первым, кто узнал о новом посещении института.

— Виктор Севил Сван! Вам говорит что-нибудь это имя?

Инцидент, происшедший в день опыта, давно забыт, и юноша глядит на Силантьева весело искрящимися глазами.

— Вот кто соблаговолил поинтересоваться нашими работами, Всеволод Александрович. Сам почетный председатель «Межконтинентального общества инженеров-атомщиков!».

— Председатель, вице-председатель… Опять ты поклоняешься высоким титулам, Павлик. Скажи лучше, ученый с мировым именем, автор десятков исследований и бесценных монографий. Вот кого мы должны встретить в лучшей форме, как говорят американцы. Посмотрим, такой ли ты хороший дипломат, как и инженер!

Знаменитости обычно мало походят на свои газетные фотографии. Но в этом отношении профессор Сван оказался исключением. Инженеры конструкторского бюро сразу узнали его. Тонкий нос, бледное, прозрачно воскового цвета лицо, узкие плечи, еще больше подчеркивающие сутулость и худобу. Профессор ни о чем не расспрашивал, не просил никаких объяснений или данных; он ограничивался тем, что внимательно осматривал установки, регистрационные, аппараты и техническую документацию. И все это время высокопоставленный гость с поразительной быстротой записывал что-то в своем блокноте, изредка бормоча: «Благодарю вас, господа, благодарю вас».

Совсем иначе вел себя спутник Свана, корреспондент Альберт Райти, рослый румяный человек, словно бы скопированный с рекламы бейсбольного матча. Он был очень подвижен, разговорчив и беспрестанно восхищался всем увиденным.

— Я вам говорил, Вик, что эти русские творят чудеса! — с фамильярной непринужденностью обратился Райти к профессору и собрался было дружески хлопнуть его по плечу, но, оглядев тощую фигуру Свана, воздержался от такого проявления чувств. — Вы только вообразите! Атомный мотор работает беспрерывно четверо суток. Это же сенсация, «бомба» с заголовком на всю первую полосу! Я сейчас же напишу заметку о русских борцах с перенагревом: «Они нокаутировали температуру» или еще лучше — «Искусственный северный ветер покоряет ядерную энергию». Пусть попробует теперь кто-нибудь претендовать на мою корону «короля репортажа»!

Райти старался поговорить отдельно с каждым из двоих конструкторов. Он задал им множество вопросов, связанных с произведенными испытаниями, интересовался их взглядами, их личными вкусами.

— Чем вы преимущественно занимаетесь в свободное время? — обратился Райти к Силантьеву. — Вы поклонник балета, спорта? Охотник? Или, быть может, увлекаетесь фотографией? Да, я угадал? Тогда, по случаю нашего знакомства, я покажу вам уникальное приспособление. Вот — оно вмонтировано в мой аппарат — объектив, фотографирующий в абсолютной темноте без магния или рефлекторов. Даже у нас дома он еще не имеет серийного изготовления. В исследовательском институте, где мне посчастливилось его достать, он носил номер «Ф-117».

Об Альберте Райти не зря говорили, что он, как никто, умеет найти путь к сердцу собеседника и развязать чужой язык. Это умение не изменило ему и нынче. От Силантьева и Летягина, с которыми он беседовал целый час, а также от других сотрудников института Райти добыл массу интересных сведений для серии статей, которую он намеревался написать о научных исследованиях в Советском Союзе. Правы другие журналисты, называя этого веселого и хитрого верзилу коротким «Олл-райт», что по-английски означает «все в порядке».

— Ох, как шумливы и любопытны эти охотники за новостями! — облегченно вздохнул Силантьев, когда корреспондент, наконец, покинул конструкторское бюро. — Но как он у меня ни выпытывал, главной новости я все же ему не сказал. Впрочем, и ты ее еще не знаешь. Федор Степанович сообщил мне это перед самым приходом гостей. Так вот, мы приглашены в Москву, дорогой Павлик!

— В Москву? Что, совещание или экскурсия?

— Ни то, ни другое. Мы совместно будем работать в одном из институтов столицы, уважаемый коллега.

— Случайно не в институте ли частиц высокой энергии? Если бы вы знали… Этот институт мне во сне снится.

— Чтобы ты погряз в гипотезах и теоретических расчетах? Нет, поднимай выше, ты займешься абсолютно практическими вопросами. Как ты сказал, в институт стратосферы и ионосферы? И не там. Выше, выше, Павлик!

И, видя по выражению лица Павла, что тот понял все, Всеволод Александрович с довольным видом погладил свою лысину, окруженную венчиком рыжеватых волос.

8

С земли воздушный экспресс кажется журавлиной стаей. Во главе стаи, которая делится на два крыла, всегда летит самая сильная и опытная птица — ей вручена судьба остальных. Так и в голове воздушного экспресса летит мощный реактивный самолет, который тянет за собой два длинных ряда планеров. В кабинах пассажиры чувствуют себя столь же удобно, как и в двухэтажных вагонах электропоездов. Только здесь вместо ресторанов-люкс оборудованы маленькие буферы: пассажиры успевают позавтракать в Нью-Йорке, или Владивостоке, а пообедать в Москве.

— Будь осторожен, Павлик, — шутливо наставлял Летягина Всеволод Александрович. — Это тебе не провинциальный городок типа нашего, где мы до сих пор обитали. Смотри, не потеряйся в лабиринте московских улиц.

Инженеры покинули аэроэкспресс и направились к станции метро «Внуковский аэродром».

— О, давно желанная Москва! Не суждено ли именно в твоих древних стенах исполниться нашим самым заветным, желаниям! — воскликнул Силантьев.

Через несколько минут они были уже в центре столицы. Здесь на одном из оживленных перекрестков Силантьев расстался с Летягиным. Он решил в первый же день навестить своего старого приятеля академика Кузьмина. Всеволод Александрович придерживался правила никогда не откладывать подобные визиты. А то, глядишь, увлекут тебя различные дела и не найдется свободного времени.

Старший конструктор великолепно ориентировался в муравейнике московских улиц. Он быстро переходил с одной ленты движущихся тротуаров на другую, подымался на эскалаторе на стеклянные галереи для пешеходов, возвышающиеся над перекрестками. Снизу, с улицы, люди, движущиеся в этих прозрачных тоннелях, кажутся поднятыми на воздух и невесомыми.

Проделав немалый путь, Всеволод Александрович остановился перед домом старинной архитектуры с колоннами, заросшими плющом. Не все, однако, в этом доме устарело, как казалось на первый взгляд. В тот же миг, как посетитель нажал кнопку электрического звонка, хозяева увидели его на экране. Дверь автоматически открылась, — и вот Силантьев в гостях у своего старого приятеля.

— Сколько тысячелетий прошло со дня нашей последней встречи?!

Кузьмин постарел и полысел, но оставался таким же подвижным и веселым, как и в молодости.

— Ничего не поделаешь, приятель, — говорил он Силантьеву. — Такова наша судьба, судьба тех, кто погружается вглубь веков. Вам, которые опережают время, некогда и вспомнить об Эсхиле или Овидии… Зато я уверен, ты немедленно подружишься с моим Геннадием. Ты помнишь его еще в пеленках, не так ли? А теперь Генка закончил университет, и знаешь у кого? У Бокова. Факультет ядерной физики. Этими днями его назначили научным сотрудником института межпланетных сообщений.

— Что ты говоришь? Межпланетных сообщений? Так ведь я переведен в этот же институт.

Обычно спокойное лицо Силантьева отражало всю гамму чувств, которую может пробудить неожиданное и приятнейшее известие.

— На этот раз Фортуна действительно повернулась ко мне лицом: мы будем иметь удовольствие, Петя, работать вместе с твоим сыном да еще на таком интересном поле деятельности! Посмотришь, наша старая дружба пустит корни во втором поколении.

Генка Кузьмин… Кудрявый мальчуган, хилый и капризный, помнится, он упорно сопротивлялся, когда его укладывали спать, и отворачивал нос, если в его чашку, не дай бог, попадала пенка от молока… Откровенно говоря, Всеволод Александрович не ожидал встретить его таким статным и стройным юношей с волнистыми волосами и упрямым, выдвинутым вперед, подбородком. Только огромные голубые глаза напоминали прежнего Генку.

Силантьев возобновил знакомство с сыном своего старого приятеля при не совсем обычных обстоятельствах. Уже вечерело, а Геннадий все еще не возвращался. Всеволод Александрович потерял было надежду встретиться с ним в этот вечер, как вдруг зажглась одна из цветных лампочек возле экрана радиотелефона.

— Ага, оранжевая! Это, наконец, мой «летучий голландец», — радостно воскликнул Кузьмин. — Где бы он целый день ни болтался, но к вечеру все же тянется к родительскому гнезду.

— Я еще не опоздал к ужину, отец? — Геннадий смотрит с экрана с виноватой улыбкой. — Сегодня после обеда я читал лекцию в совхозе возле Калуги, был на встрече с итальянскими артистами и, поздравь меня, вышел в полуфинал на чемпионате по боксу.

— Неужели ты уложил этого верзилу Мохова? В каком раунде ты послал его целовать пол?

Говоря со своим сыном о боксе, Кузьмин весь загорелся, азартничал и свободно пользовался жаргоном любителей перчатки, которого он не терпит при других обстоятельствах.

— Но я хочу прочесть тебе победную оду без помощи электромагнитных волн. В один дух чтобы был дома, слышишь?! У нас сегодня к ужину неожиданный и дорогой гость.

— Разве неожиданные гости бывают когда-нибудь желанными? — хитро усмехается Геннадий. — Иду, бегу бегом — добавляет он, видя, что отец грозит ему пальцем. И в тот же момент исчезает с экрана.

— Значит, он возвращается с ринга, — обращается Кузьмин к Всеволоду Александровичу. — Это в 16-м секторе. Так мы направим туда наш небесный объектив и увидим его, как на ладони, этого воздушного бродягу.

Силантьев с интересом слушает объяснения своего приятеля. Все эти необыкновенные механизмы приладил к радиотелефону Геннадий. Разноцветные лампочки сигнализируют, кто именно вызывает их квартиру (если не хочешь отвечать, то представься, что тебя нет дома). На крыше дома установлен телеобъектив, связанный с радиотелефоном. Достаточно повернуть в нужную сторону маленький рычажок — и на экране виден весь соответствующий сектор неба.

— А вот и «зебра» Геннадия, — Кузьмин указывает Всеволоду Александровичу на странного вида вертолет — он испещрен белыми и черными линиями, а на лобовой части нарисована морда зебры. — Он гонит его, проказник, со всех ног… то есть, извини меня, пропеллеров.

Но «зебра» отличается от других вертолетов не только своим внешним видом. Она ведет себя, как норовистый конь: то рвется вперед, то останавливается, как вкопанная, повисая в воздухе. Часто Геннадий качает машину с борта на борт, приветствуя встреченных по пути знакомых. Потом неожиданно вертолет взмывает под самые облака, несколько раз переворачивается через голову, вертится вокруг своей собственной оси, чтобы потом так же неожиданно упасть вниз, как топор в воду.

— Можно поседеть из-за этого конька-горбунка! Сколько раз Геннадия и предупреждала и штрафовала аэроинспекция, но он не бросает своих шалостей.

Кузьмин хочет казаться рассерженным, но Всеволода Александровича не обмануть, он понимает, что эти слова произносятся скорей с гордостью, чем с упреком, и говорит другу:

— Напрасно ты тревожишься, Петя. У тебя сердце подскакивает от страха, когда Геннадий поднимается на несколько сот метров ввысь… А подумал ли ты, на какой высоте ты можешь увидеть своего сына в один прекрасный день в качестве сотрудника нашего института?!

9

Широкое шоссе гудит, словно потревоженный улей. Зеленый цвет листвы переплетается с многоцветной лентой беспрерывно движущихся машин. Хотя мы находимся на окраине Москвы, и Ленинские горы как бы отделяют нас от сердца города, здесь также кипит жизнь. Как и в центре, кибернетические приборы, заменяя сотни милиционеров-регулировшиков, чередуют движенье на перекрестках.

Но сегодня авторегулятор одного из перекрестков, несомненно, отметил некоторое отклонение от своего обычного режима работы. Давно уже столько машин не сворачивало к забору из фасонного литья, тянущемуся на целый квартал вдоль шоссе. В центре забора виднеется узенькая калитка, возле которой висит небольшая стеклянная вывеска. Наблюдательный прохожий сразу заметил бы, что в это утро сквозь калитку проходит необычно большое количество людей. А если бы он простоял возле нее побольше времени, то узнал бы среди этих людей известных ученых и инженеров, сотрудников различных научных институтов, а также иностранных корреспондентов, аккредитованных в Москве. Но прохожий напрасно пытался бы разглядеть, что происходит за узорным забором: перед любопытным взором живой стеной стоят деревья и кустарники. Зато отлично видна вывеска у калитки. На вывеске написано: «Институт межпланетных сообщений имени К. Э. Циолковского».

Но последуем за теми, кто входит на территорию института. Они углубляются в тенистый парк, в котором аромат цветов смешивается с прохладой тысячеструйных фонтанов. Пятиэтажное здание в глубине парка выглядит скромным и мало приметным на фоне богатых аллей и ничем не отличается от других подобных построек. Таково же оно и внутри. Обширный вестибюль. Направо — гардеробная с узкими стеклянными дверями, налево — буфет с целой серией никелированных колпачков с разноцветными кнопками. Но перед тем, как войти вглубь вестибюля, посетители на мгновенье останавливаются для предъявления удостоверений. Им достаточно продержать хотя бы мгновенье развернутую карточку перед дверью, чтобы она сейчас же раскрылась и пропустила посетителя.

— На этот раз русским не удалось ни на иоту удивить меня, — радостно подумал О’Спейри. Почуяв, что за этим длинным чугунным забором сегодня происходит что-то необыкновенное, он прошел через калитку следом за двумя молчаливыми старичками и достиг заветной двери.

— Это работает обычное фотореле, — угадал О’Спейри и усмехнулся. — Но меня не нужно учить, как поступать с этими «всевидящими глазами»!

И, заранее предвкушая, какое большое количество новостей возможно будет здесь выудить, О’Спейри протянул свое удостоверение. Но что такое? Створы дверей не двинулись с места. Уж не испортилась ли эта русская механика? Он терпеливо держал удостоверение, вплотную прижав его к двери, потом отступил на шаг и, все более раздражаясь, перевернул карточку вверх ногами, покрутил ею во все стороны. Напрасный труд! А времени уже десять часов, и вокруг ни души…

Появление пожилой женщины с седыми волосами пробудило у О’Спейри надежду. Журналист поспешил навстречу.

— А разве вы приглашены? Если нет, то никто не может вам помочь, — с вежливой улыбкой разъяснила старушка. — Наши двери открываются только для приглашенных.

И с этими словами женщина скрылась за загадочной дверью.

В то время как черная зависть грызет сердце О’Спейри, приглашенные торопятся подняться на верхний этаж института.

Здание института построено в форме буквы «П». В центре находится просторное бетонированное поле, окруженное специальным заграждением. Многие из собравшихся поражены, видя, что толщина заграждения не превышает нескольких сантиметров. Еще не так давно здесь возвышалась массивная бетонная стена, по которой, если кому-нибудь пришло бы в голову, можно было ездить электромобилем. А теперь один кубический миллиметр нового изолятора «кадмия-икс-бария» поглощает и делает безопасным такое количество радиоактивных веществ, для нейтрализации которого ранее требовались сотни килограммов бетона. Мельчайшие частицы кадмия-икс-бария с некоторого времени вводятся в состав тканей для одежды, охраняя людей от вредного влияния активных веществ.

По одну и по другую стороны поля видны два ангара, построенные из блоков прозрачной пластической массы. Рядом возвышаются изящные, как бы вытканные из воздуха, корпуса двух антенных вышек. Но не они привлекают внимание посетителей. Все взгляды устремлены на массивную конструкцию в центре поля. Она похожа на железнодорожный мост, сложенный из бетонных блоков. Это сходство усиливается рельсами, которые блестя тянутся вдоль моста. Но почему у него такая странная форма? Один конец его находится на уровне земли, а другой, постепенно поднимаясь, достигает уровня крыши института. Здесь мост обрывается. Посетители замечают также, что поверхность моста не представляет собой прямой линии, а имеет форму сегмента колоссальной параболы.

— Он, как две капли воды, похож на кегельную дорожку в нашем клубе, — резюмирует свои впечатления какой-то шутник. — Только не знаю, где найдется подходящий шар…

— Да-да, приятель, непременно найдется. Скользнет по рельсам, отправится далеко-далеко, но все же вернется сюда, на этот «кегельбан», — вмешивается в разговор Геннадий Кузьмин.

И обрывки разговоров, пойманные на лету, и много других мелочей говорят ему о том, каким нетерпением охвачены все окружающие. Да, через несколько минут произойдет незабываемое событие, и в числе главных участников его находится он, конструктор моторов, Геннадий Кузьмин.

Недавно в институте испытывался новый реактивный двигатель. Когда наступили пятые сутки испытания, главный конструктор Силантьев с торжествующей улыбкой повернулся к двум своим помощникам: «Фатальный предел — сто часов беспрерывной работы мотора — остался навсегда позади!».

Летягин в ответ на это смущенно пожал плечами, как бы прося прощения. А Геннадий резко изменился в лице, — его глаза загорелись несказанным счастьем. Он сжал свои тяжелые кулаки боксера и, по старому школьному обычаю, стал аплодировать ими.

Надежда Всеволода Александровича на упрочение его дружбы с семьей Кузьминых полностью оправдалась. С первых же дней знакомства Геннадий почувствовал симпатию к старому инженеру. Молодого конструктора привлекала новизна идей Силантьева, и он с большим увлечением принял участие в работе над усовершенствованием реактивных моторов. Первая авторакета, предназначенная к полету вокруг Луны, была снабжена системой охлаждения более совершенной, чем все прежние.

Но не только совместная работа сблизила Геннадия со старым другом его отца.

— Как вы сказали, Всеволод Александрович? Служить науке — значит служить жизни, но не отказываться от ее удовольствий?

Фраза эта, на ходу брошенная Силантьевым, заставила юношу прервать один из сложных расчетов и задуматься на несколько минут.

— Мудрые слова! Вот, кажется мне, истина, которую я пытался сформулировать еще будучи первокурсником. «Как можно совместить научную работу, требующую сосредоточения всех мыслей и надежд, с танцевальными вечеринками, где попусту тратится столько времени? Откуда хочешь пить дающую силы живую воду — из неиссякаемого, вечно бурлящего океана человеческой мысли или из мутных ручейков веселого времяпровождения?» Вот какими сентенциями выводит меня из терпения отец. Но ничего, как бы ни был искушен в афоризмах мой старичок, теперь-то я буду знать, каким оружием бороться с ним!

Геннадий припоминает, как при этих словах Всеволод Александрович польщенно улыбнулся и, приложив руку к сердцу, театрально поклонился:

— Я счастлив, дорогой Геннадий, сознанием того, что бедная потухающая звезда, каковой я должен считать себя в мои годы, может соединить свой бледный свет с великолепным сиянием восходящего светила.

А затем прибавил уже серьезным тоном:

— Я буду очень доволен, если мой опыт старого и много испытавшего человека пойдет тебе на пользу. Именно в этом ты нуждаешься, более всего на тернистом пути к вершинам науки и славы. Да, да, Гена! Я уверен, что она тебе суждена!

Слава! Настоящая слава, которую ему не принесут ни лекции, читаемые в колхозах, несмотря на богатую эрудицию и ораторский талант, ни его летные забавы, ни столь любимый бокс. Не с взлетом ли первой космической ракеты начинается взлет его славы?

И вот, как бы отвечая на затаенные мысли Геннадия, из левого ангара показалось, сверкая на солнце, продолговатое серебристое тело — настоящая сигара длиною в несколько метров.

— Ракета, — раздаются внезапно десятки голосов.

Взоры присутствующих обращены к серебристой сигаре; резко оборвались самые горячие споры. Только старичок с клинообразной бородкой продолжает что-то говорить своему соседу. Нет, он, кажется, читает стихи:

Он водит в море корабли

Дорогою волнистой.

Действительно, то были стихи. Но что за связь могли они иметь с предстоящим полетом атомной ракеты?

…Беседа между профессором Флорианом и молодым конструктором Павлом Летягиным велась, как и все сегодняшние разговоры, вокруг предполагаемых результатов первого космического рейса. Профир Антонович с воодушевлением говорил о зрелище, которое обещало им предоставить второе полушарие луны.

— Я уверен — мы добудем богатые трофеи от первого броска в космическое пространство. Но…

В голосе Профира Антоновича послышались сварливые нотки.

— …Но сколько еще остается в науке неизведанного по вашей вине, по вине конструкторов!

Однако, к удивлению Профира Антоновича, Летягин не только сразу же понял, куда он метит, но и без обиняков согласился с претензией профессора.

— Виноваты, виноваты, в чем и глубоко раскаиваемся. Могу, однако, вам пообещать, что в скором времени вы сможете посылать для своих исследований авторакеты и на Марс, и на Венеру.

Профир Антонович собирался встретить это заявление молодого конструктора подходящим ответом, в том же духе, но последние слова Павла заставили его вспылить.

— На Марс — я еще понимаю… Но на Венеру? Что может дать полет авторакеты на Венеру? Поможет он нам, как мертвому кадило, молодой человек!

— Не хотите ли вы сказать, что отважились бы сами отправиться в космический рейс? — попробовал пошутить Летягин.

— Вот именно, молодой человек, сам! — с жаром возразил профессор и метнул на него такой взгляд, будто Павел совершил невесть какое преступление. — А то как же? Оставить под спудом все тайны Венеры, а самому и в ус не дуть?

Увидя, какой оборот принимает их беседа, Павел поторопился успокоить старого профессора. Что и говорить, он хорошо понимал его волнение.

Густая мгла окутывает поверхность Венеры. Что кроется за этой мглой — пустыни ли застывшей лавы или цветущая цивилизация с тысячелетней историей? Сколько раз подобная мысль волновала Павла при виде первой вечерней звезды! Нет, пусть не думает Профир Антонович, будто конструкторам чужды дерзкие мечты, будто они не видят ничего дальше своего носа…

Профессор Флориан, пощипывая бородку, слушал молодого инженера. Оказывается, и этого юношу волнуют тайны Венеры. Правда, не так, как его, старика, но все же… Профессор польщен, он готов поделиться с юношей своими мыслями.

— Если авторакета и приблизится к Венере, то она приподымет лишь уголок окружающего планету занавеса. Не так ли? Чтобы совершенно отбросить этот занавес, необходимо соорудить межпланетный корабль и когда эго совершится…

На лице Профира Антоновича появляется лукавая улыбка.

— Когда это совершится, не забуду замолвить за вас словечко. Вы не окажетесь бесполезным на борту этого корабля.

Профессор Флориан положил руку на плечо Павла Летягина и продолжал уже другим тоном, полным мечтательной нежности:

— Знаете, Павел Сергеевич, на моей родине, в Молдавии, народ назвал Венеру — эту красавицу неба и первую звезду между звезд — Лучафэр. В это название мой народ вложил красоту и свет, свежесть утра и тишину вечера. А наш великий поэт Михаил Эминеску назвал этим именем одну из своих чудесных поэм — поэму о чистой любви между царской дочерью и владыкой ночи, что зажег своим блеском ее невинную душу. И так же, как мы с вами, прелестная девушка

Смотрела, как вдали

То искристой, то мглистой,

Он водит в море корабли

Дорогою волнистой.

— Но, вот и ракета! Я не успею сегодня досказать вам эту повесть. Лучше зайдите ко мне домой, и я вам подарю книгу Эминеску. А на заглавном листе будет написано: «Пусть тебя побудит гордый Лучафэр проникнуть в его великую тайну».

…С новой силой прозвучали в памяти Павла Летягина прекрасные стихи, когда в зале института межпланетных сообщений он смотрел на экран, отражавший звездное небо. Сколько мечтаний и надежд пробуждали стихи! Ведь маленькая светящаяся точка, пересекающая небосвод, была не только первым посланцем земли в немое и холодное космическое пространство. Она была и первым разведчиком, который должен отыскать дорогу к тайнам Лучафэра.

10

Из всех легенд древности, бесчисленное множество которых знал Всеволод Александрович Силантьев, больше всего нравился старому инженеру египетский миф о птице Феникс, сгорающей в собственном гнезде и возрождающейся из пепла еще более красивой, чем прежде.

После почти 163 часов полета ракеты великан с огненными руками скрутил дюзы, которые ни искусственный северный ветер, ни холод космического пространства не смогли оградить от его убийственного дыхания. Но неудача не заставила главного конструктора признать себя побежденным. В институте межпланетных сообщений с возрастающим напряжением продолжали производиться расчеты и опыты, и Силантьев ни на секунду не сомневался, что вторая ракета уподобится возрожденной птице из старого мифа.

Нет пределов техники, которых нельзя было бы перешагнуть! Этим девизом руководствуется Всеволод Александрович, придумывая одно за другим целую серию новшеств. Чтобы охладительная смесь циркулировала вдоль дюз с максимальной скоростью — увеличивалась мощность компрессов, нагнетающих их в мотор. Конструкторы изменили и состав охладительной смеси: ввели в нее гелий — газ с самой низкой температурой отвердения из всех известных в науке. Первые же испытания показали, что новая смесь действует намного лучше прежней.

Иначе выглядел теперь и стенд для испытания моторов. Раньше реактивные силы создавали колоссальное давление на бетонный фундамент, быстро разрушая его связь с мотором. Теперь испытания производились с помощью агрегата, состоящего из двух моторов. Их дюзы направлены в противоположные стороны. Таким образом, поступательному стремлению одного мотора противостоит такое же стремление второго, и оба, несмотря на всю свою мощь, не трогаются с места. С обеих сторон прозрачного купола, покрывающего двигатели, высятся огромные раковины, похожие на трубы древних граммофонов. Они поглощают раскаленные газы, а целая система фильтров при помощи тока высокой частоты очищает их от радиоактивных частиц.

— Теперь нам остается правильно расставить людей, и все будет идти, как по нотам, — заявил Всеволод Александрович.

По его предложению конструкторы были разделены на две группы. Сам Силантьев с помощью Геннадия Кузьмина взял на себя расчеты и лабораторные изыскания. Остальные работники моторного цеха по очереди дежурили в кабинке управления, откуда руководили испытаниями. Теперь возле пульта находились инженер Летягин и старый механик Алексей Евдокимович Данилов.

Задание, которое досталось на сей раз Павлу, достаточно просто: он наблюдает за установленным режимом опыта, проверяет аппараты спектрального анализа нагретого металла и остальные приспособления для авторегистрации наблюдений. Раз в сутки все эти данные суммируются и посылаются для анализа в конструкторское бюро.

Понижение по службе… Насколько известно Алексею Евдокимовичу — это первый случай в жизни молодого инженера. Правда, в списке сотрудников института Летягин числился, как и прежде, работником конструкторского бюро, но моторы теперь создаются без его непосредственного участия. Стало заметным: Павел старается быть сдержанным в разговоре, а на лбу у него появилась складка, разделяющая надвое линию бровей. Раньше этой складки старый механик не замечал.

