Берта Эллвуд

Запомни эту ночь

1

Как всегда в дни летних распродаж бутик был заполнен желающими приобрести по дешевке модные вещи, кассовый аппарат работал без передышки.

Мишель обожала то приподнятое напряженное состояние, в котором приходилось работать в такие дни, оно давало ей чувство уверенности в себе. Такой уж у нее характер, ей было необходимо ощущать себя нужной и даже… в некотором роде незаменимой. Разумеется, она понимала, что незаменимых нет, но… К тому же работа отвлекала ее от мыслей о своем неудавшемся браке…

Телефонный звонок брата-близнеца Пола прозвучал в магазине совсем не ко времени, он не только сорвал ее с рабочего места, но нарушил с таким трудом обретенное Мишель за последний год равновесие в жизни.

— Мишель, сестричка, приезжай, только ты сможешь уговорить Филиппа не возбуждать против меня судебного преследования. Пока он держит меня под домашним арестом в усадьбе. Меня он слушать не станет, а я не вынесу десять лет тюрьмы… лучше повешусь! — В голосе его звучала паника.

— Ты же знаешь, какой он… Никогда не поймешь, что у него на уме! До него не достучишься! Конечно, я совершил глупость…

— Пол, я позвоню ему сегодня вечером, обещаю, — сказала Мишель, еще толком не осознав, что произошло и в какой кошмар втягивает ее братец, но глубоко расстроенная его сообщением. — Я позвоню ему из дому, сейчас в магазине много работы, я занята.

Действительно в этот момент Кэтрин Перри, владелица бутика и ее лучшая подруга, уже подавала ей тревожные сигналы, призывая поскорей заканчивать разговор и спешить к ней на подмогу.

— Только Филипп вряд ли послушает меня, — предупредила она Пола на всякий случай. Ее мучило дурное предчувствие, что так оно и будет. — Нельзя исключить и тот вариант, что, если я попрошу не предавать дело огласке, он поступит наоборот, лишь бы досадить мне. Ты же знаешь, в каких мы отношениях. Но, Пол, как ты мог пойти на такое… на такую глупость?! — раздраженно воскликнула Мишель, наконец осознав всю серьезность положения, в котором оказался ее брат.

— Знаю. Прости меня, если можешь… Но ради Бога, сестричка, приезжай, твой звонок Филиппу мне не поможет! Он по тебе сохнет, держится на одной гордости, ты же знаешь это. Увидев тебя во плоти, он не устоит, он сделает все как надо… Ну, то есть… я хочу сказать, что ему придется пойти тебе навстречу, разве не так? Черт побери, Мишель, мужик сходит с ума от любви к тебе даже сейчас, после того как ты сбежала от него!

Чушь какая-то! Филипп Бессон никогда не любил ее. Женился на ней, исходя из практических соображений. А что она может сказать о себе? До сих пор Мишель не очень-то задумывалась над этим. Три года назад она была молодой и наивной девушкой, которая к тому же оказалась в трудном положении. Филипп Бессон тогда отер слезы с ее глаз и заставил их сиять как звезды, которые, впрочем, потухли сразу по окончании свадебной церемонии…

* * *

Два дня спустя самолет, на котором Мишель летела в штат Луизиана, приземлился в Шривпорте, откуда такси доставило ее в огромную усадьбу Бессонов.

Июльская жара в этих местах была просто невыносимой. В комнате, куда ее провели и оставили дожидаться возвращения Филиппа, было не так жарко, но душно.

Льняной костюм, в котором сочетались серые и кремовые цвета, прилипал к потному телу. И все-таки следует отдать ему должное: элегантный дорогой костюм хорошо перенес длительный перелет и поездку на такси. Ей во что бы то ни стало нужно предстать перед мужем в облике деловой и независимой женщины. Она проверила, не растрепались ли ее густые каштановые с рыжиной волосы, красиво уложенные в низкий пучок, который своей тяжестью оттягивал ей голову.

Вроде все в порядке и сердце бьется ровно. Уже утешение. Да и с чего бы ему вести себя иначе? Она уже не та робкая обездоленная сирота или опьяненная радужными надеждами невеста, какой была в двадцать один год. Теперь она старше на целых три года и представляет из себя достаточно умудренную житейским опытом женщину.

Успокоившись, что ее внешний облик, которому она придавала особое значение, ничуть не пострадал от перемещения в пространстве, Мишель взглянула на часы. Интересно, сколько ей еще придется ждать? Прошло уже полчаса, как она прибыла в усадьбу из аэропорта.

Атмосфера этой мрачной комнаты, обставленной старинной громоздкой мебелью, действовала на нее угнетающе. Она вспомнила, что этой комнатой никогда не пользовались, сюда составляли ненужную мебель. Окна были плотно закрыты бело-голубоватыми жалюзи, спасающими от безжалостного, раскаленного добела солнца, но нечем было дышать.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы сообщили Филиппу о твоем приезде, — важно изрекла ее свекровь Луэллин.

Луэллин держалась с ней вежливо и предупредительно. Впрочем, она всегда говорила вежливо и с достоинством, припомнила Мишель, даже когда хотела уязвить или оскорбить ее, и всегда ей вторили две старшие сестры, тетушки Филиппа, Милдред и Регана.

— Мой сын знал, что ты приедешь?

Легкий трепет тонких ноздрей прямого аристократического носа этой дамы свидетельствовал о том, что она прекрасно знает, что приезд Мишель явится для Филиппа полной неожиданностью, что он давно утратил интерес к своей строптивой, сбежавшей от него жене. В прежние времена Мишель непременно внутренне сжалась бы, теперь же она, проигнорировав вопрос свекрови, спокойно произнесла:

— Я подожду. Но сначала мне хотелось бы увидеть Пола. Может, вы пришлете его ко мне?

Теперь оставалось только ждать. Ее опальный брат-близнец оказался недосягаем. В порядке предварительного наказания — а это были еще цветочки — его заставили ремонтировать ограду на территории усадьбы под палящими лучами немилосердного солнца.

Ныне Мишель взрослый самостоятельный человек и не намерена была повторять прежних ошибок. Из любви к своему непутевому брату она сделала то, о чем он ее умолял, — приехала сюда. Возможно, легкомысленный Пол и не заслуживал этого, но она почувствовала, насколько он испуган и каким одиноким ощущает себя здесь. Надо постараться сделать все от нее зависящее, чтобы выполнить задуманное и спасти любимого брата от тюрьмы. Она надеялась, что ей удастся справиться с этой нелегкой задачей. Очень надеялась.

С детских лет она привыкла опекать и защищать его. Поэтому она продолжала упорно ждать, не позволяя себе расслабиться. Все сорок восемь часов, прошедшие с момента получения сигнала бедствия от брата, Мишель обдумывала различные варианты предложений, которые она могла бы сделать Филиппу в обмен на свободу Пола. Только самый бессердечный человек мог бы отмахнуться от ее предложений. Впрочем, напомнила она себе, именно к такой категории людей и относится ее муж.

Когда она подъезжала к усадьбе, в душе ее царил покой и жила надежда на победу здравого смысла, но в тот момент, когда Филипп наконец вошел в комнату и закрыл за собой тяжелую дверь, ей стало не по себе.

Он предстал перед ней в черной шляпе, надвинутой на глаза, в черной рубашке и джинсах, припорошенных пылью дорог, по которым он только что проскакал на лошади. Вместе с ним в комнату вошел крепкий дух, замешенный на запахах кожи, мужского пота и жаркого солнца этих мест.

Мишель никогда не удавалось скрыть — бессмысленно было даже пытаться, — что для нее Филипп самый фантастический мужчина из всех, кого она встречала когда-либо в своей жизни.

Однако теперь она вынуждена была сохранять хотя бы внешнее спокойствие как взрослая женщина, как женщина, которая серьезно пересмотрела свою жизнь. Она сделала в ней несколько поправок, главной из которых была попытка — и небезуспешная, как ей казалось, — вычеркнуть его, этого мужчину, который возник сейчас перед ней из жары и пыли, из жизни и выстроить себе новую жизнь, где ему не было места и куда он не вписывался.

Еще раз напомнив себе, что за этой великолепной мужественной внешностью скрывается жестокое сердце, неспособное на любовь Мишель поднялась ему навстречу. Пять футов и пять дюймов плюс три дюйма острых каблучков делали ее по росту под стать любому мужчине, особенно если мужчина — это шест», футов литых мускулов.

— Мне сказали, ты здесь… — как-то отстраненно произнес Филипп.

Она молча смотрела на него во все глаза и не могла оторваться. Его слегка хрипловатый голос всегда действовал на нее возбуждающе и казался ей очень сексуальным.

— Извини, что заставил тебя ждать.

Он снял шляпу и ловко запустил ее через всю комнату, где она легла на овальный столик у закрытого окна.

Черные как вороново крыло, мягкие волосы Филиппа были довольно длинными. Он представляли собой необычный контраст в сочетании с глазами, которые — в зависимости то ли от его настроения, то ли от освещения — меняли цвет: от светло-серого до темно-серого со всеми промежуточными стадиями.

Интересно, в кого у него такие глаза? — подумала Мишель. Ни у кого из его родных не было ничего похожего.

Мишель заглянула в его глаза и поняла, что он не испытывает ни малейшего сожаления по поводу ее затянувшегося ожидания. За время их совместной жизни Филипп ни разу не посчитался с ее чувствами и переживаниями. Так с какой стати теперь ему беспокоиться о ее удобствах или неудобствах?

— Ничего страшного, — сухо ответила она.

— Итак, что тебя привело? — спросил он и, запрокинув назад голову, вопросительно посмотрел на нее. Чувственные губы красиво очерченного рта сложились в жесткую линию. — Целый год прошел. Или до тебя наконец дошло, что жить с мужем лучше, чем работать в захудалом магазинчике захудалого городишка и ютиться в захудалой крошечной квартирке? Я правильно понял?

Он стоял, небрежно расставив длинные ноги и заложив большие пальцы рук за поясной ремень джинсов. Черты его лица, которое, раз увидев, просто невозможно было забыть, застыли в непроницаемой маске, и догадаться, о чем он думает, не представлялось возможным.

Но Мишель знала, на что он способен с его холодным жестким аналитическим умом. Лучше бы ей не смотреть на него, но отвести взгляд значило бы обнаружить внутреннюю неуверенность или, того хуже, вызвать подозрение, что она что-то скрывает.

Она смотрела на него и чувствовала, как разгорается пожар в крови, видимо от гнева, который всегда вызывал в ней саркастический тон мужа. Этим, столь ненавистным ей гоном он только что отозвался о ее работе и образе жизни. Похоже, все двенадцать месяцев, что они не виделись, Филипп втайне от нее следил за ней.

Не желая впустую тратить время и душевные силы на объяснения, что бутик, в котором она управляется вместе с Кэт, процветает, а квартирка хоть маленькая, но уютная.

Мишель постаралась сделать такое же непроницаемое лицо, как у него, и сказала:

— Я приехала, потому что Пол попал в беду и нуждается во мне.

— То-то смотрю, твое появление не вызвало у меня ни малейшего удивления, — все с той же интонацией протянул он, правда изрядно помрачнел, а трепет тонких ноздрей прямого, как у матери, аристократического носа навел Мишель на мысль, что он задет за живое.

Она прищурила свои карие с рыжими крапинками глаза и промолчала, выжидая, что он скажет дальше, с тем чтобы использовать его слова при случае. Но Филипп больше ничего не сказал, и повисло неловкое молчание.

Мишель вернулась к массивному старинному креслу с высокой спинкой и села, после чего неторопливо вытянула обтянутые шелком длинные стройные ноги и, скрестив их, взглянула на Филиппа, который неотрывно следил за каждым ее движением, подсознательно исполненным с изяществом и носившим провокационный характер.

Затаив дыхание, она с легким потрясением отметила для себя, что его внимание приковано к короткой юбке, открывавшей круглые колени. Определенно ему нравилось то, что он видел. Секс. Ни в коем случае нельзя позволять себе думать об этом! — решила она.

Разговор Мишель начала спокойным ровным тоном, стараясь не показывать виду, что его вожделенные взгляды заставляют ее нервничать.

— Я разделяю твой гнев, который вызвал тебя поступок Пола. То, что он сделал, иначе как бесчестьем не назовешь.

— Впервые со дня нашей свадьбы, моя красавица, мы сошлись во мнении.

Он произнес это мягким тоном, приправленным язвительностью, но его укол не достиг цели.

Соединив ладони, Мишель продолжила, не переводя дыхания, все тем же ровным голосом:

— Но ты сам должен понимать, что, отправив его в тюрьму, мы вряд ли добьемся того, чего хотели. Легко поломать Полу жизнь, ведь ему только двадцать четыре… К тому же на семействе Бессонов все равно останется пятно позора. Не стоит об этом забывать.

Все-таки в ее голосе прозвучали язвительные нотки. Не удержалась! Теперь ничего не поделаешь. Гордость у этих отпрысков древнего аристократического рода в крови. Владея большими землями, во что только они не вкладывали свой капитал — в виноградники, в пшеницу, в оливки, в животноводство… Они относились к сливкам местного общества, что составляло традиционную тему разговоров между Луэллин и ее сестрами. Мишель чувствовала себя в их среде чужеродным телом и нисколько не сомневалась в том, что ее пребывание в доме только укрепило их во мнении, что она ни в коей мере не соответствует тем требованиям, которые предъявлялись жене наследного принца такого королевства!

— Предлагаешь, чтобы преступление сошло ему с рук безнаказанно?

Филипп уже не стоял на месте. С ленивой врожденной грацией он расхаживал по комнате, словно демонстрируя перед ней свои широкие плечи, худощавую стройную фигуру с узкими бедрами и бесконечно длинные ноги. Он открыл жалюзи, впустив в комнату яркий свет и раскаленный воздух. Наверное, чтобы получше разглядеть меня, устало подумала Мишель.

Став спиной к окну, он будто специально скрыл свое лицо, которое оказалось в тени. Вечная загадочность. Как всегда, подумала Мишель. Ничего нового для нее в этом не было; она никогда не могла догадаться о его истинных мыслях. Впрочем, в данный момент это не имеет никакого значения. Кто он ей теперь? Год назад она уехала, разорвав обременительный для обоих и бесплодный союз, чтобы на следующий год начать бракоразводный процесс. Но сейчас ее беспокоила судьба брата, которого она во что бы то ни стало должна вытащить из беды и увезти с собой.

— Если ты не отдашь его в руки правосудия, я заберу его с собой… — произнесла она вдруг севшим голосом. — Таким образом можно будет выйти из этого щекотливого положения. — Помолчав некоторое время, она выложила единственное, что пришло ей в голову после долгих размышлений над сложившейся ситуацией: — Ему нравятся эти места, он всегда мечтал жить и работать здесь. Лишить его такой возможности будет уже само по себе наказанием для него.

— Я так не думаю, — категорично отмел ее предложение Филипп. — Единственное, что его здесь привлекает, это, благодаря нашему браку, родство с самым богатым семейством штата. Оно дает ему чувство собственной значимости.

Боже, какой цинизм! Мишель придержала язык, чтобы не ответить в том же тоне. Зачем доказывать очевидное? Сам женился на ней исключительно из практической целесообразности, и с тех пор ничего не изменилось. Много претензий могла бы предъявить Мишель своему мужу, который никогда не любил ее, и его высокомерно-снобистской родне. За прошедший год она продумала всю их недолгую совместную жизнь. Ей удалось справиться с той безоглядной всепоглощающей любовью, что она питала к нему вначале, и начать новую жизнь, где она пользовалась уважением и где никто не мог заставить ее почувствовать себя человеком второго сорта.

Мишель расправила уставшие плечи, мысленно скрестила на счастье пальцы и пустила в ход свой самый главный козырь:

— Неужели ты и в самом деле хочешь, чтобы на столь уважаемое всеми семейство легло такого рода бесчестье? Не могу поверить. Только представь, какие начнутся пересуды, когда станет известно, что шурин Филиппа Бессона оказался за тюремной решеткой!

Неожиданно Мишель увидела его рядом, он заслонил от нее все на свете, исходящая от него сила пугала ее.

— Наоборот, все симпатии будут на стороне моей семьи, которая проявит законопослушание, пожертвовав одним из своих членов. Согласись, так выглядит даже благороднее: перед законом все равны! — Он улыбнулся, но взгляд его оставался тяжелым и холодным. — Тебе следовало придумать что-нибудь получше.

Мишель подавила вздох огорчения и желание влепить пощечину в это красивое высокомерное лицо. Не было смысла апеллировать к его добрым чувствам. Еще бессмысленней убеждать его. Ей никогда не удавалось убедить его в чем бы то ни было. Так уж повелось у них с самого начала.

— Я верну тебе все, что он украл, до последнего цента, — с большой долей надежды предложила Мишель, не имея представления, о какой сумме идет речь.

Пол говорил так сумбурно. Может, ей придется работать на этот долг до конца своих дней, но жизнь брата стоит того. Она подняла на Филиппа глаза, полные решимости, которая далась ей не без труда.

Тот пожирал ее глазами и молчал.

— Ты получишь назад свои деньги и больше никогда не увидишь ни меня, ни Пола. Через год мы получим возможность развестись и ты сможешь навсегда забыть, что когда-то твоя драгоценная семья была как-то связана со мной! А потом… — Мишель перевела дыхание. К собственному удивлению, она испытывала острую сердечную боль. — Ты сможешь жениться на Беатрис, которая в высшей степени тебе подходит… к тому же она так и липнет к тебе. Осчастливишь свою мать и тетушек… да и Беатрис. Тошно было смотреть, как она флиртует с тобой, а ты ей подыгрываешь!

Она пожалела о последних, невольно вырвавшихся у нее словах, которые обнажили ее страдания в те годы, но было поздно. Теперь-то ей безразлично, на ком он женится в конце концов. Но его все равно не переубедишь, слишком он высокого мнения о себе, уверен, что она ревнует его и продолжает питать к нему неясные чувства. Боже, как все это невыносимо!

Мишель порывисто поднялась с кресла, разгладила несуществующие морщинки на юбке, выдавая тем самым свою нервозность. Похоже, она опять превращается в сплошной комок нервов, к тому же у нее определенно начиналась головная боль. Надо же было проделать такой путь, чтобы ничего не добиться и лишь оживить воспоминания о двух самых несчастливых годах своей жизни! Нет, все-таки она сделает еще одну попытку. Не в ее характере отступать. Мишель вздернула подбородок.

— Так мы договорились?

Униженно просить она не станет даже ради брата. Слишком часто когда-то она вела себя таким образом и без всякого результата. Для того чтобы не повторить того унизительного опыта, у нее есть теперь чувство собственного достоинства. Нет, она больше не позволит Филиппу попирать его.

— Нет, — решительно ответил он, — по крайней мере на твоих условиях. Мишель, ты удивляешь меня, — добавил он таким тоном, словно усомнился в ее умственных способностях. — Когда мы поженились, я определил твоего брата на непыльную работу в родственной фирме в Шривпорте. Ему хотелось быть поближе к тебе. Пол предпочел стать клерком, потому что не захотел пойти по стопам отца и учиться на врача. Он почти давился слезами, когда я напомнил ему, что таково было желание его отца.

— В то время он едва достиг совершеннолетия и толком не понимал, кем он хочет стать на самом деле. Незадолго до этого он потерял отца, нам пришлось продать дом, в котором мы выросли, чтобы расплатиться с должниками отца… В отличие от тебя, в этот мир он вошел без денег и без чувства собственного превосходства над другими!

Филипп сохранял спокойствие, словно и не прозвучала ее эмоциональная тирада в защиту брата, словно он ничего не слышал. Так было и раньше: он постоянно игнорировал ее мнение или просьбы.

— Я обеспечил Пола работой с приличной зарплатой, потом оплатил аренду квартиры, потому что вскоре он заныл, что хочет быть независимым от семейного уклада в усадьбе. Он отплатил мне тем, что на работу ходил, как и когда ему захочется, позже придет, раньше уйдет… если вообще соизволит явиться. Кончилось тем, что он опозорил меня и мою семью, растратив весьма ощутимую сумму денег. — Он пожал плечами с таким видом, словно разговор начинает его утомлять. — Ну, спасешь ты его от последствий совершенного им преступления, вернешь украденные деньги, но его, по-моему, ты уже не переделаешь.

Мишель поморщилась. Как ни горько это было признавать, но в определенном смысле Филипп прав. И все-таки она лучше разбирается в своем брате, чем он, и знает, что пребывание в тюрьме не сделает Пола лучше.

Боль в голове становилась невыносимой. Мишель прижала к вискам пальцы. Все впустую, эта дорога, неприятная встреча лицом к лицу с Филиппом, чувство униженности, когда все твои предложения отметаются как ничего не значащие. Такое ощущение, будто тебя пожевали и выплюнули. Ощущение не из приятных.

— Если это твое последнее слово, то я уезжаю, но перед отъездом хотела бы повидаться с Полом, — глухо сказала она. — Я здесь подожду, пока он закончит работу.

Каким бы бессердечным ни был Филипп, уж в этом-то он не может отказать ей. А увидеться с братом ей было необходимо, надо самой рассказать ему, что она сделала все, что было в ее силах, но ничего не получилось, и посоветовать ему с достоинством принять заслуженное наказание. Еще она собиралась предложить ему вернуться к ней, когда он освободится, а уж она постарается помочь ему начать новую жизнь.

— А я уж решил, что у тебя наконец-то прорезался характер, — произнес Филипп. — По-моему, ты слишком легко сдаешься.

Мишель страдала от ощущения липкого от пота тела. Пытаясь удержать себя от срыва в истерику, она скрестила на груди руки.

— По-моему, ты сам не понимаешь, что говоришь, — ответила она, из последних сил сохраняя самообладание. — Ты, как всегда, не желаешь меня слушать, так что мне остается делать? Сидеть в этом кресле как пай-девочка, пока не прорасту корнями?

— Я слушал, — ответил Филипп с пренебрежительным равнодушием, от которого Мишель еще больше взъерепенилась.

У нее даже лицо пятнами пошло, так она злилась.

— Возможно. Но, как и прежде, ты отказался считаться с тем, что я сказала.

— Я не знал, что это обязательно. — Его хамский ответ сопровождался безразличным пожатием плеч.

Нет, он просто невыносим! Подавив в себе гнев, Мишель закинула на плечо ремень сумки. Хватит с нее! Она уезжает. Но легче сказать, чем сделать. Не успела она своей грациозной походкой дойти до двери, как была остановлена крепкой жилистой рукой Филиппа. Вот уж чего она меньше всего хотела, так это, чтобы он дотронулся до нее. Жар его ладони проник через рукав костюма, вызывая в ее памяти сцены, о которых лучше не вспоминать. Язык ее, казалось, прилип к гортани, и, пока она его отлепляла, он вдруг сказал:

— А ты поправилась. Сколько тебя помню, ты всегда была худая как палка. Временами я начинал всерьез беспокоиться за тебя.

Какая ложь! Беспокойство о ее чувствах и здоровье если и числилось в перечне его многочисленных забот, то стояло в самом конце, если вообще ему отводилось место в его жизни!

— Лжец! — выпалила она. — Единственные, кто беспокоился о моей худобе, были твоя мать и тетки. И то потому, если верить словам обворожительной Беатрис, что они подозревали у меня малокровие и бесплодие. В порыве откровенности та же Беатрис доверительно сообщила мне, что твои родные смирятся с моим существованием здесь при одном условии: если я рожу тебе ребенка. — Мишель дрожала от сдерживаемого гнева, который душил ее. — Пришлось им сказать, что я худею оттого, что бесконечно несчастна. И что я не могу забеременеть, потому что мой муж близко не подходит ко мне!

Слова срывались с губ сами собой, но она ничуть об этом не жалела. Пора Филиппу услышать правду.

— Я думал, ты не хочешь меня… — Линия его рта стала жесткой. — Ты ведь отвергла меня или ты уже успела забыть об этом?

Прозвучал вопрос, но ответа он мог ждать до скончания века. Она скорее умерла бы, чем призналась, как горько она сожалела о том, что оттолкнула его тогда. Мишель отвернулась от него, ей не хватало мужества честно признаться. А как потом ее ранили равнодушие Филиппа, его долгие отлучки из дому.

Упрямо сжав губы, она молчала под взглядом его — сейчас темно-серых — глаз в обрамлении густых черных ресниц, которые словно проводили инвентаризацию всех ее округлостей, которые лично она считала чрезмерным и нежелательным накоплением за последнее время. Она чувствовала, как начинают гореть те места ее тела, на которых останавливается взгляд Филиппа. Из страха, что он услышит ее неровное дыхание, она внутренне сжалась. Зависший в воздухе вопрос и близость Филиппа привели ее в смущение и растерянность.

Ничего он тогда не понял, не потрудился разобраться в ее чувствах. Потом возник комплекс ущербности и стыд, поскольку он, видимо, решил, что она фригидна и незачем заходить в ее комнату по ночам.

Он быстро шагнул к ней. Пальцы его крепко сжали ей руку, а вторая рука легко легла на талию, локтем коснувшись ее округлого бедра.

— Интересно, изменилось ли что-нибудь за год разлуки? Пожалуй, нам стоит это выяснить. Ты снова отвергнешь меня, если я приду к тебе ночью? — В голосе его слышалось вожделение.

— Не надо! — испуганно вырвалось у Мишель.

Внутри у нее все напряглось. Она отучила себя плакать по ночам от одиночества, но ей не забыть тех жестоких уроков и она не намерена вновь подвергать себя унижению.

А ведь когда-то — теперь кажется, что это было так давно, словно в другой жизни, — она вообразила, что влюбилась в него, она обожала его, считая совершенством, почти боготворила. Теперь она хорошо узнала его и ему не соблазнить ее вновь. Мишель откинула назад голову и с вызовом сказала:

— Если надеешься, что я готова услужить тебе, полежи на полу, пока не удовлетворишь своего сексуального любопытства, а потом подумай еще раз!

Она решительно оторвала от себя его руки, одну за другой, и направилась к двери, сжав губы, чтобы не закричать от приступа уже знакомой боли. Уже подойдя к двери, она услышала за спиной:

— У меня более цивилизованное предложение, моя красавица. Ты разделишь со мной постель на ближайшие три месяца и удовлетворишь… мое сексуальное любопытство, а я не стану выдвигать обвинение против твоего брата.

2

— Тебе требуется время, чтобы обдумать мое предложение? — спросил Филипп после того, как затянувшееся молчание стало невыносимым.

Судя по интонации, он явно наслаждался произведенным эффектом, и это вывело ее из состояния шока.

— Ты не можешь предлагать такое всерьез! — Боже, какой у нее тонкий дрожащий голос! Мишель ужаснулась. Неужели она не устоит?

— Серьезнее не бывает.

Нервно сглотнув, она продолжила, стараясь говорить увереннее:

— Должно быть, ты оказался в отчаянном положении, если вынужден прибегать к шантажу, чтобы заполучить женщину к себе в постель!

На этот раз презрение, которое она питала к нему, прозвучало во весь голос, потому что глаза его сузились и челюсти сжались Филипп был необузданно страстным человеком, ей было известно, как это проявлялось в его работе, в отношении к земле, которую он любил, к семье, к женщинам. Но никогда он не проявлялся так в отношении к ней. Злая насмешка Мишель ощутимо ударила по его самолюбию, которое с детства всячески культивировалось в нем семейным окружением.

— Это не шантаж… это условие, — поправил он ее охрипшим голосом. — Ничего обязательного. Ты вольна принять мое предложение или отказаться.

— Мое тело не товар, который можно обменять по бартеру, — отрезала Мишель, чувствуя, что ее начинает трясти.

То, что он предлагает, даже не подлежит обсуждению. Но Филипп, очевидно, так не думал, потому что голос его зазвучал увереннее:

— Но так уже было, если память мне не изменяет. Твое тело в моей постели в обмен на кольцо на твоем пальце, на жизнь в роскоши, на оплату долгов твоего отца… и давай не будем забывать и о том теплом местечке для твоего брата, на котором, как мы теперь знаем, он злоупотребил моим доверием. Теперь опять вернемся к тебе. В результате этой сделки в самом невыгодном положении оказался я, получив в постель вместо женщины кусок льда. Обретенная мною жена сделала из меня этакое животное с неуемными низменными запросами… Мне не хотелось бы пережить это еще раз.

Тогда он оставил ее в покое, наедине с собственными мыслями. Ему не хватило мозгов понять, что она была напугана до крайности. Не из-за него — его она тогда любила, — ее мучил страх оказаться несостоятельной перед лицом потрясающе сексуального, страстного и опытного мужчины, который способен был одной улыбкой чувственного рта, одним вожделеющим взглядом дымчатых глаз выбить у нее почву из-под ног. Мужчина, который не замечал, что родные не принимают женщину, выбранную им в жены. Все вместе взятое угнетало ее, заставляло чувствовать себя униженной и толкало на неправильные поступки. К тому же ей не хватало решительности объяснить все это ему. Она даже не попыталась объяснить ему, что ей приходилось выносить в его доме.

Мишель тряхнула головой, чтобы выбросить из нее ненужные воспоминания, и, прикрыв глаза, сделала глубокий вдох. Когда она снова открыла глаза, Филипп уже стоял у двери, придерживая ее для Мишель, как всегда раскованный и изящный.

Выпроваживает ее? Не терпится ему избавиться от нее теперь, когда он понял, что она не примет его возмутительного предложения?

Как ни странно, ей стало легче, когда она услышала:

— Я не предлагаю ничего аморального, ты пока что моя жена.

— Мы живем врозь, — напомнила Мишель.

Свое головокружение она отнесла за счет переживаний в последние дни: ей было очень непросто отважиться на встречу с мужем после столь долгой разлуки.

— Не по моей воле, — осуждающим тоном напомнил он и, отвернувшись, пошел по коридору.

Мишель последовала за ним.

Коридор с каменными стенами соединял старый фермерский дом с новым зданием, более комфортабельным, построенным еще при жизни отца Филиппа. Значит ли это, что они покинули комнату для деловых переговоров и она имеет возможность доказать, что его жестокое, по сути, предложение просто не имеет практического смысла, а потом попросить его вернуться к ее первому предложению?

— Филипп!

В голосе ее прозвучало отчаяние, которое она уже не в силах была скрывать. Будущее брата сейчас зависело от ее способности уговорить своего законного — но такого чужого — мужа изменить свое решение.

— Что? — Он остановился и вполоборота повернулся к ней.

— Даже если бы я хотела вернуться к тебе, — а я этого определенно не хочу, подумала Мишель, — я бы не смогла. Мне нужно зарабатывать себе на жизнь, меня ждет работа. Я обещала Кэтрин вернуться через два дня. У нас сейчас самое горячее время.

Филипп теперь полностью повернулся к ней. Его великолепная фигура четко выделялась в просвете арки, ведущей в главный холл нового здания. Он равнодушно пожал плечами и приподнял одну бровь.

— В чем проблема? Я позвоню своей кузине Кэтрин и все объясню. Она поймет.

Еще бы! Кэтрин боготворит Филиппа. Она не могла поверить собственным ушам, когда Мишель приехала к ней и сообщила, что их брак распался.

Правда, особенно близких отношений между ними не было, вопреки утверждениям Филиппа. Кэтрин была внучкой старшей сестры Луэллин, которая, выйдя замуж за итальянца, уехала с мужем жить в Северную Дакоту, где открыла свое дело. Семейство Бессонов не одобрило ее брак с иностранцем, но Луэллин и другие остававшиеся в живых сестры поддерживали с Кэтрин отношения.

Мишель с Кэтрин подружились еще в пятилетнем возрасте, когда ходили в начальную школу в Спрингфилде. Для Мишель родители Кэтрин стали второй теплой и любящей семьей после того, как их с Полом отец внезапно скончался от сердечного приступа. Невозможно было сделать больше, чем сделала семья Кэтрин для Мишель с ее братом, всячески поддерживая их в этот период. Когда пришло ужасное известие, что их дом, где Мишель и Пол прожили всю жизнь с рано овдовевшим отцом, должен быть продан за долги, мать Кэтрин предложила им поехать вместе с ними погостить на праздники в усадьбе их родственников.

— Я уверена, вас примут с радостью, когда узнают ваши обстоятельства. У вас будет возможность немного прийти в себя и успокоиться после всех несчастий, свалившихся на вас.

Вот таким образом она и познакомилась с Филиппом, а вскоре состоялась их скоропалительная свадьба. Все, что последовало за этим, устало подумала она, уже другая история. История, которой, по ее мнению, лучше бы не было вовсе.

— Есть еще возражения? — спросил Филипп безразличным тоном. — Или возобновление супружеских отношений слишком высокая цена?

Да, высокая, чересчур высокая! Пол крупно проштрафился, и единственный способ избавить его от наказания — самой подвергнуться наказанию.

Мишель с ужасом вспоминала свою первую брачную ночь, когда она потерпела полное фиаско. И хотя цель была достигнута, страх разочаровать мужа был настолько велик, что она зажалась и превратила их первую ночь в какой-то кошмар, пережить который снова она отчаянно боялась, что и вынудило ее в итоге оттолкнуть от себя мужа, когда он пытался в последующие ночи заключить ее в свои объятия. Теперь ему приходится силком загонять ее к себе в постель… Разве это не наказание?

Да-да, у нее масса других возражений, очнулась от своих мыслей Мишель. Облизав кончиком языка пересохшие губы, она принялась сбивчиво объяснять, что не собиралась надолго задерживаться в усадьбе, что приехала всего лишь на одну ночь, а потому не взяла с собой ничего из одежды…

— И в чем же я буду теперь ходить? — вполне резонно и, как ей показалось, очень убедительно возразила Мишель.

Улыбка скользнула по губам Филиппа, но не согрела его холодных глаз.

— Думаю, нам удастся найти магазин, торгующий женской одеждой, как ты считаешь? И, послушай, Мишель, — он сделал паузу, глаза его сузились, — больше я это обсуждать не намерен. Ты принимаешь мое предложение или уезжаешь. На размышления у тебя одна ночь, утром ты сообщишь мне о своем решении. — Он снова отвернулся, бросив через плечо: — Я пришлю тебе кого-нибудь, чтобы тебя проводили в комнату, где ты сможешь переночевать. Надеюсь, ты не забыла, что мы ужинаем в девять, а потом у вас с Полом будет время обсудить ваши планы на будущее.

В подавленном настроении Мишель смотрела, как Филипп шагает по мозаичным плитам просторного холла. Итак, она опять потерпела поражение. И это она, которая всерьез уверовала, что достигла того уровня духовной зрелости, который позволит ей устоять перед его высокомерной властностью, что она никогда больше не допустит с его стороны указаний, что ей делать и куда пойти.

Разговор с мужем полностью парализовал ее волю. Конечно, надо было бы вызвать такси, уехать в Шривпорт и там переночевать в гостинице, но на это уже не осталось сил, и, когда появилась горничная — видимо, новенькая, год назад ее не было в доме, — она покорно пошла за ней в предоставленную ей на эту ночь комнату с видом на сад.

Зато, оставшись в усадьбе, она получала возможность какое-то время побыть с братом. Конечно, придется высидеть ужин в обществе Луэллин и ужасных теток, но потом она сможет поговорить с Полом наедине. Если бы она настояла на своем отъезде, Филипп наверняка бы лишил ее возможности даже взглянуть на своего брата. А ей необходимо было лично извиниться перед Полом за свою неудачу и сообщить ужасную новость, что Филипп намерен выдвинуть обвинение против него.

Одна мысль об этом заставляла ее страдать. Им еще восьми лет не исполнилось, когда умерла их мать, и с тех пор Мишель взяла на себя обязанность приглядывать за Полом. Если бы не эта высокая плата, которую потребовал Филипп! Сколько сил ей понадобилось, чтобы резко изменить свою жизнь. Как можно требовать от нее, чтобы она добровольно вернулась в тюрьму, из которой бежала год назад?

Лицо Мишель побледнело и осунулось. Стоя в центре комнаты, она стала с любопытством оглядываться. В точно такой же она провела большую часть времени из тех двух лет, которые прожила здесь после своего замужества. Он просто бросил ее за ненадобностью на растерзание матери и тетушек, а сам ни в чем себе не отказывал. Жил в свое удовольствие — бесконечные деловые поездки, во время которых к его услугам были лучшие рестораны и лучшие женщины, поездки на горные курорты, где он катался на лыжах…

Отмахнувшись от воспоминаний, Мишель распаковала дорожную сумку. Достала хлопковую ночную рубашку, смену нижнего белья, косметику и туалетные принадлежности и направилась в ванную комнату, принять столь необходимый ей душ. В этот момент ею владело только одно, но, увы, невыполнимое желание: чтобы они с Полом никогда не знали бы о существовании Филиппа Бессона.

* * *

Большой стол из красного дерева был уставлен бокалами с горящими внутри свечами. Их теплый свет отражался в старинном фамильном серебре. Обычно ужин в усадьбе проходил намного скромнее, но в этот вечер в доме присутствовали две гостьи. Правда, Мишель здесь никогда не жаловали, зато Беатрис всегда была желанной и, как правило, жила в усадьбе по месяцу и более.

Во главе стола с гордым видом восседал Филипп, слева от него сидела Беатрис, которая, насколько помнила Мишель, всегда отличалась экстравагантностью. На этот раз ее темные волосы были очень коротко пострижены, хрупкая фигура обтянута атласом цвета рубина, оставляя голыми плечи и руки.

— Ты хорошо выглядишь, Мишель. Ты похорошела с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Должно быть, новая жизнь пошла тебе на пользу и ты счастлива в ней, — сказала Луэллин.

Свекровь сидела рядом с Мишель на противоположном от Филиппа конце стола. В черном шелковом платье, она держалась, как всегда, с достоинством.

— Благодарю, — прохладно отреагировала на ее комплимент Мишель.

Она могла бы сказать ей, что была бы гораздо счастливее здесь со своим мужем, если бы он любил ее. Но какой смысл ворошить прошлое? Оно умерло и похоронено, так, по крайней мере, считала Мишель. Она никому больше не позволит относиться к себе свысока.

Тетушки Милдред и Регана сидели напротив. Забавно было наблюдать, как их маленькие глазки шныряли из стороны в сторону, устремляясь то на Мишель, то на Беатрис.

Беатрис что-то говорила Филиппу, энергично жестикулируя одной рукой и постоянно, будто невзначай, дотрагивалась до Филиппа, то ладонью его тронет, то опустит ее на рукав его пиджака, как бы желая подчеркнуть наиболее важные моменты в ее рассказе. Ее темные глаза тоже находились в постоянном движении, блестящие ресницы так и порхали. Разговаривали они так тихо, что Мишель не могла разобрать, о чем у них шел разговор.

Она провела пальцем по краю бокала с вином, и, видимо, заметив это проявление нервозности, Луэллин вдруг произнесла:

— Для всех нас сейчас далеко не лучшие времена.

Что ей можно возразить? Возможно, она и права.

Мишель отрезала кусочек нежной свинины. Интересно, почему за столом отсутствует ее брат? Он говорил, что находится под домашним арестом. Может, его заставляют питаться на кухне, вместе с прислугой? Она опустила вилку, кусок не лез в горло.

— Завтра я уеду, — сообщила свекрови Мишель.

Она подавила в себе злое желание рассказать ей о попытке Филиппа с помощью шантажа принудить ее к возобновлению супружеских отношений. Правда, всего на три месяца, но даже такой вариант вызвал бы отпор со стороны Луэллин и ее сестер. Они, наверное, дни считают, когда наконец их дорогой Филипп освободится от своей безнадежно неприемлемой жены, чтобы начать его обрабатывать и уговорить жениться на женщине своего круга с хорошей родословной и с кучей вечно вожделенных денег!

Внезапно ее осенило. Ну разумеется! Как она сразу не поняла? Позорный поступок Пола дал Филиппу уникальную возможность для достижения собственной цели. Целью было не только удовлетворение сексуального любопытства, как он оскорбительно выразился, целью был наследник, которого с нетерпением ждали от него родные. Вот он и решил, что сможет оправдать их ожидания, получив новый шанс для выполнения супружеского долга!

Память непроизвольно вернула Мишель в тот день, когда Филипп сделал ей предложение.

* * *

Как обычно, сестры отдыхали, укрывшись в доме от полуденной жары. Пол с Мэтью, старшим братом Кэтрин, отправились на верховую прогулку. Сама Кэтрин вместе с ее матерью собирала вещи. На целый месяц затянувшийся праздник кончился, и на следующий день они уезжали.

Мишель поднималась к ним по витой деревянной лестнице, когда услышала за спиной голос Филиппа:

— Мишель, у тебя не найдется несколько свободных минут для меня?

Ее бросило в жар, одной рукой она с такой силой вцепилась в перила, что костяшки пальцев побелели. Мишель уже знала, что влюблена в него, безнадежно и отчаянно, потому что, когда он оказывался рядом с ней, она теряла дар речи и превращалась в идиотку.

— Вот это мужик! — сказала сразу по приезде в усадьбу Кэтрин, изобразив, что падает в глубокий обморок. — Меня он даже не замечает, а вот с тебя глаз не сводит. Везет же тебе, поросенок!

Мишель старалась не придавать словам Кэтрин значения. Всего лишь глупая девичья болтовня. С чего бы такому самоуверенному красавцу, как Филипп, тратить свое драгоценное внимание на ничем не примечательную особу, лишенную не только положения в обществе, но и сексуальной привлекательности… Однако слова эти запали ей в душу.

Вот и сейчас Мишель подождала, пока кровь отхлынет у нее от лица, и медленно обернулась.

Филипп смотрел на нее снизу, стоя у основания лестницы. Смотрел и ждал ответа, а у нее, как всегда в его присутствии, язык отнялся.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Да? — почему-то спросила Мишель. Интересно, какое у нее было при этом лицо: осмысленное или тупое? Скорее всего, последнее, подозревала она, потому что он от нетерпения уже раздраженно дернул головой и отрывисто произнес:

— Не здесь. На заднем дворе. Чтобы никто не подслушал. Спускайся.

И она покорно спустилась к нему. Если бы он предложил ей немедленно отправиться с ним на Северный полюс, она безропотно пошла бы за ним в чем была.

В напоенном солнечным светом саду кроме них двоих никого не было. Воздух был пропитан запахом розмарина и лаванды. Мишель не знала, о чем он хотел поговорить с ней, но меньше всего она ожидала получить от него предложение руки и сердца.

— Мать и тетки без устали твердят, что мне пора жениться и произвести на свет наследника. В течение последних пяти лет они подсовывают мне подходящих, на их взгляд, особ женского пола. А теперь, когда мне исполнилось тридцать три, боюсь, они вовсю развернут свою кампанию. Я пытался их урезонить, но не тут-то было, языки им не привяжешь. Я сказал им, что женюсь по своему собственному выбору и они тут ни при чем. Какая разница, впрочем, но, говоря откровенно, Мишель, я устал от их активности.

Он взял ее за руку, и она растаяла, превратившись в нечто аморфное, состоящее из одних ощущений. В голове царила абсолютная пустота, без малейшего проблеска мысли. Чем еще в таком случае можно объяснить ту невероятную поспешность, с какой она согласилась, не дав себе труда осмыслить то, что он говорил.

— Думаю, у нас все получится. Ты выглядишь слишком неопытной для своих лет. Не пойми это в отрицательном смысле. Напротив, это-то мне в тебе и нравится. Ты лишена всяких женских хитростей и уловок, которые утомляют и раздражают меня в других, и я нахожу это очень привлекательным. Мне нужна женщина для повседневной жизни, не помешанная на внешнем блеске, не увлекающаяся светскими приемами и бессмысленной пустой болтовней.

Филипп замолчал. Мишель смотрела на него во все глаза, не понимая и половины из того, что он говорил.

А он тем временем продолжил:

— Сделка не должна заключаться в интересах только одной стороны. Я знаю, после смерти отца ты вроде корабля, потерявшего управление. Мне известно, что отец дал тебе монастырское образование, а затем, играя на твоих чувствах, удерживал тебя дома и ты бесплатно выполняла обязанности экономки. Мишель, поверь мне, замужество и материнство это то, что тебе нужно. Это пойдет тебе на пользу. Тебе не придется беспокоиться о долгах, которые ты должна выплачивать… Естественно, как твой муж я мог бы рассчитаться с ними. Что же касается меня, — в глазах его мелькнула нежность и он улыбнулся ей, — я избавился бы от вечного брюзжания своего женского окружения в доме. А самое главное, у меня была бы жена, которую я выбрал для себя сам. Будешь думать, дорогая Мишель?

* * *

Но тогда она не стала думать, вспоминала теперь Мишель, сидя за столом, и залпом осушила бокал вина. Она просто приняла его предложение, а думать начала потом, когда было слишком поздно, когда стало ясно, что женился он на ней потому, что она послушна, нетребовательна, короче существо незначительное, которое можно засунуть в угол и забыть об этом. Существо, предназначенное для производства наследников обширных владений Бессонов. Только из этого ничего не вышло, разве не так?

— Вижу, Беатрис не забывает вас и регулярно продолжает навещать, — холодно заметила Мишель, обращаясь к свекрови. — Это так мило с ее стороны, вы не находите? — В голосе ее прозвучали нотки сарказма. — Пожертвовать престижными тусовками, ресторанами и магазинами. Ведь это ее естественная среда обитания, во всяком случае она сама меня в этом уверяла.

Раньше ей и во сне не приснилось бы, что она может так разговаривать. Она всегда внутренне напрягалась и съеживалась, стоило свекрови и ее сестрам заговорить с ней. Практически все их разговоры сводились к выражению неудовольствия по поводу того, что она чересчур худа, не умеет элегантно одеться, никак не может забеременеть и удержать возле себя мужа…

— Она давно увлечена моим сыном. — Луэллин промокнула губы салфеткой. — Вот я и говорю, что сейчас не самые благоприятные времена для всех нас.

Мишель показалось, что в глазах пожилой женщины мелькнуло сочувствие, и задумалась, прикусив нижнюю губу. Может, раньше она слушала только слова, упуская возможность увидеть за ними беспокойство о ее благополучии и семейном счастье? Она положила на стол салфетку, извинилась и покинула комнату, даже не взглянув на Филиппа. Если свекровь ей и сочувствовала, что было полной неожиданностью для нее, нет смысла разбираться в этом теперь. Здесь для нее все кончено.

— Мишель!

Пол появился перед ней со стороны коридора, ведущего к кухне, как только Мишель закрыла дверь столовой. Она собиралась устроить ему хорошую головомойку, но у брата был такой расстроенный вид, что вместо этого она обняла его.

— Здравствуй, — сказала она с нежностью.

— Я не смог бы усидеть за общим столом и мучиться неизвестностью, удалось ли тебе уговорить Филиппа дать мне еще один шанс.

Мишель собиралась рассказать ему, что она пыталась это сделать, но потерпела неудачу, что теперь он предоставлен своей судьбе и придется ему пережить все последствия своего позорного поведения. Обнимая брата, она ощутила, как дрожит его уставшее за день тело, и сердце ее пронзила боль, а глаза наполнились слезами. Она привыкла выигрывать любые битвы за него. Похоже, все нравственные и душевные силы достались ей одной, а брату ничего не осталось. Может, есть и ее доля вины в том, что он пошел в жизни по такому пути. Но как можно бросить его теперь, когда он особенно нуждается в ее поддержке?

— Все будет хорошо, — сказала Мишель брату, но голос ее дрогнул. — У тебя будет возможность все исправить. Постарайся, ведь это твой последний шанс.

3

Кухня располагалась в старой части дома, ее каменные стены были выкрашены белой краской, большая черная плита добавляла жару и без того слишком теплому раннему утру. Лауренсия, испанка по происхождению, которая много лет вела хозяйство в доме и кормила неженатых наемных работников усадьбы, месила тесто, три служанки сидели в торце длинного стола, занимавшего середину огромного помещения кухни, и оживленно болтали за кофе с рогаликами.

— Вы не видели господина Бессона? — спросила Мишель.

При ее появлении Лауренсия прекратила свое занятие, а горничные примолкли.

За прошедший год здесь ничего не изменилось. Луэллин и ее сестры показывались не раньше чем позавтракают в своих комнатах. А завтракали они в десять часов. Филипп, если не был в отъезде, отправлялся заниматься делами усадьбы на рассвете. Мишель не хотелось разминуться с ним и болтаться без дела до ланча, нервничая и сердцем отсчитывая секунды. Хотелось поскорее покончить с неопределенностью своего положения.

— Нет, сегодня утром не видели, миссис Бессон, — ответила Лауренсия.

Несмотря на прожитые в Штатах годы, она сохранила своеобразный акцент. Толстуха уперла руки в мощные бедра и с любопытством поглядывала на Мишель.

— Мисс Беатрис тоже дожидается его, — хихикнула одна из служанок и тут же потупилась под грозным взглядом черных глаз Лауренсии.

— Если вы присоединитесь к ней в саду, вам подадут туда кофе.

— Спасибо, Лауренсия.

Мишель поспешила удалиться, щеки ее горели от стыда. Усадьба Бессонов напоминала маленький деревенский поселок, где все всё знали друг о друге, а семейные дела хозяев усадьбы служили темой постоянных сплетен и пересудов. Вероятно, их удивило возвращение беглой жены хозяина и мучило любопытство, с чего это вдруг господин Бессон забрал ее брата с тепленького местечка в фирме и заставляет его работать в усадьбе как поденщика. Мишель было больно и стыдно за брата.

Желания встречаться с Беатрис у нее не было, но от кофе она была не в силах отказаться. Всю ночь она почти не спала, размышляя теперь над собственным положением, в котором оказалась из-за брата. Отступить она не могла после данного Полу обещания. И если Филипп добивается, чтобы она притворилась, будто они начинают совместную жизнь заново, следовало продумать собственные условия. Это она решила твердо.

Беатрис сидела в тени раскидистого старого инжира у высокой стены, сложенной из старых камней, местами поросших мхом. На этот раз она была одета в узкие брюки для верховой езды и шелковую кремовую рубашку, длинные рукава которой были закатаны до локтей, открывая тронутые загаром руки с тонкими браслетами из золотых цепочек. Аристократична до кончиков ногтей, подумала Мишель. И держится с таким видом, будто она здесь у себя дома, а Мишель всего лишь гостья.

Мишель никак не могла понять, зачем Филиппу понадобилось затевать всю эту историю с возобновлением супружеских отношений, когда у него под боком такая красивая утонченная женщина из богатой семьи, способная стать ему идеальной женой. Но, быть может, он говорил правду, когда заявил, что такой тип женщин, как Беатрис, наводит на него скуку.

— Если ищешь Филиппа, то тебе не повезло, — моментально выпалила Беатрис. — Мы договаривались вместе отправиться на верховую прогулку, но, должно быть, он уехал без меня. — Ее очаровательное личико с искусно наложенным макияжем выражало неудовольствие, уголки ярко накрашенных были губ уныло опущены. — Ты ведь знаешь, он всегда предпочитал дикие скачки по округе удовольствию спокойного общения. Полагаю, именно этим он сейчас и занимается.

— Неужели? — с равнодушной вежливостью обронила Мишель и скользнула на скамейку с другой стороны садового стола.

Она заметила, что Беатрис едва прикоснулась к кофе и соку, стоящим перед ней.

Филиппу должно быть лестно, что такая женщина, как Беатрис, постоянно увивается вокруг него. Судя по всему, это стимулирует его и без того непомерное самомнение. Жениться на ней он определенно не собирается, и не только из-за ограниченности ее ума, раздражавшей его. Дело в том, что Беатрис от рождения обречена на элегантность и стиль во всем, она принадлежит к кастовому сословию, именуемому высшим обществом. Беатрис наверняка не позволила бы запереть себя здесь в четырех стенах, видеться с мужем одну-две недели в месяц, не больше, рожать от него детей и находиться под пристальным вниманием его матери и теток, пока он будет порхать на свободе как птичка.

Нет, такая судьба не для нее. Из Беатрис вышла бы требовательная капризная жена, а он хочет иметь жену с сильно развитым чувством долга, способную жертвовать своими интересами ради него, которая не станет задавать ему лишних вопросов или чего-то требовать от него. Филипп Бессон слишком эгоистичен, чтобы полностью привязаться к женщине, он слишком дорожит удовольствиями своего холостяцкого образа жизни, и о вот на что он органически неспособен, так это лечь с Беатрис в постель, и Мишель это было хорошо известно. Ее семейство имело значительный вес в обществе, он бы не стал компрометировать ее, да и врожденный кодекс чести Филиппа не допустил бы такого позора. Но почему она, Мишель, находит в этом утешение, ей объяснить было трудно даже самой себе. Какая ей теперь разница, как он вел себя все это время в ее отсутствие.

— Не понимаю, зачем ты вернулась через столько времени, — раздраженно сказала Беатрис. — Зря время теряешь, если надеешься, что Филипп примет тебя обратно… Ему это ни к чему, видишь ли. Кстати, ты надолго приехала? — поинтересовалась она. — Хотя вряд ли, если на тебе тот же самый костюм, в котором ты была за ужином, — пренебрежительным тоном заметила Беатрис. — Тебе не стоит сидеть на солнце с твоими рыжими волосами. Покроешься отвратительными веснушками, как твой брат. А что он делает здесь? Я полагала, что Филипп определил его на необременительную работу в фирме.

— Он начал изучать с азов науку управления усадьбой, — неожиданно послышался низкий бархатистый баритон Филиппа. Он стоял в тени сводчатой галереи, окружавшей сад с трех сторон.

— Филипп?! — воскликнула Беатрис.

— И, возможно, когда Карстен через шесть лет уйдет на покой, Пол станет управляющим усадьбой, если, конечно, к тому времени не выберет себе другого поприща, — продолжил Филипп, нимало не обратив внимания на реакцию Беатрис на его появление.

Мишель поняла слова Филиппа так: или Пол проявит себя положительно, работая в усадьбе, или отправится в тюрьму. Несмотря на жару, ее зазнобило. Во всяком случае, Филипп скрывает от Беатрис истинное положение дел с Полом, и Мишель мысленно поблагодарила его за тактичность.

— Мы договаривались с тобой о встрече, — заворковала Беатрис, когда Филипп вышел из галереи. Недовольное выражение исчезло с ее лица, оно все светилось радостной улыбкой. Она вышла из-за стола и провела рукой по своим узким бедрам. — Я заждалась тебя но, поскольку ты все-таки пришел, прощаю тебя на первый раз.

Мишель обратила внимание, что Филипп одет явно не для верховой езды. На нем были узкие хлопковые брюки песочного цвета и черная рубашка из тончайшего батиста. Выглядел он потрясающе, во всем блеске своей мужской… сексуальной привлекательности… Было в нем что-то еще, более значительное. Мишель прекрасно понимала, почему Беатрис столько лет обхаживает Филиппа. Ей даже стало искренне жаль эту красивую женщину.

— Придется тебе покататься в одиночестве, — произнес Филипп довольно резким тоном, словно терпение его было на исходе. — У нас с женой срочное дело. Но я велел оседлать твоего любимого жеребца. Он уже готов и ждет тебя на дворе конюшни, — добавил он, словно заглаживая свою резкость.

Вежливая холодная улыбка, конечно, не могла смягчить нанесенный самолюбию Беатрис удар, а его последние слова скорее всего только усилили его.

Но окончательно добила ее Лауренсия, явившаяся с огромным подносом, на котором несла завтрак для двоих супругов. Поставив его на стол, она забрала то, к чему едва притронулась Беатрис, и, пожелав Филиппу и Мишель приятного аппетита, удалилась весьма довольная собой.

Беатрис скользнула безразличным взглядом по Мишель, понимающе улыбнулась Филиппу и тягуче произнесла:

— Ну что ж, оставляю тебя наедине с твоими скучными делами, дорогой. Когда с ними покончишь, можешь загладить свою вину. — Бросив еще один, уже настороженный, взгляд в сторону Мишель, она удалилась, оставляя за собой шлейф пряного аромата ее любимых духов, который надолго завис в неподвижном горячем воздухе.

Филипп занял ее место за столом, а Мишель смотрела на хрустящие рогалики, мед, фрукты, кофе, понимая, что не сможет проглотить ни кусочка. Оставшись наедине с мужем, она почувствовала себя уязвленной и готова была уже взорваться, но в этот момент он нежно провел пальцами по ее щеке. Беатрис похолодела.

— Несмотря на ваше полное сходство, у твоего близнеца есть веснушки, а у тебя нет. — Голос Филиппа звучал тихо, завораживающе и ласково, глаза его неотрывно смотрели на нее. Он обвел пальцем линию ее рта. — И волосы у тебя, Мишель, не такие рыжие, как у него, а, скорее, каштановые.

После тех первых катастрофических дней их медового месяца Филипп никогда больше не позволял себе дотрагиваться до нее, разве что случайно. Так почему сейчас он так ведет себя? Пытается загладить впечатление от оскорбительного поведения Беатрис? Большие глаза Мишель увлажнились. Ей бы отодвинуться, отдернуть голову, чтобы избавиться от прикосновения его пальцев, которое заставляло гореть ее кожу… но она сидела неподвижно как зачарованная, в плену его глаз, пропадая в них, будто ей снова двадцать один год и она та же беззащитная, доверчивая, невинная девушка, только что пережившая трагические для нее события.

Мишель попыталась заговорить, но из сдавленного горла вырвался невнятный звук, похожий на хрип. Он хорошо рассчитал. Когда не помогали угрозы, его сладкие речи приводили ее в состояние полной покорности. Вздернув темную бровь, Филипп улыбнулся, опустил руку и взялся за кофейник.

Все не так на самом деле и не должно быть так, ведь она давно освободилась от его чар. Просто она боялась сделать резкое движение, потому что ей надо спасать своего брата-близнеца. И вообще, несмотря на то состояние, в которое он вверг ее, пришло время сказать ему, что она согласна принять его чудовищное предложение. С трудом верилось, что все это происходит с ней. Сколько ей понадобится сейчас мужества и решимости, чтобы произнести необходимые слова, а заодно и навсегда забыть, кем он был для нее.

Уставившись в чашку с дымящимся кофе, которую Филипп поставил перед ней, она постаралась привести в рабочее состояние горло и, с трудом проглотив душивший ее комок, ровным голосом сказала:

— Если я нужна тебе как отвлекающий маневр, чтобы родные перестали досаждать тебе с требованием наследника, то я останусь с тобой на три оговоренных тобою месяца. Но…

— Отвлекающий маневр? Весьма интересно… — Вид у Филиппа был почти довольный.

— А какие еще могут быть у тебя причины? — внезапно насторожилась Мишель.

— Никаких. — Что-то озорное мелькнуло в его глазах, ставя под сомнение только что сказанное им, но он поспешил успокоить ее. — Быстро ты схватила суть, браво! Ты моя жена, ты здесь, идеально подходишь для моей цели… но не забывай, сделка включает условие, по которому ты спишь со мной, как и положено добропорядочной жене…

— Условие принимается. Можешь не продолжать. Я выполню свою часть договора, но не здесь, — решительно произнесла Мишель, что потребовало от нее немалых усилий.

— Это ультиматум, дорогая?

— Это мое условие, принимай или откажись, — почти слово в слово повторила она его слова, хорошо понимая, что Филипп не из тех мужчин, которых можно к чему-то принудить. Если он не примет ее условия, тем лучше. Тогда она получит моральное прав отказаться от сделки.

— Не понимаю, чем тебя усадьба не устраивает? — спросил он.

Мишель пожала плечами и бросила на неге настороженный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Он спокойно намазывал рогалик маслом, а сверху накладывал мед, то есть вел себя для такой, мягко говоря, необычной ситуации в высшей степени естественно и свободно.

— А, припоминаю, ты, кажется, как-то просила, чтобы мы обосновались отдельным домом где-нибудь в другом месте.

Она не просто просила, она умоляла… заклинала его, стоя на коленях! Ей было невыносимо оставаться здесь, под стерегущими взглядами матери и теток, вечно выслушивать их недовольство в свой адрес, терпеть регулярные визиты Беатрис, которые чудесным образом всегда совпадали по времени с пребыванием в доме Филиппа. Но тогда он едва выслушал ее. Да и зачем было прислушиваться к ее просьбам, когда она, несчастная, отвергнутая, почти узник в этом доме, не представляла для него никакого интереса? После ужасной брачной ночи его вполне устраивало такое положение, когда он мог не видеть ее и не думать о ней.

— Дело не в месте, — резко поправила она его, — а в людях. Вот незадача, если ее слова прозвучали оскорблением в адрес его родных! Ну и пусть! Она уже не та домашняя кошка, которая льнула к нему, старалась всячески угодить в надежде, что его равнодушие к ней сменится живым чувством. Напрасно надеялась! — Если мы останемся в доме, они будут, как совы, во все глаза следить, не забеременела ли я. Все это я уже пережила, хватит, не хочу повторений.

— Могла бы сказать им, что они напрасно теряют время, — холодно ответил Филипп. — Что прибавления в семействе не ожидается, поскольку ты не выносишь прикосновений мужа.

Мишель с трудом удержалась от готового ответа на это обвинение, которое в той же мере можно было адресовать и ему. По выражению глаз Филиппа и его сжатым челюстям она поняла, что он злится, ему не понравились ее критические слова о его родных.

Мишель сделала глоток кофе, перевела дух и постаралась говорить рассудительно и миролюбиво.