Более полувека прошло с того дня, как Леша Данилов, сын и внук мастеров-кузнецов, впервые проник в тайны автомобильного мотора. С тех пор он привык различать на слух малейшее постукивание поршней, дыхание каждого клапана в моторах десятков систем и конструкций. Но за эти пятьдесят лет коммунист Данилов, красногвардеец, участник штурма Зимнего дворца, приобрел и другие навыки. Он научился читать в сердцах людей, которые управляют моторами и дают им жизнь. Взять к примеру Летягина. Сейчас он молчалив и задумчив, как бы полностью поглощен наблюдением за моторами, из которых беспрестанно вырываются длинные языки пламени. Но о другом говорят Алексею Евдокимовичу глаза, лоб юноши…

— Превратился Летягин в чиновника-писца и не знает, как утопить свое горе? Не так ли вы считаете, Евдокимыч? — неожиданно произнес Павел, произнес залпом, не давая себе отчета, зачем он это говорит. Данилов не удивился. Можно было подумать, что он давно ожидал услышать эти слова, до того спокойно ответил он юноше:

— Если бы так! Беда в другом, Павел Сергеевич. Вы хорошо понимаете, что Кузьмин талантлив и способен, а кто-то должен же заниматься регистрацией. О другом я думаю, товарищ Летягин…

Взгляд Евдокимыча стал пронзительным, как бы взял на прицел собеседника.

— Не отступили ли вы сами после аварии с ракетой? Не забились в тихий уголок, чтобы спастись от неприятностей и в то же время не противоречить начальнику? Если это так, то титул «писца» должен ему льстить.

Откуда? Откуда это известно старику? От Некрасова, с которым Павел беседовал с глазу на глаз? Легче послать ракету на расстояние нескольких световых лет, куда-нибудь в созвездие Центавра, чем узнать хотя бы одно слово от Николая Александровича из подобной беседы! А, может быть, он себя выдал чем-нибудь, дал понять это своим поведением?

— Да, дорогой Евдокимыч, вы совершенно правы и хорошо сделали, что сказали мне это прямо в лицо. Да, на второй день после аварии я был у Некрасова. Кого вы считаете, Николай Александрович, главным виновником катастрофы? — спросил я его. — Силантьева? Нет, Николай Александрович, вся вина Силантьева ограничивается тем, что он горько ошибся, переоценив силу своей системы охлаждения. А я, самый близкий его помощник? Я тоже ошибся? Я не имею права сказать это, Николай Александрович. Еще перед тем, как приехать в Москву, во время последнего опробования мотора в институте, где мы вместе работали, я понял, что только коренное изменение сплава дюз может спасти их от перегрева. Понял и смолчал.

— Мне кажется, Павел Сергеевич, вы напрасно казнитесь, — покачал головой Данилов. — Разве вам известен какой-либо сплав, который вы могли во-время предложить? Насколько я знаю, в последние годы созданы новые материалы для оболочки ракет, а для моторов испробываются лишь различные системы охлаждения. Скажите лучше, почему у вас не хватило смелости критиковать Силантьева до испытания ракеты и защищать ваши убеждения в научном споре?

— Потому что эти убеждения пока не имеют под собой никакого конструктивного решения, это только предположения и догадки. Критиковать-то я мог, но что я мог предложить взамен, Евдокимыч? Честно критиковать — значит доказать! Оттого-то я и хотел отделаться от работы в бюро, чтобы попытаться самому произвести некоторые расчеты…

— А в это время Силантьев, — старый механик произнес это тоном, который заставил вздрогнуть Павла, — погубит еще несколько ракет?

В карих глазах Летягина сверкнула молния.

— Погубит? За кого вы его принимаете, Алексей Евдокимович?

Данилов, нахмурившись, шагал из угла в угол. Непропорционально большие ступни его ног тяжело опускались на голубые плитки пола. О Евдокимыче даже в молодости нельзя было сказать, что он хорошо сложен. Сам низенький, а кости взяты у богатыря. В плечах Евдокимыч настолько широк, что грудь его представляет собой почти идеальный квадрат. Как хорошо служили ему эти плечи в те времена, когда на заводах редко встречался даже самый простой подъемник!..

— Скажите, Павел Сергеевич. Это упрямство Силантьева вы считаете смелостью? — вопросом на вопрос отвечает Данилов. Наступает пауза. Евдокимыч пристально глядит на Павла и говорит: — Что касается меня… Будь я уверен в правильности вашей идеи, я посчитал бы упрямство нашего главного конструктора за ничтожество и страх.

— Страх? Страх откровенно признать, что замысел охлаждения мотора, принятый как единственное и универсальное решение, проваливается, так, Евдокимыч?

Данилов не ответил.

— Я много думал об этом, — продолжал Павел. — Вот теперь исследуем новую систему охлаждения — ввели в смесь отвердевший гелий. Я абсолютно уверен, что наша вторая ракета облетит вокруг Луны в наилучших условиях и, может быть, углубится в бесконечность еще на три-четыре миллиона километров. Но я только боюсь, Евдокимыч, чтобы этот успех не ослепил нас еще на несколько лет… Ведь, чтобы сделать первый шаг в космос и «приземлиться» на другой планете, мы должны пересечь расстояние не в четыре, а минимум в сорок миллионов километров. А это совершенно невозможно без замены состава сплава.

— Совершенно невозможно… Вы в этом убеждены и молчите. Павел Сергеевич! Нет, не опускайте глаза. Лучше скажите коротко и ясно: мой уход из бюро, — правая рука Алексея Евдокимовича резко рассекла воздух, — это… это де-зер-тир-ство. Вот именно — дезертирство!

С большим трудом старый механик разжал огромный кулак. И в этот момент Павел впервые заметил маленький кружок цвета ржавчины с прерывистыми краями, глубоко врезанный в ладонь Евдокимыча.

— А, вон куда глядите… — спросил Данилов, уловив взгляд Летягина. — Рассказал бы я вам, Павел Сергеевич, историю этого кружочка — если только вы меня правильно поймете после всего, что я вам сегодня наговорил. Быть может, мой рассказ пойдет вам на пользу… В то время мне было семь лет от роду. Вы себе представляете глухое дореволюционное село? Голод, нищета, дикость… Мой отец был кузнецом в одном из сел близ Вологды. Он выковывал на наковальне дубовые листья и лепестки розы, а сам со своим семейством еле перебивался со дня на день. Крестьяне бедные, как церковные мыши, обращалась к кузнецу, как и к врачу, только в самом крайнем случае. Отца любили за безукоризненную честность, но побаивались из-за вспыльчивого характера. Он быстро раздражался и был страшен в гневе. Однажды послал он меня в лавку купить на 5 копеек дегтя. Налил мне лавочник полный горшочек и, кроме того, дал сдачи копейку — все вздорожало, а деготь подешевел. Это мой законный заработок, — подумал я и даже спасибо не сказал торговцу. Схоронил копеечку в надежном месте, вместе с цветными бусами и ножичком без ручки. Все шло благополучного до самого воскресенья, когда отец случайно встретился с лавочником. Слово за слово, и лавочник промолвил: «Напрасно ты жалуешься на жизнь, Евдоким. Даже деготь подешевел на одну копейку». Отец сразу все понял. Вернувшись домой, он заставил меня раздуть огонь в горне и сказал спокойно, как о хорошо известной вещи: «Принеси сюда ту копейку». Делать было нечего, и я вытащил ее из тайника. Захватив клещами, он сунул ее в огонь, а сам говорит: «Поработай мехами, сынок». Смотрю, как накаляется моя копейка и чувствую, что начинаю дрожать. Лучше бы он накричал, думаю, или вылупил меня — все было бы легче, чем это молчание. Но долго мне не пришлось ждать. Вынул отец монетку из горна и говорит: «Держи ладонь». И отпечатал мне навсегда на руке эту копейку. А матери, которая, задыхаясь, прибежала на мои отчаянные вопли, сказал только: «Приложи ему какой-нибудь травки, чтобы не загноилось место». Потом обернулся ко мне, посмотрел в упор, без гнева, но и без жалости и промолвил: «Это тебе не наказанье, сынок, я наука. Не ладошку, а совесть твою я прижег раскаленным железом. Где проходит раскаленное железо, там никакая скверна не прилепится».

— Вот первый урок морали, который я получил в своей жизни. — Евдокимыч задумчиво глядит на ржавый кружок. — С тех пор, когда мне кажется, что я готов поступиться своей совестью, я гляжу на выжженную на ладони копейку. А так как и вы на нее посмотрели, то я и рассказал вам эту историю. Только не обижайтесь на меня — вы же никогда… не обманывали и не крали.

С этими словами механик приподнял свои мохнатые ресницы, открыв чуть поблекшие от старости, но еще живые и быстрые глаза.

Но Павел, не пропустивший ни единого слова из его рассказа, теперь его не слушает. Стоя спиной к Данилову, он неподвижно глядит на одну из бесчисленных лампочек пульта управления. Лишь его правая рука судорожно сжимает угол стола. Алексей Евдокимович чувствует, как металлический угольник глубоко вонзается в ладонь Павла.

11

Институт искусственного фотосинтеза… Автоматическое управление Донбасским промышленным районом… Завод № 1 кибернетических машин на полупроводниках… Все эти названия почти ежедневно пестрят на страницах газет. Об этих предприятиях и научных учреждениях упоминается в радиопередачах и телевидении. Ученым удалось получить в лабораторных условиях сложнейшие органические вещества: белок, жиры, углеводы. Теперь в институте искусственного фотосинтеза из двух простейших составов — воды и углекислого газа — вырабатывается сахар и мука, фруктовые соки и ароматные вина.

В одном из районов единой энергосети страны — Донецком бассейне — шахты и заводы объединены в гигантский промышленный комбинат. Весь этот сложный, постоянно действующий механизм управляется при помощи электромагнитных волн из шестиэтажного дома, стоящего на краю города Сталино.

На другом конце страны, недалеко от Ленинграда, начал выдавать продукцию новый завод кибернетических аппаратов, в которых электронные лампы заменены полупроводниками. Эти аппараты в сотни раз облегчают работу бухгалтеров и экономистов, медиков и химиков. «Мыслящие машины», занимавшие прежде целые залы, превратились в небольшие коробочки. Выезжая в отдаленные страны, путешественники покупают «карманные переводчики», которые переводят иностранные газеты, книги и живую речь.

И все же ни одно из научных учреждений Советского Союза не пользуется такой популярностью, как институт межпланетных сообщений.

Безграничные космические пространства… Кто из нас не пускался в них вместе со смелыми героями Жюль Верна, вместе с путешественниками из стольких фантастических романов? Но сегодня, в век атомной энергии, путешествия в космическое пространство перестали быть только фантастикой, они стали реальной проблемой.

Вот почему во всех уголках страны молодежь и старики проявляют неослабевающий интерес к деятельности института межпланетных сообщений. Ежедневно почта доставляет в институт целые горы писем и телеграмм, на которые информационный отдел едва успевает отвечать. Уже через полчаса после выхода в свет ни в одном киоске нельзя найти научного бюллетеня института. Сотрудников института наперебой приглашают на фабрики, заводы, в колхозы и школы.

— Вы непременно хотите знать, когда, наконец, мы построим межпланетную ракету с кабинами для пассажиров?

Заместитель директора института Валерий Андрианович Светлов подносит к глазам руку с браслетом-радиотелефоном и не может удержаться от улыбки, наблюдая за выражением лиц двух парнишек.

— Откуда вы звоните? Из Калинина? Что ж, это всего несколько минут полета. Я буду у вас завтра в двенадцать тридцать, сейчас же после последнего звонка. Можно ли вам вывесить объявление? Пожалуйста. Объявите: Тема лекции: «От утопии к действительности». И добавьте: «У кого двойки по физике и астрономии — остаться дома».

…И вот профессор Светлов в одной из школ города Калинина. Сотни мальчиков и девочек с увлечением слушают его лекцию.

— В течение веков смелые умы, прогрессивные люди, которые были в состоянии сквозь завесу лет предвидеть завтрашний день науки и техники, мечтали о путешествиях на другие небесные тела, о победе межпланетного пространства. Благодарное человечество никогда не забудет имена тех, кто своими открытиями и изобретениями сделал многое для осуществления этого дерзкого стремления многих поколений. И мы, находящиеся сегодня в этом зале, гордимся тем, что в летописи славных дел покорителей космоса почетное место занимают имена русских ученых. В последние дни своей жизни, в ожидании смертного приговора за революционную деятельность, студент железнодорожного института Николай Иванович Кибальчич составил первый проект ракеты для полетов вне земной атмосферы. «Если моя идея… будет признана осуществимой, — писал перед смертью Кибальчич, — я буду счастлив тем, что принесу огромную пользу Родине и всему человечеству». Царские палачи погребли схемы Кибальчича в глубине секретных архивов охранки, но его жертва не была напрасной. На границе нового века Константин Эдуардович Циолковский составил вполне обоснованный проект межпланетной ракеты и теорию ее полета. Он доказал расчетами, что только реактивный аппарат, приводимый в движение силой выбрасывания горящих газов, в состоянии преодолеть силу земного притяжения и продвигаться в межпланетной пустоте. На схемах Циолковского базируются все наши последующие изыскания в области постройки космических кораблей. Он был первым ученым, превратившим фантастику в науку и открывшим человечеству путь во Вселенную.

— Несмотря на все это, — продолжал Светлов, — межпланетные полеты, которые мы сегодня подготавливаем, были бы невозможны без замечательных успехов, достигнутых современными учеными в различных отраслях науки — успехов, свидетелями которых мы были в последние годы. Взгляните на карту нашей Родины: сколько чудесных изменений, сколько выполнено смелых планов! Пять водородных взрывов подняли в воздух каменный пояс Тургайских ворот, гигантские экскаваторы прорыли новые русла, и воды сибирских рек потекли в безводные пустыни Средней Азии, превращая их в цветущие сады. Гигантские гидроэлектростанции, работающие на энергии морских приливов и отливов, неузнаваемо изменили северные края нашей земли. Наконец, большой ли срок прошел с тех пор, как в Советском Союзе была сдана в эксплуатацию первая электростанция, работающая на атомной энергии. А сегодня атомная энергия широко вошла в наш быт, с ее помощью в городах и селах работают тысячи электростанций, механизированы самые трудоемкие процессы производства, человечество избавлено от тяжелого физического труда во всех отраслях индустрии и сельского хозяйства. И уже сегодня освобожденная атомная энергия открывает нам дорогу в межпланетное пространство, давно желанную дорогу к другим планетам.

В зале возник ураган аплодисментов. Медленно протирая платочком очки, Светлов внимательно и немного смущенно смотрел на своих слушателей, — ведь только что в зале царила тишина, и даже самые неспокойные ребята слушали его, затаив дыхание…

— Дорогие мои друзья! — поднял руку Светлов, требуя внимания, и зал мгновенно затих. — Пытливая мысль и упорный труд открыли сегодня человеку путь во Вселенную. Старшие из вас помнят тот день, когда Луна перестала быть единственным спутником нашей старой Земли. В межпланетном пространстве появилось новое небесное тело, созданное не щедрой природой, а нами, людьми. С этого искусственного спутника, за движением которого следят миллионы, можно сказать миллиарды людских глаз, специальные радиоаппараты пересылают нам множество научных данных, своим значением равных наблюдениям бесчисленных земных геофизических станций. Эти данные принесли нам неоценимую помощь в подготовке экспедиций вокруг Луны

— И, хотя были уточнены все детали, проверены все расчеты, все же первая наша ракета взорвалась из-за перегрева труб для выбрасывания газов. Эта катастрофа еще раз доказала нам, что к высотам науки никогда не существует широкой, проторенной дороги. К ним нужно карабкаться по извилистым, скользким тропинкам, где на каждом шагу тебя подстерегают пропасти. С еще большим упорством набросились наши ученые на крепость, которую не смогли взять с первой атаки. Вы все знаете, что это второе наступление не было бесплодным — на этот раз охладительная система моторов оказалась на должной высоте, и, по истечении восьми суток, ракета благополучно приземлилась в том самом месте, откуда взлетела. Но этот успех, каким бы значительным он ни был, все же представляет собой только первый шаг к нашей конечной цели: установить постоянное сообщение между Землей и остальными планетами, а, может, между Землей и другими солнечными системами. Я уверен, что в один прекрасный день любой из нас сможет обратиться в справочное бюро с просьбой: «Будьте добры, когда прибывает ракета „Москва — Юпитер“? Забронируйте мне два места». И для того, чтобы из мечты это превратилось в действительность, в нашем институте строится межпланетная ракета «РИ-1», первый космический корабль, которому предстоит опуститься со своим экипажем на другом небесном теле.

В то время, как по залу прокатывался вздох восхищения и изумления, Светлов быстрыми шагами подошел к угловой кафедре. Недаром сотрудники прозвали Валерия Андриановича «вечным двигателем» — этот человек не может стоять на одном месте, вечно куда-то спешит.

Приблизившись к кафедре, Светлов нажал на одну из установленных на ней кнопок. И сразу на светящемся экране, висевшем на стене, появилась схема солнечной системы.

— Теперь, молодые друзья, узнав о подготовке к старту, вы, очевидно, спросите меня: а где конечная цель этого полета? Куда же направится «РИ-1»? Из всех планет нашей системы самый большой интерес для нас представляет собой Марс и Венера. Астрофизические исследования показали, что на этих двух планетах существуют более благоприятные, чем на любой другой планете, условия для развития живых организмов. Например, Меркурий, находящийся очень близко от солнца, настолько нагревается, что температура на нем подымается до 400 градусов тепла. Наоборот, на планетах, удаленных от солнца, как Юпитер, Сатурн, Уран и другие, температура падает до 100–150 градусов ниже нуля. Если на нашей Земле появилась жизнь и развились живые организмы, то это объясняется, во-первых, тем, что наша планета получает умеренное количество тепла. Температура на Марсе и Венере мало чем отличается от земной. Что же касается атмосферы на Венере, то исследования доказали, что она содержит такие же газы, как и земная атмосфера, а во внутренних ее слоях в последнее время была обнаружена и вода, необходимая всему живому. Вот почему Венера и была избрана объектом первой межпланетной экспедиции.

Все взоры обращены на схему звездного неба. Вот красноватый диск Марса, вот кольцевидный Сатурн, гигантский Юпитер… Но среди всех планет выделяется своим блеском красавица Венера. Ее мерцание как бы зовет, приглашает в гости жителей Земли.

— Как я вижу, вы уже чувствуете себя где-то у экватора Венеры, — улыбнулся Валерий Андрианович. — Не спешите, дорогие любители приключений! Моторы ракеты могут работать беспрерывно восемь суток подряд. «Это много или мало?» — спросите вы. «И много, и мало», — отвечу я. Этого времени нам вполне достаточно, чтобы полностью выйти из сферы притяжения Земли. Но в межпланетном пространстве мы будем вынуждены остановить моторы и двигаться по инерции, так как дюзы не выдержат беспрерывной высокой температуры. Движение по инерции приведет к тому, что все тела в ракете полностью потеряют свой вес, а вы знаете из физики, к чему это может привести… Вот почему наши конструкторы прилагают все усилия для дальнейшего усовершенствования моторов космического корабля. Тогда сможет исполниться другая мечта астронавтов: «РИ-1» будет двигаться на основе синтетической ядерной реакции синтеза, которая даст в десятки раз больше энергии, чем распад атомов урана.

— Но я, кажется, снова забежал далеко вперед. Вернемся к сегодняшней действительности. Знайте: экспедиция, которую мы готовим, вовсе не развлекательная прогулка. «РИ-1» будет летающим исследовательским институтом, а пассажиры — работать, как говорится, в поте лица день и ночь, хоть в межпланетном пространстве и царит вечная ночь… Трудно вам перечесть, даже вкратце, все научные проблемы, которые ученые предполагают исследовать во время полета. Откуда происходят космические лучи — потоки частиц высокой энергии, попадающие на землю из глубины Вселенной? Что скрывается в отдаленных и загадочных звездных системах, тайны которых мы пока не в состоянии разгадать? Наконец, межпланетная экспедиция даст нам возможность сделать крупный шаг вперед в создании искусственного климата на Земле. Тогда простейшим нажатием на кнопку мы сможем выполнить любой заказ агрономов: в Белоруссии, скажем, три часа подряд будет дождь, на Кубани, где началась уборка урожая, не выпадет ни капли дождя в течение недели… Но для всего этого, в первую очередь, нужно довести до благополучного конца постройку космического корабля. Нашему коллективу еще предстоит победить бесчисленные трудности, разрешить множество сложнейших проблем. И все же могу без колебания уверить вас: близок, близок тот день, когда экипаж первой межпланетной атомной ракеты взлетит с Земли.

Валерий Андрианович снова снимает очки и старательно протирает их платочком. Правду говоря, лекция уже закончена. Но, посмотрев еще раз на выражение лиц своих молодых слушателей, Светлов не может удержаться и не добавить:

— А если после «РИ-1» на Венеру полетит вторая ракета, найдется ли среди вас кто-нибудь, кто решится на такое путешествие?

Что происходит в зале в этот момент! Правда, Валерий Андрианович не может различить слов в этом потоке голосов. Но одно он хорошо понимает: идея экспедиции в космос приобрела себе еще сотни горячих поклонников. И Светлов весело ворошит свою жесткую шевелюру.

12

Усаживаясь в свой маленький туристский вертолет, Валерий Андрианович бросил беспокойный взгляд на часы и энергично нажал на акселератор. В пять часов пополудни назначено заседание научного совета института.

— Да, большие волнения будут сегодня, — качает головой профессор. — Я предвижу, что загорится нешуточный спор… А наш Профир Антонович, готов идти на пари, или совсем забыл о заседании, или, в лучшем случае, вспомнит о нем не ранее чем без пяти пять!

Светлов достаточно хорошо знал характер профессора Флориана, чтобы не ошибиться и на этот раз. Действительно, заседание научного совета совсем не беспокоило Профира Антоновича. В этот момент у него были другие заботы…

— Дедушка, почини мне куклу, — попросила внучка Владлена, когда Профир Антонович полчаса назад вернулся домой, чтобы немного отдохнуть. — Представляешь себе, как она больна: вместо длинных стихов, которые она так хорошо знала, теперь говорит только четыре слова: «Когда-то в песках Каракума…».

— …Там, где цветы теперь и шум лесов зеленых, — продолжил стихи старый профессор и, улыбаясь, поднял внучку на руки. — Хорошо, попробую сделать твою куклу опять ученой и болтливой. Но пока разреши мне снять эти деревянные доспехи и выйдем на балкон.

В семье Профира Антоновича все знают, что «деревянными доспехами» профессор называет костюм, — старик не может примириться с мыслью, что с некоторого времени и коверкот, и габардин, и другие ткани делаются не из шерсти, а из дерева.

— Как вам это нравится, люди добрые? — повторяет профессор при каждом удобном случае. — Целую отару овец заменяют кубическим метром липы или акации!

Профир Антонович с внучкой выходит на балкон. Хотя квартира профессора и находится в центре промышленного района столицы, но воздух вокруг свежий и чистый. На клумбах цветут розы и гвоздики. Ни один столб, ни одна проволока не задерживают взора. А колонны с неоновыми лампами, которые украшали наши бульвары? Исчезли и они. Взамен (даже в полночь можно читать книгу посреди улицы) светящееся вещество, которым покрыты стены домов, излучает приятный и живой свет.

— Тебя покормить, дедушка? — Владлена знает, что Профир Антонович не мирится с цветными пилюльками, которые с таким удовольствием глотают папа и мама. — Дать тебе чашечку кофе с бубликом?

Владлене не исполнилось еще и шести лет, но она знает, как и чем накормить дедушку. Да это и не так сложно. Достаточно вынуть из коробочки возле автоплитки красиво отпечатанный билетик, на котором написано «кофе», «бублик». В каких разделах коробочки хранятся какие кушанья, Владлена отлично знает. Правда, однажды она спутала их и преподнесла маме к завтраку жареного поросенка и торт на 12 персон, но это было давно, когда она была маленькой, лет четырех. А теперь Владлена решительно подходит к «повару-грамотею», как называет она автоплитку, и через десять минут перед дедушкой дымится кофе и распространяет аромат свежевыпеченный бублик.

Возвратить кукле дар речи оказалось не так-то просто. Профир Антонович настолько увлекся, разбирая редкостный механизм игрушки, что совсем забыл о заседании в институте. Подобная забывчивость не была новостью для его коллег. Если еще в молодости он был настолько рассеян, что мог надеть пальто прямо на ночную рубашку или попытаться повесить шляпу на сидящую на стене муху, принимая ее за гвоздь, то опоздать на заседание…

— Что за технические проблемы вы там разрешаете, Профир Антонович, — внезапно раздался голос из радиотелефона, и на экране появилось смеющееся лицо Светлова. — Если вы очень заняты, то мы можем отложить на месяц-два обсуждение вашего сегодняшнего доклада.

— Вечно с шутками этот Валерий Андрианович!.. Ну, дорогая Владлена, чтобы послушать стихи о случае в бывшей пустыне Кара-Кумы, тебе придется подождать до завтра.

13

Вначале ничто не предвещало ни бури, ни резкого взрыва. Однако Геннадий Кузьмин, вошедший в зал через несколько минут после начала заседания, быстро определил: «Атмосфера накаленная. К вечеру можно ждать гром и молнию».

Научный совет как раз выслушивал короткое сообщение профессора Светлова. Биологи предложили модель герметического шлема для участников экспедиции. Шлем предназначался на тот случай, если состав газов в атмосфере Венеры окажется вредным для человека. Модель переходила из рук в руки. Здесь все максимально компактно и удобно, вместо различных гильз и баллонов устроена небольшая коробочка, содержащая химический состав, который выделяет кислород и азот в необходимых пропорциях и в любом количестве. Предложив несколько небольших изменений, ученые утвердили модель шлема. Производство шлемов было решено поручить одной из столичных фабрик. Затем был рассмотрен пищевой рацион экипажа ракеты. Вопрос этот уже обсуждался на прошлом заседании, и теперь научный совет проверил, как выполняется его указание. В питательных таблетках повышен процент витаминов, окончательно установлены пропорции различных веществ в рационе. Одно из главных мест в пище должны занимать жиры, учитывая их высокую калорийность. Что касается воды, то «РИ-1» не имеет для нее резервуаров, и вода будет производиться из обращенных в твердое состояние водорода и кислорода.

В зал внесли блестящую металлическую ленту. Легкая, гибкая, она вздрагивала при каждом прикосновении. Ученые внимательно ее разглядывали, читали протоколы лабораторных исследований. Эта лента разрешает, наконец, одну из самых сложных проблем постройки ракеты — вопрос об опоре в момент приземления. В нижней части корпуса ракеты необходим амортизатор, могущий свести до минимума силу сотрясения при посадке. Для этой цели вначале предлагалась сложная система колес и рессор. Позже испытывался каучуковый баллон, который должен был наполняться за несколько минут до посадки. И эта «перина», как ее успел прозвать Геннадий, была отклонена научным советом. Сегодня принято решение снабдить «РИ-1» двумя длинными лыжами из металлической ленты. Лыжи будут автоматически выходить из тела корабля в момент посадки. Материал, выбранный для них, очень крепок и одновременно пластичен, это даст возможность приноровиться к любому рельефу будущей посадочной площадки.