— Мне не хочется ссориться с тобой, Филипп. Наш скоропалительный брак оказался ошибкой. Он и не мог быть иным по целому ряду причин. Но лучше нам забыть о прошлом, оно больше не имеет значения. Сейчас важнее другое: как мы собираемся провести эти три месяца и где мы их проведем.

Еще несколько глотков кофе, пока ее тело сотрясалось от дрожи, вызванной страхом перед тем, что ожидает ее в предстоящие три месяца. Похоже, ее попытка умиротворить его вызвала обратную реакцию и только ухудшила ситуацию. Филипп помрачнел и сдвинул брови.

— Мы проведем их вместе. Так мы договорились. — Он поднялся из-за стола. — Рассеянный свет, пробивавшийся сквозь листву инжира, падал на его лицо, придавая ему еще большую загадочность. Сложный у него характер, есть в нем что-то неуловимое. Она так и не сумела разгадать его. — Пойду сообщить родным новость о нашем примирении. Будь готова к отъезду через час, — сказал Филипп.

Сжав губы, он пристально посмотрел на нее, словно ждал, осмелится ли она возразить ему, затем резко повернулся и ушел. А ей оставалось только гадать о причине таких перепадов в его настроении.

Сначала он изо всех сил постарался очаровать ее… вероятно, чтобы она уступила его желаниям, затем, после того как она согласилась с его предложением, стал проявлять мрачное неудовольствие, а в итоге — этот обман с примирением.

Нет, ей никогда не понять его. Но разве это так важно теперь?

4

Если не считать общих фраз, которыми они изредка обменивались, разговор между ними не клеился. Колючее молчание, царившее в салоне машины с кондиционером, начинало угнетающе действовать на Мишель. Однако, похоже, оно совершенно не беспокоило Филиппа, и это раздражало ее.

Все произошло так стремительно, что у нее до сих пор голова шла кругом. Они отбыли из усадьбы, оставив позади Луэллин с сестрами, у которых был такой вид, словно они не понимали, что же их так поразило, Беатрис, которая очень хорошо понимала, что поразило ее и вызвало откровенную ненависть, и Пола, получившего строгие наставления от сестры и должным образом покаявшегося.

На прощание Пол заверил ее, что будет работать изо всех сил в усадьбе, дабы искупить свою вину, и тихо добавил:

— Обо мне не беспокойся, теперь у меня мозги на место встали. А ты постарайся сберечь ваш союз с Филиппом, сестричка. Он помешан на тебе. После твоего бегства к нему подойти было страшно.

Да, видимо, работа под палящим солнцем не прошла для Пола даром, он совсем перегрелся.

В Батон-Руж они прибыли во второй половине дня и сразу поехали в отель, где, к большому облегчению Мишель, она получила отдельный номер, в котором была кровать с пологом и откуда открывался прекрасный вид на город. Не успела она распаковать дорожную сумку, как к ней постучался Филипп и настоял, чтобы они немедленно отправились в самый роскошный бутик.

На удивление изысканная дама тепло приветствовала их, предложила Мишель присесть и осмотреться. Профессиональным взглядом Мишель отметила сдержанную элегантность внутреннего оформления магазина, хорошо продуманное освещение, усиливавшее ощущение пространства и без того просторного помещения. Из одежды был выставлен на обозрение лишь один кремовый костюм из шелка, на нем висел ценник, от одного взгляда на который захватывало дух, такая сумма была указана на нем.

— Мне нужны самые простые вещи, — шепнула она Филиппу.

Одну-две хлопковые юбки, трусики, топики, удобные босоножки — все это можно было недорого купить в обычном магазине, а не в этом роскошном бутике. Ей претило, что он будет до такой степени тратиться на нее.

Филипп бросил на ее взволнованное, покрасневшее от досады лицо всего лишь один ленивый взгляд, слегка приподнял бровь — и с ее бунтом было покончено. Но, когда груда одежды, которую принесли для его одобрения, стала напоминать очертаниями гору, Мишель не выдержала и резко произнесла:

— Довольно!

* * *

С большим багажом дорогой модной одежды, которой ей хватило бы на всю оставшуюся жизнь, они выехали на следующее утро из Батон-Руж. Тело Мишель, не успевшее отдохнуть после вчерашней гонки, ныло, в душе царило смятение, в голове, тяжелой после очередной бессонной ночи, роились вопросы, на которые она не находила ответов.

Однако на один из них, увидев указатель на шоссе, она получила ответ вскоре после их отъезда из Батон-Руж.

— Ты везешь меня в Новый Орлеан? — удивленно спросила Мишель, не в силах поверить этому.

Неужели он до такой степени бесчувственный и не способен понять, этот красивый каменный дом, похожий на дворец в миниатюре, стоявший в старой части города, был последним местом, где она хотела бы оказаться вновь.

Филипп искоса бросил на нее взгляд.

— Ты не захотела остаться в усадьбе, дом там будут перекрашивать, а я вспомнил, как ты восторгалась Новым Орлеаном и нашим старым домом. Так что, пожалуй, этот особняк и станет нашим общим домом. — Он говорил об этом обыденным тоном, словно такие перемены в порядке вещей.

— На три месяца, — сдержанно напомнила Мишель.

Мучительные воспоминания, которые она считала навеки похороненными, неожиданно воскресли в ней…

Филипп привез ее в Новый Орлеан сразу после свадьбы, собираясь провести там с ней медовый месяц. С первого взгляда Мишель влюбилась в старинный особняк, принадлежавший еще предкам нынешних Бессонов, и не уставала говорить об этом мужу. Просторные комнаты с высокими потолками; тронутые временем, но любовно сохраняемые предметы старины; напоенный ароматами сад за домом, где плескался фонтан и ворковали белые голуби на высокой стене ограды, увитой бледно-желтыми розами.

Но все пошло прахом. Вместо месяца они пробыли там всего три дня и уехали. На обратном пути Мишель молча глотала слезы от стыда и отчаяния, а красивое и такое любимое лицо Филиппа застыло от уязвленной гордости. С тех пор он почти не замечал ее присутствия.

Значит, он везет ее туда, чтобы унизить? Или это входит в программу предназначенного ей наказания? Видимо, так.

Год назад он рвал и метал, получив от нее то послание, в котором она сообщала, что порывает с ним. Никто, даже презренная ненужная жена, не смеет так поступить с ним и остаться безнаказанным. Вот теперь настало время расплаты ей и достанется сполна за свой побег.

* * *

Большой каменный дом выглядел безлюдным, внутри стояла мертвая тишина. Филипп с невинным видом сообщил, что он отпустил хранителя дома с женой.

— Я подумал, что при данных обстоятельствах будет лучше предоставить им дополнительный отпуск. Так что неделю или две мы будем сами себя обслуживать. С учетом опыта твоей самостоятельной жизни, уверен, проблем у нас не будет.

— Никаких, — вежливо подтвердила Мишель. — Ведение хозяйства поможет скоротать время.

Ни за что на свете она не желала дать ему понять, что их уединенность беспокоит ее, а мысль об общей постели, на которой он настаивает, приводит в ужас и заставляет ее чувствовать себя чуть ли не проституткой.

Ни одно из этих чувств не отразилось в ее темно-янтарных глазах, когда их взгляды встретились. Женился он на ранимой наивной мечтательнице, но прошло три года и она превратилась в опытную женщину, твердо стоящую на собственных ногах. Это ему придется запомнить.

— Оставляю тебя разбираться с багажом, — чопорно произнесла Мишель. — Груды вещей были свалены как попало в сумрачной холле. — Телефон по-прежнему стоит в маленьком салоне? Мне нужно позвонить Кэтрин.

— Я уже позвонил ей. — Филипп пристально смотрел на нее. — Она обрадовалась, узнав, что мы снова будем жить как муж с женой, — сказал он ей. Его голос звучал жестко. — Ты не сообщишь ей ничего нового.

— Полагаю, мне лучше судить об этом, — спокойно возразила Мишель. Это спокойствие давалось ей ценою огромных нервных затрат.

Она повернулась к нему спиной и ушла. Пусть больше не смеет указывать ей, что делать, и ждать от нее покорности в традициях усадьбы. Теперь она независимый человек.

Но руки ее дрожали, пока она набирала номер телефона своей подруги, и легкий озноб пробегал по коже. Противостояние Филиппу до странности возбуждало ее. Появилось ощущение, что она ступила с завязанными глазами на незнакомую территорию, таившую массу неведомых опасностей.

— Магазин «Только для вас», чем могу быть полезна?

Жизнерадостный голос Кэтрин вызвал на губах Мишель мечтательную улыбку. До нее доносился шум голосов посетителей, завораживающее жужжание кассового аппарата новейшей модели, и ей мучительно захотелось перенестись сейчас туда, в гущу событий, связанных с ее настоящей жизнью.

— Это я, извини, что так вышло… Филипп сказал, что предупредил тебя. Послушай, Кэт, я насчет своей работы и квартиры… Они могут дождаться меня, если я вернусь через три месяца? А я вернусь, обещаю, я…

— Брось молоть чепуху, — беспечным голосом прервала ее Кэтрин и стала говорить громче, чтобы перекрыть шум в магазине. — И ради Бога перестань извиняться. За долгое время это первая по-настоящему хорошая новость. Единственный, кто недоволен вашим воссоединением с Филиппом, это мой брат. У него вид человека, который выиграл в лотерею, но потерял билет! Бедный братец надеялся подкатиться к тебе с предложением после твоего развода и теперь досаждает родителям своим дурным настроением. Но ты не трави себе душу из-за этого и вообще ни о чем не беспокойся. Ты слышишь меня? Наслаждайся каждым мгновением своего второго медового месяца. Филипп сказал, что вы проведете его в Новом Орлеане. Когда появится желание, приезжай забрать свои вещи из квартиры. И не мучай себе мыслью, что из-за твоего отсутствия я оказалась сама знаешь где… — Кэтрин перевела дух и продолжила: — Я наняла девицу, только что окончившую школу… Ей семнадцать лет, очень шустрая девочка. Она заняла твое место и работает так, словно это ее призвание.

Мишель нахмурилась. Очевидно, чтобы сохранить лицо, ее муж сообщил об их примирении и умолчал о сделке на три месяца. Из-за него она потеряла работу, которая нравилась ей, и квартиру. Сколько бы ни убеждала она свою подругу, что по истечении трех месяцев она и на день здесь не задержится, та все равно бы ей не поверила.

— Я и понятия не имела о чувствах Мэтью, — с ноткой недоверчивости сказала она, когда ей наконец удалось вставить слово. — Думаю, ты заблуждаешься. Мы всегда были друзьями, только друзьями, — настойчиво повторила она.

— Я не заблуждаюсь. Мой старший братец влюбился в тебя еще когда мы гостили в усадьбе, но Филипп опередил его, а позже мы узнали, что ты согласилась выйти за него. Бедный старина Мэтью… Тогда по возвращении домой он пустился в дикий загул, но стоило тебе вернуться и сказать, что твой брак распался, как он сразу перестал встречаться с женщинами и дожидался твоего официального развода. Он считал, что было бы недостойно говорить тебе о своих чувствах, пока ты официально еще замужем.

— О Господи! — Мишель схватилась свободной рукой за голову. — Клянусь, я не знала. — Вот еще одна головная боль для нее. К Мэтью она относилась почти так же, как к своему родному брату. Ей невыносимо было думать, что она стала причиной его страданий, пусть и невольно.

Положив трубку, Мишель постаралась выкинуть из головы огорчивший ее разговор. Головной боли у нее и так хватает. Филипп куда-то исчез, исчезли и вещи из холла.

Она вспомнила о своих прекрасных новых нарядах, и они показались ей в высшей степени желанными, а отказ принять их, потому что они оплачены Филиппом, всего лишь детской выходкой. Костюм, в котором она прибыла в усадьбу, был уже в таком состоянии, будто она носила его год не снимая!

Мишель поднялась по великолепной лестнице, перила которой поддерживали опоры с искусно вырезанными гроздьями винограда и экзотическими птицами, стараясь не обращать внимания на сосущее чувство тревоги. Сочетание слов «спальня» и «Филипп» приводило ее в отчаяние.

Она обошла одну за другой все спальни, но нигде не обнаружила своих вещей. С бьющимся сердцем она приблизилась к хозяйской половине, спальня в которой и была немой свидетельницей ее позора в ту первую брачную ночь. Сделав глубокий вдох, чтобы унять сердцебиение, она открыла резную старинную дверь.

Ничего в этой красивой комнате с тех пор не изменилось. Высокие окна, смотревшие в сад, стены, затянутые великолепной парчой, в расцветке которой сочетались розовое с серебром, изящные стулья вокруг низкого антикварного столика, великолепно подходившего для интимного завтрака вдвоем. На кровать с пышным пологом она и смотреть не хотела.

Фирменные пакеты с покупками из бутика и ее дорожная сумка стояли посередине комнаты, а Филипп развешивал в нише гардероба свои костюмы. Он явно не собирался дать ей улизнуть от выполнения условия договора. Мог бы предоставить ей хоть одну или две ночи, чтобы прийти в себя!

Да, ни комната, ни Филипп не изменились. Зато изменилась она. Нет больше той бессловесной испуганной мышки, которая была не в состоянии выразить свои чувства. Глядя ему в затылок, Мишель сказала:

— Вижу, ты не собираешься предоставить мне отдельную комнату. Непродуманное решение. Никакой деликатности!

Широкие плечи под белой рубашкой напряглись. Он медленно обернулся, и она увидела, как мрачно сверкнули его глаза, когда он встретился с ней взглядом.

— А куда завела моя деликатность во время нашего медового месяца? Или ты забыла, как сжимала зубы, с отвращением терпя мои любовные ласки? Кем ты тогда меня выставила? Почти животным, которое удовлетворяет свою потребность, ничего не давая взамен! Мишель, — тон его изменился, голос стал звучать мягче, — я уговаривал себя, что надо сделать скидку на твое пуританское воспитание и неопытность. В конце концов, именно это отчасти и привлекало меня в тебе. Но после первой ночи ты не позволяла мне приблизиться к тебе. Поэтому я оставил тебя в покое… как ты и хотела. Сколько можно унижать мужское достоинство? Все, я исчерпал лимит.

Мишель виновато потупилась. Ей не приходило в голову взглянуть на события тех дней с другой стороны. Инстинктивно она тогда понимала, что сильно разочаровала его в ту ночь, когда от страха не могла ни расслабиться, ни ответить на его ласки. Тот же страх заставил ее инстинктивно отвергать его попытки приблизиться к ней в последующие два дня. Если бы он заговорил с ней тогда о любви, все могло бы быть иначе… Но, несмотря на все свои недостатки, Филипп был неспособен на ложь…

— Предлагаю оставить эту тему, — сухо предложил Филипп. — Может, ты распакуешь свои вещи, а я тем временем поищу внизу что-нибудь для ланча.

Он вышел, плотно закрыв за собой дверь, и, что бы Мишель при этом ни думала, она почувствовала себя как человек, лишившийся в жизни самого дорогого.

* * *

После душа в роскошной ванной комнате, отделанной зеленым мрамором, и ароматного крема, которым она намазалась от шеи до ног, тело ее словно заново родилось. Трудность теперь состояла в том, чтобы выбрать себе подходящий наряд из огромной коллекции потрясающе дорогой одежды, на покупке которой настоял Филипп.

Все выглядело восхитительным. Мишель остановилась на белых кружевных трусиках, широких шелковых брюках темно-желтого цвета и такого же цвета обтягивающем топе, оставлявшем голыми ее руки и большую часть спины, собственно поэтому она и не надела бюстгальтера. Свои слегка вьющиеся волосы она оставила распущенными. Чуть-чуть тронув губной помадой рот и тушью ресницы, она решила, что готова спуститься вниз. Думать о предстоящей ночи не хотелось, но она готовилась к тому, чтобы изловчиться и увильнуть от выполнения своей части заключенного договора.

Постояв минуту в прохладном холле, Мишель направилась в сторону буфетной. Филипп открывал в это время бутылку белого вина, а на кухонном столе она увидела огромный поднос, заставленный тарелками, приборами, бокалами и салатниками.

Гордый, высокомерный Филипп Бессон, хозяин несметных владений в Луизиане, хлопочет на кухне?! Кому рассказать, не поверят!

— Вот это да! Ни за что бы не поверила, если бы сама не увидела, — с изумленным видом протянула она, стоя в проеме двери. Вид мужа, занятого таким необычным для него делом, почему-то наполнил ее теплым чувством.

Он взглянул на нее из-под густых черных ресниц.

— Сам удивляюсь, — признался он и широко улыбнулся.

От его обезоруживающей улыбки растаяло бы любое женское сердце, подумала Мишель в свое оправдание, потому что именно это и происходило с ее собственным сердцем.

Филипп выпрямился, поставил запотевшую бутылку на переполненный поднос и, приподняв бровь, застыл в молчаливом восхищении. Прислонившись бедром к краю стола, он стал неторопливо разглядывать ее от кончиков пальцев ног, обутых в невесомые босоножки, потом выше, выше, пока не встретился с ней глазами.

— Я оказался прав, что настоял на этом наряде. — Голос его звучал низко и возбуждающе. — А ты была готова швырнуть его в лицо той несчастной женщине вместе со всем остальным. Это в твоем стиле. У тебя красивая грудь. Правильно сделала, что не стянула ее лифчиком.

От его откровенно сексуального взгляда у Мишель перехватило дыхание. Она почувствовала, как набухают соски и сладостная боль желания поднимается из глубины тела. Господи, да этот мужчина способен взорвать кого угодно! Не человек, а динамит! Достаточно взгляда, слова — и любая женщина у него в постели! Неудивительно, что она так боялась его, они в разных весовых категориях, она ему в партнеры не годится.

Филипп прищурил свои серые загадочные глаза, продолжая неотрывно смотреть на нее, в то время как лицо ее заливала краска смущения.

— Общий обзор закончен, — весело сказал он. Губы его не улыбались, но зато смеялись глаза. — Пора бы и перекусить. Ты не против? Где будем есть? В саду? — Подняв без особых усилий тяжелый поднос, он шагнул через порог распахнутой в сад двери.

Мишель прерывисто вздохнула, как всхлипнула, и медленно пошла за ним.

За эти годы ничего не изменилось. Стоило ей взглянуть на Филиппа, как у нее начинала кружиться голова от сильного влечения к нему. Она так сильно его хотела, что не могла выразить свое желание. Если он поведет себя так же, как и в прошлый раз, унизительный фарс непременно повторится… Если только она не сумеет его убедить, что в этом нет необходимости.

Пока она в задумчивости брела по саду, Филипп успел составить содержимое подноса на стол в тени высокого миндального дерева, по сторонам которого возвышались большие каменные вазоны, сохранившиеся с давних времен, в которых росли и благоухали лилии и садовые гвоздики. Это было самое уютное место сада, и их совместная трапеза здесь станет прелюдией к их второму медовому месяцу.

Внезапно она почувствовала слабость в ногах и поспешила сесть. От жары не спасала даже густая зелень, в тени которой глаза Филиппа казались темными и еще более загадочными. Наверное, от сочетания удушливых ароматов в воздухе и нервного напряжения у нее закружилась голова.

— Ты, должно быть, голодная, — предположил Филипп, накладывая ей на тарелку ломтики ветчины, крупные оливки и свежие листья салата. — В отеле ты отказалась от завтрака. Скажи, это из-за меня у тебя портится аппетит? — спросил он, разливая вино и окидывая взглядом ее обмякшее тело. — В усадьбе ты питалась как птичка, крошками, а за прошедший год ты поправилась. И довольно заметно.

Мишель потянулась за хрустящим рогаликом, разломала его пополам и намазала маслом обе половины. Она откусила рогалик и подцепила вилкой оливку. Прожевав, она честно призналась:

— Твое присутствие пугало меня. — За год, проведенный вдали от него, она хотя бы обрела способность высказывать собственное мнение и озвучивать собственные мысли. — Мне казалось, что я заброшена в этом изолированном от внешнего мира фермерском доме, где нечего было делать, кроме как выносить постоянное брюзжание твоих родственниц. Когда ты иногда соизволял появиться в доме, то едва замечал меня…

— Почему? Я все отлично замечал. Как только я имел глупость приближаться к тебе, то каждый раз встречал два испуганных глаза. Я видел, что вызываю в тебе панику. Черт возьми! Можно ли удивляться, что я прекратил всякие попытки?!

— Ты говоришь всего лишь о сексе, — выпалила Мишель в ответ. — Ты хотел наследника. Вот и все, для чего я тебе понадобилась! Как только стало ясно, что ничего из этого не выйдет, ты умыл руки… и даже не потрудился узнать, почему все так вышло! — взволнованно говорила она, не замечая, что все крепче сжимает в руках бокал. — Мои желания для тебя ничего не значили, не так ли? Когда я просила… умоляла тебя уехать из усадьбы…

— Ты была в истерике, — холодно перебил он ее. — В те дни мне приходилось много разъезжать по делам…

— Ты мог бы брать меня с собой, — резко возразила Мишель, досадуя, что прошлое, оказывается, сохранило над ней свою власть и вынуждает ее горячиться.

Если прошлое умерло, почему бы ей не похоронить его? Она залпом осушила бокал с вином, надеясь, что прохладное вино остудит ее пыл.

— Моя мать беспокоилась за тебя и тетки тоже, они решили, что ты нуждаешься в их руководстве и заботе, — мягко сказал он.

Эти слова вызвали у нее острое желание запустить пустым бокалом прямо ему в голову.

Словно прочитав это намерение в ее глазах, он спокойно наполнил этот потенциальный метательный снаряд вином, затем, положив локти на стол, склонился к ней.

Мишель замерла, увидев так близко его лицо, прядь темных волос на лбу, ослепительную улыбку, которая делала его моложе, услышав хрипловатый, волнующий голос:

— Дорогая, мы здесь не для того, чтобы ссориться. Посмотри, твое желание осуществилось. Мы далеко от усадьбы и моих родственников. Теперь мы можем выяснить, изменилось ли твое отношение ко мне так же радикально, как твоя фигура. — Он дотронулся до ее руки, и все ее тело охватило огнем. — С нетерпением жду, когда смогу выяснить это, моя красавица.

5

Негромкая мелодия фонтана, льющего воду в каменное основание, вдруг показалась оглушительной в наступившей тишине. Взгляд Филиппа и его слова произвели в ней странную метаморфозу. Тело затрепетало, быстрее побежала кровь, дыхание участилось. Впрочем, не впервые она так реагировала на его взгляд, звук его голоса и физическую близость. Но сумеет ли она выразить себя, смеет ли надеяться удовлетворить запросы столь искушенного и опытного мужчины, как Филипп? Получится ли у нее?

Чувствуя, что еще немного и она распадется на составные части, Мишель ухватилась за ножку бокала с вином и глухо сказала:

— Не нужно этого… я имею в виду постельные дела… — Она густо покраснела под его твердым внимательным взглядом.

— Понимаю. — Он лениво отщипнул ягоду винограда, и она увидела, как виноградина лопнула под его крепкими белыми зубами. — И как ты собираешься избежать этого?

Хорошо хоть он не стал напоминать ей о договоре, который они заключили, мелькнуло в ее голове, и она перевела дыхание. Он не изрыгал огонь и не посылал проклятий на ее голову. С виду абсолютно спокоен, одна рука расслабленно закинута на спинку стула, второй он общипывает виноградную гроздь. Такой Филипп, способный нормально разговаривать и даже слушать, показался Мишель необычайно привлекательным. У нее появилось чувство, будто она перенеслась на другую планету, и в ее намерения не входило спугнуть это чувство! Надеясь, что так будет продолжаться и дальше, она сказала рассудительным тоном:

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но наше предполагаемое примирение затеяно только для отвода глаз твоих родных и Беатрис, верно?

Никакого ответа. Филипп хрустнул очередной виноградиной и налил вина в ее бокал, который она машинально осушила. Несмотря на свои самые благие намерения держаться спокойно, Мишель нервничала и поэтому повысила голос:

— Когда ты снова надумаешь жениться, твоей избранницей вряд ли станет избалованная и капризная светская дамочка. Если твои взгляды принципиально не изменились, ты выберешь кроткую производительницу потомства, согласную сидеть дома, пока ты развлекаешься на стороне. — Все это Мишель выпалила на одном дыхании.

Он мог бы проявить хоть какой-то интерес к тому, что она сказала, и признать ее правоту, потому что она знала, что права, но он молчал.

— Почему ты молчишь и ничего не скажешь? Или мы здесь для того, чтобы произносить монологи?

Ленивая улыбка Филиппа показалась ей высокомерно-снисходительной.

— Ты высказала свое мнение, Мишель. Я вежливо его выслушал. В твоей тираде не прозвучало ничего, нуждающегося в комментарии. — Брови его слегка приподнялись. — Я терпеливо жду, когда ты выскажешься по существу… как ты это назвала?., постельных дел.

Он просто старается запугать ее! Не стоит выходить из себя, не поможет.

— Именно так, — сквозь зубы ответила Мишель. — Точнее не скажешь. Мне жаль, что я утомила тебя. Если б ты мог оказаться выше этого и сообщить Беатрис и своим родным, что все в порядке, лишь бы они отстали, вместо того чтобы всерьез настаивать на своем условии, которое, как ты полагаешь, выведет тебя из тупика… — Теперь в ее голосе звучал откровенный сарказм, но ей не удалось вывести его из себя, поэтому она свободно расправила плечи и слегка снизила тон. — Собственно, я хочу сказать, что согласна жить с тобой здесь в течение трех месяцев. Пусть там, в усадьбе, думают, что мы заняты выполнением супружеских обязанностей. Вот и все. Сомневаюсь, чтобы они заслали сюда шпионов или понатыкали скрытых камер во всех комнатах. И нам совсем нет необходимости спать вместе.

Ну вот, она наконец сказала. Затаив дыхание, чувствуя, как лоб покрывается испариной, Мишель ждала его ответной реакции. Разумеется, ему следует признать, что ее пребывания с ним здесь вполне достаточно, чтобы дражайшая Беатрис и его родные оставили Филиппа в покое. Наверняка ему тоже не хочется повторить унизительный опыт трехлетней давности.

Дымчатые глаза пристально смотрели не нее. Филипп вытянул под столом длинные ноги и сцепил за головой ладони. Выражение его лица было непроницаемым.

— Ты продолжаешь принимать таблетки, Мишель?

Она широко открыла глаза от удивления. Вопрос Филиппа сбил ее с толку. К чему это он?

— Так принимаешь или нет?

— Принимаю, — неохотно ответила Мишель и покраснела.

— Ага, понятно. — Голос его оставался ровным и спокойным, но опасно вспыхнули глаза, когда он изменил позу и наклонился к ней. — И кто же этот счастливчик? Мой кузен Мэтью? Во время вашего пребывания в усадьбе он смотрел на тебя влюбленными глазами, думая, что никто не замечает. Наверняка, бросив меня, ты прямиком устремилась к нему.

— Не делай из себя посмешище! — Мишель беспокойно заерзала на месте. Бедный Мэтью! Она и не знала о его чувствах. Во время ее первого пребывания в усадьбе она никого не видела, кроме Филиппа.

— Тогда кто?

Филипп человек непредсказуемый и опасный. Говорит пока спокойно, но это ничего не значит. Мишель понимала, что он сейчас как сжатая пружина. Тронь его — и он взорвется. Несмотря на год раздельной жизни, они по-прежнему оставались мужем и женой. Если он утвердится в своем подозрении, что она занималась любовью с другим, после того как отвергла его, что убийственно для его гордости, тогда жди грандиозного светопреставления.

— Никто. Врач рекомендовал мне продолжать прием таблеток, чтобы не нарушить месячного цикла. Другой причины нет. В отличие от тебя я не считаю секс главным делом в жизни, — высокопарно произнесла Мишель.

— О, моя дорогая, уж об этом мне известно лучше, чему кому бы то ни было. — Губы его скривились. Он уронил вниз руки и откинулся на спинку стула. — Итак, готов поверить тебе. Я должен был задать этот вопрос, как ты понимаешь. Ведь один из нас должен предохраняться.

Значит, он и не думал прислушиваться к ее доводам!

Сердце Мишель затрепыхалось как пойманная птичка. Только бы он не заметил, что ее охватила паника.

— Предохраняться? А я-то думала, что ты женился на мне только для того, чтобы заполучить наследника! — Она старалась говорить спокойно и снисходительно, но не сумела скрыть легкого удивления в голосе. Главное, она явно задела его за живое. Это было видно по выражению его лица.

— Я действительно хочу наследника. Но не такого, который появится против твоего желания.

Против ее желания? Да что он понимает! Что ему известно об одиночестве сердца, которое страдает, потому что ничего не изменилось и он по-прежнему ведет себя, не желая разобраться, какие чувства владеют ею. Как бы она хотела иметь от него ребенка и жить с ним в доме, где царили бы любовь и понимание, подальше от его «милых» родственников.

Мишель поспешила встать. Его обращение с ней, таящее смутную угрозу, действовало на нервы. Если б не его власть над ее телом, она без труда справилась бы с ним. Надо постараться забыть, что когда-то она любила его. Просто невыносимо находиться в такой близости от него.

Она сделала шаг назад, чтобы оказаться подальше от него, забыв, что при выполнении условия договора ей придется оказаться еще ближе к нему. Но это произойдет позже, а сейчас лучше не думать об этом!

— Так… мы закончили? — Он показал рукой на стол. — Моем посуду? Или, может, устроим послеполуденный отдых?

Снова резкая перемена в настроении и ленивая чувственная улыбка, от которой у нее каждый раз перехватывает дыхание. Мишель справилась с собой, отвернулась и бросила через плечо:

— Ты отпустил прислугу? Вот и мой посуду. А секс среди бела дня не входит в условие нашего договора, насколько я помню.

С этими словами она прошла через увитую розами арку в каменной стене, отделявшей этот уголок сада, в большой сад. Тело ее горело, словно по нему прошлась армия рыжих муравьев, спина была напряжена. Зная его характер, Мишель ждала, что вот сейчас он прикажет ей вернуться, а если она не подчинится, силой заставит.

Но Филипп молчал. В полуденной тишине слышалось только нагонявшее сон воркование горлиц, шелестела серебристая листва эвкалиптов под легкими дуновениями бриза. Мишель с облегчением перевела дух. Передышка. Ненадолго, всего лишь до ночи.

А разве она… против? Искренне против?

Неизвестно откуда возникшее сомнение в искренности своего нежелания разделить постель с мужем заставило ее резко остановиться. Яростный бунт тела — мучительный, болезненный — заставил ее зажмуриться. Легкие расширись, когда она глубоко вдохнула в себя опьяняющие ароматы цветов, разлитые в воздухе… Стало полегче, и она открыла глаза. Какой глупый вопрос! Какие глупые сомнения!.. Разумеется, она против! Нестерпимо думать, что тебя собираются использовать для удовлетворения обострившегося любопытства, в качестве наказания за позорный поступок твоего брата-близнеца!

Какой мало-мальски нормальной женщине захочется, чтобы ее силком тащили в постель Филиппа? Захочется, честно ответила себе Мишель, и не одной. И силу применять не придется.

Крайне недовольная тем, какое направление приняли ее мысли, Мишель энергично зашагала по дорожкам сада между роскошными большими клумбами, мимо летнего домика, утопавшего в красных розах, и остановилась перед крутой лестницей с деревянными перилами, ведущей глубоко вниз к заводи, скрытой в тени высоких деревьев. Перегревшись в саду под безжалостным луизианским солнцем, она испытывала большой соблазн спуститься вниз и укрыться в прохладной тени. Одежда липла к вспотевшему телу, глаза воспалились и болели. Дрожавшие от усталости нога подкашивались, и Мишель сомневалась, сумеет ли она одолеть длинный крутой спуск. Хорошо сейчас Филиппу, сидит себе в доме с кондиционером и держит в руках бокал с чем-нибудь прохладительным, пока она тут…

— Ты сама себя наказываешь, — послышался за спиной негромкий голос, и две руки нежно легли ей на плечи.

Она даже не вздрогнула, как будто знала и ждала, что все так и произойдет, — бесшумное внезапное появление Филиппа, его голос, нарушивший сонную тишину сада, и нежное прикосновение рук.

Кончиками пальцев он поглаживал ее успевшие загореть плечи, а она думала: нет, это ты наказываешь меня, заставляя взглянуть на себя со стороны и увидеть свои недостатки, в которых не хочешь признаться.

— Слишком много солнца для первого дня, ты обгоришь. — Он приподнял сзади ее волосы и прильнул губами к шее. — Вкус соли и женщины. — Каким бархатным мог становиться его голос.

В голове Мишель все поплыло, и не только солнце было тому причиной. Захотелось рвануться прочь, чтобы между ними снова установилась та дистанция, которая разделила их после той первой брачной ночи, но не хватало сил заставить ноги двигаться. Вместо этого Мишель слабым голосом сказала:

— Я собиралась спуститься вниз, в тень.

Тело ее обмякло, и она прислонилась к Филиппу спиной. Его ладони скользнули по голым рукам и поддержали ее за локти.

Если бы год назад он вот так же подошел к ней и дотронулся, она отскочила бы от неге как испуганный кролик, чтобы не позволить ему зайти слишком далеко и лишний раз убедиться в ее фригидности. Но в тот момент она двинуться с места не могла, да и не хотела, продолжая неосознанно прижиматься к нему.

— У меня есть идея получше.

Он обнял ее за талию. Оказавшись всем телом прижатой к нему, Мишель испытала шок, ощутив сзади прикосновение его твердого члена, и чуть не потеряла сознание от такого контакта. Ей вдруг захотелось, чтобы его руки поднялись выше и дотронулись до набухших грудей с затвердевшими сосками, торчавшими под шелковой тканью. Хотелось кричать, умолять его об этом, но, к счастью, в этот момент он сказал:

— Сейчас мы вернемся в дом, ты сможешь принять душ и отдохнуть. В полном одиночестве. Я не стану приставать к тебе… если из-за этого ты торчишь здесь рискуя получить солнечный удар. Потом мы отправимся куда-нибудь поужинать. Не могу больше видеть грязную посуду!

Он неторопливо двинулся в сторону дома шагая легко и грациозно. Мишель с пылающим лицом шла за ним. Филипп даже не заметил, каким послушным стало ее тело, изнывающее от жажды его ласк, как участилось ее дыхание. Впрочем, имея за плечами горький опыт столкновения с ее холодностью, Филипп мог и не заметить, ведь он не ожидал такой перемены. Тогда сам собой напрашивается вопрос: зачем он вообще продолжает настаивать на общей постели? Ну конечно, чтобы наказать ее. Что свидетельствует о его жестокости, бесчувственном сердце и презрении к ней. Для него она всего лишь подопытный кролик. С помощью этого эксперимента он желает избавиться от домогательств со стороны Беатрис и настырных приставаний матери и теток.

Ладно, ради Пола она готова потерпеть три месяца. Раз Филиппу в постели нужна бесчувственная кукла, то он ее и получит. А о своем желании, причинявшем ей страдания, придется забыть. Как она тогда, в их первую брачную ночь, хотела Филиппа, но, когда дошло до дела, превратилась в кусок льда. Такое может повториться. Скоро ему надоест, и он отселит ее в отдельную комнату. А это будет означать конец затеянного им эксперимента.

6

— Ты в состоянии дойти до дому?

В голосе Филиппа прорывалось сдерживаемое веселье, и глаза Мишель, устремленные на него, светились радостью.

Как он хорош в лунном свете, выглядит как киногерой. Впрочем, когда он выглядел иначе?

— Ну… может, один бокал вина был лишним…

— Думаешь, только один?

— Конечно. — Она сморщила нос, глядя на него. — К тому же я ела как лошадь… Какие были лангусты и этот соус! Просто объедение! — Она поцеловала кончики пальцев и захихикала. — Придется дойти, выбора у меня нет. Если только ты не предложишь мне свои услуги и не донесешь меня.

Прежде чем ответить, Филипп окинул ее долгим оценивающим взглядом с головы до ног. Мишель снова ощутила то взаимное сексуальное влечение, которое в течение вечера проявлялось раз или два… а может, двести раз. Подул ночной бриз, и ее легкое элегантное платье плотно облепило ее фигуру, открывая любовному взгляду Филиппа все изгибы. От приступа желания Мишель дрожала, ноги ее стали ватными.

— Донести не проблема, но, полагаю, прогулка поможет тебе протрезветь.

— Я не пьяная!

— Будем считать, что ты навеселе?

Он больше не улыбался, линия его губ стала жесткой, и Мишель захотелось дотянуться до них, чтобы прикоснуться к ним своими губами и смягчить их, напомнив о том, что ждет их этой ночью.

— Совсем чуть-чуть. — Мишель старалась говорить высокомерно, но ей это никак не удавалось. Куда же девалось ее сопротивление? Филипп больше не раздражал ее, и у нее не возникало никакой потребности обороняться от него.

Вечер они провели в маленьком ресторанчике, недалеко от особняка. Там все было чудесно, и если она и выпила слишком много вина, то исключительно для того, чтобы притупились чувства в преддверии ночи и чтобы не было так страшно.

Вместо этого, как она поняла, алкоголь, проникнув в кровь, возбудил в ней сексуальный голод и заставил льнуть к нему, с нетерпением ждать его любовных ласк. Опираясь на руку Филиппа, Мишель подумала, что на этот раз она, похоже, не будет вести себя как замороженная рыба.

Они шли по узким улочкам старой части города. Ветер с Мексиканского залива, влажный и теплый, доносил запахи моря, которые смешивались с ароматами ночных цветов. Ей действительно нравился этот город, она была счастлива, что снова оказалась здесь вместе с Филиппом, и сознание этого кружило ей голову больше, чем выпитое вино.

— Я и забыла, как успокаивающе действует на меня этот город, — сказала Мишель, вздохнула и уронила свою курчавую головку на его широкое плечо.

— Ты имеешь в виду Новый Орлеан или выпитое вино? — сухо спросил Филипп и обхватил ее за талию, чтобы удобнее было ее поддерживать. — Осталось немного, мы почти пришли.

Дом… Как приятно слышать это слово! Если бы и вправду у них был общий дом… Глаза Мишель наполнились слезами. Если бы они могли остаться здесь навсегда, подальше от…

— Ой! — вскрикнула Мишель от боли, споткнувшись о выступавший булыжник мостовой.

Все несчастья моментально были забыты, как только Филипп, мрачно буркнув, подхватил ее на руки и понес к дому.

— В наш медовый месяц ты не перенес меня через порог, — пролепетала она, но слова звучали невнятно, потому что язык плохо слушался ее.

Неожиданно на нее напал приступ неудержимого смеха. И все это не из-за выпитого вина, подумала она, а потому что самый великолепный мужчина в мире держит ее на руках, прижимая к широкой груди. Руки ее обвивали его за шею, и их лица почти соприкасались. Так что можно было запросто поцеловать его…

— Ты забыла, что на нас смотрели? — весело спросил он таким тоном, словно пытался рассмешить неполноценного ребенка. — Ты была такой скромницей. Мне не хотелось еще больше смутить тебя. Из-за любого пустяка ты краснела как морковка и прятала лицо.

Мишель немного подумала и решила, что в его словах есть доля правды. Три года назад она была жуткой занудой.

— Я помню, — беззаботно ответила Мишель. — Весь штат прислуги сбежался взглянуть на жену хозяина. Уставились и разглядывали, как заморское чудище!

Она почувствовала, что он напрягся, видимо недовольный ее словами, и покрепче ухватилась за его шею. Что толку вспоминать то, что было. Теперь все в прошлом и кроме ни здесь никого нет, а это самое главное. Разглядывать и обсуждать ее некому. Правда, сейчас это ее мало обеспокоило бы, она превратилась в раскованную и независимую женщину, теперь она не стала бы краснеть как морковка и прятать лицо. Но самое удивительное — она больше не боится разочаровать Филиппа в постели. Если она чего-то не умеет, он мог бы научить ее. Она будет старательной ученицей.

— Чудная ты какая-то. — Филипп внес ее в прохладный полуосвещенный холл особняка. — Никогда не понимал, что творится в твоей голове.

Потому что он не спрашивал? Или потому, что она не рассказывала ему? Значит, все проблемы из-за того, что они не научились разговаривать и понимать друг друга?

Мишель была не в том состоянии, чтобы искать ответы на эти вопросы. Сейчас в ней говорила только чувственность, а не разум.

Филипп почему-то не поставил ее на ноги D холле, как она ожидала, а понес вверх по лестнице, да так легко, словно она весила не больше котенка.

Сегодня ночью у них не будет проблем. Никогда еще она не испытывала к Филиппу такого страстного влечения. И почему ее так ужасало поставленное им условие? Сегодня она готова любить своего мужа как положено жене. Ну как можно было не ответить такому неотразимому, фантастическому мужчине? Ведь это так естественно. Мишель вздохнула от предвкушения, когда Филипп поднес ее к постели, залитой лунным светом, пробивавшимся сквозь легкие шторы, и поставил рядом, одновременно включив настольную лампу возле кровати.

Мишель как завороженная смотрела ему в лицо, продолжая висеть на его шее, желание ее разгоралось все сильнее. Она покачивалась, дыхание ее участилось. Она попыталась произнести его имя, но лишь беззвучно открывала рот.

— О Господи! — тихо воскликнул Филипп.

Он снял ее руки со своей шеи, развернул Мишель спиной к себе и расстегнул молнию на платье, которое плавно опустилось к ее ногам. Сердце Мишель забилось как безумное, и она затаила дыхание. Желание, владевшее ею, стало невыносимым, она едва держалась на ногах. Когда Филипп расстегнул лифчик и освободил пульсирующие набухшие груди, ей показалось, что она сейчас взорвется изнутри.

Хриплый стон поднялся из глубины ее существа, пока он стаскивал с нее черные кружевные трусики. Ноги ее подкашивались, во рту пересохло, она попыталась повернуться к Филиппу, желая раздеть его, чтобы ощутить всем телом его наготу. Но твердая рука Филиппа направила ее в постель, а второй он успел откинуть покрывало.

— Проспись, Мишель, — посоветовал он ей мрачно. — Я понимаю, почему ты решила надраться, и нахожу это омерзительным! — сказал он, отчетливо произнося каждое слово. Дойдя до двери, он остановился и сухо добавил: — Я присоединюсь к тебе позже, если только это не заставит тебя совершить набег на винный погреб для пущей храбрости. Но можешь не беспокоиться, я не собираюсь прикасаться к тебе. Так что спи спокойно.

7

Внезапно Мишель вздрогнула и проснулась. Ей тут же пришлось пожалеть об этом, потому что она сразу вспомнила о той унизительной сцене, которую ей пришлось пережить, когда ее, разгоряченную от предвкушения первой после долгой разлуки ночи с мужем, Филипп облил ледяным душем презрения. Он оскорбил ее, она не была пьяной!

Стояла глубокая ночь, и в спальне было абсолютно темно. Мишель вспомнила, что долго плакала после ухода Филиппа, пока сон не сморил ее. Вряд ли она сама выключила настольную лампу, ей было не до таких мелочей. Должно быть, это сделал позже Филипп. Затаив дыхание, она прислушалась и услышала, как он тихо и ровно дышит. Ее обнаженное тело под шелковистой простыней замерло. Значит, он все-таки вернулся. Но кровать была такая широкая, а он лежал на самом краешке. Как только не свалился! Сказал, что не собирается даже дотрагиваться до нее. Надо же придумать такое, заявил, что она специально напилась! Действительно, если быть честной с собой, вначале она так и собиралась сделать, но потом-то передумала. Именно в тот момент, когда Мишель понята, что любит своего мужа как прежде, она оказалась невостребованной. Нет, это не было мгновенным озарением, это происходило в ней постепенно после возвращения в усадьбу. И вот теперь она твердо знала, что любит его и никогда не переставала любить. Сердце учащенно билось, теснило грудь и сжималось горло. Их прежняя совместная жизнь явилась сплошной цепью ошибок, их было много, но самая существенная состояла в том, что она была не в состоянии на равных разговаривать с ним, а потому боялась открыть свои чувства. Больше это не повторится!

Что бы ни уготовило им будущее — насколько она поняла, он не загадывал больше чем на три месяца, — она обязана ради их общего счастья вести себя честно и открыто. И утром надо будет начать разговор с ним с объяснения, что опьянило ее вечером не вино, а мысль о предстоящей с ним ночи!

Мишель подтянулась на локте поближе к Филиппу. Глаза ее привыкли к темноте, и она различала на подушке его красивую голову. Простыня закрывала его только до пояса, и Мишель не удержалась от соблазна дотронуться до его спины. Нежно проведя по его гладкой теплой коже между лопаток, она замерла, боясь, что разбудила его. Сердце сильнее забилось и во рту пересохло, когда она впервые осмелилась опустить руку ниже и провести ею по его бедру.

Он лежал, спокойно и ровно дыша, одной рукой прикрывая лицо, что дало ей возможность перебраться на его грудь, потом провести ладонью по плоскому животу и ощутить под пальцами жесткие завитки волос. Мишель замерла, ей трудно стало дышать. Хотелось опустить руку ниже, но она не решалась вторгнуться в святая святых. Неизвестно, как он к этому отнесся бы, если бы не спал. Переведя дыхание, она склонилась над ним и поцеловала его в плечо, ее грудь сразу напряглась, коснувшись его спины. Ей хотелось прижаться к нему, чтобы избавиться от нараставшей болезненной тяжести внизу живота. Не думая ни о чем, она подчинилась инстинктивному желанию. Он был так близок, ее желание было таким естественным. Она не могла понять, почему в свое время не ответила на его ласки. Теперь ей хотелось прижаться к нему всем телом, разбудить и заставить его дать ей облегчение, которое только он один мог дать ей.

А если он не захочет? Эта мысль охладила ее как ушат ледяной воды. Он может отвергнуть ее, как когда-то она отвергла его после той неловкости во время первой брачной ночи. И она снова окажется в положении заброшенной и униженной…

Мишель горестно вздохнула. Впервые она поняла, какие страдания причинила тогда Филиппу и почему он старался впоследствии держаться от нее подальше. Слезы жгли ей глаза. Как же она могла так поступить с ним, если любила его так сильно? Почему вела себя как эгоистка, почему погрузилась в собственные переживания и не подумала о нем? Горечь сожаления пролилась непрошеной слезой на плечо Филиппа. Не задумываясь, она наклонилась и слизнула ее кончиком языка. Ей показалось, что он тихо застонал. Неужели она разбудила его? Или он уже давно не спит, а она просто не заметила? Мишель застыла в ожидании.

Жуткое напряжение сменилось облегчением, когда она услышала голос Филиппа:

— Трогай меня, Мишель.

Он не собирался мстить ей и не требовал убрать от него руки. Уже свободно, без опаски она прижалась к его спине, опустив руку туда, куда ей так хотелось. Он оказался настолько возбужденным, что Мишель содрогнулась всем телом и не успела ахнуть, как оказалась в его объятиях, а его узкие бедра скользнули между ее ног.

— Подожди… — Мишель освободила зажатую руку и провела ею по его лицу. — Я хочу сказать тебе… клянусь, что вчера я была пьяная не оттого, что много выпила… Меня опьянила мысль о предстоящей ночи с тобой…

Она так и не узнала, поверил ли он ей, потому что их губы слились в долгом эротическом поцелуе, пока она не начала задыхаться. Руки его без устали ласкали ее тело, и от этой сладостной пытки Мишель пришла в состояние экстаза. Без лишних слов он вошел в ее разгоряченное, жаждущее слияния тело. Кому нужны слова, когда два тела и две души, измученные разлукой, соединяются под покровом южной ночи?

— Трудно поверить, что ты и та женщина, на которой я женился, один и тот же человек. — В тихом голосе Филиппа звучали отголоски страсти, и Мишель сонно улыбнулась ему, растворяясь в его дымчато-серых глазах.

По его тону она поняла, что ему нравится эта женщина, с которой он лежит в постели, намного больше, чем та, на которой он женился. Ей не хотелось портить волшебное ощущение возникшей между ними близости, а то она спросила бы, почему же он выбрал в жены то неоформившееся кроткое создание, какой она была три года назад.

Ближе к рассвету они заснули в объятиях друг друга, а вскоре он разбудил ее поцелуями в закрытые веки. Воспоминание о прошедшей ночи, когда они не могли насытиться друг другом, словно изголодавшиеся люди, внезапно попавшие на банкет, наполнило Мишель сладкой истомой. Удивительно, подумала она, откуда что берется?! Как она, не имея опыта, ухитрилась так вести себя с Филиппом? Ей совсем не было стыдно полностью раскрываться в своем желании перед ним.

— Все те же прекрасные волосы, — шептал Филипп, пропуская сквозь пальцы разбросанные на подушке пряди ее волос, отливавших медью при солнечном свете. — Все те же глаза, похожие на темный янтарь с золотистыми вкраплениями… Но теперь они светятся, я так давно не видел у тебя таких счастливых глаз. — Кончиками пальцев он провел по ее щекам, обвел полураскрытые губы…

Мишель потянулась к нему и, обхватив его голову ладонями, прижалась к его губам. Она упивалась его поцелуем, чувствуя, как снова нарастает в теле желание. Когда же он оторвался от нее, она готова была заплакать.

— Подожди, дорогая, я еще не закончил инвентаризацию. Доставь мне такое удовольствие.

Желание было таким сильным, что по телу Мишель пробегала дрожь.

— Тебе нравится меня мучить? — произнесла она, положив ладонь ему на грудь.

— Обожаю! — нежно воскликнул Филипп. Его влажные серые глаза загадочно мерцали под густыми черными ресницами. — Обожаю трогать тебя, смотреть на тебя. Мишель, ты стала настоящей женщиной! — Он откинул простыню с ее тела. — Ляг на спину, позволь мне разглядеть тебя, — мягко скомандовал он. Ладони его неторопливо гладили ей грудь, талию, бедра, пока не сошлись на треугольнике рыжеватых волос.

Мишель снова потянулась к нему, изнывая от желания и инстинктивно раздвигая ноги, когда заметила возникшую между бровей морщинку, сжатые губы и мрачную тень, пробежавшую по лицу Филиппа.

Что-то не так. Он недоволен ее готовностью любить его? Но ведь он только что говорил… Обеспокоенная Мишель погладила его по щеке.

— Филипп…

Ее прикосновение, звук ее голоса — и хмурое выражение исчезло с его лица, застывшее было тело расслабилось.

Она успела заметить, как он покраснел, прежде чем с утробным рыком обрушиться на нее всем телом и продемонстрировать жажду обладания ею в полную силу.

* * *

Она и не знала, что так бывает, думала Мишель час спустя, когда они стояли вместе под душем, не в силах оторваться друг от друга. Оказывается, в физической любви скрывается коварная притягательность наркотика.

Пресыщенное любовью тело ныло от усталости, и она была едва способна передвигаться. Она даже глаза закрыла, когда Филипп укутал ее в махровую простыню и стал нежно оглаживать ее, чтобы впиталась влага с тела. Слава Богу, тень недовольства больше не омрачала его лица. А может, ей это только показалось?

— Половина дня, считай, прошла, — сказал он, вытирая свои волосы. — Что будем делать со второй половиной? Устроим пикник на пляже? Или, может, ты предпочитаешь пойти в ресторан?

— Я предпочитаю никуда не ходить, — призналась она. Ее золотистые глаза светились нежностью.

Филипп улыбнулся ей, глаза его стали озорными.

— Я надеялся, что именно так ты и ответишь. Уединение в собственном доме таит в себе гораздо больше соблазнительных возможностей. — Он отбросил полотенце, нежно привлек к себе Мишель и поцеловал. — Я приготовлю кофе и поищу что-нибудь из еды. Спускайся, когда будешь готова. И, пожалуйста, Мишель… — Он уже стоял у двери. — Надень то, что проще снять!

Прилив любви захлестнул ее с головой. Хотелось остаться с ним здесь навсегда, вдвоем. Только он и она.

Вдвоем? Внезапно Мишель вспомнила, что накануне вечером не приняла свою таблетку. Может, их уже трое? Она со счета сбилась, сколько раз они занимались любовью. Но разве теперь это важно? Теперь, когда между ними возникла физическая близость, их брак можно считать спасенным и он наверняка не захочет расставаться с нею. Филипп никогда не говорил ей, что любит ее, но даже если он не любит ее сейчас, то это чувство может вырасти на той великолепной основе, которую они заложили прошедшей ночью.

Вытерев волосы, Мишель вышла из ванной комнаты, ломая голову над тем, что же ей выбрать из своего нового обширного гардероба, чтобы смотрелось эффектно и при этом легко снималось.

8

— Ты определенно стала совсем другим человеком, — ласково и вкрадчиво заметил Филипп. Выглядел он спокойным, одна его рука лежала на спинке скамейки, кончики пальцев играли с ее волосами, свободно лежавшими на плечах. Правда, ленивая улыбка не вязалась с беспокойным выражением его глаз. — Неужели этот год, вдали от меня и усадьбы, так изменил тебя? Там ты была счастливее?

Мишель отвела глаза и подняла на скамейку ноги поджав их под себя, ее спина касалась его груди. Ей не хотелось вспоминать о том времени, о разлуке длиною в целый год и о тех двух годах, проведенных в усадьбе. Здесь, в летнем домике, укрытом кустами роз, она чувствовала себя счастливой, потому что они вместе. Кто бы мог подумать, что выполнение немыслимого, по ее понятиям, условия жестокого договора обернулось для них настоящим медовым месяцем. Ей не хотелось разрушать чувство близости, возникшее между ними за время, что они провели в старинном особняке Бессонов. Эти пять недель вылились в сплошной праздник, во время которого они успели досконально изучить тела друг друга, включая самые сокровенные места. Наполненные солнцем дни и бархатные, напоенные ароматами ночи, взрывы страсти в самых неподходящих местах и в самое неподходящее время. Большой дом превратился в райское прибежище для двоих. Изоляция от внешнего мира придавала всему происходящему оттенок нереальности.

Но, похоже, реальность готова вторгнуться в их райскую обитель, с сожалением подумала Мишель. Разумеется, она знала, что рано или поздно Филипп захочет узнать, почему она решилась на разрыв их союза год назад. Лишь бы не усложнить их будущее, роясь в прошлом. Кстати, она до сих пор ничего не знала о его планах на будущее. Захочет ли он, чтобы она осталась с ним по истечении договорных трех месяцев. А ведь она почти уверена, что забеременела от него. Мишель вздохнула. Холодное дыхание реальности грозило уничтожить волшебное очарование проведенных здесь дней, пролетевших так быстро.

— Я понимаю, что тебе не хочется вспоминать о нашем браке, зашедшем в тупик, но эта тема интересует меня.

— Зашедшем в тупик? — взволнованно переспросила Мишель.

Значит, он продолжает считать их брак ошибкой? Как он мог сказать такое после возникшей между ними близости… Во всяком случае физической, хотя временами она становилась свидетелем непонятного беспокойства, овладевавшего им.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — грубо приказал он и, схватив ее за бедра, резко развернул к себе.

Дыхание его было тяжелым, он был в такой ярости, что Мишель захотелось плакать. Происходило что-то ужасное, а спрятаться от этого ей было некуда.

Стараясь говорить как можно спокойнее, она спросила:

— Филипп, что с тобой? Что ты задумал? Я вижу, тебя что-то мучит. В чем дело?

Она встретила его сосредоточенный на какой-то мысли взгляд и постаралась не показать виду, что встревожена и попросту боится его.

— Мы были счастливы здесь, ты не станешь этого отрицать. Но порой ты как будто отдалялся и смотрел на меня… с отвращением. Я хочу знать почему?

Он бросил на нее пронзительный взгляд.

— Когда мы поженились, я думал, что смогу создать тебе такую жизнь, чтобы ты чувствовала себя довольной… и даже счастливой. Но после первых же дней, проведенных вместе, мне стало беспощадно ясно, что у меня ничего не получается. Ты не подпускала меня к себе, я вызывал у тебя отвращение… Так прошло два года, мы все время отдалялись и отдалялись друг от друга. Потом ты и вовсе покинула меня, чтобы появиться через год совсем другой: раскованной, сексуальной… Кто был твоим учителем? — Тон его голоса стал угрожающе-мрачным. — Меня ты лишила такой привилегии.

От изумления Мишель потеряла дар речи, лицо ее зарделось. Как только он посмел думать так о ней, да еще предъявить в качестве обвинения?! Она подняла глаза к небу. Восходящее солнце пробивалось сквозь туман, и под его лучами оживали краски сада, засеребрились верхушки эвкалиптов, покачивающиеся под легким бризом. Но здесь, в домике, еще царила мгла, и лицо Филиппа неожиданно показалось ей чужим. Крупная дрожь пробежала по ее телу.

— Тебе холодно? Или я действую тебе на нервы? — сухо спросил Филипп.

— Нет, мне не холодно. Меня трясет от гнева, — тихо ответила Мишель ровным голосом. — Как ты посмел так думать обо мне после всего, что было между нами? Я не распутница! Единственный мужчина, с кем я занималась любовью, это ты! — Голос ее резко повысился к концу фразы, ее бросило в жар, хотя утренняя прохлада еще не сменилась дневной жарой и на ней были только короткие шорты из легкой материи и тоненькая майка. Над вздернутой верхней губой выступили капельки пота.

Судя по выражению его лица, слова Мишель не произвели на Филиппа никакого впечатления. Похоже, он твердо верит, что, бросив его, она пустилась в разгульную жизнь. Значит ли это, что он ревнует? Смешно! Филипп не может ревновать. Допустить мысль, что ее муж в действительности любит ее, означает пойти на риск, чреватый глубоким разочарованием, которое она вряд ли переживет.

— Почему ты спросил меня об этом именно сейчас? — произнесла она сдавленным голосом. От безнадежности ситуации ее яростный гнев утих. Она окончательно поняла, насколько оскорбительна для нее та реальность, в которой он ни на минуту не сомневается.

Стало быть, все кончено? Что еще может быть между ними, раз он упорно не хочет верить ее заверениям, что он у нее единственный в жизни? Впервые после приезда сюда они не встретили восход солнца в любовных объятиях или за завтраком в постели, который готовили по очереди. В это утро поцелуй, разбудивший ее, был небрежным, но его предложение выпить кофе в летнем домике не вызвало у нее тревоги.

Может, она ему наскучила, как ей когда-то предсказывали? Может, обвинение в ее измене нужно ему для собственного оправдания?

Чтобы как-то унять внутреннюю дрожь, Мишель обхватила себя руками. Все безнадежно испорчено, если не сказать хуже.

— Оставим сейчас твои оскорбительные высказывания в мой адрес по поводу моей предполагаемой неразборчивости в связях… Я думала, мы… уладили наши разногласия.

— Ты имеешь в виду секс? Думаю, нет.

Лучи солнца добрались наконец до них, и белая рубашка на Филиппе ослепительно вспыхнула. Он небрежно пожал плечами.

— Признаюсь, я был приятно поражен, когда обнаружил в тебе способность ответить на мое желание и, будучи нормальным мужиком, наслаждался твоей сексуальной щедростью. Но это всего лишь пена, которая плавает на поверхности, не так ли? Меня интересует, что скрывается под этой поверхностью.

Мужская похоть?.. Таким образом Филипп хочет предостеречь ее от возможных заблуждений, и, значит, то, чем они занимались последние пять недель, всего лишь похоть?! Слава Богу, подумала Мишель, что она не возлагала особых надежд на любовь Филиппа в будущем. Нет-нет, она нисколько на это не надеялась.

В сущности, она так и не поняла, чего он добивается от нее, поэтому обрадовалась передышке, когда он стал разливать кофе. Его следующий вопрос опять застал ее врасплох. Мишель ахнула, когда услышала от него:

— Скажи, ты вышла за меня из-за денег? — Голос его звучал ровно.

— Это еще что? — ответила она вопросом на вопрос, когда к ней вернулся дар речи. — Мало того, что я оказалась потаскушкой, так еще и охотницей за твоими деньгами?!

— Высказывались такие предположения. Еще до нашей свадьбы.

— Кем? — запальчиво спросила Мишель. — Уж не одной ли из твоих теток? Кем именно, неважно, они обе сразу невзлюбили меня!

— В то время я отказывался верить этому, — сообщил он, словно не слыша ее. — Ты была милой, неизбалованной, ничего не требовала: ни модных платьев, ни дорогих украшений… Словом, полная противоположность тем особам, которые меня окружали. Помнишь, как долго мне пришлось тебя уговаривать, чтобы ты позволила купить тебе подвенечное платье и достойное приданое?

Еще бы ей не помнить! К тому времени он уже расплатился с отцовскими долгами, остававшимися после продажи дома, и ей не хотелось, чтобы он еще тратился на нее, пусть он даже и мог себе это позволить. Они с Полом располагали весьма скудными средствами, но, объединив свои возможности, могли бы обеспечить ее вполне приличным приданым, с которым было бы не стыдно показаться перед его благородным семейством. Но даже в этой малости, которая дала бы ей чувство относительной независимости, ей было отказано!

— И что заставило тебя изменить свое мнение? — гневно спросила она. Хотел ссоры, пусть получает то, что хотел, даже если у нее сердце разорвется от горя. — Разве я когда-нибудь требовала у тебя денег?

— Наша первая брачная ночь и твое поведение в последующие годы, — ответил он резко. — Вот что заставило меня изменить свое мнение о тебе. Я не интересовал тебя ни как муж, ни как отец твоих будущих детей. Ты освободила себя от всех моральных обязательств вскоре после того, как убедилась, что твой брат хорошо устроен и получает солидную зарплату, и сбежала, сообщив мне, что собираешься подать на развод. Вот тогда я и пришел к мысли, что, рассчитывая на изрядную сумму в виде алиментов, ты готовилась к этому с самого начала. — Он эмоционально раскинул в стороны руки.