— Барометр стремительно падает, — успел прошептать Павлу Летягину Кузьмин, пока директор института подымался со своего места, чтобы объявить следующий вопрос повестки дня.

С того времени, как во главе института стал Николай Александрович Некрасов, на заседания научного совета начали приглашать всех сотрудников. Вместе с молодыми инженерами сюда пришел и Алексей Евдокимович Данилов. Подперев голову узловатыми ладонями, старый механик весь обратился в слух.

— Переходим к докладу профессора Флориана «Метод изучения органического мира в условиях межпланетной экспедиции», — сообщает Некрасов. Не успевает он еще произнести последнее слово, как в зале раздается приглушенное, но довольно ясное, иронически презрительное: «Хм!».

— Трудно сказать, какая из проблем столь же горячо обсуждалась в науке, как проблема жизни на других планетах, — начал свой доклад Профир Антонович. — Лишь наша космическая экспедиция может положить конец спорам и внести ясность в этот вопрос. До сих пор, как вы знаете, мы не могли получить достаточно ясной картины того, в каком состоянии находятся вещества на поверхности других планет. Преодолев земное притяжение, мы подымемся, и фактически и фигурально, на такую высоту, откуда сможем дать точный ответ на этот наболевший вопрос.

Флориан сообщил затем, что группа сотрудников, возглавляемая им, построила для проектируемых исследований два спектрографа. Их назначение — установить с помощью спектрального анализа, какие именно вещества на остальных небесных телах отражают солнечные лучи. То обстоятельство, что на новых аппаратах спектр будет иметь длину в 20 метров, даст возможность установить это со всей точностью. Спектрограммы покажут, обосновано ли предположение о существовании растительности на Марсе, а также и другие подобные гипотезы.

Еще в ранней молодости Профир Антонович начал работать в астрофизической обсерватории в городе Фрунзе. Совместно с другими специалистами он сделал тысячи спектрограмм зеленых пятен с поверхности планеты Марс. На основании этих исследований ученые вывели заключение, что пятна на Марсе отражают солнечные лучи так же, как их отражает одно из земных растений — канадская ель. Следовательно, эти пятна должны быть растительного происхождения. Кроме того, было установлено, что некоторые места поверхности Марса более темного цвета в известный период года меняют свои контуры. Это указывает на то, что в зимнее время часть зеленых массивов планеты покрывается снегом, а весной, после снеготаяния, эти места восстанавливают свой темный цвет. Также замечено, что в южном полушарии Марса растения в течение нескольких месяцев имеют красно-бурый цвет, а потом становятся голубыми. Астроботаники считают этот факт прямым доказательством пробуждения растений одновременно с приходом весны. Интересно, что в это время в северном полушарии происходит обратный процесс: из светло-голубого цвет растений переходит в красноватый.

— Пока еще, — заключает Флориан, — все эти результаты и заключения мы можем назвать только предположениями. Предусматривая в рабочем плане экспедиции спектральный анализ поверхности Марса и других планет, мы заменим прежние гипотезы неоспоримой научной истиной.

Вытирая пот со лба, Профир Антонович опустился на свое место. И только теперь он обратил свой взгляд к тому концу стола, откуда в начале доклада послышалось многозначительное «хм!». Ироническая улыбка, блуждающая на губах человека с желтым лицом, изрезанным морщинами, ясно показывала, кому принадлежало это восклицание.

Несколько секунд напряженного молчания. Потом человек с желтым лицом медленно, как бы с трудом, поднялся с места. Неподвижные глаза, цвет которых трудно разгадать, в упор смотрели на Флориана.

— Вы просите слова, профессор Грузь? — спросил Некрасов.

— Говоря по совести, уважаемые коллеги, я не позволил бы себе отнимать у вас драгоценное время, если бы предыдущий оратор не сделал бы этого с таким легкомыслием, — да, да, легкомыслием, так как нельзя найти более подходящего слова для того, чтобы обрисовать подобного рода манеры и действия. К великому нашему огорчению, до сих пор не исчезли еще люди, которые твердят во всеуслышание, что они идут на жертвы ради науки, а на самом деле — фанатически проповедуют навязчивые идеи, рожденные их болезненной фантазией, и пытаются утопить науку в дыму дорогостоящих проектов. Почтенный Профир Антонович Флориан повторил здесь не менее десятка раз слова: наука, научная истина и т. д. Но что общего с подлинной наукой имеет предложение, которое рискнул сделать профессор Флориан перед лицом такой компетентной аудитории?

Тяжелый взгляд Грузя попеременно останавливается на лицах присутствующих. Все молчат, и Грузь продолжает свою речь. — Предположения Флориана, — говорит он, — находятся в полном противоречии с математическими расчетами, точность которых не подвержена сомнению. Расчеты, сделанные им, Грузем, ясно показывают, что планеты отражают намного большее количество солнечной энергии, чем поглощают ее. А это значит, что на планетах не существует живых организмов, которые нуждались бы в свете и тепле и поэтому поглощали бы их. Вот почему он абсолютно уверен, что ни на Марсе, ни на Венере не существует жизни, и все наблюдения, проектируемые Профиром Антоновичем, лишены какого-либо смысла.

— Зачем нам загружать ракету, каждый кубический метр которой так нам дорог, спектрографами, построенными Флорианом? Только для того, чтобы соблюсти вежливость по отношению к научному авторитету? Да, каноны этикета будут соблюдены. Но будет ли нам благодарна за это наука? Я ничего не имею против того, чтобы в план экспедиции включить и спектральный анализ, например, разных созвездий. Но это мы можем проделать и с помощью обыкновенных спектрографов.

— Вообще, — продолжал Грузь, — мне непонятна тенденция некоторых лиц предусмотреть в плане экспедиции изучение многих проблем из отрасли биологии. Я слышал, что даже идет разговор о включении в состав экспедиции одного кандидата биологических наук. Может быть, для исследования отсутствующих на Венере флоры и фауны? Как хотите, но это равно попытке открыть питомник белых медведей в районе тропика Козерога!

Часы-календарь показывают без четверти семь. Через несколько минут у Павла начинается дежурство на командном пульте испытания моторов. Многое бы дал он, чтобы присутствовать до конца заседания! Но делать нечего. Остается только оставить здесь Евдокимыча в качестве наблюдателя, взяв с него обещание не пропустить ни одного слова…

Данилов появился у испытательного стенда поздно, почти в одиннадцать часов. Алексей Евдокимович не торопился отвечать на нетерпеливые вопросы Павла. Он закурил трубку, затянулся несколько раз и уже после этого приступил к рассказу.

— Вы сами представляете, какой шум поднялся после речи Грузя! Правда, большинство оказалось другого мнения, но нашлись и такие, которые поддержали его. Я, честно говоря, чувствовал себя растерянным. Наконец, слово взял Некрасов. Коротко и ясно. Я помню почти каждое слово. «Сегодня мы еще не можем сказать, что гипотеза Флориана подтвердится. Но правильно ли будет отказаться от нее окончательно, как бы ни точны были расчеты профессора Грузя? Даже с риском получить абсолютно отрицательные результаты, эта проблема должна быть исследована до конца, до получения категорического ответа». Так что, Павел Сергеевич, спектрографы Флориана будут взяты на борт ракеты.

Евдокимыч передвинул трубку в угол рта и послал вверх несколько колец дыма:

— Знаете, о чем еще говорилось к концу заседания? И в одной из капиталистических стран готовится межпланетная экспедиция. И кто, вы думаете, занимается этим? Какая-нибудь академия или научный институт? Ничего подобного! Корпорация, называемая «Атом»… и не знаю, как дальше. Куда они направят свою ракету — пока неизвестно. Нетрудно догадаться, какого рода «научными изысканиями» они намерены заниматься на другой планете! Будучи вынужденными убраться из стольких стран нашей земли, господа монополисты попали в большое затруднение: откуда теперь высасывать доходы?..

Действительно, главарей монополии «Атом-унион-трест» меньше всего волновали научные проблемы. На вопрос корреспондента Фемистокль Каракас-младший, сын президента компании, он же организатор проектируемого полета, ответил без колебаний: «Экспедиция должна найти новое поле деятельности для инициативы наших предпринимателей». Иными словами, целью экспедиции является колонизация других планет, превращение их в новый источник обогащения капиталистов.

Павел вспомнил фантастический роман американского писателя Роберта Гейнлейна «Человек, продавший Луну», вышедший много лет назад. Английский ученый Лоуэлл заявил тогда, что тема межпланетного полета трактуется в этой книге «с абсолютно практической точки зрения, в духе капитализма», и по праву назвал ее «литературным гангстерством». Единственная проблема, которую хотели разрешить герои Гейнлейна — это наложить лапы на алмазные россыпи, которые они предполагали найти на Луне. А через некоторое время соотечественник писателя Коулс даже пустил в продажу Луну: разделил спутника Земли на участки по одному акру, которые переуступал покупателям за ничтожную цену… Сегодня, по-видимому, определенные дельцы намереваются перейти от литературного гангстерства Гейнлейна и комбинаций Коулса к чему-то более серьезному.

— И еще одна новость, Павел Сергеевич, — сообщил Данилов. — Это уже не на международные темы… В нашей экспедиции все-таки будет один биолог. Двадцать пять лет — и уже кандидат наук! Как видно, растут молодые таланты в нашем институте, — прибавил Алексей Евдокимович с хитроватой улыбкой. — Понятно, я имею в виду еще непризнанные.

14

Если бы кто-нибудь из свидетелей взлета первой авторакеты посетил институт межпланетных сообщений сейчас, год спустя, то с трудом узнал бы его. Боковые крылья главного здания простерлись далеко вглубь, врезаясь в зеленое окружение великого города. Другой была и эстакада, с которой взлетела ракета. Сегодня на ее месте — сооружение длиной в два километра, окончание которого возвышается недалеко от опушки сосновой рощи. В туманные осенние утра заостренные верхушки деревьев сливаются с контурами эстакады, которая формой своей напоминает изогнутую лебединую шею.

Только два ангара на краю бетонного поля, кажется, остались теми же. И все же, если бы Николай Александрович Некрасов разрешил свободное посещение института, каждый из сотрудников привел бы любопытных именно в один из ангаров. Прав Геннадий Кузьмин, когда говорит в шутку: «Как же получилось, что эти прозрачные стены затмили славу моторного цеха? Никто уже нами не интересуется!..». За прозрачными стенами из тысяч и тысяч деталей зарождается корпус будущего космического корабля «РИ-1».

Но Николай Александрович пуще всего опасается рекламы. «Реклама — это душа торговли и смерть научным исследованиям», — любит он повторять. И любые посещения цехов и лабораторий до поры до времени строго запрещены.

Редко, очень редко «всевидящее око», испортившее столько крови самонадеянному О’Спейри, приоткрывает двери в глубине вестибюля перед каким-нибудь незнакомцем. Появление каждого нового человека привлекает внимание всех. Нет ничего удивительного, что Павел немедленно заметил девушку, прошедшую мимо моторного цеха и направляющуюся к эстакаде.

— А, и ты, святой отшельник, вышел по этому случаю из своей кельи с электрическими свечами? — лукаво подмигнул Геннадий, который также в этот момент остановился в дверях цеха. Потом посмотрел девушке вслед и задумчиво добавил:

— Стройная, гибкая… Ножки будто высечены рукой скульптора… А фигурка! На каком чертеже ты встретишь такую точность и изящество? Что скажешь о этом создании природы?

— Что мне еще сказать после того, как высказал свое мнение такой знаток? — мрачно отрезал Павел.

— Сегодня Геннадий Петрович настроен поэтически, — лицо приблизившегося к двум инженерам Евдокимыча сияет. — Девушка писаная красавица. Как же вы ее до сих пор не заметили, ведь она здесь с самого утра? И, честно говоря, кто бы с ней ни познакомился — уже влюблен в нее. Смотрите, даже Силантьев торопится к ней навстречу.

— Нечего сказать, сразу заставила сердца биться быстрее, — на этот раз в голосе Геннадия слышится зависть. — Но кто же, в конце концов, эта гражданка, Алексей Евдокимович?

— Как, и этого вы не знаете? Это будущая участница межпланетного полета — кандидат биологических наук…

— Клава! Клава Артемьева! — закричал Павел Летягин и, к великому удивлению Геннадия и Евдокимыча, пустился со всех ног по направлению к эстакаде. Девушка услышала его крик и быстро обернулась.

— Чудеса чудес! Павлик Летягин! Значит, мы с тобой вместе полетим на Венеру? — Клава сделала несколько шагов и с нескрываемой радостью протянула Павлу обе руки. Ее загорелое открытое лицо, на котором блестят серые глаза, сразу внушает симпатию и доверие. Такой знает Павел Клаву Артемьеву уже несколько лет.

Их знакомство началось с тех дней, когда они переступили порог университета имени Жданова в Ленинграде. И там среди стольких веселых и хорошеньких девушек он сразу отличил Клаву. И Клава быстро заметила Павла.

…Летягин закончил отчет о работе комсомольского бюро первого курса факультета ядерной физики, началось обсуждение. Члены комитета были настроены благожелательно, все шло хорошо, как вдруг со своего места поднялась Клава Артемьева. Павел с недоумением посмотрел на нее: секретарь бюро биологического факультета, что может сказать она о комсомольцах секции ядерной физики? И, в конце концов, она даже не член университетского комитета.

— Зачем вы вызвали Летягина на комитет? — спросила Клава. — Расхваливать его за то, что он регулярно проводит комсомольские собрания и прижимает двоечников? А видели вы когда-нибудь его на танцах? Нет, он очень занят: выводит среднюю часов, пропущенных студентами на прошлой неделе в сравнении с предыдущими тремя неделями… Слышали вы, чтобы он запел? Играет ли он в мяч? Он знает наизусть правила двадцати видов спорта, а на спортивном поле появляется раз в месяц. Он декламирует. Но что за стихи? Об унылой осени, о разбитой любви и ушедших надеждах…

Секретарь комитета только руками развел:

— Когда же вы успели столько узнать о Летягине?

На что Клава ответила самым искренним тоном:

— О, не один день я изучаю Летягина!

Что хотела сказать этим Клава? Павел не узнал ни тогда, ни в последующие пять лет. Ему много раз представлялся случай спросить ее, но каждый раз, взвешивая все «за» и «против», он находил разумным отложить вопрос… И только возвращаясь домой после выпускного вечера, Павлу в первый раз пришло в голову, что это был, по-видимому, единственный ответ, которого он не добился за все пять лет учебы в университете.

— Разрешите и мне, в конце концов, познакомиться!

Хотя эти слова Геннадий произнес с нетерпением, его намерения на этот раз совершенно мирные. Голубые глаза, в которых Павел привык видеть зачастую колкую иронию, теперь глядели на него почти просительно.

— Ах! Опять эта ужасная спешка! Нет-нет, подобные вещи абсолютно невозможны! — Клава торопится ответить вместо Павла. Ее голос нарочито строг. — Сперва мы должны сделать серию расчетов, чтобы определить эту задачу с двумя неизвестными, а потом ваша гипотеза будет принята на обсуждение. Не так ли, Павлик? — девушка залилась смехом, и повернувшись к Геннадию, приветливо протянула ему руку. — Рада познакомиться. Думаю, что мне излишне представляться после того, как Павел Сергеевич сделал это во всеуслышание… А теперь, имея в виду окончание официальной церемонии, прошу показать мне ракету, на которой, надеюсь, будем попутчиками.

Переступив порог ангара, Клава невольно остановилась. Павел и Геннадий понимающе посмотрели друг на друга: действительно, величественная картина! Серебристый блеск корпуса ракеты напоминает загадочный и холодный блеск звезд. Рядом с гигантским кораблем люди кажутся совсем маленькими.

— Не так-то легко быть гидом столь любопытной туристки, — эти слова не раз готовы были сорваться с губ Геннадия. Но достаточно ему взглянуть на девушку, чтобы решить, что в данном случае молчание — золото… Действительно, ни один турист не обследовал бы с такой тщательностью ракету, как Клава: в каждом ее вопросе чувствуется жажда все узнать и понять. А потом, какому туристу с таким жаром и интересом описывали бы оба инженера все секции и аппараты межпланетного корабля?

С самого начала внимание Клавы привлекла необычная конструкция ракеты. За ее внешней оболочкой находятся четыре сферических тела, погруженных в маслянистую жидкость. Эти четыре шара, в которых будут находиться аппаратура и пассажирские кабины, должны сохранять во все время полета определенное равновесие. Они связаны с оболочкой целой системой карданов — эластичными пружинами и полосами. В кабине пилота Клава замечает небольшой диск, установленный на горизонтальной оси. Павел объясняет ей, что на основании одного из главных законов физики — закона сохранения момента количества движения — этот диск, вращаясь, заставляет ракету повернуться в обратную сторону. С помощью этого простого механизма, который заменяет целую систему стабилизаторов и аэродинамических рулей, «РИ-1» сможет поворачиваться под любым углом.

Клава вспомнила, как когда-то им объяснял учитель физики действие закона сохранения момента количества движения. Он велел ей встать на вращающийся стульчик и держать горизонтально над головой велосипедное колесо. Потом учитель закрутил колесо и тогда, к великому удивлению всего класса, стульчик вместе с Клавой завертелся в обратную сторону.

По окончании осмотра ракеты девушка ловко спустилась по приставленной к борту легонькой лесенке, улыбнувшись, обратилась к обоим инженерам:

— До сих пор, друзья, я вам верила на слово. Но знайте, что с завтрашнего дня я начну все сама проверять. Начнем, например, с этого, — Клавдия указала взглядом на серебристую оболочку космического корабля. — Первая моя забота — удостовериться, что эта оболочка действительно сможет оградить жизнь пассажиров ракеты от всякой опасности.

Геннадий уже готов ответить на это полусерьезное, полушутливое предупреждение, но Павел опережает его.

— Видишь, Клава, этот кусочек металла? — юноша вынимает из нагрудного кармана блестящий квадратик. — Сделай сколько угодно анализов и ты убедишься, что имеешь дело со сплавом, более легким, чем алюминий, и все же более прочным, чем сталь. Этот металл выдерживает свыше 2.000 градусов, отражает ультрафиолетовые и космические лучи. Вот из какого металла сделана оболочка ракеты. Ты удивляешься, почему я ношу в кармане этот квадратик? Чтобы он напоминал мне, что можем сделать мы, конструкторы моторов, если в нашем распоряжении будет подобный металл… За последний год срок действия моторов был продлен до десяти дней: это составляет более четверти продолжительности путешествия на Венеру. Хорошо, а остальные три четверти? В бюро исследований структуры материи при нашем институте получен чудесный сплав для оболочки. Неужели мы не смогли бы совместить охладительную систему с определенными свойствами нового материала для изготовления дюз? Материал, который сделал бы их в несколько раз прочнее?

Тут Павел спохватился — слишком уж много успел он наговорить Клаве в первый же день их встречи. Инженер досадливо махнул рукой и резко повернувшись, собрался было уйти. Но спокойный, твердый голос Клавы заставил его остановиться:

— Что думаешь сделать ты, Павел, для того, чтобы «РИ-1» была снабжена совершенным, по твоему мнению, мотором?

Летягин потупил взор. Но это продолжалось одно мгновение. В его устремленных на Клаву глазах зажглось пламя непреклонного решения.

— Я думаю сделать все возможное для того, чтобы бюро структурных анализов заинтересовалось сплавом для дюз. Начиная с завтрашнего дня, и даже, — Павел повернулся к Кузьмину, который слушал его, не произнося ни слова, — даже если это не придется по вкусу старшему конструктору.

15

Геннадий Кузьмин взволнованно шагал из угла в угол. Но Силантьев, склонившись над письменным столом, весь углубился в изучение результатов последнего опыта и, казалось, не обращал внимания на своего помощника, Старик хорошо знал, что в конце концов юноша не выдержит и сам все расскажет ему.

— Отчего так бывает, Всеволод Александрович, — чем больше думаешь о предмете своей мечты, тем явственней он отдаляется от тебя? Может быть здесь действует какой-то закон человеческой психики?

— А что это за предмет? — спросил главный конструктор. — Какая-нибудь хорошенькая девушка, этакая стройная, высокая?

Геннадий в ответ грустно улыбнулся:

— О, нет. Скорее всего холодная, бледная и… круглая. Ах, Всеволод Александрович! Если сегодня что-либо и заставило меня потерять покой и сон, так это… Венера.

— Венера? — сделал удивленное лицо Силантьев. — А я, бедняжка, был уверен, что с некоторого времени твои мечты вращаются возле сугубо земных существ.

Геннадий сделал вид, будто не понял прозрачного намека главного конструктора, а Всеволод Александрович продолжал:

— Насколько я понимаю, тебе уже тесно на нашей планете, истоптанной вдоль и поперек столькими знаменитыми предками. Что ж, тем лучше, дорогой Геннадий! «Слух обо мне дойдет до всех углов Вселенной!» — Вскоре ты сможешь сказать о себе этими словами поэта. Лично я в том не сомневаюсь. Другое удивляет меня: почему, открыв мне тайну предмета твоей мечты, ты сказал, что он удаляется от тебя? Ведь именно сейчас движение Венеры по орбите вошло в ту фазу, когда расстояние между ней и Землей сокращается. Видать, ты еще совсем новичок в астрономии!

Главный конструктор говорил нарочито шутливым тоном, однако слова его на сей раз не вызвали, как обычно, ответной шутки. Наоборот, Геннадий глядел серьезно, и взгляд его выражал упрямство.

— Зато я немного разбираюсь в физике, Всеволод Александрович, и как бы горячо ни поддерживал я ваши идеи, как бы оригинальны и совершенны ни были ваши системы охлаждения, я все же боюсь, что с некоторого времени Венера, назло ее движению по орбите, начала удаляться от нас.

— Вот как? — Силантьев озадачен и явно раздосадован. — И ты Брут? И ты стал разговаривать языком Летягина?

— Бруту оружием служил кинжал, и он им ударил… Моим же оружием служит счетная машина, и я хочу придти вам на помощь. А если у меня и у Летягина одинаковые намерения, то…

Геннадий не закончил свою мысль. Он подошел к Силантьеву и, глядя тому в глаза, молча захлопнул толстую, в несколько тысяч листов, книгу, лежавшую на столе. На ее кожаном переплете было вытеснено золотыми буквами: «Журнал испытаний охладительных систем».

И случилось так, что однажды Летягин, Кузьмин и Силантьев, все вместе, переступили порог специального бюро по исследованию атомной структуры вещества. Вместе — и все же далекие друг от друга. Павел ничего не предпринимал, чтоб привлечь Кузьмина на свою сторону, и никак не мот себе объяснить упорства, с которым Геннадий настаивал на посещении бюро. Что же касается главного конструктора, то он ясно дал понять, что уступает лишь ради своего помощника.

— Как хотите, Всеволод Александрович, но я и вам принес пропуск, — обратился к главному конструктору Геннадий. — Прошу вас, оставьте свой скептицизм по эту сторону дверей бюро. Дело ведь касается усовершенствования мотора, созданного вами. Разве мне под силу взяться за это одному.

Силантьев взял протянутый ему пропуск, однако не преминул тут же оговориться:

— Я пойду, Гена. Но пойду с одной лишь целью: убедить тебя, что ты делаешь шаг от науки к утопии.

Перед тем, как войти в помещение бюро, Всеволод Александрович неожиданно вспомнил, что ему необходимо срочно переговорить со своим знакомым, и набрал номер на диске радиотелефона.

— Алло, Иван Петрович! Ну, как, встретимся мы завтра на электроциклетных гонках? Да? Отлично! Знаете, этот вид спорта я не сменяю ни на какую атлетику, не говоря уже о футболе. До скорой встречи!

Физики и инженеры, занимающиеся исследованием атомной структуры различных металлов, работают в отдаленном крыле институтского здания. Данные структурного анализа дают возможность устанавливать соотношение составных частей и технологию новых сплавов. Именно таким путем удалось придать оболочке ракеты необходимые ей качества.

Результаты исследований доводятся до всеобщего сведения только после окончательного уточнения и тщательной проверки на практике. Поэтому правом входа в бюро пользуется лишь строго ограниченное число сотрудников института.

Три конструктора, предъявив полученные от дирекции пропуска, вошли в просторный вестибюль специального бюро. Пивоваров, главный инженер бюро, встретил их глухим ворчанием, долженствующим означать нечто среднее между «Добрый день» и «Что вам от меня угодно?».

Странный человек, этот Пивоваров! Задумчивый, устремленный в одну точку взгляд, до предела скупые движения и слова. Сфинкс. Так прозвал его Геннадий, и невозможно было придумать более подходящего прозвища. У главного инженера узкие, словно бы всегда сощуренные глаза, квадратный подбородок, а густые, назад зачесанные волосы образуют над головой черный купол.

К счастью Кузьмина и Летягина, сотрудники бюро, заботам которых передал их Пивоваров, не стремились подражать своему начальнику. Завязалась горячая дискуссия. Она прерывалась лишь в те моменты, когда гости углублялись в предоставленные им схемы и формулы. Структурщики сообщили, что в последнее время они особенно усиленно работают в области полупроводников. Как показали исследования, именно полупроводники придают различным сплавам наибольшую стойкость. В некоторых из них межатомные связи в десятки раз сильнее, чем в специальных сталях. Материал для оболочки космического корабля был создан именно на основе удачного сочетания полупроводников и легких металлов.

— Формула оболочки! Вот исходный пункт наших поисков. Не так ли, Геннадий? — воскликнул Летягин, взволнованно глядя на товарища.

Что говорить, еще вчера Геннадий слепо следовал всем наставлениям главного конструктора. Но сегодня он уже сам пытался искать выход из создавшегося положения. И это было для Павла самым главным.

Пивоваров хранил формулу сплава для оболочки ракеты отдельно, в сейфе. — Под семью замками, — шутили сотрудники. На просьбу конструкторов Сфинкс опять пробормотал что-то невнятное, но все же открыл сейф и достал документы.

Про Пивоварова недаром говорят, что в любом веществе он с закрытыми глазами видит атомы, чувствует их взаимодействие и связь. «Человек с необыкновенным пространственным воображением» — говорят о нем специалисты. От Пивоварова Кузьмин и Летягин узнали, какие атомы входят в состав нового сплава и как они расположены. Наконец, и Силантьев приблизился к столу главного инженера.

— Делать нечего: взялся за гуж — не говори, что не дюж! — Всеволод Александрович развел руками, давая понять, что пересилил себя и начинает интересоваться работами структурщиков.

— Мы должны сознаться, товарищи, что до сих пор действовали в разнобой, — сказал Летягин, прощаясь с сотрудниками бюро. — Начиная с сегодняшнего дня, мы должны сделать все, чтобы идти параллельными путями. Но если мы не пойдем навстречу друг другу, мы рискуем никогда не встретиться.