Мишель молчала, потрясенная несправедливостью его обвинений.

— Что же мне еще оставалось думать? — после паузы продолжил Филипп. — В этом объяснении была хоть какая-то логика. И, разумеется, — добавил он холодно, — единственная причина, по которой ты оказалась здесь со мной, допустив до своего тела, тоже деньги… украденные деньги.

Тот факт, что он думает о ней как о расчетливой охотнице за деньгами, заставил Мишель вскипеть, но она стиснула зубы и сдержала поток оскорбительных слов в его адрес. В конце концов, это его точка зрения. А теперь, раз уж больше ничего не осталось от их близости, возникшей за последние недели, пусть выслушает ее версию той же истории.

— Меня никогда не интересовали твои деньги, — сдержанно начала Мишель. — Я была благодарна тебе за то, что ты предложил оплатить оставшуюся часть долга… тем более что ты не уставал повторять: эта сумма для тебя не более чем мелочь в кармане. Это означало, что никто из кредиторов не пострадает, что нам с Полом не придется жить на грани нищеты, отдавая все заработанное в уплату за долги. Видимо, поэтому я в тот момент согласилась на более легкий выход из положения. Но, если бы я не была так безумно влюблена в тебя, я никогда — слышишь, никогда — не согласилась бы стать твоей женой, — твердо сказала она. — Мы с Полом вернулись бы в свой город и нашли бы себе какую-нибудь работу.

Мишель сердито смотрела на Филиппа. Если его беспокоит, что она собирается претендовать на половину его бескрайних владений, то она готова его успокоить.

Последние несколько недель свелись для него только к фантастическому сексу, да и тот, похоже, ему приелся. Что было, то сплыло! Иначе зачем бы ему затевать ссору, обвиняя ее в том, что она вышла замуж из-за денег.

— Я не собираюсь требовать от тебя денег по разводу! — сказала она после небольшой паузы.

Почему вдруг она заговорила о разводе, если за эти пять недель уверовала в то, что их брак спасен? Мишель мысленно застонала. Ну конечно, она знала почему. Он не стал бы бросать ей столь гнусные обвинения, если бы хотел сохранить их брак. Она поднялась. Все равно все катится к черту. Когда они шли сюда по саду рано утром, все вокруг казалось ей таким волшебным, как в сказке, а теперь…

Ее порывистое движение прервал Филипп, схватив ее за руку и заставив снова сесть рядом с ним.

— Ты сказала, что была безумно влюблена в меня, когда мы поженились… Это ложь, я не видел доказательств.

Еще одно обвинение? По-видимому. Но мягко сказанное. Филипп отпустил ее руку. Он высказался, и теперь она может уйти? Или он хочет, чтобы она защищалась? Или ему безразлично? В любой момент она может расплакаться, а это очень унизительно для нее. Она этого не должна допустить.

— Ты уже знаешь, как все было, Филипп. Но я напомню. — От обиды в голосе ее было слишком много язвительности. Пришлось перевести дыхание и смягчить тон. — Когда мы поженились, я представляла собой некий анахронизм, существо из девятнадцатого века, живущее в двадцатом. Воспитывал меня деспотичный отец, образование получила монастырское и не имела опыта общения с мужчинами, за исключением, конечно, отца, Пола и старшего брата Кэтрин. Отец вообще считал, что женщины только для того и существуют на земле, чтобы обслуживать мужчин, и больше они ни на что не годятся.

Она залпом выпила кофе и чуть не разбила блюдце, возвращая на место чашку.

— Мне было восемнадцать, когда я окончила школу. Отец убедил меня, что мой долг остаться в доме и заменить приходящую прислугу, которая вела хозяйство в доме после смерти мамы. Так что, когда я познакомилась с тобой, уровень моего самосознания был весьма низким. Я по уши влюбилась в тебя, но понимала, что я тебе не ровня. У тебя было все, чего не было у меня: богатство, происхождение, огромная самоуверенность.

Тем не менее она вышла за него, потому что отчаянно любила. Знала, что он ее не любит, но чувствовала его увлеченность ею, а для нее это было дороже, чем беззаветное обожание кого-либо другого.

— Значит, я оказался объектом весьма запоздалой подростковой влюбленности, — подытожил Филипп со скучающей улыбкой, определив таким образом чувство, сгубившее ее. — Так почему все-таки не задалась наша семейная жизнь? Лично я делал все, что в моих силах, создавая тебе благополучную жизнь, свободную от всяких забот. Разве я не старался помочь тебе войти в новую для тебя роль в новой для тебя жизни.

— Ты старался помочь?! — усмехнулась Мишель. — Оставляя меня на мать и теток, пока сам разъезжал по всей стране?

— Разъезжал по твоим делам, — резко осадил ее Филипп. — Пришлось разбираться в той финансовой путанице, которую оставил тебе в наследство отец. Нужно было проследить за продажей дома, встречаться с юристами и кредиторами. Вряд ли тебе это доставило бы удовольствие. А главное, тебе была предоставлена возможность войти в новую семью, поближе познакомиться с моими родными, начать приготовления к свадьбе. Так что, пожалуйста, не возводи на меня напраслину, будто я вел себя неправильно.

— Отчего же? Ты вел себя точно так же, как и мой отец. Высокомерно и самонадеянно, — ответила Мишель. — И не смотри на меня так обиженно. Три года назад я не умела высказывать свое мнение, а теперь умею! Ты решал, что мне нужно, не спрашивая, чего я хочу. Я была так хорошо выдрессирована, что даже мысленно не пыталась возражать. И поступала так, как мне велели. И страдала от этого. К тому времени, когда мы поженились, мне основательно внушили, что я недостаточно хороша для тебя по всем параметрам. Ни красоты, ни денег, ни благородного происхождения! — Вспомнив, как ее унижали, Мишель еще больше разозлилась, голос ее зазвенел. — Зато ты, разумеется, совершенство! Правда, с тобой трудно, вот и на мне ты женился, чтобы досадить своим родным. Я слышала это изо дня в день. Ты мужчина сексуальный и опытный, я тебе скоро надоем. Как только я рожу наследника усадьбы, мне определят содержание и уберут с глаз долой.

После ее горячего монолога, в котором она впервые выплеснула то, что накопилось за годы, проведенные в усадьбе, наступило напряженное молчание. Филипп сидел застывший как изваяние, глаза его потемнели, а когда он заговорил, голос его был тихим и угрожающим:

— Кто тебе это говорил?

— Какое это теперь имеет значение? — Мишель ощутила внутреннюю пустоту, словно из нее душу вынули.

Вспомнив свои страхи тех лет и как ей их внушали в расчете на то, что она откажется от свадьбы, Мишель снова пришла к тому же выводу: они с Филиппом и по культуре и по социальному положению принадлежат к разным мирам, а то, чем она жила последние недели, всего лишь фантазии, пустые мечты.

— Для меня имеет. Скажи мне, — настаивал Филипп.

Все тот же приказной тон, устало подумала Мишель. А впрочем, какого черта?! С какой стати ей выгораживать женщин усадьбы? Все равно он не поверит ей, если успел обвинить в таких позорных грехах, как меркантильные расчеты и распутство. Ну обзовет еще разок-другой лгуньей, какая разница?

— Твои тетки, — ответила она. — К чести твоей матери, она не принимала участия в таких узкосемейных дискуссиях… Свое отношение она выражала холодной вежливостью.

— Черт возьми! — Филипп сорвался с места. — Это я выбрал тебя… Как они посмели?! — рычал он.

Мишель содрогнулась. В гневе Филипп представлял собой довольно впечатляющее зрелище: глаза сверкали, ладони сжимались в увесистые кулаки. Хорошо хоть не обозвал ее лгуньей, наговаривающей на благородное семейство. Мысль эта немного согрела ее, и робкая надежда шевельнулась в глубине ее души, когда он вытянул в ее сторону руки и тихо сказал:

— Иди ко мне.

Она подошла, как всегда покорная его воле. Оказавшись в кольце его рук, она прислонилась головой к его плечу. Сердце ее задрожало от любви и готово было воспарить от счастья, когда она услышала:

— Теперь начинаю немного понимать. К тому времени, как мы отправились в свадебное путешествие, твое чувство уверенности в себе, и без того слабое, было окончательно уничтожено. Оказавшись наедине с опытным мужчиной, который, определив содержание, собирается сплавить тебя с глаз долой после выполнения супружеского долга, то бишь рождения наследника, ты замкнулась в себе. Естественно, ты отказалась заниматься любовью со мной, ведь это могло привести к беременности, а тебе не хотелось провести остаток жизни в роли отверженной жены под пристальной опекой женщин, которые успели дать тебе понять, насколько ты им неугодна.

Слушать все это в его изложении было даже приятно. Мишель слабо улыбнулась. Он похлопывал ее по спине, словно она была комнатной собачкой и нуждалась в утешении. Но, поскольку в его объятиях она быстро забывала о неприятном, отошли на задний план и все его оскорбительные обвинения. Могла ли она противиться своему телу, которое отчаянно тянулось к нему?

— Тебе следовало тогда же рассказать мне обо всем, — с нежной укоризной сказал Филипп. — И я бы развеял все твои опасения. — Еще одно похлопывание, потом его руки легли ей на плечи и отстранили от себя. — Но со мной ты всегда держалась так, словно язык проглотила, хотя могла часами болтать с Кэтрин и ее братцем. Очень жаль, что ты испытывала передо мной такой благоговейный ужас. Простое объяснение могло бы все изменить.

Говорит как феодальный властелин, ни больше ни меньше. Снисходительно, покровительственно. Он снова начал обращаться с ней как с дефективным ребенком, мнение которого недостойно его внимания. Было время, когда она безоговорочно соглашалась с каждым его словом. Ее ведь так и воспитывали, в вере, что мужчины существа высшего порядка и что они всегда все знают лучше.

Мишель откинула назад голову и сказала:

— Беременная или нет, я все равно оказалась в положении отверженной жены, разве не так? — Она ослепительно улыбнулась ему, чтобы смягчить сказанное. Важно было не оттолкнуть его, а спокойно разобраться в прошлом. Возможно, он снова изменит свое мнение о ней и откажется от нелепых обвинений. — К тому же я никогда не согласилась бы выйти за тебя, если бы думала, что меня положат как ненужную вещь в ящик комода после рождения наследника. Я знала, что ты не жестокий человек. Это было…

Внезапно Мишель замолчала, перевела дыхание и положила ему на грудь ладони. Она ощутила через мягкий белый шелк тепло его тела и тяжелые удары сердца. Ей так хотелось его близости, но с этим придется подождать, хотя даже такое прикосновение заставило ее тело дрожать, а сердце биться быстрей.

— Понимаешь, мне говорили, что ты пользуешься большим успехом у женщин, у тебя есть опыт, — продолжала Мишель дрожащим голосом. Дыхание ее стало прерывистым. — Твои тетки наперебой рассказывали мне о твоих любовных связях с манекенщицами, танцовщицами, которые все как на подбор были ослепительными красавицами. Нет, по их мнению, в жены они не годились, но такие связи были необходимы молодому человеку для возмужания.

Мишель все крепче прижималась к нему, уступая настойчивому желанию своего тела. Может, он поймет? Она услышала, как он вздохнул и вдруг резко отвернулся от нее. Встревоженная, она смотрела на его напряженную спину.

— Филипп… я была девственницей, я даже с мальчиком никогда не дружила. Я боялась своей неопытностью разочаровать тебя. Страх был сильнее меня, я не могла от него избавиться. Понимаешь? Я постоянно думала, что ты сравниваешь меня с другими… красивыми, раскованными, которые знают, как доставить удовольствие мужчине.

Почему он отвернулся и не смотрит на нее? Почему? — в отчаянии думала Мишель.

— В ту первую ночь я была как замороженная из страха разочаровать тебя. Я понимала… понимала… — Мишель начала запинаться. — Трудно разговаривать с человеком, который упорно стоит к тебе спиной. От волнения на нее снова напало косноязычие. Но, взяв себя в руки, она сказала: — Я понимала, что ты не любишь меня… Ты выбрал меня только потому, что я ничего не требовала от тебя. Но я чувствовала, что ты увлечен мною, и решила, что этого будет достаточно. Хотя этого оказалось недостаточно, — уныло добавила она. — Если б ты любил меня, то не стал бы сравнивать с другими женщинами, ты бы научил меня искусству нежной страсти и освободил бы от страха. Но ты не любил меня, а самой мне было стыдно говорить на эту тему. Поэтому я отталкивала тебя, как только ты приближался ко мне. Не могла я еще раз подвергнуть себя унижению.

Тишина, только воркует горлица и ветер шелестит листвой в кронах деревьев. Почему он молчит?

— Скажи что-нибудь, — попросила она.

Филипп обернулся, и у Мишель перехватило дыхание при виде его лица. Что это? Позднее раскаяние? Сожаление? Печаль?

— Что ж, я должен признать большую часть высказанных тобой обвинений, — глухо произнес он каким-то отрешенным голосом и взглянул на часы. — Когда ты оставила меня, первым моим побуждением было поехать следом и притащить тебя обратно силой. — Филипп говорил неторопливо, словно подбирал нужные слова.

Странно, мелькнуло в голове Мишель, она-то считала, что он будет только счастлив избавиться от неугодной жены.

— Зачем?

Он уловил скепсис в ее тоне и слегка дернул головой.

— Что значит — зачем? Ты была моей женой.

А Филиппу Бессону нелегко расстаться с тем, что ему принадлежит, даже с тем, что не особенно и нужно.

— И почему ты не поехал за мной?

А она вернулась бы с ним в усадьбу? Пожалуй, вернулась бы. Первые несколько недель после побега ей пришлось очень тяжело. Мучила мысль, что она собственными руками разрушила не успевшую начаться семейную жизнь. Она ненавидела себя за это. Если бы Филипп тогда явился за ней, она бы вернулась, понадеявшись на вечное «как-нибудь образуется». Но Филипп не явился, он даже не попытался с ней связаться, и она поняла, что отныне должна рассчитывать только на себя и что придется начать новую, самостоятельную жизнь.

— Передумал. — Снова беспокойный взгляд на часы. Казалось, он избегал встречаться с ней глазами, словно хотел дистанцироваться от нее. — Ты была, как бы это сказать помягче, очень незрелой. Не в том смысле, что ты была инфантильной дурочкой, такой ты меня бы не привлекла, но тебе не хватало уверенности в себе. Ты была замкнутой, ранимой. Я решил, что опыт самостоятельной жизни, без отца и мужа, направляющих тебя, позволит тебе повзрослеть. — Взгляд и голос его стали суровыми. — И я оказался прав. Ты повзрослела больше, чем можно было ожидать, моя дорогая. Секс определенно тебя больше не пугает. Единственное, что мне неизвестно, но очень хотелось бы знать: кто же тебя так здорово обучил?

9

— Филипп!..

Но Филипп быстрыми шагами удалялся в сторону дома по дорожке сада, окаймленной зарослями лаванды, которая под солнцем стала разливать в воздухе свой специфический аромат. Если он и услышал ее отчаянный призыв, то не подал виду.

Бросив мимолетный взгляд на кофейный поднос, Мишель решила вернуться за ним попозже. Необходимо было, хотя особой надежды на успех она не питала, попытаться еще раз убедить его, что за время их годовой разлуки она ни с кем не спала. Что он был ее первым и единственным мужчиной, что она его любит и хочет остаться с ним навсегда.

Мишель догнала мужа у арочного прохода в каменной стене, отделявшей внутренний двор особняка от сада. Сердце ее бешено стучало, лицо от волнения раскраснелось.

— Филипп… подожди!

По контрасту с ней он выглядел собранным и спокойным. Она никогда не видела его таким сосредоточенно-серьезным. Он посмотрел на нее, вопросительно выгнув бровь.

— Я хочу поговорить… хочу, чтобы ты выслушал меня… — Язык плохо слушался ее, мешала неуверенность в себе, она боялась, что ей не удастся убедить его в своей чистоте. Раз эта мысль мучила его все пять недель, он уже не избавится от нее так просто.

— Дорогая, разговор окончен. — В голосе его звучала обреченность, которая перевернула ей душу. Красивые серые глаза смотрели на нее с полным безразличием. — Разговор начистоту состоялся, он был мучительным, но необходимым, как ты понимаешь. А последние пять недель… что я могу сказать? — Он приподнял плечи. — Прекрасный сон. Но кто-то из двоих должен был очнуться и взглянуть в лицо реальности. Нам нужно было разобраться, почему наш брак оказался таким… — Филипп помолчал, подыскивая наименее болезненное слово, — таким нескладным. Ладно… — Он снова взглянул на часы. — У меня деловая встреча в Батон-Руж. Вернусь через два дня. Поговорим после моего возвращения. Только уже не о прошлом, а о будущем.

Возьми меня с собой! — мысленно взмолилась Мишель, но вслух ничего не сказала. По его тону она поняла, что он собирается дать ей развод, о котором она просила еще год назад. Все возвращается на круги своя. Деловые поездки, длительные отлучки. А ей остается ждать его. Как всегда.

Нет, напомнила себе Мишель, теперь ситуация изменилась. Отличие состоит в том, что за время, проведенное вместе, они сошлись как две половинки, точно подошедшие друг другу, и разделить их невозможно. Или это не имеет значения?

Филипп вошел в дом, а она опустилась на каменную скамью у фонтана, прислушиваясь к его журчанию и вдыхая пряный аромат олеандров. Самое лучшее, что она может сейчас сделать, это успокоиться. Развод ей ни к чему, слишком сильно она его любит.

Он задавал вопросы, и она честно на них отвечала. Любопытство его удовлетворено. Теперь он знает, почему она была вынуждена покинуть его, почему их брак дал трещину с самого начала. Просто ему не приходит в голову, что он делает неправильные выводы. Прошлое никак не отпускало их. Разобравшись в одних ошибках, были сделаны новые. Чего стоит одно его нелепое обвинение, будто она спала с другими. Возможно, он просто хочет закончить то, что начала она, — разорвать их брак. Душевная боль, которую вызвала эта мысль, была невыносимой.

Через несколько минут Филипп стоял перед ней, спокойный и подтянутый, от него веяло свежестью и одеколоном, которым он всегда пользовался на ее памяти — она бы не спутала его ни с кем другим по одному этому запаху, — держа в одной руке ключи от машины, в другой изящный кейс.

— Я позвонил Джону с Эми. Они должны быть здесь через час, — ровным голосом сообщил Филипп. — Дом и сад нуждаются в уборке после нашего безалаберного проживания здесь, — пояснил он.

Мишель тоскливо подумала, что вот и кончился их второй медовый месяц. На сердце стало еще тяжелее, в таком состоянии бесполезно затевать серьезный разговор. Она может сорваться в истерику, начать кричать о своей оскорбленной невинности, умолять его разрешить ей поехать с ним. Вряд ли ему это понравится. Нужно время, чтобы взять себя в руки, а потом продумать то, что произошло между ними утром. В его отсутствие она этим и займется.

— Хорошо, — ответила Мишель, спокойно встретив его взгляд, и поспешила отвернуться, чтобы он не заметил блеснувшие на ее глазах слезы. — Увидимся через два дня. Береги себя.

* * *

Через пятнадцать минут Мишель была готова выйти из дому. На ней было легкое палевое платье, удобные сандалии, соломенная шляпа, защищающая от солнца, и соломенная сумка в тон к сандалиям и шляпке. Дожидаться экономку Эми и ее мужа Джона не входило в ее намерения. К тому же в особняке каждый пустяк остро напоминал ей о Филиппе. Ей нужно собраться с мыслями, смириться с фактом, что их брак обречен, а также получить подтверждение своим подозрениям…

В тени узкой улочки, ведущей к центральной площади старой части города, она с облегчением вздохнула, вспомнив домоправительницу Эми. Крепко сбитая невысокая пожилая женщина три года назад железной рукой управлялась с целым штатом прислуги, была предана хозяину, но с первого взгляда невзлюбила его молодую жену. Теперь у нее еще больше оснований ненавидеть меня, подумала Мишель.

Первым делом она устремилась в клиническую лабораторию, где сдала анализы. Скоро она узнает результат. Может, она уже носит в себе будущего ребенка Филиппа! А может, ее цикл нарушился из-за того, что она один раз не приняла таблетку в ту роковую, незабываемую ночь? Но об этом позже, решила она. Впереди у нее масса времени подумать о последствиях в случае положительного результата. Тем не менее внутри у нее все дрожало, и она устремилась к столикам уличного кафе под полосатыми зонтиками. Заказав апельсиновый сок со льдом, она попыталась расслабиться и ни о чем не думать и принялась наблюдать за окружающей ее суетой на старинной площади. Но ничего не помогало мысли упорно возвращались к будущему ребенку Филиппа, наполняя все ее существо совершенно новым для нее чувством.

* * *

Почти стемнело, когда Мишель вернулась к большому каменному зданию особняка, выделявшегося своими размерами на этой узкой улице. Волосы, аккуратно собранные утром в пучок, растрепались, и локоны живописно рассыпались по плечам. Ветер с моря дул так сильно, что сорвал шляпу с ее головы, пока она прогуливалась по длинному песчаному пляжу. Все тело зудело от пота и прилипших песчинок, ноги ныли от усталости, но зато прочистились мозги и повысилось настроение. Настолько, что она сумела улыбнуться Эми, которая встречала ее в мраморном холле особняка.

— Добрый вечер, Эми. Надеюсь, вы с мужем благополучно добрались?

Из огромного штата прислуги остались только эти двое. Неужели Филипп не пользовался этим райским уголком после их несостоявшегося медового месяца?

— Добрый вечер, миссис Бессон, — произнесла Эми все с тем же неодобрительным выражением на лице. — Ужинать будете? — тоном великомученицы спросила она.

Но даже ее явная недоброжелательность не могла испортить настроение Мишель. Случись их встреча три года назад, она отрицательно помотала бы головой и поспешила бы скрыться. Но сейчас страдальческий вид экономки вызвал у Мишель только легкую усмешку.

— Да, пожалуйста, что-нибудь легкое в маленькой столовой через час. Мне надо принять душ и переодеться.

— Хорошо, миссис Бессон. Через час. — В маленьких черных глазах пожилой женщины мелькнуло одобрение. Или ей показалось? — Добро пожаловать домой. Давненько вас не было.

Эми ушла, а Мишель вздохнула от приятного сюрприза и, окрыленная успехом, взлетела по широкой закругленной лестнице. Все будет хорошо… обязательно! Эми ее приняла, а это отличный знак! Были и более существенные.

Прокрутив в памяти их утренний разговор с Филиппом, Мишель логически и спокойно проанализировала его, выделив ключевые моменты. Он признался, что был не на шутку увлечен ею, что не хотел ее отъезда, но смирился ради ее же блага и позволил ей пожить самостоятельной жизнью, повзрослеть и обрести уверенность в себе. Он искренне негодовал, узнав, какую роль сыграли его тетки в их отношениях. Филипп вернется, и они снова поговорят, он обещал ей. Разговор пойдет об их будущем. Останутся ли они вместе? С прошлым они разобрались, это было необходимо, сохранялось только заблуждение Филиппа по поводу ее предполагаемых измен. Она снова попытается разубедить его, решимости ей не занимать. А как только и с этим уладится — Мишель мечтательно и самодовольно улыбнулась, — она не будет ходить вокруг да около, а прямо спросит его, не хочет ли он начать их семейную жизнь сначала. Лично себя она не мыслит без него, и от его ответа будет зависеть вся ее жизнь.

Час спустя Мишель спускалась вниз, и ей казалось, что она плывет по воздуху, такой невероятной легкостью наполняла ее мысль о том, что она носит под сердцем ребенка Филиппа. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой счастливой.

* * *

И вот этот день настал. Если Филипп сдержит слово, то сегодня он должен вернуться. Правда, он не сказал во сколько. Мишель мерила шагами спальную комнату, возбуждение ожидания не позволяло ей расслабиться. Еще только середина дня. Сколько времени осталось до его возвращения?

О, как ей не терпится снова увидеть его, поцеловать, прижаться к нему. Во что бы то ни стало ей нужно удержать его, пробудить в нем чувство любви к ней, хоть чуточку… терпения, чтобы заставить его поверить: ее мнимая неверность всего лишь плод его болезненного воображения. Без взаимного доверия их брак не имеет будущего.

Было жарко и душно. Джон сказал, что, вероятно, надвигается ураган, когда она помогала ему в саду утром, дабы скоротать время до приезда Филиппа. Потом у нее закружилась голова. Сказывался недосып и то, что она почти ничего не ела. От волнения у нее пропал аппетит.

Мишель уже три раза принимала холодный душ и теперь расхаживала по комнате в белом кружевном лифчике и таких же трусиках, но все равно изнывала от жары. Скоро придется одеться. Возможно, Филипп приедет к ланчу, и надо встретить его в лучшем виде. Но что надеть? Мишель прошлепала босиком к вместительным стенным шкафам, долго перебирала одежду и наконец остановилась на открытом легком платье цвета морской волны.

— Мишель!

Руки ее задрожали, от звука его голоса Мишель потеряла всякую способность соображать. Обернувшись и увидев мужа, она выронила платье, и оно легким облаком легло к ее ногам. Говорить она не могла, горло сжималось от переполнявших ее чувств, сердце выпрыгивало из груди.

Он здесь, пора сказать ему всю правду… сказать, что она любит его и хотела бы остаться с ним до конца своей жизни. О ребенке она сейчас говорить не станет, чтобы Филипп не подумал, будто она хочет сыграть на его отцовских чувствах. Он должен быть свободен в выборе решения об их будущем, а не оставаться ее мужем только из чувства долга.

Мишель облизнула пересохшие губы и, преодолев первое волнение, собралась с мыслями, пока Филипп закрывал дверь. Она взглянула в его усталое лицо и по взгляду его запавших глаз поняла, что не слов он ждет от нее. Тело Мишель загорелось и задрожало под этим взглядом. Не сводя с нее глаз, он устремился к ней навстречу, сдергивая с себя пиджак, галстук и роняя их на пол. Голова Мишель кружилась от нараставшего в ней желания. Она видела, что он тоже хочет ее. Заготовленная речь испарилась из ее головы. Когда свою волю диктуют тела, слова становятся ненужными.

10

Мишель обвила шею Филиппа руками и крепко прижалась всем телом к нему. Да, ей многое надо было ему сказать и задать тысячу вопросов… но не сейчас. Сейчас жизненно необходимо было ощутить его близость… Пальцы ее скользнули в его волосы на шее, влажные от пота.

Он был какой-то взлохмаченный, взъерошенный. Несколько прядей прилипли к его влажному лбу и почти касались черных бровей. Мишель вдруг увидела, что он замер, закрыл глаза и сжал губы. Она нежно провела ладонями по его шее, а потом опустила их ему на плечи. Он не сделал ни одного движения ей навстречу, хотя она была уверена, что он хочет ее, что в любой момент сила ее притяжения может пробить его защиту. Прижимаясь к нему всем телом, она ощущала учащенное биение его сердца, тугая твердая плоть, касающаяся ее бедра, свидетельствовала о его возбуждении.

— Я соскучилась по тебе, — тихо сказала она.

Он желает ее, так почему не заключит в свои объятия, почему запрещает себе любить ее? Мишель расстегнула на нем рубашку и прижала ладони к его жаркому телу.

— Похоже на то. — Голос Филиппа звучал глухо.

Наконец он открыл глаза, которые пронзили ее своей серебристой яркостью.

— Как я уже говорил, перемена в твоем сексуальном развитии просто поразительна.

— Хватит! — Мишель уронила голову, спрятав лицо на его груди. — Дело не в сексе, — произнесла она; от переполнявшего ее желания слова звучали невнятно. — Я знаю, что тебя мучит, но ты не должен… это просто неправда!

Она ничего не могла с собой поделать. Его близость, острый мужской запах сводили ее с ума, голова кружилась от неудержимо нараставшего желания. Глухой стон вырвался у нее, и она прижалась к плоскому соску на его груди, руки действовали сами по себе, гладя его ребра и плоский живот.

— Будь по-твоему! — пробормотал Филипп. Он подтянул ее на себя одной рукой, а второй оттянул ее голову за волосы от себя и с почти жестокой жадностью завладел ее ртом.

Мишель готова была криком кричать от сжигавшего ее желания, пальцы ее рук утопали в густых волосах Филиппа, она прижимала его голову к себе с небывалой для нее отчаянной решимостью не отпускать его от себя. Не могу и не хочу, последнее, что успела она подумать, перед тем как они рухнули на шелковое покрывало постели и он навалился на нее всем телом. Нетерпеливыми пальцами он расстегнул на ней лифчик, чтобы заменить его своими ладонями, и только тогда прервал свой эротический поцелуй. Мишель, закинув руки за голову, отдавалась ему целиком отныне и навсегда.

И в этот момент зазвонил внутренний телефон. Аппарат стоял на маленьком столике у высокого окна. Филипп замер, а Мишель, обвив его шею руками, пыталась удержать его.

— Не подходи, — шепнула она.

Но Филипп освободился от ее рук, спустил ноги с кровати, сделал глубокий вдох и направился к назойливо трезвонившему аппарату.

Вернется ко мне или нет, гадала Мишель, наблюдая за лицом Филиппа. Оно снова стало замкнутым и волевым, никаких следов страсти. Вот такое у него было лицо, когда он уезжал два дня назад… И все-таки она пробила его оборону. Потом, когда они будут лежать блаженно расслабленные после взрыва страсти, она и расскажет ему все, что приготовила к его приезду, и уговорит его дать ей еще один шанс в их совместной жизни.

Филипп молча слушал, потом коротко негромко ответил и положил трубку. По дороге к постели он снял с себя рубашку и бросил ее на пол. Лицо замкнутое, но он возвращается к ней! Сердце Мишель ликовало. Кто бы там ни звонил, он все равно возвращается к ней. Мишель улыбнулась и протянула к нему руки, пока он расстегивал брюки.

— Звонила Эми, только что приехала моя мать. Будет с нами за ланчем. Спустись вниз, пока я приму душ и переоденусь, — ровным голосом проговорил Филипп, — скажи ей, что я появлюсь через пятнадцать минут, не позже.

Сердце Мишель заныло. Менее подходящего момента для своего появления Луэллин выбрать не могла, подумала Мишель, наблюдая, как Филипп удаляется в ванную комнату. Его обнаженное тело, как всегда, поражало ее своими совершенными пропорциями. В горле стоял ком. Ни слова сожаления или извинения, ничего. Приказной тон Филиппа и его равнодушный взгляд глубоко задели ее. Хотел показать, что он всего лишь мужчина, поддавшийся действию гормонов в ответ на ее откровенное предложение… Хотя и пытался сопротивляться? Нет, не может она этому поверить. То, что происходило между ними, не просто половое влечение, это она знала точно. В задумчивости Мишель застегнула лифчик и встала с измятой постели. Их идиллические отношения на протяжении пяти недель лучшее тому доказательство. За это время она узнала мужа совсем другим — веселым, обаятельным, сексуальным и нежным, временами невыносимо высокомерным, но всегда бесконечно милым. Его мучит вечное, старомодное чувство ревности, только и всего, твердо сказала себе Мишель.

Разумеется, легкомысленно открытое платье, которое она выбрала для обольщения мужа, совсем не годилось для ланча в обществе свекрови с консервативно-чопорными вкусами, думала Мишель, ныряя в него и затягивая сбоку молнию. Но она одевается так, чтобы доставлять удовольствие Филиппу, и не собирается потакать вкусам своей свекрови. Она тут же представила, с каким откровенным восхищением муж будет любоваться ее открытыми плечами и тронутыми загаром руками, ее грудью в глубоком вырезе, ее тонкой талией. Платье было удивительно красивым и как нельзя лучше подчеркивало все достоинства ее стройной фигуры и великолепного тела.

Свекровь, как обычно, была вся в черном, если не считать белой шелковой вставки под горлом. Мишель нашла ее в маленькой столовой, где Эми уже выставила на круглый стол самый лучший фарфор, хрусталь и тяжелое старинное серебро. Встретив твердый спокойный взгляд Луэллин, Мишель сдержанно улыбнулась.

— Как мило, что вы приехали, — сказала она, сама думая прямо противоположное. Она надеялась, что свекровь ограничится коротким визитом, но спросить не решилась, боясь показаться невежливой. — Филипп просил извинить его, — добавила она. — Муж только что вернулся из деловой поездки, через несколько минут он спустится и Эми подаст нам ланч.

— Жизнь здесь явно пошла тебе на пользу, — заметила Луэллин. Она сидела у окна, выходящего на освещенную солнцем веранду. — Я нахожу, что ты выглядишь теперь гораздо лучше.

В устах самого сурового критика, каковой всегда являлась для нее свекровь, эти слова прозвучали как высший комплимент.

Мишель раскинула руки и сказала:

— Здесь все прекрасно: и этот город и этот дом. Тут невозможно чувствовать себя несчастной!

— Тем не менее три года назад ты вернулась отсюда несчастной.

После этих слов Мишель стало понятно, что привело эту старую женщину сюда: любопытство, беспокойство, подозрительность. Решила лично убедиться, состоялось ли воссоединение супругов или поездка в Новый Орлеан затеяна лишь для отвода глаз. Интересно было бы посмотреть на ее реакцию, сказав, что она носит под сердцем ребенка от ее сына. Неожиданно ее накрыла волна сочувствия и понимания. Свекровь ведь тоже готова встать на защиту зародившейся в ней жизни. Разумеется, Луэллин только добра желает своему сыну. Каждой матери хочется, чтобы у ее сына было все самое лучшее. А три года назад Мишель не подходила под эту категорию. Но с тех пор она изменилась, обрела внутреннюю уверенность, научилась физически выражать свою любовь к мужу. И если Филипп захочет, у них получится семья.

— Да, тогда были проблемы, которые в основном я сама и придумала, — тихо ответила Мишель.

— Они уже решены? — Тон свекрови, как всегда, был вкрадчиво-вежливым, но холодные слегка прищуренные глаза смотрели внимательно. — Я желаю своему сыну только счастья, понимаешь?

— Надеюсь, что понимаю, и верю, что могла бы сделать его счастливым, — ответила Мишель и внезапно ощутила внутри себя неприятную сосущую пустоту.

Одни проблемы решены, но другие торопятся занять их место. Она готова справиться и с ними. Надо думать о хорошем… Мишель занервничала, услышав за спиной голос Филиппа:

— Что привело тебя сюда, мама? Насколько мне известно, ты лет двадцать не появлялась в этом доме. Мишель налила тебе что-нибудь выпить? Нет? Тогда позволь мне исправить это упущение.

Спокойный, вежливый, абсолютно владеющий собой. Кто бы подумал, что пятнадцать минут назад он был властно охвачен плотским желанием. И готов был заняться со мной любовью, со вздохом подумала Мишель, сидя на пуфе в оконной нише и наблюдая, как Филипп наливает светлый вермут в три изящных бокала. Сердце ее сжималось, невыносимо было видеть этого красивого мужчину в белых брюках и в шелковой белой рубашке таким отчужденным. Почему она сразу не сказала ему в спальне все, что собиралась сказать, вместо того чтобы бросаться на него как сексуальная маньячка, в которую, по его мнению, она превратилась? Да потому, что тянет ее к нему как магнитом, слишком сильно она любит его и соскучилась за два дня, ответила себе Мишель, принимая у Филиппа бокал. Она пошла на поводу у собственных инстинктов, и они завели ее не туда. Лучше она использовала бы то короткое время, что они были одни, на прямой разговор. Правда, она не могла предвидеть, что как снег на голову появится свекровь. Мишель видела, как смягчились черты ее сурового лица во время разговора с сыном.

— Верно, я не была здесь со дня смерти твоего отца. Не хотелось будить воспоминания. Помнишь, как мы обычно проводили здесь время летом? Мы были втроем: ты, твой отец и я. Вы участвовали в традиционных конных соревнованиях, и я болела за вас. А наши пикники на берегу залива и дальние прогулки… Как мы были счастливы тогда! А после смерти Артура все изменилось. — Луэллин пригубила вермут и улыбнулась Филиппу. — Возможно, если ты подаришь мне внуков, я снова смогу быть счастлива здесь.

Опять за свое, подумала Мишель, украдкой выливая содержимое бокала в ближайший цветочный горшок. Психологическое давление. Видимо, не одна она подвергалась этому давлению, Филиппу, похоже, стало доставаться с момента достижения им половой зрелости.

К счастью, вошла Эми и стала накрывать на стол.

Луэллин мгновенно сменила тему:

— Я направлялась в Батон-Руж, там закончили внутреннюю отделку нашего дома. Хотела убедиться, что все сделано точно так, как было обговорено. Меня привез Майк. Эми, надеюсь, вы о нем позаботитесь. Но я решила вначале заехать сюда, чтобы сообщить последнюю новость. — В голосе ее было столько интригующей значительности, что Филипп невольно улыбнулся. Луэллин поднялась с кресла и направилась к столу.

— Что же это за новость такая? — довольно небрежно спросил Филипп.

Мишель тоже пересела к столу, надеясь, что новость свекрови не коснется их с Филиппом. Она и без того чувствовала себя несчастной, потому что Филипп ни разу не взглянул в ее сторону с того момента, как вошел в комнату.

— Понимаю, что новость огорчит тебя. — Луэллин щедрой рукой положила себе на тарелку рыбу в соусе, салат из помидоров, поджаренный красный перец. — Зная, как вы были близки… всегда, я не хотела, чтобы ты узнал об этом из газет. Беатрис обручилась и готовится к свадьбе.

— А почему меня это должно огорчить? — мягко спросил Филипп таким тоном, словно разговаривал с ребенком.

Но по его лицу Мишель поняла, что это известие вызвало у него чувство облегчения. Теперь у него одной заботой меньше. И затея с договором чудесным образом обернулась неделями счастья, давая надежду на нормальную семейную жизнь. Состоится ли она? Господи, помоги! Она сцепила руки и мысленно вознесла молитву, краем уха слушая, что говорит Луэллин.

— Беатрис очаровательная девушка. Твои тетушки и я всегда надеялись, что…

— Я знаю, на что вы надеялись, — прервал ее Филипп, отламывая горбушку хрустящего хлеба и макая ее в соус. — По-моему, тебе известно, я не потерплю больше вмешательства в мои личные дела. Не вздумайте подсунуть мне кого-нибудь еще, после того как отпала кандидатура Беатрис. Я запрещаю.

Тревожное предчувствие охватило Мишель. Почему он не напомнил своей матери, что у него уже есть жена? Которая сидит с ними за одним столом! Почему они оба делают вид, будто ее здесь нет? Ну ладно Луэллин, она всегда полагала, что с Мишель можно не считаться. Но Филипп?! Такое впечатление, что ему неприятно вспоминать о ее присутствии. Но она существует, и с ней придется считаться!

— Кто же этот счастливчик? — спросила Мишель.

Последовало минутное замешательство, потом Луэллин обронила, бросив небрежный взгляд в ее сторону:

— Ты его не знаешь. — Она снова повернулась к Филиппу. — Генри Пауэлл. Свадьба состоится в Вашингтоне, в его особняке. Через несколько дней они отправятся туда, ее мать, естественно, поедет с ними.

— Он ей в отцы годится.

Довольная усмешка, игравшая на губах Филиппа, превратилась в откровенно насмешливую улыбку, когда мать возразила ему.

— Зато богатый. Он будет холить и лелеять ее. Беатрис будет счастливой. Мишель, а почему ты ничего не ешь?

Неожиданно внимание переключилось на нее, и Мишель покраснела.

— Мне не хочется, — просто ответила она. От нервного напряжения у нее сжимался желудок, и ей было не до еды. Скорей бы закончился этот ланч и уехала свекровь, чтобы она могла наконец поговорить с Филиппом, открыть ему свое сердце и узнать, что творится в его.

— На юге у тебя пропадает аппетит? Судя по твоему виду, у себя на севере ты ела хорошо. — Луэллин бросила мрачный взгляд на полную грудь Мишель, подчеркнутую облегающим лифом. — Наверное, там ты была счастливее?

Намекает, что ей лучше вернуться туда, откуда она приехала, поняла Мишель и разозлилась.

— Я несказанно счастлива здесь, но и в родном городе, признаюсь, была счастлива. — Она не намерена стесняться, пусть узнают, особенно Филипп, что с ней произошло после отъезда из усадьбы. Он ее об этом не спрашивал, а ей, всецело поглощенной вновь вспыхнувшей физической страстью к мужу, тоже было не до того. Почувствовав, что завладела его вниманием, Мишель сказала: — Может, это звучит слишком высокопарно, но за прошедший год мне довелось познать себя. Раньше я никогда ни за что не отвечала, все решения принимали за меня другие: отец, потом муж и его родные.

Мишель услышала, как свекровь нетерпеливо вздохнула, но решила не обращать на нее внимания.

— Впервые за всю жизнь я сама все решала. Вначале это пугало, но и бодрило. Я отправилась в свой родной город, потому что там у меня есть друзья. — Она встретила внимательный взгляд Филиппа. — Я работала ночной сиделкой, официанткой, записалась на вечерние курсы по обивке и реставрации мебели, обзавелась новыми друзьями. Я сама распоряжалась своей жизнью, сама создавала собственное благополучие и неплохо справлялась. Через полгода Кэтрин предложила мне место помощницы в своем бутике. Одним из пунктов нашего договора была бесплатная квартира наверху. Я приняла ее предложение, оно было гораздо интереснее того, чем я занималась, а квартира лучше той, где я жила до этого.

Мишель перевела дыхание. Все молчали.

— Но самое важное во всем этом, что решение принимала я сама. Никто не указывал мне, что делать и как делать. Никто не демонстрировал мне свое превосходство, никто не давал мне понять, что я, черт возьми, ни на что не гожусь. У меня появился собственный дом, который я могла украшать и обставлять по своему вкусу. В основном это были старые вещи, и тут мне очень пригодились знания, полученные на вечерних курсах.

Не стоит, пожалуй, рассказывать, подумала Мишель, что Мэтью помогал ей обшаривать аукционные залы, отыскивать среди завалов рухляди стоящие старинные изящные вещи. Не стоит обременять голову Филиппа лишними подозрениями. Не станет она говорить и о том, как сильно тосковала по своему надменному суровому мужу, как тяжело было преодолеть в себе прошлое. Во всяком случае, не сейчас, когда на нее испытующим взглядом смотрит Луэллин и ловит каждое ее слово. Потом, когда они останутся вдвоем, она расскажет ему, что труднее всего было справиться с невыносимой тоской по нему.

Мишель вздохнула и продолжила:

— Итак, я наконец повзрослела, научилась жить самостоятельно, уважать себя. Ну что ж, — она обвела взглядом стол, — мы, похоже, закончили. Я попрошу Эми подать кофе? — Она посмотрела на свекровь и уловила на ее лице слегка удивленное выражение, смешанное с восхищением. — Или мне попросить Майка подать машину? Вам, должно быть, не терпится поскорее увидеть заново отделанный дом. Если вы там задержитесь на несколько дней, мы с Филиппом постараемся выбраться к вам.

* * *

Через полчаса они проводили Луэллин, которая, как всегда, с большим достоинством уселась на заднее сиденье старинного лимузина, который специально сохраняли, чтобы возить представительниц старшего поколения семейства Бессонов.

— Помимо остального, ты научилась справляться с моей матерью, — заметил Филипп.

Ну, с «остальным» мы еще разберемся, подумала Мишель, вступая за Филиппом в относительную прохладу большого холла после жаркого солнца снаружи. Захочет ли он поверить ей, если она снова попытается убедить его, что за прошедший год она не знала другого мужчины и сексуального опыта ей не у кого было набраться. Вряд ли, но попытаться все равно надо. Конечно, его мужская гордость была уязвлена побегом жены. По его словам, он сам решил, если только говорил искренне, что год независимой жизни был необходим для ее взросления. Более того, она получила возможность узнать, на что способна и обрести самоуважение, которого ей до этого явно не хватало.

Филипп был мрачен, и Мишель мучили дурные предчувствия. И, когда он обернулся к ней, она поняла, что не напрасно.

— Хочу, чтобы ты знала: с моей стороны было непростительной ошибкой шантажом заставить тебя приехать сюда и спать со мной. Я много размышлял над этим в последние дни и понял, что поступил непорядочно… Такое не прощают.

Руки засунуты в карманы брюк, губы плотно сжаты, глаза потемнели, и, что они выражают, она разобрать не могла.

Мишель вдруг стало страшно. Что здесь происходит? Как его, в конце концов, понимать? Удастся ли ей когда-нибудь пробиться сквозь броню его отчужденности? Дойдет ли до него то, что она собирается ему сказать? Он словно улитка закрыт в своей раковине. Так уже было с ним, когда он, напуганный ее холодностью, перестал обращать на нее внимание. Может, все-таки попытаться?

— Тебе не за что извиняться, — поспешила сказать Мишель.

— Не согласен. Повторяю, я совершил непростительный поступок, — ровным монотонным голосом говорил Филипп. — Поэтому ты можешь уехать. Я освобождаю тебя от обязательств по договору. За брата можешь не беспокоиться… Кто из нас по молодости не делал глупостей? Если он будет вести себя как порядочный человек и работа его увлечет, то сможет занять в будущем хорошее место в усадьбе.

Похоже, ее рассчитали… уволили… Пять недель близости для него ничего не значили. Подумаешь, переспал с женщиной, теперь она больше ему не нужна и может уехать. Глаза Мишель гневно вспыхнули.

— Позволь мне перевести твои слова на простой язык фактов. Итак, Беатрис для тебя больше не представляет угрозы, она обручена и через несколько дней отбудет в Вашингтон. Свое любопытство ты удовлетворил, выяснил, как я теперь отношусь к сексу, поэтому я могу уехать!

Такого предательства она от него не ожидала! Да плюс еще мучительное чувство неудовлетворенности… Мишель благословляла свой гнев, по крайней мере он заглушил на время боль. Филиппа, видимо, удивил ее гнев, и он недоумевая нахмурил брови, потом нетерпеливо дернул головой.

— Если угодно, понимай так. Просто я объяснил, что ты вольна уехать.

Или остаться? Почему он не говорит, что она вольна остаться? Но, взглянув на его лицо, поняла, что ее присутствие здесь ему не доставляет удовольствия. Надо дать ему еще один шанс ради себя и будущего ребенка.

— А как насчет развода? — спросила Мишель, стараясь держаться гордо и независимо.

Ей хотелось услышать от него, что он не желает развода, и она молилась об этом всем своим израненным сердцем.

— Если ты этого хочешь… — медленно произнес Филипп и слегка пожал плечами, всем видом выражая полное безразличие. — В любом случае я готов определить тебе солидное содержание. Я понял по твоему рассказу, что ты сама способна прокормить себя, но по моей вине ты потеряла работу и квартиру. Мне не хочется, чтобы ты жила на грошовую зарплату и ютилась в какой-нибудь убогой комнате.

Мишель восприняла его слова как пощечину. Увесистую оплеуху. Держать себя в руках становилось все трудней. Она гордо вскинула голову и твердо сказала:

— Тогда я пойду собираться. Заночую в Батон-Руж и оттуда первым рейсом вылечу в Спрингфилд.

Она направилась к лестнице, но застыла на месте, когда услышала за спиной внезапно охрипший голос Филиппа:

— Скажи мне, когда будешь готова, я отвезу тебя.

Мишель не обернулась, чтобы он не увидел ее слез, безостановочно катившихся из глаз.

— Спасибо, но я предпочла бы общество Джона. Будь добр, предупреди его, что я буду готова через двадцать минут.

11

Солнце садилось за горизонт, в долине залегли густые тени, парочка орланов кружила в вышине безоблачного неба, синева которого приобрела аметистовый оттенок.

Филипп спешился и передал поводья взмыленного скакуна младшему конюху, выскочившему к нему навстречу из каменного здания конюшни.

Подбитые подковками каблуки сапог для верховой езды выбивали искры из булыжника, которым был вымощен хозяйственный двор, пока Филипп пересекал его, стряхивая пыль с рукавов своего длиннополого сюртука.

Прошел месяц, с тех пор как уехала Мишель, но все продолжало валиться у него из рук и ничего не помогало. Ни долгие часы изнурительной физической работы в усадьбе, ни частый холодный душ, ни суровые и длинные разговоры с самим собой, когда он пытался уговорить себя: дескать, что с возу упало, то пропало и надо жить дальше, и тому подобные расхожие истины. Что-то умерло в нем после второго ухода жены. Только врожденная гордость помешала ему броситься следом за ней вверх по лестнице, которую он теперь видеть не мог спокойно, чтобы вымолить у нее прощение и удержать во что бы то ни стало.

Первый отъезд Мишель он пережил тяжело, но на этот раз было еще тяжелее. Он сам предложил ей уехать, и, вопреки всем его надеждам, она приняла его предложение.

А что ему оставалось делать? Должен же он был как-то выбираться из того позорного положения, в которое сам поставил себя, прибегнув к шантажу. Не мог же он силой заставить ее остаться и тем усугубить свое бесчестье? Немыслимо! Он и так уже это проделал. Хотя вначале эта идея показалась ему вполне разумной. Трехмесячная уединенная жизнь вдвоем давала им возможность заново узнать друг друга, ему — доказать Мишель, что он может стать хорошим мужем, а не тем жалким подобием мужа, каким он оказался после их свадьбы. В те первые два года их совместной жизни он вел себя как обидчивый и заносчивый идиот. Гордыня не позволила ему просто поинтересоваться, почему она смотрит на него такими испуганными глазами, стоит лишь ему приблизиться к ней.

Но время, проведенное с ней в Новом Орлеане, могло бы стать самым счастливым в его жизни, если бы не угрызения совести. Он стал презирать себя. Как осмелился он использовать естественную тревогу Мишель за родного брата против нее?

Если быть до конца честным, то, конечно, сыграла свою роль внезапно вспыхнувшая ревность. Где, каким образом его молодая жена обрела столь восхитительную сексуальную раскованность? А главное, с кем?

Теперь этот вопрос мучил его меньше всего. К тому же все это было уже в прошлом…

Как обычно, Лауренсия оставила для него холодный ужин на подносе в его кабинете. В последнее время он частенько забывал поесть.

Хорошо еще, что тетки уехали на праздник Благодарения к его матери в Батон-Руж. Он обойдется без этих болтливых особ, которые укрылись у своей сестры, после того как он выдал им по первое число за их отношение к Мишель в те годы, когда та жила в усадьбе. Если б не их обращение с его молодой женой, она, возможно, не уехала бы тогда. То-то они не торопятся, ждут, когда он остынет. Но время ничего не изменит, он это твердо знает. Вернуть его к полноценной жизни может только любовь жены.

Пол тоже перебрался подальше от его родственниц в коттедж на территории усадьбы, так что теперь он в полном одиночестве и никто кроме него самого не страдает от взрывов его дикого темперамента.

Если бы не его чудовищная гордыня, он не оказался бы в одиночестве. С ним была бы Мишель, его жена, его обожаемая жена. Он никогда не говорил ей о своей любви, не мог… Сжимая зубы, Филипп злился на себя.

В Новом Орлеане он был почти готов признаться ей и отдать свое счастье в ее нежные руки. Но вмешались два обстоятельства: внезапная вспышка ревности, сводившая его с ума, к тому мужчине — или к мужчинам? — который научил Мишель получать удовольствие от секса, и не меньшая по силе вспышка ненависти к самому себе за то, что шантажом вырвал у нее согласие пожить с ним три месяца.

Оставив без внимания ужин, что случалось с ним все чаще, он забросил шляпу в кресло и устремился к телефону.

Твердая воля, высокомерие и гордость — все это, конечно, прекрасно, но разве с их помощью согреешь постель или наполнишь сердце радостью? В одном он был абсолютно уверен: ему необходимо еще раз увидеться с Мишель, смирить свою гордыню и на коленях умолять ее забыть о разводе и навсегда остаться с ним. Жизнь без нее представлялась ему чередой пустых никчемных дней. Он должен поехать за ней, убедить ее. Если она согласится, он сделает так, что ей не придется даже на секунду пожалеть об этом. А если не согласится?.. Об этом не хотелось даже думать. Хуже, чем сейчас, ему уже не будет.

А как же его гордость? Филипп мрачно усмехнулся и стал набирать номер агентства авиалиний.

* * *

Мишель вышла из ванной комнаты, затянула поясом махровый халат, который одолжил ей Мэтью, и почувствовала себя значительно лучше.

Осень в этом году выдалась особенно дождливой и холодной, она до нитки промокла, пока добралась до квартиры Мэтью от букинистического магазина, в котором нашлась для нее временная работа. Четыре дня в неделю с десяти до четырех, и всего на два месяца. Так сказал ей владелец магазина. Потом вернется его помощник, который улетел в Австралию повидаться с родными. Не Бог весть что, но лучше, чем ничего, решила Мишель. По крайней мере, заработанные деньги позволят ей не трогать сбережений, лежавших на счете в банке. Скоро ей придется подыскивать другую работу…

Вспомнился вдруг чек, присланный Филиппом через Кэтрин, но Мишель только отмахнулась от этого видения, расчесывая перед зеркалом мокрые волосы. Да, Филипп определил ей более чем щедрое содержание. С такими деньгами она могла бы не работать, хватило бы и на себя, и на младенца, которого она носит в себе. Но деньги ее не соблазнили. Она ничего не хотела принимать от него после того обвинения, которое он так или иначе высказал, — будто она вышла за него по расчету. Так пусть подавится своими деньгами! Она сумеет обойтись без его помощи!

— Немедленно отошли его обратно! — наставляла Мишель Кэтрин, разрывая чек на мелкие кусочки.

— Ты сошла с ума?!

Кэтрин смотрела на подругу широко раскрытыми темными глазами, унаследованными от деда-итальянца, которые красиво сочетались с ее белокурыми волосами.

— Не знаю, что произошло между вами на этот раз, но, честно говоря, вы мне надоели! Но зачем надрываться, зарабатывая на хлеб гроши, если Филипп в состоянии создать тебе безбедную жизнь?

— Мне не нужны его подачки!

Ей нужна была его любовь, но ей никогда не добиться его любви, если она согласится на меньшее. И все-таки оставалась ниточка, пусть в виде его денег, которая продолжала связывать Мишель с мужем.

— Вот сама и отправляй его обратно, — отрезала Кэтрин. Она отказалась взять у нее горсть бумажных клочков, в которые превратился чек на месячное содержание.

— Адрес его ты знаешь! Кстати, нежелание разговаривать друг с другом из арсенала детских ссор. Могли бы обсудить свои проблемы как нормальные взрослые люди! Откуда ты знаешь, может, он хочет поддержать тебя, пока ты не встанешь на ноги? Так нет! Вам обязательно надо вести себя по-детски! Как дети! Как дети! — взволнованно повторяла Кэтрин.

Возможно, она права, думала Мишель, но боль, которую он причинил ей своей жестокостью, была далеко не детской.

— Ты не сказала ему, где я живу? — с подозрением в голосе спросила Мишель, глядя на подругу прищуренными глазами.

— Нет. Он не спрашивал. Только сказал по телефону, что будет каждый месяц переводить для тебя деньги, и попросил меня проследить, чтобы ты их получала.

Значит, его не интересует, где она живет, чем занимается. Еще один болезненный укол. Собственно, почему ей должно быть больно, если для себя она решила, что он ее тоже не интересует. С их нелепым браком все кончено и забыто навсегда.

Мишель решительно тряхнула головой запретив себе думать обо всем, что имеет отношение к Филиппу.

Она положила щетку для волос на туалетный столик и вышла из крошечной спальни, потуже затянув пояс халата. Уже почти пять часов, а к шести вернется Мэтью из своего бюро путешествий. Поскольку она заняла свободную комнату в его квартире, то взяла на себя обязанность готовить ужин, чтобы хоть этим отблагодарить его.

Сейчас она поставит в духовку остатки вчерашней картофельной запеканки с мясом, потом переоденется в джинсы и теплый свитер. Пока разогревается запеканка, она приготовит салат.

Мишель ставила тяжелую чугунную сковородку в духовку, когда услышала, что в двери повернулся ключ.

— Ты сегодня рано вернулся, — сказала она смущенно, заметив, какими глазами смотрит на нее Мэтью, остановившийся в дверном проеме кухни.

Лицо ее горело от жара духовки и от чувства неловкости. Она не успела переодеться до его возвращения. Правда, халат смотрелся на ней вполне прилично во всех отношениях, но подразумевалось, что под ним она голая. По взгляду Мэтью было ясно, что именно об этом он подумал. Вообще, ситуация проживания с ним в одной квартире день ото дня становилась все более неловкой. Слава Богу, скоро это кончится.

— Да, я решил сегодня пораньше закрыться. Работы никакой. Не сезон, наверное. — Мэтью закрыл за собой дверь и вошел в крошечную кухню.

У Мишель начался приступ клаустрофобии. Она вспомнила рассказ Кэтрин о чувствах, которые якобы питает к ней Мэтью, Филипп, кстати, тоже подозревал его. Она никогда не позволила бы себе поселиться у него, если бы не обстоятельства. Они дружили с детства, и ей не хотелось его обидеть, отказавшись от такого великодушного предложения.

— Я думал, мы куда-нибудь пойдем поужинаем сегодня вечером, — сказал Мэтью, распуская галстук и не сводя с Мишель глаз. — Я собирался сказать тебе кое-что.

— Можешь сказать здесь, — беззаботно ответила Мишель, хотя на душе у нее стало тревожно.

С того момента, как он узнал о ее беременности — а скрыть от него это было невозможно: каждое утро ее тошнило, — Мэтью сильно переменился. Он стал серьезнее, внимательнее, в его отношении к ней даже появились покровительственные нотки.

— Мерзавец! — произнес он гневно, когда Мишель нехотя подтвердила его подозрения, взяв с него слово, что он будет молчать. Потому что, как бы она ни любила свою подругу, доверять ей полностью не могла, опасаясь, что та сообщит Филиппу. — Да я собственными руками задушил бы его, попадись он мне. Как он смел так поступить с тобой?!

Мишель домыла салат-латук и подняла от мойки голову.

— Ужин готов. Знаешь, я сегодня сильно промокла, да и ты, я вижу, тоже. Может, переоденешься, пока я здесь закончу? — Она взяла нож, чтобы порезать салат. — Да, знаешь, совсем из головы вылетело… Я съеду от тебя в конце этой недели. Сегодня я нашла себе место ночной сиделки.

Наступившее молчание действовало ей на нервы, и она пустила воду.

— В этом нет необходимости, ты же знаешь, что нет… — взволнованно заговорил наконец Мэтью.

— Есть, Мэтью, и очень серьезная, — ответила Мишель. — Я хочу быть независимой. Ты был так добр, что приютил…

— Добр?! Не морочь мне голову! Мы с Кэт чуть ли не силой заставили тебя принять мое предложение. Родители продавали свой дом и переезжали в Лорейн на озере Эри, Кэт только что переехала к своему дружку. Моя квартира была единственным и вполне приемлемым вариантом, так что не спорь со мной, — с надрывом выпалил Мэтью.

Все верно, на другой вариант у нее и денег не было. После возращения она успела обойти район на окраине города, где прошли ее детство и юность, где еще стоял их знакомый до боли, ставший ныне чужим дом, но даже там она не нашла ничего по своим скромным средствам. Хорошо, что хоть удалось найти временную работу, а великодушное предложение Мэтью временно обеспечило ее крышей над головой.

Ну что она могла ему ответить? Она всегда была благодарна ему за дружбу, за поддержку, всегда смотрела на него, как на брата, в некоторых отношениях он был даже надежней, чем ее родной брат. Но, после того как она узнала о его подлинных чувствах к ней, ей захотелось общаться с ним по возможности меньше. На своем опыте она поняла, каково это любить и не быть любимой. И ей не хотелось заставлять его страдать еще больше.

Мишель успокаивающе, как ей казалось, улыбнулась Мэтью и отвернулась к кухонному столу.

— Я тебе искренне благодарна, но пора и честь знать. Мы ведь не договаривались, что я поселюсь здесь навечно, как ты помнишь. К тому же, сам подумай, зачем тебе иметь под боком разведенную жену с ребенком? Мы будем стеснять тебя, а это может серьезно нарушить твой жизненный уклад. Ведь, как я слышала, было немало серьезных заявок на место в твоей постели, — сказала Мишель чуть насмешливо и лукаво улыбнулась, чтобы дать ему понять: она не осуждает и нисколько не ревнует.

Она внутренне сжалась, когда Мэтью приблизился к ней и положил руку на плечо.

— Если тебя беспокоит только это, у нас не будет проблем. Обсудим за ужином.

Мэтью вышел из кухни, а у нее осталось впечатление, что она только подбросила дров в огонь. Он явно неправильно истолковал ее слова, решив, по-видимому, что Мишель ждет от него признаний и заверений.

* * *

Филипп расплатился с таксистом, когда часы на колокольне церкви пробили пять. Дул сильный холодный ветер с дождем, и он поднял воротник кожаной куртки. Окна бутика были ярко освещены, но на стекле входной двери висела табличка «закрыто». Однако в глубине магазина Филипп увидел светлую головку Кэтрин, склонившуюся над конторкой.