— На твоем месте, Павел, я не взялся бы пересматривать законы геометрии, — вмешался в разговор Кузьмин. — Скажи лучше, что впредь нам придется постоянно работать совместно со структурщиками. Или, быть может, мы предложим Николаю Александровичу подчинить спецбюро моторному цеху? — заключил он, весело подмигивая Летягину.

В моторный цех оба молодых человека возвращались почти друзьями. Силантьев молча следовал за ними. У двери в цех главный конструктор внезапно обратился к Летягину:

— Знаешь, Павлик, твои геометрические аллегории заставили меня вспомнить об одном элементарном правиле, очевидно, забытом тобой. Правило это гласит: самая простая геометрическая фигура имеет три стороны — и никогда не меньше. Ну, а если сблизить две прямые линии, они образуют только угол, — кожа на лбу Силантьева собралась в три глубокие складки и в глазах засветилось ироническое выражение, столь хорошо знакомое его ученикам.

16

Геннадий Кузьмин, разумеется, шутил, предлагая подчинить бюро структурного анализа моторному цеху. Но в глубине души юноша сознавал, что даже шуткой этой он высказал свое новое отношение к проблеме усовершенствования мотора и тем самым принял на себя определенные обязательства перед Павлом Летягиным. Положение, в котором оказывался теперь Геннадий, было для него сложным и непривычным. Разноречивые и тревожные мысли владели юношей; ему внезапно надоели обычные шум и суета, и даже нежное дуновение ветерка беспокоило его и раздражало.

В детстве Геннадий часто слышал от отца сказку о незадачливом лесорубе. Подрубая дерево, тот с такой силой ударял топором, что щепки летели ему в лицо, грозя выколоть глаза. Сначала Геннадий смеялся над несообразительностью лесоруба, но однажды отец закончил сказку словами: «Не усердствуй сверх разума». Повзрослев, Геннадий понял значение отцовских слов и мысленно пообещал себе никогда не подражать излишне усердному лесорубу.

Еще в школьные годы и позже, в университете, Геннадий с недоумением и некоторым сожалением смотрел на тех из своих товарищей, в глазах которых одно какое-нибудь увлечение способно было затмить весь остальной свет. Один из лучших учеников профессора Бокова — Геннадий Кузьмин, мастер боксерской перчатки и несменяемый конферансье на вечерах художественной самодеятельности, которого многие из товарищей не без зависти называли факультетским Демосфеном, вызывал всеобщее восхищение. Множество его способностей с лихвой поглощало его кипучую энергию, и Геннадий не чувствовал необходимости растрачивать се на жаркие научные споры.

И в институте межпланетных сообщений он продолжал соблюдать свои прежние жизненные правила, — более, может быть по привычке, чем из убеждения. Клава Артемьева однажды заметила, что на трибуне Кузьмин совмещает в одно и то же время доцента и декламатора, на ринге заменяет полдюжины здоровенных парней, а на паркете танцевального зала — целый ансамбль пляски. Что ж, Геннадия вполне устраивала подобная репутация.

Молодой инженер всем сердцем был предан идее конструирования совершенной системы охлаждения реактивных моторов и деятельно помогал главному конструктору. Помощь эта получила у Силантьева высокую сценку, что подняло Геннадия в глазах начальства, а главное в глазах общества. Кроме того, Всеволод Александрович, будучи другом их семьи, называл юношу восходящей звездой и не раз подымал за его будущее бокал живительной жидкости, приготовленной по собственному рецепту и называемой «Дьявольской смесью» или «Смертью медведя». Успех давался легко и не было причины задумываться…

Задуматься, однако, пришлось. Случилось это после катастрофы с первой ракетой. Не извещая своего начальника, Геннадий самостоятельно произвел некоторые расчеты и в душе его зародилось сомнение: во всем ли прав главный конструктор? Кузьмин не утаивал свои сомнения. Работать с кем-либо и держать на него камень за пазухой? Сама мысль об этом казалась юноше низостью. И вдруг все, что накапливалось капля за каплей, хлынуло через край. Разговор в ангаре в день приезда Клавы. Лихорадочные расчеты в последующие несколько ночей. А потом — «и ты Брут?»…

Но Геннадий Кузьмин не единственный сотрудник института, охваченный тревожными мыслями после сегодняшнего прихода конструкторов в специальное бюро. В это же время еще один человек старался до мелочей припомнить все, что произошло во время посещения бюро тремя инженерами моторного цеха. Это был Сфинкс — Пивоваров.

Главный инженер не привык ни с кем делиться своими сомнениями и предположениями. Он предпочитал поддерживать контакт с внешним миром с помощью докладных записок и письменных претензий, подаваемых на имя начальства. Что же привело Пивоварова в кабинет директора института?…

— Я пришел к вам с известием, которого вы, безусловно, не ожидаете.

Эти слова заставили Некрасова пристально взглянуть на главного инженера: если Пивоваров явился без приглашения, да к тому же произнес десяток слов подряд, значит произошло нечто весьма серьезное.

У стола директора сидел Светлов.

— Одно из двух: либо вы сообщите нам об открытии нового, еще невиданного сплава, либо потребуете за неделю построить новое десятиэтажное здание для вашего бюро, — попытался пошутить он.

— На этот раз я ничего не требую, Валерий Андрианович. Речь идет о другом: Силантьев просит разрешить ему более близкое знакомство с результатами наших изысканий. Как видно, с некоторого времени они начали его интересовать.

— Что это — безоговорочная капитуляция? — удивленно спросил Светлов. — Другими словами, старик сам пришел к заключению, что необходимо изменить состав сплава? Если это так, то вы, товарищи структурщики, можете праздновать победу!

Пивоваров, однако, не склонен был разделить радость Валерия Андриановича. Он молча что-то обдумывал, устремив глаза куда-то вдаль. В кабинете царила тишина. Наконец, решившись, главный инженер обратился к Некрасову и Светлову:

— Может быть, вы и правы и мне действительно следует радоваться. Может быть, в самом деле наши изыскания помогут конструкторам создать мотор нового типа. Но… Меня мучает одно подозрение, товарищи. Я дал бы многое, чтобы оно оказалось абсурдным, и вы могли бы посмеяться надо мной. Дело в том, что когда Летягин, Кузьмин и Силантьев в первый раз пришли к нам, я случайно заметил: гамма-счетчики, установленные в бюро, без видимой причины регистрируют усиленный поток ультракоротких электромагнитных волн. Я задал себе вопрос: где может находиться их источник? Случайно ли попали они сюда или кто-то нарочно направил их на бюро именно в тот момент, когда я вынимал бумаги с формулами сплава для оболочки? Ведь наш сейф, как вам известно, не пропускает электромагнитных волн. Что же касается стен помещения, то с некоторых пор они не представляют собой препятствия — скажем для рентгенофотографирования.

— Все это, пожалуй, не вызвало бы у меня беспокойства, — продолжил Пивоваров, — если бы я не знал, что те, кто готовит экспедицию Каракаса, готовы разорваться на части, лишь бы узнать, из какого материала изготовлена нами оболочка ракеты. Насколько нам известно, это самое уязвимое место их изысканий.

На несколько минут в кабинете снова воцарилось молчание. Первым нарушил его Светлов:

— А что, если электромагнитные импульсы произошли от радиоактивного поля, окружающего моторный цех? Может быть, в то время одна из секций изоляционного заграждения оказалась открытой.

— Может быть, и так, — ответил Пивоваров. — Это нужно еще проверить. Все же мне не нравятся настойчивые просьбы о посещении бюро. Тем более, когда им предшествуют подозрительные радиотелефонные разговоры.

— Разговоры? Что за разговоры? — поднял брови Светлов.

— Как раз в тот день, когда инженеры моторного цеха впервые посетили нас, мне случайно удалось услышать отрывок из разговора Силантьева по радиотелефону. Он условился с каким-то своим знакомым встретиться на электроциклетных гонках. И, так же случайно, на второй день, как раз во время состязаний, я встретил Силантьева на улице, на расстоянии более 30 километров от места, где он должен был находиться. «Как, Всеволод Александрович, — спросил я, — разве вы не пошли на электродром, на состязания?» Силантьев заметно смутился: «На электродром? Чего вдруг?» Я ему напомнил: «Вы же собирались туда пойти, не так ли?». На это он мне ответил, что не сумел достать билета. Странная путаница! Если уж он такой любитель электроциклетного спорта, то почему не следил за состязаниями по телевизору? И очень бы мне хотелось знать, почему его так неприятно поразил факт, что я слышал про встречу, которую он назначил по радиотелефону? Я не совсем понимаю, какая связь существует между электромагнитными волнами, зарегистрированными в бюро, ложью Силантьева и его неожиданным интересом к нашим секретным схемам, но все вместе взятое вызывает у меня подозрение.

— Гм, — с добродушной иронией улыбнулся Валерий Андрианович, — мне кажется, вы делаете из мухи слона. Все, что вы можете нам сообщить, сводится к тому, что человек не нашел билета на какой-то там электродром и разговаривал с приятелем по радиотелефону. И из этого вы создаете бог знает какой роман с приключениями! Разве Силантьев первый настаивал на посещении бюро? Вы сами говорили, что Кузьмин почти насильно затащил его. Старик даже не хотел подходить к вашему столу и бежал от приглашений своих помощников, как черт от ладана…

— В конце концов, — продолжал Светлов, — если вы хотите и меня привлечь к созданию этого романа, то почему бы нам не заподозрить его помощников? Ведь именно они настаивали на получении пропусков, и они предложили структурщикам изыскивать совместно новый сплав для дюз. Так кто же проявлял больший интерес к вашим секретным схемам?

В ответ Пивоваров только пожал плечами. В этот момент он опять превратился в молчаливого и замкнутого Сфинкса.

— Ну, хорошо, почему же нам не удовлетворить их интереса? — поднялся со своего места Некрасов. Все время он внимательно слушал главного инженера, но не произносил ни слова. — Безусловно, мы должна снова выдать пропуска инженерам из моторного цеха… Но не раньше, чем через неделю…

17

При других обстоятельствах Валерий Андрианович ни за что не забыл бы напомнить Некрасову, что в будущую среду три конструктора должны посетить бюро структурного анализа. Но на второй день после разговоров в кабинете директора начались испытания «легкой артиллерии», которой предполагалось оснастить «РИ-1».

Что общего имела артиллерия с мирными целями космической экспедиции? Самыми опасными врагами ракеты являются метеориты, проносящиеся с колоссальной скоростью в межпланетном пространстве. При столкновении с ракетой самый маленький метеорит может легко пробить ее оболочку. Но здесь на помощь путешественникам приходит система радиолокации. Она немедленно сигнализирует о приближении посторонних тел, и тогда вступают в действие пушки, излучающие электромагнитные импульсы. Невидимые снаряды быстро превращают метеориты в прозрачные облака космической пыли.

Приемный аппарат локатора связан также с установкой, управляющей полетом ракеты. Если посланные в пространство ультракороткие волны отражаются от тела больших размеров, ракета автоматически поворачивает точно под углом, необходимым для того, чтобы предотвратить столкновения. Но эта система пока еще работала без достаточной точности и причиняла много забот руководителям института.

Непримиримый враг всякого рода реклам, Николай Александрович Некрасов никогда не жалел времени на беседы и споры о различных научных проблемах. В следующий понедельник в Центральном астрофизическом институте началась сессия, посвященная происхождению космических лучей. Николай Александрович не пропускал ни одного заседания. Здесь вы никогда не сказали бы, что он молчалив и угрюм, как это утверждали многие его сотрудники. Некрасов спорил, задавал вопросы, горячо возражал как профессору Ренгласу, который утверждал, будто космические лучи появляются из Галактики, так и его оппонентам, доказывавшим противное.

В среду утром директор института, однако, не забыл пригласить к себе Пивоварова.

— Вы, кажется, согласились, чтобы Силантьев и его помощники сегодня вновь посетили вас? Пожалуйста, примите их. Интересно, что на этот раз покажут гамма-счетчики…

В глазах главного инженера сверкнула молния: «Будьте спокойны, Николай Александрович, я ни на секунду не спущу глаз со счетчиков!» Но при следующих словах директора у Пивоварова сразу же изменилось выражение лица.

— Я как раз хотел вас спросить, — вспомнил Некрасов. — Как вам нравятся последние успехи наших коллег из «Атом-Униона»? На днях на частном банкете, данном ассоциацией промышленников, Каракас заявил, будто проблема оболочки ими полностью разрешена.

Что бы это означало? Пивоваров с еще большим трудом нашел бы ответ на этот вопрос, если бы директор поставил его в известность, что в день первого визита конструкторов в специальное бюро счетчики не могли зарегистрировать ни одного электромагнитного импульса, происшедшего из источника, находящегося на территории института. Это было точно установлено. Значит, кто-то со стороны направил пучок гамма-лучей на бюро. А гамма-лучи, как известно, обладают способностью проникать сквозь вещества с малым атомным весом и, наоборот, задерживаться более тяжелыми атомами…

Но это только первое звено из целой цепи вопросов, на которые главный инженер не в состоянии ответить.

— Николай Александрович, сегодня счетчики ничего не зарегистрировали, — сообщил на следующий день Пивоваров и, явно смущенный, добавил: — Прошу вас извинить меня, если мои подозрения были необоснованны…

И на этот раз главный инженер говорил бы иначе, знай он, что перед тем как войти в бюро, Силантьев снова разговаривал по радиотелефону, а Летягин, придя утром в институт, затем исчез на целый час. Работники государственной безопасности, предупрежденные Некрасовым, установили, что Силантьев договорился по радиотелефону с неким Анатолием Григорьевичем встретиться вечером в ресторане «Астра».

— Если случится опять так же, как и со спортивными состязаниями, тогда мы будем уверены, что все эти переговоры по радиотелефону имеют другую цель, — высказал свое мнение Некрасов, беседуя с полковником, которого он просил помочь ему в его поисках. — Какая связь может быть между «Астрой» и электродромом? Может быть, уже теперь стоит подумать об этом?

К удивлению Некрасова, в тот же вечер Силантьев в самом деле отправился в ресторан.

Как и обычно, залы «Астры» были заполнены публикой, и главный конструктор с трудом нашел свободное место недалеко от входа. «Астра» — один из самых популярных ресторанов, где столичные жители любят проводить свободное время. Правда, некоторые находят, что подобного рода название более подходило бы к одному из многих ресторанов, расположенных на крышах высотных зданий, в то время как «Астра» углубилась на двенадцать метров под землю. Зато лифт в какую-нибудь четверть минуты переносит вас из Москвы в Сочи, в разгар южного лета. Шелестят листвой пальмы, журчат хрустальные родники в искусственных гротах, между которыми плывут в танце пары.

Заказав себе обильный ужин и графин розового вина марки «Подмосковное», — Всеволод Александрович любит шутить, что старые вина он пил только в юности, — Силантьев равнодушно глядел сквозь клубы табачного дыма. Но ни его соседи, — нежная парочка хотя и разделенная возрастом одного поколения, и бледный юноша, с манерами артиста — ни другая публика не вызывали у него интереса. Посреди окружающего веселья Всеволод Александрович выглядел скучающим и одиноким.

Главный конструктор собрался уже нажать на кнопку автокассы, чтобы узнать, сколько с него причитается, когда внезапное появление знакомого заставило его раздумать.

— Честное слово, я начинаю верить в чудеса! Уже собрался уходить и вот, пожалуйста, — какая встреча! По сему случаю, надеюсь ты не откажешься от стаканчика вина? Выпьем за исполнение наших общих планов!

Знакомый, появление которого так обрадовало Силантьева, был Павел Летягин.

Узнав об этой встрече, Некрасов в недоумении пожал плечами:

— Неужели Летягин и некий Анатолий Григорьевич — одно и то же лицо? Или радиотелефонные разговоры не имели никакой скрытой цели? Знакомый, приглашенный Силантьевым, попросту не пришел — и баста!

Полковник жадно затянулся папиросой.

— В самом деле, все было бы ясно, — после некоторого раздумья ответил он Некрасову. — Все было бы ясно, и мы могли бы сказать «баста!», если бы не одно обстоятельство: как «Атом-Унион», до самого последнего времени получавший весьма неутешительные результаты в сооружении оболочки ракеты, так скоро и так неожиданно добился искомой формулы? Вы скажете: не исключено открытие, сделанное специалистами компании? Да, не исключено. Но знаете ли вы, что и конструкция дюз в ракете Каракаса оставляет еще ожидать много лучшего. И не кажется ли вам странным, если фирме удастся их усовершенствовать спустя несколько дней после нас?

Не ожидая ответа Некрасова на этот загадочный вопрос, полковник продолжает развивать свою мысль дальше. Имеется ли какая-нибудь связь между посещением специального бюро тремя инженерами моторного цеха и неожиданным успехом «Атом-Унион треста»? Имеется ли какая-нибудь связь между трудностями, испытываемыми Каракасом в конструировании мотора и неожиданной сменой мнений Силантьева о путях устранения деформации дюз? Или же существует какая-либо связь между всем этим и настойчивыми просьбами Летягина разрешить ему посещение спецбюро? И, наконец, кто и с какой целью направил на специальное бюро гамма-лучи в такой подходящий для фотографирования момент?

Все эти вопросы остаются неразрешенными до следующего утра.

18

Остряки утверждают, будто за последние четверть века лишь две вещи остались в Москве неизменными: храм Василия Блаженного и толпы горожан, наводняющие каждое утро станции метрополитена. Несмотря на все электробусы и движущиеся тротуары, метро и сегодня представляет излюбленное средство передвижения москвичей.

Среди многочисленных пассажиров, садящихся в поезда на станции метро «Маяковская» в половине девятого, находился высокого роста старик, бодрый на вид, свежевыбритый и надушенный. Очки в массивной роговой оправе прикрывали зеленые, глубоко запавшие в орбиты глаза. Как и обычно, старик остановился перед длинным рядом автоматических касс. Заметив автомат, возле которого никого не было, подошел к нему, опустил монету и приоткрыл крышку ящичка, откуда выталкиваются билеты. Вместо билета в ящичке оказалась монета, — автомат не работал. Тогда старик направился к другой кассе. Он сделал уже несколько шагов, но вдруг обернулся и рывком бросился назад, к первому автомату. Там какой-то человек вынимал из ящичка монету.

— Так всегда бывает с рассеянными, — ворчливо произнес старик. — Видел ведь, что автомат не работает, а взять обратно монету — забыл. Дайте мне ее, пожалуйста!

Вежливые слова Всеволода Александровича, а это был именно он, — совсем не вязались с его действиями: видя, что неизвестный не спешит возвратить ему монету, он грубо вырвал ее из рук и с силой сжал в пальцах. Металлический кружок треснул и раздвоился…

В тот же день мы видим Силантьева в кабинете у полковника государственной безопасности. На столе лежат обе половинки монеты, вынутой из ящичка автокассы. В пустом пространстве между ними был найден кусок микропленки. Разломив монету, Силантьев засветил негатив и, таким образом, уничтожил его. Тут же находятся и вещи, найденные на квартире у инженера.

— Все доказательства против вас, — обращается полковник к Силантьеву. — Вы занимались шпионажем. На пленке, найденной нами, вы засняли данные, представляющие в данный момент государственную тайну.

— Доказательства? У вас нет никаких доказательств, — отрицает Силантьев, упрямо покачивая головой. — Разве запрещено любителю заниматься микрофотографией? Что же касается этой пленки, то, признаюсь, я в самом деле заснял один секрет… Не думаю, однако, чтобы вы привлекли меня за него к ответственности, — дело идет о полотне известного художника, которое он хочет представить на Всесоюзную выставку этого года. До поры до времени он держит свое произведение в строжайшей тайне. Мне же как раз представился случай сфотографировать новое полотно, и я готовился преподнести автору в подарок негатив. Дескать в другой раз, приятель, лучше храни свои секреты! Между прочим, вот вам самое лучшее доказательство моей правоты: среди моих вещей вы можете найти копию микропленки с фотографией картины.

Действительно, среди различных фотоприборов, пленок и реактивов из богатого арсенала фотолюбителя Силантьева нашелся и негатив фотоснимка с картины художника Герасименко «Покоренный океан». Но полковник не торопится признать эту находку доказательством невиновности главного конструктора. После того, как Силантьева выводят из кабинета, офицеры государственной безопасности продолжают тщательно исследовать вещи, найденные на его квартире.

— Сразу видно, что имеешь дело со старомодным человеком… Существует столько аппаратов с моментальным проявлением, а он держит у себя дома целый магазин химикатов. И какой неиссякаемый запас фотобумаги! Здесь должно быть несколько тысяч листов, не так ли, товарищ капитан?

— Да, не менее шести тысяч, — соглашается капитан Ерохин, бросая беглый взгляд на гору бумаги на столе. — Что же ты думаешь с ней делать, Радомский?

Его помощник — молодой лейтенант отвечает без запинки:

— Пакеты, правда, кажутся новыми. Все же не мешает вскрыть их и убедиться, не спрятано ли там внутри чего-нибудь.

Считая, что отгадал мысль своего начальника и довольный собственной сообразительностью, лейтенант ловко вскрывает один из пакетов.

— Стой!

Голос Ерохина звучит строго и властно, рука опускается на плечо лейтенанта.

— А если то, что мы ищем, спрятано не между листами, а на одном из них? Можно просматривать любые бумаги, но фотобумагу необходимо проявлять.

Томительно долго тянется время в фотолаборатории при красном свете. Один за другими погружаются листы бумаги в проявитель. Капитан, организовал эту работу, как говорит Радомский, «в широких масштабах», — налил проявитель во множество ванночек, расставленных и на столе и на полу. Одна, две, три тысячи проявленных листов… Ничего. Неужели вся работа окажется бесцельной? Бросить? Нет, нет, нужно продолжать до последнего листа.

Еще тысяча, тысяча пятьсот, две тысячи… И снова никакого результата. Но проходит еще полчаса, и на столе полковника появляется фотография какой-то схемы со множеством формул…

— Итак, комедия окончена, Силантьев! — резко говорит полковник. — Теперь нам ясно, что вас интересовали не только произведения искусства. Вот формулы нового сплава для дюз атомного двигателя, над которым начало работу специальное бюро. Снимок вы сделали вчера, во время посещения бюро.

Прижатый к стенке шпион не в состоянии вымолвить ни слова.

— Само собой разумеется, вмонтированный в оправу очков фотоаппарат не бог весть какая для нас новость, — продолжает полковник. — И мы знаем толк в подобных штуках. Поглядите-ка на эту интересную фотографию. Узнаете себя, Силантьев? Вы наклонились над столом главного инженера Пивоварова, разглядывая формулы, и поправляете очки. Вы, конечно, не догадывались, что в тот момент, когда вы снимали этот документ, столь необходимый некой иностранной фирме, вас самого засняли на пленку…

Перед лицом бесспорных доказательств Силантьев вынужден во всем признаться. Во время войны он остался на оккупированной территории и был завербован германской разведкой. Ему присвоили секретный номер «агент Ф-117», но, к удивлению, так и не дали ни одного поручения. Таким образом до самого освобождения района, где находился Силантьев, он не был ничем скомпрометирован. Казалось, о нем забыли. Но однажды появился журналист Райти и, упомянув про фотообъектив «Ф-117», установил с ним связь.

— В первый момент я пытался отрицать, отказываться… Верьте мне, я даже хотел вызвать по радиотелефону соответствующие власти и поставить их в известность о деятельности Райти, — оправдывался Силантьев. — Но Райти показал мне фотокопию заявления, подписанного мною много лет назад для германской разведки, и пригрозил немедленно выдать меня. Я испугался и смолчал… Райти поручил мне сфотографировать все новинки в области усовершенствования дюз. Тогда же он вручил мне очки с микрофотоаппаратом, вмонтированным в оправу, а также пятнадцатикопеечную монету, изготовленную таким образом, что внутри ее можно спрятать микропленку. Остальное вам известно…

— Да, мы и в самом деле знаем больше, нежели вы предполагаете, Силантьев. Мы знаем, например, что вы не всегда отказывались от услуг радиотелефона, как сделали это тогда, когда должны были известить нас о подлинной цели визита Райти. Я имею в виду ваш разговор с агентом, посланным к вам для связи. Вы сказали ему: «В ресторане „Астра“ в половине девятого вечера», что на самом деле означало: «Завтра в половине девятого утра на станции „Маяковская“.»

Силантьев заскрежетал зубами.

— Вижу, что скрывать больше нечего, — прошептал он.

Затем шпион подтвердил, что в «Астру» он решил пойти, чтобы отклонить подозрения, в случае если бы кто-нибудь услышал его радиотелефонный разговор.

— Иначе говоря, дабы не получилось так же, как со спортивными состязаниями, — продолжил за Силантьева полковник. — Напрасно вы пытаетесь нас запутать! Имейте в виду: мы оба можем одинаково подробно рассказать, каким образом вашим сообщникам удалось с помощью гамма-лучей наложить лапу на формулу нового типа сплава для оболочки ракеты. Советую вам сделать это самому.

Приоткрыв тонкие, без единой кровинки губы, Силантьев тяжело пополз со стула. Рухнула последняя его надежда.

19

На следующий день полковник государственной безопасности сообщал Некрасову о результатах следствия:

— Свое первое посещение спецбюро Силантьев предпринял с целью заставить Пивоварова вынуть формулы сплава для оболочки ракеты из сейфа, который не пропускает электромагнитных волн. В то время как бумаги, извлеченные из сейфа, находились на столе Пивоварова, агенты компании, предупрежденные Силантьевым по радиотелефону, кружились над специальным бюро на вертолете, на котором был аппарат, излучающий гамма-лучи…

— И с помощью этих лучей запечатлели формулы на чувствительной пластинке, — прервал полковника Некрасов, резко поднимаясь со стула.

— Да. К тому же они заранее рассчитали расстояние между аппаратом и объектом съемки и знали состав туши, которой были записаны формулы.

Взгляд Некрасова помрачнел, лицо приняло землистый оттенок.

— При других обстоятельствах я от всей души поздравил бы изобретателя подобного аппарата, — произнес директор института. — Хотя возможность использования отражательных способностей гамма-лучей исследуется давно, фотографирование на таких расстояниях считалось до сих пор невозможным. Но когда подумаешь, для какой цели был использован этот аппарат в первый раз…

— В первый раз и в последний раз, Николай Александрович! Когда на очередь стал вопрос о дюзах, шпионы решили изменить свою тактику. Догадываясь о наших подозрениях и следовательно ожидая предупредительных мер с нашей стороны, они воспользовались микрофотоаппаратом — но, как вы знаете, неудачно. Здесь я должен посвятить вас в одну тайну. После того, как вы попросили нашей помощи, нам удалось сфотографировать Силантьева, когда он находился в спецбюро. Этим мы подготовили шпиону не очень приятный сюрприз… Не забудьте, однако, мы тогда обосновывались только на предположениях, у нас не было еще улик против Силантьева. Он же всеми средствами стремился запутать свои следы и навлечь подозрение на Летягина. Силантьев не случайно избрал для условного разговора название ресторана «Астра», — негодяй отлично знал, что Летягин часто обедает в этом ресторане, что с ним легко встретиться и такая встреча заставит нас подумать, будто Летягин является его сообщником. Ведь с Летягиным у Силантьева были личные счеты: подобного типа люди никому не прощают своих поражений на научной почве… Вернемся, однако, к нашему разговору. Первым доказательством против Силантьева была микропленка из монеты, брошенной в автомат. Монета должна была попасть в руки агента фирмы, шедшего следом за Силантьевым, но агента опередил работник госбезопасности. Шпиону удалось выхватить монету, засветить пленку и тем самым свести к нулю это доказательство. Ибо негатив не удалось восстановить ни одним из известных способов. Должен признаться: обыск в квартире Силантьева мог не дать никаких результатов, если бы Силантьев не пал жертвой своего же плана. Надеясь воспользоваться украденными формулами еще и для личных целей, он перепечатал негатив на лист фотобумаги, который спрятал в одном из пакетов. Он вскорости собирался ехать за границу и выдать там это открытие за свое. Собственная жадность нанесла ему последний удар.

— А Геннадий Кузьмин? Какую роль сыграл он во всей этой истории? — спросил полный беспокойства Некрасов.

— Успокойтесь, Николай Александрович, он не виновен. Пользуясь старой дружбой с его отцом, Силантьев пытался завоевать доверие Геннадия и сделать из него свое орудие. Мы не должны обойти вниманием и тот факт, что шпион воспользовался и некоторыми не очень здоровыми вкусами Кузьмина, и его немного болезненной амбицией. Силантьев так ловко маскировал свои настоящие планы, что этот абсолютно честный юноша стал тем, кто открыл для него двери специального бюро. Иногда от отсутствия бдительности до участия — всего один шаг. И меня сердечно радует, — заключил полковник, — что Геннадий Кузьмин не сделал этого рокового шага.

Не успел полковник попрощаться, как рывком отворилась дверь, и в кабинет вошел Светлов. Он был бледен и взволнован.

— Итак, Валерий Андрианович, — обратился к нему Некрасов, — закончилась шпионская карьера Силантьева… Может быть, он действительно был знатоком древности, каким пытался выдавать себя, зато оказался плохим знатоком действительности и советских людей. Что же касается его хозяев из «Атом-Унион», то, видимо, они очень торопятся, торопятся изо всех сил. Ведь после испытаний результаты наших исследований все равно были бы опубликованы. Каракас, однако, не стал ждать и, как мы убедились, предпочел другие средства для получения научной информации…

Тяжело Светлову слушать эти слова директора: если Силантьев мог столько времени оставаться неразоблаченным, то не несет ли за это в первую очередь вину он, на попечении которого были все приготовления к экспедиции? Ведь до последнего момента он не видел в поведении Силантьева ничего подозрительного… И еще одна мысль безжалостно сверлит мозг Светлова: в руках шпиона были все нити, ведущие в моторный цех.

— В моторный цех, — Некрасов устремляет на Светлова свой ясный и спокойный взгляд. — Следовало бы уточнить — к охладительной системе. Бывший главный конструктор ставил между мотором и охладительной системой знак равенства. Но разве это две равные величины? Этот вопрос давно заставлял меня задумываться, в особенности после одного разговора с Летягиным. К сожалению, в этом случае я оказался консерватором. Я дал некоторые указания Пивоварову, но в основном все же остался на старых позициях… Но вернемся к сегодняшнему дню. В самом деле, теперь нам труднее заниматься системами охлаждения. Но замедлит ли это усовершенствование мотора «РИ-1»? Или, наоборот, подстегнет наших конструкторов?

Ударение, с каким произносит Николай Александрович последние слова, заставляет Светлова вскочить с места.

— Вы хотите сказать, что с сегодняшнего дня нам остается лишь один путь? Да, нити в моторный цех могут вести теперь только из спецбюро, — Светлов взволнованно ерошит свои жесткие волосы. — Итак, сделаем все возможное, чтобы знак равенства появился между мотором и новым сплавом для дюз!

20

«Мы все понемногу влюблены в нее», — сказал Алексей Евдокимович о Клаве в первый же день ее появления в институте. И на этот раз старый механик не ошибся. При разговоре с этой скромной и хорошенькой девушкой на губах невольно появлялась улыбка, нельзя было удержаться от веселой шутки, — казалось, что ты помолодел, и тебе становилось приятно от того, что ты смог ее развеселить. А скольких Клава заставляла краснеть? Но только единственный человек имел право считать, что располагает особым вниманием молодого биолога — это был Профир Антонович Флориан.

В лице чудаковатого профессора Клава нашла верного и горячего союзника. Но не только перспектива совместных научных исследований сблизила Профира Антоновича с девушкой. На второй день по приезде Клавы в кабинете Светлова состоялось заседание главных специалистов института. Когда Валерий Андрианович представил собравшимся новую сотрудницу, хорошо известное «хм!» заставило Флориана быстро обернуться.

— Простите, многоуважаемая Клавдия Алексеевна, — на этот раз хриплый голос Грузя звучал елейно, — вы думаете оказать помощь профессору Флориану? Например, составить первое описание организма жителей Венеры?

После этих слов Грузь приглушенно засмеялся. Сотни морщин запрыгали на его желтоватом лице.

— Жителей Венеры? Это покажет будущее. А пока я хочу помочь вам, — спокойно отвечала Клава.

— Мне? — Грузь вопросительно тычет пальцем себе в грудь.

— Да, вам, профессор Грузь. Скажите, пожалуйста, вам необходим врач на борту ракеты?

— Ну, разумеется! Разве можно в таком случае оказаться без врача?

— Тогда вы должны были принять меня с большей доброжелательностью. Ведь я буду одновременно и вашим корабельным врачом.

Одновременно с университетом и аспирантурой Клава закончила и медицинский институт. Это принесло ей большую пользу в ее биологических исследованиях. Но, поступив на работу в институт межпланетных сообщений, девушка не догадывалась даже, сколько радости доставила ее вторая специальность руководителю будущей экспедиции на Венеру Валерию Андриановичу Светлову.

— Как жаль, что «РИ-1» не каучуковая! Тогда бы мы могли увеличивать ее груз до бесконечности, — шутит Валерий Андрианович всякий раз, когда заходит разговор о распределении мест в кабинах ракеты.

Действительно, каким бы колоссальным ни был космический корабль, на нем с трудом можно разместить все установки и материалы, необходимые экипажу для наблюдений. Не так давно, к слову, профессор Аракелян закончил конструкцию большого комплекта электромагнитных зеркал нового типа. Они обладают способностью отражать высокочастотные импульсы различной длины и в то же время в несколько раз легче и компактнее употребляемых до сих пор зеркал. С их помощью экспедиция сможет подробно изучать солнечную радиацию вне земной атмосферы. А от знания деятельности Солнца зависит точное предсказание погоды на Земле, зависит, наконец, разрешение проблемы искусственного климата… Но, сердечно поздравляя Аракеляна, Валерий Андрианович сразу же увидел перед глазами огромный вопросительный знак: «Где, где мы сможем установить на ракете такой большой комплект?»

Итак, мысль, как разделить площадь корабля между представителями всех специальностей, вечно мучала Светлова. Вот почему он готов был обнять Клаву, узнав об ее дипломе врача.

— Вы нам сэкономили целого человека! Целого человека! — повторял Валерий Андрианович, в десятый раз обходя свой письменный стол, у которого сидела новая сотрудница. — Шестьдесят килограммов веса и шестьдесят пять сотых кубического метра объема! Вы только додумайте, сколько аппаратов мы сможем поместить на этом месте!

Но Клава поторопилась умерить энтузиазм своего начальника:

— Шестьдесят килограммов? Значительно меньше, чем весят две собаки и обезьяна, которые мне нужны для опытов.

Так свалилась на Валерия Андриановича другая напасть. К хлопотам, которые причиняли ему пассажиры и оборудование, прибавилась еще и забота о четвероногих. Согласно первоначальному плану научных исследований Клавдия Артемьева во время полета должна была вести наблюдения над двенадцатью разновидностями растений и тремя кроликами. «Самый легкий из всех багажей, которыми нас осаждают наши специалисты», — обрадовался было Светлов и принялся уже довольно потирать руки, когда, пожалуйста, Клавдия обрушилась на него целым зоологическим садом…

— Хорошая экономия! Вместо одного врача — три зверя, — недовольно пробормотал Валерий Андрианович и с тех пор твердит: — Двенадцать видов растений, три кролика — и больше ни единой животности! «РИ-1» — не Ноев ковчег!

— Честное слово, готова отказаться от своей порции сладостей, оставить дома все платья, приготовленные мамой, только бы взять с собой животных. И кормить их я буду продуктами из своего рациона, — изливала девушка свое горе Профиру Антоновичу. Ведь кто другой мог понять ее лучше, нежели этот добродушный и влюбленный в науку старичок!

Влюбленный в науку… Есть еще среди ее знакомых один такой — всегда погруженный в собственные мысли, с отсутствующим взглядом. Правда, он еще не пытается вешать шляпу на сидящую на стене муху, но, кажется, недалек от этого…

Помимо ее воли, мысли девушки непрестанно возвращаются к Павлу. Кому бы пришло в голову, что в характере этого скромного, нерешительного, иногда излишне мягкого юноши, скрывается столько настойчивости, столько уверенности в правоте собственных взглядов! Когда там, в ангаре, Клава узнала об уходе Летягина из конструкторского бюро, она приняла молодого инженера за труса. И не она одна… Но как справедливы оказались те несколько слов, которыми ограничился Павел, отвечая на ее упреки! Сегодня, когда стала явной вся несостоятельность бесконечного охлаждения моторов, сегодня идея нового сплава для дюз торжествует.

С того дня, как Павел Летягин был назначен главным конструктором моторного цеха, коллектив бюро структурного анализа занялся настойчивыми поисками нового сплава для дюз. На помощь сотрудникам института пришли специалисты других научных учреждений, металлурги-новаторы.

Изучение атомной структуры различных материалов давно уже показало, что стойкость зависит не только от связи между атомами, но и от совершенства блоков кристаллической решетки элементов. Именно эту особенность решили придать новому сплаву для дюз специалисты бюро.

Много комбинаций из элементов высокой термической стойкости были испробованы в специальном бюро. В конце концов структурщики остановились на двух металлах, обладающих свойствами полупроводников: иридий и иттербий.

Пришлось немало потрудиться, прежде чем было получено вещество с кристаллической решеткой высокой стойкости. Опыты увенчались успехом. Атомы иридия плотно вошли в среду атомов иттербия, образовав общую сеть. Так родился новый сплав, получивший название «иридио-игрек-иттербий», в котором игрек показывал количественное соотношение между обоими металлами. В институтских лабораториях прутья и кубики, отлитые из нового сплава, подверглись множеству испытаний: их ломали, сгибали, расплющивали. Пришел, наконец, и день испытаний дюз.

Внимание миллионов людей приковано к испытательному стенду института межпланетных сообщений. Проходят четыре недели, пять, шесть… Автоматические спектрографы не регистрируют никаких изменений физических свойств дюз — они не плавятся и не деформируются, хотя подвергаются беспрерывному воздействию раскаленных газов. Колоссальная температура не может нарушить связь между атомами нового сплава, не может уничтожить притягательные силы, появившиеся между атомными ядрами иридия и иттербия.

После испытания на стенде с эстакады была выпущена новая авторакета. Она описала в межпланетном пространстве гигантский эллипс, противоположная сторона которого находится лишь в трех миллионах километров от орбиты Венеры…

Мало-помалу всех участников приближающейся экспедиции охватывает, по выражению Светлова, «межпланетная лихорадка». Симптомов подобной болезни невозможно найти ни в одном медицинском учебнике, но каждый хорошо чувствует, что хотел сказать этим Валерий Андрианович.

В дни, когда последняя авторакета, предшествующая «РИ-1» несется в космическом пространстве, Валерий Андрианович совсем забывает дорогу домой. Но каждый вечер на одной и той же скамейке в институтском парке он с нетерпением ожидает свою жену, В вечерней тишине возникают видения далекой юности.

…Вот он на такой же зеленой скамейке у мраморного памятника своего любимого писателя. Дым от папиросы медленно тает в воздухе, на небосводе загораются первые звезды. Нет, он даже не думает посмотреть на дорожку из серебристого песка, на которой должна появиться она. Но что это такое? Он начинает затягиваться все чаще и чаще и уголком глаза замечает, что рука, подносящая папиросу ко рту, подрагивает. Он бросает взгляд направо, поворачивает голову назад… Нет, налево он ни за что не посмотрит. Пусть лучше она появится неожиданно!

Внезапно он почувствовал запах ее духов. Он видит на дорожке так хорошо знакомую ему белую туфельку, стройную ножку. Легко шуршит шелковое платье, и Лида усаживается рядом с ним. Он долго смотрит на нее, не произнося ни слова, он только гладит ее волосы кончиками пальцев. Улыбка озаряет глаза и лицо Лиды. И тогда, в слепом порыве, он запрокидывает ее голову и целует… Но в тот же момент он опять один на скамейке. Десять минут девятого. До половины девятого никакое чудо не может привести Лиду в парк. Нет, неправда. Она только что была здесь, рядом с ним, чтобы исчезнуть так же неожиданно, как появилась.

Молодость, затерявшаяся в тумане прошлого! Как далеки и все же как близки твои сновидения… Сколько раз уже видел себя Валерий Андрианович в кабине ракеты, в бурном движении к загадочной Венере. Впрочем, душевное состояние Валерия Андриановича хорошо понятно каждому из его сотрудников. Только два человека не разделяют чувства общей радости.

— Вот уж второй раз мой возраст, черт бы его побрал, разбивает в пух и прах все мои планы, — ворчит Алексей Евдокимович Данилов. — Помнится, когда начался поход Корнилова на Петроград, никак не хотели записать меня в Красную гвардию. Все говорили, что слишком молод. А сейчас я в полной форме — и вот тебе раз — пожалуйста, не хотят взять меня на ракету, говорят: слишком стар. Мол, уже оброс бородой, и воздух кабины мне не подходит. Скажите, пожалуйста! Не подходит воздух в ракете, когда там можно дымить из трубки, сколько тебе влезет! Это мне сказал сам Валерий Андрианович. С моей трубкой я не только на Венере, — даже в созвездии Дракона не пропаду! Нет, ни за какие коврижки не останусь на этой постаревшей и горбатой Земле — с такими черепахами, как наши воздушные экспрессы, я постарею в три раза скорее.

Раздосадована и Клава Артемьева. Сначала и ей причинил немного забот ее возраст, но Светлов быстро убедил директора, чтоб в экспедиции было несколько «младенцев», как он называл молодежь. Зато сам Валерий Андрианович оказался неумолимым: напрасны все просьбы девушки предоставить хоть маленький кусочек места ее животным.

Проходят последние дни перед полетом, дни пьянящих волнений для стольких людей. Вместе с этими днями одна за другой исчезают клавины надежды. «Самый несчастный из всех космических путешественников», — в который раз говорит себе молодой биолог, когда внезапно на одном из поворотов коридора нос к носу сталкивается со Светловым.

— А, Клавдия Алексеевна! — широко улыбается «вечный двигатель», потирая лоб. — Итак, завтра в этот же час мы попрощаемся с пылинкой Космоса, которая называется Землей… Да, как бы не забыть: нашлись шестьдесят пять сотых кубического метра для вашего зоологического сада. Один юноша отказался от двух очень, очень необходимых приборов. Что поделаешь, в таком возрасте… — тяжело вздыхает Валерий Андрианович и бегом продолжает свой путь по коридору.

21

Ранним утром тяжелый, свинцовый туман опустился на город, как бы норовя сплющить грациозные контуры многоэтажных домов или зацепиться за островерхие башни старой крепости. Некогда подобная погода называлась «не летной», и метеорологи держали пилотов в плену на аэродромах. Сегодня такой свинцовый туман без всякого страха пронизывают и стратосферные ракеты почтовой службы, и воздушные экспрессы. Тем более нечего бояться космическому кораблю «РИ-1».

И все же взоры главного конструктора Павла Летягина снова и снова обращаются к густой завесе. Сколько раз в его жизни набегали грозовые тучи. Неужели так суждено, чтобы дорога к Солнцу всегда проходила через тьму?

С тех пор, как существует свет, все путешественники одинаковы — за десять минут до отъезда они вспоминают, что позабыли носовые платки на полке гардероба и не оставили родным своего нового адреса. Но Валерий Андрианович отучил пассажиров ракеты от этой, освященной веками привычки. «В хорошо организованной экспедиции не должно быть никаких происшествий, — сказал Светлов своим сотрудникам. — А если и случится какое-либо, то хотя бы не до взлета».

Павел во-время сложил носовые платки, а о своем космическом адресе ему заботиться было нечего. И все же одно дело он забыл довести до конца перед тем, как попрощаться с Землей. Он не ответил на один вопрос.

«Конкурс начинается завтра. Девяносто процентов успеха зависят от тебя. Или ты в самом деле ничем не хочешь мне помочь?» — выведено на квадратном кусочке картона кругленьким почерком, хранящим еще следы уроков чистописания. Этот квадратик — письмо, полученное по фототелеграфу, Павел вертит теперь в руках.

— От обиды даже подпись забыл поставить! Но что же я мог ему ответить? — качает головой Летягин. — Объяснить еще и еще раз, что если дядя входит в экипаж ракеты, то это отнюдь не дает племяннику права сделаться космическим исследователем?.. Ей богу, окончил техникум, а в некотором роде остался ребенком.

Письмо это Павел получил с месяц тому назад. На второй день должен был состояться конкурс на занятие нескольких должностей в экипаже ракеты. Требовались специалисты со средним образованием, а его племянник Вова как раз получил диплом техника-радиста и слезно просил «похлопотать» о нем… Несколько раз отвечал Павел пареньку, а на последнее письмо забыл, или, вернее, не захотел ответить.

Между тем на эстакаде «РИ-1» приветливо распахнули свои овальные двери, подбитые толстым слоем пластмассы — две голубые капли на ее сверкающей чешуе. Павел знает наизусть, что теперь делается в любом уголке ракеты. На носу корабля, по соседству с пассажирскими кабинами, установлена автоматическая киноаппаратура. Когда до отлета останется ровно сто двадцать секунд, она вступит в действие и не прекратит своей работы до самой посадки. Рядом «глаза и уши» ракеты — радиопередаточные и локационные установки. Кабины оснащены сложной сетью обогревательных приборов, установками для очистки и кондиционирования воздуха. Все это хозяйство подчинено Алексею Евдокимовичу — удалось все-таки старику уговорить Светлова.

Четыре шара, составляющие внутреннюю оболочку ракеты, связаны между собой системой ходов из эластичного материала. Когда космический корабль будет менять свое направление, эти ходы разделятся пополам и каждая половинка соберется, подобно гармонике, прекращая связь между шарами. Следовательно, внутренняя оболочка не изменит своего положения во все время полета.

Второй из четырех шаров предназначен для астрономических и астрофизических приборов. Сначала предполагалось укрепить их на стенах, столах и в шкафах, так как «РИ-1» должна была пролететь большую часть пути по инерции. Но состав нового материала для дюз даст возможность моторам работать беспрерывно во все время полета. Следовательно, ракета будет двигаться с постоянным ускорением. Внутри ее создается искусственное поле притяжения, а тела сохранят частицу своего веса. Поэтому и не пришлось намертво закреплять приборы и другие вещи, необходимые экипажу. «Таким образом, исчезла и последняя необычная деталь ракеты… — заметила по этому поводу Клава Артемьева. — Чем же будет отличаться наш полет от поездки в дилижансе прошлого века?».

После вчерашней встречи с Валерием Андриановичем первое, что сделала девушка, придя в себя от радости, это было найти «жизненное пространство» на корабле для своих четвероногих опекаемых. С большим трудом убедил Светлов ее пойти ночевать домой: она боялась, что этот неизвестный молодой человек передумает…

Вслед за Клавой эскалатор поднял на борт двух других нетерпеливых пассажиров: Профира Антоновича и старого его знакомого, профессора Стасевича. Бледнолицый, с преждевременно поседевшими волосами, Станислав Иванович Стасевич был типичным «кабинетным ученым». Более двадцати лет изучал он в Пулковской обсерватории проблему происхождения комет. Про него говорили, что единственной прогулкой, которую он себе разрешал в свободное от наблюдений и расчетов время, — было движение вместе с Землей… Не трудно себе представить, какую сенсацию произвела просьба Стасевича принять участие в межпланетном перелете. Но для всех было ясно, что Станислав Иванович решился на этот шаг не из простого любопытства.

Один за другим подымаются на космический корабль участники экспедиции. Вот профессор Аракелян, известный специалист в области солнечных радиаций. Он по обыкновению одет с подчеркнутой элегантностью. То обстоятельство, что астронавты с «РИ-1» не нуждаются в специальном костюме для полета, доставляет ему заметную радость. Лаборантка Света Величко, искусная спортсменка, хотя и числит на своем счету около двухсот прыжков с парашютом, все же взволнована. Из-под золотистого пушка на лице предательски пробивается тревожный румянец. Полный и краснощекий человечек, нагруженный громадным портфелем, пытается успокоить свою симпатичную спутницу. Это профессор Ренглас, доклад которого о происхождении космических лучей с таким интересом слушал Некрасов и его сотрудники в астрофизическом институте.

До вылета осталось не более четверти часа. «Эге, Валерий Александрович, мне кажется, что если что-то случится до отъезда, то это будет по вашей вине!» — думает Павел. До сих пор еще не прибыл техник-радист. Впрочем, Летягин с ним не знаком. Дней десять назад директор института почти насильно отправил главного конструктора в короткий отпуск, из которого он лишь вчера вернулся. От товарищей он только и узнал, что их новый радист совсем еще молодой парнишка, и что во время конкурса сам академик Холмогоров, слушая его ответы, несколько раз утвердительно покачал головой, а это означало у него высшую похвалу.

В этот момент на краю взлетной площадки, наконец, появился Валерий Андрианович. Понятно, сегодня он более чем когда-либо спешит и озабочен. Но кто это рядом с ним? Паренек низенького роста, но хорошо сложенный и широкоплечий, с непослушным чубом и большими глазами черного бархата…

— Да, это Вова. Ваш Вова, — весело смеется своей маленькой проделке Валерий Андрианович. — То есть, прошу прощения — Владимир Андреевич Гордиенко, техник-радист, хотя и не думаю, что вы его будете называть так церемонно. Насколько мне известно, вы не хотели похлопотать о нем. Куда ему было деваться? Ничего не поделаешь — пришлось занять первое место на конкурсе.

Эти слова заставляют Павла еще крепче сжать в объятиях их нового радиста. Вот так встреча! Но время не ждет. Руководитель экспедиции торопится к эстакаде.

— Радуйтесь, радуйтесь, Павел Сергеевич, — бросает он на ходу, — но забот вам прибавилось. Ваш племянник все жаловался, что не очень посвящен в тайны Вселенной и законы космических полетов. Теперь волей-неволей вам придется заниматься с ним в свободные минуты. И тогда по праву вас назовут «первым межпланетным наставником».

Валерий Андрианович, понятно, не ожидает ответа Павла. Он во весь дух несется отдать последние распоряжения. А Павел все еще не может придти в себя от радости: Вова, шалун Вова, который в недоумении смотрел на движущиеся тротуары и электромобиль без шофера, сегодня принимает вместе с ним космическое крещение!..

— Ну как тебе нравится наш Валерий Андрианович? Прибавилось мне забот!.. Но если бы оно и было так, ты все равно искупил свой грех. — Павел достает из кармана письмо без подписи. — Ты избавил меня, наконец, от одного не очень-то приятного ответа…

— Ой, Павлик, что я натворил! — спохватился Вова. — Только теперь вспомнил, как письмо увидел. Ведь я ни одной строки не написал ребятам в техникум, все откладывал со дня на день… Что делать? Успею хотя бы им сказать несколько слов по радиотелефону?

— Так и не избавились мы от происшествий перед отлетом, — чуть было не вырвалось у Павла. Но сказать он ничего не успевает: над эстакадой проносится протяжный вой сирены. Зажигаются электрические сигналы: «Все на борт!» Алексей Евдокимович последний раз осматривает ракету. Объятия… Слова прощания… На нижнюю ступень эскалатора становится Валерий Андрианович и Геннадий Кузьмин. Одним прыжком к ним присоединяется Павел с молодым радистом. Что делать, дорогой Вова, придется тебе отложить письмо в техникум до другого раза! Зато ты скоро пошлешь его с не совсем обычной почтовой станции…

Во всех отделениях ракеты работают радиоаппараты. Из пункта управления полетом секретарь Центрального Комитета партии посылает смелым исследователям космического пространства горячие пожелания счастливого пути.

Проходит десять секунд — и короткий толчок сотрясает корпус корабля: началось испытание моторов, без чего ни один самолет, ни одна ракета не покидают землю. Второе, третье, четвертое сотрясение: это означает, что одну за другой испытывают каждую дюзу. Но «РИ-1» не трогается с места. Дюжина полукруглых буферов, с обеих сторон обнявших ее серебристую оболочку, держит ее неподвижной.

Но вот объятия двенадцати стальных пальцев разом ослабевают. Буфера отваливаются от эстакады. В этот же миг академик Некрасов подает команду «взлет!», нажимает красную кнопку в центре пульта управления — гигантский язык пламени вырывается из дюз.

Первый космический корабль, предназначенный для посадки на другой планете, взлетел!

22

До шестилетнего возраста Вова Гордиенко, как и все сельские ребята, прилежно посещал детский сад, а длинными зимними вечерами завороженно слушал мурлыканье кота и мечтал научиться ездить верхом. Но однажды он очутился на краю колхозного поля. Напоминая гигантскую улитку, спрятанную в своем домике, вдоль поля медленно двигался сверкающий сундучок. Позади него несколько лемехов врезались во влажную землю. Достигнув конца поля, сундучок сделал шаг направо и тронулся назад рядом с первой бороздой, на этот раз толкая плуг впереди себя. Мальчик огляделся в недоумении. Вокруг — ни души. Так состоялось первое знакомство Вовы с техникой — знакомство, которое едва не окончилось для него печально: через час появилась разъяренная мать…

Чувство глубокого волнения, преклонения перед достижениями человеческого ума с тех пор не покидало мальчика. Вова путешествовал в электрическом экспрессе, разрезал морские волны на глиссере «Призрак», наконец, подымался в стратосферу на реактивном самолете, — и это чувство все больше и больше захватывало его. Но мог ли он сравнить его с тем непередаваемым волнением, которое овладело им в момент взлета межпланетной ракеты!

Пять раз вздрогнуло на рельсах эстакады тело космического корабля. Который раз мелькала в голове у Вовы схема реакции, вызывавшей эти толчки! Юный радист знал, что с командного поста в моторное отделение ракеты был послан электрический импульс. Он привел в движение электромоторчик, который, в свою очередь, сблизил два герметически закрытых сосуда с ядерным горючим — радиоактивную смесь из различных изотопов урана. Одновременно с помощью электромотора был вынут кадмиевый простенок, разделяющий оба сосуда, и открыты их изоляционные оболочки. В этот момент создалась критическая масса радиоактивного вещества, и в ядерном котле началась цепная реакция.

В авторакетах, посылаемых до тех пор в космическое пространство, энергия цепной реакции использовалась непосредственно для нагревания газов. Двигатель космического корабля был сконструирован по другому принципу. Необычная термическая стойкость дюз оказалась в состоянии выдержать значительно более сильную реакцию — реакцию синтеза, которая происходит в ядерном котле после реакции распада. Реакция синтеза намного подняла температуру газов и, как следствие, увеличила скорость движения ракеты.

Нейтроны, освобожденные распадом ядер атомов урана, попадают в сосуд, в котором находится в газообразном состоянии легкий металл — литий. Энергия, действующая на атомы лития, резко поднимает их температуру и заставляет их войти в реакцию с ядрами другого элемента — азота, заключенного в соседнем сосуде. Соединение ядер этих двух элементов порождает синтез-реакцию. Излучаемое ею колоссальное количество тепла позволило свести запас ядерного горючего для полета на Венеру до нескольких десятков граммов.

Все это хорошо известно радисту Владимиру Гордиенко. Но в тот же самый миг, когда пятый толчок сотряс космический корабль, все виденное и слышанное когда-то как бы провалилось в глубокую пропасть. Какая сила сбросила его туда? Инерция, которая в момент взлета пригвоздила пассажиров к их местам? Или же ожидание, которое напрягло все фибры души и достигло своего кульминационного пункта?

С этого мгновения ощущения Вовы сменяют друг друга с той же быстротой, с какой ракета врезается в космическое пространство. Первым его движением было прижать пылающее лицо к стеклу иллюминатора. «РИ-1» прокладывала себе дорогу в Космос почти перпендикулярно солнечным лучам. И в это же время позади ракеты Земля стремительно проваливалась в бездну. В первые секунды путешественникам казалось, что «РИ-1» висит над огромной чашей, в глубине которой таят контуры Москвы с зеленым ковром вокруг нее.

Но вот с момента взлета прошло тридцать пять секунд. «РИ-1» исчезает в море облаков, которые окружают планету на границе стратосферы — десять тысяч метров. Еще полторы минуты. Сквозь иллюминаторы виднеется беловатый ком, купающийся в лучах солнца, огромный мяч, завернутый в вату — это Земля, окруженная облаками. «РИ-1» пролетела первую сотню километров.

Четвертая минута полета. Влево от ракеты на фоне Земли сверкает золотым зернышком, отражая солнечные лучи, последний аванпост планеты — искусственный спутник, научно-исследовательская станция на рубеже межпланетного пространства. А еще через несколько минут наша Земля — жилище миллиардов людей — превращается в маленький голубой остров, затерянный в безбрежном океане Вселенной…

Новый мир, доселе неизвестный человеку, открывается взорам пассажиров космического корабля. Линзы перископа, повернутые в направлении полета ракеты, неустанно исследуют пространство впереди нее. На экране командного поста ясно обозначается диск Солнца, окруженный завесой добела раскаленных газов. «РИ-1» вышла из слоя земной атмосферы, и поэтому свет солнца не рассеивается в разные стороны. Что за тайны скрываются в водовороте солнечной радиации? Найдет ли в нем профессор Аракелян заколдованный ключ к искусственному климату?

Межпланетное пространство — мир контрастов. Солнечный жар граничит здесь с холодом ледяной пустыни. Ослепительный свет соседствует с тьмой вечной ночи. Стоит повернуть перископ к хвосту ракеты, и на экране появляются звезды, блестящие в бесконечной дали.

Валерий Андрианович Светлов, такой подвижный и беспокойный на Земле, здесь, на борту ракеты, выглядит совсем другим человеком. Его распоряжения коротки и решительны, его взор сосредоточен и неотрывно следит за показателями командного пульта. Остались позади первые минуты полета, когда сердце, казалось, стремительно проваливается в бездонную пропасть, и вместе с тем рассеялся целый рой сомнений и тревог. Одна мысль властвует над остальными: вперед, и только вперед!

В отличие от Валерия Андриановича Павел Летягин не испытал в момент взлета почти никаких необычных ощущений. Возможно потому, что точно знал из расчетов: после толчков при отлете скорость ракеты увеличивается постепенно, без всякого вреда для организма пассажиров. И в конце концов, когда твоя голова полна цифрами, забываешь, что ты, как и все смертные, имеешь право на гран страха… Цифры, расчеты… Павел бросает взгляд в угол кабины, где виднеется желтоватое лицо Грузя. В это утро он встретил профессора в одном из коридоров института. Неизвестно почему, юноше показалось, будто Грузь давно его поджидает. Старик взял Павла под руку и стал расспрашивать о родных и знакомых, о концертах сезона и новых моделях мебели. И тем же медовым голосом неожиданно произнес:

— Смотрю я на вас, Павел Сергеевич, и сердце прыгает от радости: такой молодой человек — и сделал все расчеты для полета ракеты! Другими словами, вы будете нашим проводником до Венеры. Только весело будет, если скажется малюсенькая ошибочка в этой массе расчетов, — захихикал профессор. — Ну, хотя бы возьмем на полградуса в сторону!.. Тогда, вне всякого сомнения, мы не попадем в сферу притяжения Венеры и начнем скитаться в бездне… Тогда наверняка отпадет у потомков охота совершать экскурсии по Вселенной.

С трудом подавив хихиканье, Грузь добавил тем же тоном:

— Нам, конечно, будет немного прохладно во время этого кружения по Космосу! Но будем надеяться, что через какую-нибудь тысчонку лет мы натолкнемся на какую-нибудь звездочку и тогда согреемся.

Теперь, находясь в кабине ракеты, Павел вспомнил этот разговор и посмотрел на Грузя. Назвать его утреннюю тираду глупой шуткой — значило бы ничего не сказать… И все же профессор без колебания вступил на борт корабля. «Малюсенькая ошибочка в этой массе расчетов»… Пока, однако, нет ни малейшего отступления от графика полета, вся аппаратура работает безупречно. С момента взлета прошло, — Павел ищет глазами электрический хронометр, — точно двадцать пять минут.

— Двадцать пять минут! — Павел вздрагивает и, чувствуя, что кто-то приближается к нему, крепко схватывает его за кисть руки.

— Это ты, Вова? Смотри на хронометр и постарайся навсегда запомнить это мгновение. Вот сейчас «РИ-1» превысила скорость в 11,2 километра в секунду и вышла из поля притяжения нашей планеты. Мы перестали быть пленниками слепой силы природы, которая называется земным тяготением. В первый раз в истории земли! Понимаешь, Вовочка?

Радист глядит на Летягина сверкающими глазами. Как и тогда, на поле, где он впервые увидел автоматический трактор, Вова испытывает радостное волнение, от которого у него захватывает дух. Все его существо трепещет от счастья.

— Да разве можно забыть подобное мгновение, дорогой Павлик! Скажем, выходит впервые на океанский простор молодой юнга… Или обессилевший путник, после долгих месяцев блужданий, достигает оазиса в песчаной пустыне… Такое не забудешь до последнего дыхания. Тем более теперь, когда мы стали властителями пространства, — заключает Вова мечтательно. Но в тот же миг глаза его немного тускнеют:

— А сказать точнее — ты, Павел, один из владык пространства. Мне еще слишком многое неизвестно, чтобы я мог числиться среди них.

Летягин с улыбкой глядит на племянника.

— Не волнуйся напрасно, Вова, — успокаивает он его. — В радиоделе ты же не птенчик, а небесную механику я тебе разъясню, как смогу… Подумал ли ты о том, например, что за полчаса ты успел поправиться и похудеть.

Взглянув на Вову, инженер почему-то вспомнил смущенного паренька, который таращил глаза сквозь стекла сказочного электромобиля. И, чтобы не оставлять его в недоумении, пояснил, что в момент взлета к обычному весу каждого тела, находящегося в ракете, прибавилась тяжесть, вызванная ускорением ее движения.

— Не так ли, Вова, когда подымаешься на быстроходном лифте, то тебе кажется, будто ты прибавил в весе. И не только кажется, на самом деле, к ускорению земного притяжения прибавляется ускорение движения лифта. Подобное явление произошло и в момент взлета ракеты. Ускорение, которое помножено на массу, дает вес тела, в этот момент состояло из ускорения земного притяжения плюс ускорение ракеты — 7,4 метра в секунду в квадрате. Таким образом, общее ускорение наших тел в момент взлета равнялось 17,2 метра в секунду в квадрате. Другими словами, если на Земле ты весил, скажем, семьдесят килограммов, то, тронувшись в межпланетное путешествие, ты весил уже сто двадцать три килограмма. Вот насколько ты поправился… в одну секунду!

— Но не радуйся преждевременно, Вова, — продолжал Павел. — С того момента, как мы отправились в путешествие, и до сих пор, когда с тобой разговариваем, ты уже успел похудеть, да притом намного! Не забывай, что по мере нашего удаления от Земли, на нас все менее влияет сила ее притяжения, она обратно пропорциональна квадрату расстояния от центра Земли. Поэтому тяжесть твоего тела постепенно стала уменьшаться, и на расстоянии в 8.460 километров, когда скорость ракеты достигла 11,2 километра в секунду, ты весил едва 65,5 килограмма. Но ты похудел бы еще больше на таком расстоянии от Земли, если бы не работали моторы ракеты. Тогда ты весил бы не более, чем полуторагодовалый ребенок — едва 12,7 килограмма. Ведь в этом случае на тебя влияло бы только земное притяжение, которое на этой высоте в 5,5 раза меньше, чем на поверхности нашей планеты. А через короткое время, когда земное притяжение стало бы равняться нулю, ты, дорогой Вова, как и мы все остальные, рисковал бы совершенно потерять свой вес. Если ты помнишь, герои Жюля Верна, отправившиеся на Луну в снаряде, летали по кабине во все стороны…

— Да, но только потому, что по милости автора они остались в живых после выстрела сказочной пушки, — ответил Вова. — Помню, еще в школе нам предложили вычислить, сколько бы весил цилиндр одного из пассажиров снаряда Барбикена в то короткое мгновенье, когда снаряд продвигался по каналу ствола орудия. И помнится, результат был — 15 тонн. Под тяжестью этаких шляп Барбикен и его приятели превратились бы в лепешку.

Павел, улыбаясь, слушал племянника и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Постой, ты, кажется, жаловался, что не успел написать своим приятелям по техникуму, не так ли? Так вот теперь самый удобный случай.

— Написать? Послание из межпланетного пространства?

— Что же, приблизительно так ты мог бы его и назвать. Сначала попроси у ребят извинения за долгое молчание, а затем, если хочешь, можешь передать им содержание нашего разговора. Назови его: «От Колумбиады Жюля Верна до космического корабля».

Включили один из радиопередатчиков ракеты, и по волнам полетело первое межпланетное послание. Поскольку у Павла оказалось немного свободного времени, то Вова попросил его помочь, и Летягин сам передал ребятам из техникума содержание своего разговора с племянником.

Так, у вовиных друзей появился самый необычный корреспондент, какого когда-либо знали работники земной службы связи. Догадался, шалопай, как к ним подластиться после целого месяца молчания!..

— Ваш бывший коллега, — говорит Павел, — вполне прав, предсказывая судьбу героев романа «Из пушки на Луну». Жюль Верн предложил для путешествия членов Балтиморского пушечного клуба использовать снаряд-вагон. Как и все смелые умы, мечтавшие о межпланетных полетах, французский романист искал средства достигнуть скорости в 11,2 километра в секунду, необходимой для выхода из поля земного притяжения. Такую скорость снаряд должен быть развить в дуле «Колумбиады» — гигантской пушки длиной в 300 метров. Но Жюль Верн обошел вниманием два обстоятельства. Во-первых, скорость пороховых газов не может превышать трех километров в секунду. Следовательно, скорость снаряда, принимая во внимание сопротивление воздуха, будет еще меньшей. Во-вторых, скорость снаряда в дуле орудия должна была в минимальный срок возрасти от нуля до шестнадцати километров в секунду. Иными словами, его ускорение составило бы 640.000 метров в секунду в квадрате, то есть в 64.000 раз больше, чем ускорение силы тяжести. Излишне доказывать, что человеческий организм не в состоянии выдержать такое бурное увеличение скорости. Единственным средством достигнуть требуемой скорости без подобного убийственного ускорения было бы построить пушку длиной в… шестьсот километров.

— После Жюля Верн, — продолжал Павел, — появилась идея использовать для межпланетных полетов реактивную ракету. Константин Эдуардович Циолковский составил целый ряд уравнений и теорем, которыми доказал, что на огромных расстояниях от земли ракета смогла бы достичь требуемого ускорения без опасности для жизни пассажиров. Но тогда не существовало еще экономичного горючего, способного развивать колоссальные температуры и приводить в действие реактивные двигатели в течение такого долгого пути. Запасы горючего, необходимые ракете для достижения нужной скорости, должны были весить почти с двадцать раз больше, чем сам межпланетный корабль. Только использование атомной энергии устранило препятствия на пути тех, кто мечтал о путешествиях в межпланетном пространстве.

Многое мог бы еще рассказать молодой инженер о чудесном космическом корабле, об удивительном полете в звездный мир. Но, при всем своем совершенстве, бесчисленные приборы ракеты все же требовали неусыпного наблюдения и контроля. Необходимо было анализировать режим работы моторов, периодически рассчитывать траекторию полета. И Павел Летягин распрощался с вовиными друзьями. Теперь Вова мог быть совершенно спокоен: дипломатические сношения с его коллегами были прочно восстановлены.

Но едва успевают исчезнуть с экрана сияющие лица ребят, как Вова просит Павла возвратиться в кабину радистов.

— Штурм! Настоящий штурм, — возбужденно сообщает он, — на нас обрушились сотни… Да, что там сотни — тысячи передатчиков! Послушай, какая сутолока в эфире.

В самом деле, все более и более нарастающий гул сотрясал динамики телевизора. По радиоволне космического корабля несся бесконечный поток голосов, в котором еле можно было различить обрывки слов. Вова в недоумении поднял брови.

— Когда?.. реда… еще пр… завтра… — шипит, гремит, завывает в приемнике.

Некоторое время Павел стоит у аппарата с наморщенным лбом, напрягая слух.

— Стоп! Кажется, я понял, в чем дело, — осененный какой-то мыслью, он хватает радиста за рукав. — Боюсь, что мы сами заварили кашу с нашим письмецом! Ты понимаешь, чего хотят от нас все эти охотники в эфире?

И, видя все еще вопросительный взгляд Вовы, он полусердито, полушутливо поясняет:

— «Когда будете передавать следующее письмо? Мы все хотим слушать», — вот что приблизительно означает этот вселенный содом. Как тебе это нравится? Подслушали, бесстыдники, наш разговор. Где же гарантированная законом тайна переписки? И какой ответ нам дать всем этим любопытным.

Теперь недоумение на лице Вовы сменяется другим выражением. Снова загораются его глаза, розовеют смуглые щеки:

— Если бы дело стояло за мной, то я дал бы ответ всем сразу: простите меня, но я никак не могу запомнить более тысячи адресов. А чтобы никто не был в обиде, ежедневно слушайте на нашей волне репортаж «Привет, друзья, из межпланетного пространства»! Первая передача состоится завтра, в 18 часов по московскому времени. Ну, как, согласен с таким ответом?

На этот раз уже Павел посмотрел с изумлением на своего племянника. Потом он решительно сделал шаг и резко повернул выключатель микрофона:

— Согласен ли я? Будь добр повтори в эфир: «Первый репортаж — „Привет, друзья, из межпланетного пространства“ — состоится завтра, в 18 часов по московскому времени.»

23

Третьи сутки «РИ-1» продолжает свой путь к Венере. Позади остаются миллионы километров пути. Все астронавигационные приборы работают ритмично и точно. Соответственно графику, — непреложному закону полета, — автоматы с пульта управления регулируют реакцию синтеза, температуру и давление потока газов. Через равные промежутки времени в ядерный реактор опускаются «механические руки» — два стальных стержня, оканчивающихся пятью «пальцами». Это телемеханическое устройство сменяет запасы горючего, очищает реактор от радиоактивных отходов.

Локационная установка с чувствительным радиопеленгатором, в свою очередь, непрерывно определяет расстояние ракеты от Земли. Это расстояние определяется по интервалу времени, через который электромагнитные волны, отраженные поверхностью Земли, возвращаются в приемник пеленгатора. Пучки электронов вырисовывают на экране путь, проделанный ракетой. Беспрерывно движущаяся светящаяся точка все более удаляется от голубоватого шара Земли. Она оставляет позади светящуюся полоску, которая постепенно принимает вид половины эллипса.

Казалось бы, прямая линия представляет собой кратчайший и удобнейший путь в космическом пространстве. Но на самом деле не так. В момент взлета ракеты к ее собственной скорости прибавилась колоссальная скорость вращения Земли по своей орбите вокруг Солнца. Если бы «РИ-1» взлетела по прямой линии, то вращение Земли отклонило бы ее с пути. То же самое случается с лодкой, когда пытается пересечь под прямым углом быструю реку.

Вот почему для полета ракеты и был избран путь в виде полуэллипса. Такая траектория полета требует минимальной затраты энергии, так как «РИ-1» с самого начала движется в том же направлении, что и Земля вокруг Солнца. Таким образом, к скорости ракеты прибавляется и скорость вращения Земли, увеличивая ее в среднем почти в два раза. Планета, которая не так давно приковывала космический корабль к себе, теперь сама помогает ему вырваться из своего плена.

«В хорошо организованной экспедиции не должно быть никаких происшествий», — оказал перед взлетом Валерий Андрианович Светлов. И, в самом деле, никакие непредвиденные обстоятельства не нарушают строгого распорядка путешествия. Только в момент, когда «РИ-1» пролетела ровно 25 тысяч километров, на пульте управления зажглась зеленая лампочка. Еще мгновенье — и пассажиры корабля почувствовали необычайную легкость. Вова Гордиенко, который как раз в это время выходил своей подпрыгивающей походкой из радиорубки, чуть не перелетел сразу через все помещение.

— Что, хорошую шутку сыграли с тобой наши автоматы? — весело обратился к Вове Алексей Евдокимович Данилов и, заметив его растерянность, добавил: — Береги свои кости и терпи, парень! В звездном мире ты и не с такими чудесами встретишься. Здесь, насколько мне известно, можно побить все рекорды по поднятию тяжестей.

Евдокимыч подходит к массивному стальному сейфу и без малейшего усилия подымает его, словно пустую консервную банку.

— Куда теперь до меня Поддубному или там Заикину? Я уверен, что сам Святогор-богатырь не решился бы тягаться со мной.

Но Вову уже не удивишь подобными чудесами. После первой растерянности молодой радист понял, что здесь происходит физическое явление, характерное для полета в межпланетном пространстве. Легкость, которую почувствовал каждый, как и превращение Евдокимыча в легендарного богатыря, — все это результат резкого уменьшения веса тел, вызванного падением ускорения ракеты. В момент, когда зажглась зеленая лампочка, вступил в действие реле-регулятор. С его помощью в ядерном реакторе был замедлен распад урановых ядер и одновременно ход реакции синтеза. Вследствие этого соответственно уменьшилась и температура. Другое приспособление сократило количество гелия, проходящего через реактор и нагреваемого там. Это второй фактор, уменьшающий скорость выхода газов из дюз реактивного мотора. Ускорение ракеты понижается до 0,07 метра в секунду в квадрате.

— Как видно, я вырастил себе достойного преемника в искусстве межпланетного репортажа, — вмешивается в разговор Павел Летягин. Он вошел в кабину несколько минут тому назад и стал свидетелем разговора между Вовой и старым механиком. — Пожалуй, на полпути к Венере ты уже сам сможешь просвещать наших любопытных слушателей.

— Нет, уж лучше откажусь от такой чести — возражает Вова. — Посади меня на пять минут репортером, и я такого наплету… Вот, к слову, если я и понял, как меняется скорость ракеты, то совсем не соображаю, зачем было нужно так резко ее изменить?

— Не беспокойся, и на этот вопрос сумеешь ответить, — торопится успокоить племянника Павел. — Задумывался ли ты над тем, почему моторы ракеты не были совсем остановлены в момент нашего выхода из сферы притяжения земли?

— Ну, с таким вопросом я еще как-нибудь справлюсь… Понятно, в межпланетном пространстве нет воздуха, который мог бы затормозить движение, так что наша скорость после выхода из поля притяжения должна была бы остаться неизменной. Конечно, «РИ-1» могла бы продолжить свое путешествие по инерции. Однако тогда все тела в ракете потеряли бы вес. Это значит, целишь в ворону, а попадаешь в корову… Но, с другой стороны, если скорость ракеты уменьшена, то насколько больше времени придется нам гулять в пространстве?

— А старую пословицу: «поспешишь — людей насмешишь», ты еще не забыл? — укоризненно качает головой Евдокимыч. — Как раз теперь, по дороге к Венере, ты сможешь еще раз убедиться, что чем тише едешь — тем дальше будешь. Или, вернее говоря, вообще куда-нибудь прибудешь, иначе при таком холодище рискуешь превратиться в жаркое…

Так путем вопросов и ответов Павел и Алексей Евдокимович «вправили мозги», как выразился механик, молодому радисту. А через некоторое время Вова занес в дневник, который он начал вести со дня отъезда:

«Ускорение нашей ракеты в момент взлета было 7,4 метра в секунду в квадрате. Это означает, что в каждую последующую секунду ее скорость вырастала на такую же величину. Другими словами, наше движение было равномерно ускоренным.

Если бы „РИ-1“ сохраняла ускорение, полученное при взлете, то дорога до Венеры продолжалась бы не более 56 часов. Но тогда скорость ракеты должна была возрасти до фантастической цифры в 1.510 километров в секунду. Это значит, что при первом же соприкосновении с атмосферным покровом Венеры создалось бы такое сильное трение, что „РИ-1“ сгорела бы в одно мгновенье. И если даже предположить, что нашему космическому кораблю чудом удалось пробиться сквозь атмосферу, то он с гигантской силой ударился бы о поверхность планеты, ибо невозможно затормозить на такой скорости. Как говорит Евдокимыч, из подобных двух перспектив нужно выбрать… третью.

Правда, теоретически мы смогли бы начать торможение даже за час до посадки на Венере, для того, чтобы в течение этого времени уменьшить скорость ракеты с 1.510 километров в секунду до нуля. Что бы тогда произошло? Наше обратное ускорение, приводящее к замедлению скорости, составило бы около 400 метров в секунду в квадрате. Хотя это и меньше, чем, например, ускорение снаряда из романа Жюля Верна, наша судьба, однако, мало чем отличалась бы от судьбы Барбикена и его товарищей. Никакой человеческий организм не в состоянии перенести такое резкое изменение скорости в столь короткое время. Павел Летягин, который никогда не упускает случая сделать какой-либо любопытный расчет, подсчитал, что в этом случае я должен был бы весить 2,8 тонны, — более чем достаточно для того, чтобы оказаться мгновенно раздавленным под тяжестью собственной головы.

Вот как была решена эта задача, на первый взгляд казавшаяся мне неразрешимой. В итоге целого ряда расчетов ускорение ракеты после ее выхода из сферы притяжения Земли было установлено в 0,07 метра в секунду в квадрате. С этим ускорением „РИ-1“ будет летать в течение 15 суток — половину пути от Земли до Венеры. Потом ракета повернет под углом в 180 градусов. Таким образом, в направлении движения к Венере будет обращена не носовая часть ракеты, а дюзы. Следовательно, реактивная сила мотора, вместо того чтобы увеличивать скорость движения ракеты, станет постепенно замедлять ее, тормозить. „РИ-1“ приблизится к сфере притяжения Венеры со скоростью только в 10 километров в секунду. Когда до цели останется 8.000 километров, мотор станет работать с большей силой, поступательное движение ракеты замедлится еще больше, и через полтора часа мы войдем в атмосферу Венеры с такой скоростью, которая совершенно исключит опасность большого трения. Полет в этих условиях не только оградит нас от неприятностей при посадке, но в то же время предупредит и перенакал дюз. Да, совершенно прав Евдокимыч, когда старинную поговорку: „поспешишь — людей насмешишь“ напоминает нам в мире этих колоссальных скоростей».

Когда Вова заканчивает писать эти последние строки, внезапная мысль заставляет его улыбнуться:

— Но как бы ни справедливы были эти слова, сдается мне, все же есть среди нас кто-то, кто не мирится с ними… Прочитав мой дневник, он обязательно добавил бы к поговорке: «Только не в научных исследованиях».

Юный радист вспомнил слова, сказанные Валерием Андриановичем Светловым, когда на командном пульте потухла зеленая лампочка:

— Только давайте с самого начала договоримся: снижение скорости не относится лишь к одной-единственной вещи: к темпам наших исследований и наблюдений. Да и чего нам, собственно, их замедлять? Если все в ракете потеряло часть своего веса, то очень возможно, что и наши исследования станут намного легче…

Наперекор физическим законам «вечный двигатель» даже в межпланетном пространстве признавал только максимальную скорость.

24

Каламбур Валерия Андриановича развеселил членов экипажа, но, увы, нисколько не облегчил их научные изыскания. Теперь уж никто более не удивлялся, как мог Станислав Иванович Стасевич столько лет сидеть, согнувшись, над своим столом в Пулковской обсерватории. На борту космического корабля с подобным напряжением трудятся все, начиная от знаменитых профессоров и кончая скромной лаборанткой Светой Величко.

— Кто говорил обо мне, что я гуляю, только двигаясь, вместе с Землей? — добродушно подтрунивал Станислав Иванович над своим старым знакомым, профессором Флорианом. — Тогда, правда, я торопился довести до ума некоторые свои исследования. Но, друг мой, у меня впереди была целая человеческая жизнь. А теперь у нас впереди все двадцать три… то есть, извиняюсь, двадцать два дня полета.

И все же, как бы ни были заняты астронавты, они готовы иногда часами смотреть на экран перископа или сквозь овальные стекла иллюминаторов. Великолепный вид открывается их глазам. По левому борту сквозь тьму ночи виден величественный солнечный диск. Края светила бесконечно меняют свою форму: гигантской силы извержения выбрасывают из солнечных недр потоки раскаленных газов — протуберанцы.

Пассажиры космического корабля видят вокруг себя все планеты и звезды, которые они научились распознавать еще в детстве. Золотой шар солнца светится, но не освещает. И звезды выглядят здесь совсем иными, не такими, какими мы привыкли их видеть с Земли: они не мерцают, не переливаются светом. Происходит все это потому, что в межпланетном пространстве свет от Солнца и звезд не проходит через какую-либо атмосферу, которая рассеивала бы их лучи. Изумителен этот неподвижный и однообразный блеск небесных светил…

Далеко позади ракеты среди знакомых созвездий появляется новое светило. Старушка Земля, отражая солнечные лучи, кажется раскаленным шаром, посылающим свое сияние вглубь Вселенной. Вблизи Земли можно различить бледный лик ее верной спутницы — Луны.

Итак, до конца путешествия осталось двадцать двое суток полета, и в каютах-лабораториях, отведенных ученым различных специальностей, царит все растущее напряжение. В лаборатории профессора Ренгласа создано искусственное магнитное поле, в котором действуют счетчики типа Гейгера. Они регистрируют потоки частиц высокой энергии, из которых состоят космические лучи. Проблема их происхождения впервые изучается в условиях межпланетной пустоты, что дает возможность максимально уточнить результаты, уже полученные в земных лабораториях.

На одном из научных заседаний, которые регулярно проводятся на борту космического корабля, Ренглас доложил о результатах своих новых исследований. Стены каюты-салона, которая служит одновременно и актовым залом этого летающего научного центра, почти сплошь покрыты схемами, таблицами и диаграммами. Коренастый профессор быстро шагает по залу из конца в конец, его щеки кажутся румянее обычного. Такой хладнокровный в момент взлета, теперь Ренглас, напротив, охвачен нескрываемым волнением. Его состояние понятно всем: исследования в межпланетном пространстве полностью подтвердили предположения Ренгласа о происхождении космических лучей.

— Сегодня мы твердо можем сказать, что лучи, попадающие на нашу планету из глубин Вселенной, зарождаются в Галактике, а не вне ее, как утверждали некоторые ученые. Точно установив их происхождение, мы надеемся, что сможем перейти ко второй части проблемы — к использованию колоссальных запасов энергии космических лучей в практических целях, в целях обогащения энергетических запасов всех шести континентов нашей планеты.

Теперь наравне с «посланиями из Вселенной» и репортажами Летягина, радисты регулярно передают на Землю результаты научных наблюдений в межпланетном пространстве. В Центральном астрофизическом институте срочно созывается внеочередное заседание Ученого совета. Те же схемы, которые профессор Ренглас демонстрировал в каюте-салоне космического корабля, теперь, переданные по телевизору, с глубоким интересом изучаются специалистами института. А еще через два дня даже упорные противники Ренгласа подписываются под поздравительной телеграммой, посланной на космический корабль: «Результаты ваших изысканий открывают новую страницу в астрофизике или, вернее, ставят последнюю точку на ее предыстории».

С таким же нетерпением ожидают ученые сообщений от профессора Стасевича. «Если Станислав Иванович решился, наконец, покинуть свою обсерваторию, то знайте, что он не только объясняет происхождение комет, но не успокоится до тех пор, пока не приведет на буксире хоть одну из „хвостатых звезд“», — сказал в шутку один из его коллег по Пулковской обсерватории. Как и в каждом преувеличении, в этой шутке содержалась доля правды: Станислав Иванович настолько углублен в свои исследования, что теперь действительно движется только совместно с «РИ-1»…

Здесь, на борту ракеты, Стасевич имеет возможность окончательно убедиться в правильности гипотез, сформулированных несколько десятилетий назад известными русскими астрономами Бредихиным и Орловым. Действительно, образование комет происходит тогда, когда значительное число маленьких тел, наполняющих нашу планетную систему, приближается к Солнцу и под влиянием его тепла начинает выделять газы и пыль. Под давлением солнечных лучей молекулы газов удаляются от тела ракеты в сторону, противоположную Солнцу, образуя, таким образом «хвост», который виден нам с Земли. В условиях межпланетного пространства Стасевичу удалось сделать первые точные расчеты, определяющие конкретные условия формирования комет. Но, хотя эти результаты и имеют громадное научное значение, Станислав Иванович нисколько не довольствуется ими.

— Знаем ли мы точно, какое влияние имеют солнечные лучи на твердые тела в межпланетном пространстве? Нет, нет и тысячу раз нет! — горячо утверждает он. — Чтобы безошибочно ответить на этот вопрос, необходимо в течение долгого времени наблюдать Солнце как с больших расстояний, так и вблизи от него.

— Боюсь, Станислав Иванович, что ради подобных наблюдений нам придется взобраться на один из астероидов, движущихся вокруг Солнца, — улыбаясь, замечает профессор Аракелян.

Стасевич, однако, совершенно не расположен шутить на эту тему.

— Взобраться на астероид? Без всякого сомнения! Ведь мы можем установить там научно-исследовательскую станцию, снабженную автоматическими регистрационными приборами. Больше того, орбита в форме сплющенного эллипса, по которой движутся некоторые астероиды, — самая подходящая траектория для наблюдения с различных расстояний. Для этого не нужно даже билета с пересадкой!

Теперь лицо Аракеляна принимает сосредоточенное выражение. Идея Станислава Ивановича вызывает интерес у всех участников экспедиции. И через короткое время Вова Гордиенко посылает на Землю известие, что экипаж ракеты занят в этот момент проблемой создания первой астероидальной научно-исследовательской станции.

— Плохо сделал наш Светлов, что не предусмотрел в штатах директора радиостудии и пяти-шести комментаторов, — в шутку говорят радисты. — Если и впредь, у нас будет столько работы, мы потребуем срочно командировать их с Земли со следующей ракетой — «РИ-2», например.

И в самом деле, в радиорубке постоянно царит такое оживление, что они по праву могут сравнивать свое тесное помещение с крупным радиотелевизионным центром. Каждые два часа передаются в Москву, в институт межпланетных сообщений координаты ракеты в пространстве, условия, в которых происходит полет, результаты научных наблюдений. Раз в сутки, в определенный час, участники экспедиции видят на экране своих родных и знакомых, слышат их голоса, передаваемые ультракороткими волнами за миллионы километров. А когда музыкальный сигнал, уже известный всему свету, предвещает начало репортажа: «Привет, друзья, из межпланетного пространства», экипаж ракеты знает: в этот миг сотни миллионов людей собираются на далекой Земле у телевизоров. За полетом космического корабля следит с любовью вся Советская страна, все человечество.

— Как легко поддерживать связь между Землей и Вселенной! — эта мысль приходит в голову Вове во время одной из менее бурных сцен, которые, впрочем, случаются весьма редко. — И, в конце концов, здесь нет ничего удивительного: ведь электромагнитные волны, не встречая никаких препятствий в окружающей среде, распространяются по прямой линии на любое расстояние. В этом отношении мы, радисты, чувствуем себя в межпланетном пространстве в тысячу раз лучше, нежели на Земле. Там телевизионные передачи до сих пор принимаются только на расстоянии в несколько сот километров — их распространению мешают как неровности рельефа, так и сферическая форма планеты… А что, если я посоветуюсь с Павлом: нельзя ли устранить эти препятствия? Поднять, например, телепередатчики на такую высоту, при которой уже ни рельеф, ни шарообразная форма Земли не будут играть абсолютно никакой роли!

И вскоре радист Вова Гордиенко начинает чувствовать, что идея нового телепередатчика все более и более овладевает им…

Впрочем, в последующие дни у Павла оказалось достаточно свободного времени, чтобы всерьез обдумать вовину идею. На прошлой неделе Павел заявил своим товарищам по полету, что хочет выйти на пенсию с поста радиокомментатора, — ежедневные «Приветы из межпланетного пространства» совершенно его измучили. К радости молодого инженера, у него тотчас же нашлись добровольные заместители. В каждый репортаж стали вкраплять «веселые минуты». Самый способный ученик Летягина, — как ему нравится себя называть, — Профир Антонович Флориан в дружеских шаржах и «приперченных» эпиграммах изображает забавные происшествия на борту ракеты, а профессор Аракелян передает для любителей целую серию «космических кроссвордов». Они содержат шутливые ответы на бесчисленные вопросы, адресуемые путешественникам.

Совершенно неожиданно для Павла, у него нашелся еще один добровольный помощник. До этого Геннадий Кузьмин старательно наблюдал за работой моторов, аккуратно вел записи в бортовом журнале и раз в три дня передавал родным несколько слов: дескать, жив, здоров, — и больше ничего. А тут вдруг подошел к Летягину и спрашивает, не нуждается ли тот в его услугах в качестве радиорепортера. Дебют Геннадия состоялся в тот же день.

Сегодня Кузьмин вторично комментирует по радиотелевидению «события дня» — жизнь на борту космического корабля.

— Вчера я рассказывал вам о научных исследованиях нашего биолога Клавдии Алексеевны Артемьевой, — тоном бывалого радиорепортера говорит Геннадий. — С помощью двенадцати разновидностей растений она создала внутри ракеты отдельный органический мир, в котором, как и на Земле, происходит полный оборот веществ, необходимых для жизни. Растения поглощают углекислый газ, выдыхаемый людьми, а мы, в свою очередь поглощаем кислород, выделяемый растениями. Само собой разумеется, что наравне с цветами, овощами и полевыми культурами, под неослабным наблюдением Клавдии Алексеевны находимся и мы, пассажиры ракеты. Некоторые шутники утверждают, будто это единственное облачко, омрачающее наше путешествие, — никакими молитвами, видите ли, невозможно спастись от ежедневных измерений температуры и давления крови, от бесчисленных вопросов, на которые Клавдия Алексеевна требует давать обстоятельнейшие ответы. Что ж, шутники, очевидно, по своему правы, особенно если исходить из той истины, что работникам науки нравится самим исследовать, но отнюдь не подвергаться исследованию…

Тем не менее члены экипажа космического корабля единодушно сходятся на том, что можно простить нашему биологу ее придирчивую строгость. Ибо кто, как не Клавдия Алексеевна, в свободные часы, когда все мы собираемся в каюте-салоне, помогает разогнать скуку, найти приятное развлечение для каждого из нас? Клавдия Алексеевна знает множество всевозможных игр, превосходно рисует карикатуры, играет на пианино, организует турниры и концерты. Да, да, не удивляйтесь, — среди нас есть и музыканты, и певцы, и декламаторы. Одни лишь танцы не в почете на «РИ-1», — достаточно сделать более или менее резкое движение, и человек, словно перышко, подлетает под самый потолок. Не забывайте, друзья, что на космическом корабле мы весим в несколько сот раз меньше, нежели весили на Земле.

— Надеюсь, дорогие слушатели, — заканчивает репортаж Геннадий, — что в самом недалеком будущем вы сами сможете убедиться в талантах Клавдии Алексеевны. Каким образом? А вот каким: мы попросим ее сыграть для вас «Итальянское каприччио» Чайковского…

Кто знаком с Клавой Артемьевой, тому хорошо известно, что в рассказе Геннадия Кузьмина нет репортерских прикрас. Как и в институте, на борту космического корабля Клава быстро завоевала любовь окружающих. Не скрывает своей симпатии к девушке и Валерий Андрианович Светлов, которому причинили столько забот ее подопечные четвероногие.

— Давно хотел вас спросить, Клавдия Алексеевна, — обратился как-то он к молодому биологу на одном из веселых собраний в каюте-салоне, когда смеющаяся, раскрасневшаяся девушка села рядом с ним. — Знаете ли вы, кто тот юноша, что в самый канун вылета щедро уступил вам почти целый кубический метр для ваших животных?

Вопрос Светлова застал Клаву врасплох, она смутилась и, пытаясь скрыть смущение, опустила глаза, окаймленные длинными ресницами. Указательный палец Клавы машинально вырисовывал на обивке дивана некие замысловатые узоры. Знает ли она? Не один раз задумывалась девушка над этим вопросом, и долгое время не могла найти на него ответа. Потом начала догадываться… И тогда в сердце ее завязалась борьба двух противоположных чувств, тяжелая, мучительная борьба.

Валерий Андрианович, заметив растерянность Клавы, не стал настаивать на ответе и перевел разговор на другую тему. Девушка быстро овладела собой и предложила товарищам спеть хором. И первая затянула грустную мелодию:

Степь да степь кругом…

Остальные подхватили песню:

Путь далек лежит.

В той степи глухой

Замерзал ямщик.

Странно и трогательно было слышать эту, такую земную песню в каюте космического корабля, мчащегося со сказочной скоростью в миллионах километров от родной планеты.

А когда все распрощались и салон опустел, Клава на цыпочках подошла к каюте Светы Величко и осторожно постучала в дверь. Едва переступила она порог, как горючие слезы, давно искавшие выхода, хлынули из ее глаз.

— Ты ведь помнишь, каким он был несколько месяцев тому назад…

Света до этого и представить себе не могла, что в голосе подруги может звучать столько горечи.

— Как подумаешь об его отношениях с тем негодяем, — всхлипывая, продолжала Клава. — Разве так называемые утонченные манеры Силантьева не служили ему каким-то образцом поведения? И что заставило его лететь с нашей экспедицией? Интересы науки? Или просто жажда славы, славы покорителя межпланетных пространств?

Напрасно пыталась Светлана убедить подругу, что в последнее время Геннадий совершенно переменился, что и прежде он не был таким, каким изобразила его Клава. Несмотря на весь пыл и искренность, с какой говорила Света, ее слова не рассеивали сомнений, владевших Клавой. Слезы иссякли, но горечь продолжала оставаться. Нет, чтобы развеять горечь, нужна была не такая сила…

25

Пересекая экватор, моряки никогда не забывают с большой помпой отпраздновать это важное событие. Новичкам, впервые плывущим из одного полушария в другое, волей-неволей приходится подчиняться традиции и принимать соленую купель, в то время как морской бог Нептун, потрясая серебряным трезубцем, ходит по палубе, а его слуги, вымазанные сапожной мазью, чтобы походить на негров, отплясывают самые нелепые и веселые танцы. Ничего подобного не происходит на «РИ-1», когда ракета заканчивает первую половину своего пути на Венеру и готовится вот-вот пересечь своеобразный космический экватор.

В кабине пилота приводится в действие диск, выполняющий роль рулевого управления, и ракета начинает поворачиваться вокруг своей вертикальной оси. Однако экипаж межпланетного корабля не испытывает при этом никаких необычных ощущений: четыре шара внутри оболочки ракеты, погруженные в маслянистую жидкость, сохраняют свое первоначальное положение. В каютах все остается по-прежнему.

Через несколько минут, описав полукруг, ракета поворачивается хвостовым оперением в сторону Венеры. Теперь реактивные моторы начинают выполнять роль тормозов, постепенно замедляющих скорость, приобретенную «РИ-1» в первой половине полета.

Космический экватор пройден без происшествий, но и без торжества.

В то время суток, которое на «РИ-1» условно называется вечером, все научные сотрудники собираются в салоне. Сегодня обсуждается доклад профессора Аракеляна «Солнечная радиация и создание искусственного климата на Земле». В отличие от своего коллеги Ренгласа, сегодняшний докладчик не обнаруживает ни малейшей взволнованности. Единственная перемена, замеченная присутствующими у Аракеляна, состоит в новом костюме. У профессора поистине неиссякаемый гардероб…

— Люди издавна связывали многие явления природы с усилением деятельности Солнца. Еще сотни лет назад было доказано, что образование солнечных пятен вызывает северное сияние и магнитные бури, а в недавнее время удалось установить их влияние на распространение радиоволн в эфире. И тоже в недавнее время нашлись и псевдоученые, готовые разорваться на части, только бы доказать, будто солнечные пятна вызывают… экономические кризисы и эпидемии холеры. Наука опровергла без особого труда этот бред. Но существует ли какая-либо связь между усилением солнечной радиации и атмосферными условиями на Земле? Этот вопрос до сегодняшнего дня оставался без достаточно ясного и твердого ответа.

Доклад профессора Аракеляна касается многих отраслей науки, поэтому его с вниманием слушают и ученые, и специалисты-навигаторы. Вова Гордиенко также не теряет времени попусту, — запись на магнитофонной ленте нового научного доклада пополнит «звуковой дневник», который радисты ведут с самого начала полета.

Между тем профессор Аракелян докладывает о результатах наблюдений, сделанных им в межпланетном пространстве. Известно, что погода на Земле зависит от суммы многих факторов: температуры, атмосферного давления, влажности воздуха, ветров, облачности. Сопоставляя последовательность различных атмосферных явлений на Земле с интенсивностью деятельности солнца, профессор Аракелян пришел к знаменательному выводу: неожиданные перемещения холодных масс воздуха из северных широт в южные, грозы и, наконец, циклоны с обильными осадками, — все это находится в безусловной связи с активизацией солнечной радиации.

— Мне представляется, — говорит в заключение своего доклада Аракелян, — что дальнейшее изучение физических процессов на Солнце даст нам возможность не только предсказывать погоду, но и управлять ею. Станислав Иванович предлагает создать автоматические обсерватории на астероидах. Почему бы нам в таком случае не подумать над созданием станций искусственного климата на Земле? Например, на обоих полюсах мы смогли бы установить гигантские соленоиды. Их будут питать электроэнергией гидростанции, приводимые в движение силой приливов и отливов. Таким образом были бы созданы дополнительные магнитные поля колоссальной мощности. Тогда нам останется лишь приказать сотрудникам подобной станции: «Измените направление электронных потоков солнечной радиации на 17 градусов к югу!» — и в нужном месте пройдут дожди. Или: «Поглотить приближающийся к Земле электронный поток!» — и дождь, который принес бы нам в это время вред, оказался бы предотвращенным. А начальника подобной станции не только в газетных информациях, но и в штатном расписании можно будет с полным основанием называть: «Зевс-громовержец».

Далеко за полночь продолжается дискуссия вокруг доклада профессора Аракеляна и, более всего, вокруг его последнего предложения. Энтузиасты строят планы, один другого смелее и грандиознее, а скептики, иронизируя, задают вопросы: «Что произойдет с пустыней Сахарой, если над ней десять лет подряд будут идти дожди?».

Часы показывают половину третьего по московскому времени, а из некоторых кают все еще доносятся не то приглушенные, не то охрипшие от споров голоса…

Неожиданно страшный удар сотрясает весь корпус ракеты. Как воин, пораженный вражеской рукой, «РИ-1» вздрагивает и ложится на правый борт. Гаснет свет, и словно вся темень Вселенной вливается в иллюминаторы. Звон разбитых вдребезги приборов зловеще пронизывает мглу.

— Что произошло? Что произошло? — бьется мысль в голове у Валерия Андриановича. — Неужели это конец?.. Если бы только знать, что с нами произошло!

Кончиками похолодевших пальцев Светлов ощупывает стены кабины. Бархатная обивка жжет, словно вонзает ему под ногти раскаленные иголки. Вот, наконец, ручка двери. Ах, очевидно, об нее он ударился лицом. Ладонь запачкалась чем-то липким, во рту — соленый привкус. Но болезненнее всего — это мысли…

— Нет, это еще не может означать конца, — постепенно проясняется в мозгу. — Завывание вырывающегося наружу воздуха. Обжигающее дыхание космического холода. Нет, ничего этого нет… Только бы удар не сбил нас с дороги!

Напрягая всю силу воли, Валерий Андрианович пытается подняться: «Паника. В первую очередь нельзя допустить паники!». Шатаясь, он снова ощупывает стену. Решительным движением тянет на себя дверь. Во рту — снова соленый привкус. Но дверь — дверь открылась без большого труда! Значит, ее не заклинило. Значит…

Первые шаги по коридору. И внезапно в дальнем его углу зажигается светлячок, направляя свой тонкий луч на Светлова. «Еще есть живые в нашем экипаже!» — проносится в мозгу. А рука машинально тянется к карману пиджака — там должна быть забытая впопыхах «вечная лампочка» с радиоактивной батарейкой.

— Дать свет! — кричит во весь голос Светлов. — Всем собраться в каюте-салоне. Передать приказ дальше!

Светлов не успевает закончить, как третий, четвертый, пятый снопы света прорезают темноту коридора. И все они сходятся вокруг прямой, полной уверенности в себе, фигуры начальника экспедиции. Его сжатый кулак скрывает от взоров окружающих кровавое пятно на ладони.

Внезапно на пороге салона, спотыкаясь, показывается Аракелян. Все взоры испуганно поворачиваются к нему. Профессор весь в масле. По щекам, по белому шелковому платочку, торчащему из карманчика пиджака, наспех наброшенного на плечи, стекают ручейки желтоватой жидкости.

Тяжело придерживаясь за дверной косяк, Аракелян ищет глазами Светлова:

— Из пространства между оболочками в проход между третьим и четвертым отсеками ворвалось масло. Пробоина, кажется, довольно большая, — сообщает он прерывающимся голосом. — Люди из четвертого отсека отрезаны от нас…

— Пробоина? Что-то пробило оболочку! — слышатся испуганные возгласы.

— Метеорит!

— Все, это конец… — шепчет голос из угла. Если бы участники экспедиции не были так взволнованы, то узнали бы голос профессора Грузя.

— Спокойствие! Метеорит никак не мог пробить внутреннюю оболочку — в этом случае нас уже не было бы в живых, — Светлов говорит хладнокровно, без следа волнения. — Но авария серьезная и ее нужно немедленно ликвидировать. Первым делом необходимо спасти людей из четвертого отсека.

В этот миг в салоне загораются лампочки из электрической сети ракеты: Алексей Евдокимович успел исправить замыкание. И тотчас же на экране радиотелефона появляется лицо Павла Летягина.

— Докладываю, Валерий Андрианович, — смуглые щеки юноши приобрели землистый оттенок, глаза лихорадочно блестят. — Масло проникло в первую каюту нашего отсека.

— Первую каюту? Твою, Павлик? Что с тобой, что случилось? Говори, говори скорей!

— Не беспокойтесь, Валерий Андрианович, я герметически закрыл двери, ведущие в остальные каюты, масло туда не проникнет.

— Туда! Но что творится у тебя самого? Что с тобой, я тебя спрашиваю?

— Пока я стараюсь закрыть пробоину. Это, понятно, тяжело… Она шириной примерно в 30–35 сантиметров.

Светлов мгновенно представляет себе всю картину аварии. Столкновение с метеоритом, а он уверен, что именно оно потрясло ракету, серьезно повредило эластичную стену прохода между отсеками. Масло ворвалось в две крайние каюты. Аракелян и Летягин закрыли, очевидно, в одно и то же время двери между своими каютами и проходом. Но четвертый отсек оказался изолированным. Кроме того, в каюте Летягина повреждена и внешняя дверь…

— Сколько масла проникло в твою каюту? Говори честно, Павлик!

— Пока не очень много. Оно не достает даже до колен, Валерий Андрианович, а руки у меня совершенно сво…

— Разрешите мне, — перебивает Павла спокойный голос, в котором слышится твердая воля. — Водолазный костюм и сварочный аппарат, быстрее!

И Алексей Евдокимович делает шаг к двери. Но неожиданно кто-то с силой сжимает кисть его руки и задерживает на месте. Обернувшись, старый механик встречается глазами с Геннадием Кузьминым. Взгляд молодого инженера более убедителен, нежели любые слова…

— Пойду я, Евдокимыч, — произносит Геннадий таким твердым голосом, что Данилов после легкого колебания понимает — он должен уступить. Нечто куда более высокое, чем самолюбие и жажда славы, толкает юношу на этот шаг.

Движения Кузьмина быстры и точны. Сосредоточенный взгляд, упрямый подбородок — все говорит о характере спортсмена, привыкшего побеждать и капризы природы, и коварство противника. Но даже перед самыми ответственными встречами на ринге приятели Гены не видели в его глазах столько непоколебимой решительности. Не теряя ни секунды, Геннадий надевает водолазный костюм, подбирает комплект инструментов и в сопровождении Евдокимыча подходит к двери специальной камеры, которая ведет из коридора в промежуток между оболочками. В одной руке юноша несет металлическую полосу, в другой — длинный прут, связанный с ящичком, прикрепленным у его пояса. Это сварочный аппарат на атомной батарее.

Слышится звяканье замка, дверь открывается, и Геннадий решительно входит в узенькую камеру. Позади ее внешней стены его ожидает огромное количество маслянистой жидкости, готовой его утопить или раздавить под своей тяжестью. Но в последний миг он видит устремленный на него, полный надежды взор Клавы…

В каюте глубокая тишина. Никто не произносит ни слова. Некоторое время, которое всем кажется бесконечным, товарищи Геннадия стоят, как окаменелые, словно боясь погубить его малейшим неосторожным движением.

Молчание нарушает Валерий Андрианович. Все это время он не отрывал глаз от экрана радиотелефона. Внезапно выражение лица Павла заставило его вздрогнуть — он понял, что в поврежденной кабине что-то случилось…

— Что такое? Что случилось, Павлик?

— Ничего, Валерий Андрианович. Масло поднялось выше пояса, — отвечает тихо, почти шепотом Павел.

Впервые с начала полета Валерий Андрианович чувствует, что теряет самообладание и до боли скрежещет зубами… Но через несколько мгновений измученное лицо Павла внезапно проясняется:

— Валерий Андрианович! Гена закрыл внешнюю пробоину. Масло больше не поступает в каюту. Готово, Валерий Андрианович!

Сколько радости в глазах Светлова, когда он оборачивается к своим товарищам! И в тот же миг замечает мертвенно бледное лицо Евдокимыча. На втором экране — аппарата, которым они поддерживали связь с Геннадием, — не видно никакого изображения…

Из разговора окружающих Светлова Павел сразу понял, что с Геннадием произошло несчастье. В аппарате ясно звучит его голос:

— Кабина вне всякой опасности. Я выхожу на помощь Кузьмину.

— Как выйдешь? Без костюма? Сейчас выйдет кто-нибудь из нас, — кричит Светлов.

— Без костюма? Ну так что ж! Ведь у меня есть маска для дыхания. Все будет в порядке.

И, не ожидая ответа, Павел надевает герметическую маску, лежащую наготове в каждой кабине. А через мгновенье юноша погружается в маслянистую жидкость навстречу своему другу…

Теперь, когда и Павлик находится там, поглощенный густым маслом, Евдокимыча не может удержать на месте никакой приказ или запрещение. Но он едва успевает надеть водолазный костюм и подойти к проходной камере, как дверь резко распахивается. Тесно прижимаясь друг к другу, входят оба юноши: Геннадий — обессилевший, тяжело дыша, и Павел — в одежде, покрытой густым слоем масла, согнувшись под огромной тяжестью жидкости. И все же две пары глаз молодо сверкают из-под вспотевших стекол масок. Авария ликвидирована!

Вскоре все последствия столкновения с метеоритом устранены. Масло выкачано из кают, отремонтирован проход, связывающий оба пострадавших отсека. Когда жизнь на ракете входит в свое нормальное русло, Светлов созывает членов экипажа.

— Причина аварии точно установлена, — сообщает он коллективу. — Мы попали в сильный поток электронов, выделяемых Солнцем. На короткое время он помешал нормальной работе локаторов, которые сигнализируют о приближении посторонних тел, и этого было достаточно, чтобы ракета не смогла обойти опасный метеорит. К счастью, удар был не перпендикулярным, а только касательным, К тому же, и оболочка ракеты оказалась достаточно прочной…

— Теперь, по имеющимся у нас данным, ракета оставила позади траектории главных скоплений метеоритов, так что повторение подобного столкновения мало вероятно, — заключает Валерий Андрианович. — Но из ночной аварии мы должны сделать соответствующие выводы. Она доказывает, что и в наше время, назло научным расчетам и самой совершенной технике, еще могут происходить непредвиденные случайности, которые подвергают риску даже отлично подготовленное предприятие. И тогда все зависит от самих людей, от их смелости и готовности пожертвовать собой для спасения всего коллектива.

Произнеся эти слова, Валерий Андрианович пересекает салон и крепко пожимает руку Геннадию. И только тогда, когда покрасневший до корней волос юноша подымается с места, чтобы ответить, Светлов замечает рядом с ним Клаву. Много раз руководитель экспедиции видел ее веселой, шутливой, восторженной. Но сегодня в первый раз увидел ее счастливой…

Сам не зная почему, Валерий Андрианович чувствует себя смущенным, словно он невольно открыл сокровенную тайну молодой парочки… Он быстро отворачивает голову и ищет глазами Летягина. А, вот он сидит в дальнем углу, рядом с Ренгласом. Они что-то оживленно обсуждают, и время от времени, кивая головой в знак согласия, Павел открывает блокнот. Из всех собравшихся в салоне только он один не заметил, какая перемена произошла сегодня в жизни Клавы.

26

Уже несколько дней, как на экране перископа появился белый сверкающий шар. Теперь он все яснее и яснее виден и сквозь иллюминаторы левого борта. Окруженная сугробами молочного цвета туч, выступает планета Венера — Лучафер, желанная цель первого межпланетного перелета.

Первое небесное тело, на которое ступит нога человека!

Тревожное и радостное волнение охватывает весь экипаж. А на колоссальном расстоянии от «РИ-1» это же чувство овладевает миллионами людей. Сквозь бескрайние просторы Вселенной, догоняя мчащуюся с бешеной скоростью ракету, несутся бессчетные пожелания, приветы и, более всего, вопросы: «Как выглядит вблизи сказочный Лучафер?», «Каким образом намереваетесь произвести посадку?», «Как себя чувствуют в этот момент наши астронавты?».

— Между «РИ-1» и Венерой теперь происходит совершенно необычное состязание, — рассказывает в одном из репортажей Павел Летягин, пытаясь хоть немного утолить эту жажду новостей. — Напоминаю вам, дорогие слушатели, что траектория нашего полета имеет форму полуэллипса. Подобного рода маршрут дал нам возможность превратить скорость движения земли в своего рода второй мотор для ракеты. Теперь, оставив позади себя миллионы километров, «РИ-1» все более приближается к орбите вращения Венеры, двигаясь в одном направлении со светилом. Вот в чем состоит необычное состязание, о котором я упоминал. Но в отличие от любой спортивной борьбы, победитель этого состязания заранее известен. Могу вас порадовать, дорогие слушатели, — «РИ-1», вне всякого сомнения, завоюет первенство. Наш корабль превысит скорость движения Венеры на 2,705 километров в секунду. Финиш этого космического пробега все ближе и ближе…

Через несколько часов регистрационные приборы дают знать, что на ракету начинает оказывать заметное влияние сила притяжения Венеры. Чтобы противостоять этой силе, повышается мощность реактивных моторов. По приказу Светлова усиливается цепная реакция в ядерном котле и увеличивается количество гелия, подвергающегося нагреву. Моторы, выполняя теперь роль тормозов, снижают скорость движения ракеты. Атомная энергия, преодолевшая притяжение одной планеты, теперь держит в узде силу тяготения второй.

На одном из приборов командного пункта стрелка, показывающая степень давления газов, медленно движется вправо. В камере сжатия, откуда горящий гелий попадает в дюзы, давление подымается до 9800, 9900, 9950 атмосфер. Для того, чтобы мотор работал с максимальной мощностью, давление должно достигнуть 9980 атмосфер. Еще одно движение стрелки, и на пульте сразу загораются три красные лампочки.

— Сигнал опасности! — глухим голосом произносит Валерий Андрианович, устремив взор на манометр: его стрелка остановилась против деления с цифрой 9960.

Сигнал опасности! На расстоянии всего в несколько тысяч километров от Венеры… Это означает, что мотор не в состоянии более замедлить скорость ракеты, что через короткое время «РИ-1» станет приближаться к поверхности планеты с ужасающей быстротой.

Прошло не более минуты с того времени, как загорелись три красных лампочки, а Валерий Андрианович уже испробовал все возможные средства для повышения реактивной силы мотора: повернул до отказа рукоятку ядерной реакции, еще более увеличил подачу газов. Несколько мгновений напряженного ожидания. И все же на экране радиолокатора ясно видно: ракета приближается к своей цели намного быстрее, чем ей полагается.

— Реактивная сила спадает из-за недостаточного давления газов — в этом нет никакого сомнения, — продолжает тем же сдавленным голосом Светлов. И, сжав зубы, чтобы товарищи не заметили его волнения, добавляет:

— Вам не кажется, что все дело в клапанах камеры сжатия?

Недаром руководитель экспедиции боялся выдать свое волнение. Каждому из его сотрудников ясно, что означает авария системы клапанов, регулирующих давление газов в камере сжатия. Если максимальное давление не может превысить 9960 атмосфер, это значит, что клапаны преждевременно открываются, и тогда ни усиление реакции, ни подача гелия не могут повлиять на увеличение реактивной силы мотора…

Что же изменило работу клапанов? Необычные условия, в которых Светлов и его помощники вынуждены дать ответ на этот вопрос, заставляют их думать и действовать с величайшей точностью и быстротой.

Каждый клапан соединен рычагом с пружиной, на которую он нажимает. Когда давление достигает 9980 атмосфер, клапаны открываются, выпуская излишние газы. Но теперь, когда ракета движется с обратным ускорением, собственный вес клапана с рычагом начинает действовать в обратимо сторону. Давление пружины уменьшается на 20 атмосфер, или на столько же килограммов, и, как следствие, клапан преждевременно открывается, уменьшая, таким образом, количество газов, которые проникают из камеры сжатия в дюзы.

— Нам остается единственный выход: сменить плечи рычагов, чтобы этим увеличить давление пружин и собственный вес клапанов, — делает вывод Светлов. — Но как сделать это, когда в нашем распоряжении считанные минуты и, самое главное, — голос Валерия Андриановича становится чуть слышным, — когда газовая камера герметически отделена от кабин и находится в непосредственной близости к реактору?

Летягин и Кузьмин не успевают подумать над ответом на эти слова, как к пульту быстро подходит Алексей Евдокимович.

— Рядом с реактором? Тем лучше! — бросает он на ходу и принимается орудовать серией кнопок и рукояток на участке обслуживания ядерного реактора.

Механические руки! Телемеханическое устройство, с помощью которого Алексей Евдокимович очищает реактор и заменяет в нем запасы горючего… На экране видно, как они выходят из ядерного котла и протягиваются к клапанам газовой камеры. Их стальные пальцы крепко сжимают опоры двух рычагов и медленно сгибают их в сторону пружин. Затем еще пару клапанов, еще одну… И сразу стрелка манометра подскакивает вправо на двадцать атмосфер.

Евдокимыч оборачивается к своим товарищам по полету. На лице механика можно прочесть благодушное и чуть насмешливое, как всегда, выражение. Дескать, у него и в мыслях не было совершить что-либо необычное. Только капельки пота, обильно выступившие на лбу, выдают пережитое Евдокимычем волнение.

— Жаль мне вас, ребята, очень жаль, — произносит Данилов, по-отцовски обнимая за плечи Павла и Геннадия. — Если бы я мог послать механические руки из реактора в промежуток между оболочками, то вы избежали бы масляной ванны…

27

Венера приближается с каждым часом. Осталось всего двое суток полета. Но именно этот отрезок пути оказывается для экипажа ракеты самым напряженным. Астронавты лихорадочно рассчитывают, в каких условиях должна быть произведена посадка — малейшая ошибка здесь в сотни раз опаснее, чем во время полета в межпланетном пространстве. Астрономы и физики, в свою очередь, интенсивно изучают как поверхность Венеры, которая уже видна все лучше и лучше, так и состав ее атмосферы. В это время Геннадий Кузьмин передает на Землю «Последние известия» о полете.

— Извините меня, дорогие слушатели, если мой сегодняшний репортаж окажется недостаточно исчерпывающим и последовательным, а моя речь сбивчивой…. Мне тяжело скрывать свое волнение — ведь это последний репортаж под названием: «Привет из межпланетного пространства»! Пройдет несколько часов, и на далекую Землю прибудет первый привет с Венеры.

— Приближаясь к этой планете, — заканчивает репортаж Геннадий, — мы, советские люди, испытываем несказанную гордость! Первым ученым, который установил, что Венера окружена атмосферой, был Михаил Васильевич Ломоносов. Он сделал это открытие, наблюдая в день 26 мая 1761 года редчайшее явление — прохождение планеты Венеры по диску Солнца. Сегодня перед нами, потомками великого ученого, стоит задача установить состав атмосферы, окружающей Венеру, и определить, существуют ли здесь условия для жизни. Пока это тайна для нас. Но уже недолго осталось природе хранить тайну Венеры. В кратчайшее время, одновременно с приближением нашей ракеты к поверхности Венеры, человечество, наконец, получит долгожданный ответ на эти вопросы…

Но что же случилось снова? Не успел Геннадий распрощаться со своими слушателями, как ракета неожиданно погрузилась во мрак. В приемниках заглохли неумолчные голоса радиопередатчиков со всех концов Земли. С экранов исчезли далекие изображения, очертания планет. Лишь Солнце шлет свой золотистый свет сквозь иллюминаторы правого борта.

— Солнце! Солнце погасило наш электрический свет! — восклицает в тот же миг Геннадий. Возле него вырастает сухощавая фигура Павла.

— Да, очевидно, мы снова попали в поток электронов солнечной радиации. Они вызвали короткое замыкание в нашей электросети, это несомненно. Наверно, сгорела обмотка генератора…

— Так оно и есть, Павел Сергеевич, — вмешивается в разговор Данилов. — Я только что ее проверил. Мы немедленно приступим к установке запасного генератора.

— Запасного генератора? Но его установка будет продолжаться полчаса, а, может быть, и больше, Евдокимыч. До того времени мы должны прекратить все наблюдения, и как раз теперь, в самый ответственный момент! И вдобавок, все это время мы будем лишены всякой связи с Землей. Представим себе только, что творится нынче в Москве.

— Значит, в тот промежуток времени, пока будет производиться замена, мы должны найти третий генератор, который можно было бы немедленно ввести в действие, — шаря в темноте кабины, рука Геннадия дружески опускается на плечо Павла. — Ну и что же? Мы его найдем! Солнце потушило наше электричество — и Солнце же его зажжет вновь!

— Фотоэлементы! Запасные фотоэлементы! — сразу же соображает Павел. — Ах, Генка, ты гений!.. Межпланетный гений!

Через несколько минут по всему правому борту установлена целая батарея сильнейших фотоэлементов. Ее включают в электросеть ракеты. Алексей Евдокимович поворачивает выключатель — и свет сотен ламп вновь заливает кабины космического корабля. На экране телевизора появляется озабоченное лицо академика Некрасова. Лучи, несущие солнечную энергию, заставляют пластинки фотоэлементов испускать такой сильный поток электронов, что он почти в течение часа заменяет поврежденный генератор. Как бы испытав находчивость тех, кто осмелился проникнуть в его царство, величественное Солнце смилостивилось и возвратило жизнь сказочной жар-птице, купающейся в его лучах…

28

Существует ли жизнь на Венере?

Сегодня, в последний день полета, каждый из пассажиров ракеты вновь и вновь задает себе этот вопрос.

Для того, чтобы на планете могли развиваться растительность и животный мир, необходимы три условия: подходящая температура, наличие воды и атмосферы, содержащей кислород. Первые два условия были обнаружены на Венере в прошлом. Но содержит ли атмосфера планеты достаточное количество кислорода? Или участники экспедиции будут вынуждены сойти с ракеты в масках?

Исследования атмосферы Венеры, произведенные с борта «РИ-1», кажется, полностью подтверждают расчеты профессора Грузя, который доказывал отсутствие жизни на планете. Анализ говорит: внешний газовый покров содержит не более четырех процентов кислорода, остальные 96 процентов составляют углекислый газ и азот.

Как свинцовые тучи, предвестники ливня и бури, так и эти вести омрачают радостное настроение экипажа ракеты: отсутствие флоры и фауны не может не сузить круг предполагаемых наблюдений и исследований. Клава Артемьева, которая приготовилась изучать растительный и животный мир на планете, с досады готова расплакаться: ведь рушится столько надежд!..

Но на ракете есть человек, которому результаты первых исследований доставляют видимую радость — это профессор Грузь. Он настолько уверен в правильности своих гипотез, что не дает себе даже труда продолжать изыскания.

— От всей души поздравляю вас, дорогая Светочка, — любезно обращается он к лаборантке. — Можете прекратить все эти бесполезные анализы, которые, не сомневаюсь, давно уже вам набили оскомину… И на Венере вам тоже не придется трудиться, раз нет там никакой живности, ни следа растений. Правда, Профир Антонович со своей любимицей Клавдией Алексеевной надеялись, Светочка, заставить вас попотеть над их анализами, но Природа, сама всесильная Природа, расстроила их планы.

Произнося эту речь и отпустив по адресу Светы грациозный поклон, Грузь с важным видом направился в кабину Валерия Андриановича.

— Я распорядился прекратить излишние анализы атмосферы. К чему напрасно трудиться, если все и так ясно? — обратился он к Светлову тоном человека, знающего, что всякое возражение напрасно. — Предлагаю, товарищ руководитель экспедиции, немедленно передать соответствующую радиограмму на Землю. Нет, нет, не трудитесь, дорогой Валерий Андрианович, я уже подготовил текст. Коротко и ясно: «Полностью подтвердилась гипотеза Грузя. Расчеты оказались удивительной точности. Светлов».

Валерий Андрианович изумленно приподнял брови. Как мог Некрасов тогда, на Ученом совете, говорить так спокойно с этим человеком? Но не успел Светлов ответить, как в каюту вбежала, запыхавшись, Клава Артемьева.

— Девятнадцать! Девятнадцать процентов! Во внутренней атмосфере Венеры установлено девятнадцать процентов кислорода, Валерий Андрианович! — отрывистым голосом кричит она с порога. — Это значит — жизнь, это значит — живые организмы: растения, животные, может быть, и люди на Венере! — и, обернувшись к Грузю, спрашивает его с иронической вежливостью, подделываясь под его елейный тон:

— Мне послышалось, вы хотели послать радиотелеграмму, товарищ профессор. Может быть, позвать Гордиенко?

Как вместилось в узенькой каюте Светлова столько народу? В мгновение ока появились Ренглас, Геннадий, даже Станислав Иванович. Павел Летягин чуть не силком притащил Флориана. Профир Антонович в недоумении пожимает плечами: «Что вам от меня нужно, люди добрые? Разве это я подарил вам девятнадцать процентов кислорода на Венере?»

Валерию Андриановичу начинает казаться, что за все тридцать суток полета не было столько счастливых улыбок, как в это мгновенье. Стар и млад обнимают Флориана. Кто-то вспомнил, что теперь, в сфере притяжения Венеры, они все восстановили свой нормальный вес, так что без всякого риска могут качать Профира Антоновича…

— Честное слово, я не достоин ваших похвал, друзья мои, — беспрерывно повторял старик. — Еще в прошлом веке один большой человек и великий ученый писал, что «…мировое пространство должно быть великим резервуаром жизни»… Этим человеком был Фридрих Энгельс. У меня же одна заслуга — я искал возможности доказать справедливость этих слов, основанных на глубоком знании законов развития природы. Такую возможность предоставил нам первый межпланетный полет. А если вы все-таки хотите меня поздравить, то имеете право сделать это лишь за одно — за то, что я никогда не торопился преждевременно трезвонить о результатах исследований, производимых нашим коллективом.

— Но, Профир Антонович, вы же и во время полета не сидели сложа руки, — обратился к профессору Летягин. — Или вы хотите сообщить нам о результатах ваших наблюдений только по возвращении домой?

Но профессор Флориан не расположен делать себе «рекламу», как любит говорить в подобных случаях Некрасов. С большим трудом удается уговорить старого профессора ответить на интересующие всех вопросы. В конце концов Флориан достает серию фотографий планеты Марс, сделанных с борта космического корабля. По этим фотографиям можно без труда определить, что пятна на поверхности планеты представляют собой не что иное, как массивы растительности.

Теперь, когда он сел на любимый конек, Профир Антонович и сам увлекся своим рассказом. Каюта Светлова превратилась для него в университетскую аудиторию.

— Что касается расчетов о количестве солнечной энергии, отражаемой планетами, — рассказывал Флориан, — то я всегда считал их приблизительными. В самом деле, получая колоссальную энергию от Солнца, планеты поглощают такое мизерное количество ее, что из подобных непропорциональных цифр трудно вывести какое-нибудь обоснованное заключение. Чтобы продемонстрировать это, я произвел во время полета любопытный расчет — определил, сколько солнечной энергии отражает Земля. И что бы вы думали? Этот расчет, произведенный в планетном пространстве, показал, что процент энергии, поглощаемой Землей, столь же мал, как и на Марсе или Венере. И это при всем огромном количестве живых организмов на нашей планете.

— Нам следовало бы поругать вас, Профир Антонович, за вашу излишнюю скромность, — обращается к нему Светлов. Он пытается придать своему голосу строгое выражение, но улыбка на его губах говорит совсем о другом. — Почему вы сразу не известили нас о результатах своих расчетов? Вы избавили бы нас тогда от множества излишних сомнений. А некоторые из ваших оппонентов не так бы торопились преждевременно и шумно праздновать незаслуженную победу, — закончил Валерий Андрианович, бросив многозначительный взгляд в дальний угол каюты.

Охваченные радостным волнением, окружающие совсем забыли о существовании профессора Грузя. Только теперь замечают они его сморщенное лицо, притаившееся в тени. Неподвижные глаза Грузя, в которых всегда было столько самомнения и иронии, теперь глубоко запали в орбиты, а костлявые пальцы безвольно повисших рук вздрагивали подобно пучку высохших веток под порывом осеннего ветра…

Несколько мгновений все молча глядят на Грузя. Внезапно окружающая его живая стена раздается в стороны, образуя узкий проход. И будто его выталкивает отсюда всеобщее презрение, сгорбленный и бледный, Грузь с трудом волочит свое тело к широко распахнутой двери.

29

«До поверхности Венеры остается ровно десять километров» — это известие, переданное с центрального поста управления по всем каютам, наэлектризовывает даже самых флегматичных участников экспедиции. «РИ-1» кружит над планетой, выискивая удобное место для посадки. С борта ракеты ясно видны цепи скалистых гор, равнины, перерезанные лентами рек, зеркала нескольких громадных озер. А что представляют собой эти красноватого цвета острова, края которых теряются вдали? Это, вне всякого сомнения, большие растительные массивы, девственные леса…

Все это зрелище освещено косыми лучами солнца. Как и на Земле, солнечный диск пламенеет на том участке небосвода, который находится напротив литеры «W» на компасах путешественников. И так же, как на Земле, атмосфера Венеры рассеивает солнечный свет во все стороны. Как бы озаренное гигантскими прожекторами, небо переливается всеми цветами радуги. Сперва оно золотистого цвета, потом становится светло-оранжевым, а через несколько минут — темно-голубым, обрамленным розовой каймой. Горные вершины вырисовываются на нем густо-черной линией.

Прошло каких-нибудь семьдесят секунд, а радиоальтиметр показывает уже высоту в 5.000 метров. На командном пульте загорается фиолетовая лампочка. С помощью электромоторов из корпуса ракеты выдвигаются два крыла, которые превращают межпланетный летательный снаряд в гигантский самолет. «РИ-1» планирует в атмосфере, используя для торможения сопротивление воздуха. По мере того, как снижается скорость ракеты, все более увеличивается поверхность крыльев. Благодаря этому снижение воздушного корабля происходит плавно, под минимальным углом. А когда показатель альтиметра достигает цифры 2.000, в нижней части фюзеляжа космического корабля открывается серия люков. Из них появляются полосы эластичного металла, которые должны служить амортизаторами при посадке.

Все члены экипажа на своих местах. Рядом с дежурным техником Владимиром Гордиенко в радиорубке находится и инженер Летягин. Еще в самом начале полета он обещал помочь Вове провести первую радиопередачу с Венеры.

— Какой великолепной школой для каждого из нас было это путешествие, — думает Павел, глядя, как ловко обращаются с аппаратурой вовины пальцы. — Вот, например, для нашего Вовы. Сначала просил меня быть его наставником, а теперь — пожалуйста! — сам создал проект, да еще какой!

Когда Вова поведал Павлу свои соображения относительно перспектив телевидения, тот предложил юному радисту изобразить все на бумаге. И вот накануне, попросив предварительно дать честное слово не смеяться над его выдумками, Вова протянул Павлу чертежи. На первом был нарисован земной шар и красными кружочками отмечены главные телевизионные центры. Отсюда пучки линий протянулись в межпланетное пространство, к четырем сферическим телам, изображенным по углам чертежа.

— Каково же назначение этих шариков, раз ты хочешь их поднять на такую высоту? — поинтересовался Павел.

Вова показал ему второй чертеж. «Станция отражения телевизионных волн» — было написано на нем. Волны телепередатчиков, установленных на Земле, попадали на систему выпуклых зеркал станции отражения и отсюда, превратившись в огромный разветвленный пучок, возвращались на планету. Теперь их можно было принимать в десятках тысяч мест.

— Теперь мне становится понятным… Земля у тебя вписана в тетраэдр, в вершинах которого находятся четыре станции отражения. Они должны представлять собой нечто вроде искусственных спутников планеты и находятся над четырьмя определенными точками Земли.

— Совершенно верно, Павел, — утвердительно кивнул юный радист. — Таким образом, волны телепередатчиков непременно попадут на зеркала станций отражения, в какой бы точке своей орбиты они ни находились.

Вот какой проект составил Вова Гордиенко во время полета. Правда, многое должно быть продумано, проверено, рассчитано. Еще рано ставить его на обсуждение какого-нибудь Ученого совета. Но все же, как оригинальна эта идея — свести на нет препятствия, которые еще стоят на пути телевидения!..

Но теперь, перед самой посадкой, Вове некогда думать о своем проекте. Через четверть часа должна начаться первая радиопередача с Венеры. Сколько забот, сколько опасностей позади! А впереди? Перед путешественниками — неисследованная планета, тайну которой в течение тысячелетий не могло открыть человечество.

— Теперь навсегда рассеялся туман, окружавший Венеру… — вслух мечтает Павел. — И как не опьянеть от радости, что именно наша экспедиция впервые сорвала эту завесу! С каких пор мечтал об этом дне Профир Антонович, повторяя звучные строки:

Спустись по зыбкому лучу,

Уйми мои страдания!

Лучафер! Звезда, что первой загорается в сумерках и последней гаснет на рассвете, в лучах утренней зари… Предвестник нового дня, загорающегося на востоке…

Затаив дыхание, слушал Вова чудесную повесть о сверкающих сетях, сотканных из золотых лучей, Лучафера, о том, как по вечерам встречала его у темного окна молодая царевна.

Он в душу девы проникал

И в сон ее туманный.

Царь ночи страстно полюбил прекрасную девушку. Но не было суждено влюбленным соединить навечно свою судьбу. Всесильный бог не захотел превратить Лучафера в простого смертного, не разрешил ему спуститься на Землю, чтобы обнять свою любимую. И Лучафер, — вздыхает девушка…

…будет скорбно мне светить

Из дали бесконечной.

Мне ж вечно лишь его любить

И быть в разлуке вечно.

— Так говорилось в сказке, дорогой Вова, — улыбался Павел. — Но Лучафер не остался один холодный и бессмертный в своей бесконечной дали. «РИ-1» навсегда нарушил его гордое одиночество. И если он, «блуждающий среди звезд», не мог сойти на Землю, то мы, люди, пришли к нему. А после нас тысячи жителей Земли придут сюда и проникнут в тайны Лучафера…

Так возродилась в каюте космического корабля полная очарования легенда о несчастной любви царя ночи. Но здесь, более чем где-либо, поэзия переплетается с действительностью. В этот момент по внутренней системе связи ракеты раздается торжественно и повелительно голос Валерия Андриановича Светлова:

— Внимание! Внимание! Слушать всем! «РИ-1» производит посадку на Венере. Приказ: всему экипажу находиться в полной готовности, чтобы спуститься на планету по первому сигналу. От всего сердца поздравляю наш коллектив в эту незабываемую минуту!

Последние секунды полета. Упругие лыжи ракеты касаются поверхности планеты. Легкое сотрясение — и «РИ-1» останавливается на широком поле у подножья высоких покрытых зеленью холмов. Вокруг могильная тишина. Но какие опасности, какие непредвиденные встречи таит она?

Перед тем, как дать распоряжение о выходе из ракеты, Валерий Андрианович заходит в радиорубку, чтобы передать на Землю сообщение о прибытии на Венеру. Лицо Светлова озарено той настоящей, добытой трудом радостью, которую дает чувство выполненного долга. Но это выражение исчезает, как только Валерий Андрианович встречается со взглядом Вовы Гордиенко. Юноша молча протягивает ему лист бумаги. На нем написано:

«Радиограмма. Сегодня в 16.30 по московскому времени на ракете под названием „Трансокеания — во Вселенную“ вылетела в направлении Венеры экспедиция Фемистокля Каракаса».

Но к Светлову снова вернулось хладнокровие:

— Благодарю за сообщение, Владимир Андреевич, — говорит он спокойным тоном. — Узнай длину волны Каракаса и передай ему от нашего имени самые лучшие пожелания. Остается узнать, каковы намерения «Трансокеании — во Вселенной» — так, кажется, назвали они свою ракету?

Светлов подходит к микрофону и раздельно произносит:

— Дорогие соотечественники! Граждане Советского Союза! Друзья во всем свете! Свершилась извечная мечта человечества. Советская ракета «РИ-1» пронеслась сквозь межпланетное пространство и минуту назад произвела посадку на Венере. Теперь первые жители Земли сходят на планету, чтобы до конца открыть тайну, которой она была окружена столько тысячелетий.

…Овальные двери ракеты, герметически закрытые в течение целого месяца, широко открываются. Нежное дуновение врывается в каюты — первое дуновение ветерка на новой планете. Профессор Светлов ставит ногу на верхнюю ступеньку лестницы. Но в мгновение, когда он собирается сделать следующий шаг, невидимая сила приковывает его к месту. Все взоры поворачиваются в ту сторону, куда так пристально глядит Валерий Андрианович. На вершине одного из окружающих холмов ясно вырисовывается треугольная скала. И, как бы разрезая ее надвое, каменную громаду прочерчивает серебристый зигзаг — сверкающая молния на фоне вечерних сумерек.

— Кто врезал его сюда? — пораженно спрашивает кто-то.

— Дождь? Ветер? Другими словами — Природа?

— Или скорее его начертила рука разумного существа?

Валерий Андрианович ясно слышит, что последние слова произнес профессор Грузь, но даже это не заставило начальника экспедиции обернуться назад. Светлов глубоко вдыхает воздух и, ни секунды больше не колеблясь, твердым шагом спускается по лестнице, последняя ступенька которой опирается на поверхность Венеры.

Content

Громов Александру и др Тайна утренней зари

А. ГРОМОВ, Т. МАЛИНОВСКИЙ Тайна утренней зари

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29