Как всегда уверенно, Филипп подошел к входу и решительно постучал согнутыми пальцами по стеклу, но в душе у него царил сплошной кошмар. Конечно, он не сомневался, что без труда узнает у своей дальней кузины, где найти жену. Но согласится ли Мишель вернуться к нему после того, что он наговорил ей в Новом Орлеане? Когда-то она любила его, если верить ее словам. Но, может, он потерял ее любовь навсегда?

Очаровательное лицо Кэтрин расплылось в улыбке при виде Филиппа. Она открыла дверь и впустила его в магазин.

— Приехал за Мишель, — констатировала она. — Давно пора. — Он прошел за ней в глубь помещения, где было тепло, светло и празднично. — Постарайся не забрызгать шелковые блузки, — попросила Кэтрин.

Осторожно обойдя пестрые ряды развешанной одежды, Филипп опустился на стул, стоявший напротив кресла Кэтрин, засунул руки в карманы куртки и скрестил в щиколотках вытянутые ноги.

— Надеюсь, она не брала с тебя слово хранить в тайне ее адрес?

— Разумеется, брала! — весело ответила Кэтрин, отворачиваясь, чтобы включить электрический чайник на сервировочном столике. — Но, как и в прошлый ее побег, я готова нарушить свое обещание ради доброго дела. Хотя тогда я и словом не обмолвилась, что регулярно докладывала тебе о ней, что это ты заставил меня взять ее на работу вместо Долли, которая ждала ребенка, а также о том, что это ты оплачивал якобы бесплатную квартиру. — Она насыпала гранулированный кофе в две тяжелые глиняные кружки. — За год Мишель сильно изменилась, обрела уверенность и самоуважение. Для нее будет большим разочарованием узнать, что ты весь год фактически опекал ее. Во многих отношениях она осталась такой же наивной, как и раньше. Она никогда не задавалась вопросом, почему ее работа у меня так хорошо оплачивалась… Спасибо твоим полновесным чекам. Не думаю, что она обрадуется, узнав, что за всем этим скрывался ты. Мне следует предостеречь тебя: не вздумай открыть ей эту тайну ни при каких обстоятельствах.

— Спасибо, что предупредила.

Кэтрин права, Мишель радовала своим новым обликом уверенной и деловой женщины, при этом очень женственной и привлекательной. Когда она оставила его в первый раз, он был на грани безумия, впервые осознав, как много Мишель значила для него. Да, семейная жизнь у них не заладилась, но Филипп с горечью вынужден был признать, что не очень-то старался ее наладить, за что и ненавидел себя. Глупостей он наделал немало, но говорить Мишель о том, что весь год заботился о ней, Филипп не собирался. Он рассчитывал рассказать ей об этом когда-нибудь, когда они наконец обретут друг друга, когда наладится их семейная жизнь, основанная на любви и взаимном доверии. Тогда в их отношениях не будет места секретам.

— Выпей горячего, тебе это сейчас не помешает. — Кэтрин поставила перед Филиппом кружку с дымящимся кофе, выводя его из задумчивости. — У тебя такой вид, словно ты перестал спать и есть.

Возражать он не стал, она была близка к правде. Филипп пил большими глотками ароматный кофе, пока Кэтрин искала листок бумаги и писала на нем адрес.

— Не знаю, что произошло между вами теперь, она мне не рассказала. Я была уверена, что на этот раз у вас наладятся отношения. Но Мишель вернулась в таком состоянии, будто для нее мир рухнул.

— Моя вина, — угрюмо признался Филипп.

Сердце его забилось от внезапно вспыхнувшей надежды. Она не стала бы так расстраиваться, если бы видела в нем лишь самца, принудившего ее шантажом к сожительству и удовлетворявшего ее возросшую сексуальность.

Кэтрин положила перед ним записку с адресом и, прищурив глаза, задумалась, стоит ли говорить Филиппу, что его жена временно поселилась в квартире ее брата. Нет, не стоит, решила она. О гипертрофированной гордости Филиппа ей было известно. Услышав, что его Мишель живет под одной крышей с другим мужчиной, он может тотчас развернуться и уехать обратно в свою Луизиану. Хотя Филиппу известно, что они дружат с детства, а о том, что Мэтью влюблен в Мишель, неизвестно. Самой Мишель вообще сейчас не до ее брата, она до сих пор любит мужа. Кэтрин тяжело вздохнула. Пусть сами разбираются, она и так сделала все, что могла, выдав ему адрес.

— Отсюда десять минут ходьбы, — сказала она. — Но, если хочешь, вызову такси, на улице еще льет.

— Пройдусь, если покажешь, в каком направлении двигаться. — Он встал, ему не сиделось на месте. Дожидаться такси займет больше времени, чем десять минут, а дождь его не пугает.

Провожая Филиппа, Кэтрин нерешительно предложила:

— Не знаю, какие у тебя планы, но, если понадобится, можешь переночевать у нас с Эрролом. Правда, придется спать на диване. Мишель знает наш номер телефона, позвони. Кто-нибудь из нас двоих приедет за тобой.

— Вся эта затея кажется тебе настолько нелепой? — За показной беззаботностью скрывалась мучительная неуверенность, от которой сжималось его сердце. — Хочешь сказать, что мне не суждено провести ночь и оставшуюся жизнь с Мишель?

Он надеялся, очень сильно надеялся, что Кэтрин ошибается. Но если впереди его ждет неудача, вряд ли ему понадобится чье-либо общество. Скорее он отправится бродить по улицам или поймает такси, которое отвезет его прямо в аэропорт.

Филипп тускло улыбнулся Кэтрин и вышел под дождь.

* * *

Мишель нервничала, торопясь нарезать перцы, лук, сельдерей, смешать все это и приготовить салат. Надо было успеть одеться, до того как Мэтью выйдет из ванной, чтобы встретить его голодные взгляды во всеоружии. Она объяснит ему, что он заблуждается на ее счет, что она всегда относилась к нему — и будет относиться впредь — как к другу. Пожалуй, даже признается, что до сих пор любит Филиппа и, наверное, всегда будет любить, несмотря на то что произошло между ними. До сих пор он, как и Кэтрин, знал с ее слов только одно — их примирение не состоялось.

Разумеется, ее признание еще больше настроит Мэтью против Филиппа. Похоже, Мэтью склонен винить Филиппа во всех ее бедах. Возможно, он прав. Но остались воспоминания, которыми она дорожит. Воспоминания о счастливых неделях в Новом Орлеане, когда она уверовала в то, что их жизни соединились навсегда. Волшебные дни и ночи, прогулки по узким улочкам старого города, традиционная чашечка чудесного кофе в их любимом кафе, где звучала тихая музыка и благоухали цветы… И долгие горячие ночи любви…

Нож выпал из ослабевших пальцев и звякнул о плитки пола. Мишель очнулась от грез. Закусив губу, она встала на колени и полезла за ножом, отскочившим под мойку. В этот момент она услышала, как открывается дверь в кухню. Проклятье! Надо же было так размечтаться! Занялась мазохизмом, вместо того чтобы натянуть на себя старые джинсы, бесформенный свитер, собрать в узел волосы… Теперь ей действительно остается только трусливо сбежать, если Мэтью неправильно истолкует то обстоятельство, что она до сих пор в халате на голое тело.

Плюнув на нож, который явно не хотел вылезать из-под мойки, Мишель посмотрела сквозь завесу влажных волос, и взгляд ее уткнулся в пару мокрых ботинок. Подняв голову, она застыла от изумления. Перед ней стоял Филипп! Мокрые пряди волос прилипли к голове, возле рта залегли скорбные складки, но глаза его сияли, и Мишель задохнулась от их света, сердце ее отчаянно забилось.

— Дверь была не заперта… ну я и вошел. Тебе следует быть более осторожной, Мишель. Я беспокоюсь за тебя. — Голос влюбленного из романтических грез, нежная улыбка на губах… — Какой аппетитный аромат! А я боялся, что ты голодаешь.

Ах да, запеканка! — ухватилась за эту мысль Мишель как за некую реальность на фоне совершенно нереального появления Филиппа здесь, на этой кухне. Безумная надежда, вопреки всякой логике, охватила ее болезненно возбужденный мозг. Нужно было сделать над собой усилие, встать на ноги и обрести дар речи.

— Зачем ты приехал? — спросила Мишель почему-то шепотом, не сводя глаз с лица Филиппа.

Такой дорогой, такой любимый! Осунулся и словно постарел. Значит, он тоже страдал, с болезненной жалостью подумала она.

Филипп окинул ее странным взглядом и слегка покраснел. Мишель проследила за его взглядом и пришла в ужас, обнаружив, что, пока она лазила за ножом, полы халата разъехались, обнажив ее наготу. Она залилась краской и поспешно стянула на себе халат.

— Не прячь свое тело от меня, любимая, ты так прекрасна, что у меня болит сердце. Я приехал за тобой, если ты согласна принять меня. Ты согласна, Мишель?

Мишель задрожала всем телом, на глаза ее навернулись слезы — свершилось чудо! Она задохнулась от внезапно свалившегося на нее счастья и готова была кричать: «Да! Да! Я всегда только этого и хотела!» Но из горла вырывались лишь отдельные звуки, все тело дрожало от огромного волнения, она закрыла лицо руками и шагнула к нему. Не в силах выразить словами обуревавшие ее чувства, она доверила ответ своему телу.

— Оставь ее в покое, черт бы тебя побрал! — раздался пронзительный крик Мэтью. — Тебе мало того, что ты натворил с нею?! — Он стоял в дверном проеме кухни с красным от гнева лицом, облаченный в тонкий шелковый халат, и было не трудно определить, что халат надет на голое тело.

После его крика наступила мертвая тишина. Мишель вдруг захотелось одновременно истерически смеяться и рыдать.

Филипп перевел помертвевший взгляд на своего дальнего родственника, и ноздри его гневно дрогнули.

— И не смотри на меня с таким высокомерием, — снова взорвался Мэтью. — Ты в моем доме, и я заявляю, что нам ни к чему твое присутствие здесь. Если тебе нужно что-то сообщить Мишель, делай это через адвоката.

Мишель широко открыла глаза, увидев, как багровеет лицо Мэтью. Она боялась, что его хватит удар!

— Мэтью! — Она старалась говорить спокойно, хотя все происходящее казалось ей ночным кошмаром. — А у меня здесь есть право голоса?

— Нет! — Голос его поднялся на тон выше. — Я сам справлюсь. Слушай меня, Бессон, я сам позабочусь о Мишель и о ее ребенке…

Яростное восклицание сорвалось с губ Филиппа, он бросил страдальческий взгляд в сторону Мишель, обошел посторонившегося Мэтью и, шагнув за порог, исчез в темноте дождливой ночи.

12

— И, по-твоему, в этой крысиной норе можно жить?! — воскликнула Кэтрин, войдя в маленькую обшарпанную комнату, которую заняла Мишель, нанявшись ночной сиделкой. Кэтрин опустилась в единственное кресло и тут же вскочила как ужаленная. — Эта рухлядь того и гляди развалится! Слушай, Мэтью позвонил мне и сказал, что ты переехала сюда. Он в жутком состоянии. Я сразу закрыла магазин и к тебе. Где Филипп? Знаешь, мне иногда кажется, что тебя следует держать взаперти ради твоей же пользы! Скажи на милость, что тебе тут делать?

Мишель, пребывавшая в депрессии, готова была согласиться с подругой. Комната действительно была ужасной, но дешевой, а главное, дала ей возможность покинуть квартиру Мэтью. Накануне вечером он отправился спать с чувством вины, после того как она сказала ему, что он все испортил, объяснила, что он глубоко заблуждался, строя из себя благородного рыцаря, готового жениться на ней и взять на себя заботу о будущем чужом ребенке. Что он создал у Филиппа ложное представление об их отношениях, короче — поступил неразумно и непорядочно. Ночь она провела без сна, собрала вещи, потом как сомнамбула бродила по комнате, а на рассвете уехала.

Филипп приезжал за ней, хотел, чтобы они были всегда вместе как муж и жена… А теперь он наверняка считает, что она была с Мэтью в близких отношениях и понесла от него ребенка. Как еще он мог понять слова Мэтью? Ничего удивительного, что он тут же развернулся и ушел. В его глазах она теперь просто шлюха, о которой следует забыть!

— Так что произошло? Филипп приехал за тобой, я знаю, потому что сама дала ему адрес Мэтью. Только не говори мне, что ты прогнала его!

У Мишель покатились из глаз слезы.

— Долго рассказывать, — пробормотала она.

Ей не хотелось говорить об этом, слишком свежей и болезненной была рана. Но рассказать все равно придется, Кэт не оставит ее в покое. Чтобы выиграть время, Мишель взялась приготовить кофе. Кухонная плита и мойка находились в этой же комнате и были отгорожены старой коричневой занавеской. Наконец, когда ароматный кофе был приготовлен и других поводов откладывать признание не осталось, Мишель опустилась на край узкой кушетки рядом с подругой и выложила все как на духу.

— Черт знает что! — воскликнула Кэтрин, за неимением стола ставя кружку на пол. — Как посмел мой глупый братец так себя вести?! Вот уж не ожидала от него… Как истинный джентльмен он всегда умел сдерживать свои чувства. Ты же помнишь, Мишель, как достойно он держался в то первое твое возвращение из усадьбы.

Кэтрин растерянно развела руками и задумалась.

— Только раз он заговорил со мной о своих чувствах к тебе, но твердо обещал не выдавать их тебе ни словом, ни намеком, пока ты официально замужем за Филиппом. Я была уверена, что и на этот раз он поведет себя так же… — Она покачала головой. — Прости меня, Мишель!

— Ты не ответчик за брата своего, — уныло возразила Мишель. — Теперь все кончено.

— Ничего еще не кончено, — решительным тоном заявила Кэтрин. — Когда, говоришь, ты узнала о своей беременности?

— Когда была в Новом Орлеане, за несколько дней до возвращения сюда.

— Так почему ты не сказала об этом Филиппу? Он был бы счастлив… Зачем тебе понадобилось делать из этого тайну?

— Была причина. — Мишель тяжко вздохнула. Где взять силы, чтобы вынести все, что на нее обрушилось?

— Какая причина? — спросила Кэтрин и в ответ услышала еще один тяжкий вздох.

— Понимаешь, за все время, что мы провели вместе в Новом Орлеане и были близки как никогда, он ни словом не обмолвился о том, что любит меня и хочет, чтобы мы навсегда остались вместе. Он сам поставил условие — три месяца совместной жизни. Но стоило ему от матери узнать, что Беатрис выходит замуж и больше для него угрозы не представляет, как он тут же предложил мне уехать.

— Сдается мне, что вы так и не научились понимать друг друга. Но ты так и не ответила на мой вопрос: почему Филипп не знает, что станет отцом? — сурово спросила Кэтрин.

— Скажи я ему о ребенке, и он не отпустил бы меня. Я слишком хорошо его знаю! — Мишель прикусила нижнюю дрожавшую губу. — Неужели ты не понимаешь? Мне нужно, чтобы он хотел меня ради меня самой, а не потому, что я ношу в себе его будущего ребенка. Он хочет получить наследника. А ты знаешь его… Если бы я отказалась оставаться его женой — не могу же я жить с человеком, который меня не любит, — он обязательно добился бы опекунства над ним, а я не хочу отдавать своего ребенка!

Его ребенка…

— Он и его тоже, — сухо заметила Кэтрин. — Ты обязана ему сказать.

— Боюсь, он думает, что ребенок у меня от Мэтью.

— Значит, тебе придется объяснить ему, что он заблуждается. Ты ведь справишься с этим? — уверенным тоном наставляла ее Кэтрин. — Понятное дело, сейчас ты в расстроенных чувствах и соображать нормально не в состоянии. Но, поверь мне, Мишель, Филипп любит тебя. В противном случае зачем ему было приезжать за тобой? Но возник мой глупый братец и встрял между вами. Но, уверяю тебя, все не так плохо, как тебе сейчас кажется. Можно считать это житейскими мелочами. Думаю, ты сумеешь все уладить, я верю в тебя.

* * *

Мишель остановила взятую напрокат машину перед поворотом на подъездную аллею усадьбы.

Вот когда она пожалела, что рядом нет Кэтрин, которая предлагала поехать вместе с ней для моральной поддержки.

Начинало смеркаться, в окна машины задувал холодный ветер, и Мишель поежилась, хотя ладони ее были влажными от пота.

Расставшись с подругой два дня назад, Мишель наконец вышла из глубокой депрессии после пережитого потрясения, и вся ситуация предстала перед ней простой и ясной. Надо лететь к Филиппу в Луизиану и рассказать ему все как есть. Что ребенок от него, а не от Мэтью. Придется ему избавиться от сомнений и поверить ей. Разве он не тосковал без нее, без ее близости? Он приехал за ней, потому что его замучили угрызения совести. Все стало на свои места, и Мишель обрела внутреннюю уверенность. Окрепла и ее вера в Филиппа. Поэтому она сообщила хозяину букинистического магазина, что уезжает и к нему не вернется, и отказалась от места ночной сиделки. Итак, все мосты сожжены и отступать некуда.

Теперь ей предстояло встретиться с Филиппом. Стоило Мишель подумать об этом, как уверенности в том, что все окажется просто, у нее поубавилось. Чем ближе она подъезжала к цели своей поездки, тем ей становилось страшнее. Что она, собственно, знает о нем? Какой он, настоящий Филипп? Она знала его страстным любовником, заботливым и нежным… но в мгновение ока он мог преобразиться в замкнутого, высокомерного, совершенно чужого ей человека. В человека, который скрывал от нее свои мысли и чьи поступки были недоступны ее пониманию.

Взяв себя в руки, Мишель подъехала к большому каменному дому усадьбы и заставила себя выйти из машины. Нельзя же вечно торчать здесь и травить себе душу пустыми сожалениями! Вспомни, как ты гордилась обретенной уверенностью в себе, твердила Мишель. Куда же она делась? Наверняка еще не все потеряно и не напрасно она приехала сюда. Так неужели она снова превратиться в ту робкую, косноязычную безвольную дурочку, какой выказала себя вскоре после свадьбы?!

Решив все-таки не искушать судьбу, Мишель оставила свой небольшой чемодан на пассажирском сиденье, заправила выбившиеся темно-рыжие завитки за уши, решительно выпрямилась и направилась к главному входу.

Тяжелая дверь в этом доме никогда не запиралась. Стоило Мишель открыть дверь и войти внутрь, как ее снова начали мучить сомнения. А если он снова выгонит ее, отказавшись выслушать? А если выслушает, но не поверит, что ребенок от него? А что, если он захочет ребенка, но не захочет ее? Потому что не верил ей, не верил в ее любовь и верность. Обнаружив, что она поселилась в квартире Мэтью почти сразу по возвращении из Нового Орлеана, да еще увидев их обоих в неглиже, он получил подтверждение всем своим подозрениям. Станет ли он бороться за опекунство над своим ребенком? И выиграет дело? Нет, такой сценарий для нее неприемлем. Прав был Пол: никогда не догадаешься, что у Филиппа на уме и как он поступит.

Нервно сглотнув, Мишель прикусила нижнюю губу и прислушалась. В доме было тихо. Складывалось впечатление, что все уехали. Переведя дыхание, она направилась по длинному коридору в старую часть дома, где находилась кухня.

Войдя внутрь, Мишель оказалась в царстве тепла и вкусных ароматов. Оживленный разговор ужинавших за длинным столом постепенно затих. Лауренсия обернулась от плиты и, увидев Мишель, засияла.

— Миссис Бессон… вы приехали. Вот хорошо! — Она обогнула длинный стол, за которым сидели неженатые работники усадьбы. — А мы и не ждали вас, не знали… хозяин нас не предупредил. Но я быстро приготовлю для вас ваши любимые блинчики с яблоками.

— Спасибо, Лауренсия, — улыбнулась Мишель. — Я не голодная, правда. Не хлопочите из-за меня.

Судя по всему, женщин в доме нет. А где же Филипп? Она была уверена, что он вернется прямо сюда после той встречи, когда он так резко развернулся и ушел с гордо поднятой головой. За длинным столом она разглядела среди прочих рыжеватую шевелюру брата. Увидев сестру, Пол отодвинул тарелку с недоеденным ужином и вышел из-за стола. Беспокойное выражение на его лице сменилось радостной улыбкой, когда он подошел к ней.

— Мишель! Слава Богу, что ты наконец вернулась! — Он схватил ее за руку и вывел из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. — Пойдем, нам надо поговорить.

Нетерпение овладело Мишель. При всей любви к брату ей было сейчас не до его проблем.

— Где Филипп? — резко спросила она. — Ты знаешь?

— Он сейчас в Новом Орлеане. Послушай, я расскажу тебе все, что знаю, когда мы доберемся до моего коттеджа. Здесь нам могут помешать или подслушать. Ты не представляешь, сколько слухов здесь ходит!

— С ним все в порядке? Он здоров?

Мишель испытующе всматривалась в лицо брата. Его слова встревожили ее.

— Если не считать убийственно мрачного настроения, то он в порядке. Насколько мне известно.

Мишель поняла, что больше в данную минуту ничего от него не добьется, и покорно вышла с ним из дому.

В окнах каменных коттеджей, разбросанных на территории усадьбы, почти везде горел свет. Одни коттеджи были побольше — они предназначались для семейных работников, те, что поменьше, — для холостяков.

— Как я понимаю, ты по-прежнему не желаешь жить с родственниками, — заметила Мишель, входя внутрь маленького коттеджа Пола. — Голос ее звучал безжизненно, на нее вдруг напало безразличие ко всему, как только она узнала, что ее муж, к разговору с которым она так долго готовилась, находится от нее на расстоянии сотен миль.

— Да уж, спаси и помилуй! — выпалил Пол, проходя в гостиную, где оказалось очень уютно.

Мишель понравилась простая и удобная мебель, яркие половички на полу.

— Все понимаю, я не заслужил доверия, но три старые грымзы просто глаз с меня не спускали, словно боялись, что я украду их фамильное серебро. Я чуть с ума не сошел. Хорошо хоть Филипп догадался и предложил мне воспользоваться этим коттеджем.

Пол открыл бар и достал оттуда бутылку вина и два бокала. Мишель почувствовала угрызения совести, что совсем забыла о проблемах брата.

— Ты доволен?

— Конечно. — Он вытащил пробку. — Располагайся, отдыхай, чувствуй себя как дома. Жилище незамысловатое, но здесь очень удобно. Хорошо, когда у тебя есть собственное пространство.

Мишель опустилась в кресло, стараясь унять душевную тревогу.

— Я имела в виду твою работу в усадьбе и отношения с Филиппом.

— Он относится ко мне не так, как старушенции. Я сказал, что буду выплачивать ему деньги, которые я одолжил… — Пол покраснел, увидев, как взлетели на лоб брови у Мишель. — Деньги, которые я взял. Предложил, чтобы он вычитал каждый раз из моей недельной зарплаты. Он отказался и объявил, что если я сумею проявить себя на новом поприще с лучшей стороны, то дело будет забыто.

— Получается? Ты проявляешь себя с лучшей стороны?

Не желая повредить будущему ребенку, Мишель отказалась от вина и попросила стакан воды. О поездке ночью в Новый Орлеан не могло быть и речи. К тому же у Мишель немного отлегло от сердца. По-видимому, Филипп сумел простить ее брату воровство и обманутое доверие. Возможно, и ей он сумеет простить ее мнимую измену и наконец поверит ей.

— Не беспокойся, сестренка, я усвоил урок, — с достоинством сказал Пол, усаживаясь перед ней на низкий кофейный столик. — В первое время я здесь все ненавидел, тосковал по ночной жизни в городе: хорошенькие девочки, скоростные машины, шикарные рестораны… И что ты думаешь? Прошло! Работа меня увлекла, мне вдруг стало интересно учиться управлять усадьбой, руководить людьми. И я не собираюсь снова портить себе репутацию. Не желаю лишать себя тех перспектив, которые открылись передо мной здесь. Филипп даже обещал, что если я достигну высокого профессионализма, то смогу занять место нынешнего управляющего, когда тот уйдет на пенсию через несколько лет. — Пол замолчал и нахмурился. — Только все мы тут сейчас в тревожном ожидании… Понимаешь, Филипп заговорил о распродаже всей недвижимости, кроме особняка в Батон-Руж… А потом неожиданно уехал. Можешь поверить мне, эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, здесь только об этом и говорят. Вот почему все так рады видеть тебя. Ты одна сможешь вразумить Филиппа.

Мишель побледнела.

— Не понимаю… — растерянно прошептала она.

Даже подумать страшно о продаже огромной усадьбы, испокон веков принадлежавшей бесчисленным поколениям рода Бессонов. Филипп так гордился своим поместьем. Как можно лишить будущего наследника его законных владений?!

— И мы не понимаем. Я думал, ты как жена сумеешь прояснить ситуацию, — взволнованно сказал Пол. — Вы же помирились, у вас был второй медовый месяц. А потом, — растерянно повел рукой он, — Филипп вернулся сюда. На следующий день сбежали его тетки. Поговаривали, будто он погряз в черной меланхолии, и никто не решался приблизиться к нему! Через несколько недель он отправился, судя по всему, на север. Два дня спустя он вернулся в еще худшем состоянии, мрачнее грозовой тучи, как выразилась Лауренсия. Управляющему он сообщил, что продает усадьбу, затем, по слухам, напился до бесчувствия. Старожилы говорят, что такое с ним впервые. Сегодня утром он уехал в Новый Орлеан. Видимо, первым будет продан старинный особняк там. Ты можешь как-то прояснить картину происходящего? Что развело вас на этот раз? Что-то нужно предпринять, все так считают. Должно быть, причина в тебе, ты сорвала его с тормозов!

Ну что на это ответить? Рассказывать ему она не собирается. То, что произошло, касается только ее и Филиппа. Если она в силах еще что-то изменить, она это сделает.

— Сделаю все, что смогу, — твердо пообещала Мишель.

К ней вернулись физические силы и решимость. Раз Филипп сейчас в таком состоянии, она должна быть рядом с ним. Мишель поднялась. Хватит отдыхать, нельзя откладывать поездку в Новый Орлеан на утро. Надо ехать немедленно.

— Покажи мне, где у тебя ванная комната, и приготовь мне термос с кофе. Я еду.

— Но, Мишель, это же сотни миль! Подожди до утра. — Вид у Пола был испуганный. — Нет смысла…

— Если я отправлюсь сейчас, то уже до полуночи буду на месте. — Она взглянула на часы, не желая слушать разумные доводы брата.

Скорее всего, она доберется только поздно ночью. Но ничто не могло ее удержать. Она должна быть рядом с Филиппом всегда. И в настоящем и в будущем.

13

Мишель припарковалась на маленькой, вымощенной брусчаткой площади в старом городе. Побив все рекорды, она успела приехать до полуночи. Она забрала чемоданчик с пассажирского сиденья, выпрямилась, потянулась, чтобы сбросить невероятное напряжение с плеч и спины, на секунду закрыла уставшие глаза.

За столиками уличного кафе, которое особенно полюбилось им с Филиппом, не было свободных мест. За поздним ужином там сидели влюбленные парочки, оттуда доносились волнующая музыка и тихий смех. От внезапно напавшего на нее чувства утраты и безнадежности у Мишель больно сжалось сердце. Суждено ли им с Филиппом, держась за руки, вновь бродить по этим узким улочкам, сидеть в своем любимом кафе за чашкой кофе и наблюдать за течением жизни в этом удивительном месте, где царствуют вечное тепло и любовь? Или сегодняшняя ночь положит конец всем ее надеждам?

Свежий ночной ветер с моря заставил ее поежиться, когда она свернула с площади в лабиринт узких улочек, освещаемых фонарями, висевшими на стенах зданий.

Только не нервничать, твердила себе Мишель, пытаясь унять трепещущее сердце. Сегодня ночью все должно окончательно решиться. Пора им наконец вместе разобраться в том хаосе эмоций, в котором они погрязли. Себя она винила в этом не меньше, чем Филиппа. Это она не сумела довериться ему, рассказать о своих переживаниях и о своей любви к нему.

Особняк тонул в темноте, окна, выходящие на улицу, были плотно зашторены, придавая ему заброшенный вид. Мысль о том, что этот райский уголок, где они с Филиппом были самыми счастливыми любовниками на свете, перейдет в чужие руки, вызвала у Мишель яростный внутренний протест. Она должна помешать этому. У нее получится, если они сумеют открыться друг другу. Иначе зачем она приехала сюда?

К счастью, Джон еще не запер дом на ночь, и тяжелая дверь легко распахнулась под ее нажимом. В холле было абсолютно темно. Она дернула за шнурок настенного светильника и при его свете увидела несколько картонных коробок с книгами, стоявших у подножия лестницы. Значит, Филипп уже пакует личные вещи. Мишель стало страшно. Она знала, что эти книги, которыми он дорожил, из уникальной библиотеки особняка, собранной многими поколениями Бессонов. Надо как-то остановить Филиппа.

Мишель громко позвала его, но в замершем старинном доме ей ответило только эхо. Оставалась робкая надежда, что на ее крик явятся Эми или Джон со своей половины, но никто не пришел. Нервно закусив губу, она обошла комнаты первого этажа. Везде было пусто. Только в библиотеке зияли пустые места на книжных полках, а открытый сейф в стене и стоявший на столе портфель подсказали ей, что Филипп где-то в доме.

Взлетев по лестнице, Мишель остановилась, чтобы выровнять дыхание и пригладить растрепавшиеся волосы. Тонкая полоска света серебрилась под дверью хозяйской спальни. В этой комнате они делили страсть, предоставив своим телам полную свободу, но при этом скрывали друг от друга вещи куда более важные. Им не хватило открытости и взаимного доверия, чтобы поделиться своими чувствами, надеждами и страхами.

Не позволяя себе даже думать, что предстоящая встреча может закончиться несчастливо для нее и еще не рожденного ребенка, Мишель открыла дверь и вошла. Горела только лампа у кровати, и в комнате царил полумрак. Филипп вытаскивал из шкафов свою одежду и швырял ее в открытый чемодан. Одежда, купленная им для нее, была сложена стопками на кровати. Волнение комом стояло в ее горле.

Не оборачиваясь, Филипп произнес:

— Если ты приехала за своими вещами, то напрасно беспокоилась. Завтра вернется Эми, и я собирался ее попросить упаковать их и отправить тебе. — Филипп медленно обернулся к ней.

В свете лампы его лицо показалось Мишель незнакомым и пугающим. Взгляд его запавших глаз был суров и непреклонен. Белая рубашка, заправленная в светло-серые брюки, подчеркивала темный загар его лица.

Мишель судорожно сглотнула и, желая развеять тягостную атмосферу в комнате, весело сказала:

— А как ты догадался, что это я? Может, кто-то другой к тебе забрался, например воришка!

— Догадался, — равнодушно ответил Филипп. — Слово «воришка» тебе подходит. Ты кое-что украла у меня, но вряд ли ты явилась вернуть мне это.

Как всегда, говорит загадками. Никак не уследишь за ходом его мысли, подумала Мишель. Она уехала отсюда с тем же маленьким чемоданчиком, с которым приехала в усадьбу выручать брата! Правда, теперь не время выяснять, что он имел в виду, когда добавил к перечню обвинений еще и воровство.

Поджав губы, Филипп бросил на нее пронзительный взгляд, захлопнул крышку чемодана, придавил ее ногой, наклонился, чтобы застегнуть молнию, и снова выпрямился.

Уезжает, растерянно подумала Мишель, пока он, подхватив тяжелый чемодан, шел к двери, у которой она стояла. По всему было видно, что он считает ее отрезанным ломтем. Сердце ее взбунтовалось. Не может на этом все кончиться… Она не позволит!

— Нам надо поговорить.

В голосе Мишель слышался надрыв, но при этом она твердо упиралась ногами в пол. Если он вздумает пройти через эту дверь, ему придется перенести ее на другое место. Инстинкт подсказывал ей, что меньше всего ему сейчас хотелось бы дотрагиваться до нее.

— Зачем?

Вопрос был задан равнодушным тоном, но Филипп остановился, сохраняя между ними дистанцию. Серые глаза смотрели холодно.

Надо начать с самого главного, мелькнуло в ее голове, и, забыв о своем помятом дорожном костюме, о растрепавшихся волосах, она заговорила спокойно:

— Я только что приехала из усадьбы. Пол сказал, что все встревожены известием о твоем намерении распродать недвижимость.

Филипп презрительно приподнял бровь.

— И ты помчалась за мной! Черт побери! Какое нетерпение! Приехала за нарядами? Или снова собираешься пролезть в мою жизнь через спальню? Значит, ты предпочитаешь роскошную жизнь с мужем жалкому прозябанию в квартире любовника?

Мишель на секунду зажмурилась и откинула назад голову, чтобы сдержать готовые брызнуть слезы. Она ожидала, что с самого начала столкнется с трудностями, но такого даже представить себе не могла.

— Продается не все, — заметил Филипп, опустив чемодан на пол. — Останется дом в Батон-Руж. Там будут жить старшие члены семьи Бессонов. — Он безразлично пожал плечами. — Ну а когда он опустеет… Кто знает, возможно, его ждет та же участь, что усадьбу и этот особняк.

— Ты не можешь так поступить!

Спазм сдавил горло, и Мишель снова стало трудно говорить. Он же всю жизнь будет жалеть об этом. Унаследованная им недвижимость связана с историей его рода и потому много значит для него.

Филипп скрестил на груди руки, его аристократические ноздри вздрагивали.

— Никто мне не указчик, что я могу и чего не могу.

Чувство жалости к нему охватило Мишель, но его высокомерие было невыносимым. Она понимала, что только глубокое потрясение могло подвигнуть его на такой шаг, как продажа самого ценного, что было в его жизни.

— Хочешь сказать, что считаешься только с собой? — резко спросила она. — Кажется, это стало твоим девизом. Не ты ли говорил, что являешься лишь хранителем огромного фамильного наследства? Что считаешь для себя делом чести сохранить его и передать следующему поколению? Или ты благополучно забыл об этом?

Мишель увидела, как дернулся уголок его рта, как заходили под скулами желваки.

— Следующего поколения не намечается, так какой мне смысл быть привязанным к местам, хранящим тяжелые воспоминания о женщине, которую я больше не знаю. Думал, что узнал тебя. Но в те прекрасные пять недель ты меня просто дурачила.

Сердце Мишель встрепенулось. В его словах она услышала искреннее чувство, страдание, боль. Он помчался за ней, чтобы просить ее вернуться, и какую картину он увидел? Значит, и он чувствовал себя потерянным, как и она. Как же доказать ему, что она любит его, всегда любила только его и больше никого у нее не было?

— Филипп… — Ей захотелось подойти, обнять его, избавить от страданий. Надежда затеплилась в ее сердце, но торопиться было нельзя. Вначале надо убедить его, что увиденное им в квартире Мэтью он истолковал неправильно. — Филипп, — нежно повторила Мишель. — Смысл есть. У тебя будет наследник. — Она инстинктивно положила ладонь на пока еще плоский живот, но быстро опустила задрожавшую руку, увидев на его лице презрительную ухмылку.

— Пытаешься выдать ребенка своего любовника за моего? Оскорбляете меня, миссис!

— Ребенок не от Мэтью!

— Но и не от меня! Ты предохранялась, принимала каждый день таблетки, когда мы были… были вместе. Или ты благополучно забыла о том, что сама рассказала мне? Принимаешь меня за дурака? — Руки Филиппа сжимались в кулаки, лицо побледнело от гнева. — Я собственными глазами видел вас вместе. Полуодетых. Я слышал, что он сказал. Ты жила с ним. Так что можете, миссис, возвращаться к нему с моего благословения!

Голова горела, Мишель провела дрожащей рукой по лбу. Худшего кошмара не было в ее жизни. Разве что ночью, во сне. Только в отличие от ночного, когда можно проснуться и забыть про ужасы, этот кошмар — та реальность, которая противостоит ей. И она не избавится от него до конца своих дней.

Усталость навалилась на Мишель. Какой долгий, долгий день! Она пересекла всю страну на самолете, потом бесконечная гонка на машине по дорогам Луизианы… И все впустую. Он никогда не поверит, что она любит его, любит больше всех на свете…

Даже если она скажет ему об этом?

Мишель набрала в легкие побольше воздуха. Она должна заставить его поверить ей. Должна!

— Филипп… я всегда любила тебя. Я никогда не занималась любовью с другим, чтобы ты обо мне ни думал. Я обрела способное выражать тебе свою любовь физически, потому что повзрослела и почувствовала себя женщиной. И я верю, что ты тоже наконец научился любить меня.

Мишель перевела дыхание. Она старалась не смотреть на него, боялась увидеть в его глазах циничную насмешку и недоверие, что означало бы полный крах ее надежд и стараний. Ей не стоялось на месте, и она стала расхаживать по комнате. Нервная энергия одолела ее усталость, и она почувствовала новый прилив сил.

— Я ждала, что ты предложишь мне остаться после оговоренных тобою трех месяцев. Надеялась, что и у тебя появилось желание сохранить нашу семью. Но ты сказал, что я вольна уехать. Я поняла, что больше не нужна тебе, поскольку Беатрис выходит замуж и тебе больше не угрожают ее домогательства. Как еще я могла тебя понять? Когда я вернулась в свой родной город, квартира над бутиком Кэтрин была занята. Мне негде было остановиться. Мэтью предложил мне свободную комнату в своей квартире, пока я не встану на ноги. Вопреки собственному желанию, я вынуждена была принять его предложение. Я не знаю, почему он позволил себе так разговаривать с тобой…

— Он влюблен в тебя, — обронил Филипп.

— К несчастью.

Наступило молчание. Мишель стояла к нему спиной. Он так и не ответил на ее признание в любви. Она открыла ему свое сердце, мог бы хоть что-нибудь сказать в ответ. Или он считает, что она солгала? Остается последнее средство.

— Позже можно будет провести тест на отцовство. Но можешь не сомневаться: ты отец ребенка.

Слезы душили Мишель. Так унизить ее! Проходить через какие-то процедуры, когда ей нужны его любовь и доверие. Но мир несовершенен, и люди в нем далеки от совершенства.

Затянувшееся молчание давило на уши. Наверное, он уже все для себя решил и ей нет места в его жизни. Он проживет и без нее. А без собственного ребенка? Мысли о будущем еще не рожденного ребенка разрывали ей сердце на части. Прижав к ноющим вискам пальцы, она пришла к самому тяжелому, самому мучительному решению в своей жизни.

— Когда ты убедишься, что ребенок твой, я передам его или ее под твою опеку. Сохрани свое наследство ради будущего наследника. А я… — Голос сорвался, слова застревали в горле и душили ее. Но другого выхода не было. Она понимала, что отдать собственного ребенка, значит, убить себя… В тот ужасный день жизнь потеряет для нее всякий смысл… Но она слишком сильно любила Филиппа, чтобы позволить ему лишиться ребенка, продолжателя его рода, о котором он так мечтал. — Я попрошу только об одном. Чтобы я знала, как он будет расти… развиваться. Я буду держаться в стороне, не стану вмешиваться. Только… фотографии… хотелось бы…

14

— Мишель, ты сама понимаешь, что говоришь?

Мишель услышала хриплый голос за спиной и вздрогнула. Он был так близко… Но ей до него не дотянуться. Она ощущала исходившие от его тела тепло и жизненную силу. Ей мучительно хотелось оказаться в его объятиях, услышать от него, что все будет хорошо. Но она понимала, что этого не произойдет.

— Да, — с трудом выговорила она.

Напряжение Мишель достигло такой степени, что, казалось, еще немного и она не выдержит.

— Но почему?

Снова молчание, нарушаемое лишь стуком сердец.

— Ты не хочешь собственного ребенка? Ты желаешь избавиться от него? — спросил он ледяным тоном.

По крайней мере, он поверил, что ребенок его. Почему вдруг? Только потому, что она предложила решить вопрос отцовства с помощью клинического теста? Мишель обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь в теле.

— Не смей так разговаривать со мной! Конечно, я хочу своего ребенка! Черт бы тебя побрал! — Возмущение душило Мишель, протест вырвался у нее громким криком, прозвеневшим в ночной тишине. Как он смел так подумать о ней?! Почему он с такой постоянной жестокостью готов думать о ней самое худшее?

Тогда почему ты собираешься отдать мне своего ребенка? Мишель, мне просто нужно понять, что тобой движет, — настаивал Филипп. Голос у него был почему-то необычно низкий и взволнованный.

Мишель стояла с напряженно поднятыми плечами, держась из последних сил. Филипп положил ей руки на плечи и тихонько погладил. Прикосновение рук, которые, пусть и ненадолго, превратили ее жизнь в волшебную сказку, почти парализовало ее.

— Скажи мне, — тихо попросил Филипп.

— Ты… ты сможешь дать нашему ребенку гораздо больше, чем когда-либо смогу я, — сдавленным голосом ответила Мишель, желая только одного: поскорее покончить с этим, пока она окончательно не расклеилась. — Но не это соображение для меня самое важное. — Голос ее постепенно окреп, и каждое произнесенное ею слово все дальше уводило ее от своего еще не рожденного ребенка. — Твой ребенок станет продолжателем древнего рода, через него осуществится связь времен, он будет гордиться своим родом, на который ты, кажется, решил наплевать. Получив наследника, ты не совершишь самой большой глупости в своей жизни, я имею в виду твой отказ от недвижимости, в которой запечатлена история твоего рода, только потому, что она связана с тяжелыми воспоминаниями обо мне. Я не могу допустить этого! Неужели ты не понимаешь?! — Ее хрупкие плечи затряслись. Закрыв лицо руками, она все-таки разрыдалась.

Она сделала свой выбор, и это оказалось самым трудным делом, которым она когда-либо занималась. Решение было мучительным и чревато одними страданиями для нее. Но она сказала то, что должна была сказать. Жаль только, что после этой жестокой сцены ей не удалось с достоинством уйти.

Почему он не способен полюбить ее так же, как он наверняка полюбит их ребенка? Почему каждый его порыв к ней оборачивается для нее страданием? Почему? Почему он не поверил ей, что она всегда любила только его… и других мужчин в ее жизни никогда не было?

Филипп продолжал молчать. Его молчание Мишель истолковала как признание, что его нежные чувства, которые он когда-то питал к ней, окончательно умерли. Но Филипп нежно повернул ее к себе, заключил в объятия и положил ее голову к себе на грудь. Видимо, в душе его проснулась жалость и он просто пытается успокоить ее. О большем Мишель не позволила себе даже подумать.

— Мишель, — произнес наконец Филипп. — Перестань, хватит. Разрядилась и будет. Тебе нельзя много плакать, ты повредишь себе и нашему малышу.

Его слова возымели потрясающий эффект. Слезы мгновенно иссякли, и Мишель внутренне замерла. Конечно, он беспокоится исключительно о ребенке, которого она носит в себе. Мишель отняла лицо от изрядно намокшей рубашки Филиппа.

— Я не собираюсь причинять вред своему ребенку! Можешь не волноваться… Понимаю, что главное для тебя это получить наследника, ради него ты и женился на мне. Да еще чтобы родные от тебя отвязались. Ты победил, добившись и того и другого. Только не надо… не надо растравлять рану! — Нет, она больше не будет плакать. Ни за что! Что сделано, то сделано, сама выбрала. Теперь придется с этим жить… каким-то образом.

— Тише, перестань терзаться. Ты доведешь себя до болезни. — Филипп подхватил ее как пушинку на руки и отнес на кровать. Одной рукой подложил ей под спину большую подушку, второй крепко держал ее, потому что Мишель порывалась встать. — Лежи смирно нежно приказал Филипп.

Внезапно она сникла, воинственный дух покинул ее, от огромной усталости, накопившейся за последние дни, тело налилось свинцом.

— Вот и умница, — сказал Филипп, когда она снова откинулась на подушку.

Не спуская глаз с ее измученного, мокрого от слез лица, он наклонился, чтобы снять с нее туфли, затем опустился на краешек матраса и провел пальцами по рассыпавшимся волосам, осторожно вытаскивая из них шпильки.

— Ты права, я победил. То, что ты украла у меня, сегодня вернулось ко мне обратно.

— Что? — резко спросила Мишель. Ей не нравилось его новое разговорчивое настроение, раздражала его заботливость так же, как до этого раздражало его упорное молчание. Она обещала ему отдать ребенка, вот он теперь о нем и беспокоится. Если бы она не была беременной, он, скорее всего, посоветовал бы ей пойти и утопиться в море. — Я никогда у тебя ничего не брала… Ты перепутал меня с братом!

Ей хотелось уйти прочь из этого дома, уйти куда глаза глядят, забиться в темный угол где-нибудь подальше от него, чтобы зализать полученные раны и попытаться свыкнуться с мыслью, что придется выполнить свое обещание. Ее мучило, что Филипп видит ее в таком состоянии — с красным, опухшим от рыданий лицом, растрепанную, в смятом костюме, заляпанном кофейными пятнами, которые она посадила в дороге, когда пила из термоса, приготовленного для нее Полом.

— Ты украла у меня счастье, — тихо сказал Филипп. — Ты права, я гордился тем, что унаследовал от предков, наследство наполняло смыслом мою жизнь. — Он взял ее руки в свои, поднес к губам и покрыл их легкими поцелуями. — А теперь ты вернула мне все это обратно. — Он поднял голову, лицо его стало торжественным. — Ты права и в другом. Мне действительно нужен наследник. Но женился я на тебе не из-за этого. Меня безумно влекло к тебе, Мишель. Я испытывал острую необходимость защищать тебя, заботиться о тебе. К другим женщинам у меня таких чувств не возникало. Я знал, вернее надеялся, что и ты увлечена мной. Но к сексуальным отношениям ты еще не была готова. Я сходил с ума, потому что тогда не понимал этого. И только когда ты уехала, я впервые понял, как сильно люблю тебя, несмотря на нашу незаладившуюся семейную жизнь.

— Это моя вина, — воскликнула Мишель несчастным голосом.

Вспомнив, кем она была три года назад, Мишель испытала чувство, близкое к ненависти. Вела себя как дура набитая! Правда, теперь она превратилась в полную идиотку. Можно сказать, совсем из ума выжила, если слушает развесив уши то, что отчаялась когда-нибудь услышать. Неужели он и в самом деле так любил ее тогда.

— Нет! — взволнованно возразил Филипп. — Вина целиком на мне. Но не будем сейчас спорить. Все это позади, и будем считать как говорят у вас на севере, прошлогодним снегом. Сейчас нам гораздо важнее подумать о нашем будущем.

Мишель нервно покусывала распухшую нижнюю губу, а потом тупо спросила о том, что волновало ее больше всего:

— И я тебе нужна так же, как и наш ребенок? Ты действительно веришь, что у меня никого, кроме тебя, не было?

— Мишель… — Филипп глубоко вздохнул. — Я верю тебе целиком и полностью. — В глазах его Мишель увидела огромную нежность, потом они подозрительно увлажнились и заблестели. — Ты готова была принести самую великую жертву, на какую только способна женщина, и все это ради меня, — сказал растроганный Филипп. — Только глубоко любящая женщина могла решиться на такое. И все мои подозрения показались мне недостойными и нелепыми. Глубина твоей любви покорила меня, дорогая Мишель.

Мишель не верила свои ушам, не в силах произнести ни слова. Филипп встал. Настроение его резко изменилось.

— Ты совсем измучилась, моя девочка, пора мне позаботиться о тебе. Это моя прямая обязанность. Завтра я договорюсь, чтобы тебя срочно осмотрел акушер, один из лучших специалистов в своей области. Я, разумеется, буду рядом с тобой. Я буду с тобой неотлучно на протяжении всего срока беременности. А сейчас я приготовлю тебе теплую ванну, а пока ты будешь в ней расслабляться, подогрею тебе молоко. Есть будешь? — Филипп нахмурил брови. — Наверняка за время своей безумной гонки через всю страну ты ни разу не подумала о еде. — Так нельзя, Мишель, ты должна серьезно заботиться о себе. Если ты с этим не будешь справляться, придется мне взять это дело целиком на себя, — твердо заявил он. — Эми и Джон вернутся только завтра… У них сегодня семейное торжество в доме. Эми оставила мне кое-что поесть, но, думаю, в твоем положении эта еда тебе не подойдет, слишком острая. Тебе я приготовлю обычный пышный омлет…

— Остановись! — Мишель вскочила на колени, в глазах ее стояли слезы от переполнявшего ее волнения, но губы улыбались. Такого Филиппа ей еще не приходилось знать, но мечтала она именно о таком, о заботливом любящем деспоте. — Командуй мной, раз ты иначе не можешь, я согласна! Но меньше всего я хочу сейчас есть. — Она протянула к нему руки. — Забудь на минуточку о своих обязанностях, иди ко мне, давай лучше поговорим. Расскажи мне о себе еще… Когда ты понял, что по-настоящему любишь меня?

— Это произошло, когда ты оставила меня в первый раз. Я был потрясен, не понимал, что со мной происходит, почему внутри меня образовалась зияющая пустота.

Мишель впервые увидела у него такое растерянное лицо и чуть не заплакала.

— Ты уверена, что сейчас в состоянии разговаривать? — встревожился Филипп, заметив на ее глазах слезы. Он обрадовался той готовности, с какой она кивнула, снова сел на постель и взял ее руки в свои. — Внутренний голос кричал: верни ее, увези подальше от своих родных, усади рядом и попытайся разобраться, в чем причина ваших неудач в семейной жизни. — Он прижал ее ладони к своей груди. — Но разум предостерегал, что любое принуждение по отношению к тебе, даже из благих намерений, было бы неправильным. Я ведь знал, что ты и так всю жизнь вынуждена была делать то, что считали правильным другие. Даже после свадьбы ты оказалась под прессингом моих родных. Тебе требовалось время, чтобы осознать себя самостоятельной личностью.

Филипп счастливо улыбнулся, глядя в ее сияющие, наполненные слезами глаза.

— Я немного приглядывал за тобой… Когда-нибудь расскажу тебе, как мне это удавалось. Тогда я просто приказал себе набраться терпения и ждать. Через год я собирался нагрянуть к тебе, привезти цветы, духи, дорогие украшения… и свою любовь. Чтобы уговорить свою жену вернуться ко мне.

— А я сама прискакала к тебе, — задумчиво прошептала Мишель. Если бы Пол не украл тех денег, ей бы и в голову не пришло ехать в усадьбу… И тогда он сам приехал бы к ней, чтобы уговорить ее вернуться. Конечно, она не устояла бы перед ним, ведь в душе она точно знала, что, кроме него, ей никто не нужен. И скольких страданий можно было бы избежать.

— Да… Вот тогда-то разум меня и подвел. — Он склонился к ней и чмокнул в кончик носа. — Знал ведь, что за год ты должна была измениться, но не ожидал, что до такой степени! Ты поразила меня. Исчезла худоба и угловатость, исчез затравленный вид, который серьезно когда-то беспокоил меня. Ты обрела душевное равновесие, уверенность в себе. Ты уже не была похожа на женщину, которую легко уговорить, если она того не желает. Я был уверен, что у меня ничего не получится. Поэтому и возникла безумная идея прибегнуть к шантажу… — Он помолчал, но через минуту продолжил: — Потом пришли угрызения совести, поскольку я поступил в высшей степени непорядочно.

Мишель потянулась к нему и прижалась сбоку. Она впервые почувствовала себя дома, где ее любят, где она и ее будущий ребенок желанны.

— Вот почему ты вел себя так натянуто и чопорно, когда заявил, что я вольна уехать. — Она с трудом подавила зевок. — А я тогда подумала…

— Я знаю, что ты подумала, — серьезно сказал Филипп. — Ты была далека от истины. Я предоставил тебе самой решить: уехать или остаться, без всякого давления с моей стороны. Как мне хотелось услышать о твоем желании остаться со мной!.. Теперь я знаю, что ты осталась бы, поведи я себя по-другому.

— Непременно осталась бы, — сонно ответила Мишель и уютно устроила свою голову в выемке плеча Филиппа, словно специально созданной для нее. — Скажи, что ты любишь меня.

— Я люблю тебя.

По его голосу Мишель догадалась, что он улыбается.

— Я люблю тебя так сильно, что лучше об этом не думать, а то можно сойти с ума, — прошептал Филипп ей в волосы. — Сейчас мы обо всем этом забудем, а тебя ждут ванна, постель и еда. — Он легко поднял ее на руки, и Мишель оставалось только обнять его за шею.

— Никакой еды. Уже поздно, и я умираю хочу спать. — В подтверждение своих слов она широко зевнула.

На самом деле ей просто не хотелось отпускать Филиппа от себя. Боялась, что стоит ему исчезнуть из поля ее зрения, как все окажется волшебным сновидением.

Филипп, озабоченно нахмуренный, включил свет в ванной комнате, поставил Мишель на ноги и, придерживая ее одной рукой, второй открыл краны, чтобы наполнить ванну.

От горячей воды мраморные стены комнаты запотели. Филипп снял с плеч Мишель жакет, и его взору открылся красивый кружевной лифчик, который едва прикрывал ее пышную матовую грудь. Мишель почувствовала, как участилось его дыхание, и нежно улыбнулась.

— Не хочешь ли присоединиться ко мне? — предложила она.

Он обвел пальцем линию ее груди.

— Я бы с радостью. — В глазах его зажглись огоньки желания, и лукавая улыбка притаилась в уголках губ. — Но это было бы неправильно, потому что тебе надо отдохнуть, — строго добавил он. — Ты же знаешь, стоит нам только начать и мы не сможем остановиться. Тогда нам поспать не удастся, ты понимаешь меня?

Даже очень хорошо понимаю, подумала Мишель, едва державшаяся на ногах.

А как было бы восхитительно…

* * *

Мишель сладко потянулась под мягким одеялом. Светало, и начинался новый день. Она улыбнулась, смутно вспоминая, как с трудом выбралась из ванны, как Филипп закутал ее в большое махровое полотенце и, нежно похлопывая, промокнул влажное тело. Оказалось, что маленький чемоданчик остался в холле. У Мишель уже не хватило сил попросить мужа принести его. Филипп взял ее на руки и уложил без ночной рубашки между шелковистых простыней.

А теперь он спал рядом с ней, лицо его было спокойным и… почти трогательным в своей беззащитности. Темные волосы взъерошены, на подбородке отросла щетина. Сердце Мишель замирало от нежности. Она потянулась к нему рукой, чтобы дотронуться.

Филипп тоже спал обнаженным. Мишель сверкнула озорной улыбкой, янтарные глаза ее заблестели, когда она подползла поближе и обвила его руками, гордая тем, что любит и любима. Она почувствовала, как дрогнуло и напряглось под руками тело Филиппа, мгновенно проснувшегося от ее прикосновения. Он властно притянул ее к себе и подпер голову рукой. Лица их почти соприкасались, глаза смотрели в глаза.

— Ты хорошо чувствуешь себя сегодня?

— Угу, — произнесла Мишель, прижимаясь к нему и радуясь, с какой готовностью отозвалось его тело на ее близость. — Но могла бы почувствовать себя еще лучше.

— Каким образом?

Брови Филиппа встали домиком, между ними залегла складка, и Мишель погладила его по щеке. От ощущения колючей щетины ее словно электрическим током пронзило.

— Таким…

Она обвела пальцем линию его чувственного рта и потянулась к нему губами. Поцелуй был глубоким и нежным. Филипп словно душу вынимал из нее, желая полностью слиться с ней.

— Мишель, — задыхаясь произнес Филипп, оторвавшись от ее губ, — я обожаю тебя. — Он раскраснелся, пальцы его запутались в ее роскошных волосах. — Я ужасно хочу тебя. Только боюсь, что могу повредить ребенку. Если я медленно и осторожно?

— Ну… — задумчиво протянула она, гладя ладонями его плечи, грудь, живот. — Говоришь, медленно и осторожно? Не знаю, так мы еще не пробовали. — Глаза Мишель лукаво улыбались ему, когда ее ладони добрались до его бедер. — Давай попробуем. Что нам мешает?!

* * *

— Восхитительно… — выдохнула Мишель час спустя. — Божественно, сплошной экстаз.

Она лежала, закинув руки за голову, благостная, удовлетворенная, ноги ее переплетались с ногами Филиппа. Опираясь на плечо, он склонился к ее груди и зарылся лицом в глубокую ложбинку.

— Я уже словно в раю. Мой рай — это ты. — Рука его нежно скользнула по животу Мишель, пальцы пробирались сквозь завитки волос треугольника. — Мишель, любимая, когда ты узнала, что у нас будет ребенок? — Филипп приподнял голову и устремил взгляд туда, где находилась в этот момент его рука.

Под его лаской бедра Мишель с готовностью раздвинулись сами собой. Прерывисто дыша, Мишель ответила:

— Перед отъездом отсюда.

Неужели он снова меня хочет, ведь мы целый час занимались любовью, мелькнуло в ее голове.

— И ты скрыла от меня. Почему, моя дорогая Мишель?

— Не было уверенности, что ты хочешь меня ради меня, а не потому, что я готовлюсь стать матерью твоего ребенка.

— Тогда, полагаю, мой долг переубедить тебя, и сделаю я это с удовольствием, — с решительным блеском в глазах сказал Филипп.

И он добросовестно взялся выполнять свой долг.

Эпилог

Праздничное настроение царило в усадьбе. В этот день крестили наследников рода Бессонов. Вместо одного долгожданного Филипп получил близнецов — мальчика и девочку.

На торжество съехались многочисленные родственники и близкие друзья. Приехала и Кэтрин со своим другом, хотя Мишель долго пришлось уговаривать ее.

Дэвид и Ренэ выглядели очаровательно в белых крестильных рубашечках с кружевами. По мнению большинства родственников, дети были вылитой копией отца, если не считать рыжих вьющихся волос и янтарных глаз матери, и Филипп не скрывал своей гордости. Больше всех восхищались трехмесячными малютками его тетушки, утверждавшие, что более очаровательных детей у них в роду еще не было.

В необычно приподнятом настроении к Мишель подошла Луэллин и сказала:

— Я сомневалась, что ты способна сделать моего сына счастливым. Прости меня, я была не права, и ты доказала это, моя дорогая. Поверь, отныне ты самый дорогой для меня член нашей семьи.

Мишель, успевшая за три месяца привести свою фигуру в норму, если не считать объема груди — правда, Филипп заверил ее, что такой она ему еще больше нравится, — была одета в шелковую тунику кремового цвета. Ее темно-рыжие волосы были забраны высоко, открывая длинную шею, на которой красовалось бриллиантовое ожерелье — подарок мужа к рождению близнецов.

Все фотографии были сделаны, и гости перешли к столам, накрытым в саду. Лауренсия на радостях превзошла саму себя. Столы ломились от изысканных блюд.

Мишель перезнакомилась со всеми родственниками Филиппа и наконец смогла подойти к Кэтрин, чтобы поблагодарить ее за приезд и за все, что она сделала для нее. Филипп — теперь между ними не было тайн — рассказал ей, как Кэтрин помогала ему заботиться о ней.

— Я счастлива за вас, — сказала Кэтрин. — Родители и брат просили передать тебе свои поздравления. Кстати, у Мэтью, кажется, появилась постоянная подружка. Чем черт не шутит, может наконец женится. В агентстве у него наладились дела.

— Спасибо, Кэт. Я очень рада за Мэтью, ты ведь знаешь, он мне всегда был как брат, — ответила Мишель. — Мы с тобой еще должны о многом поговорить. Надеюсь, вы погостите у нас. А сейчас, извини, пойду проверить, как там мои малыши.

Мишель подошла к большой колыбели светлого дерева, в которой сопели продолжатели рода Бессонов.

— Наконец-то мы вместе, — тихо сказал незаметно подошедший Филипп и протянул жене бокал с шампанским. — Давай выпьем за тебя, самую красивую женщину на свете, и за самых очаровательных детей. — Он чокнулся с ней. — А я отныне самый счастливый муж и отец! — Его улыбка стала лучезарной, когда Мишель поцеловала его в уголок рта.

— Я соскучилась по тебе. Где ты пропадал?

— Разговаривал с Полом. Надо было обсудить некоторые проекты, посоветоваться. Знаешь, с трудом оторвал его от Алекс. — Филипп загадочно улыбнулся.

— По-твоему, у них с Алекс что-то серьезное? — взволнованно спросила Мишель.

С недавних пор она стала замечать, что Пол и очаровательная дочь управляющего усадьбой частенько появляются вместе. Пол за последний год сильно возмужал, стал сдержаннее и серьезнее.

До Мишель наконец дошло, что ее брат-близнец стал очень привлекательным мужчиной. От тяжелой работы в усадьбе плечи и грудь у него раздались, тело налилось физической силой. Даже походка изменилась. Появились уверенность и даже хозяйские замашки.

— Знаешь, у меня возникла одна идея, — сказал Филипп. — Отец Алекс давно просится у меня на покой. Если у Пола с ней сладится, мы могли бы оставить их хозяйничать здесь. Мать с тетушками предпочитают дом в Батон-Руж, там все сделано по их вкусу. А тебе, помнится, больше всего нравился особняк в Новом Орлеане. Может, он и станет нашим постоянным домом? Как ты считаешь? Там и детская комната большая. К тому же пора наследникам познакомиться с родовым гнездом их предков.

Мишель смотрела на него сияющими глазами.

— Спасибо, Филипп. Ты знаешь, мне везде будет хорошо с тобой.

Конечно, ему придется разъезжать по делам и она снова будет оставаться одна, подумала Мишель, но взглянула на спящих детей и поняла, что одиночество ей больше не грозит.

Content

Берта Эллвуд
Запомни эту ночь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог