Наталья Павлищева

Екатерина Великая. Первая любовь Императрицы

Встреча через много лет…

Король Польши Станислав Август Понятовский волновался, как никогда в жизни.

Он ехал в Канев на встречу с российской императрицей Екатериной II Алексеевной. Казалось бы, что волноваться? Екатерина Алексеевна умна, доброжелательна, весьма приятна в общении… Конечно, король мог переживать из-за явно готовившегося раздела своей страны, эта угроза стала уже слишком явственной.

Но волновался Станислав Август не из-за того, вернее, в основном не из-за того. Те, кто знал историю молодости короля, прекрасно понимали, в чем дело.

Станислав Август Понятовский ехал на встречу со своей первой и, пожалуй, единственной любовью, с которой не виделся более тридцати лет. Нет, после молодой великой княгини Екатерины Алексеевны у Понятовского были женщины, но в душе он остался верен той самой Кате, на свидание с которой бегал и ездил за тридевять земель с риском для жизни.

— Я забыл, что существует Сибирь… — сказал влюбленный Станислав, увидев великую княгиню впервые.

Это в России XVIII века, когда повсюду звучал девиз «Слово и дело», мог сказать только потерявший голову человек. Понятовский был именно таким, он влюбился без памяти. Екатерина Алексеевна отвечала тем же… Их свидания бывали отчаянно рискованны, чаще за гранью риска, но любовь придавала смелости, заставляла совершать безумства…

Прошли годы, великая княгиня стала не просто императрицей, она стала единовластной правительницей огромной страны и его сделала королем Польши. Станислав просил:

— Не делайте меня королем, лучше призовите к себе. Мне много дороже видеть вашу голову на подушке рядом со своей.

И не было в этих словах лукавства, ведь быть призванным к императрице России значило стать в крайнем случае ее могущественным фаворитом. Нет, Понятовскому и впрямь была нужна сама Екатерина. Много лет нужна, даже теперь…

Он стал куда худшим королем, чем она императрицей, но сейчас не король Польши Станислав Август Понятовский мчался к государыне России Екатерине II Алексеевне — до сих пор влюбленный Стась летел на крыльях любви к своей Кате, впервые за столько лет позволившей с ней встретиться. Как много ему нужно рассказать, как много им вспомнить…

Фрикен

Дверь спальни тихонечко приоткрылась… Из нее показался носик принцессы, заблестели глазки… Убедившись, что мадемуазель Кардель уже ушла по своим «надобностям», София-Фредерика, которую в семье звали просто Фрикен или даже Фике, выскользнула наружу и понеслась вверх, а потом вниз по лестнице, стараясь не шуметь. Это была занятная игра, в которую резвая девочка играла уже не первый день. Ей катастрофически не хватало просто прогулок размеренным шагом рядом со сдержанной гувернанткой по саду; как любому физически развитому ребенку, девочке хотелось попрыгать и побегать. У Фике прекрасная гувернантка Бабетта Кардель, душевная, приохотившая малышку к чтению, но принцессе так недоставало живого детского общества!

Фике быстро-быстро перебирала ножками по ступенькам дворцовой лестницы, она должна успеть пробежать все пролеты вверх, а затем вниз, вернуться в спальню и перевести дыхание, пока мадемуазель сходит в уборную… И вдруг… О, только не это! Прямо перед собой Фике увидела довольно занудную даму, любившую этикет и строго надзиравшую за его исполнением. Пришлось остановиться, присесть в реверансе, выждать ответный кивок и удаление дамы на приличное расстояние (иначе мать сегодня же узнает о неподобающем поведении дочери, и простыми пощечинами не отделаешься, может быть наказана и мадемуазель Кардель) и только потом броситься по ступенькам вверх опрометью, потому что время потеряно.

На сей раз гувернантка заметила сбившееся дыхание девочки, она внимательно пригляделась:

— Мадемуазель София, что это вы делали?

Глаза Бабетты Кардель смотрели строго. Фике поняла, что если она сейчас соврет, то потеряет доверие любимой воспитательницы. Пришлось признаться:

— Бегала…

— Что?!

— Мне очень захотелось побегать, мадемуазель, я бегала по ступенькам лестницы.

— Вас кто-нибудь видел?

— Мадам Юлия, но она ничего не поняла. Я сделала вид, что догоняю вас.

Фике редко признавалась в своих шалостях, чаще ей удавалось все скрыть, потому что от матери могли последовать такие тумаки, что в следующий раз подумаешь, делать ли признания. Но лгать дорогой Бабетт девочка не могла, понимая, что если обидится эта женщина, то можно остаться совсем одинокой.

— И часто вы вот так… бегаете?

Фике опустила голову:

— Да.

— Зачем?!

— Мне хочется порезвиться.

Мадемуазель Кардель чуть задумалась, потом вздохнула:

— Мы станем ходить с вами на прогулки подальше, будете скакать там.

Девочка бросилась гувернантке на шею. В этом мире существовал один-единственный человек, который относился к ней с пониманием и не ругал за живость.

— А мы будем сегодня читать? Я больше не сделала ничего дурного и не буду бегать без вашего позволения, мадемуазель!

У Бабетты Кардель был иной, чем у матери маленькой принцессы, способ воздействия на девочку, весьма странный для остальных, но дававший удивительные результаты: в наказание за провинности она лишала ребенка возможности читать вместе с собой!

Мать маленькой Фике, принцесса Иоганна-Елизавета Голштинг-Готторпская, дома, в тихом провинциальном Цербсте, бывала крайне редко. Так же как и в Штеттине, где проходил службу ее супруг. Что там делать? Рядом со спокойным, вечно занятым мужем любившей светские удовольствия и веселье красавице было неимоверно скучно. Христиан-Август Ангальт-Цербстский, напротив, предпочитал размеренность и уединение и не мешал разъездам своей супруги со старшей дочерью Софией-Доротеей, попросту Фрикен.

Фике большую часть года проводила вне дома, гостя с матерью у родственников.

Софии действительно повезло с гувернанткой: мадемуазель Кардель отличалась душевностью, страстно любила книги (конечно, французскую литературу) и не пренебрегала людьми, бывшими ниже ее по статусу. Это научило маленькую Фике многому, ей позволялось (особенно когда матери не было в Штеттине) играть в городском саду с детьми горожан. Но довольно скоро принцесса Иоганна стала брать дочь в длительные поездки, и игры прекратились сами собой. Теперь София-Фредерика должна постоянно быть при матери, чтобы как можно больше имеющих власть и средства знали, что у правителя Цербста есть дочь, которую можно будет сосватать.

Для этого принцессе Фике надлежало соответствовать определенным требованиям, выдвигаемым строгой, как казалось Иоганне-Елизавете, матерью. На деле же мать была не столько строгой, сколько просто придирчивой, не столько взыскательной, сколько самодурствующей.

— Фрикен, ты несносна! Упряма как ослица!

Девочка пыталась добиться ответа на вопрос, в чем именно она не права. Но получала… пощечины и визг:

— Это не твое дело! Марианна будет королевой, невзирая на все глупости, которые твердит монах! А ты не будешь никем!

Обидно, очень обидно… Фрикен подружилась с Марианной Брауншвейгской, но мать эту дружбу умудрилась разрушить. Иоганна-Елизавета так расхваливала перед дочерью ее подругу, пророча Марианне блестящее замужество, что Фике не выдержала и возразила, чего делать категорически не рекомендовалось:

— Но монах из дома Менгден, который пророчествует о будущем по чертам лица, сказал, что не видит над головой Марианны ни одной короны…

Получила пощечину и все же добавила:

— А над моей целых три! Он так сказал.

Ответная истерика принцессы Иоганны перешла разумные пределы, и та с визгом отхлестала дочь по щекам.

Этот случай еще сыграет свою роль, но позже Фике удастся побороть даже мать.

Мадемуазель Кардель успокаивала свою подопечную:

— Стоило ли возражать? Лучше бы промолчали…

И снова хороший урок — если нет смысла бунтовать, лучше промолчи. Фике усвоила, позже пригодилось.

Она даже сама не понимала, что с самых ранних лет живет желанием доказать матери, что та зря не любила дочь, что на нее стоило обратить внимание. Девочка просто жаждала понимания, одобрения, восхищения своими успехами, ревновала мать к другим детям, даже чужим, завидовала им. Но ревность и зависть не превратили девочку в замкнутое озлобленное существо, возможно, помогли умная забота и душевность мадемуазель Кардель. Эту женщину следовало бы благодарить за основы характера маленькой Фике, потом ставшие стержнем, на котором сама Фике выкристаллизовала свою личность блестящей, одной из самых успешных и разумных правительниц — Екатерины Великой.

А тогда мать только и знала, что унижала дочь, даже там, где этого делать было просто нельзя. Девочке постоянно твердилось, что она дурнушка, что понравиться людям ей будет неимоверно трудно, что она ничтожество по сравнению со своей замечательной матерью.

Иоганна-Елизавета так вовсе не думала, ей просто казалось, что, услышав о недостатках, девочка постарается их исправить и станет много лучше, чем она есть. Это вообще было время, когда в семьях к детям относились как к взрослым, но не уважая их личность, а принижая. Мальчики и девочки с ранних лет должны были во всем подражать родителям и воспитателям, не имея права ни на детские игры, ни на какие-то послабления. Маленькая принцесса обязана вести себя, как взрослая девушка, непозволительно не только шалить, но думать о разных глупостях. А если поступать «по-взрослому» не хотелось или не получалось, следовало наказание.

Применительно к Фрикен это были пощечины, но не потому, что мать не могла поколотить ее крепче (и такое бывало), просто у девочки хватало ума избежать наказания, стараясь не давать повода для такового. Этот детский опыт позже очень пригодился ей, когда больше десяти лет приходилось терпеть часто незаслуженные обиды и унижения, жить не просто под строгим надзором, а фактически под арестом, когда только выработанная в детстве привычка подчиняться, не подчиняясь, во всем соглашаться, не унижаясь, терпеть, не обозлясь, помогла вынести все, не став ни злюкой, ни истеричкой, ни забитым существом. Она сумела выстоять рядом с матерью, сумеет и позже, рядом с мужем и свекровью. Хорошая школа Цербста помогла Фрикен стать Екатериной Великой, но как же девочке тогда хотелось, чтобы ее не учили вот так — несправедливо и жестоко!

Нет, мать вовсе не занималась ковкой характера дочери, она просто жила, как жила, заботясь прежде всего о себе, о своих светских успехах, о своем благополучии. А дочь… она просто была рядом и попадала под руку со своим несносным характером, вечными противоречиями и неумением соответствовать материнским запросам. Ну как тут было не пустить в ход руки? В ответ на очередное несоответствие Фрикен получала порцию пощечин…

В семье часто шли разговоры о будущем детей, и не только своих собственных. Иоганна-Елизавета считала себя обойденной судьбой, ведь ее родственники были столь успешны, а она вынуждена прозябать в маленьком захолустном Штеттине! И все потому, что муж слишком ленив и тяжеловесен, чтобы подсуетиться и получить-таки должность при дворе. Сама принцесса считала себя достойной куда лучшей участи, чем замужество за Христианом-Августом, ведь она была столь утонченна, столь умна, столь умела в светских интригах! И все эти достоинства пропадали втуне из-за простого упрямства медлительного супруга! Ну и что, что он отменный служака, добросовестен и хорош на своем месте, его место, может, и в Цербсте или Штеттине, а вот ее — при дворе!

Ее братьям везло куда больше… А некоторым родственникам, того отнюдь не заслуживавшим, так и вовсе…

Одним из таких был двоюродный племянник Карл-Петер-Ульрих.

Иоганна-Елизавета возвращалась с дочерью из Гамбурга, где гостила, в Штеттин, но ее передвижения отнюдь не были логичными, а потому карета двигалась на северо-восток в сторону Любека. У принцессы Цербстской везде находились родственники, которых нужно было навестить, а любое пребывание затягивалось минимум на месяц. На сей раз ей оказалось непременно нужно посетить брата — Адольфа-Фредерика, принца-епископа Любекского, и они ехали в Эйтин подле Любека.

Нет, Иоганна-Елизавета вовсе не пылала столь сильными родственными чувствами к брату, но отправилась вместе со своей матерью Альбертиной-Фредерикой, другим братом Фридрихом-Августом и сестрой Анной, чтобы познакомиться с воспитанником епископа Любекского Петером-Ульрихом. Разве такое семейное мероприятие могло пройти без участия вездесущей Иоганны-Елизаветы? Конечно, вместе с ней ехала и дочь, ровесница этого самого воспитанника.

Уж мнением дочери мать не интересовалась вовсе, но и Фрикен давно привыкла к кочевой жизни, не ведая, где и когда окажется снова. Она спокойно принимала любые дорожные невзгоды и неудобства, легко осваивалась на новом месте, заводила новые знакомства… Девочке было интересно посмотреть на жизнь родственников и вообще других людей. Мало того, сама не осознавая, она начинала критически смотреть на мать. Иоганна-Елизавета везде старалась выглядеть куда значительней, чем была на самом деле, держать себя так, словно она что-то значит и ее крохотное княжество Цербстское чего-то стоит. Иоганна знала все сплетни двора, чувствовала себя как рыба в воде в любой гостиной, во все вмешивалась…

Но острый детский взгляд, еще не до конца понимая происходящее, невольно подмечал, что Цербст куда захолустней любого другого посещаемого ими города, что двор Иоганны и вовсе ничтожен, что саму мать нередко воспринимают именно как представительницу захолустного обедневшего Цербста, а не как знатную даму. Такой прием не мешал матери считать себя особой значимой и рассуждать обо всем так, словно от нее что-то зависело в этой жизни где-то, кроме собственной семьи.

Сейчас она со знанием дела рассуждала, что некоторым совершенно непригодным для того людям категорически везет.

— У Адольфа ныне воспитанник — сын покойного Карла Голштинского…

— Это который рожден русской? Дочерью императора России?

Иоганна не любила, когда ее перебивали, а потому зыркнула на задавшую вопрос родственницу Амалию так, словно та перебила ее тронную речь! Фрикен незаметно хихикнула: хорошо, что этот вопрос задала не она, иначе было бы на орехи.

Оглядев родственницу почти презрительно: что делать, если бедняга вовсе не обучена правилам приличного поведения, Иоганна-Елизавета продолжила:

— Да, он сын русской принцессы. Но не то главное. Этот мальчишка оказался единственным наследником мужского пола у двух тронов сразу.

— Как это? — снова встряла непонятливая родственница, но на сей раз ответом был уже не раздраженный взгляд светской львицы, а ее снисходительная усмешка. Конечно, не все же так хорошо разбираются в хитросплетениях династических отношений королевских семейств Европы, как она.

— Шведская королевская семья бездетна, им наследовать может только внучатый племянник, этот самый Карл-Петер-Ульрих, как сын Карла Голштинского. Но и русская императрица тоже бездетна и в том возрасте, что детей ждать не приходится. И у нее наследник только вот этот внучатый племянник. Вот и получилось, что мальчишка может выбирать между двумя коронами.

— И он выбирает? — ахнула теперь уже Фрикен.

Мать покосилась на нее, хмыкнула:

— Кто же его спрашивает?

Принцесса Иоганна-Елизавета принялась разглагольствовать о жизни шведского двора, сравнивая его с берлинским, что было странно, потому что в Швеции она никогда не бывала и все знала понаслышке. Но на сей раз в карете сидела куда менее сведущая родственница, с придыханием внимавшая разговорчивой даме, и дочь со своей гувернанткой, в чьем молчании Иоганна-Елизавета была абсолютно уверена.

Фрикен перестала слушать мать, сравнения шведского двора и берлинского ее интересовали мало, зато куда больше мальчик, которому могли достаться сразу две короны. Глядя в окно кареты, она размышляла, каким должен быть этот ребенок, в одиннадцать лет облеченный таким грузом будущей власти. Конечно, ему могло не достаться ни одной короны, монархи не всегда последовательны в своих поступках, но думать о таком варианте не хотелось. Девятилетняя Фрикен видела принцев, но вот наследников императорской короны — пока ни разу.

Наверное, он умен и очень образован. Фрикен представила себе рослого, красивого (непременно красивого, ведь он же будущий король или император!) молодого человека, высоколобого, уверенно распоряжающегося всеми вокруг, перед которым склоняют головы даже взрослые, умудренные опытом придворные. Ах, как заманчиво посмотреть на этого Карла-Петера-Ульриха! Когда-нибудь, вот так же как мать сейчас, она станет рассказывать детям о том, что в юности видела короля и даже разговаривала с ним. Конечно, он хорош, не имел права быть иным…

Дядюшка Адольф-Фредерик кивнул в сторону двери:

— А это Карл-Петер, сын покойного Карла Голштинского. Подойди, приветствуй наших гостей.

Фрикен повернулась несколько быстрее, чем следовало, мысленно отметив, что мать обязательно сделает за это выговор, но любопытство взяло верх. Повернулась и обомлела.

Никакого уверенного молодого красавца! Перед ней стоял щуплый невысокий мальчик, черты лица которого от напряженного ожидания чуть искажены, а светлые жидкие волосики и вовсе делали это лицо несчастным. Словно чтобы подчеркнуть тщедушность ребенка, парадный мундир на него сшили чуть больше нужного размера, он просто терялся в объемах парадных нашивок, а блеск одеяния заслонил собой мальчика. Фрикен мгновенно забыла, что он императорский наследник, ей стало просто жалко Карла-Петера.

Позади мальчика стоял его наставник — рослый, крепкий Брюммер. Такое соседство лишь подчеркивало тщедушность ребенка и его беззащитность.

После натянутого приветствия взрослые занялись своими разговорами, а дети все еще стояли напротив друг дружки под пристальным взглядом мадемуазель Кардель.

Фрикен, как благовоспитанная девочка, чуть присела, а потом протянула руку мальчику:

— Меня зовут София-Фредерика, но дома меня называют Фрикен или просто Фике.

Мальчик чуть неуклюже пожал ее руку (не целовать же!):

— Я Карл-Петер…

Они смотрели так, словно чувствовали, что им когда-то придется сыграть решающую роль в судьбе друг друга. Наконец мальчик тоже вспомнил, что должен быть воспитанным, и на правах вежливого хозяина поинтересовался:

— Ты любишь маршировать?

— Я? Нет, я люблю читать…

На миг взор мальчика погас, но тут же загорелся надеждой снова:

— Про знаменитые битвы?!

Фрикен тоже девочка воспитанная: сделав неопределенный жест, в равной степени могущий означать и да, и нет, она все же согласилась:

— Немного…

— У меня большая библиотека! Хочешь, покажу?

— Хочу.

Но посмотреть библиотеку не получилось, всех пригласили к столу.

Он любит читать книги о баталиях… Но это правильно, ведь будущий король в том числе и полководец. Наверное, мальчик хорошо держится в седле, каждый день ездит верхом… Нет, не слишком похоже, но это пока, потом он наверняка станет прекрасным наездником. Его учат премудростям будущего правления… учат повелевать людьми, истории, многим наукам, а не то что ее — только языкам и танцам. А еще почти ненавистному клавесину, невзирая на то что у Фрикен полное отсутствие слуха.

Как же София завидовала этому щуплому мальчику! Завидовала потому, что он мальчик, а не девочка, тому, что может стать правителем, ездить верхом, заниматься серьезными делами, что на него смотрят как на взрослого…

Знать бы ей, как сам Карл-Петер хотел избежать такой участи! Ему вовсе не нужны короны — ни две, ни даже одна. А уж тем более в далекой чужой России, хотя он и рожден русской царевной Анной Петровной, дочерью Петра I. Как хотелось этому мальчику, чтобы его оставили в покое, позволили играть со сверстниками не будущему королю, а просто ребенку, играть с его любимыми куклами-солдатиками! Как был бы счастлив каждый из них, поменявшись ролями, но Карл-Петер остался наследником двух престолов, а София-Фредерика — дочерью скромного правителя Цербста Христиана-Августа и его беспокойной супруги Иоганны-Елизаветы.

Детский перегляд заметила только мать Фрикен принцесса Иоганна, но не придала этому никакого значения. Правда, девочка смотрела недолго, потому что за столом Петер принялся пить едва ли не наравне со взрослыми, это выглядело не слишком приятно, ребенок опьянел, и его увели.

Наставник Брюммер ворчал, что мальчишка совершенно неуправляем, нерадив и непроходимо глуп.

— До сих пор играет в куклы!

— Как в куклы?

Кажется, София-Фредерика прошептала это тихо, но Брюммер услышал:

— Играет с солдатиками! Сказывается дурная русская кровь, его невозможно перевоспитать, не помогает даже долгое стояние на горохе на коленях.

Дамы ахнули, но Брюммер со знанием дела сообщил, что именно так и только так, а еще розгами, воспитывают детей в России.

Фрикен вспомнила пощечины, получаемые от матери, и решила, что они лучше, чем распухшие от гороха колени. А еще решила, что Карл-Петер просто глуп: неужели нельзя вести себя так, чтобы тебя не ставили на горох? У него столько возможностей, а он играет в куклы! Впервые за все время девочка была согласна со своей матерью, твердившей, что судьба распределяет блага не всегда справедливо. За что этому щуплому, хилому и глупому — в этом Фрикен теперь была уверена — две короны, если он и для одной не годен?

Семейство посочувствовало наставнику мальчика Адольфу-Фредерику и воспитателю Брюммеру и разъехалось. Немного погодя знакомство с мальчиком, игравшим в куклы, забылось, отвлекли другие знакомства, принцесса Иоганна-Елизавета по-прежнему разъезжала то в Брауншвейг, где часто устраивались замечательные охоты, то в Берлин ко двору, то в Гамбург… И всюду блеск двора, которого не было в Штеттине, всюду мать делала вид, что она чего-то стоит, но это не всегда получалось…

— О… Август, вы только посмотрите, какие новости сообщают из России!

— Что такое? — Спокойный Христиан-Август поднял глаза на супругу, оторвавшись от созерцания огня в камине.

— Из Берлина пишут, что в России переворот!

— Там же совсем недавно сменилась власть? Снова переворот?

Иоганна махнула рукой, этого увальня ничем не пробьешь! Ах, как жаль, что она не в Берлине, там сразу все бы обсудила.

— Мне нужно ехать ко двору!

— Вам-то зачем? Наводить в России порядок?

— Вы глупы, вы непроходимо глупы! К власти пришла Елизавет, дочь Петра.

— Ну и что?

— А то, что моя родственница и бывшая невеста моего брата теперь императрица огромной России.

— Какая она вам родственница?

Несколько мгновений Иоганна смотрела на мужа так, словно тот сморозил величайшую глупость на свете, но тут же опомнилась и блеснула своими родственными связями:

— Вы забыли, что мой двоюродный брат Карл-Фридрих был женат на русской принцессе Анне Петровне, сестре нынешней императрицы? А сама императрица была помолвлена с моим братом Карлом. Жаль, что он умер прямо перед свадьбой. О, эта оспа, сколько бед она принесла людям!

Владетельный герцог Цербста Христиан-Август прекрасно понимал, что судьба человечества очень мало заботит его супругу, скорее она переживает только из-за несостоявшегося брака своего брата.

— Но теперь все изменится!

— Каким образом?

Вот вечно он умудряется подрезать крылья ее мечте! Иоганна не знала, каким образом изменится ее жизнь (остальные принцессу интересовали куда меньше), но чувствовала, что перемены будут. Она, словно полковая лошадь, вострила уши и подбиралась при звуке трубы…

Иоганна оказалась права, приход к власти в далекой России Елизаветы Петровны изменил их жизнь, но вовсе не потому, что этого желала сама принцесса, а потому, что у нее была дочь София-Фредерика, попросту Фрикен, а то и вовсе Фике. Но уж о ней-то мать не думала совсем.

Зато вспомнила, что после смерти отца маленького Карла-Петера Готторпского у брата Адольфа хватило сообразительности отправить в Россию портрет Карла-Петера, конечно, изрядно приукрашенный, но это неважно. Тогдашняя императрица Анна Иоанновна о двоюродном племяннике — внуке императора Петра I — и слышать не хотела, а вот его родная тетка, нынешняя императрица Елизавета Петровна, обрадовалась и приняла портрет хорошо. Правильно, правители, даже далекие, должны помнить своих родственников! Брат Август, возивший портрет, рассказывал, что русский двор, как и вся Россия, неимоверно богат, хотя и весьма странен. Почему бы не поделиться хоть малой толикой этого богатства с родственниками? Вопрос, почему императрица Елизавета должна делиться своими богатствами с сестрой несостоявшегося супруга, Иоганне не приходил в голову.

Принцесса не могла найти себе места, словно приход к власти Елизаветы Петровны — ее личная заслуга. Она не рассказала, что немедленно написала в Петербург письмо с самыми лучшими пожеланиями долгих лет жизни и правления новой императрице. Удивительно, но из Петербурга пришел ответ! О, как носилась с этим ответом Иоганна… Ее не просто благодарили за поздравления, ее просили! Императрица просила принцессу Цербстскую прислать портрет своей сестры Анны, когда-то подаренный жениху — брату самой Иоганны, мол, у Елизаветы Петровны, как на грех, портрета любимой покойной сестры нет.

Иоганна-Елизавета смотрела на остальных родственников свысока, никто из них не догадался начать переписку с российской императрицей, никто не оказался столь прозорлив. Портрет, конечно, находился не у нее, а у ее матери, но был спешно отослан снова с наилучшими пожеланиями и всяческими заверениями, что будь брат жив… что он наверняка с небес радуется успеху своей несостоявшейся супруги…

Елизавета Петровна действительно любила своего так внезапно умершего незадолго до свадьбы жениха — брата принцессы Иоганны, а потому снова ответила. Когда нарочный курьер доставил этот царский привет, даже Иоганна-Елизавета на некоторое время потеряла способность хвалиться своими успехами, то есть дар речи. Присланный взамен портрет императрицы был вставлен в рамку из бриллиантов общей стоимостью не менее двадцати тысяч талеров. И супругу любезной принцессы тоже достался подарок — прусский император Фридрих правильно понял намек российской императрицы и произвел своего верного Христиана-Августа в фельдмаршалы! Семья немедленно собралась в Берлин. О… это был поистине золотой дождь, и принцесса Иоганна по праву гордилась тем, что сумела его вызвать. Она не подозревала, что это только начало.

Фрикен с интересом прислушивалась к новостям, хотя они ее никак не касались. Новая российская императрица объявила своим наследником своего племянника Петера-Ульриха, того самого мальчика из Эйтина, который любил играть в куклы. Ну уж теперь-то он, конечно, этого не делает и вообще забросит все глупости, не станет ни пить, ни увлекаться играми, теперь он наследник, а значит, должен все силы положить на учебу — решила для себя Фрикен. Только как можно жить в Эйтине, будучи наследником короны в России?

Девочка оказалась права: невозможно, Карла-Петера-Ульриха забрали в Петербург.

Но и это было не все! Российская императрица умела быть щедрой, особенно если это ей ничего не стоило. Наставник Карла-Петера епископ Любекский Адольф-Фредерик вместо своего отбывшего в Россию подопечного назван наследником шведской короны! И в этом Иоганна справедливо усматривала свою заслугу. Родственница на престоле, брат — наследник шведской короны… К сожалению, она сама все равно супруга скромного Христиана-Августа, пусть и фельдмаршала.

У Иоганны-Елизаветы голова шла кругом, однако она не подозревала, что главный выигрыш в лотерею судьбы впереди и связан с дочерью, о которой, как и о муже, она почти забыла.

В их берлинском доме гость — молодой красивый камер-юнкер русского двора Яков Сиверс. Вообще-то он привез императору Фридриху II жалованную императрицей Елизаветой Петровной Андреевскую ленту, но заглянул и к ее родственнице Иоганне-Елизавете. Визит был неофициальный, утренний, но как раз это и понравилось Иоганне, потому что означало, что теперь она с российской императрицей почти на короткой ноге.

Гостя принялись потчевать утренним кофе и развлекать светской беседой. Он высказал все благодарности, в том числе и по поводу присмотра за наследником престола, не осуждая ненадлежащее его выполнение, а потом вдруг попросил возможность познакомиться с Софией-Фредерикой. У матери сладко зашлось сердце. Она прекрасно помнила, что Петер-Ульрих не женат и вполне годится Фрикен в мужья. Нет, это было уж слишком сказочно! Но русский камер-юнкер сидел в кресле напротив и исчезать, как мираж, не собирался.

Но Фрикен не причесана! Сиверс улыбнулся:

— Тем лучше, я увижу настоящий цвет ее волос и их наличие…

Это был уже не просто намек.

Иоганна едва сдержалась, чтобы не броситься за дочерью самой, отправила слугу с жестким приказом немедленно явиться в таком виде, в каком ее застанут.

Вид оказался очаровательным. Когда в гостиную шагнула принцесса с торчащими во все стороны начесанными волосами (уложить их не успели, только немилосердно взбили), Сиверс не смог удержаться от смеха:

— Вы очаровательны…

Иоганна от досады кусала губы, но что теперь поделаешь.

— Я хотел бы увезти с собой портрет этого ангела. Только, конечно, причесанного…

— О да!

В тот же день бедная Фрикен провела в неподвижности четыре часа, пока художник Пейн набрасывал на холсте ее силуэт, а потом и рисовал сам портрет. Художник вовсе не требовал таких жертв, ему достаточно позировать по два часа, мастер отличался прекрасной памятью, к тому же написать платье и все остальное можно бы и со служанки, но Иоганна-Елизавета категорически потребовала не делать никаких замен, а дочь заставила сидеть смирно с легкой улыбкой на устах.

Не меньше Фрикен мучился и Пейн, потому что каждый штрих, каждый мазок комментировался, пока мастеру не надоело. Он вдруг протянул заказчице свои инструменты:

— Возьмите, мадам.

— Что?

— Возьмите мои кисти, вы прекрасно знаете, как нужно рисовать вашу дочь, сделайте это сами… У вас получится много лучше, а я не могу работать под диктовку.

У Иоганны хватило ума отступить, она дала последние наставления и удалилась, заверив, что больше вмешиваться не станет.

— Расслабьтесь, дитя мое, и посидите просто в кресле. Если вы что-нибудь расскажете о себе, я нарисую вас куда лучше.

Фрикен улыбнулась: этот Пейн вовсе не такой зануда.

— К чему вашей матери такой портрет и почему вы должны выглядеть на нем взрослой и серьезной?

— Его попросили для российской императрицы.

— Прекрасно. У императрицы есть неженатый сын?

— Нет, племянник. Он наследник короны.

— Замечательно. Теперь я знаю, что пишу портрет невесты. Сколько лет наследнику?

— Он на два года старше меня.

Портрет действительно увезли в Петербург.

Этот неожиданный интерес к своей особе со стороны императрицы поставил Фрикен в новое положение, наступил миг, когда она посмотрела на мать почти как на равную.

Вот уж чего никак не ожидала Иоганна-Елизавета! Даже возможность стать тещей наследника престола не могла примирить ее с тем, что дочь будет выше по статусу. Она привыкла быть всегда и везде первой, а тут вдруг все будет сосредоточено на ее дочери? К тому же Иоганна вдруг осознала, что стареет! Нет, она по-прежнему хороша, молода, вызывала восхищение, но признавать, что уже пришло время дочери, оказалось просто невыносимо. Отступать на второй план Иоганна не могла и не собиралась.

А дочерью интересовались. В Гамбург, где довольно часто бывала у бабушки Фрикен, приехал из Петербурга барон Корф, женатый на двоюродной сестре императрицы Елизаветы Петровны. И Корф тоже попросил портрет принцессы и сделал ей массу комплиментов.

Но взрослеющая девушка, которой уже исполнилось четырнадцать, вызвала интерес еще и у младшего брата Иоганны-Елизаветы Георга-Людвига Гольштейн-Готторпского. Петербург далеко, а молодой красивый дядя Георг рядом. К тому же Фрикен уже почувствовала свою растущую силу и почти упивалась ею. Мать столько лет внушала ей, что она дурнушка, что некрасива, не умеет носить одежду, двигаться, вести остроумную беседу, что ей никогда не составить прекрасную партию… Другая бы замкнулась, но у Фрикен материнская критика вызывала желание доказать, что Иоганна-Августа не права. Красавицей юная девушка себя вовсе не считала, но она уже научилась нравиться людям своим приятным обхождением, и беседу поддержать умела, и слушала собеседника так, что с очаровательницей не хотелось расставаться. Это было личной заслугой Фрикен, которой она очень гордилась.

Дядя Георг попал под обаяние племянницы, как попадали все, она не стремилась очаровать его специально, просто мягко и приветливо беседовала, была вежлива, занятна, весела… Но ему-то хотелось уже не только бесед, Георг разглядел стройную фигуру племянницы, ее удивительные глаза, которые вдруг из карих становились просто синими, ее красивые руки… И вот сорван первый поцелуй…

Куда смотрела строгая мать?! Девушке выпала возможность стать невестой наследника престола, в будущем надеть на голову корону богатейшей страны Европы, а мать откровенно попустительствовала ее роману с молодым дядей! Удивительно, но Иоганна-Елизавета вовсе не препятствовала этой страсти младшего брата. Только чудом до знаменательного первого января 1744 года роман не зашел дальше пары поцелуев. Иоганна-Елизавета ревновала дочь к успеху и проявленному к ней интересу.

Торжественное богослужение в цербстской дворцовой часовне по случаю Нового года подходило к концу. Христиан-Август был доволен, его семья свято чтила религиозные традиции и соблюдала все требования. Он оглядел детей, их в часовне трое — София-Фредерика, Фридрих-Август и Шарлотта. Елизавета-Ульрика еще слишком мала, ей всего год, а старший из сыновей, Вильгельм, что родился через полтора года после Фрикен, умер…

После службы предстоял праздничный обед. Он действительно был праздничным, но перебило этот обед важное сообщение.

— Ваша светлость, курьер из Берлина… Вам письмо.

Слуга обратился не к хозяину, а к Иоганне-Елизавете. Она оглядела мужа и старшую дочь с чувством превосходства.

— Принесите прямо сейчас.

В напряженном молчании все наблюдали, как Иоганна-Елизавета читала послание. Было видно, что в ней борются противоречивые чувства. Послание оказалось от обер-гофмейстера Петера-Ульриха, уже ставшего в Петербурге Петром Федоровичем, Брюммера. В нем оказались в том числе следующие строки:

«…По личному повелению Ее Императорского Величества я имею честь довести до вашего сведения, что императрица желает, чтобы ваша светлость в сопровождении вашей старшей дочери, не теряя времени, пожаловали в Россию, в тот город, где ныне пребывает царский двор. Ваша светлость слишком прозорливы, чтобы не понять истинного смысла того нетерпения, с которым Ее Императорское Величество желали бы видеть здесь вас и принцессу, дочь вашу, о которой молва рассказывает столько хорошего. Бывают случаи, когда глас народа воистину является гласом Божиим…

Дабы ваша светлость могли подробно осведомиться о всех обстоятельствах, имеющих отношение к настоящему делу, я имею честь доложить, что король Прусский посвящен в тайну. Ваша светлость может, следовательно, смотря по собственному благоусмотрению, поговорить или не переговорить с ним на эту тему…»

Фрикен замерла, глядя широко раскрытыми глазами на мать. Ее практически сватают за наследника российского престола? Те портреты, что писали, понравились императрице и Петеру-Ульриху? Нет, как там его теперь зовут? Кажется, просто Петером.

Но мать швырнула письмо на стол:

— Как не вовремя!

— Что не вовремя?

Она оглянулась на дочь, словно удивляясь, как она вообще смеет подавать голос:

— Ехать в Россию зимой? Глупость!

И отец тоже вовсе не радовался такому известию. Фрикен изумленно переводила взгляд с одного родителя на другого. Они не желают видеть корону на голове своей дочери?! Но почему?! И тут ее прорвало, нет уж, единственного в жизни шанса выбраться из Цербста и скромного достатка она не упустит! Этот мальчик Карл-Петер станет императором, а она при нем императрицей? Конечно, даже если ей придется тянуть мать в Россию за руку.

— Если вам делают такие лестные предложения из России, полагаю, не стоит отказываться, потому что это было бы счастье для меня.

Голос тверд, он почти звенел металлом. Попробуйте возразить!

Родители изумленно уставились на свою всегда и со всем соглашавшуюся дочь. Вот тебе и Фрикен.

— Но как же бедный Георг, он что скажет?

Хотелось в ответ крикнуть: «Мама, при чем здесь Георг?! Мне предлагают императорскую корону!» Но Фрикен хватило ума скромно опустить глазки:

— Он может только желать мне счастья и благополучия.

И все-таки, наверное, не неожиданное «восстание» дочери убедило ее мать, а… письмо императора Фридриха Прусского. Он не только не был против такого брака, но и сделал вид, что сам его устроил. Это было неправдой: Софию-Фредерику император рекомендовал Елизавете Петровне в ряду других принцесс, но Иоганна-Елизавета знать об этом не должна.

Император приглашал принцессу с дочерью к себе для того, чтобы дать наставления по поводу поведения в Петербурге и поручить некое очень важное дело.

Император? Важное дело?! Конечно, они едут в Берлин!

В Цербсте засуетились, обновляя наряды, укладывая вещи, собираясь.

Но наряды обновлялись только у самой Иоганны-Елизаветы, удивительно, но матери в голову не пришло приодеть Фрикен, если уж везут ко двору. Глупости, пусть едет в чем есть! Иоганна и не подумала, что Софию-Фредерику придется вести во дворец. Для решения всех вопросов есть она сама, при чем здесь дочь?

Упоенной собственной значительностью Иоганне-Елизавете (с ней переписываются император и императрица!) было не до дочери, она знала только себя.

Веселая императрица Елизавета

— Miravilla! — Этот возглас немало повидавшего на своем веку самых разных красавиц испанского посланника Дюка де Лириа о младшей дочери царя Петра Алексеевича, Елизавете, могли бы поддержать многие.

Елизавета Петровна и впрямь была хороша собой! Рослая, стройная, с прекрасными темно-русыми волосами, большими глазами и великолепной белой кожей, она к тому же отличалась веселым нравом и живостью. Очаровательное создание!

Елизавета о престоле не мечтала, и до нее было кому править, ей достаточно перешедшей по наследству от матери Александровской слободы — имения весьма обширного, включавшего и села: Покровское, Перово, Измайлово… Петр Алексеевич отцовскую вотчину не любил, как не любил все московское вообще, а вот его дочери дедова слобода пришлась по душе. Как появилась там впервые, приехав просто посмотреть, так и привязалась сердцем.

Удивительно, но девушка, рожденная матерью-немкой и отцом, любившим все голландское и немецкое, обожала все русское — застолья, баню, охоту, гулянья… Нет, она с удовольствием танцевала и на балах, но, чувствуя при дворе для себя опасность, инстинктивно стремилась удалиться от него.

А опасность была, и немалая. Правящая императрица Анна Иоанновна хоть и приходилась Елизавете двоюродной сестрицей (она была дочерью старшего брата Петра I Ивана V Алексеевича), но по возрасту годилась ей в тетки и выглядела соответственно. К тому же Анна Иоанновна представляла старшую ветвь детей царя Алексея Михайловича, от царицы Марии Ильиничны Милославской, считавшую младшую, от Натальи Кирилловны Нарышкиной, едва ли не побочной и не имеющей прав на престол. А уж детей Петра Алексеевича от его немки Марты Скавронской, взятой пленницей в обозе и крещенной Екатериной, так и вовсе приблудными. Тем паче дети в том браке родились до венчания родителей, и Елизавета Петровна вообще-то была незаконнорожденной…

«Старшая» ветвь признала царствование Петра II Алексеевича — внука Петра Великого от его казненного им сына, Алексея Петровича, но признавать дочерей от немки низкого происхождения Екатерины — Анну и Елизавету — не желала, во всяком случае, в качестве наследников престола. Потому Анна Иоанновна сколько правила, столько мучилась вопросом: кому оставить российский престол? И ведь придумала!

Такого Европа еще не видывала. Императрица, не имевшая семьи, завещала престол будущему сыну своей племянницы, тоже Анны, который родится в ее будущем браке!

Старший брат Петра Великого Иоанн Алексеевич имел много детей, но не все они выжили, а из трех взрослых дочерей — Анны, Екатерины и Прасковьи — только у Екатерины с ее мужем Карлом-Леопольдом Мекленбургским была дочь. Вот будущему ребенку этой юной Екатерины-Христины и завещала Россию Анна Иоанновна. Для начала принцессу следовало выдать замуж, а потом ждать появления наследника. Не все шло гладко, но наследник родился…

Однако не только борьба между ветвями наследников мешала Анне Иоанновне чувствовать родственную приязнь к своей двоюродной сестрице. Скорее здесь большую роль сыграла красота Елизаветы. Ей и стараться не стоило, чтобы отвлечь внимание присутствующих на себя. Красивая, веселая, живая, она мгновенно становилась точкой притяжения всех взглядов, объектом всеобщего внимания. Вот уж этого Анне Иоанновне не нужно вовсе! Сказывалось нежелание стремительно стареющей некрасивой рябой женщины видеть рядом с собой молодую красивую соперницу. А уж понимание, что та может стать следующей императрицей и все будут с нетерпением ждать смерти правящей, делало отношение к двоюродной сестре совсем напряженным. Анна Иоанновна пыталась придумать, за кого бы выдать замуж красавицу Елизавету… или отправить в монастырь.

Но и то и другое трудно. За что в монастырь? Грехи найдутся: вон милуется с бывшим певчим Алексеем Разумовским, поговаривают даже, что венчаны тайно, а это уж и вовсе проступок такой, за который можно карать.

Замуж выдать бы подальше, да только за кого? Сколько ни перебирала Анна Иоанновна заморских принцев — а к Елизавете сватались очень многие, даже персидский шах, — не могла найти такого, чтоб сей брак не опасен был для нее лично. Все казалось, что, обретя сильного мужа, Елизавета сможет заявить свои права на российский престол вопреки желанию императрицы. А ведь еще при жизни царя Петра Елизавета могла стать супругой французского короля Людовика XV. Случись такое, и судьба Франции могла бы сложиться иначе, а с ней и всей Европы…

Вот и маялась Анна Иоанновна, пытаясь придумать, куда бы сплавить неугодную красавицу Елизавету…

Чувствуя, что чем дальше от двора, тем безопасней, Елизавета большую часть года проводила в своих московских владениях, особенно полюбив ту самую Александровскую слободу, что была печально известна во времена Ивана Грозного как его опричная вотчина. Но почти через две сотни лет уже ничто не напоминало страшных дней, Елизавета быстро превратила слободу в центр веселья, причем веселья в русских обычаях….

На горе напротив Рождественской церкви для нее построили новые палаты, деревянные с каменным низом, почистили большие пруды, отремонтировали липовую мыльню (баню), псарню, охотный двор, сокольню, хозяйственные дворы… И хотя сама слобода была не слишком красива — ряд низких изб, от времени, кажется, вросших в землю, стала оживать и она.

Особенно шумно бывало, когда царевна приезжала охотиться, тогда вся округа наполнялась множеством людей, шумом, разноголосицей, собачьим лаем, ведь Елизавета Петровна больше любила псовую охоту, предпочитая ее даже соколиной. Но и соколиная бывала на славу… Елизавете казалось, что ничего нет лучше раннего выезда на охоту, когда на заре слободу будили лай и тявканье чуявших скорую добычу борзых и гончих, которых псари едва удерживали на поводу. Когда все охотники, одетые в простую сермяжную одежду, с ружьями и рожками за плечами, собирались возле крыльца, выходила она сама. На Елизавете удивительно хорошо сидела мужская одежда, она об этом знала и не упускала случая принарядиться в полукафтанье, высокие сапожки и небольшую шапочку.

Ловкая, сильная, легко вскакивала в седло по-мужски, для горячения крови непременно поднимала коня на дыбы и мчалась вперед во главе охотничьей ватаги. Звонко били копыта лошадей в прихваченную первыми осенними заморозками землю. Конечно, с птицами выезжали более степенно, но и тут царевна норовила умчаться и в поле поджидала сокольничих. Те привозили своих соколов, ястребов, сибирских кречетов, гордясь друг перед дружкой и искоса поглядывая, чья птица лучше, чей клобучок нарядней. Клобуки на птичьих головках и впрямь были один другого краше — расшиты золотом, серебром, красным шелком. На шейках висели звонкие серебряные колокольчики…

Охотились азартно, часто по несколько дней не возвращаясь в слободу. Для этого отдельно ставились охотные дворцы — место пристанищ веселой компании, — и «ставки» для обслуги и животных.

С утра в седле, а вечером на пиру — так проводила время царевна. Елизавета очень любила вкусно покушать и знала в еде и питье толк. Вообще, она умела разнообразить веселье: летом хороводы с сельскими девушками, катание на лодке, непременные качели, до которых была большая охотница. Часто по округе разносился звонкий смех царевны, взмывающей ввысь на качельной доске. Зимой бывали катальные снежные горы, а еще каток. Ее лекарь Лесток оказался отменным катальщиком, обучил и Елизавету, и стоило замерзнуть пруду, как они принимались разъезжать по ледяной глади, взявшись за руки…

Любила мчаться на тройке со свистом и удалью… Любила посиделки со слобожанами. Они охотно приглашали царевну на свои праздники — свадьбы, крестины, именины. Елизавета не чуралась и отвечала тем же. Странно иностранцам смотреть на такое времяпровождение цесаревны, но кто смотрел? Лесток и сам с удовольствием участвовал в ее забавах, а остальными были русские, вернее, Елизавету окружали ее родственники по матери — Скавронские, Ефимовские, Гендриковы, которые, правда, русскими только считались, в них текла немецкая кровь.

Когда-то, разыскав старшего брата своей дорогой Кати, Карла Самуиловича Скавронского, Петр I не стал приближать ко двору ни его, ни еще одного брата, Федора, ни сестер Екатерины, видно, из опасений, что деревенские родственники жены могут основательно подпортить ее и без того не слишком чистую репутацию. Просто позаботился, чтобы деревенские родственнички ни в чем не нуждались, конечно, в пределах той самой деревни.

После смерти мужа Екатерина привезла многочисленную родню в Петербург, поселила за городом, дала графское достоинство и постаралась сочетать браком со знатными фамилиями. Родственников было много: у старшего брата, Карла Самуиловича, двое сыновей и три дочери, у сестры Христины четверо детей, у сестры Анны две дочери… Но во дворце в Царском Селе еще при матушке Екатерине I Алексеевне всем родным душам нашлось место. Орава вчерашних крестьян отмылась, переоделась, научилась есть вилкой, приседать в реверансе и чувствовать себя богатыми помещиками. Сама Екатерина держалась от братьев, сестер и многочисленных племянников и племянниц подальше, но обеспечила их на всю жизнь, одарив за неприметность, нетребовательность и понимание своего места огромными владениями.

Особенно она постаралась для детей своего старшего брата Карла Самуиловича Скавронского. Два его сына получили прекрасное образование и служили при дворе, дочери выданы замуж: старшая за польского графа Сапегу, средняя за барона Корфа, а младшая — уже Елизаветой — за Воронцова.

Не забыты и дети сестер. Дочь Христины Гендриковой Марья вышла замуж за Чоглокова и долгие годы была правой рукой своей августейшей двоюродной сестрицы… Она сыграла заметную роль в судьбе Екатерины II.

Но это случилось позже, а тогда дети брата и сестер покойной императрицы Екатерины I под фамилиями Скавронских, Гендриковых и Ефимовских еще только осваивали сложную придворную науку и жались к своей родственнице. Елизавета не отталкивала их.

Категорически не желая передавать трон бездетной Елизавете, Анна Иоанновна стала привечать собственную племянницу Елизавету-Екатерину-Христину — дочь своей старшей сестры Екатерины Иоанновны. Очень неудачно выданная замуж за Карла-Леопольда Мекленбург-Шверинского, Екатерина Иоанновна через несколько лет замужества, чтобы не подвергаться нападкам и избиению со стороны мужа, была вынуждена бежать в Россию к матери — царице Прасковье Федоровне, вдове старшего брата Петра I Иоанна V. Екатерина Иоанновна жила с дочерью Елизаветой-Екатериной-Христиной у царицы Прасковьи, ни о чем не мечтая и ничего не ожидая от судьбы. Маленькая Елизавета-Екатерина-Христина воспитывалась хуже некуда, росла откровенной невеждой и неряхой, была девочкой весьма доброй и душевной, но нелюдимой, предпочитавшей уединение. В данном случае уединение было не созерцательным или ведущим к размышлениям, а совершенно пустым, ребенка ничему не научили.

От родителей взять просто нечего ни в развитии, ни в нравственности. Понятия нравственности тех времен вообще весьма условны… Карл-Леопольд был груб, жесток и изрядно блудлив. Первая супруга от него ушла, вторая — Екатерина Иоанновна — сначала отвечала мужу взаимным наставлением рогов, а потом тоже сбежала. Но и в России вольную жизнь не прекратила.

Через год после их возвращения умерла старая царица Прасковья Федоровна, и Елизавета-Христина осталась только с матерью, жившей весьма свободно, а вернее, попросту блудившей. Екатерина Иоанновна была безграмотна, не задумываясь говорила вслух все, что ни придет в голову, любила слушать непристойные, похабные песни и не любила мыться. Дом оказался вечно полон самого разного сброда, нищих, кликуш, грязи, вони и непристойностей.

Девочка, видевшая далеко не лучшее поведение своей матери, откровенно дичилась, предпочитая запоем читать. Читала Елизавета-Христина по-французски, хотя говорила на этом языке с трудом, и только пустые французские романы, дававшие очень мало пищи для ума. Мать об умственном развитии своей дочери не заботилась вовсе, зато воевала с ее застенчивостью и дикостью. Чтобы заставить принцессу появляться в обществе, приходилось даже применять силу. Остается только догадываться, что это была за сила и в каком обществе Елизавете-Христине так не хотелось появляться.

И вдруг такая перемена в судьбе!

Ей было тринадцать, когда о ней вспомнила тетка Анна Иоанновна, объявив наследником будущего сына царевны, еще даже не имевшей жениха. Придворным пришлось принести присягу будущему несуществующему младенцу. Невиданное дело, которое, однако, требовало решительных действий со стороны самой императрицы. Младенец от кого попало родиться не должен, но чтобы выдать замуж дичившуюся Елизавету-Екатерину-Христину, ее нужно для начала хоть чуть облагородить и крестить в православную веру, потому как против лютеранки восстал бы не один двор.

Крестили, принцесса получила новое имя — Анна — в честь крестной матери, которой стала сама императрица Анна Иоанновна, и отчество по второму имени отца — Леопольдовна. Почему Анне Иоанновне не понравилось первое имя — Карл, — оставалось только гадать. Вскоре после крещения дочери умерла ее мать Екатерина Иоанновна, но девочку это заботило мало. У нее была сердечная подруга Юлия Менгден, к которой принцесса привязалась не на шутку. Откровенно лесбиянская связь сначала испугала императрицу Анну Иоанновну, но потом тетка махнула на племянницу рукой: лучше пусть спит со своей Юлией, чем с мужчиной, по крайней мере, не преподнесет сюрпризов в подоле.

К принцессе приставили воспитателей: француженку, генеральскую вдову Адеркас, и священника Прокоповича, которые должны были учить Анну Леопольдовну. Не удалось, привычка брала свое, да и свет-Юленька не собиралась выпускать из рук такую привязанность.

Нашелся и жених новокрещенной Анне, им стал Антон-Ульрих Брауншвейгский. Жениха привез в Россию Левенвольде, но совершенно не угодил ни императрице, ни самой невесте. Антон-Ульрих был невелик ростом, щупл, светловолос и неказист, да еще и заика. Ему не сказано ни «да», ни «нет», вопрос отложен до взросления невесты.

Все это проходило мимо Елизаветы, которая, увидев Антона-Ульриха впервые, искренне порадовалась, что этакий крупноголовый, длиннолицый изнеженный сморчок достался не ей. Сама невеста красотой тоже не блистала, Анна Леопольдовна была нехороша собой — длинноноса, длиннолица, впечатление портили также ее болезненная замкнутость и знаменитая неряшливость. Верчению перед зеркалами Анна Леопольдовна предпочитала не серьезные занятия, которые совсем не помешали бы будущей регентше наследника престола, и даже не чтение французских романов, а постельные объятия с подругой Юлией Менгден, без которой не мыслила ни дня ни ночи.

Анна не следила за модой, не рвалась в свет, откровенно дичась. Дичиться было чего, императрица Анна Иоанновна вернула двор из Москвы в Петербург, он стал довольно шумным и блестящим, но оставался полон приживалок, шутов, дураков, карл, всякого сброда, мало похожего на блестящую свиту европейских дворов. Хотя в шутах у Ее Величества часто ходили люди весьма знатных фамилий: Салтыков, Голицын, Апраксин, Волконский… таков был каприз Анна Иоанновны. Оставив развитие страны на своих помощников, прежде всего на Бирона, она вела жизнь провинциальной помещицы, только с имперским размахом — закатывала бесконечные многолюдные пиры, охотилась, причем часто прямо из окон своего дворца, без конца слушала сказительниц, гадалок, а то и просто сплетниц…

Престол Анна Иоанновна получила в 37 лет, а до того жила в крайне стесненных условиях, выданная замуж своим дядей царем Петром за герцога Курляндии Фридриха-Вильгельма, который через месяц после свадьбы окочурился с перепою. Император Петр своей волей оставил племянницу в Курляндии, не позволяя вернуться, следить за ней определил Петра Салтыкова, который стал утешителем бедной вдовы не только морально, но и физически. Однако денег дядюшка на содержание племянницы давал немного, всего 30 000. Видно, помня об этом, императрица теперь мстила его дочери Елизавете Петровне, выделив такое же содержание. Оно было, конечно, немалым, но уже недостаточным, время-то шло…

Сначала согласившись на все выдвинутые ей при занятии российского престола условия, став императрицей, Анна Иоанновна быстро показала свой нрав и эти условия просто отмела. Теперь она была самовластной правительницей безо всяких ограничений, ненавидела двоюродную сестрицу Елизавету Петровну и весь род «выблядков» Екатерины I, но особо не торопилась и с замужеством племянницы тоже: ни к чему заводить наследника, ради которого может последовать переворот. Потому насильно Анну Леопольдовну замуж пока никто не гнал. Возможный ее жених отправился в Крым воевать под руководством Ушакова, который оставил о нем не слишком восторженный отзыв: «ни рыба ни мясо», но к ордену для приличия представил…

Императрица Анна Иоанновна пристально следила за своей двоюродной сестрицей красавицей Елизаветой Петровной, но не уследила за племянницей. Не слишком развитая умственно девушка рано развилась физически. Все вокруг нее во дворце твердило о любви (отнюдь не возвышенной и не платонической), а потому даже лесбийская страсть к Юлии Менгден, которая, кстати, не прервалась, не помешала царевне влюбиться в саксонского посланника при русском дворе Карла-Морица Линара. Это совершенно неудивительно, Линар считался (и был) самым красивым мужчиной при дворе, к тому же умеющим романтично ухаживать и преподнести себя. А еще Линар был весьма женоподобен, потому новая страсть принцессы к красавцу вовсе не шла вразрез с ее любвью к Юлии.

Совершенно неожиданно помощницей в свиданиях стала наставница Анны генеральша Адеракс, как, собственно, и Юлия. Когда сия новость дошла до императрицы, Анна Иоанновна пришла в ужас! Не хватало только, чтобы наследник родился от кого попало! На что рассчитывал Линар, разыгрывая ответную влюбленность, непонятно, никто за него принцессу не выдал бы, пошиб не тот. В результате разборок генеральшу выгнали вон из России, Линара попросили спешно отозвать, а Анну Леопольдовну посадили под жесткий надзор, уже не заботясь ни об обучении, ни о развитии. Рядом оставалась только неизменная Юлия Менгден.

Но шли годы, невеста повзрослела окончательно, пора бы и выдать замуж. Свою кандидатуру предложил Бирон, у которого был сын, правда, на шесть лет моложе Анны Леопольдовны. Бирон ошибся только в одном: он предложил сына сразу принцессе в качестве альтернативы не понравившемуся ей Антону-Ульриху, а делать это нужно самой Анне Иоанновне. Хотя, кто знает, может, Бирон пытался предложить такой вариант и императрице, да получил отпор?

Невеста тоже предпочла некрасивого Антона-Ульриха, все же у того кровь королевская…

Как ни тянула Анна Иоанновна, а обзавестись зятем пришлось…

Теперь оставалось ждать наследника. Но супруг допускался в спальню принцессы только в определенные «полезные» дни, в остальное время там господствовала все та же Юлия Менгден. И все-таки у него получилось!

Знай Антон-Ульрих будущую судьбу сына, своей супруги, остальных детей и свою собственную, может, и бежал бы сломя голову из России или, во всяком случае, не получив согласия в первый раз, предпочел другую невесту? Но у истории нет сослагательного наклонения, свадьба состоялась, через год после нее родился сын, крещенный в честь своего прадеда Иоанном Антоновичем, императрица могла быть спокойна.

Могла, но не была. Ее одолевали хвори, давали о себе знать больные почки, приступ следовал за приступом.

Выдали наконец замуж Анну Леопольдовну, и она, как по заказу, родила сына — Иоанна Антоновича. Анна Иоанновна смотрела на Елизавету словно с насмешкой, мол, по-моему вышло. Елизавета не противилась, но ее двоюродная сестрица прожила после рождения ребенка недолго.

Когда императором оказался младенец Иоанн, а регентшей при нем Анна Леопольдовна, не имевшая к этому ни малейшего стремления, Елизавете дышать стало легче. Бирон, правивший Россией вместо императорской четы, ей не досаждал, у него даже было намерение заменить на престоле Анну на Елизавету. Не удалось, Бирона отправили в ссылку, а хорошее отношение племянницы к тетке быстро сошло на нет. В России началось заметное брожение: к чему на престоле младенец, рожденный немкой от немца, когда жива-здорова дщерь Петра Великого? Простая в общении, красивая, веселая Елизавета с каждым днем становилась все популярней в армии. Ей не удавалось отсидеться в своей Александровской слободе, но и при дворе тетка, бывшая всего на четыре года старше племянницы, матери императора-младенца, выглядела куда эффектней. Красавица Елизавета затмевала императрицу-регентшу Анну Леопольдовну и приковывала к себе все больше внимания.

Елизавета помнила это прекрасное и очень опасное время. Ей шел тридцать первый год; в расцвете женской красоты, умудренная опытом, она была удивительно хороша. Хождение над пропастью закончилось через полгода. Анна Леопольдовна решила, что иметь даже просто рядом столь сильную соперницу опасно, император Иоанн Антонович слишком мал, чтобы можно было спокойно править, дожидаясь его взросления, а дочь Петра Великого вон она, танцует каждый день на балах, блещет на маскарадах, крестит детей у гвардейцев, выпивая при этом с ними по стопочке под крики «Виват!». Стоит ей только захотеть, и гвардия на руках понесет Петрову дочь на трон…

Вместе со сменившим Бирона Минихом, а за ним Остерманом было решено либо поскорее выдать Елизавету замуж за мелкого немецкого принца и спровадить из России, уже не обращая внимания на ее желание или нежелание, либо постричь и отправить в какой-нибудь дальний монастырь. Сама Елизавета не была согласна ни на то ни на другое, но угроза оказалась слишком серьезной, чтобы от нее отмахиваться.

В ужас пришли и ее сторонники, ведь в таком случае всем им грозила ссылка, недаром же неугодный Бирон теперь жил в Пелыме!

Ни в далекий, заснеженный большую часть года Пелым под Тобольском, ни в какое-нибудь немецкое захолустье, да еще и с неприятным мужем, Елизавете, конечно, не хотелось, и она согласилась с доводами своих приверженцев. Вернее, согласиться пришлось, потому что последний разговор с августейшей племянницей надежд на вольное будущее уже не оставлял. Ситуация сложилась «сейчас или никогда»! В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года гвардия действительно принесла дочь Петра Великого Елизавету Петровну на трон.

В первую очередь она озаботилась судьбой прежних правителей, то есть младенца Иоанна Антоновича и его родителей. Не стоит пересказывать горестную судьбу российской «железной маски» — царевича, в конце концов убитого при попытке Мировича освободить его из каменного плена. Судьба Анны Леопольдовны и ее детей, рожденных в неволе, была немногим лучше, она умерла в Холмогорах молодой, а сестры Иоанна Антоновича, хотя и выехали за границу при следующей правительнице, тоже долго не протянули. Антон-Ульрих намного пережил свою супругу, но что это была за жизнь…

Вторым важным вопросом для новой императрицы стал выбор наследника, хотя большого выбора у нее как раз не было. Собственных детей у Елизаветы Петровны не имелось, есть сведения, что она была тайно венчана со своим любимым сладкоголосым красавцем Алексеем Разумовским, но от такого брака деток всему миру не предъявишь, даже если родились. Самозванцев, конечно, в связи с этим нашлось немало, одна из них — княжна Тараканова, но официальных детей у императрицы не имелось.

Пришлось поискать по округе среди родственников, правда, не по материнской, а по отцовской линии.

Конечно, в первую очередь Елизавета Петровна вспомнила о своей старшей сестре Анне, которую выдали замуж за Карла-Фридриха Голштинского. Петр Алексеевич долго противился этому браку любимой дочери, словно чувствуя, что добра не будет, но в конце концов согласился, хотя венчание состоялось уже после смерти императора. У Анны Петровны родился сын Карл-Петер-Ульрих, тот самый «чертушка», мальчик из Эйтина, не желая передавать корону которому, Анна Иоанновна и вытащила на свет свою племянницу Елизавету-Христину, ставшую Анной Леопольдовной. Мать Карла-Петера Анна Петровна сгорела от быстротечной чахотки через два месяца после рождения сына, ее супруг герцог Карл-Фридрих, распутник и гуляка, не был способен воспитать мальчика должным образом, пустив все на самотек.

Но и он умер, оставив одиннадцатилетнего подростка полным сиротой на попечении родственников в Эйтине подле Любека. Сложность заключалась в том, что Карл-Петер-Ульрих вдруг оказался наследником не одной, а сразу двух корон — российской и шведской! Когда императрицей России была объявлена Анна Иоанновна, стало ясно, что российского престола ребенку не видать, и его принялись готовить к шведскому, а посему усиленно вдалбливали основы протестантской религии. Правда, подготовка на этом и заканчивалась, отрок был малограмотен и категорически не любил учиться.

И на подростка, который ни слова не знал по-русски, не имел ни малейшего представления о том, как и чем живет родина его матери и деда, к тому же обожавшего все прусское и почти боготворившего короля Пруссии Фридриха, вдруг свалилось такое — наследование российского престола после своей тетки Елизаветы Петровны.

В Киль примчался посланник из Петербурга, чтобы увезти Карла-Петера с собой к тетке в далекую и холодную Россию. Сам мальчик был абсолютно уверен, что найдет в снегах России свою погибель (предчувствие не обмануло, но вовсе не так, как виделось в страшных снах Карлу-Петеру-Ульриху).

Увидев племянника впервые, Елизавета Петровна испытала нечто похожее на то, что перенесла Анна Иоанновна, увидев жениха своей племянницы. Долговязый подросток, некрасивый, со странным отрешенным выражением лица, глазами навыкате, давно привыкший к вкусу вина, грубый и малограмотный, увлекался только военной муштрой, разговаривал преимущественно на тему амуниции и военных маневров, причем прусских, и не желал учиться новому, если это новое не касалось военной тематики.

Можно бы надеяться исправить племянника, что Елизавета Петровна и попыталась сделать. Прежде всего, его требовалось крестить в православную веру, а значит, был определен наставник, обучающий ее основам.

Карл-Петер-Ульрих, или Петр Федорович

Возок, вздымая снежную пыль, мчался на восток. Закутанный до самого носа мальчик тоскливо поглядывал на заиндевевшее окошко, ему вовсе не хотелось ехать в далекую незнакомую страну к совершенно чужой тетке, чтобы стать Великим князем и наследником российского престола. Но он знал, что за малейшее сопротивление будет жестоко наказан, а потому молчал, смирившись с судьбой.

Карл-Петер под именем молодого графа Дюкера ехал в Петербург. Сопровождали его два барона Корфа, нарочно присланных из России в Киль (один был мужем двоюродной сестры новой императрицы, а второй — российским посланником в Дании), и его голштинские наставники и слуги: обер-гофмаршал Брюммер, обер-камергер Берхгольц, камер-интендант Густав Крамер, егерь Бастиан и лакей Румберт.

Подростку было совсем тошно, его жизнь и дома-то нельзя назвать легкой из-за постоянных унижений и наказаний, почти ненависти воспитателей, а каково будет там, в далеком чужом Петербурге? Мальчика не замечали немецкие дяди, сдав на руки жестоким наставникам, мог ли Карл-Петер ожидать чего-то доброго от далекой русской тетки, которая, наверное, и слова не знает ни по-немецки, ни по-французски. А он — ни слова по-русски!

Сын русской царевны, внук русского императора Петра ехал на родину своей матери и своего деда с тоской в сердце.

Он родился в Киле в феврале 1728 года у русской цесаревны Анны Петровны и Гольштейн-Готторпского герцога Карла-Фридриха.

В брачном договоре его родителей значилось, что мальчики, рожденные в этом союзе, должны воспитываться в лютеранской вере, а девочки — непременно православными, православной оставалась и сама Анна Петровна. Новорожденного крестили, дав имя Карл-Петер в честь двух великих дедов — с русской стороны дедушкой был император Петр I, со шведской двоюродным дедом приходился Карл XII. Но этим же договором оба родителя отказывались — от своего имени и от имени будущих детей — от прав на российский престол. Правда, оставлялась возможность прямым указанием императора призвать к наследованию принца либо принцессу, рожденных в этом браке.

Вопреки многочисленным выдумкам о слабом здоровье с самого рождения младенец был крепким и сильным, его организм испортили позже. А вот матери он лишился рано. В честь рождения наследника в Киле устроены праздники с многочисленными фейерверками и иллюминацией. Страстно любившая, как и ее отец, подобные развлечения, Анна Петровна встала с постели и, раскрыв окна, стала любоваться рассыпающимися в небе огнями. Фрейлины бросились к своей герцогине, убеждая не рисковать так, но она только отмахнулась:

— Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного.

Усмехалась зря, за этим последовала простуда, горячка и… смерть!

Кроха Карл-Петер остался сиротой.

Совсем скоро из России стали приходить неприятные для надежд герцога Гольштейна новости. Там продолжалась чехарда власти. Когда пара уплывала в Киль, императором в Петербурге был внук Петра I, сын царевича Алексея Петр II, управлял страной до совершеннолетия императора Регентский Совет, в который, кроме Меншикова и двух цесаревен, Анны и Елизаветы, входил и Карл-Фридрих Голштинский. Но стоило Анне и Карлу отбыть в Киль, как начались перемены.

Умерла Анна Петровна. Потом внезапно умер Петр II, и на российском престоле оказался не другой внук царя Петра I маленький Карл-Петер, а племянница императора Анна Иоанновна, дочь старшего брата Петра Иоанна V. Формально все было соблюдено, ведь Анна Петровна и Карл-Фридрих отказались за себя и детей от престола, но новая правительница не собиралась помогать Карлу-Фридриху вернуть его собственные, сильно урезанные Данией владения, как это некогда обещал сделать император Петр I. Анна Иоанновна не считала себя обязанной выполнять обещания дяди, не слишком считавшегося с ней самой.

Конечно, Карлу-Фридриху очень обидно, он не раз повторял, кивая на своего сына:

— Этот молодец отомстит за нас.

Видно, ради такой мести и воспитывали Карла-Петера по-военному, то есть имея в виду, что мстить надо будет во главе войска. Теперь мальчику светил шведский престол, потому что в Швеции правила сначала его бездетная бабушка Ульрика, а потом — ее супруг Фредерик. Хотя перед коронацией сестра Карла XII Ульрика отказалась за себя, своего мужа и своего племянника Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского от короны, королевой она все же была избрана, как потом ее супруг Фредерик королем, других родственников этой династии просто не существовало. Можно надеяться, что следующим пригласят править если уж не Карла-Фридриха, то его сына Карла-Петера, двоюродного внука знаменитого шведского императора Карла XII.

А вот России предстояло мстить.

Мальчика воспитывали очень жестко и временами жестоко. Стояние на горохе или битье кнутом и розгами были в порядке вещей. Отец гордился случаем, который в других условиях мог только осуждаться. Да и сам Карл-Петер с удовольствием вспоминал, что, будучи в чине сержанта, стоял на часах рядом со взрослым сержантом у дверей залы, в которой его отец в свой день рождения давал большой обед. Девятилетний Карл-Петер был очень голоден, ведь его часто забывали покормить, но, едва не плача, терпел, когда мимо проносили аппетитные блюда, от которых текли слюнки и у сытых взрослых. Отец это заметил, но не снял ребенка с его поста, напротив, смеялся, показывая на мучения сына пальцем и переговариваясь с сотрапезниками. Карл-Петер вытерпел, не расплакался, за что был награжден — произведен из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты и приглашен к столу в новом звании. Однако трапеза у голодного ребенка так и не состоялась, от волнения он просто не смог проглотить ни крошки.

И вот теперь за обледеневшим окошком возка мелькали заснеженные просторы сначала Пруссии, а потом России. Елизавета Петровна очень боялась, что племянника перехватят и не позволят вывезти в Петербург, а потому все проходило тайно. Но боялась она зря, император Фридрих Прусский прекрасно знал, кого везут в сторону России под именем юного графа Дюкера, но вмешиваться не собирался: иметь на российском престоле или даже просто наследником человека, весьма ему преданного, императору было на руку. Карл-Петер был заочно просто влюблен в прусского императора, даже сам Фридрих смеялся:

— Я — его Дульцинея, он влюблен в меня заочно, как Дон Кихот…

С каким удовольствием мальчик ехал бы в обратную сторону — в Берлин! Но возок мчал его на восток…

Карл-Петер в отличие от своей тетушки в картах разбирался и им верил, это Елизавета до конца жизни была убеждена, что географические карты противу гадальных врут, сильная Англия не может быть маленьким островом. Карл-Петер знал, что его дед император Петр поставил столицу своей огромнейшей страны довольно близко к границе, остальные просторы России лежали где-то там, на востоке… Но мальчику не были нужны ни восточные, ни западные просторы этой страны.

Окрестности Петербурга его не впечатлили совершенно — вокруг леса да болота, но, когда мальчик увидел сначала шпиль Адмиралтейской иглы, а затем бастионы Петропавловской крепости, уважение к великому деду у него возросло неизмеримо. Зачарованный Карл-Петер долго стоял на берегу Невы, безмолвно любуясь махиной крепостных стен. Да, это силища…

Сзади раздался голос кого-то из русских:

— Хороша крепостица? У государя Петра Алексеевича таких немало. Вон и Кронштадт силен…

Глаза принца блестели, здесь было что посмотреть! Он построит таких крепостей еще много, в каждой будет сильный гарнизон, станут проходить смотры, парады…

Но пока предстояла встреча с императрицей. Оказалось, что она свободно говорит и по-французски, и даже по-немецки. Только Карл-Петер не знал, как себя вести. Если как взрослому, значит, надо целовать императрице руку, если по-детски, то будет несолидно.

Елизавета Петровна все решила сама. Уже зная о некоторой скованности мальчика, она предпочла познакомиться с ним без большого числа свидетелей, сначала посмотреть самой. Увидев, как в высоких дверях появилась щуплая фигурка, затянутая в военный мундир, государыня порадовалась своему решению. Племянник был мал, неказист и неуверен в себе. Рослый наставник Брюммер рядом с ним казался почти гигантом. Но это только на фоне Карла-Петера, стоявшие на часах гвардейцы смотрели и на Брюммера свысока.

Императрица направилась навстречу мальчику сама, протянула руки:

— Карл-Петер… как я рада тебя видеть. О… твой портрет совсем не таков, ты вырос (какая ложь!)… окреп (и снова ложь)… похорошел (разве что блеском глаз от восхищения Петропавловской крепостью)…

Елизавета Петровна сумела сдержать все негативные эмоции от вида племянника, ей по-матерински стало жаль этого явно затюканного ребенка. Не стала протягивать ему руку для поцелуя, притянула к себе, троекратно расцеловала в щеки, шепнув:

— На Руси так положено родственникам…

Карл-Петер почувствовал запах хороших духов, у императрицы восхитительно шелестело платье, она была очень красива и доброжелательна. На время приема мальчик даже забыл о крепости на том берегу Невы.

Елизавета Петровна в разговоре довольно ловко попыталась выяснить уровень образования мальчика и пришла в ужас. Уж на что она сама знала кое-что кое о чем, но племянник не знал и того. Императрица ничего не стала говорить ребенку — это не его вина, скорее беда, но задумалась.

— Алексей Петрович, что делать-то? Хорошо, что теперь привезли, а не позже, когда уж и не исправить…

— Ничего, он еще молод, приставим толковых учителей, всему обучат.

— Брюммер говорит: не любит наследник учебу-то. Неусидчив, неупорен, хотя память отменная.

— А вот этот Брюммер и виной тому. Кабы учили с интересом и смыслом, он и учился бы. А как вон за всякую малую провинность коленками на горох или розог вдоволь, так и учиться не пожелаешь.

— Брюммера бы отослать, да только заскучает без своих Петер…

— Пока пусть останется, мы к мальчонке учителей толковых приставим, они ему все время займут. Только слаб больно, в чем и душа держится.

К наследнику престола были действительно приставлены весьма толковые учителя: Симеон Тодорский должен приготовить к переходу в православие, Исаак Веселовский — учить русскому языку, Якоб Штелин — многим наукам, а еще Лоде — танцам, потому как будущий император должен уметь двигаться и на балах, а не только на плацу. Елизавета Петровна не пустила воспитание племянника на самотек, как это сделали родственники в Киле и Эйтине, она потребовала представить программу обучения именно этого подростка; из представленных ей больше понравилась именно программа Якоба Штелина.

Но до начала обучения еще прошел день рождения наследника — ему исполнилось четырнадцать, а потом — роскошная коронация самой императрицы в Москве. Карл-Петер был потрясен и очарован. Его не били, не ругали, хотя и не потворствовали, не забывали накормить, с ним обходились как с желанным родственником, в его честь устроена грандиозная иллюминация, огни фейерверка чертили в воздухе цифру семь, помноженную на два, все кланялись, улыбались, желали здоровья и долгих лет.

Половины произносимого мальчик не понимал, потому что не знал русского, а не все знали немецкий, но чувствовать себя в центре внимания оказалось очень приятно, возможно, потому, что внимание это было радостным и даже заискивающим (как же, наследник!). Столы ломились от яств, никто ничего не экономил и не берег, его наклонностям пока потакали. Елизавета, решив порадовать Карла-Петера, любившего все военное, распорядилась произвести его в подполковники Преображенской гвардии, мундир которой он немедленно надел. Также его сделали полковником первого лейб-кирасирского полка. Это привело Петера в полный восторг, один вид рослых красавцев-кирасиров вызывал у подростка спазмы в горле. Он с важным видом выслушивал ежедневные доклады маршала Ласси, бывшего подполковником этого же полка. Елизавета Петровна посмеивалась:

— Чем бы дитя ни тешилось…

Но прошли дни праздников; в Россию Карл-Петер прибыл 5 февраля, а 1 июня императрица вызвала племянника к себе и представила нового учителя — профессора Якоба Штелина:

— Ваше высочество часто скучает и должен научиться еще многому, потому представляю вам человека, который займет вас полезно и приятно.

Штелин не смотрел на неуча свысока, кроме того, он придумал систему обучения, которая весьма понравилась мальчику. Профессор быстро уяснил, что наследник имеет великолепную память, но совершенно не привык получать знания системно, было решено обучать в игре. Книги обязательно с картинками, историю петровского правления по медалям, древнюю историю по монетам, геометрию по чертежам крепостей, географию на большом глобусе, картографию — начиная с плана комнаты наследника и до планов разных городов… Одного не учел умный Штелин, что наследнику не пять лет, когда игра развивает воображение и способность мыслить, ему шестнадцатый год, играть несколько поздновато.

Конечно, обучение в игре Карлу-Петеру нравилось куда больше, он с удовольствием разглядывал картинки в огромных фолиантах, которые приносил Штелин, образцы в Кунсткамере, глазел на постовых из окна кареты, когда на прогулке наставник объяснял организацию работы полиции, обожал наблюдать, как тушат пожары, мало прислушиваясь к объяснениям профессора о действии насосов, зато шепотом и сам отдавая приказы бегавшим пожарным… Только это ничуть не развивало усидчивость и способность к регулярным, серьезным занятиям, тем более к занятиям самостоятельным. Самостоятельно Петр не был способен, вернее, научен постигать ничего.

Возможно, занимайся Штелин со своим подопечным несколько лет и регулярно, ему и удалось бы постепенно перейти к более строгой, чем игра, системе обучения, но сначала мешали бесконечные болезни наследника, а потом… его женили. Женатому князю ползать по полу, рисуя план комнаты или крепости, не к лицу. Занятия прекратились.

А вот тяга к игре осталась. Играть в умные, развивающие игры Карл-Петер был не способен, а потому занялся игрушечными солдатиками. Правда, остались макеты крепостей, но не для изучения математики и фортификации, а для игры в развод караулов…

Но это было позже, а сначала Якоб Штелин носил и носил наследнику различные пособия, водил его в Кунсткамеру, где мальчику очень понравились уродцы, собранные при Петре I, возил по городу, объясняя его планировку…

Очень мешал занятиям тот же Брюммер, которому вовсе не импонировал Штелин, заступавшийся за мальчика в случае наказаний. Однажды профессору пришлось даже отнимать Карла-Петера у его сурового наставника, чтобы тот не прибил подростка. И все же наследник не отправлял от себя немецких наставников, хотя мог бы это сделать, лишь попросив тетку.

Много времени отнимали занятия с французским танцмейстером Лоде, здесь подростка примирил его скрипач Гайя. Император Фридрих прекрасно играет на флейте? Значит, и Карл-Петер должен на чем-то играть. Решено — на скрипке. Правда, наследник почему-то не попросил учить его самого Гайя, этим занялся егерь Бастиан, естественно, не блиставший исполнением.

Так и проходили дни: в учебе со Штелином, спорах с иеромонахом Федоровским, который не мог обучать наследника основам веры в виде игры, а потому мучился со строптивым подростком, танцевальными па в зале с Лоде, с балами и праздниками по вечерам, игрой в солдатики вместе с лакеями и слугами…

В ноябре он был крещен, имя не изменилось, назвали в честь знаменитого деда Петром, а отчество дали Федорович. Императрица так опекала все это время наследника, что при крещении тот вел себя вполне прилично, хотя обычно был дерганый и очень беспокойный.

Новое имя, новая жизнь… что-то в ней нравилось, что-то не очень. Главное — о нем заботились, причем не как о солдате, который должен быть всего лишь стойким, а как о мальчике, которого нужно вырастить, образовать и наставить на жизненный путь… И Петер никак не мог понять, по душе ему такая жизнь или нет.

В честь крещения императрица заново обставила ему комнаты, подарила на личные нужды 300 000 рублей. Это были огромнейшие деньги, а для ребенка, никогда не имевшего их вообще, просто немыслимые. В сказке, которая началась вокруг, не хватало только одного — его любимого императора Фридриха Прусского. Елизавета Петровна посмеивалась над таким пристрастием племянника, но не осуждала, справедливо рассудив, что нельзя сразу обрывать привычную жизнь. Потому игре в солдатики никто не препятствовал и говорить по-немецки не запрещал.

Елизавета Петровна играла в карты со своим фаворитом Разумовским, искоса поглядывая на наследника, кривлявшегося в стороне с фрейлинами. Те хихикали, пытаясь уловить скрытый смысл в ужимках великого князя, хотя никакого смысла в них не было, просто подросток, не привыкший не только к придворному, но и вообще женскому обществу, об общении с дамами сведения получавший только от егеря Бастиана и своего слуги Румберта, не знал, как себя вести. Наученный танцмейстером Лоде, в танце Карл-Петер умел подать руку и провести партнершу как надо, но о чем с ней говорить? Девицы определенно не интересовались устройством крепостей или отличиями в мундирах, кроме того, великий князь предпочитал немецкий, а его понимали не все…

Конечно, Петр приглядывался к окружающим, но вести себя так же просто не мог, это раздражало и сковывало одновременно. Все равно он был чужим…

Подкладывая даму треф, императрица улыбнулась:

— Пора невесту искать наследнику.

— Невесту? Да он ребенок совсем, только что в мундире.

— Наследника крестили, учат, на это время надобно, поди, и с невестой так?

— Не русскую брать, что ли?

— Свою нельзя. Вспомни, что было, когда Петру Алексеевичу княжну Меншикову сватали (императрица имела в виду внука Петра I, который умер незадолго до свадьбы с княжной Долгоруковой, а перед тем был обручен с дочерью Меншикова, которого вместе с семьей сослали в Березов). Не хочу раздор среди своих вносить.

— А думаешь, матушка, и без того не будет? Снова начнут лаяться, из какого дома невесту брать.

— Есть у меня на примете, да только ты прав, недовольных найдется. А мы все равно по-своему сделаем!

Елизавета Петровна скинула карты, показывая, что ее взяла. Разумовский развел руками:

— Во всем тебе, Елизавет, везет, что в картах, что в любви…

Она почти плотоядно улыбнулась и скомандовала:

— Все, пора и честь знать, на покой пора, поздно уж.

Если честно, то было скорее рано, потому что, будь дело летом, уже забрезжил бы рассвет, и только осенняя петербургская ночь делала окна темными.

Разумовский покосился на наследника, который с явным облегчением раскланялся с фрейлинами и поспешил целовать ручку тетушке. Какой из него муж? Ему еще самому мамка нужна… Некрасивый, щуплый, со странно вывернутыми коленками, которые прикрывались большими ботфортами сапог, даже по бальной зале двигавшийся почти строевым шагом, Петр вызывал скорее жалость, чем восхищение. Может, правда перерастет?

Императрица не слишком хотела поступать по подсказке своего мудрого и хитрого канцлера Бестужева-Рюмина, а потому, выбрав невесту, ему именно ничего и не сказала. Елизавета Петровна выбрала Софию-Фредерику — дочь Христиана-Августа Ангальт-Цербстского и Иоганны-Елизаветы, троюродную сестру Петра и племянницу внезапно умершего перед самой свадьбой ее собственного жениха Карла. Петру тоже сразу ничего не сказали — успеется, но девушку вместе с матерью пригласили в Россию. Императрица распорядилась устроить достойную встречу. Узнав об этом, Бестужев рвал и метал, ведь он предлагал совсем другую невесту — из Саксонской династии. Но огорчаться канцлеру пока рано, портрет — еще не сама невеста, а невеста — еще не жена.

В Россию…

ВБерлине Иоганна привычно оставила Фрикен дома и отправилась ко двору одна, ей даже в голову не пришло, что главная фигура во всей суете — ее дочь; казалось, Фрикен — всего лишь досадная обуза.

На вопрос, почему не прибыла сама принцесса София, ради которой, собственно, затевалась встреча, был дан ответ:

— Она нездорова после дальней дороги.

Но ясней всего говорил взгляд Иоганны-Елизаветы: мол, разве мало моего присутствия, при чем здесь дочь?

Император оказался настойчив, на следующий прием потребовал привести Софию-Фредерику непременно. Мать ужаснулась, будучи уверенной, что дочери нигде не придется появляться: она не позаботилась о нарядах для Фрикен, с собой взяли всего пару домашних платьев, одно — для скромного выхода, придворного не было вообще, а старые использовать нельзя, девочка быстро росла, и они все малы.

Фрикен снова осталась дома. Император Фридрих почувствовал ложь в неуверенном голосе принцессы Иоганны, предложил немедленно отправить к девочке лекаря, если уж она столь больна, что второй раз не может прийти на прием ко двору. Пришлось признаваться в отсутствии наряда… Разъяренный Фридрих распорядился отправить Софии-Фредерике платье его сестры. Оно оказалось великовато, но девочка все же появилась на обеде у короля.

Конечно, Иоганна пережила немало неприятных минут объяснений с Его Величеством, но все закончилось благополучно, сама невеста Фридриху понравилась, он дал Софии наставления на будущее, а ее матери вообще поручение: вместе с французским посланником Шетарди постараться скинуть со своего места канцлера Бестужева. О… это было бальзамом на душу Иоганне! Кого-то с кем-то поссорить и вмешаться в чужие дела… любимое занятие, кроме того, это поручение короля, и дано оно с уверенностью в том, что Иоганна сможет воспользоваться своими родственными (!) связями при русском дворе.

Конечно, сможет! Разве императрица Елизавет не ее родственница и не бывшая невеста ее брата? Смотрите, как Елизавет привязана к ее семье, к самой Иоганне! Фрикен снова была практически забыта, ей полагалось всего лишь находиться рядом с матерью и вести себя прилично. Иоганна чувствовала себя не просто в центре внимания, а в центре европейской политики. Подумать только, от ее ловкости, в которой мать Фрикен не сомневалась ни на мгновение, зависели отношения в Европе! Это ли не звездный час?

Иоганна принялась собираться в Россию так, словно это ей предстояло выйти замуж. Удивительно, что сама Фрикен не оказалась по оплошности оставленной с отцом в Берлине.

Наконец в январе все было улажено, и Иоганна с дочерью и минимумом сопровождающих — полковником Латорфа, фрейлиной Каин, горничной Шенк и несколькими слугами — двинулись вперед. Фрикен тепло попрощалась с отцом, словно чувствуя, что больше его не увидит: фельдмаршала почему-то не позвали в Россию.

Ехали под именем графини Рейнбек и ее дочери.

Императрица почему-то торопила, а снег, как на грех, в тот год не выпал, пришлось тащиться по стылой грязи, которая днем на солнышке превращалась в настоящую. Зато постоянно дул ледяной ветер, намерзлись и намучились сильно.

Но только до границы России. Словно стремясь оправдать репутацию России как страны снегов и морозов, за Митавой уже лежал снег, а мороз стал столь силен, что пришлось закрывать лица шерстяными масками. И вот граница России, там, за Двиной, уже ее земли…

Их встретили загодя, от этой встречи голова пошла кругом.

От Митавы до границы почтовых станций уже не было, пришлось брать лошадей и даже сани у местных крестьян, потому и кутаться во все, что нашлось под рукой, — шубейки у принцесс оказались для русских холодов куцеваты. Выглядели путешественницы не слишком презентабельно.

Увидев впереди толпу, Иоганна откровенно занервничала, но провожавший их от Митавы русский полковник Воейков успокоил:

— Вас встречает рижский вице-губернатор князь Долгорукий.

Русские все делали с размахом, приказано встретить достойно — встретили. Только это «достойно» немецкими принцессами и рижским вице-губернатором понималось по-разному. Русские все делали с размахом, непривычным для немецких принцесс.

Сани остановились, не доехав до блестевшей на солнце золотой придворной кареты, с окнами из хрусталя. Фрикен мысленно ахнула: как в сказке про Золушку! Оставалось только надеяться, что карета не превратится через пару часов в тыкву…

Не превратилась: карета, Долгорукий, эскадрон кирасир в черных плащах, восседавших на отборных рыжих лошадях, множество саней сопровождающих, звон бубенцов и даже роскошные шубы на собольем меху, преподнесенные гостям от имени императрицы, чтобы не замерзли в дороге, — все было настоящим, хотя казалось совершенно нереальным.

Им помогли перебраться в императорскую карету, перетащить немногочисленные вещи (снова выглядели, как бедные родственницы!) и тронулись в путь к Риге. Роскошнейшие шубы на плечах, каких не бывало даже при дворе императора Фридриха, обтянутые шелком сиденья кареты на полозьях (чтобы ехать по снегу быстрее), эскорт — все казалось сном, ожившей сказкой. Но это было только начало. В Риге их встретил не просто перезвон церковных колоколов, весь город высыпал на улицы, раздавалась пушечная пальба, приветственные крики, музыка полковых оркестров… Все смешалось в единый шум, блеск, от которого просто кружилась голова…

К изумлению Иоганны и Фрикен, встречающие говорили по-французски едва ли не лучше их самих, многие понимали и немецкий, все были ласковы, предусмотрительны, вежливы… Никаких медведей на улицах, никакого дикарства.

Генерал-аншеф Салтыков, приветствовавший их в Риге и сопровождавший до Петербурга, в красивом большом парике, кафтан на нем отменного покроя, вовсе не старомодный, с бриллиантовыми пуговицами, причем этих кафтанов несколько (трижды менял за день!), и пуговицы на всех разные, но не менее богатые…

Богатым здесь было все: наряды встречавших, кареты, даже лошади у кирасиров…

Передохнули в Риге и отправились в Петербург. Императрица с наследником были в Москве, и Елизавета Петровна приглашала путешественниц туда, но сначала решено передохнуть в столице.

Петербург показался шпилем Адмиралтейства и еще высоченным шпилем какого-то собора. Салтыков объяснил, что это Петропавловская крепость, а шпиль ее соборный… Его последние слова потонули в пальбе пушек — путешественниц приветствовали с крепостных бастионов. У высокого крыльца Зимнего дворца их встречал санкт-петербургский вице-губернатор князь Репнин со свитой. Солнечные зайчики, отражавшиеся от золота и бриллиантов на их нарядах, слепили глаза.

К Иоганне с дочерью приставлены четыре фрейлины, которые тут же сообщили, что им необходимо «приспособиться к русской моде», а посему надлежит перемерить несколько нарядов, чтобы определить, какие подойдут. Никакого различия в моде не было, русский двор одет по последней парижской моде, но императрица, видно, хорошо знала положение финансовых дел в Цербсте, а потому давала возможность Иоганне с дочерью приодеться, чтобы не выглядеть бедновато на фоне блеска двора.

Таких нарядов у Фрикен не было никогда в жизни! Мать старательно делала вид, что их багаж с платьями просто постигло несчастье — затонул, а потому они вынуждены принимать предложенное по-родственному Елизаветой Петровной. Фрейлины соглашались, щебетали вокруг, но было видно, что они все понимают.

Наконец двинулись в Москву. Обоз из тридцати роскошных саней — это сопровождение принцесс. Но Иоганна и Фрикен уже ничему не удивлялись, такое внимание стало привычным, к хорошему вообще привыкаешь быстро.

Главная дорога государства, по которой часто ездила императрица, — очень широкая, тщательно выровненная, даже выглаженная, освещена множеством костров, чтобы ехать можно и затемно. По пути не просто почтовые станции — путевые дворцы, в которых всегда ждут ужин и перины для сна. Сказка продолжалась…

В Москву прибыли уже вечером, но в Головинском дворце их ждали.

Едва успели сбросить шубы, как примчался великий князь. Петр за те годы, что мать и дочь его не видели, немного вырос, но мало изменился. Он был все так же неуклюж и угловат, но весьма обрадован приездом родных, о чем немедленно сообщил по-немецки:

— Как я рад вашему приезду! Я хотел скакать вам навстречу, но тетя не пустила!

Фрикен смотрела на своего возможного жениха и дивилась: куда девался тот зажатый, несмелый узкоплечий мальчик из Эйтина? Плечи не стали шире, хотя он, конечно, вырос и окреп, но дело не в том. Петер стал уверенней, он чувствовал свое новое положение, заботу и почти преклонение окружающих (еще бы — наследник престола!). Фрикен поняла: это из-за того, что с ним хорошо обходятся, наверняка здесь никакого гороха и розог. Девочке понравилось.

Но тут пришел скороход от императрицы, зовущей в свои покои.

— Но мы не переодеты! — в отчаянье вскрикнула Иоганна.

Слуга в богато расшитом золотом кафтане низко поклонился:

— Велено, как есть…

Фрикен почему-то подумала, что если уж у слуг позумент золотой…

Иоганна, выполняя требования придворного этикета, быстро произносила заготовленную для императрицы речь, а София-Фредерика исподтишка разглядывала Елизавету Петровну. Императрица, по одному мановению руки которой их жизнь была превращена в сказку, выглядела соответственно — доброй феей. Она была удивительно красива, полноватая, но мягкая и грациозная, особенно хороши лучистые светло-синие глаза. Фрикен подумала: жаль, что племянник совсем не похож на тетушку. Живая, легкая, со здоровым (пока еще) румянцем, алыми красивой формы губами, Елизавета Петровна была удивительно приветлива, спокойно выслушала сбивчивую речь родственницы, ответила на отменном французском, что очень рада приезду и ее намерения останутся такими же, расцеловала обеих принцесс в щеки и пригласила пить чай.

— Княгиня, как вы похожи на своего брата!

Ее прекрасные глаза затуманились слезами. Иоганна действительно была похожа на Карла, но об этом давно забыла, Карл умер много лет назад, и сестра не вспоминала бы о нем, если бы не российская императрица.

Потом они пили чай втроем, Елизавета Петровна то и дело переводила разговор на Софию-Фредерику, которая интересовала ее куда больше берлинских придворных связей ее матери, о которых Иоганна все пыталась намекать императрице. Правительнице понравился французский язык девочки, она откровенно сказала, что для того, чтобы стать невестой великого князя, нужно многому научиться:

— Небось не к одной тебе сие требование, князюшка тоже от учебы не бегает, за уроками сидит ежедневно. Нужно русский выучить непременно. При дворе можешь говорить по-французски, но с людьми — по-русски, в России не любят тех, кто нашего языка не знает.

Фрикен смотрела на красивую доброжелательную женщину во все глаза, время от времени кивая, казалось, девочка впитывает каждое слово, каждый звук. Императрица даже чуть смутилась:

— Мучить тебя занятиями не станут, я распоряжусь, да только прилежание все равно нужно.

Иоганна просто не могла дольше сидеть неприметно, вмешалась:

— Прилежанием София славится. Все, что полагалось, учила добросовестно. — Видно, вспомнила набор этих самых уроков, чуть смущенно уточнила: — Не все, что ей преподавали, нужно при русском дворе… Но читать принцесса любит очень!

— Это очень хорошо. А еще непременное условие венчания — переход в православную веру.

Девочка почти с ужасом посмотрела на мать. Перед отъездом отец вручил ей большущую записку о том, что должна и чего не должна делать дочь в далекой чужой стране. Первой из этих «не должна» была перемена веры. Именно из-за православия Христиан-Август и был против предстоящего брака. Императрица, видно, все поняла, ее ласковая рука легла на пальчики девочки:

— Никто неволить не станет. Приставлю к тебе умного человека, который все объяснит, примешь душой веру — значит, крестишься, а на нет и суда нет.

Мать с дочерью не поняли выражения, Елизавета Петровна объяснила.

— Князь Петр не слишком усерден был в изучении основ православия, крестился, больше чтоб мне угодить, ты, девочка, вижу, разумная, постарайся понять и принять. Отличия с лютеранством в символах веры нет, только в обрядах, а православные обряды красивы и душевны. Но навязывать не стану.

Принцесса Иоганна опомнилась:

— Вашему величеству отдыхать пора, а мы вас задерживаем своими разговорами…

Елизавета Петровна почему-то от души расхохоталась, позже Фрикен поняла почему — для императрицы день только начался, она не спала по ночам.

— Удобно ли вас разместили?

— Пока не знаю, но думаю, удобно, — Иоганна снова чувствовала себя в центре внимания, дочь была отодвинута в сторону.

— Отдыхайте несколько дней, потом пришлю учителей Софии.

— Можно завтра, — неожиданно даже для себя вдруг заявила девочка.

Императрица с изумлением посмотрела на нее и улыбнулась:

— Хорошо, завтра. А ныне отдыхайте после долгого пути… Потом расскажете и о том, как ехали, и том, как жили…

В комнатах было тихо и почти жарко, потрескивали дрова в печи, поскрипывал снег под ногами у кого-то из охранников под окнами, похрапывала быстро заснувшая мать. А Фрикен спать не могла. Нет, постель, как всегда в России, была мягкой и пышной, лежать удобно, но девочке мешали уснуть мысли.

Ее привезли в далекую Россию, чтобы выдать замуж за Карла-Петера. Он уже крещен и теперь просто Петер. Тот самый мальчик из Эйтина, которому страшно завидовала маленькая Фрикен, все же стал наследником российской короны. А она должна стать его женой. Фрикен была девочкой своего времени, она прекрасно понимала, что будущего мужа ей выберут родители, воспитанная в лютеранской строгости, помнила, что должна его полюбить и быть верной, хорошей женой, и теперь только пыталась понять, сможет ли быстро полюбить Петера.

Он сильно изменился за те пять лет, что они не виделись; конечно, подрос, но у Петера все такие же полусонные глаза под тяжелыми веками, нервная походка и подергивания. Это неудивительно, его так строго держали в Киле… Но рядом с этой доброй и красивой женщиной, которая теперь заменила мать, Петер непременно должен оттаять, стать свободней и живей. Да уже стал!

Посреди ночной февральской Москвы за тридевять земель от дома немецкая девочка решала для себя вопрос, сможет ли полюбить своего кузена, такого же немца. Двое детей должны создать семью и продолжить род Петра Великого. Конечно, когда мадемуазель Кардель читала ей Расина или Корнеля, Фрикен совсем не такой виделась первая любовь… Возлюбленный прекрасной принцессы должен быть таким же прекрасным. Петер до прекрасного принца не дотягивал, но Фрикен дала себе слово постараться найти в нем как можно больше хороших черт, чтобы скорее привыкнуть и полюбить. Так ей посоветовала на прощание Кардель, опечаленная, что ее не берут вместе с воспитанницей.

Фрикен долго вспоминала Петера, сравнивая его нынешнего с тем, что был когда-то в Эйтине, и приходила к мысли, что он изменился к лучшему.

Постепенно мысли перешли к императрице. Вот кого ни с кем сравнивать не нужно! Фрикен влюбилась в Елизавету Петровну с первого взгляда, потянулась к ней всей душой не только потому, что красивая и щедрая, — девочка невольно почувствовала, что женщина добрая. К ней очень хотелось прижаться, чтобы почувствовать исходящее тепло…

Оставался вопрос веры, но ведь Елизавета Петровна обещала не настаивать… Мать, пока возвращались к себе и потом укладывались спать, фыркнула:

— Нечего об этом говорить! Сменишь, и все тут.

— Но отец…

— Отец далеко, а ты здесь. И корона тоже здесь!

С утра к ней пришел учитель русского языка Ададуров. Он был строг, но спокоен, сразу же похвалил за прилежание и схватчивость:

— Учение хорошо пойдет.

Это показалось Фрикен совсем не страшным, учить язык ей понравилось. А вот следом пришел Симеон Тодорский, приставленный для обучения основам православия.

Когда в комнату, выделенную для занятий, вошел высокий сухощавый человек в черной монашеской одежде, Фрикен невольно сжалась: почему-то показалось, что он сейчас схватит и потащит в церковь крестить ее в другую веру. Золотой крест на его груди притягивал к себе взор…

Симеон перекрестился на образа в углу и присел, позвав девочку ближе:

— Бояться меня не надо, я детей не ем. Взрослых тоже. А теперь давай посмотрим, что знаешь ты и что я. Сравним и попробуем понять, насколько отлично.

Он говорил по-немецки так чисто, что, не знай Фрикен, что перед ней русский, ни за что не догадалась бы. Разговор потек спокойный, свободный… К ее удивлению, оказалось, что Тодорский знает о лютеранской вере много лучше ее самой. Откуда?

— После Московской духовной академии учился в университете в Галле четыре года, как раз историко-критическому взгляду на богословие. Только потом постриг принял.

Как же с ним было легко и хорошо! Быстро пропал страх перед крещением, стало ясно, что православие весьма близко к лютеранству, а что касается обрядов, так их еще посмотреть нужно. Уроки с Тодорским быстро стали любимыми.

А вот русский язык был труден, она учила слова день и ночь, особенно тяжело давались ударения и принадлежность к роду. Ну почему тарелка женского рода, а нож — мужского? И рыба — тоже женского?

Мать, убедившись, что за дочерью нет необходимости приглядывать, занялась своими делами, то есть интригами. Она быстро завела множество знакомых при дворе и среди иностранцев, ее жизнь если и отличалась от домашней, то только богатством и возможностями. Иоганна чувствовала себя при дворе как рыба в воде, здесь свободно говорили по-французски, носили наряды по парижской моде, причесывались так же, танцевали новомодные танцы, а уж веселились вообще куда больше, чем в Гамбурге или Берлине! Многочисленным родственникам летели письма с описанием роскоши русского двора и того, как принимает ее императрица! При этом о дочери и не вспоминалось. Правда, Иоганна нашла повод не писать о Фрикен: пока она не была объявлена невестой наследника, значит, о ней можно не вспоминать.

В письмах принцессы Цербстской казалось, что российская императрица вдруг воспылала любовью к своей несостоявшейся родственнице и позвала к себе, чтобы непонятно почему облагодетельствовать.

Вечно занятая собой мать не мешала занятиям Фрикен. Сначала немного мешал Петер, который мог появиться в неурочный час и удивленно разглядывать старательно зубрившую падежи Фрикен:

— К чему вам это? Пусть по-русски говорят русские! Мы с вами немцы, нам надлежит говорить по-немецки!

— Но, Петер, императрица просила, чтобы я освоила русский как можно скорее. К тому же как можно жить в стране и не понимать, о чем говорят подданные?

— Вы считаете их своими подданными?

Ого, этот Петер не так прост и не такой уж тупой увалень!

— Возможно, они будут таковыми…

— Да, тетка хочет, чтобы я женился на вас. Я был рад, когда вы приехали, — все же родственницы. Но я влюблен в другую — Лопухину. Жаль, что ей пришлось уехать, когда сослали ее мать. Знаете, за дурные речи об императрице ей рвали язык и сослали в Сибирь.

— Что?!

— Да, по приказу императрицы Лопухиной вырвали язык и отправили в ссылку.

Мир померк. Как могла такая добрая и ласковая Елизавета Петровна отдать столь жестокий приказ?

Не удержалась, спросила у Тодорского. Тот вздохнул:

— Чтобы править, одной доброты мало, иногда нужно быть и жестокой. Лопухина и впрямь много дурного говорила, а на Руси издревле языки, которые их хозяева за зубами держать не могут, рвали, чтобы больше не сболтнули лишнего. А теперь подумайте, что лучше — продолжать говорить дурное, что на плаху приведет, или без языка, да живой? А Ее Императорское Величество зарок дала к смертной казни никого не приговаривать, вот уж сколько лет никого не казнили. К столбу подводят и милуют, заменяя казнь ссылкой.

Фрикен запомнила этот урок.

А ночью снова невольно задумалась о своем женихе. Она уже не сомневалась, что Петер будет женихом. Почему он не хочет учить русский язык? Словно презирает народ, которым ему предстоит править. Так нельзя.

Петер любит Фридриха Прусского, но ведь Фридрих заботится о своем народе, и вообще, он интересуется вовсе не только армией, император очень любознателен. Фрикен вдруг поняла, что ей нужно сделать! Петер хоть и обожает императора, никогда его не видел, только слышал от других, а она видела и даже была приглашена к его столу перед отъездом сюда. Она тоже очень уважала императора Фридриха, его было за что уважать, хотя и не так, как Петер, но ей есть что рассказать. Нужно поговорить с Петером о Фридрихе Прусском, это сильно сблизит их!

Фрикен интуитивно нащупывала возможности стать своему жениху ближе, подружиться с ним, ей очень хотелось быть счастливой в браке, любить и быть любимой.

К тому же Петер любил дурачиться, его подвижность все время ограничивали, как и ее когда-то. Фрикен помнила, как в детстве бегала по ступенькам лестницы вверх и вниз, пока мудрая мадемуазель Кардель не стала нарочно водить девочку играть в подвижные игры с детьми в городском саду. А Петера, наверное, не водили, ему мало танцевальных па в бальной зале, все время хотелось просто попрыгать. Может, предложить и Петеру побегать по лестницам? Нет, это будет выглядеть нелепо, если два уже почти взрослых человека станут носиться как угорелые…

Фрикен всерьез задумалась, как вести себя с женихом. Они пока не были обручены, все только витало в воздухе, хотя все понимали, зачем приехали из далекого Штеттина две принцессы — мать и дочь.

Петеру очень понравились ее разговоры об императоре Фридрихе, но быстро выяснилось различие в их интересах. Блестя глазами, мальчик расспрашивал, в какой мундир был одет император, какие знаки отличия она заметила, какие постовые стояли на часах… Фрикен честно пыталась вспомнить, но помнила только цвета мундира, но никак не знаки отличия и уж тем более не мундиры часовых. Девочка впервые была при дворе, обедала с королем, да еще и будучи спешно собрана, до мундиров ли ей? Петер злился, даже ногой топал. И вообще, он слишком дерганый, это даже раздражало, но Фрикен старалась поддерживать разговор, о чем бы он ни шел, пыталась интересоваться формой, мундирами, знаками отличия.

В отличие от Петера Фрикен очень повезло с воспитательницей, мадемуазель Кардель научила ее, что любая беседа может стать приятной и полезной, если интересоваться словами собеседника. Петер очень много знал о военной форме, об истории крепостей, уставах и правилах в войсках. Это совершенно не интересовало Фрикен, но она стойко выслушивала, надеясь заинтересоваться позже.

Подросток чувствовал себя просто счастливым, у него была такая добрая тетка, ему привезли столь внимательную и вовсе не зазнайку невесту, он вдоволь мог говорить по-немецки, не утруждая себя этим противным русским языком, все складывалось удивительно хорошо.

В один из первых же дней счастливый Петер не придумал ничего лучше, как радостно объявить невесте, что не любит ее и никогда не полюбит, но всегда будет с ней откровенен, если полюбит кого-то другого. Фрикен с трудом сдержала слезы, как же он жесток! Нет, наверное, не жесток, а просто ничуть не думает о ней самой, о ее чувствах. Она же тоже его не любит, но кричит об этом при каждой встрече? В глубине души девочка понимала, что такие оскорбления и пренебрежение чувствами будут всегда, но ей так хотелось верить в счастье, что Фрикен избегала думать о неприятностях.

В отличие от своего жениха она много и усердно занималась, и прежде всего тем самым ненавистным Петеру русским языком. А еще много и подолгу беседовала с разумным Симеоном Тодорским. Он проводил принцессу в собор, чтобы она посмотрела службу. И служба, и убранство собора просто потрясли Фрикен, привыкшую к скромности лютеранских служб. Когда сверху раздалось пение хора, она замерла… Мелодии выводили только голоса, без органа, но как же это было красиво…

У Фрикен серьезный дефект слуха: нет, слышала она прекрасно, но в таком редком случае, как у нее, для человека не существовало музыки. Так бывает, поющие голоса воспринимаются прекрасно, а вот звуки музыкальных инструментов сливаются воедино, превращаясь просто в шум или вообще какофонию, не доставляющую никакого удовольствия и даже сильно раздражая. При этом у Фрикен прекрасное чувство ритма, она хорошо танцевала и даже неплохо пела. Но петь невозможно, потому что требовалось сопровождение, а значит, звук оркестра.

Постепенно она привыкла не раздражаться при звуках музыкальных инструментов, но удовольствия получать так и не стала. Много позже императрица Екатерина II обещала большую премию тому, кто разобрался бы в причинах такого дефекта и сумел избавить от него. При ее жизни не разобрались, так и была Екатерина II глуха к музыке.

Это тоже оказалось большим препятствием к общению с Петером: тот, напротив, обожал музыку и страстно желал научиться играть, пусть не как император Фридрих на флейте, но хотя бы (!) на скрипке. Его егерь Бастиан, сам игравший вполне сносно, обучал юношу, но для хорошего владения скрипкой нужна все та же усидчивость. И все же Петер выучился! Удивительно, но страшно дерганый и неусидчивый юноша терпеливо водил смычком по струнам, добиваясь нужного звучания. Позже он даже играл в придворном оркестре, им же и созданном, но то и дело получал тычки от капельмейстера, потому что забывал, что скрипка — инструмент нежный и певучий, а смычок не шпага, чтобы им нападать.

Петер не понимал стараний своей невесты, учившей русский язык, ему казалось, что она выслуживается перед императрицей. А Фрикен не понимала, что он не понимает. Как можно не учить язык того народа, которым собираешься править? Трещинка в отношениях пропадать не собиралась, напротив, она грозила разрастись в настоящую трещину.

И вдруг…

Все очень хорошее и дурное в нашей жизни происходит вдруг.

Лежа без сна, Фрикен вспоминала русские слова, которые должна выучить к завтрашнему утру. «Карашо»… звук «х» никак не давался привыкшему к более четкому немецкому произношению языку. А еще «ч» и «л» получалось куда мягче, чем иногда нужно. Вообще эти мягкие и твердые знаки дались не сразу.

Несколько слов она не смогла вспомнить, а потому вскочила и при свете ночника открыла тетрадь. На улице холодно, в комнате жарко натоплено, но, как и везде, во дворце страшные сквозняки; Фрикен, закуталась в большую шаль, подаренную императрицей, и перебирала голыми ногами на холодном полу, но не вернулась в постель, пока не прочитала снова весь урок. А потом еще и еще трижды. Ноги закоченели окончательно, в постели долго не удавалось согреться.

Хуже всего, что вот такие ночные занятия стали привычными. Не обувать же ради десятка минут туфли, босые ноги мерзли, но принцесса не сдавалась, она зубрила и зубрила, зато по утрам Ададуров только дивился тому, как быстро идет обучение русскому языку у его подопечной. Никакого сравнения с упрямым великим князем, который за два года освоил куда меньше, чем его невеста за два месяца.

Шенк пригляделась к Фрикен:

— Вы не больны ли?

Та и впрямь чувствовала себя дурно, ее трясло, но сдаваться не собиралась.

— Нет, все в порядке.

— У вас жар!

Это оказался не просто жар, уже немного погодя Фрикен была на грани жизни и смерти. Тогда не знали антибиотиков, и воспаление легких часто заканчивалось смертью.

Принцесса Иоганна сначала страшно испугалась, что это оспа, она боялась даже подходить к дочери, потом страшно противилась намерениям лекарей пустить девочке кровь. Вообще-то метод лечения тоже был весьма жестоким, кровь пускали по любому поводу: от несварения желудка до почечной колики, а при жаре у больного это считалось обязательным.

Императрицы не было в Петербурге, вернувшись, она немедленно примчалась к девочке. Фрикен лежала без сознания, Иоганна бестолково топталась рядом, и, кроме прохладных компрессов на лоб, ребенка ничем не лечили. Попросту выгнав мамашу из комнаты, Елизавета Петровна распорядилась пустить кровь.

— Почему больна принцесса, отравили?

— Нет, Ваше Величество. Это оттого, что часто стояла босыми ногами на холодном полу.

— А кто заставил?!

— Никто не заставлял. — Девица Шенк была перепугана до крайности. — София-Фредерика по ночам учила русские слова втайне от всех.

— Как это? — обомлела императрица.

— Вставала ночью и при свече учила уроки. Ей очень хотелось поскорей выучить русский.

Глаза Елизаветы Петровны наполнились слезами: эта девочка даже в бреду шептала русские слова! Императрица уже знала одно: если только она выживет, то останется в России обязательно, даже если для этого придется отнять Софию-Фредерику у матери!

За двадцать один день болезни кровь пускали шестнадцать раз. Открывая глаза, Фрикен часто видела перед собой Елизавету Петровну, которая просиживала у ее постели часами. Был момент, когда казалось, что Фрикен все же не выживет. Мать предложила позвать лютеранского священника, но девочка попросила Тодорского.

— Фрикен, ты не понимаешь, что говоришь!

— Позовите…

— Что?! Что случилось?! — Императрица, увидев слезы на глазах Симеона Тодорского, пришла в ужас.

— Господь милостив, он не допустит смерти этого ребенка.

— Она жива? Фу, как вы меня напугали! — прижала руки к сердцу Елизавета Петровна.

— Ваше величество, надо убрать подальше от принцессы всяких болтунов. При больном ребенке обсуждать, что в случае ее смерти невестой наследника станет саксонская принцесса Мария-Анна! И мать тоже не слишком умна.

— Откуда сие известно?

— Что обсуждали? Так принцесса сама сказала. Попросила меня позвать, долго беседовали о загробной жизни и той, что вокруг нас. Сказала, что порадуется за наследника, если у того вместо нее будет хорошая невеста…

— Знаете, почему она заболела?

— Весь двор о том говорит — учила по ночам русские слова.

— Это не подстроено ли?

— Нет, принцесса и впрямь дорожит вашим вниманием и хочет быть приятной, и русский выучить тоже хочет… и православием интересуется не по приказу. Хорошая царица была бы… Только бы выздоровела.

— Помолись за здравие, я всякий день подолгу перед образами стою, молюсь.

— Я тоже, — вздохнул Тодорский…

Выздоравливала Фрикен долго и трудно, но она чувствовала, как изменилась вокруг атмосфера. Все эти дни рядом почти бесилась Иоганна-Августа, особенно после приезда императрицы. Мать снова оказалась в тени своей дочери и, как ни странно, думала не столько о ее выздоровлении, сколько о том, что смерть девочки повлечет за собой возвращение в тихий Штеттин.

Нарыв в боку прорвало, девочку уже стали сажать в подушках. Она страшно исхудала, была больше похожа на тень той веселой очаровательной принцессы, которая приехала в Россию. Зато суетились вокруг нее с удвоенной энергией, потому что все знали: принцесса заболела, уча ночами русские слова.

По несколько раз в день приходила Елизавета Петровна. Держала слабую ручку девочки в своих ласковых, мягких ладонях, гладила, твердила, что все будет хорошо, что теперь ее организм привык к русскому холоду и научился сопротивляться, что отныне полы всюду будут покрыты коврами, а менять Софию-Фредерику на какую-то Марию-Анну никто не собирался, чтобы выбросила такое из головы.

Рассказывала, что, когда потеплеет, они отправятся на богомолье, это так красиво и душевно… Напоминала, что Софии-Фредерике скоро пятнадцать лет, что к этому времени нужно непременно выздороветь, потому что в ее честь будет бал.

— Пусть уж не танцевать — слаба еще, но хотя бы посмотреть, как другие танцуют. И фейерверк устроим, и катания… Выздоравливай…

Фрикен слушала ласковый голос тетушки и плакала от избытка чувств. Так с ней не разговаривала даже мадемуазель Кардель.

Совсем иначе вели себя мать и Петер. Жених не заходил проведать, правда, присылал камердинера узнать о здоровье.

Мать тоже присылала, но совсем иначе. Только что ушла императрица, вокруг суетились фрейлины и камеристки, когда вошла фрейлина Каин, она заметно смущалась, но все же выдавила из себя то, с чем ее отправила к дочери Иоганна:

— Ее Высочество просит Ваше Высочество отдать ту штуку ткани, что вам преподнесли в Любеке.

Фрикен растерянно замерла. Каин говорила о единственном подарке из Любека, который у нее вообще был, — дядя подарил ей штуку красивой серебристой материи, из которой предстояло сшить платье для какого-нибудь особо важного случая. Больше у нее ничего не было…

Замерли и все находившиеся в комнате. Пользуясь моментом, Каин быстро забрала материю и поспешила исчезнуть. Фрикен отвернулась к стене, чтобы дамы не увидели ее слез.

— Ваше величество, это неслыханно!

— Ваше величество, это не мать!

Принцесса София постаралась сдержать слезы, но как же ей было тяжело…

Елизавета Петровна стиснула кулачок, ноздри красивого носика возмущенно расширились.

— Ткань найти такую же, и немедля! И еще несколько новых! Позовите Позье!

Ювелир Елизаветы Петровны Позье привык к неожиданным вызовам, потому появился быстро.

— Нужны серьги и ожерелье для принцессы в честь выздоровления. Бриллиантовые.

— Да, Ваше Величество, у меня есть такие.

Весь двор уже знал о безобразном поступке матери Софии-Фредерики, а потому Позье догадался захватить с собой несколько красивых вещиц, надеясь, что императрица подарит их девочке, чтобы легче было перенести обиду от матери. Не ошибся.

Елизавета Петровна сама отправилась к Фрикен.

— Рада твоему выздоровлению. Хочу подарок тебе в эту честь сделать. Смотри…

Фрейлины, осторожно заглядывавшие в содержимое бархатных коробочек, ахнули. Роскошное колье и дорогие серьги, бриллиантов тысяч на двадцать, не меньше!

Фрикен расплакалась, шепча, что благодарна не столько за бриллианты, сколько за внимание.

— Ну будет, будет. На мать не смотри, поженитесь с Петром, я вам обоим матерью стану.

От самого Петера (он, правда, не пришел, а только передал) принесли украшенные рубинами часы…

Она сумела встать двадцать первого апреля — в свой день рождения. Императрица действительно организовала роскошный праздник и иллюминацию, хотя сама виновница торжества была еще очень слаба.

Увидев себя в зеркале — тощую, бледную, внезапно вытянувшуюся, Фрикен едва не упала в обморок. Платья оказались коротки, потому что за месяцы болезни она еще и подросла, их пришлось надставлять, из выреза безобразно торчали кости, под глазами синяки, щеки белые как мел. Но торчащие ключицы прикрыли газом, по подолу спешно нашили оборки, синяки под глазами припудрили, а императрица прислала от себя баночку румян… Однако все это делалось без матери, Иоганне не до дочери, она занималась собой и своими тайными интригами.

Зато, войдя в зал, Фрикен услышала… аплодисменты и почти крики приветствия! Она обомлела, глаза наполнились слезами. Тощего цыпленка, страшненького после перенесенной смертельной болезни, приветствовали все придворные, и как приветствовали! Так, словно она для каждого была любимой дочерью и очень дорогим человеком. Фрикен воочию увидела особый дар русской души, который замечала у императрицы и Тодорского, — широту и доброту. Даже те, кто вовсе не был на стороне принцессы раньше и потом будет не раз портить ей жизнь, ныне пожимали руки, говорили ласковые слова, давали понять, что очень ее любят. Радость от выздоровления Фрикен у всех была трогательной и искренней.

Она шла к императрице, обливаясь слезами, которые была просто не в силах сдержать. Елизавета Петровна не позволила юной девушке опуститься перед собой в поклоне, подняла, вытерла слезы:

— Ну, будет тебе реветь-то. Все румяна смоешь, румянь тебя потом снова…

А сама плакала.

Своей болезнью принцесса завоевала сердца придворных куда быстрее, чем наследник престола двумя годами жизни при дворе.

Сам Петер сначала с некоторым недоумением смотрел на то, как встречают его невесту. Ну чего они ревут-то все? Выздоровела и выздоровела. Петер не привык к жалости или сантиментам, а потому чувствовал себя очень неуютно и тут же сделал глупость. Он пожал руку Фрикен и довольно откровенно хмыкнул:

— А ты страшная стала…

Хорошо, что услышала Елизавета Петровна, отвлекла на себя:

— Ничего, русские говорят: были бы кости, мясо нарастет. Поправишься, снова станешь красоткой. Главное, что выздоровела.

Фрикен проглотила сказанную Петером гадость, слишком много вокруг было радостных лиц, чтобы плакать из-за наследника. Но после праздника долго разглядывала себя в зеркале, невольно стараясь оправдать жестокость Петера. Он прав, истощав и вытянувшись, она стала окончательной уродиной! Тусклые волосы, торчащие ключицы, впалая грудь… Конечно, как ей равняться на придворных дам?

В ту ночь Фрикен долго не спала, пытаясь понять, как теперь быть. Она противна Петеру, все, чего добивалась столько времени, потеряно, теперь будут нужны большие усилия, чтобы восстановить хорошие отношения. Юная девушка вспомнила, как мать всегда твердила, что она некрасива и нравиться никому не может. Это было задолго до болезни, а как же теперь? Теперь еще хуже…

Но слезы здесь не помогут, если уж она некрасива, худа, страшна, значит, нужно постараться быть особенно приятной и интересной в общении. Императрица принимает ее такой, какая она есть, с той проще, а вот Петер смотрит взыскательным взглядом, в отношении его надо стараться особо. Фрикен почему-то в голову не приходило, что сам Петер отнюдь не образец красоты, что он и без болезни куда страшней переболевшей невесты. Полнота вернется, а вот уродливое лицо никуда не денешь.

Но что оставалось делать Фрикен? Только продолжить учебу, хотя и не так рьяно, и готовиться принять православие.

Девушка уже написала отцу, что между лютеранством и православием различие только в обрядности, что этот переход не будет страшен. Конечно, Христиан-Август все равно не одобрял решения дочери, но прекрасно понял, что все свершится и без него, а потому не возражал.

Хочу быть русской

Наступило лето, Фрикен уже окончательно пришла в себя, слабость не донимала, хотя бок все еще болел. Птенчик быстро превращался в красивую птичку… Она была привычно доброжелательна, причем со всеми — не только с придворными, но и со слугами. Это было ее натурой, и такая вежливость и приятность снискали Фрикен любовь со стороны всех, кто ее окружал.

Хотя были недовольные. Фрикен снова много времени проводила с Петером, юноша даже прислушивался к советам девушки, чем решил воспользоваться Брюммер, откровенно потребовавший, чтобы невеста повлияла на поведение своего жениха.

— Помогите воспитать вашего жениха!

Воспитать? О нет! Стоит только начать противоречить или что-то внушать Петеру, и он просто возненавидит, тогда хорошее отношение не вернуть никакими усилиями. Она и так едва не потеряла его приязнь из-за болезни. Нет, никакого перевоспитания! Во всяком случае, не сейчас.

Брюммер обиделся, но Фрикен твердо решила ничего пока не предпринимать. Петер дурачится? В разумных пределах с ним будет дурачиться и она. Интуиция подсказывала девушке, что пока лучше поддерживать жениха в его полудетских играх, опуститься на его уровень. А они действительно оказались на разных уровнях. За время болезни Фрикен, и без того куда более серьезная, чем Петер, сильно повзрослела, а жених, казалось, скатился в детство еще сильнее.

И все же она поддерживала его ребяческие увлечения. Играет в солдатики? Пусть играет. Скачет как мальчишка, у которого на прогулке выпустил руку гувернер? Пусть скачет, ей скакать необязательно, все же еще больна, но смеяться вместе с женихом можно.

А еще Фрикен старалась забыть гадость, которую Петер сказал ей при встрече после болезни. Конечно, она была страшной, он прав. Правда, не стоило этого говорить вслух, но Петер несдержан, потому и сказал. И снова она оправдывала его жестокость, не желая портить отношения, объясняла грубость своими собственными недостатками… Знать бы ей, что наступит момент, когда они поменяются местами, и в этот момент Фрикен окажется куда разумней, но Петер не простит даже малейшего намека на неприятие себя…

А пока императрица отправилась на богомолье в Троицкий монастырь и приказала великому князю и принцессам следовать за ней.

Иоганне вовсе не хотелось уезжать на какое-то богомолье из блестящего Петербурга, у нее была масса дел с Шетарди и другими дипломатами. Принцесса хорошо помнила задачу, поставленную ей императором Фридрихом: постараться сбросить канцлера Бестужева с его поста, и занималась этим. Влиять на императрицу не очень-то получалось: то дочь болела, то потом отношение Елизаветы Петровны явно стало прохладным… Иоганна даже не поняла, почему так изменилась к ней императрица, не отнесла это на счет собственного безобразного отношения к дочери, решив, что похолодание из-за происков врагов, прежде всего того же Бестужева. А потому усилила собственные маневры против канцлера.

Она не понимала одного: Бестужев вовсе не смирная овечка на закланье, канцлер способен нанести ответный удар, и куда сильнее, чем ее глупые происки вместе с французским посланником. Что Бестужев и сделал. Он давно вскрывал дипломатическую почту, его люди легко дешифровали послания Шетарди, а в них содержалось очень много даже не намеков, а прямых упоминаний о помощи принцессы Цербстской и ее работе на императора Фридриха.

Собрав достаточное количество улик, Бестужев просто отослал эти документы императрице. Канцлер точно выбрал место и время: в монастыре, подальше от мирской суеты, Елизавета Петровна внимательно вчиталась в бумаги…

Последовал вызов принцессы Цербстской. Ничего не подозревающая Иоганна вместе с дочерью и наследником престола приехали в монастырь.

Дверь распахнулась почти резко, все едва успели вскочить с мест, потому что вошла императрица, явно чем-то рассерженная. Быстро оглядев присевших в реверансе мать и дочь, чуть покосившись на племянника, Елизавета Петровна сделала знак Иоганне-Елизавете следовать за собой в другую комнату. Мать Фике подчинилась, с беспокойством оглядываясь на дочь.

Но стоило тетке выйти, как наследник престола вернулся к своим дурачествам, его мало волновал серьезный разговор, который, видимо, шел между императрицей и Иоганной-Елизаветой. Князь запрыгнул на подоконник и, устроившись с удобством, похлопал рядом, зовя присесть и невесту. Фрикен прислушивалась к тому, что происходит за дверью, но та была плотно прикрыта, и тихие голоса едва различимы. Не очень думая, что делает, девочка тоже подпрыгнула и уселась на подоконник рядом с женихом. Разговор за дверью продолжался долго, даже Фике надоело сидеть в напряжении, и она стала смеяться над гримасами суженого.

Первым из комнаты вышел Лесток, сокрушенно качая головой. Петру показалось это смешно, и он снова принялся гримасничать, передразнивая. Лесток подошел к подоконнику, на котором сидела веселая парочка, хмыкнул:

— Сейчас этому веселью придет конец.

Петр продолжил смеяться, а Фике ахнула, прижав руки к груди:

— Почему?!

— Укладывайтесь, думаю, вы тотчас же отправляетесь домой.

Лесток удалился по своим делам, а Фрикен замерла…

Домой?! Что такого натворила мать или что случилось, что их отправляют обратно? За те недели, что Фике прожила в Петербурге и Москве, она так привязалась ко всему, что ее окружало, так прониклась мыслью, что станет правительницей этой огромной непостижимой страны, пусть не такой правительницей, как Елизавета Петровна, пусть не самовластной, но хотя бы в качестве супруги Петра Федоровича, что теперь и представить ничего другого не могла.

Петр рассмеялся:

— Вы уедете? Вот чудесно! Я бы тоже не прочь уехать.

Это сказано столь равнодушно, что Фике стало больно внутри: князь легко и без сожаления расстался бы с ней. Сама принцесса была к жениху так же равнодушна. К жениху, но не к короне, которую ему предстояло наследовать. Она растерянно оглянулась на князя.

Бедняжка не успела расплакаться, дверь открылась, и вышла весьма рассерженная императрица, а следом за ней мать Фике с красными заплаканными глазами.

Требовалось немедленно приветствовать императрицу, что бы ни случилось там, за дверью. Но слезть с высокого окна обоим оказалось не так-то просто, особенно Фрикен, они с Петром елозили, пытаясь спуститься ловко, и от этого получалось еще хуже. Наконец, помогая друг дружке, они все же сползли и попытались отвесить Елизавете Петровне поклон. Та рассмеялась и поцеловала обоих в щеки.

Так поведение дочери спасло мать от немедленной высылки из страны, ведь вместе с принцессой Иоганной должна была уехать и Фрикен, а расставаться с ней императрице уже вовсе не хотелось. Отношения с матерью невесты стали не просто натянутыми, Елизавета Петровна с трудом терпела Иоганну, в то же время всячески привечая ее дочь.

А вот Шетарди не спасся: воспользовавшись тем, что он так и не вручил свои документы, оставшись получастным лицом, Елизавета Петровна выставила опального дипломата вон.

Но Фрикен было не до того. В Троице-Сергиевой обители она пережила потрясение совсем иного плана, которое помогло ей перейти в православие.

Известно, что императрица все делала по ночам, в том числе и богомолье, причем совершала его Елизавета Петровна своеобразно. Еще только придя к власти, она дала себе обет пешком посещать Троице-Сергиеву обитель и этот обет выполняла. Она выходила из Москвы пешком, проходила, сколько успевала за день, потом либо возвращалась в Москву ночевать, а утром снова ехала к тому месту, до которого успела дойти, и двигалась дальше, либо ночевала в нарочно устроенных больших дворцах. Софию-Фредерику оставили в Москве, так как была слишком слаба, но перед последним этапом привезли и ее. От Климентьевской слободы идти должны уже все вместе. Это была задумка государыни и Тодорского, принцесса должна воочию увидеть ход государыни, чтобы прочувствовать, что такое богомолье.

Она увидела…

Разве такое возможно где-нибудь в Цербсте или даже Берлине? Широкая дорога по сторонам обсажена вековыми березами, вдали слышен колокольный перезвон, малиновый звон плыл над округой, создавая праздничное настроение… Впереди процессии ехали конные драгуны, впереди пеших шла сама государыня, непривычно скромно одетая и без большого количества украшений. Следом за ней сама Фрикен с Петером, дальше принцесса Иоганна и остальные сопровождавшие.

И вдруг… Фрикен даже вздрогнула — впереди по сторонам у берез стояла толпа крестьян. Они были празднично одеты, но все равно страшно. Но по тому, как не только не испугалась, но и не удивилась императрица, поняла, что это привычно. Народ встал на колени, женщины протягивали к государыне на руках детей, только чтоб увидела, а может, и коснулась…

— Матушка-царица, не оставь милостынькой…

— Матушка, дай только посмотреть на тебя…

— Благодарствуй, матушка…

Это в ответ на раздаваемые Елизаветой Петровной деньги.

— Матушка, пожертвуй на восстановление храма сгоревшего…

— Ура!

И снова мольбы, снова пожелания здоровья, благодарности…

У Фрикен перехватило дыхание, слезы хлынули из глаз так, что и вытереть невозможно, но она не вытирала, шла и плакала. И эти очистительные слезы были приятны, они словно смывали с души все плохое, дурное, налипшее за годы жизни…

Слезы были замечены, какая-то женщина трижды перекрестила:

— Господь с тобой, доченька, душа у тебя, видно, добрая…

Она половины не поняла, но разревелась окончательно. А уж в соборе и вовсе плакала почти навзрыд. Императрица хотела поинтересоваться, в чем дело, но Тодорский, все время наблюдавший за своей воспитанницей, сделал знак, чтобы не трогала принцессу:

— Пусть поплачет, это хорошо.

Петер тоже был непривычно тих, даже не дергался и не крутился в соборе, крестился, когда крестились все, стоял смирно. Но он не понимал слез своей невесты — когда выходили, все же ткнул ее в бок:

— Ты чего ревешь?

Та всхлипнула:

— Не знаю, душевно как-то…

Зареванная невеста понравилась окружающим куда больше ее надменной матери, снова в центре внимания была не Иоганна, а ее тощая после болезни, заплаканная дочь. Кто их поймет, этих русских?

Уже в Москве, всхлипнув в очередной раз от одного воспоминания от торжественного «аллилуйя» под сводами собора, Фрикен, даже не посоветовавшись с матерью, вдруг тронула за рукав Тодорского:

— Я готова креститься в православную веру.

Тот внимательно пригляделся к девушке:

— Не спеши, то может быть просто из-за посещения обители. Еще поговорим.

— Готова.

— Ну и хорошо.

На конец июня назначено торжественное крещение, а на следующий день обручение с Петером. Мать на такое известие махнула рукой:

— Крестись, конечно, — корона того стоит.

— Я не потому крещусь!

— А зачем?

А она и сама уже не знала, просто была потрясена до глубины души, и теперь переход в православие не казался преступлением.

Петер беззаботно махнул рукой:

— Тебе там все подскажут, мне тетушка даже рукой водила, когда креститься было надобно.

Нет, она так не могла. Фрикен отнеслась к крещению куда серьезней, она выучила все до буковки, сотню раз повторила, чтобы русские слова звучали как надо…

И вот в заполненной до отказа дворцовой церкви она одна, рядом никого, императрица стояла, как положено, на своем месте, Петер и Разумовский рядом с Елизаветой Петровной. Но это Фрикен не смутило.

Крестил ее новгородский архиепископ Амвросий Юшкевич, готовый в любой момент что-то подсказать, но подсказывать не пришлось.

— …Во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Голос звонок и чист, акцента почти не слышно, недаром столько раз повторяла, добиваясь правильного звучания, слез не было… А вот сзади, уже не выдержав, всхлипывала государыня, за ней захлюпали носами и остальные дамы. Даже мать, кажется, всплакнула, что за ней наблюдалось редко…

Рокочущий бас диакона словно труба возвестил:

— …о благоверной великой княжне Екатерине Алексеевне Господу помо-олимся-а…

Со всех сторон:

— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи поми-илу-уй…

И чистые голоса певчих замирали в высоте храма.

Елизавета Петровна, целуя Екатерину (теперь уже Екатерину), залила ее слезами. Разумовский, многочисленные фрейлины и даже бесстрастный, казалось бы, Бестужев промокали платочками глаза. Свершилось: она православная, у нее новое имя. София-Фредерика отошла в прошлое, теперь она Екатерина Алексеевна.

Дома Екатерине преподнесли роскошное колье и обильно украшенный драгоценностями пояс. Иоганна вертела в руках подарки, откровенно завидуя дочери:

— Это стоит не меньше пятидесяти тысяч рублей!

Считать русские деньги она научилась быстро, в остальном же ни слова не понимала.

На следующий день прошло обручение Петра и Екатерины. И снова роскошное действо, снова подарки — бриллиантовый браслет с портретом императрицы и 30 000 рублей на «игру в карты», как называли карманные расходы. Никогда не видевшая таких денег Екатерина тут же выделила часть их на пребывание больного брата в Гамбурге, известив отца.

И снова Иоганна внутренне кипит: дочь затмила собой мать совершенно! Теперь Екатерина — великая княжна и имеет право проходить в двери впереди матери, и это едва не становится проблемой. Иоганна даже замерла, понимая, что сейчас придется унижаться, отступив перед Фрикен. Но дочь оказалась умней, она отступила первой, пропуская мать вперед. Когда об этом великодушном поступке сказали Елизавете Петровне, та посмеялась:

— Дочь куда умней, да только зря уступает, не следует этого делать.

Екатерина стала просто всячески избегать таких ситуаций, то нарочно задерживаясь, то откровенно уходя вперед, чтобы мать не оказывалась рядом.

У Иоганны появился еще один повод для расстройства.

— Ваше высочество, канцлер Бестужев просит прийти в зал.

У Екатерины упало сердце, она беспокойно оглянулась на мать, неужели та сотворила еще что-то, из-за чего последуют неприятности? Иоганна пожала плечами.

Но приглашали только великую княжну. Конечно, принцесса Иоганна поспешила следом. В зале десяток молодых, парадно одетых людей, девушки присели в низком реверансе, молодые люди склонились в поклонах. Что это?

— Ее Императорскому Величеству угодно назначить вам двор. При Вашем Императорском Высочестве велено состоять камергеру Нарышкину… графу Гендрикову… графу Ефимовскому… камер-юнкеру Чернышеву… камер-юнкеру графу Бестужеву… камер-юнкеру князю Голицыну… гофмейстериной при Вашем Высочестве повелено быть графине Румянцевой… камер-фрейлинам княжнам Голицыным… девице Кошелевой…

Все кланялись, мужчины целовали ручки, девушки низко приседали, метя парадными робами пол…

Что это — у нее свой двор?!

Графиня Румянцева еще раз присела и сообщила, что отныне при Ее Высочестве непременно будет дежурная камер-фрейлина и она вольна приказывать. Екатерина растерянно спросила:

— Что приказывать?

Левушка Нарышкин, известный балагур и насмешник, снова изобразил нижайший поклон:

— А что пожелаете, хоть бородой пол мести.

Все расхохотались, потому что у Нарышкина бороды никогда не бывало. Под этот смех в зал ворвался великий князь:

— А! У тебя тоже свой двор? Прекрасно, чему ты будешь их учить?

— Чему их учить, они все сами знают.

— Мы будем веселиться вместе. Тетушка уезжает, нам никто не станет мешать.

Петр был весел, говорлив, ему явно нравилось считаться и выглядеть взрослым. Ах, как хорошо!..

Императрица действительно уехала, оставив Молодой двор, как это теперь называлось, в Москве. Если честно, то Елизавета Петровна устала от забот о племяннике и его невесте, пусть поживут сами, а она тоже сама. К тому же императрица надеялась, что оставшаяся без опеки старших молодежь скорее найдет общий язык.

— А ежели и согрешат, так тому и бывать!

— Кто согрешит, — не понял Разумовский, — Петр Федорович? Да он еще дитя совсем.

— Вот и хочу, чтоб поскорей из детства-то вышел. Небось, когда увидит вокруг своей невесты кавалеров вроде Нарышкина, так и засуетится.

Зря государыня надеялась на взросление князя…

Но молодежь не страдала от отсутствия государыни, они находили себе занятия, то резвясь на лужайке сада, то бегая в коридорах и залах дворца в разных играх вроде жмурок, то распевая песни в сопровождении хорошо аккомпанировавшей младшей княжны Голицыной…. А то по вечерам подолгу играли в карты. Екатерине не везло, она проигрывала, что вызывало насмешки остальных, мол, примета же: не везет в карты, повезет в любви!

Екатерина уже забыла о своей болезни, она поправилась, расцвела и похорошела. Теперь это была рослая, сильная, красивая девушка.

Иногда к веселой компании присоединялся и Петр, но чаще всего не включался в общее веселье, а мешал. Великий князь тоже имел своих придворных, но как разительно отличалось их времяпрепровождение! В отсутствие императрицы Петру никто не мешал заниматься своими собаками и играть в солдатики. Он тоже вытянулся и повзрослел, но оставался настоящим ребенком. Петр скакал, шалил, резвился, но совсем не так, как Екатерина со своей компанией.

Стоило ему появиться в залах со своими собаками, щелкая кнутом и немилосердно вопя, как настоящее веселье заканчивалось, фрейлины натянуто улыбались, стараясь держаться от тявкающей своры подальше и оберегая платья, пение прекращалось, лирическое настроение, которое часто бывало по вечерам, пропадало. Петр просто не знал, о чем разговаривать в таком окружении, ведь княжнам Голицыным было неинтересно слушать о достоинствах крепостей, камер-юнкеры с трудом выносили разглагольствования великого князя по поводу преимуществ прусской формы перед русской, собаки мешали всем, и Петр чувствовал себя чужим. Поддержать обычное веселье князь просто не мог, не умел, зато разрушить чужое — пожалуйста.

Если Петр выскакивал на лужайку, где играли в серсо или в мяч, то за ним непременно мчалась и свора, игра невольно прекращалась, потому что собаки не давали бегать, ловили кольца, норовили схватить княжон за подол, порвать платье… Стоило во дворце в вечерней тишине начать рассказывать занятные истории, великий князь снова все портил, потому что французских книг не читал, а рассказы о якобы собственных подвигах, совершенных в пяти-шестилетнем возрасте, вызывали только насмешки. Никто открыто не смеялся, но Екатерина понимала, что жених выставляет себя в нелепом виде.

Однажды попыталась возразить, когда Петр принялся повествовать, как по поручению отца во главе гвардейского отряда расправлялся с цыганами, похищавшими в окрестностях Киля детей и нападавшими на горожан. Петр кичился жестокостью, с которой истреблял цыган, рассказывая, как отрезали им пальцы, как перепуганная толпа цыган, которых было в несколько раз больше, чем голштинских солдат, отправленных на их захват, пала на колени перед Карлом-Петером, обнажившим шпагу. Петр так увлекся рассказом, что совсем забыл о реальности, по его словам, выходило, что мальчик едва ли не в одиночку расправился с большущей бандой, хотя в него стреляли из мушкетов!

Екатерина с досадой заметила, как едва сдерживают насмешливые улыбки придворные, как даже фрейлины хихикают, понимая, что князь говорит глупости. И она не выдержала. Попыталась осадить тихонько, чтобы понял, что смешон:

— Ваше высочество, сколько же вам было лет?

Но Петр не понял, он ответил громко и недоуменно:

— Мне лет?

Требовалось срочно исправлять положение.

— Вы, вероятно, участвовали в сем доблестном сражении вместе с отцом?

— Нет! Я воевал сам.

Насмешник Нарышкин уже сообразил, в чем дело, и не преминул вмешаться:

— Это было при жизни вашего отца?

— Да, года за три-четыре до его смерти!

Екатерина разозлилась, понимая, что завтра над князем станет потешаться весь двор.

— Ваше высочество, но вам тогда было всего шесть лет.

Петр вскочил, стал кричать, что она вечно его одергивает, старается уличить его во лжи!

Это было нелепо и несправедливо, потому что Екатерина никогда не одергивала своего жениха, а прилюдно возразила ему вообще впервые. Компания напряглась, ожидая скандала. Великая княжна с достоинством выпрямилась, то, что он ее жених и великий князь, не позволяет кричать на нее и открыто говорить гадости.

— Это не я вас уличаю, а календарь. Ваш отец умер, когда вам не исполнилось и одиннадцати.

— Вы всегда норовите выставить меня в смешном свете! — Это прозвучало уже по-немецки, князю надоело общаться по-русски и по-французски.

Свора выскочила из залы вслед за своим хозяином. Повисло тягостное молчание. Вечер был безнадежно испорчен, расходились молча…

В этом возрасте девушки взрослеют раньше юношей, а великий князь к тому же вообще не желал взрослеть. В Киле у него отняли детство, и теперь он наверстывал прежние годы, словно решив, что не успокоится, пока не отыграет свое. Но играть вместе с великим князем его придворные не собирались, он понимал, что смешон своими детскими забавами, а потому норовил удалиться от Екатерины с ее веселой компанией. Куда проще с послушными собаками, которые готовы смотреть в рот и выполнять любые команды. Как всякий слабый человек, он чувствовал себя куда лучше среди тех, кто был еще слабее.

А уж солдатики из крахмала или свинца вовсе не могли прекословить, они подчинялись любым командам и могли быть при желании даже уничтожены! Чем не товарищи по играм?

Ему очень хотелось быть вместе со всеми, так же ловко прыгать, ловить мяч, так же веселиться, слушать пение, быть галантным, остроумным, взрослым, наконец. Но не получалось. Если бы Петр просто пришел в эту компанию и тихо посидел, ему удалось бы почувствовать их настрой — лиричный и веселый одновременно, но он предпочитал быть заметным, а потому, не умея поддержать, этот настрой разрушал, вызывая всеобщую досаду.

Нет, Петр не был ни придурком, ни недоумком, тогда еще не был… Просто он с детства видел казарменную муштру и слышал разговоры взрослых вояк, кичившихся друг перед дружкой своими победами на поле брани и победами в постели. Это не были любовные победы, сердечные дела, это была грубая проза жизни, которая приемлема в грубой мужской среде, среди лакеев или фельдфебелей, но никак не в молодой, наполовину женской компании.

Петр просто не понимал, что нужно иначе, он был так воспитан. Приехав в Россию, решил, что все поклоны, амуры, щебетание и смех — это выдумки тетушки, которая и в подметки не годится императору Фридриху, а потому занимается одними глупостями. Фрикен сначала показалась своим человеком, с которым можно говорить об интересном, о том, в чем он сам силен, но теперь и она словно отдалялась, и это было ужасно.

Юноша не мог щебетать о французской литературе, он ее просто не знал, он не умел быть галантным, потому что с детства видел только грубость, он не мог быть ловким, потому что вечно болел и был слаб, он не умел быть приятным — его этому не учили. И он был таким, каким был, — грубым, невоспитанным, болтливым зазнайкой, не считающимся с окружающими. Петр любил музыку, разбирался в ней куда лучше невесты и ее друзей, но показать этого не мог, он любил картины, но никто об этом не догадывался, у князя была большая библиотека, но что это за библиотека! Кого из придворных могли заинтересовать книги по фортификации?

Компания Екатерины не блистала образованием или глубокими знаниями, не читала тома по Всемирной истории или философские труды, этим занялась только Екатерина, и то позже, но насмешник Лев Нарышкин умел развеселить друзей легким рассказом или даже пародией на кого-то, Голицына прекрасно играла, а Бестужев пел… И хотя Петр тоже играл, в голосе его скрипки были маршевые ноты, а смычок бил по струнам, словно приказывая им звучать. С этим позже боролся Гайя, обучавший князя игре уже профессионально.

Екатерина, может, и не была умнее своего жениха, но они были умны по-разному, его блестящая, куда более блестящая память не помогала в беседах просто потому, что Петр выуживал из нее совсем не то, что интересовало общество. Конечно, юноша чувствовал свое несоответствие, которое воспринималось как ненужность, ущербность. Считал, что это из-за его внешней неприглядности, ведь рослому Петру Бестужеву он был чуть выше плеча, с Гендриковым не мог сравниться шириной плеч, а красавчик Чернышев лицо имел куда более приятное, чем у князя.

Все не так, все хуже, а очень хотелось быть лучше всех, ловким, сильным, красивым, легко вести умную беседу, быть в центре внимания, причем внимания восхищенного. Но это, конечно же, не получалось, и Петр… уходил в фантазии. Он то врывался в компанию Екатерины и разрушал там все, выставляя себя болтуном и недоумком, то удалялся в собственный мир, где был полным властелином над лакеями, солдатиками и сворой собак. Там царили приказы, кнут, жестокость, но там он чувствовал себя на вершине. Это было не столько его виной, сколько бедой, но никто из взрослых не замечал, а молодежи было не до того.

Конечно, такое поведение не могло способствовать хорошим отношениям с невестой, они, словно корабли в море, расходились все дальше и дальше… Как ни старалась Екатерина настроить себя, первая любовь к жениху никак не складывалась, не получалось влюбленности, хоть плачь.

Потом Петр заболел, потом еще раз, и еще… подхватил ветряную оспу и лежал, весь покрытый красными пятнышками… потом заболел корью… Он словно и впрямь добирал все, чего недобрал в детстве: будучи семнадцатилетним, болел детскими болезнями.

Любить вечно недужного, хилого жениха не получалось, получалось только жалеть, а Петру от этой жалости становилось только тошней. Когда приходила проведать красивая, цветущая девушка, он зарывался лицом в подушку и кричал, чтобы его оставили в покое.

Елизавета Петровна вернулась в Москву, долго качала головой, поражаясь, почему из всей веселой компании болеет один Петр, ругала его докторов и камердинера, приказала убрать из покоев всех собак и унести солдатиков.

— Ему жениться скоро, а он в куклы играет! Куда Брюммер смотрит?

Но Брюммер больше не мог распоряжаться досугом и поведением великого князя, Петр считал себя взрослым, и тем больше, чем больше выглядел сущим ребенком. Получался замкнутый круг: понимая, что на него смотрят как на глупое шаловливое дитя, князь норовил удариться в детство еще сильней, но тем меньше его воспринимали как взрослого. Не было рядом умного Штелина, а с Тодорским Петр разговаривать не желал.

В то время как княжна по окончании летнего перерыва снова принялась усердно заниматься, Петр болел и от занятий отвык совсем. Он вовсе не был глуп или ненаблюдателен, прекрасно понимая, что невеста быстро уходит вперед в развитии, становится все взрослее по сравнению с ним. Это вызывало не только отторжение Екатерины, но и желание принизить ее, настоять на своем даже в глупостях, подчинить своей воле.

Если же сама Екатерина пыталась ему помочь, Петр воспринимал это как наставничество, стремление показать, что она умней. Княжна плакала, но ничего поделать не могла. Оставалось надеяться, что со временем все сгладится само собой.

Раньше Екатерина опускалась до игр в куклы, норовя подстроиться под жениха, но теперь, имея двор и компанию с совсем другими интересами, она уже не желала заниматься глупостями. Петр воспринял это как предательство.

Елизавета Петровна заметила разницу между молодыми людьми, посетовала, но тоже решила, что со временем все образуется.

Наконец Петр выздоровел и даже чуть окреп. Императрица старалась бывать рядом с ними обоими, отношения между женихом и невестой несколько наладились. В декабре было решено возвращаться в Петербург.

И снова по сторонам дороги заснеженные леса и поля, снова ледяной ветер в лицо и приходится прятать лица в меха. Но Фрикен уже поняла, почему русские стараются передвигаться зимой — санный путь много быстрее летнего. И хотя дороги, по которым ездила императрица, всегда содержались в отличном состоянии, вернее, к каждой ее поездке спешно приводились в таковое — выравнивались, даже выглаживались, освещались и закрывались для проезда остальных, — двигаться в санях по накатанному снегу куда легче, а от холода можно закутаться.

У императрицы был свой возок с постелью и обогревом, потому она ехала и ночью, остальным пришлось ночевать на станциях. В ее возок все не поместились, Петер, Фрикен и Иоганна ехали в санях.

Девушка вдруг заметила, что жениха словно трясет. Замерз, что ли? Неудивительно, он совсем недавно перенес корь, из-за этого задержались в Москве. Нужно было Петера отправить в теплом возке с императрицей, но упрямый юноша не захотел ехать с теткой.

— Петер, вы не больны?

— Н-нет…

Но озноб явный, а потому во время остановки Фрикен позвала врача и Брюммера. Лекарю было достаточно одного взгляда на лицо наследника, чтобы немедленно потребовать от принцессы удалиться:

— Оспа!

Екатерина в ужасе прижала руку к губам:

— Он справится?!

— Не знаю.

А мать уже тянула ее прочь от больного жениха:

— Ты с ума сошла! Нам нужно спешить дальше. Что будет, если ты заболеешь?!

— Но, мама, нельзя же оставлять его одного в этой деревне?

— У него есть свой двор, есть Брюммер и множество других. Ты должна слушаться свою мать!

Иоганна была по-настоящему напугана возможностью заразиться самой. Оспа оставляла на лице такие следы… Нет, нет, только не это!

Немного погодя мать и дочь уже мчались к Петербургу, оставив больного Петера в деревне Хотилово в простой избе бороться с болезнью. Стоило отъехать, у Фрикен началась просто истерика:

— Мы не должны были уезжать! Вдруг Петер умрет? Ему нужна наша поддержка и помощь.

— Я никогда не сомневалась, что ты глупа! Чем мы можем помочь Петеру, сидя рядом во вшивой избе? Только тем, что заразимся сами и останемся уродинами.

— А… если он останется?

— Он мужчина, к тому же и без оспы не так красив, чтобы гордиться своей внешностью. А я женщина, красивая женщина, заметь, и не желаю терять свою красоту.

Впереди помчался курьер — сообщить императрице о болезни наследника. Но и мать с дочерью теперь ехали не останавливаясь, Иоганна-Елизавета словно спешила прочь от заразы будущего зятя. Ночью посреди дороги в поле навстречу им показались сани, судя по сопровождению и освещению — императрицыны.

Это действительно была Елизавета Петровна, возвращавшаяся в Хотилово к своему больному племяннику. Иоганна зачастила:

— Ваше величество, я сочла необходимым увезти принцессу…

Фрикен, напротив, взмолилась:

— Возьмите меня с собой в Хотилово!

Елизавета Петровна внимательно посмотрела на зареванную девочку:

— Вам жаль Петера?

— Конечно, он один и болен.

— Ваша мать права, не стоит рисковать. А Петер не один, я буду с ним. Езжайте в Петербург и ждите вестей. Надеюсь, хороших вестей.

Сани разъехались, Фрикен продолжала реветь, вытирая замерзающие слезы тыльной стороной ладони, пока мать не разозлилась:

— Прекрати!

Императрица примчалась в Хотилово и вопреки всем уговорам и даже требованиям лекарей бросилась к постели больного. Петр был в горячке. Еще не полностью оправившийся после кори организм теперь поражен оспой. Елизавета Петровна оспой не болела, но уходить от больного отказалась, даже спала не раздеваясь, превратилась в великолепную сиделку на целых шесть недель.

Петер метался в бреду долго, сквозь туман забытья он видел рядом со своей постелью прекрасную добрую женщину… Бедному юноше казалось, что это мать, ведь он никогда не видел Анну Петровну, а на портрете она именно такая — красивая…

Пальцы Петера коснулись нежной белой ручки, сквозь сиплое дыхание послышалось:

— Мама…

Елизавета Петровна разрыдалась. Она рожала детей, но ей никогда не доводилось их тетешкать, о них заботиться, даже просто просиживать ночи напролет у кроватки больного ребенка.

— Да, дорогой…

Очнувшись, Петер понял, что это не мать, а тетка, и смутился, но императрица была так внимательна, так нежна с ним, что при одном взгляде на красивую молодую женщину наворачивались слезы.

О нем впервые заботились чисто по-женски, без приказов и угроз. Он впервые был кому-то нужен даже вот такой — больной, заразный… Не думая, что делает, Петер схватил руку тетки и, прижавшись к ней губами, разрыдался. Они долго плакали вместе. Уже было понятно, что лицо юноши безнадежно испорчено оспинами, к прежней некрасивости добавится еще вот эта рябость… Конечно, мужчине не обязательно быть красавцем, особенно если этот мужчина император, но Елизавета прекрасно понимала, как трудно будет замкнутому, нервному юноше с окончательно испорченной внешностью. Оставалось только полагаться на ум и такт его невесты.

— Твоя невеста все со мной сюда рвалась, насилу отговорила…

Это была не совсем правда, но ложь во спасение, Петеру так нужно знать, что им не пренебрегают. Он чуть улыбнулся:

— Правда?

— Ее мать увезла поспешно, по пути встретились, все просилась со мной к тебе, но я не позволила. Сама справлюсь. Зато вон всякий день письма шлет, спрашивает.

А вот это была правда, Екатерина прекрасно сознавала, что в случае смерти Петера она будет в России просто не нужна. Конечно, добрая императрица могла бы оставить девушку в Петербурге, но мать никогда этого не допустит. Екатерина действительно переживала из-за здоровья жениха, но и потому, что ей было жалко вечно больного юношу. О том, что оспа изуродует его лицо, Фрикен старалась не думать. Письма писала по-русски, вернее, переписывала то, что для нее сочинял Ададуров, но в конце добавляла одну-две фразы от себя на ломаном русском, с ошибками и оговорками. Елизавета Петровна улыбалась.

Эти шесть недель оказались тяжелыми для всех. Двор в ожидании выздоровления наследника и возвращения императрицы с князем в Петербург не только не затих, напротив, превратился в растревоженное осиное гнездо. Каждый пытался понять, что делать дальше, и интриги закручивались, точно водовороты на бурной реке. Елизавета Петровна не болела оспой, а потому вполне могла заразиться от племянника. Придворные прекрасно помнили, как дорожит своей красотой их правительница, и понимали, во что превратится их жизнь в случае, если лицо императрицы окажется изуродовано. О возможной смерти самой Елизаветы Петровны даже думать не хотелось, это означало полный коллапс.

Рвала и метала и Иоганна, хорошо понимая, что в случае смерти наследника уж ее-то планы рухнут окончательно. София крещена в православие, она будет не нужна вообще никому даже в Голштинии, не говоря уж о том, что сама принцесса Иоганна с ее великими надеждами будет поднята на смех, никому не будет дела до смерти жениха, все станут смеяться над незадачливой невестой и несостоявшейся тещей.

Наконец от Елизаветы Петровны пришло письмо, гласившее в том числе:

«…могу вас обнадежить, что он, к радости нашей, слава Богу, совершенно на нашей стороне…»

Это означало, что наследник, несмотря на хилый организм, выжил и теперь поправляется. Екатерина вдруг почувствовала, насколько за эти недели ей стал дорог не слишком симпатичный жених. Все эти долгие дни и ночи, несмотря на постоянные придирки матери, просто изводившей дочь непонятно зачем, Екатерина старалась думать только о хорошем. Она искренне молилась за здоровье суженого, но не только потому, что боялась в случае его смерти крушения своих надежд, но и потому, что было жаль такого слабого, в общем-то неплохого юношу. А что нрав дурной да несдержанный, так об этом сейчас вовсе забывалось. Ночами, лежа без сна, Екатерина вспоминала Петра, стараясь найти еще что-то хорошее.

«Господи, нельзя, чтобы он умер вот так… в деревенской избе… больной, несчастный… он же так молод, все еще можно исправить, и нрав тоже…»

В маленьком Хотилове молилась императрица. Возможно, Господь услышал мольбы этих двух женщин, возможно, великому князю еще был не срок, болезнь отступила, правда, оставив на лице глубокие следы…

Поняв, что племянник изуродован окончательно, Елизавета Петровна даже испугалась. И был-то не красавец, а теперь и вовсе урод. Когда-то зарастут эти рубцы… Женщина хотя бы запудрила да мазями замазала, а что делать юноше, да еще такому, у которого скоро свадьба?

Или той свадьбе не бывать? Хватит ли у его невесты ума не оттолкнуть, не отказаться от изуродованного жениха? Хватит ли у него ума вести себя приятней, постараться завоевать расположение невесты не внешней красотой, а внутренней? Императрица вздохнула: какая уж тут внутренняя красота, ежели он невесту норовил своим замашкам обучить и даже ей звание в своей кукольной армии присвоил. Как ему объяснить, что не так нужно?

Долгими днями и ночами, сидя рядом с выздоравливающим племянником, она размышляла о том, как ей свести этих двоих, чтобы у них и семья получилась, и в семье все как надо. Решила привечать Екатерину получше, быть поласковей (хотя куда уж больше?), а Петра освободить от учения, чтобы сил набрался (после выучится всему, что нужно), и приставить к нему человека половчей, чтобы подсказал про мужнины обязанности. И к Екатерине тоже не мешает, вряд ли мать, занятая только собой, чему-то научила.

Елизавете Петровне уж донесли, что невеста князя серьезные книжки взялась читать. Императрица не знала, радоваться или сердиться. Что за серьезные книги? Философские. К чему это девице философские книги читать?

Но, подумав, решила, что пусть уж лучше умные книги читает, чем амуры с кем крутит. Только бы не стала перед женихом своей разумностью похваляться, чтобы тот совсем не задичился. Но как раз этого за Екатериной не замечалось. Временами Елизавета Петровна даже дивилась: как могла у Иоганны вырасти такая дочь? Сама принцесса Цербстская читать умела, но едва ли знала, что такое философия, а уж умные книги обходила за версту, а дочь вон какова.

Великий князь выздоровел, и его можно везти в Петербург. Глядя на исхудавшего и окончательно подурневшего племянника, императрица обливалась слезами. Объясняла эти слезы радостью из-за выздоровления Петера, но он уже понял, что есть в этой бочке меда большая ложка дегтя, слишком неприглядное отражение всплывало в зеркале.

В Петербурге в январе часты оттепели, когда снег вдруг становится рыхлым, деревья внезапно обнажаются, растеряв свой белоснежный наряд, темнеют, весь город и округа производят не лучшее впечатление.

Именно в такой пасмурный день императрица наконец привезла наследника в Зимний дворец. Это было еще старое здание с маленькими окошками, куда и в солнечный день свет проникал едва-едва, а уж в ненастный январский его и вовсе было мало. Но, несмотря на это, много свечей почему-то не зажгли, в большой зале, где Екатерина с матерью ждали появления выздоровевшего Петра, царил полумрак.

Потом она поняла, что сделали это нарочно, чтобы изменившаяся не к лучшему внешность князя не бросилась в глаза сразу. Но получилось только хуже: сумрак добавил темных красок, и результат вообще ошеломил.

Екатерина заготовила речь, короткую, но проникновенную, чтобы поздравить суженого и обнадежить, что эта тяжелая болезнь последняя, остальные будут легкими и незаметными… или вообще не будут. Она так и этак прикидывала, какие слова стоит говорить, а какие нет, чтобы ненароком не обидеть юношу. Потом решила, что не станет произносить ничего из заготовленного, просто пожмет ему руку и скажет, что придет в голову. Он столько перенес, так измучен, ему нужны просто ласковые взгляды и искренность…

Знать бы ей, что все выйдет так и не так и какие принесет результаты…

Услышав шаги, Екатерина замерла, напряглась, почти вытянувшись в сторону двери. Та распахнулась, как всегда, когда шел великий князь, порывисто, в залу вошли двое — Петр и Брюммер. Первым движением княгини было броситься к жениху едва ли не в объятия, она даже двинулась навстречу и… замерла почти в ужасе.

Это длилось едва ли мгновение, Екатерина тут же взяла себя в руки, улыбнулась как можно шире, ласково проворковала о радости, которую испытывает от выздоровления великого князя. Но это мгновение не прошло Петром не замеченным. Произошло то, чего он боялся больше всего, — Екатерина ужаснулась его виду. Петр действительно страшно исхудал, мундир на нем висел мешком, руки и ноги, и без того длинные, вытянулись еще больше, плечи сузились, а голова стала еще больше. Громадная голова в белом парике на тонкой шее, на лице темные пятна, оно красно, глаза ввалились черными кругами…

Все, что столько времени создавалось между ними, все хорошие отношения вмиг оказались разрушены. О доверии речи больше не шло, Петр решил, что все добрые слова и улыбки Екатерины фальшивы. Он напрочь забыл, как сам ужаснулся виду исхудавшей после болезни невесты, как открыто сказал, что она стала страшная, не подумал, как она переживала из-за этих слов. Для Петра существовал только он, а его сейчас обидели, хоть на мгновение, но дали понять, что он урод. Чего он ждал? Что Екатерина не заметит изрытого оспинами лица?

Она сумела справиться с собой, улыбаться, весело щебетать, но Елизавета Петровна все поняла, заметила, как изнутри рвутся слезы, как сжалось сердце девушки. Конечно, Петр и без того не красавец, а теперь и вовсе дурен, а она расцвела, каково ей с таким женишком? Поняла, а потому стала торопить свадьбу, пока неприятие жениха не переросло в ненависть к нему.

Императрица торопила, а доктора возражали: молод, не окреп, подождать бы годик…

— Да ему семнадцать! В таком возрасте детей уж имеют.

— Не всякие в семнадцать взрослые…

— Пусть! Рядом с женой повзрослеет скорее, перестанет в куклы играть и с собаками бегать. Женю!

Екатерину осыпала дарами, старалась быть ласковой и внимательной, даже на Иоганну перестала коситься.

Замужество

— Вот так, хорошо, ваша светлость…

Мария Жукова называла Екатерину великой княгиней, хотя та таковой еще не была. Но сейчас неважно, она могла бы говорить что угодно, на взволнованную девушку больше действовали звуки ее ласкового голоса, успокаивающего, почти убаюкивающего. Стало немного легче, Екатерина принимала ванну, уже не так трясясь. Хотя вчерашний разговор с матерью ее скорее испугал, чем обнадежил…

И вдруг…

— Ее Величество государыня!

— Ах! — Екатерина прикрылась руками. — А я не одета! Я совсем голая!

— Это мне и нужно. — Голос императрицы почти насмешлив, взгляд въедлив. — Мне давно надо бы посмотреть на тебя нагую, да все не могла собраться.

Девушка испуганно замерла, пока Елизавета Петровна разглядывала ее со всех сторон. Но императрица осталась довольна, даже чуть слышно хмыкнула по-немецки:

— Лебедь белая этакому… достанется.

Императрица уже была почти наряжена и теперь желала посмотреть, как будут одевать и причесывать невесту. Ткнувшуюся в комнату мать бесцеремонно выпроводили, чтобы не путалась под ногами.

Нижнее белье, пока пеньюар, чтобы не засыпать пудрой платье… Императрица в это время спорила с парикмахером:

— Нет, завитки будут мешать короне!

— Фаше феличестфо! Я фсе сделаю как нато… корон пудет держат корош!

Куафюр упрям, Елизавета Петровна махнула рукой:

— Делай, но, если хоть покачнется, я с тебя самого не один парик сниму, а вместе с головой.

Бедолага понял, что угроза нешуточная, сразу заелозил, мол, если Ее Величество желает… кроме того, великая княгиня непременно должна держать голову прямо, иначе никакие ухищрения не помогут и корона свалится…

— Ты слышала? Голову держать прямо!

— Да, Ваше Величество…

Серебряное платье, серебряная накидка, корсаж неимоверно затянули, отчего и без того тонкая талия Екатерины стала совсем осиной…. Елизавета покосилась в зеркало на свою собственную и вздохнула. Она и в девичестве тоненькой не бывала, в матушку удалась — полная и крепкая.

Наконец прическу соорудили, платье затянули, пришло время драгоценностей, хотя самой Екатерине казалось, что она уже и так блестит и сверкает. Елизавета Петровна указала на сережки, фрейлина немедленно подала их невесте. Серьги тяжелые, ушам чувствительно, но сегодня Екатерина была готова вытерпеть все. Потом в ход пошли кольца, браслеты, броши, заколки… Безумно дорого, сверкающе и столь же тяжело.

И наконец, великокняжеская корона. Как бы ни крепил ее куафер, Екатерина понимала, что стоит наклонить голову, и тяжеленное сооружение просто съедет, потащив за собой прическу, неважно, с кудрями та или без. Корону императрица надела собственноручно, чтобы Екатерина почувствовала, какое ей делается одолжение.

Уже полдень, а великого князя все не было. Он опоздал совсем ненамного, минут на пять, но императрица была вне себя!

Петра тоже нарядили в серебристый кафтан и навесили безумное количество украшений. Но если серебро на Екатерине только подчеркнуло ее бледность — императрица даже приказала принести из своих покоев баночку румян и нарумянить невесте щеки, — то наряд жениха окончательно испортил его внешность. Это особенно бросалось в глаза рядом с хорошенькой, хотя и неимоверно перепуганной невестой. В какой-то момент Елизавета Петровна даже закусила губу от досады: ну что же сестра Анна родила этакого уродца! Но вслух ничего не сказала, напротив, улыбалась так, словно действительно была счастлива будущим счастьем молодых.

Екатерине ни до чего, она старательно пыталась не качнуть головой, ни за что не зацепиться, но при этом держаться так, чтобы не быть похожей на деревянную куклу. Весьма сложное дело, если вспомнить тяжеленный наряд и корону на голове, от веса которой уже начал болеть лоб.

— Пора.

Елизавета Петровна первой шагнула по лестнице, за ней жених с невестой. Екатерина ожидала, что Петр поддержит ее, но тому, видно, и в голову это не пришло. Перед самой лестницей, понимая, что без опоры ей не спуститься, невеста все же сама протянула руку жениху, тот сначала недоуменно покосился на нее, но потом подставил свою. Все обошлось, не споткнулась, головой не качнула и даже смогла улыбаться множеству собравшихся придворных.

В России всегда умели праздновать, а уж блестящая Елизавета Петровна тем более. Но на сей раз она превзошла саму себя! Перед дворцом выстроились сто двадцать великолепных экипажей, последние в очереди терялись где-то вдали. Это были только те, кому милостивейше позволено ехать в Казанский собор.

Но Екатерина никого не замечала, все плыло перед глазами, а их застилали слезы всего сразу — восторга, страха, волнения. Жених, напротив, кажется, не волновался совсем. Но это только казалось, он дергался более обычного… Заметив это, императрица положила свою руку на его запястье:

— Петр, успокойтесь…

Он фыркнул:

— Вот еще!

В роскошнейшем раззолоченном экипаже, запряженном восьмеркой белоснежных коней, они ехали втроем — императрица Елизавета Петровна и молодые.

Но Петр тотчас отвлекся, принявшись называть стоявшие вдоль их пути полки и делая замечания, если что-то видел не по форме. Уже через пять минут Елизавета Петровна даже прикрикнула на племянника, до того надоел своими замечаниями:

— До того ли ныне?! Помолчи уж!

Петр надулся, даже отвернулся от императрицы, но почти сразу забыл свою обиду — впереди стояли его кирасиры:

— Вот! Вот! У моих порядок, и все знамена ровно наклонены, и мундиры как один, и букли с косами в порядке!

Елизавета Петровна даже зубами заскрипела: ну что за дурень! Народ, едва сдерживаемый драгунами (иначе и каретам не проехать было бы), вовсю высказывался, совершенно не стесняясь. Обсуждали «со знанием дела», с одобрением высказывались о невесте, мол, кралюшка-то какая, что твоя лебедь белая! Восхищались императрицей, но тут особо звучало, что Петрова дочь! И посмеиваясь, ругали жениха:

— Откель такого уродца-то взяли?

— Наследник, говорят, из Неметчины привезенный.

— То-то и оно, что из Неметчины, был бы наш, так была бы косая сажень в плечах. А ентот вон хуже малого дитяти.

— Сморчок, он и есть сморчок.

Знающий возражал:

— Так и невеста тоже из Неметчины…

— Будя врать-то!

— Как есть немецкая.

— Так что ж, и венчаться не по-нашему будут?

— Не… оба крещеные. Невеста и вовсе русскому училась со старанием.

Бабенка порешительней отозвалась:

— Врешь ты все, ирод проклятый! Не может таковая-то немецкой быть! Наша она, правда, бабоньки, наша?

И хотя бабонек рядом было немного, ее активно поддержали все, даже мужики. Было решено, что жених, может, и из Неметчины, потому сморчок. А невеста всенепременно наша, русская, и сердцу россиян мила.

Вокруг было шумно, в воздухе висел перезвон колоколов, гремели литавры, били барабаны, где-то трубили трубачи, то и дело доносилось многоголосое «ура!», но обсуждение жениха с невестой все равно слышно. Может, потому Петр так и старался заглушить эти неприятные разговоры своими резолюциями по поводу построения и обмундирования? Поняв это, Елизавета Петровна не стала племянника больше сдерживать. Проползла раздраженная мысль, что ему будет очень тяжело завоевывать любовь народную.

Покосилась на невесту, но та, кажется, ничего из людских криков и замечаний не слышала. Екатерина сидела ни жива ни мертва, боясь лишний раз шелохнуться. Неужто все так на свадьбах? Императрице казалось, что это должен быть самый радостный для молодых день, а один вон пальцем в гвардейцев тычет, словно пятилетнее дитя на прогулке, вторая сидит, едва живая с перепугу… А может, и она сама вот так бы, если бы парадно и прилюдно?..

И вот он, собор, тоже парадно убранный, ярко освещенный… Или это свет от свечей отражался во множестве бриллиантов присутствующих?

Петр с трудом выстоял длинную проповедь, все норовя то что-то поправить, то нос почесать, то вообще отвернуться, чтобы разглядеть убранство собора. Конечно, бывшему лютеранину трудно привыкнуть к роскоши русских соборов, но не время же оглядываться! Графиня Чернышева наклонилась ближе к великому князю:

— Ваше Высочество, от священника нельзя отворачиваться, примета дурная. Кто из молодых отвернется первым, тот и помрет первым…

Передав поверье, думала испугать, чтобы не вертелся, но Петр разозлился:

— Пошла вон! Дура!

Чернышева сделала вид, что не услышала оскорбления. Остальные вокруг тоже, хотя сказано довольно громко. Екатерина осторожно покосилась на жениха, тот усмехнулся:

— Говорит, кто первым отвернется от священника, тот и помрет первым… Глупости.

Екатерине не до суеверий, но в душе порадовалась, что не крутила головой, да и как она могла, если все время думала о короне?

К концу длинной, очень длинной церемонии она уже едва держалась на ногах, мечтая только об одном: чтобы ей позволили хоть на время снять корону. Во время ужина этого сделать не позволили, только в начале бала императрица сжалилась и разрешила ненадолго освободить голову от тяжелого украшения.

Когда корону осторожно выпутали из прически, Екатерина чуть не заплакала, потому что шея так затекла, что ею невозможно ворочать. Пришлось осторожно помассировать шею, наконец великая княгиня получила возможность наклонить голову к одному плечу, затем к другому…

Но тут же оказалось, что Екатерина должна танцевать полонез, а выйти в центр бальной залы без короны нельзя. Корону снова водрузили, теперь она была укреплена еще хуже, и полонез превратился для несчастной невесты в истинное мучение. Улыбка на устах и почти ужас в глазах…

Это заметила императрица и вопреки собственной привычке танцевать до рассвета вдруг объявила о сокращении времени бала. Честно говоря, облегченно вздохнула не одна Екатерина, неимоверно устали все: сначала многочасовая служба в соборе, потом ужин, бал…

Такого во дворце не видели — бал закончился в девять вечера, когда обычно в это время только начинался! Императрица объявила, что молодым пора в постель.

До их покоев провожали почти толпой, но после Петр ушел в свои комнаты, а Елизавета Петровна в сопровождении матери невесты и нескольких дам повела Екатерину в спальню. Помогли переодеться, уложили в постель и оставили ждать мужа…

В первые минуты Екатерина просто блаженствовала, отдыхая от тяжести короны на голове, затянутого корсажа платья, веса многих украшений, туго зашпиленных волос… Это было неимоверным блаженством — освободиться от груза парадного наряда! Гудели ноги, гудела голова, ныла замученная неподвижностью шея, почти тряслись руки… Но немного погодя, когда она уже пришла в себя, трястись стали не только руки. Мать не слишком умело объяснила ей суть того, что должно произойти, внушив главное: муж — хозяин судьбы и тела, его нужно слушаться и угождать.

И вот теперь при свете всего двух свечей Екатерина ждала этого самого хозяина, начиная дрожать уже словно в ознобе. Что она должна делать: сидеть, лежать? Или вообще кинуться супругу на шею, как только тот войдет в комнату? Войдет… вон в ту дверь он войдет… Нет, лучше лежать… или все же сесть?

Екатерина села, немного посидела, но в таком положении оглядываться на дверь было совсем неудобно, потому легла снова. Когда раздадутся шаги Петра, она услышит и успеет сесть…

Но муж не шел. Сколько прошло времени? Загадала: сосчитает до тридцати, откроется дверь, и войдет ее повелитель… Тридцать один… Может, она слишком быстро считала? Нет, надо медленней и лучше до ста… Но и на сто двадцать, и даже двести дверь оставалась закрытой. Если честно, то Екатерина в глубине души боялась появления мужа, но хотела, чтобы уж скорее все закончилось. Она слишком устала за день и просто боялась, что если ляжет свободней, то позорно заснет, прежде чем Петр появится.

Но и таращить глаза на оплывающие свечи тоже было нелепо. По тому, как сгорели свечи, Екатерина понимала, что времени прошло немало. Украдкой выглянула из-за полога на часы. Скоро полночь, то есть ждет больше двух часов. За это время можно было не только переодеться, но сделать это десяток раз.

И вдруг шаги…

Екатерина быстро спряталась за пологом, но почти сразу поняла, что шаги женские. Сердце испуганно забилось: может, пока она тут разлеживается, что-то случилось с императрицей, и поэтому нет ее супруга?! Но в дверь заглянула новая горничная мадам Кроузе, сразу поняла, что княгиня не спит, хмыкнула:

— А князь… там… — рука сделала какое-то неуверенное движение, — ужинает… с друзьями…

— К-как… ужинает?

Горничная, от которой за версту разило выпитым, заплетающимся языком подтвердила, кивая собственным словам:

— Заказал уж-жин… скоро придет… Не надо ли чего?

— Нет, благодарю…

— Ага…

И исчезла. Екатерина лежала, обескураженная таким невниманием Петра к себе. Нет, она знала, что ему нравится другая, Петр сам говорил, что женится только из-за приказания тетки, не более, но хотя бы в первую ночь он мог бы быть внимательней?

От обиды даже усталость забылась, а сон и вовсе пропал.

Она уже перестала считать минуты и ждать открывающейся двери, когда муж все же явился. Он был весьма навеселе, и ничего, о чем полунамеками говорила мать, не произошло, Петр просто рухнул на кровать рядом со своей супругой и заснул мертвецким сном до утра.

Сначала она все же затихла, выжидая и прислушиваясь, уже боясь и не желая, чтобы человек, с которым ее соединила судьба и воля российской императрицы, проявил внимание. Но Петр и не собирался этого делать, он заливисто храпел. Несчастная молодая жена осторожно прислушивалась, пытаясь понять, не притворяется ли, но муж действительно спал.

В конце концов стало обидно, ею откровенно пренебрегли! Неужели она столь нехороша, что не возбуждает даже своего пьяного супруга? Она слышала, что мужчины часто творят глупости именно потому, что пьяны.

Странной была эта первая брачная ночь… Но и остальные оказались не лучше…

Следующие дни были заполнены балами, гуляниями, маскарадами, фейерверками, иллюминациями, театрами… Народ тоже гулял, выставлялись огромные столы с угощениями, рекой лилось вино, в толпу бросались деньги…

Императрица не любила утро, все начиналось во второй половине дня и заканчивалось незадолго до рассвета, а то и после него. Для великого князя все заканчивалось одинаково: едва оправившись от болезни, он быстро уставал, за ужином выпивал лишнего и засыпал прежде, чем до кровати добиралась его молодая супруга.

Сначала Елизавета Петровна переживала, но Разумовский успокоил:

— Молод еще великий князь, к тому же устает сильно. Придет и его время, все образуется, и дите будет. Да не одно.

— Ты думаешь, будет?

Алексей Григорьевич кивал с видом знатока:

— А то нет! Пройдут праздники, отоспится, перестанет плясать на балах, там и за дело возьмется.

— Ой ли… — вздыхала императрица, — скачет козлом, точно дитя малое. Недаром его Брюммер все ругал.

— А вот потому и скачет ныне, что в детстве поскакать не дали. Небось держали взаперти да среди взрослых, он и не набегался мальчишкой. Ничего, чуть повзрослеет, дурь сама собой пройдет.

Но праздники прошли, наступили будни, а дурь у князя не проходила. Елизавета Петровна иногда пыталась намеками выведать у Екатерины, каковы дела в спальне, та мучилась, краснела, бледнела и молчала. Не могла же она рассказать, что действительно творится по ночам в их с Петром постели!

Разумовский был прав в том, что детства у Петра не было, но ошибся в предположении, что князь перестанет дурить. Не перестал, напротив, стал привлекать к своим занятиям молодую жену.

Врачи были правы: Петру еще рано жениться, он просто не готов ни физически, ни морально к такому грузу. Мало того, никому из взрослых не пришло в голову, что с этими, в сущности, детьми нужно поговорить перед свадьбой, напротив, все считали их опытность само собой разумеющейся, а откуда взяться опыту, не задумывались. Иоганна забыла, что сама вышла замуж в пятнадцать лет за сорокадвухлетнего взрослого мужчину, а потому побеседовала с дочерью в общих чертах, убедив ту всего лишь подчиняться желаниям и поступкам мужа и во всем потакать ему.

Петр попробовал разузнать, что нужно, сам, но вокруг были только опытные мужчины, но никак не внимательные педагоги: со всевозможными ужимками и пошлостями ему объяснили, что с бабой надо быть грубым и вообще муж над женой хозяин. Просто с мальчиком разговаривали как с прожженным, опытным мужиком, чем навсегда перепутали у него все в голове. Не слишком тактичный Петр так и заявил юной супруге: мол, я хозяин, а ты должна мне подчиняться, а вот в чем, сказать не мог.

Не имея еще влечения и попросту не зная, что ему делать, Петр, чтобы не выглядеть неопытным сопляком, принялся разыгрывать страсть к другой, которая якобы и не позволяет ему сблизиться с женой. Вот с этой другой он бы… а супруга — приятельница по играм, не более.

Будь Екатерина старше и опытней, сама сделала бы первый шаг, но ее обижало такое откровенное небрежение собой. В зеркале она видела красивую молодую девушку, куда красивей и приятней мужа и той же фрейлины Карр, о которой он твердил, и просто не понимала, почему Петр столь холоден. А у князя уже тогда явно обнаружился перекос в предпочтениях, который, в общем-то, был объясним и устраним, если бы этим озаботился кто-то из разумных взрослых. Петру нравились… уродливые девушки! Все его любовницы и будущие фаворитки были неказисты, кривоваты и… горбаты! Этим уродством своих возлюбленных он словно уравновешивал собственную непривлекательность.

Петру и Екатерине не позволялось спать в разных комнатах, но проводить ночь за ночью рядом с красивой девушкой и при этом старательно делать вид, что едва добредает до кровати и сразу засыпает, невозможно. Попытайся он хотя бы протянуть руку к супруге, Екатерина бы собрала всю свою волю в кулак и постаралась ответить лаской, но Петр дичился, ожидая от нее самой чего-то.

А потом и вовсе нашел выход.

— Ты видела моих кукол? У меня десяток новых.

Он что, совсем глуп, спрашивать о куклах в постели с женой? Но это все равно лучше, чем выслушивать рассказы о том, как он… с фрейлиной… да не с одной… Это позже она поняла, что ничего такого ни с одной фрейлиной у Петра не было, не способен, а тогда обижалась, а потому ответила:

— Нет.

— Я сейчас! Скажу, чтобы принесли!

Возразить не успела, Петр сорвался с места и метнулся к двери, требовать, чтобы тайно принесли из его комнаты спрятанных кукол-солдатиков.

Это было сумасшествием, потому что каждый их шаг был известен императрице, а она категорически запретила племяннику играть с куклами. Несомненно, приставленная к ним Кроузе завтра же донесет об этих куклах.

Неизвестно как, но у Петра получилось, лакей Румберг, особо поверенный в альковных делах князя, сумел принести в спальню кукол втайне от всевидящей Кроузе.

Просто спать рядом, не прикасаясь друг к дружке, — это одно, но играть в куклы по ночам…. Екатерине казалось, что кто-то из них двоих сошел с ума, и, кажется, она знала, кто именно. И все же, не желая ссориться, согласилась принять участие в игре или хотя бы не выдавать мужа. На день солдатики прятались под кровать, а ночью, когда дверь запиралась, снова вытаскивались и расставлялись прямо на постели.

О таком ли мечтала Фрикен, когда слушала в исполнении мадемуазель Кардель французские романы? О таком ли грезила юная девушка, едущая в Россию по заснеженным лесам навстречу своему суженому? И, став Екатериной, разве о таком она думала, надеясь, что близость с Петром родит в их сердцах любовь? Близости не было, ни о какой любви не могло быть и речи, Петр по-прежнему оставался нервным, капризным, грубым ребенком, только теперь получившим над ней полную власть.

Екатерина хорошо понимала, что, скажи она хоть слово против или расскажи кому-то об этих ночных играх, муж просто возненавидит ее. Потому приходилось терпеть, прятать кукол по утрам и вытаскивать ночью, скрывать все и ото всех. Кому она могла рассказать о своей беде? Мать уже отправили домой, Елизавета Петровна, с трудом переносившая последнее время родственницу, поспешила выпроводить ее сразу после свадьбы. Но даже если бы Иоганна и жила рядом, Екатерина ни за что не призналась бы ей в своих проблемах. Елизавете Петровне сказать тоже не могла, это означало бы гнев императрицы на племянника и ссору с Петром. Фрейлинам нельзя — болтливы, камер-фрау при них — строгая надзирательница Кроузе, от которой скрывали все, что можно.

А самого Петра, кажется, такое положение дел не только не беспокоило, но и устраивало.

Это было не так, но не мог же Петр, который столько внушал юной супруге, что теперь он хозяин в ее жизни, а она только слуга, что он опытен и любил не одну женщину, признаться, что никакого опыта и даже элементарных знаний у него нет, что он растерян и просто прячет свою растерянность под маской удали и волокитства за другими. Потому он делал вид, что влюблен в другую, а к жене просто равнодушен, а потому с ней остается лишь играть в солдатики…

Екатерина терпела и играла. Постепенно игры зашли куда дальше, кукол уже стало мало, Петр вспомнил, что еще в первые дни в пылу родственных чувств присвоил Фрикен воинское звание, а потому она тоже должна стоять на часах с ружьем на плече. Зачем? Для порядка.

Можно ли найти что-то нелепей, чем юная девушка в ночной рубашке, стоящая навытяжку с ружьем на плече у двери собственной спальни? Иногда Екатерине казалось, что еще чуть, и ее терпение лопнет!

Еще хуже стало, когда Петру пришло в голову притащить в дом свою свору, причем не просто в дом, а… в спальню! В комнате была устроена дощатая перегородка, за которой теперь жила целая свора. Невыносимо воняло псиной, там без конца лаяли, возились и грызлись между собой собаки, не давая покоя ни днем ни ночью.

Такая жизнь весьма устраивала дерганого Петра, но была невыносима для Екатерины, желавшей совсем иного. Муж носился с собаками, кричал, щелкал кнутом, ругался так, что хоть уши затыкай, требовал непонятно чего, а то вдруг начинал рассуждать на темы, ей вовсе не интересные, погружаясь в мечты об устройстве какой-нибудь совершенно идиотской затеи. При этом Петр просто физически не мог сидеть на одном месте, в кресле дольше двух минут выдержать бедолаге было невозможно, он предпочитал рассуждать, расхаживая по спальне, и Екатерине приходилось часами ходить вместе с ним.

Теперь Петру было мало лакеев, он принялся обучать приемам с оружием и жену. Екатерина терпеливо стояла на часах, едва не валясь с ног от усталости, таскала тяжеленное ружье, училась делать выпад вперед с упором на колено или быстро сбрасывать оружие с плеча, чтобы выставить штык вперед, а потом снова вставать навытяжку. Оставалось научить только передвигаться и стрелять из положения лежа…

От такой жизни хотелось просто плакать, но этого она не могла, а потому улыбалась, стараясь делать вид, что все в порядке.

Днем муштра и глупости, придуманные мужем, ночью полная постель тяжеленных игрушек… Хороша семейная жизнь, ничего не скажешь. Ей бы сообразить, что все это только для того, чтобы оправдать отсутствие мужественности, ведь уставшая донельзя жена засыпала быстро, а игрушки в постели оправдывали его инфантильность иными интересами.

Но Екатерина тоже была молода и неопытна, тем паче Петр сам объявил, что в семье он полный хозяин, а жена должна во всем подчиняться. Переживая из-за невнимания мужа, Екатерина пыталась полностью соответствовать его требованиям. Это позже она поняла, что никакого опыта, никакой «другой» не было, князь волочился за фрейлинами, не рискуя добиваться даже поцелуев.

Семейная жизнь никак не складывалась, но главное еще было впереди…

Императрица — выдумщица, у нее что ни бал, то с забавами, а уж о маскарадах и говорить нечего. Несмотря на полноту, проявлявшуюся все сильнее, на Елизавете Петровне прекрасно сидел мундир и вообще мужская одежда, потому что подчеркивала красивую форму ног. Вот и распорядилась императрица: на карнавале всем мужчинам быть в дамском наряде, а женщинам — в мужском!

Началась суматоха. Женщины никак не могли втиснуться в узкие мужские штаны, а мужчины справиться с фижмами и широкими юбками. Смеху было…

Многим государыня выделила наряды из своих запасов, коих у нее было огромное количество — с десяток тысяч платьев, Елизавета Петровна дважды одно не надевала. Камердинер Сиверс мучился именно в таком. Фижмы у Елизаветы Петровны огромные, поворачиваться в них с непривычки очень трудно, Сиверс двигался неуклюже, а требовалось изображать из себя изящную даму. В пару ему досталась Екатерина, прекрасно себя чувствовавшая и выглядевшая в мужском наряде.

Петра переодеваться не заставили, понимая, что роскошное дамское платье будет настоящей насмешкой над щуплым великим князем, а вот императрица красовалась в отменном наряде, таком, что Екатерина не удержалась и сделала ей комплимент:

— Ваше Величество, будь я в дамском платье, непременно стала бы строить вам глазки, столь вы хороши!

— Да и ты не хуже, — с удовольствием посмеялась Елизавета Петровна.

Но главный смех вызвало не это. Сиверс вынужден был вести непривычную для себя дамскую партию в менуэте, то и дело сбиваясь, Екатерине приходилось его поправлять. И все же случился конфуз: не привыкший к размерам огромных фижм Сиверс круто повернулся и сбил с ног графиню Гендрикову, оказавшуюся рядом. Как истинный кавалер, хотя и был в дамском наряде, он бросился поднимать упавшую даму. Это привело к совершенно замечательным последствиям: неловким движением все тех же фижм он сшиб теперь уже Екатерину, которая повалилась самому Сиверсу под ноги. Танец остановился, и придворные замерли, не зная, кому сначала помогать.

Сиверс в ужасе от сотворенного крутнулся между двумя упавшими дамами и в конце концов свалился тоже, причем так, что Екатерина оказалась под его большущей юбкой. Оркестр уже не играл, в зале установилась тишина, посреди которой до придворных вдруг донесся сдавленный смех великой княгини, вынужденной выбираться из-под наряда камердинера ползком на четвереньках, причем задним ходом.

Следом расхохоталась императрица, и за ней уже все остальные. Вид у троицы был уморительнейший — Сиверс сидел на полу, широко раскинув юбки, с одной стороны от него барахталась, пытаясь встать, Гендрикова, а с другой стояла на четвереньках наконец сумевшая выбраться из-под вороха тканей Екатерина.

— Мадам, вы несколько неловки…

Шутка великой княгини потонула в общем хохоте. Сиверс, красный от стыда, не позволил поднять себя, но немало еще посмешил всех: для того чтобы встать, ему понадобилось перевернуться на живот, показав всем панталоны, в которые нарядила камердинера Елизавета Петровна.

От смеха болели бока, все утирали слезы, а красный как вареный рак Сиверс, едва испросив разрешение, удалился бегом, правда, бежал странно, стараясь держаться от всех как можно дальше, чтобы ненароком не зашибить еще кого.

И только когда он был уже у двери и старался пройти в нее, не задев фижмами створки, хотя они были раскрыты широко, вдруг раздался… смех князя, до сих пор молчавшего. Несколько мгновений придворные изумленно разглядывали Петра, а потом зала снова потонула в общем хохоте. То-то на славу удался маскарад!..

Несколько дней бедолага Сиверс не показывался никому на глаза, но и после одного взгляда на него было достаточно, чтобы все начинали улыбаться. Императрица тоже поинтересовалась, не прислать ли наряд с фижмами. Зато теперь мужчины страшно боялись, чтобы Елизавете Петровне еще раз не пришло в голову устроить такое развлечение.

Пришло, и не раз: мужчины, страшно ругаясь, были вынуждены осваивать ношение фижм, а женщины радовались: вот, будете знать, каково нам!

Но и дамам пришлось поплакать из-за приказа императрицы.

Елизавете Петровне неудачно нанесли пудру на волосы, состав, которым их покрыли перед пудрением, оказался слишком липким, и пудру смыть не удавалось никакими усилиями. Промучившись полдня с безобразием на голове, из-за которого волосы казались грязной серой массой, государыня решила покрасить их в черный цвет. Куафер, ни жив ни мертв, сначала попытался отговорить от такого, понимая, что дело закончится плохо, но потом вздохнул и принялся за работу.

Когда дело было сделано, Елизавета Петровна долго смотрела в зеркало молча, потом ее красивое лицо стало багроветь, куафер растерянно разводил руками, мол, я же предупреждал… Закончилось все страшным скандалом и… бритьем голов всех дам при дворе! Просто то, что получилось у самой императрицы, исправить можно только бритьем волос. Не могла же она позволить остальным оставаться при своих шевелюрах! В результате все дамы оказались лысыми и получили страшные черные парики, став похожими на всклоченных ворон.

Горожанок лишаться волос не заставили, но получилось только хуже — черные парики, надетые на собственные волосы, делали головы огромными и страшно уродливыми. Так женщины Петербурга расплачивались за неудачный опыт императрицы со своими волосами.

Екатерине чудом удалось избежать бритья, потому что после болезни она и так была без волос, они только отрастали.

Капризов у Елизаветы Петровны оказалось много: никто не мог появиться в платье более нарядном, чем у нее, никто не мог быть красивей, иначе последовали бы экзекуции. Однажды Екатерина наблюдала такую картину: Гагарина, стоявшая рядом с княгиней, чуть тронула ее за рукав, кивнув в сторону приближавшейся императрицы:

— Ее величество явно не в духе, нужно постараться не попасться ей на глаза.

Быстро оглядев Екатерину, Гагарина поспешно сдернула у нее из волос красивый бант.

— Что вы делаете?!

— Лучше я, чем Ее величество. Держите и постарайтесь не привлекать к себе внимания.

Совет пришелся очень кстати, потому что у Елизаветы Петровны болел бок, было мерзко во рту, а потому дурное настроение. Алексей Разумовский почти скорбно вышагивал следом за своей благодетельницей: видно, поссорились. В таком случае и впрямь лучше заползти в мышиные норы и носа не высовывать. Однако приходилось приседать перед разгневанной чем-то государыней в реверансе.

Как ни старались сделаться незаметней, удалось не всем. На глаза попалась красавица Нарышкина, которой свою стать и умение одеваться не спрятать.

— Что это?!

Прелестное украшение из лент в прическе, привлекшее внимание Елизаветы Петровны, очень шло Нарышкиной и вовсе не было ни вызывающим, ни даже броским, оно просто было изящно.

— Украшение, Ваше Императорское Величество…

— Я вижу, что украшение… Кто тебе разрешил воткнуть в волосы этакое в моем доме?!

Гнева не понял никто, ничего особенно в витиевато закрученных лентах не было.

— Ножницы!

Мавра Егоровна даже не сразу поняла, что требует Елизавета Петровна. Но слуги подсуетились быстро, и в следующую минуту государыня лично кромсала украшение, явно стараясь захватить вместе с лентами и волосы. Бедная Нарышкина безмолвно плакала, она уже поняла, что прядь впереди срезана почти под корень и отрастет не скоро.

Досталось не одной Нарышкиной, еще две фрейлины в императорском запале были лишены кудрей в своих прическах, причем они утверждали, что не только с волосами, но и клочками кожи с головы.

— Я вас научу выглядеть как нужно!

И впрямь учила! Регламентировалось все: прически, цвета платьев, количество украшений, покрой… Никто не должен выглядеть красивей императрицы!

Не одна Елизавета Петровна страдала этакой манией, английская королева Елизавета I также определяла, как и во что должны быть одеты придворные, и не терпела, если кто-то выглядел лучше ее. Тяжело придворным, когда старятся их королевы, если они правят страной в одиночку.

Но для молодой семьи дело не ограничилось только правилами ношения одежды и украшений: словно получив в свое распоряжение молодых людей, Елизавета Петровна вмиг превратилась из любящей тетушки в строгую ханжу. Их дело — родить наследника, причем чем скорее, тем лучше! А потому ничто не должно отвлекать от «задания».

От Петра и Екатерины удалены все, кто им хоть как-то дорог, — пажи, слуги, камердинеры, даже калмычонок-паж и дядя Петра Август, епископ Любекский, которого вдруг отправили домой в Голштинию. Петр возражать не смел. Он до смерти боялся тетки, ему даже ночами снилась крепость, в которой сидел Иоанн Антонович.

По замыслу Елизаветы Петровны, эти меры должны были толкнуть молодых в объятия друг дружки и привести к желаемому результату. На деле же выходило наоборот.

Елизавета Петровна почти каждый день отводила Екатерину в сторону и осторожно, намеками пыталась вызнать, как дела в спальне. Что могла сказать бедная девушка? Что муж норовит напиться и заснуть раньше, чем она дойдет до постели? Что он откровенно обсуждает со своим слугой достоинства фрейлины, громко объявляя, что великой княгине до нее далеко? Что Петр не сделал ни единой попытки сблизиться?

Она ничего не говорила, краснела и молчала, опустив голову.

Это было невыносимо унизительно, Екатерина чувствовала себя виноватой в том, что непривлекательна для мужа, что тому куда больше нравится то одна, то другая фрейлина… Отношения вовсе не клеились; сначала она пыталась полюбить своего супруга, но быстро поняла, что так будет только хуже. Нет, лучше, если любви к супругу не будет вовсе, потому что ответной ожидать не стоило. Если бы он пожелал, чтобы она его полюбила, это удалось бы без труда, но Петр если и желал, то глубоко скрывал это…

У великого князя нашелся еще один способ издеваться над женой, он словно мстил ей за собственную несостоятельность. И мстил извращенно.

Приметив, что Екатерина мило щебечет с Андреем Чернышевым, который стал его камердинером, Петр принялся просто сводить вместе эту парочку! Дружба с Чернышевым еще с тех времен, когда у них появился Молодой двор, это воспоминание о беззаботности, когда казалось, что все хорошее еще впереди… Екатерине было приятно разговаривать с камердинером мужа, слышать веселый голос без визга, комплименты вместо глупостей, Чернышев не заставлял ее рассуждать на темы мундиров и муштры, от него не пахло псиной и вином, с ним было приятно.

Удивительно, но Петру доставляло болезненное, извращенное удовольствие наблюдать, как эти двое приятно беседуют, он, словно гадкий монстр, наблюдал за подопытными кроликами, посаженными в тесный ящик вдвоем. Петр по несколько раз в день отправлял Чернышева к Екатерине и всякий раз спрашивал, сделал ли он уже… Сначала камердинер делал вид, что просто не понимает, о чем говорит великий князь. Потом несколько толчков в бок с хихиканьем: «Да ладно, я не сержусь, говори откровенно!» — заставили его опасаться неприятностей и быть осторожней.

Екатерине на опасность указал старый слуга Тимофей Евреинов, осторожно обратив внимание на то, что вокруг слишком много любопытных ушей и глаз; даже если ничего нет, все равно придумают, нельзя давать ни малейшего повода, чтобы не быть ни в чем обвиненной. Екатерина, для которой болтовня с Чернышевым была настоящей отдушиной — не с Кроузе же ей щебетать, а с мужем просто невозможно, — совсем сникла.

Тимофей был прав, придворные сплетники тут же приписали Екатерине в любовники всех троих Чернышевых, служивших у Петра. Конечно, потому у нее и нелады с мужем! Куда великому князю до этих троих красавцев!

Чернышев почувствовал, что вокруг шеи затягивается петля, а потому на очередное настояние Петра быть посмелей с его супругой ответил:

— Пусть Ваше Императорское Высочество примет во внимание, что великая княгиня все же не госпожа Чернышева…

Петр грубо расхохотался.

Все прекратила Елизавета Петровна; Чернышевы все же поплатились за дурь князя, причем все трое, они были отправлены подальше от Петербурга в дальние гарнизоны Оренбургской губернии, практически в ссылку, разве что не в кандалах. Петр отделался легким испугом, Екатерина тоже, поняв, что стала куда более зависимой и невольной, чем была девочкой в Штеттине.

Императрице надоела свора собак, шум, гам, вопли и беготня рядом со своими покоями. Петр и его свора поднимались как раз тогда, когда Елизавета Петровна только укладывалась спать, ведь ночами она веселилась. Конечно, племянник с этим нисколько не считался, его нелепая возня с муштрой лакеев и жены, с дрессировкой и битьем несчастных собак сильно действовала на нервы императрицы, бывали минуты, когда она в раздражении даже жалела, что вытащила этого недоумка из Киля и сделала своим наследником. Может, было бы лучше оставить престол Иоанну Антоновичу, заключенному в Холмогорской крепости?

Опасные для Петра и Екатерины мысли начали появляться у императрицы…

Последней каплей стала безобразная придумка Петра.

Однажды он прислушался и обнаружил, что за дверью, которая соединяла его комнаты с какой-то еще, но была заколочена, ведется тихая беседа. Время позднее, и обычно в столь поздний час князь бывал уже в спальне у супруги, но на сей раз он не спал. Петр с любопытством приложил ухо к двери и понял, что по ту сторону ужинают Елизавета Петровна с ее фаворитом Разумовским. Разговор шел приватный, хотя и ни о чем.

Любопытство заставило князя на следующий день, пока Елизавета Петровна еще спала, просверлить несколько отверстий в двери, чтобы понаблюдать через них за тетушкой. На что он надеялся? Что увидит, как Разумовский делает то, что ему самому не удается? Но там оказалась не спальня, а комната для уединенных завтраков и ужинов. Зато Разумовский появлялся в шлафроке, а императрица без фижм и бриллиантов. Ну почти неглиже же!

Радости Петра не было предела, он получил возможность подглядывать за тетушкой! Конечно, первой, с кем он, торжествуя, поделился своей тайной, была Екатерина. Однако жена не разделила радости супруга, напротив, ужаснулась:

— Петер, этого нельзя делать! Это непорядочно!

Екатерина категорически отказалась подсматривать, Петр разозлился, впервые обозвав ее дурой, и пригласил к такому развлечению придворных. Фрейлины и камер-юнкеры не великая княгиня, даже если и хотели бы отказаться, то не могли, они подсматривали.

Как долго, неизвестно, но когда об этом узнала императрица, гневу ее не было предела! Быстро выяснилось, что великая княгиня в сих забавах участия не принимала, но мужа не остановила. Елизавета Петровна прекрасно понимала, что остановить Петра невозможно, потому Екатериной хоть и была страшно недовольна, но зла не держала.

Несостоявшаяся любовь…

Императрица взволнованно, вернее, в крайнем раздражении ходила по спальне. Притащить из захолустья этого идиота, назвать наследником, вложить в него столько средств и сил, женить, чтобы он вел себя как полный придурок?! Елизавета Петровна уже тысячу раз пожалела, что назвала племянника наследником престола, можно и переиграть, только в чью пользу? Разве что будет внук. Но ведь и того не предвидится. Для чего она их поженила? Чтобы родили наследника, но эти двое дураков в спальне играют в куклы!

Императрица была страшно разгневана на племянника за дурость, а на его жену за неспособность этой дури противостоять. Ведь как радовалась, что у Петра разумная, серьезная супруга, казалось, только женятся, сразу возьмет его в руки, заставит вести себя, как положено молодому мужу, а не дерганому подростку.

Камердинер доложил о приходе Бестужева.

— Пусть войдет.

Бестужев тоже странен, он далеко не красавец, но более всего канцлера портило отсутствие зубов, из-за чего губы проваливались внутрь рта, при разговоре во все стороны летела слюна, а шепелявую речь было трудно разобрать. Елизавета Петровна страшно не любила общаться с Бестужевым, но вынуждена признать, что редко встретишь людей умней, а вернее, хитрей канцлера. Он вел всю внешнюю политику России, представляя императрице лишь документы на подпись, но он же был против Екатерины как невесты наследника. Императрица поступила не только против воли Бестужева, вопреки его совету, но и тайно от канцлера.

И все же сейчас Елизавета Петровна позвала для совета именно его.

Бестужев действительно был исключительно ловок, он уже понял, зачем нужен императрице, а потому прихватил с собой заготовленную (и все-то он знал заранее!) бумагу с советами.

— Алексей Петрович, ты умен и сам небось понял, зачем звала.

— О наследнике речь поведешь, матушка?

Это не официальный прием, потому можно без титулов, не обязательно именовать «Ваше Императорское Величество», можно просто «матушка», хотя Елизавета куда моложе самого Бестужева. Но она позвала не в большой кабинет, а в спальню, хотя и парадную, разговор наедине, значит, особо доверительный, одна Мавра Егоровна вон в углу со свечами возится.

— Поведу. Что с ними делать? Ведь толку никакого, месяц за месяцем — ни наследника, ни серьезности. Бегает с собаками и гоняет лакеев, а она не перечит. Что делать?

Бестужев ловко выхватил из-за обшлага бумагу, протянул императрице:

— Я тут предложения по сему делу подготовил, прочтешь ли на досуге, матушка?

Елизавета Петровна бумагу взяла, но потребовала сказать и словами:

— Говори сейчас.

— Мыслю, молодежь надо от двора удалить хотя бы на время.

— Куда ж их?

— А хоть в Ораниенбаум, там дворец хорош, подновить, что обветшало, и жить в свое удовольствие.

— А ведь дело говоришь! Там есть где порезвиться на просторе, пусть побегает, на воздухе крепче станет.

— И собак можно не в спальне держать, а на псарне…

— Где?!

Хитрый Бестужев словно вскользь сказал, чтобы не выглядело жалобой на князя, но Елизавета Петровна все поняла.

— Где он собак держит?

— В спальне за перегородкой.

— Рядом с женой?

Канцлер только развел руками…

— Теперь понятно, почему они любовью-то не занимаются.

— Да как заниматься, ежели полная постель кукол.

Елизавета схватилась за сердце, рухнула в кресло, Бестужев и Мавра Егоровна засуетились, Мавра сунула под нос нюхательную соль, канцлер замахал все тем же листом с предложениями, чтобы повеяло воздухом.

— Лекаря, матушка?

Та махнула рукой:

— Не надо. Рассказывай уж все, что знаешь.

Бестужев не без ехидства поведал о солдатиках в постели, о стоянии княгини на часах, о занятиях с ружьем, о том, что князь без конца переодевает лакеев в разные мундиры и заставляет заниматься воинскими упражнениями прямо в комнатах, что в качестве развлечения может вылить вино на голову подвернувшегося слуги, даже иностранцам может отпустить непристойные шуточки, грубит придворным и послам, делает непристойные движения, дергаясь всем телом, корчит гримасы…

Елизавета Петровна слушала все это, прикрыв глаза и держа пальцы у висков.

— Да он что, совсем дурак, что ли?

Канцлер только развел руками.

— В Ораниенбаум удалю, а там поумнеет ли?

Бестужев приступил к изложению теперь уже плана по перевоспитанию великого князя.

Почему-то никому в голову не пришло, что юноша просто болен, что он законченный невротик и надо лечить нервы, а не перевоспитывать. Тогда такой мелочи просто не воспринимали. Нервы шалят? Выпей вон водочки с редькой, и полегчает. А Петру не легчало и после настоящей попойки, становилось только хуже. Окажись рядом просто мудрый человек, который смог бы стать князю другом и наставить на путь истинный, из него, может, что-то и получилось бы, ведь были же задатки. Но рядом только юная, обиженная им жена, которой самой бы разобраться в трудностях жизни. Они оба оказались в очень трудной ситуации, но Екатерина выбралась из нее с честью, а Петр, наоборот, опустился до самого низа, превратившись в откровенного дурачка.

В результате совещания императрицы с Бестужевым было решено всех немцев, прибывших с Петром из Киля и продолжавших воспитание в том же духе, убрать, заменив русским достойным наставником, которым был выбран князь Василий Репнин. Болтливых лакеев, дающих, как Румберт, дурные советы, тоже заменить. К княгине приставить в качестве наставницы Марию Симоновну Чоглокову, чтоб следила за каждым шагом и не допустила шашней с разными Чернышевыми…

От себя императрица решила пока молодых не отправлять, понаблюдать.

Изменилось многое, но не все, основное осталось прежним. Наблюдение за ними только ужесточилось. Особенно это касалось Екатерины. Мария Симоновна Чоглокова была двоюродной сестрой императрицы по материнской линии. Всего лишь на четыре года старше самой великой княгини, она давно и по любви замужем, имела четверых детей. По мнению Елизаветы Петровны — прекрасный пример для юной женщины.

Наставления были даны весьма строгие и обширные, касавшиеся всего. Великокняжеская чета строго ограничивалась в общении, должна была проводить как можно больше времени вдвоем, видеть перед собой только положительные примеры и постоянно поощряться к деторождению.

Екатерина от такой смены окружения пришла в ужас, ее практически лишали возможности видеться с друзьями, лишали возможности вообще общаться с кем-то из сверстников, оставляя только Петра и наставников. Не думая о том, что делает, она устроила настоящий скандал, возражая против Чоглоковой. Это позже будет время, когда она устроит такой же скандал после замены Чоглоковой другой фрейлиной, но тогда Екатерина показала, чему научилась у великого князя. Вместо того чтобы действительно положительно влиять на дерганого, несдержанного Петра, она сама закатила истерику. Такого просто не могло быть раньше, но недаром говорят: с кем поведешься, от того и наберешься… Екатерина кричала, что ни за что не примет Чоглокову, не станет ей подчиняться и вообще не желает видеть!

Однако великую княгиню от дурных привычек излечили быстро.

Елизавета Петровна, услышав о протесте невестки, даже задохнулась от возмущения. Эта дрянь, нищая девчонка, у которой не было даже запасных чулок, когда приехала в Россию, получившая все, о чем можно только мечтать, обласканная и одаренная сверх меры, смеет возражать против ее монаршей воли?! Девица, не умеющая соблазнить даже такого сморчка, как Петр, считает себя вправе быть чем-то недовольной?!

Дверь в комнату Екатерины распахнулась почти рывком, она едва успела присесть в поклоне, как на голову просто посыпались гневные слова императрицы. Вот теперь Екатерина увидела, что такое монарший гнев в России. Пощечины и оплеухи, а тем более крик принцессы Иоганны показались ей просто воркованием…

— Я знаю, почему вы плачете! Женщины, которые не любят своих мужей, всегда ревут! Но ведь вас, дорогая, — голос императрицы ехиден, — никто силой замуж за великого князя не гнал, вы согласие дали, зная, каков он. Некрасив? А что, был красивей, когда замуж шла?! Хотелось стать великой княгиней, а муж не нужен?

Елизавета Петровна была столь возмущена, что кричала вперемежку немецкими и русскими словами. Екатерина сжалась: чем возразить, как оправдаться? Что муж и не смотрит на нее как на женщину? Словно услышав такие мысли, императрица закричала:

— Я знаю, кто виноват, что у вас нет детей! Их не может быть, если жена ненавидит мужа и глазеет на других! Это вы виноваты в отсутствии наследника!

Внутри у Екатерины поднялась волна гнева на несправедливые обвинения, но она вдруг словно услышала слова дорогой сердцу мадемуазель Кардель: «Если возражать бесполезно, лучше смирись».

— Виновата, матушка…

Что сказала, не очень поняла и сама, но вот эта повинно склоненная голова вмиг остудила гнев императрицы, Елизавета Петровна вовсе не была злющим монстром, и понять ее раздражение и даже злость тоже можно. Молодой паре созданы все условия, они и впрямь обласканы и задарены, только милуйтесь и рожайте детей, а они занимаются глупостями.

Разгневанная императрица чуть смущенно фыркнула:

— То-то же… а то недовольна… Роди наследника, озолочу.

Но к ручке не допустила, повернулась и ушла, словно не желая расплескивать свой гнев. Издали послышался ее возмущенный крик, обвиняющий в нерасторопности кого-то из слуг, затем удары и шлепки — Елизавета Петровна нашла-таки выход раздражению, отлупила попавшего под руку придворного либо слугу.

Екатерина перевела дух. Императрицу во гневе она еще не видела, только слышала о таком. Вот теперь пришлось. Из-за ширмы раздалось хихиканье — оказалось, великий князь умудрился спрятаться там и все слышал. Княгиню захлестнула обида, разве только из-за нее у них нет детей, разве это не вина князя? Почему же он прятался, пока она выслушивала такой укор, а теперь вон смеется?

От взгляда, полного ненависти, Петр просто шарахнулся, но, чтобы скрыть смущение, снова принялся скакать козликом. Екатерина с тоской подумала, что с таким мужем детей не видать. Ну что ж, пусть наблюдают, может, императрица скорее увидит никчемность своего племянника и поймет, что его люби не люби, толка не будет.

Теперь их жизнь мало отличалась от жизни заключенных, только что условия хорошие. О каждом шаге докладывалось императрице, каждое произнесенное слово пересказывалось Бестужеву, общение, кроме официальных приемов, запрещено, никаких веселых молодых компаний. Будь великокняжеская пара поумней и постарше, они поняли бы, что рождение наследника освободит их от такой опеки и позволит жить по своим желаниям, но как раз этого и не могло быть. Врачи, просившие императрицу повременить хотя бы год, были правы, Петру рано становиться не только отцом, но и мужчиной. Поспешным браком эта готовность не только не была подстегнута, но и отсрочилась: не в силах оправдать ожиданий, великий князь, наоборот, предпочел избегать близости с женой даже тогда, когда повзрослел и окреп.

Но невольное затворничество все же сблизило их, однако вовсе не так, как ожидали Елизавета Петровна и Бестужев. Единение произошло на почве противления надсмотрщикам. Теперь Екатерина… помогала мужу прятать игрушки и играть в куклы по ночам! Кукол доставила Кроузе, которая была из Голштинии, терпеть не могла Чоглокову, а потому потакала Петру. Собак из дворца убрали, но занятия муштрой продолжились. Из-за невозможности делать это с лакеями Петр гонял собственную супругу! Словно в знак протеста против тюремщиков, Екатерина терпела, что очень нравилось мужу. Если бы «нравилось» перекинулось и на личные отношения… К сожалению, такого не произошло.

И все же затворничество сказалось на супругах по-разному. Петр воспринял Екатерину как подругу по немногим доступным развлечениям, он то и дело навещал жену, подолгу играл ей на скрипке, княгиня хвалила, не желая признаваться, что для нее музыка всего лишь набор звуков, и не больше. Они отрабатывали ружейные приемы, по очереди стояли на часах у двери спальни… А то вдруг Петру пришла в голову идея построить в Ораниенбауме нечто вроде капуцинского монастыря, в котором жить всем на равных.

Он подхватывал жену за руку и, таская за собой из угла в угол комнаты, принимался расписывать:

— Всем ходить в монашеской одежде! Никаких вот этих глупостей! — Петр дернул за широкую юбку платья, едва не свалив жену. Та в ответ дернула и его за кафтан:

— И вот этих тоже!

Последовала почти истерика:

— Это не глупости! Не глупости! Это форма, в которой вы ничего не смыслите, а потому не смейте говорить ничего дурного!

Спокойное согласие Екатерины: «я буду говорить только хорошее» — лишь подлило масла в огонь, Петр принялся метаться по комнате, выкрикивая разные гадости. Его обидели, ему плюнули в душу! Обозвать мундир глупостью?! Да что она смыслит?!

К идее монастыря вернулись через несколько дней. Петр, не в силах спокойно стоять или сидеть, снова мотался по комнате, размахивая руками. Она вынуждена была почти бегать следом, с трудом уворачиваясь от этих взмахов.

— Ездить по очереди за водой с большой бочкой!

Хотелось спросить, почему нельзя сделать водопровод или хотя бы колодец в самом монастыре, но она не рисковала: ни к чему очередная истерика.

— Вы совершенно никчемны, ничего не умеете делать сами, но мы вас научим! — обнадеживал муж. И снова она сдерживалась, чтобы не возразить, что как раз она-то и умеет, потому что в детстве вокруг вовсе не было толпы слуг, приходилось и рукодельничать, и стирать самой свои вещички, и убирать тоже. А он не умел ничего.

Потом Петр решил начертить план будущего монастыря. Решить-то решил, а вот самому начертить не удавалось, для этого требовалось усердие, которого не было вовсе. Дерганый, нервный Петр не мог так долго заниматься одним делом, чертить пришлось Екатерине. Она терпеливо переделывала чертеж по желанию мужа больше сотни раз!

Общаться только с Петром, ненавистной Чоглоковой и несколькими слугами неимоверно скучно. Теперь Екатерина боялась вообще привлекать к себе кого-то, ведь даже старого слугу Тимофея, который предупредил ее об опасности увлечения Чернышевым, сослали в Сибирь. Отправили в ссылку, правда в Астрахань, Марию Жукову, которая прислуживала Екатерине и относилась к ней как к сестре.

Одна, совсем одна… не считать же другом вечно мятущегося и поглощенного своими фантазиями мужа? Каждый шаг под надзором, каждое слово под контролем.

Петр тоже страдал, но у него это вылилось в пустые фантазии вроде капуцинского монастыря, а Екатерина нашла область, в которой над ней были не властны ни Чоглокова, ни Бестужев, ни даже императрица.

Мадемуазель Кардель позволяла читать только в качестве награды за хорошее поведение. В детстве они прочли много французских романов, но теперь Расин и Корнель казались Екатерине скучны. Читать о романтической любви, видя перед собой Петра, не хотелось вовсе.

Толстый фолиант назывался «История Германии», хотя написан был на французском и издан в Париже. Он лежал на столике подле большого шкафа с книгами. На вопрос: «Чей?» — сказано, что прислали ко двору, но никому не нужна.

— Я возьму?

Бестужев, которому задан этот вопрос, только плечами пожал:

— Да ради бога!

Фолиант толстый, пахнущий краской, в богатом переплете… Петр сунул нос: «Что это?», пролистал несколько страниц, убедился, что картинки скучные, а об императоре Фридрихе нет вообще ничего, фыркнул:

— Скучная глупость!

Не скажи он этого, может, и сама Екатерина тоже вернула бы книгу, лишь пролистав для порядка, но тут взыграло: если мужу кажется глупостью, значит, обязательно надо прочитать!

Под переплетом оказался другой мир, мир умных мыслей, рассуждений, на которые не способен Петр и никто вокруг. Замирая от восторга, Екатерина читала страницу за страницей. Она вдруг поняла, что книги бывают не только для развлечения, но и обучения, что получить знания можно не только от учителей. Столько времени не получавший пищи мозг впитывал знания, как губка воду! К полному неудовольствию супруга, Екатерина открывала толстый фолиант с блеском в глазах и, когда читала, забывала обо всем!

Обиженный муж убегал к себе развлекаться игрой на скрипке или очередными выдумками. Однажды она осторожно спросила, почему он, наследник престола, которому в будущем предстоит править страной, не учится этого делать заранее, почему он вообще ничему не учится. Петр дернулся, забегал:

— Чему учиться? Вот этим вашим глупостям? Там нет ни слова о величайшем немце Фридрихе Прусском, чего же стоит ваша книга?!

— Но ведь есть и другие…

— Они все глупые! Всему, что нужно, меня уже научили, я не вы, я офицер с шести лет, а секунд-лейтенант с десяти!

Возражать бессмысленно, Петр просто не слышал того, что ему говорилось. Она замолчала и больше никогда не спрашивала, почему он не учится.

Петр вовсе не был глуп, и ему тоже хотелось узнавать что-то новое, но, откровенный невротик, он просто не был способен долго удерживать на чем-то внимание; времена, когда Штелин учил его в игре, прошли, теперь это было бы нелепо, а сесть рядом с супругой и изучать лист за листом он не мог. Это было его бедой, а не виной, но не нашлось человека, который прописал бы наследнику престола успокоительные капли, ввел для него строгий распорядок дня, режим учебы и развлечений… Не нашлось воспитателя, и это в высшей степени неуравновешенное существо оказалось сначала с ранних лет изуродовано муштрой, а потом заласкано и предоставлено само себе. У императрицы Елизаветы Петровны тоже не хватило терпения обучить племянника, чтобы тот смог стать достойным преемником, она поскорей женила Петра. Результат оказался плачевным со всех точек зрения.

Теперь Екатерина стала неинтересна Петру, потому что читала, в любую свободную от мужа и Чоглоковой минуту она открывала книгу. Теперь это Тацит, Плутарх и, наконец, практически энциклопедия «Философский и критический словарь» Бейля. Потом к ней попадает Вольтер. Бейля посоветовал Кирилл Разумовский — брат Елизаветиного фаворита.

Кирилл Григорьевич был прекрасным примером, чего может добиться человек, если у него есть ум и тяга к знаниям. Конечно, большую роль сыграл фавор брата, но мало ли отпрысков боярских и дворянских отправлялось за границу за казенный кошт, а возвращались, проболтавшись там по несколько лет, дурни дурнями, а этот пастушок схватил все, что надо, развился и превратился в то же время в элегантнейшего сибарита, всеобщего и особенно дамского любимца, о котором долго вздыхали и в Париже… По возвращении из Европы государыня женила Разумовского на Нарышкиной и назначила президентом Академии наук!

Петр слышал, что император Фридрих привечал у себя Вольтера, а потому произведения строптивого француза попробовал хотя бы почитать, а не только искать в них иллюстрации, но тщетно: долгий мыслительный процесс на одну тему для князя тоже труден, куда легче перескакивать с одного на другое.

Комнаты великокняжеской четы разительно отличались, у Екатерины все больше книг, пришлось завести даже шкаф, куда постепенно стали переставляться и те, что привезены Петром еще из Киля. У самого Петра длинные узкие столы с картонными крепостями, макетами пушек, армией оловянных или крахмальных солдатиков. И снова свора собак, которых запрещено держать в спальне, но не запрещено в личной комнате. Снова кнут, снова визг несчастных животных, падающих от усталости, потому что их хозяину вздумалось гонять бедолаг полдня. Непослушных били, причем так, что однажды на собачий визг прибежала Екатерина и была в ужасе, увидев, как ее супруг лупцует подвешенную за задние лапы собачонку. В ответ на просьбу отпустить несчастное животное Петр закричал, что так будет с каждым, кто его не послушает!

После скандала с дырками в запретной двери они жили от императрицы отдельно — в Летнем дворце, не слишком удобном, продуваемом сквозняками, со множеством скрипящих дверей и плохо закрывающихся окон. Петр чувствовал себя хозяином, причем не только в спальне, но и вообще в жизни. Его совершенно не интересовали дела государства, зато в собственном дворце он творил что хотел.

Вынужденный спать в спальне с Екатериной, он подчеркнуто изображал равнодушие и даже презрение к жене. Зато оказывал знаки внимания фрейлинам.

Ужин еще не подходил к концу, но Петр напился уже основательно, Екатерине даже показалось, что он был нетрезв до начала застолья. Уже привычно начал приставать к фрейлинам, те крутились, стараясь избежать внимания великого князя, потому что прекрасно знали, что ничего не последует, а пьяные грубости были неприятны. Екатерина пыталась не обращать на выходки мужа внимания.

Но на сей раз Петр словно задался целью вывести жену из себя. Он уже совершенно откровенно щипал принцессу Курляндскую, при этом нагло глядя на Екатерину. Принцесса была уж очень крива и дурна собой, подчеркнутое внимание к довольно уродливой девушке оскорбительно само по себе, а с комментариями, которые отпускал князь, тем более. Его шутки перешли пределы приличия, Екатерине надоело ловить на себе сочувствующие или откровенно насмешливые взгляды придворных, она приложила пальцы к вискам:

— Ах, как болит голова. Даже дурно. Видно, к непогоде. Извините, Ваше Высочество, я удалюсь, мне дурно.

Она не стала более извиняться, спрашивать разрешения у супруга. Пусть попробует что-то возразить. Не посмел, только гадко рассмеялся вслед. Курляндская хихикала…

Екатерина бросилась на постель, едва раздевшись. Снова придет после ужина пьяным, воняющим перегаром, табаком и псиной, будет заниматься глупостями вроде выстраивания прямо в постели своих солдатиков в ряд или заставит в ночной рубашке полночи стоять на холодном полу с ружьем на плечах. Екатерина поймала себя на том, что очень хочет, чтобы Петр… отправился ночевать к той же Курляндской. Пусть ее заставляет стоять на часах!

Князь все время твердил, что не спит с женой как с женщиной, потому что таковую в ней не видит.

— Ты ни на что не годна, даже стоять на часах! Вот такая-то…

Дальше следовали рассказы о том, как хороша в постели очередная возлюбленная. Екатерина уже прекрасно знала, что никакой постели не было, что все врет, но от этого становилось еще тошнее. Мальчишка хотел казаться взрослым, у него не получалось, а виноватой в этом оказывалась терпеливая жена. Но терпение просто подходило к концу. Общайся он по-человечески, без этих грубых вывертов и оскорблений, Екатерина все поняла бы, вместе они смогли бы стать взрослей и справиться с ситуацией, но Петр, изначально настроенный дурным лакеем Ромбахом на то, что с женой надо обращаться грубо и по-хозяйски, человека в ней не видел. Ничего не стоя сам, норовил низвести ее до своего уровня, а не подняться самому, видя ее терпение и непротивление, ради самоутверждения оскорблял и унижал.

Он был слаб во всем, не только физически, но и характером; внутренне протестуя против всего, что его заставляли делать, Петр не решался протестовать внешне, и раздражение выливалось на тех, кто слабее или зависел от него. Поэтому гонялись лакеи, нещадно избивались бедные собаки, вешались пойманные крысы… Екатерина зависела от Петра, она не была слабее, напротив, муж чувствовал ее внутреннюю силу, а потому заставлял подчиняться особо изощренно, унижал с особенным удовольствием.

И чем терпеливей она старалась быть, тем сильнее хотелось унизить. Сознавая, что не прав, что не стоит жены, стал пить, а пьяному море по колено, уже не стыдно, и не жалко, и все равно, что впереди.

Был ли выход из этого тупика? Наверное, был, но не нашлось рядом умного взрослого человека, который взял бы за ручку и вывел, а сам Петр вместо света шел назад во тьму. И Екатерине терпеть становилось все труднее.

Она долго лежала, стараясь не плакать, но и не думая, как исправить мужа. Надоело, ничего исправлять не хотелось. Хотелось только одного: чтобы он куда-нибудь делся, исчез, испарился…

Он пришел поздно, едва держась на ногах…

Екатерина зарылась в перину и подушку, делая вид, что спит. Отвязаться от мужа не получилось, Петр твердо вознамерился в очередной раз заплетающимся языком рассказать супруге о том, как он предпочитает ей другую.

— Вы пьяны! Я не желаю выслушивать ваши откровения об изменах, которых не было!

Он действительно оказался пьян сильнее обычного и взъярился тоже сильнее. Сорвал одеяло и… накинулся с побоями:

— Я тебя, сучка, заставлю быть внимательной к мужу!

Неизвестно, чем все закончилось бы, но внезапно самому Петру стало худо и его вывернуло прямо на постель!

Едва успев отскочить, Екатерина кинулась прочь из комнаты, прижимая платок к носу и рту. Мерзкий запах поплыл по комнате…

Позвав к мужу слуг, она ушла подальше. Ее новая горничная Владиславова молча принесла и подала большую шаль — закутаться от холода.

Не хотелось никого видеть, и Екатерина с одной маленькой свечой в подсвечнике зашла в комнату, где обычно проводил дни князь. Пока приводили в порядок Петра, потом постель и комнату, она разглядывала сокровища мужа. Длинные столы уставлены макетами крепостей, пушек, множеством солдатиков. Узкие стальные полосы вдоль столов, если дернуть за какую-то веревку, издавали звук, по мнению Петра, похожий на орудийные залпы. Екатерина несколько раз бывала в этой комнате, насквозь пропахшей табаком, собаками, кожей, потом…

Оставаться здесь тоже не хотелось, лучше найти место где-нибудь у камина и посидеть бездумно перед огнем… Ближе к двери стоял большой комод, один из ящиков которого задвинут не до конца. Машинально она толкнула ящик, чтобы не зацепился тот же Петр. Но ящик, вместо того чтобы закрыться, пополз вперед, открывая содержимое, увидев которое, Екатерина ахнула. Он был полон бутылок, причем не вина, а водки! Вот где напивается Петр… Конечно, он не мог быть столь пьян от выпитого за столом, ведь остальные пили не меньше, но не пьянели же.

Екатерина замерла. Что делать? Рассказать все той же Чоглоковой или Репнину? Но это будет откровенным предательством, жалобой, за которую Петр просто сживет ее со света….

Она старательно задвинула ящик, щелкнула какая-то защелка, после чего ящик уже не открывался даже с усилием. После перенесенного Екатерина до утра сидела перед камином в малой гостиной, не желая возвращаться в комнату, пропахшую рвотными массами. Именно это помогло ей придумать, как вывести супруга-пьяницу на чистую воду. А еще в ней созрело что-то новое, направленное против Петра.

В глубине души Екатерина вдруг поняла, что хочет жить без него, мало того, хочет править этой страной, но без Петра. Она пока не знала как, пугалась самой такой мысли, но поняла, что это желание неистребимо. Теперь они муж и жена только по названию, но по сути врозь! Рукоприкладства и унижения мужу больше не простит. Конечно, вынужденная подчиняться, будет ложиться с ним с постель, но больше не станет стоять на часах, дрожа в тонкой ночной рубашке с тяжеленным ружьем на плече, не позволит притащить в свою постель кукол или привести в спальню собак, она не позволит унижать себя!

Чтобы не давать повода для оскорблений и подозрений, будет вежлива и доброжелательна, ее не в чем будет упрекнуть… Но отныне муж будет держаться на подобающем ему месте, то есть вне ее сердца.

Петр сделал все, чтобы ее любовью не стать. Любви в браке не получалось, а о другой она просто не помышляла.

Комнату вымыли, проветрили, но Екатерина сделала вид, что в ней все равно воняет!

— Я не могу здесь спать, тошнит от одного воспоминания.

Петр, чувствуя свою вину, ходил потерянный. Но на сей раз его не было жаль ничуть.

— Ваше Высочество, если вы еще хоть раз придете в спальню пьяным, я вынуждена буду сообщить императрице. Если пьете, то спите в другом месте. Моя опочивальня отныне будет в другом месте! Я готова даже поселиться в узкой проходной комнате, чтобы не спать там, где вы все облевали.

Сказано жестко. С изумлением Екатерина увидела, что Петр подчиняется. Ей бы понять вот эту особенность и подхватить: как всякий слабый человек, он беспрекословно подчинялся более сильному. Екатерина могла бы использовать это, чтобы вот такой властной рукой вытащить его, сделать человеком, заставить учиться, умнеть, наконец! Но в тот день ей оказалось не до перевоспитания пьяницы-мужа, она задумала переезд.

Задумала не столько ради собственного удобства, а чтобы заставить сдвинуть с места тот самый тяжеленный комод.

Удалось. Петр, с трещавшей с перепоя головой, не сообразил, что при перестановке мебели содержимое комода вскроется. Увидев горы бутылок с водкой, Чоглокова просто потеряла дар речи. Рядом суетился Василий Репнин, пытаясь понять, как можно спрятать такое количество выпивки, чтобы никто не увидел. Княгиня подошла, посмотрела, усмехнулась и отправилась в свою комнату, где кое-как пристраивали мебель.

В дверь тихонько просочилась обычно ходившая хозяйкой Чоглокова. За ней Репнин.

— Ваше Высочество… я надеюсь… вы не станете… Ее Величеству… вы понимаете, что будет скандал…

— Я не стану, но видеть пьяного супруга у себя в спальне не желаю. Если он напьется, укладывайте где-нибудь в другом месте.

Чоглокова, которой было строжайше запрещено оставлять на ночь Петра где-нибудь, кроме постели Екатерины, закивала. Она хорошо понимала, что, расскажи великая княгиня о бутылках с водкой, и простое лишение должности будет подарком, а не наказанием. Репнин, как и Чоглокова, хорошо помнил ссылки за куда меньшие прегрешения, он заверил, что ни за что не допустит больше выпившего князя в комнату к княгине, лучше уведет к себе.

Расстались довольные друг дружкой, Репнин все разводил руками:

— И откуда взял-то?

Принятое решение было Екатерине на руку: чем подвергаться унижениям и выслушивать глупости мужа о его любовных связях, лучше спать одной. В конце концов, всегда можно свалить все на Петра, она же не виновата, что он не ходит спать в супружескую постель…

С Петром тоже произошел совершенно непривычный для нее и неприятный разговор. Екатерина никогда никому не угрожала, но теперь пришлось обещать:

— Если Ваше Высочество еще хоть раз появится в спальне пьяным или примется меня муштровать, я буду вынуждена все рассказать Ее Величеству.

Он взвился:

— А я попрошу, и тебя отправят обратно домой!

Неожиданно для самой себя Екатерина вдруг наклонилась к лицу сидевшего Петра и прошипела:

— Меня, может, и домой, а вас куда-нибудь похуже! Вы забыли, что есть крепость, в которой уже сидит один царевич?

В глазах мужа метнулся страх — конечно, он помнил об Иоанне Антоновиче.

Она выпрямилась и посмотрела на Петра свысока. В ответ услышала:

— Я… я… когда я стану императором, велю заточить туда тебя!

Это неслось уже вслед, в спину. Екатерина на мгновение замерла. Очень хотелось сказать: «Стань еще!», но она лишь фыркнула:

— Швайн (свинья)!

Петр глупый мальчишка, выкрикнул — и забыл, а она нет. Все годы, что потом жила рядом с мужем, помнила, что вполне может отправить пусть не в крепость, но в монастырь, и подальше. Русские цари отправляли неугодных жен в далекие обители, что равносильно тюрьме.

Нет уж, она не даст повода себя в чем-то обвинить, кроме разве отсутствия наследника. Но об этом думать пока не хотелось.

Неизвестно, донесли ли императрице о произошедшем, но весной она вдруг отправила Молодой двор в Ораниенбаум, как советовал Бестужев.

— Может, хоть соловьи помогут…

Канцлер хмыкнул: какие соловьи! Он-то знал о содержимом комода. Совершенно неразвитый физически князь, перенесший такое множество болезней, влияющих на мужские способности, много пьющий, едва ли вообще когда-то даст потомство, зря Елизавета Петровна надеется… Но сейчас другой наследник ни к чему, потому пусть потешатся молодые в Ораниенбауме, а там видно будет. Бестужев был против Екатерины, но, поняв, что от Петра толку не будет, смирился — с таким мужем любая жена без толку.

Ораниенбаум показался Екатерине концом света, дальше была только пресловутая Сибирь, про которую говаривали, что оттуда не возвращаются. Глядя, как рослые мужики таскают на подводы мебель, то и дело что-то цепляя, царапая, ломая, она усмехнулась: не Сибирь, значит, надежда вернуться есть. Но почему при таком богатстве не завести мебель в каждом дворце, а не перетаскивать ее с места на место, каждый раз что-то портя?

Ораниенбаум начинал строить Меншиков, когда Петр I подарил ему земли напротив Кронштадта. На берегу залива вырос большущий дворец, разбили великолепный парк, придумали массу затей вроде оранжерей с померанцевыми деревьями, по имени которых и названо место. Прорыли канал, по которому суда могли подойти прямо ко дворцу…

Дворец большой, но зимой там никто не жил, весной старые печи немилосердно дымили, пахло сыростью, которая никак не желала покидать дворцовые комнаты. Тогда в Ораниенбауме еще не было ни знаменитого Китайского дворца, ни роскошных интерьеров Голубой и Розовой гостиных, ни Стеклярусного кабинета, ни огромной Катальной горки, ни даже Петерштадта, но все равно Большой дворец хорош. А еще прекрасней окрестности, вековой лес, где замечательная охота, высокие прямые сосны, море вдали…

Здесь был удивительный парк, в нем сумели сохранить лучшие образцы елей, сосен, берез, подсадив дубы, липы, клены, лиственницы… Такая смесь создавала совсем иное ощущение, чем регулярные парки в Берлине или Гамбурге, где бывала Екатерина в детстве, да и Петергоф оказался не похож… В пруду, созданном на речке Карости при помощи хитроумных запруд, и в самой речке в изобилии плескалась рыба, причем рыба недурная — осетры да форель.

Конечно, фонтаны не работали, скульптуры были весьма грязны из-за дождей и ветра, везде запустение. Но устранить эти недостатки большого ума и времени не требовалось, зато какое замечательное место…

Вместе с Ораниенбаумом императрица «подарила» молодым и того, кто мог его преобразовать согласно модным веяниям — совершенно замечательного архитектора Бартоломео Растрелли, который создавал шедевры и ей самой. Смеялась:

— От сердца отрываю, но с вами отправляю, чтобы мастер посмотрел да свое веское слово сказал.

Это был царский подарок — отпустить в дальний Ораниенбаум знаменитого своими работами художника, у которого дела и в Царском Селе по горло, и в самом Петербурге. Именно Растрелли задал тон городу на Неве, создав в нем первые достойные поклонения и почитания в веках дворцы.

Мастер посмотрел и слово сказал, в Ораниенбауме тоже началось строительство, хотя, конечно, не в таких объемах. Но там и Меншиковский-то дворец был не обжит еще, Александр Данилович до конца не достроил, когда в ссылку был сослан, а дальше никто не занимался.

Гуляли по парку, катались в лодках на прудах, но чаще всего Екатерина читала, присев с книгой в хорошую погоду на террасе, а в дождь перед окном, а Петр муштровал своих солдат, вызывая восторг у фрейлин, которым казалось, что его грубые замашки и жестокость и есть признак мужественности. Здесь не было той компании, какая когда-то образовалась в Москве, нынешние фрейлины смотрели великому князю в рот, восторгаясь любой его глупостью, во всем потакали и постоянно хихикали. Екатерина смеялась сама с собой: императрица нарочно выбрала такое сопровождение, чтобы Петр выглядел на их фоне умней? Возможно, так и было, но самой княгине оказалось невыносимо скучно. Выручали все те же книги. Потом она записала в дневнике, что ее учителями были несчастье с уединением.

В один из вечеров Петр принялся привычно разглагольствовать, что́ намерен сделать в Ораниенбауме. Екатерина читала, лежа в постели. Великий князь расхаживал по спальне в шлафроке, размахивая руками, глаза его блестели от собственной придумки. Что-то уж очень разошелся… Екатерина прислушалась.

Петр задумал поставить вместо старой деревянной новую каменную крепость по всем правилам. Ясно: чем бы дитя ни тешилось…

— А кто будет в крепости жить?

— Помните, я говорил о капуцинском монастыре? — Петр обернулся так резко, что шлафрок распахнулся, на мгновение обнажив тощие ноги, князь смущенно запахнулся и продолжил: — Там будем жить мы по законам обители.

— Помню: возить воду в бочке…

Он не заметил легкой насмешки в голосе, согласился почти радостно:

— Да! Ходить в монашеской одежде…

— А к чему тогда крепость?

Спросила и тут же обругала сама себя; он же мог ввести монашеский устав и во дворце, лучше уж крепость: пока ее построят… Может, надоест к тому времени?

— Крепость должна быть! Крепостей вообще должно быть как можно больше! Россия убогая страна, здесь нет крепостей. Я исправлю эту ошибку, построю их на каждом пригорке, на каждой реке, все будут жить в крепостях, тогда страна станет сильной.

— Но в России слишком много пригорков…

— Вечно вы спорите! Не рассуждайте о том, чего не понимаете. Читайте вон свои глупые книжки и молчите.

Он улегся на свою половину кровати, отвернулся, сердито сопя. Екатерина опустила «глупую» книжку — «Философские письма» Вольтера — и задумалась. Они никогда с Петром не поймут друг друга, он думает только вот такими категориями — крепостями и муштрой, она стала размышлять над философскими вопросами. Может, крепости и нужны, но ведь для будущего правителя нужны не они одни — как Петр собирается править?

До правления еще очень далеко, может, остепенится и станет разумней? А пока пусть строит крепости, только ее не трогает. Нет, нельзя не трогать, им нужен наследник; пока не родится сын, Елизавета Петровна будет следить при помощи своих шпионов за каждым шагом, каждый шаг регламентировать и направлять. А как родить, если муж вот так после нескольких тирад укладывается и засыпает, и никакие соловьи за окном его не тревожат. Она вчера сказала про соловьев, мол, сходить бы послушать… Фыркнул:

— Глупости ваши соловьи!

Может, и глупости, но наследник-то нужен.

У Екатерины прошло раздражение на мужа, которое было, когда воевала с его откровенным пьянством, она успокоилась и убедила сама себя, что будет терпеливой, даже ласковой до тех пор, пока не родит сына. Они жили уже не первый год, но муж не делал даже поползновений хотя бы обнять ее.

Нехороша собой? Глупа? Вздорна? Дичится? На любой из этих вопросов она могла возразить. Пусть не первая красавица и до Елизаветы Петровны в молодости ей далеко — та настоящая русская красавица, — но ведь и не дурнушка же! Принцесса Курляндская кривобока и горбата, у нее плохие зубы, глупая улыбка и красные руки, но великий князь без ума от этакой «красы». Любой из фрейлин и возлюбленных ее мужа в разумности и начитанности далеко до Екатерины, ее терпению может позавидовать кто угодно, как и живости и общительности тоже.

Так в чем же дело, почему Петр флиртует с горбатой глупой уродиной, но засыпает, как только ложится рядом с красивой умной женой? Сколько это будет продолжаться? Чем нужно его привлечь, неужели придется глупо хихикать, раскрыв рот смотреть на то, как он дубиной лупцует солдат, недостаточно хорошо вытягивающих ноги при прохождении строем, или искривить себе спину, сгорбившись? А может, научиться ругаться, как фельдфебель на плацу, курить трубку и пить водку?

Она не знала, что следующая многолетняя любовница Петра так и сделает — Елизавета Воронцова (снова горбатая и косоглазая!) действительно будет курить трубку, пить водку и ругаться матом. И едва не погубит саму Екатерину.

За окном заливались соловьи, нежным светом раскрашивалась белая петербургская ночь, а рядом с красивой разумной женой храпел некрасивый странный муж. Вернее, женой и мужем они были только по названию, шел уже не первый год их совместной жизни, но свою мужественность Петр не только не смог доказать, но и не пробовал это сделать.

Нет, не получалась у Екатерины первая любовь с Петром. На ее счастье, сердце еще спало…

Несколько раз за лето и осень приезжала государыня, смотрела, слушала, качала головой и уезжала… А что она могла поделать?

Екатерина и Петр выезжали в Петербург нечасто.

В начале мая Петр вернулся из Зимнего дворца, где Елизавета Петровна давала обед в честь гвардии. Князь так кичился перед супругой, что ей не оказана честь быть на сем обеде, потому что она никто, а он — подполковник! Петр даже не был по своему обычаю пьян, видно, от самодовольства даже вино не взяло. Зато полночи возбужденно бегал по спальне и рассказывал, как проходил сам обед, но главное, кто и где сидел.

Екатерина терпеливо таращила глаза, она с первых минут поняла, что главной гордостью уже не перед супругой, а перед остальными для Петра было то, что он сидел рядом с императрицей под номером первым, как подполковник лейб-гвардии Ее Императорского Величества Преображенского полка. Сама Елизавета Петровна была во всех гвардейских полках полковником и мундиры, то один, то другой, надевала часто.

— Да! Стол стоял в форме короны, и даже Алексей Разумовский сидел нумером четвертым!

Пока Петр повторял и повторял, Екатерина, стараясь не пропустить сути его разглагольствований, чтобы не попасть впросак, если вдруг что-то спросит (ей даже самой удавалось переспрашивать: «А Бутурлин где сидел? А Кирилл Разумовский?», что доставляло Петру истинное удовольствие, потому что они сидели дальше), вспоминала обеды, на которых присутствовала сама. Такое бывало часто и доставляло ей немало удовольствия.

— А из пушек палили?

Могла бы не спрашивать, и так слышно, но это ради Петра, тот в упоении принялся размахивать руками:

— А как же?! При каждом тосте!

Она смотрела на мужа и думала, что он, в сущности, просто ребенок, для которого присутствие за обедом рядом с государыней, но «выше» по положению многих заслуженных генералов и полковников — просто подарок судьбы.

Петр был прав, каждый тост, который провозглашался за парадным столом, а главными были за здравие государыни-императрицы, сопровождался орудийным залпом батареи, стоявшей на площади у дворца. Тосты произносились обер-гофмаршалом, и пить полагалось быстро и до дна. Пили привозные напитки, водку с редькой Елизавета Петровна потребляла только в своих покоях и за компанию с особо приближенными.

Вообще столы представляли собой потрясающее зрелище. Императрица погулять любила, и застолья у нее бывали роскошные. Екатерина вспомнила обед на четыре сотни человек в день тезоименитства Елизаветы Петровны. Сама княгиня была изумлена обилием украшений не столько на гостях, сколько на парадном столе, если это сооружение вообще можно было назвать столом.

Огромная деревянная змея, извиваясь, едва не скрывалась вдали парадной залы. С дальнего ее конца сидевшая за отдельным столом на возвышении под балдахином Елизавета Петровна казалась маленькой-маленькой. Екатерина тогда подумала, что едва ли в том конце слышат произносимое рядом с императрицей, только по крикам «Виват!» менее знатные гости понимали, что провозглашен тост и следует опустошить свой бокал.

Роскошные скатерти, немыслимое количество искусственных цветов, которые трудно отличить от настоящих, парадные красивые сервизы, позолоченные свечи, даже фонтаны на столах… Сами столы сплошь уставлены холодными закусками, фруктами и «конфектами», которые так любила государыня. Готовили их французские кондитеры. Иногда из сластей создавали целые живописные картины, а уж фигурок из марципана было великое множество!

Вин и напитков было немыслимое количество, все привезенные из Франции, Голландии, Венгрии, Англии…

А Петр все рассказывал и рассказывал, его глаза блестели, лицо ожило, князь стал даже симпатичным, и Екатерина невольно залюбовалась им. Заметив этот взгляд жены, Петр остановился:

— Что?

— Продолжайте, Ваше Высочество, вы так красиво говорили и… так хороши…

Ему бы воспользоваться минутой, ведь могло родиться хорошее чувство приязни, от которого и до любви, пусть не страстной, но хотя бы спокойной, недалеко, а он смутился окончательно, фыркнул:

— Ну вот еще!

Глядя на закрывшуюся за убежавшим мужем дверь, Екатерина досадовала на себя: ведь так хорошо все было, чем же она спугнула, ведь только сказала, что хорошо рассказывает…

Вернулся Петр поздно, был привычно пьян, видно, добрал то, чего не хватило во дворце, и заснул, едва коснувшись головой подушки. Жизнь вернулась на круги своя…

А жаль.

Императрица все чаще злилась на Екатерину, а если Елизавета Петровна на кого-то злилась, то покоя не давала. Великая княгиня никак не давала повода обвинить ее в чем-то уж совсем недостойном, а потому придирки бывали мелочные.

Со временем стало заметно охлаждение Елизаветы Петровны к молодой семье. Шли год за годом, а они не выполняли поставленную задачу. Сколько можно ждать наследника? Сколько можно болеть то великому князю, то княгине? Екатерина действительно ходила с императрицей на охоту на вальдшнепов, промокла, не убереглась, но продолжила охотиться и снова простыла. Петр болел постоянно, любой сквозняк приводил к простуде, слабый организм реагировал на все.

Болела и сама Елизавета Петровна, у нее участились приступы, стали мучительными судороги, может, потому она стала задумываться о том, кому все же передать трон? А еще она явно чего-то боялась. Чего?

Екатерина покосилась на слуг, тащивших тюфяк для генерал-поручика Чулкова. Императрица меняла место своего сна едва ли не каждую ночь, то и дело заставляя перетаскивать большую кровать под пологом не только в пределах спальни, но и вообще из комнаты в комнату. Но по тому, у каких дверей укладывался на свой жесткий тюфячок Василий Иванович Чулков, можно понять, где сегодня спит Ее Величество.

Хотелось пожалеть старика, ведь Чулков был уже немолод, но великая княгиня прекрасно знала, что делать этого нельзя — Чулков служил не за страх, а на совесть. Елизавета Петровна ценила слугу за чуткий сон, малейший шорох заставлял его просыпаться и вскакивать, прислушиваясь. Этому весьма способствовали и жесткие тюфяки, постеленные прямо на холодный пол.

«И как только он не простывает на сквозняках, да еще и на полу?» — удивлялась Екатерина. Наверное, простывал, но никогда не жаловался, исправно неся свою ночную службу. Хотя служба эта часто оказывалась дневной.

Императрица словно перепутала день с ночью, она всю ночь напролет веселилась, отпуская гостей только тогда, когда рассвет был уже готов высветить край неба, а сами гости едва не валились с ног от усталости. Но петербургское небо слишком часто хмурилось, а осенние и зимние рассветы наступали поздно, вот и приходилось придворным коротать ночи с вымученными улыбками на лицах, старательно скрывая зевоту и тараща глаза. Постепенно, правда, и они привыкли ложиться почивать на рассвете, а подниматься далеко за полдень, чтобы нарядиться и снова отправляться во дворец — развлекать свою правительницу до рассвета.

Веселиться Елизавета Петровна любила всегда, а вот привычка делать это всю ночь напролет появилась не сразу. Почему? — удивлялась Екатерина. Но спросить ни у кого нельзя, с каждым годом, с каждым месяцем и даже с каждым днем отношение императрицы к ним с великим князем менялось к худшему.

Зная, что лишних вопросов при дворе задавать нельзя, могут язык укоротить, как это сделали с Натальей Лопухиной, либо отправить в монастырь или домой, Екатерина старалась понять все сама. Хотя понять было нетрудно. Елизавета Петровна боялась.

Этот страх родился не сразу и завладел веселой императрицей постепенно, превратив ее в подозрительную, временами даже злую фурию. Чего она боится?

Екатерина сидела на постели, обхватив колени руками и положив на них голову — долгое бодрствование перебило сон, а ложиться на рассвете для нее, привыкшей совсем к другому распорядку, мучительно. Муж, слава богу, не счел нужным прийти к ней в спальню, потому хоть посидеть можно спокойно. Марья Чоглокова, уложив спать великую княгиню, отправилась к себе, все затихло…

Так чего боялась императрица? Конечно, переворота. Елизавета Петровна прекрасно помнила ту темную ноябрьскую ночь, когда сама во главе верных гвардейцев пришла к племяннице Анне Леопольдовне и разлучила ее с сыном, отправив всех в ссылку. Тогда казалось, что можно жить, ничего не опасаясь, ведь императрица была любима гвардейцами, которые не допустят никаких неприятностей, народ ее поддерживает, все спокойно.

Но шли годы, императрица от дел почти удалилась, позволив заправлять всем канцлеру Бестужеву, а сама отдавшись во власть развлечений. К чему свергать такую правительницу, которая никому не мешает, а только веселится? Кому она могла быть неугодной? Но рядом подрастал племянник — великий князь Петр со своей супругой, который вовсе не разделал любви тетушки к веселью, у наследника совсем другие ценности. Нет, Петр слишком глуп, чтобы задумать переворот сам, но это могут сделать его именем.

Пока императрица не задумывалась над тем, кто и зачем может сместить ее с трона, чтобы отдать его Петру. Она была еще во власти неосознанных страхов, что однажды по коридорам может затопать множество ног или, наоборот, двери спальни тихонько распахнутся и в ночи ей объявят о низложении. Именно потому Елизавета Петровна все чаще меняла место своего сна и под дверью, как верная собачонка, чутко спал генерал-поручик Чулков.

Екатерина была права: Елизавета Петровна действительно боялась, и с каждым днем все сильнее. Потому не один Чулков спал у ее двери, рядом в спальне сидели сказительницы. В этом была еще одна хитрая задумка императрицы.

Как бы ни затягивала она балы, ужины, посиделки, осенний петербургский рассвет не торопился, потому приходилось укладываться спать до него. К этому времени в спальню уже приходила пара женщин-сказительниц, подготовленных для такой «службы» камер-лакеем князем Павлом Чурмантеевым, ответственным за сказочную часть. Обычно одна из женщин была опытной, давнишней, а вторая подбиралась из новеньких, приведенных прямо с рынка. Языкастую бабенку одевали, обували, строго-настрого наказывали молчать обо всем, что увидит и услышит (иначе можно познакомиться с пыточной и остаться вовсе без языка), во всем слушаться опытную и отправляли к императрице.

Елизавета Петровна, помолившись на ночь и переодевшись, появлялась в опочивальне, выслушивала пожелания покойной ночи (какая уж тут ночь, почти светло на дворе!) от Мавры Егоровны, укладывалась, задергивала полог и ждала прихода сказительниц.

Мавра Егоровна давала бабам последние наставления и, перекрестив, отправляла в опочивальню к кровати императрицы. Те усаживались подле нее на полу и принимались нараспев сказывать очередную небылицу:

— В некотором царстве, некотором государстве жила-была царица…

Говорить полагалось нараспев, протяжно и с позевотой, чтобы и саму хозяйку опочивальни скорее сморил сон. Сказку не удавалось закончить, за пологом слышалось ровное дыхание, и сказительницы, чуть помаявшись, принимались вместо сказки так же протяжно и нудно беседовать на придворные темы.

Обычно новенькая таращила глаза на опытную, впервые слыша многие имена и названия. Но ей в таких разговорах полагалось только поддакивать и добавлять:

— А как же? Вестимо…

Это была обоюдная хитрость. Императрица не спала и тихонько слушала все эти беседы, а опытная сказительница прекрасно об этом знала. Тема бесед двух баб и то, что именно о ком нужно сказать, было заранее оговорено с Чулковым, Шуваловым, Татищевым и, конечно, самим Чурмантеевым. Это был прекрасный способ донести до государыни придворные сплетни, конечно, по выбору тех, кто имел на сказительниц влияние.

Если уставшая без движения императрица шевелилась или вздыхала, бабы принимались снова нараспев рассказывать о царевичах и царевнах, а убедившись, что Елизавета Петровна заснула по-настоящему, начинали дремать и сами. Через некоторое время они осторожно выбирались через комнату камер-фрау прочь и уходили восвояси.

Первое время Елизавета Петровна спала вообще странно — ее будили через каждые два часа, чтобы императрица могла помолиться перед образом Спасителя, как дала себе зарок в ночь восшествия на престол. Но это оказалось слишком трудно; сильно устав, Елизавета Петровна все чаще пропускала молитву, а потом ее духовник Федор Яковлевич от такого строгого зарока освободил, разрешив молиться, только когда сможет.

Для вида, но не слишком усердствуя, сказительницы пытались будить Елизавету Петровну. Но чаще всего безуспешно.

Заснув под утро, императрица просыпалась далеко за полдень, долго и усердно молилась, сытно завтракала, снова отдыхала пару часов, а если засыпала, то и более, наконец приказывала подавать одеваться для выхода. Вечер и большая часть ночи проходили весело, под утро государыня снова укладывалась спать под мерный говор своих сказительниц…

Заниматься делами просто некогда, да и совсем не хотелось, иностранные послы подолгу не могли получить официальной аудиенции, дела в самой стране шли по накатанному пути почти без участия императрицы.

Елизавета Петровна с тоской смотрела на мельтешившего великого князя:

— Экой он дерганый… Все твердили, что со временем пройдет, мол, повзрослеет, перерастет… Ан нет, сколько лет уже прошло, не проходит.

Она бы и дальше возмущалась поведением племянника, но тут императрицу отвлекла другая пара — подле великой княгини Екатерины стоял Кирилл Разумовский, брат ее бывшего фаворита и тайного супруга Алексея. Молодой красавец и умница Кирилл действительно был неравнодушен к Екатерине, она тоже любила общение с президентом Академии наук, каким был молодой совсем Разумовский. Кирилл удался всем: умом, красотой, умением общаться с людьми, не вмешиваться в дрязги даже в Академии, а потому был обожаем также всеми.

Три года назад Елизавета Петровна женила Кирилла на Нарышкиной, хотя он вовсе не стремился связать себя узами брака. Объясняя такую необходимость, императрица сказала откровенно: мол, при всем моем к тебе расположении ты кто? Всего лишь бывший пастух и сын пастуха. Да, еще брат пастуха. Фаворитство твоего брата Алексея Разумовского к родословной не пришьешь, твоим детям нужно не только состояние, но и имя: женишься на Нарышкиной, имя у них будет. Кирилл с доводами согласился и женился. Но это не помешало ему оценить прелести великой княгини.

Екатерине обаятельный, прекрасно образованный (учился в Париже) сибарит тоже весьма понравился, он не задевал сердце, но общаться было приятно и интересно. Конечно, Петр рядом с рослым красавцем и умницей Кириллом Разумовским даже не просто терялся, а низводился донельзя.

Елизавета Петровна кивнула новому фавориту Ивану Шувалову на Разумовского, что-то увлеченно рассказывающего Екатерине:

— И часто они так?

К Разумовским относились хорошо все, даже новый фаворит, они были всегда веселы и доброжелательны, не зарились ни на чье место и никому не переходили дорогу. Даже Алексей, будучи тайно венчанным с Елизаветой Петровной, стоило ей заглядеться на нового красавца Ивана Шувалова — спокойно отошел в сторону и на глаза больше не лез. Ему хватало дворца, владений и денег, полученных от императрицы за время фавора.

Иван Шувалов улыбнулся:

— А хороша пара…

— Я тебе покажу «хороша»!

Меньше чем через год Кирилл Разумовский стал гетманом Украины, императрица всемилостивейше разрешила такое избрание. Кирилл исчез из судьбы Екатерины. Эта любовь также не состоялась…

Екатерина оставалась спокойной, Петр как муж бездействовал, а вот Елизавета Петровна начала беспокоиться не на шутку. Наследника не предвиделось, племянник умнеть не собирался, а она сама болела все чаще, не помогал даже молодой фаворит Иван Шувалов. Его молодость и привлекательность никак не могли помочь справиться с возрастом Елизавете Петровне.

И вот в момент отчаяния она приказала… привезти из Шлиссельбурга Иоанна Антоновича! Это действительно было уже отчаяние. Только откровенное нежелание оставлять престол Петру могло толкнуть императрицу на такой поступок.

Встреча состоялась тайно в подвалах шуваловского дворца, но фаворит был здесь ни при чем, просто его родственник Алексей Петрович Шувалов заведовал Тайной канцелярией. На встречу не позвали даже Бестужева, Елизавета Петровна не скрывала ее от канцлера, но предпочла его не вмешивать.

В России пожары — дело привычное, множество домов, да и дворцов деревянных, печи не всегда хороши, а скорее даже плохи, потому горело часто. В одном из московских пожаров у государыни сгорел гардероб — четыре тысячи платьев, но больше всего она жалела то, что сшито из материи, подаренной Екатериной в знак любви и уважения.

У великой княгини сгорел Яузский дворец, едва выскочить успели. Но больше всего Екатерину при этом ужаснуло не гудевшее, как разъяренный зверь, пламя, не позволявшее подойти близко, а… ряды крыс, покидавших дворец словно в организованных колоннах! Понимание, что эти твари час назад жили с ней в одних комнатах, привело Екатерину в ужас.

В Европе было не чище, и дома, в Штеттине, крыс, мышей, тараканов, клопов, блох и прочей дряни было не меньше, просто девочка Фрикен не замечала ни мышиного писка, ни прыгающих блох. В Петербурге в Зимнем мышиный писк страшно раздражал государыню, особенно когда ей не спалось. Когда был построен новый Зимний дворец, последовал монарший указ: завести в здании три сотни кошек, чтобы гоняли мышей, на их содержание были выделены немалые деньги. Но едва ли хоть одна из кошек ловила мышиную братию, разве что по привычке для развлечения. Дело в том, что усатых кормили сначала говядиной и свининой, а через год так и вообще рябчиками и тетеревами по одному на кота в день! Неужели, сожрав рябчика, какой-нибудь усатый-полосатый стал бы бегать за шустрой мышью?

Вообще, от дворцов и отсутствия в них элементарных условий для жизни Екатерина приходила в ужас. Комнаты сплошь проходные, всюду сквозняки, уборные удавалось устроить часто только для императрицы и великокняжеской четы, те же фрейлины бегали по нужде на улицу в любую погоду, двери плохо закрывались, печи немилосердно дымили, из окон страшно дуло… Неудивительно, что простуды были постоянным явлением, оставалось только удивляться, как вообще выживали.

Петр и Екатерина болели то и дело, чихали и кашляли рядом придворные, хлюпали носами слуги… Но жизнь все равно продолжалась.

Первая любовь. Салтыков

Елизавету Петровну раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она все еще благоволила молодой паре, стараясь для них, с другой — опасалась. Сначала пригрев подростков, взяв их под свое крыло, особенно Петра, бывшего сиротой, императрица некоторое время играла в заботливую мать. Парочке было предоставлено все, что только можно, от учителей, наставников, нарядов и до дворцов и придворных. Требовалось только одно: родить наследника.

Но шли годы, и уже немалые, а наследника все не было. Петр и Екатерина не выполняли возложенную на них задачу! Мало того, Елизавета Петровна все чаще начинала задумываться о собственном будущем: а не стоит ли она этой самой паре поперек дороги, не желают ли они скорой смерти тетушке?

Осознание племянников как собственных соперников было не слишком приятным, особенно это касалось Екатерины. Великая княгиня, конечно, не была так хороша, как Елизавета Петровна в молодости, но она приятна, обходительна, умна, а главное, она молода, чего уже не скажешь об императрице. Когда Фрикен приехала в Россию, Елизавете Петровне было тридцать четыре года, но прошло время, ей перевалило за сорок, к тому же время не пощадило даже знаменитую красоту дочери Петра.

Елизавета Петровна, казалось, делала все, чтобы угробить собственное здоровье. Конечно, она не курила и не пила водку стаканами, но поесть любила, особенно за компанию с Алексеем Разумовским, который предпочитал сытную и жирную украинскую кухню. Мало того, эти застолья еще и проходили по ночам. Спать до полудня, сытно завтракать, снова спать, потом развлекаться до полуночи, снова есть, сидеть за карточным столом, еще есть и ложиться спать с рассветом… какое же здоровье от этого не даст трещину?

Но императрицу мучили еще и припадки падучей, которые с годами стали повторяться все чаще. Однажды такой приступ случился на людях. Елизавете Петровне захотелось сходить в церковь без большого сопровождения, вернее, почти одной. Почувствовав себя худо, она не достояла до конца службы и вышла наружу. Однако позвать на помощь не успела, прихватил приступ.

Хорошо одетую барыню уложили на траву, какая-то женщина, поняв, в чем дело, накрыла ее лицо платком. Не скоро узнали в бьющейся в припадке бедолаге государыню. Пока позвали на помощь, пока принесли в кресле больного лекаря, пока притащили тахту, чтобы уложить, Елизавета Петровна успела основательно прикусить язык. Довольно долго после этого почти не разговаривала…. Это был очень тревожный звоночек.

Пока, несколько месяцев приходя в себя, все размышляла, как быть с наследником. Думала, думала и рассудила житейски.

Для начала позвала Чоглокову:

— Тебе что поручено было? Почему Екатерина до сих пор не понесла? В чем причина, больна, что ли?

Чоглоковой таиться надоело, почти огрызнулась:

— Да с чего понести-то, если она девица?

Елизавета Петровна едва снова не потеряла дар речи, насилу пришла в себя:

— Что говоришь?! Восьмой год живут!

— Живут… Разве так живут, матушка? Как ни подгляжу вечером, придет князь, помечется по спальне, всякие глупости, прости господи, рассказывая, руками помашет, а после юрк в постель и спит тут же.

— А она что?

— А что она? Лежит голубка белая, плачет…

Елизавета Петровна подумала, потом фыркнула:

— Не верю я тебе. Петр вон как за каждой юбкой бегает! Смеются уже.

— Бегать-то бегает, а под юбку не лезет.

— Позовешь ко мне Екатерину, сама поговорю.

Но и великая княгиня сказала то же самое: она девственна, несмотря на многие годы замужества.

— Но и великий князь тоже. Никаких любовниц у него нет.

— Так что ж ты молчала?!

И Екатерине Елизавета Петровна тоже не поверила: мыслимое ли дело, чтобы сильная, крепкая девушка до таких лет была нетронута?!

— К ней повитуху, ему лекаря, пусть посмотрят, в чем дело! Может, у нее что не так, потому у Петра и не получается?

Обследование было унизительным, но Екатерина прошла его спокойно, она не чувствовала за собой вины. А «не так» оказалось у Петра. К бедам невротика добавился еще и фимоз, проблема небольшая, решаемая простой быстрой операцией, но доставлявшая немало неприятностей.

Когда Елизавета Петровна поняла, что столько лет потеряно из-за простой неопытности молодых и невнимательности взрослых, ее охватило отчаянье. Императрица вовсе не желала оставлять престол взбалмошному племяннику, воспитанному в Киле как попало и теперь не желавшему меняться. Ей куда больше пришлось бы по душе воспитать по-своему внука, которого и ждала так страстно. За восемь лет внук уже мог бы быть совсем большим, а они тут со своей девственностью и фимозом!

Душила досада, но, вспомнив племянника, Елизавета Петровна вдруг усомнилась, что у Петра вообще что-то получится, даже после операции. Житейски мудрая, многоопытная как любовница, императрица приняла правильное решение: просто помочь стать Петру мужчиной, а Екатерине женщиной мало, надо подстраховаться, не то они еще десять лет ребенка делать будут.

После болезни государыня не танцевала, но с удовольствием смотрела, как это делают другие. То есть она проходила всего тур менуэта или полонеза и садилась либо играть в карты, поглядывая на пляшущих придворных, либо просто сидела на троне, наблюдая. Верная Мавра Егоровна, прожившая рядом с Елизаветой Петровной уже много лет, приметила, что императрица словно ищет кого-то.

— Нужен ли кто, матушка? Скажи, быстро сыщем.

— Тут не просто сыскать, Мавруша. Скажи, вот будь ты молодой, кого из кавалеров выбрала бы?

Мавра Егоровна обомлела: да что ж ей, Ваньки Шувалова мало, что ли?! Едва живая, а нового фаворита ищет? Но посмотрела на Елизавету Петровну и догадалась, что не все так просто, не себе та искала. Тогда кому же? Взгляд государыни переместился на великую княгиню, потом на Нарышкина, известного балагура и ухажера, снова метнулся в сторону, еще раз вернулся, будто соединяя их в пару.

Мавра тоже принялась разглядывать танцующих. Вдруг ее глаза наткнулись на первого красавца двора Сергея Салтыкова, недавно вернувшегося из-за границы и также недавно женившегося. Сама еще думала, что Салтыков пришелся бы на место Шувалова, да уехал вот не ко времени… А может…

— Глянь-ка, матушка, на Салтыкова. Уж всем взял: и красив, и фигурист, и обходителен…

Елизавета Петровна кивнула:

— Сама про него думала. Скажи Бестужеву, чтоб пришел.

Вызов канцлера объяснил Мавре, что ее подозрения верны.

На следующий день государыня о чем-то долго говорила с Бестужевым, а еще через день Сергей Салтыков вдруг был назначен камергером Молодого двора.

Никто не заметил, что этому назначению сильно обрадовалась Мария Симоновна Чоглокова. Ей-то с чего бы?

Он красив, ах, как же он красив! Темные, загадочные глаза, строен, хоть и невысок, подвижен без дерганья, ловок… Но не в том прелесть, Салтыков умел себя преподнести, он был обаятелен, очарователен и смел… Сочетание мужской красоты с умением вести себя с дамами не оставляло надежды не попасть под его чары даже самой холодной красавице. А уж если она молода, а муж столько лет не обращает внимания…

На портрете Сергея Салтыкова черты лица молодого человека не отличаются ни правильностью, ни красотой, возможно, художник просто не сумел передать обаяние Салтыкова, его внутреннюю красоту, умение очаровывать взглядом. Либо Екатерина, впервые столкнувшаяся с завзятым сердцеедом, к тому же не боявшимся за ней ухаживать в отличие от других, попала именно под это обаяние. А может, княгине просто пришло время влюбиться, а рядом, кроме занудного мужа, к которому росла неприязнь, и болтуна Нарышкина, были только толстый, дебелый Чоглоков, достаточно взрослый, сухой Репнин, старый шамкающий Бестужев и придворные, опасавшиеся даже делать комплименты и подходить ближе чем на два шага… Кажется, ловкому, напористому, умеющему очаровывать дам Салтыкову было нетрудно покорить сердце вынужденной жить почти в заточении Екатерины, что и произошло.

В воспоминаниях Екатерина упорно называла Сергея Салтыкова красавцем. Поверим ей…

Представляя нового камергера великой княгине, Чоглокова внимательно вглядывалась в ее лицо. Когда Салтыков, целуя ручку княгине, чуть дольше положенного задержал ее в своих пальцах, губы Екатерины дрогнули. Всего лишь дрогнули, но этого показалось Марии Симоновне достаточно.

Сергей Салтыков действительно недавно женился, вроде даже по любви, и даже по взаимной, но любовь с Матреной Павловной Балк у него сошла на нет так же быстро, как и зародилась. Наличие супруги не мешало Сергею Васильевичу бывать при дворе одному и вести себя словно завзятому холостяку. Его супругу такое положение дел почему-то не смущало.

Но, глядя на красивое, умное лицо первого красавца, Екатерина меньше всего думала о его супруге, сердце затосковало: к чему назначать камергером этакого красивого придворного? Словно нарочно, чтобы подчеркнуть некрасивость великого князя.

Однако Сергей быстро завел дружбу и с самим князем, так же быстро выяснил его проблемы, дал несколько интимных советов, которые не помогли. Пришлось действовать решительней…

Весело сидели уже не первый час, великий князь был счастлив, он не в первый раз рассказывал очередную историю, в которой основательно привирал по поводу собственного героизма, а его новый камергер и ухом не вел, слушал да подливал вина в кубок.

— Не-не… мне больше нельзя. Я уже пьян, жена к себе не пустит…

— Почему?

Красивое лицо Салтыкова двоилось, но усилием воли Петр заставлял его собраться воедино. Когда Салтыков снова стал один, князь мотнул головой:

— Пьяных не любит…

Салтыковы вообще размножились и стали кружиться.

— Ну и ладно, спи здесь.

Петру нравилось, что ему тыкают, почитают почти за друга… И это человек, имеющий такой успех у женщин. Наверное, он знает какой-то секрет. Очень хотелось спросить, но язык заплетался.

— А вообще пускает? Как у тебя с ней?

Вот! Это было то, что нужно! Петру и самому надоело изображать спящего, как только валился на постель. Хотелось же, чтобы как у всех, так, как рассказывал когда-то лакей.

— А никак!

— Чего?

— Не знаю…

— А с другими?

— Тоже никак…

— Бывает. У моего друга так было.

— Правда? — почти обрадовался беде друга Петр. Приятно сознавать, что ты не одинок, хотя бы в проблемах.

— Было, только он быстро от этого избавился.

— Как?!

— Чик, и все.

— Как это «чик»? — недоверчиво уставился на приятеля князь.

Салтыков объяснил.

— А… а потом?

— А потом все дамы его!

— Неправда…

— Вот те крест.

Наблюдая, как размашисто крестится камергер, Петр почему-то поверил.

— Я тоже хочу.

— Давай. Прямо сейчас и сделаем.

Но князь пришел в ужас, решив, что резать станет сам Салтыков и большим ножом, лежавшим на столе. Тот рассмеялся:

— Зачем?

Но смелый порыв уже иссяк, Петр вообще-то был большим трусом, несмотря на все его рассказы об умопомрачительной храбрости на полях сражений в детстве. Все знали, что он стороной обходил ручного медведя, сидевшего на цепи, которому даже дети безбоязненно давали хлеб.

Салтыков вдруг опустился перед великим князем на колени:

— Ваше Высочество, умоляю, решитесь! Столько проблем пропадет, столько женщин будут вашими при одном желании! (Господи, что я говорю?!)

После еще одного кубка, осушенного за будущие альковные победы, Петр стал куда смелее, а после второго отчаянно махнул снова раздвоившемуся Салтыкову:

— Давай!

Тотчас в комнату вошел хирург. Петра не удивило, что тот оказался наготове и с инструментом, через несколько минут все действительно было сделано, снова выпили, теперь уже с врачом все за те же будущие альковные победы.

Проснувшись утром, Петр не сразу сообразил, где находится и почему у него побаливает пах. Вспомнив вчерашнее застолье, он осторожно покосился на спящего Салтыкова. Правда ли все сказанное камергером вчера, не зря ли резал?

Оказалось, не зря. Правда, пришлось подождать, пока чуть заживет, все это время Петр держался подальше от супруги, чем приводил ее в полнейшее изумление.

— Ты… пока займи мою жену. Ну, пока я не…

Хотел сказать «не научусь», но камергер понял и так.

Это для Петра, наученного грубым Ромбахом, было все просто, для остальных имело значение ухаживание.

В салоне великой княгини снова веселое общество, теперь даже строгая Чоглокова не противилась. Между Екатериной и Марией Симоновной уже установились добрые отношения, это случилось, когда фрейлине пришлось ухаживать за больной княгиней. Чоглокова больше не надзирала за каждым вздохом, а скорее помогала.

Снова весело, снова шумно… Петр чем-то болен, но никто не говорит чем, он старался держаться от жены в стороне, что ее вовсе не расстраивало. Вокруг нее и без князя хватало друзей. Правда, появилось некоторое осложнение в виде обожания… Чоглокова! Супруг ее гофмейстерины вдруг оценил внешность великой княгини и принялся старательно ухаживать. Это заметил даже невнимательный Петр, однажды вечером он долго хохотал, хлопая себя по ляжкам, когда вспоминал, как фазаном красовался перед его супругой Чоглоков:

— И так повернется, и этак! Смешон! Ха-ха-ха!

Конечно, Екатерине дебелый самоуверенный Чоглоков не нравился совсем, но в ответ на издевательства мужа очень хотелось крикнуть: на себя посмотри! Сказала другое, вздохнув, согласилась:

— Да, было бы куда умней, если бы он стал ухаживать за принцессой Курляндской. Вот это была бы парочка!

Петр обиделся. Но на сей раз обида мужа мало заботила жену, нечего на других гадости говорить, сам не больно хорош.

Но Чоглоков зря надеялся на ответное чувство Екатерины, ее взор так и притягивал совсем другой человек. Этим другим стал Сергей Салтыков. Обаятельнейший красавец, способный околдовать кого угодно, тоже явно неравнодушен к княгине. Салтыков, став камергером Молодого двора, быстро подружился с Петром, у них даже появились какие-то секреты, для князя явно приятные, Петр ходил важный и довольный. Спросить бы, чем это, но, боясь услышать очередную тираду о строительстве какого-нибудь монастыря, Екатерина молчала.

Зато это был повод поговорить с Салтыковым.

— Вы не скажете, Сергей Васильевич, чем это так доволен великий князь? Вы обещали стать настоятелем капуцинского монастыря?

Салтыков широко раскрыл глаза:

— Настоятелем чего, Ваше Высочество?

Екатерина с досадой закусила губу, ясно, что с Салтыковым Петр о своей идее с монастырем не заговаривал, получилось, что она выдала секрет мужа, это дурно. Но договаривать пришлось:

— Великий князь не говорил вам о своей любви к капуцинским монастырям? Если нет, то умоляю, — красивая нежная ручка легла на рукав Салтыкова, — не выдайте меня!

Сергей с удовольствием рассмеялся:

— Значит, у нас теперь есть тайна, Ваше Высочество? Замечательно, я буду вас шантажировать!

Его красивые глаза смеялись, они были так близко… Екатерина поддержала игру:

— Oh, c’est épouvantable!.. [1]Я пропала!

Она чувствовала, что действительно пропала, темные глаза Салтыкова манили в неведомые дали…

— Да, да, придется вам почаще со мной беседовать, иначе…

Екатерина кокетливо вздохнула:

— Подчиняюсь вашим требованиям, Сергей Васильевич.

Ей почему-то нравилось произносить это имя по-русски: «Сергей», а не на французский манер «Серж». Он красив, дерзок, и от него исходило какое-то манящее тепло.

Взаимная приязнь великой княгини и Салтыкова не осталась незамеченной. Чоглоков выговорил жене:

— Того и гляди влюбится.

— А хотя бы и так? Пусть влюбляется, пора бы уж, не девчонка.

Такой подход совершенно не устраивал Чоглокова: а как же он?!

— Вот еще! Ты для чего к ней приставлена? Чтобы нравственность блюсти и никого из мужчин на версту не подпускать!

Мария Симоновна, после стольких лет жизни уже начавшая серьезно разочаровываться в супруге, к тому же внезапно увлекшаяся Василием Репниным, с которым вместе надзирала за великокняжеской четой, внимательно посмотрела на Чоглокова:

— Если так, то с завтрашнего дня к княгине не подходи.

— Чего это?

— А ты что, не мужчина, что ли?

Муж смутился.

Салтыков почти откровенно увивался вокруг Екатерины. В один из приятных вечеров, когда Сергей, блестя глазами, что-то долго и с увлечением рассказывал раскрасневшейся от удовольствия Екатерине, она вдруг поймала взгляд мужа. Великий князь сидел за карточным столом, но явно прислушивался и приглядывался к поведению супруги.

Взгляд этот был необычен для Петра, в нем читалась… ревность! От неожиданности Екатерина даже замерла и едва не помотала головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Муж ревновал? Петр, которому она совершенно безразлична и даже неприятна, который вечно сравнивал жену с другими не в ее пользу, — ревновал? Это было настолько необычно, что Екатерина даже забыла о Салтыкове.

Странности продолжались. Последнее время Петр не ночевал в ее спальне, чему Чоглокова откровенно не противилась. Но после карт вдруг подошел и тихо пообещал:

— Я приду сегодня…

Это означало, что снова придется выслушивать какую-то бредовую идею и старательно таращить глаза, чтобы не заснуть, пока он не выговорится, но она готова была терпеть, муж все же…

Петр пришел, но повел себя необычно. Он не стал расхаживать по спальне в шлафроке, не стал рассказывать ей о своем новом увлечении или мундире, быстро задул свечу и юркнул в постель.

В ту ночь Екатерина стала женщиной…

Петра надолго не хватило, ему куда интересней заниматься собственными делами, чем развлекаться с женой. Но ходил он гордый донельзя! И ревновал, потому что отвести взгляд от красавца Салтыкова Екатерине было уже трудно, да и Салтыков, похоже, увлекся не на шутку.

Теперь Петр частенько наблюдал из-под тяжелых полуопущенных век за своей супругой, щебечущей с графом Салтыковым. Иногда брала досада, в такой момент он прислал жене почти злую записку, что не приведет, мол, ни к чему эта игра, он желал бы, чтоб его любили хотя бы вполовину того, как любят других.

Для Екатерины это было совершенно новое чувство и новое состояние. Сердце сначала замирало от восторга ожидания встречи с Салтыковым, мимолетного прикосновения руки, ожидания вгляда его темных глаз, зовущих в неведомые дали… потом восторг от самой встречи, сладкий страх и истома от понимания, что она подчиняется этому взгляду. Нет, между ними ничего не было, только вот такие мимолетные перегляды и прикосновения, только преддверие будущей страсти, которое для женщины иногда привлекательней самой страсти.

Петр знал, что ничего нет, он уже с пристрастием допросил слуг самой Екатерины и норовил держать Салтыкова подле себя каждую ночь, когда сам не бывал в спальне. Но тем ревнивей относился к этому перегляду, тем обидней казалось, что жена отдала сердце другому. Будь он поумней и поопытней, понял бы, как распорядиться этим преддверием любви в свою пользу, но князь был молод и глуп, пока он просто ревновал.

Екатерина действительно еще не сгорала от страсти, скорее это была влюбленность, однако грозившая перерасти в сильное чувство. Салтыков вскружил ей голову настолько, что было позабыто серьезное чтение, отброшены Вольтер и Бейль, философские мысли в голове заменены амурными… Такого она не испытывала никогда, а потому не знала, как себя вести.

Все вокруг пропитано любовью, все любовью дышало, даже строгая Чоглокова поддалась общему настрою, она умудрилась… влюбиться в князя Василия Репнина! И теперь Марии Симоновне было наплевать на приличное или не слишком поведение великой княгини, а также на собственного мужа. Удивительно, но главным надсмотрщиком для Екатерины стал именно Чоглоков. Заметив внимание к княгине со стороны Салтыкова и ее ответный интерес, раздосадованный супруг Марии Симоновны принялся отслеживать каждый шаг парочки тщательней ревнивого мужа. Петр мог быть спокоен.

Мог, но не был. Он знал, что Екатерина никогда и нигде не уединялась с Салтыковым, а потому, когда она сказала, что беременна, долго стоял, молча тараща на жену свои и без того навыкате глаза.

— Что вы так смотрите, Ваше Высочество, словно я сообщила нечто невозможное?

Екатерину такая реакция мужа страшно обидела, она не чувствовала за собой никакой вины, нельзя же всерьез обвинять красивую молодую женщину за то, что она строит глазки и танцует с приятным кавалером?!

— Это мой ребенок?

— А чей же он может быть еще, если Чоглоков разве что не спит у моей двери, а за каждым шагом вне спальни следит дюжина любопытных глаз?

— Я рад.

Екатерина обиделась окончательно, по-настоящему. Она долго плакала, зарывшись в подушку и не отвечая на идиотские вопросы мужа:

— Вы не хотите рожать от меня детей? Я вам неугоден? Вам нравится другой?

— Подите прочь!

У Петра не было никого, кому он мог бы пожаловаться на непонимание жены, никого, кроме… Салтыкова.

— На что она обиделась?

— Ваше Высочество сомневается в том, ваш ли это ребенок?

— Нет, конечно!

— Тогда к чему высказывать такие сомнения?

— Да я не высказывал, просто спросил, мой ли!

— А это разве не сомнения?

Петр немного помолчал, ну не умел он вот так ловко, как Салтыков, разговаривать с женщинами, не умел понимать их странное поведение, не задумывался над произносимыми словами, а потому не понимал глупых, по его мнению, обид.

— Что делать?

— Попросить прощения и подарить что-нибудь.

Екатерина получила красивый дорогой браслет и заявление мужа:

— Я вовсе не сомневался в том, что это мой ребенок. Даже если и не мой, так что ж? Тоже неплохо.

И снова стоял, недоуменно разводя руками: и чего она опять ревет? Нет, с этими женщинами и правда непросто, с женой тем более.

Екатерина не выносила ребенка и очень расстроилась из-за выкидыша. Но довольно скоро снова оказалась беременна. И снова выкидыш!

После первого Елизавета Петровна позвала к себе врачей на секретное совещание:

— С чего это? Пляшет на балах много, верхом ездит или еще что?

Лекари соглашались: надо беречься и беречься. Не помогло, вторая беременность закончилась тем же.

Елизавета Петровна махнула рукой на врачей и позвала повитуху. Женщина долго мялась, потом повздыхала и пробормотала:

— Так ведь, матушка, бывает, что от одного мужика и вовсе не выносить, а от другого что твой горох сыплются…

— Что?!

— Бывает, — с нажимом подтвердила повитуха.

Императрица задумалась, вызвала Репнина.

— Василий, ты мне вот что скажи: у великого князя, кроме жены, еще кто есть?

Тот смутился, но вынужден был ответить.

У Петра действительно появилось новое увлечение, было оно, как и все прежние, весьма странным.

Почти одновременно с Салтыковым при великокняжеском Молодом дворе появились две фрейлины, совсем молоденькие, — по распоряжению императрицы во фрейлины были зачислены Воронцовы — Елизавета и Екатерина. Но Екатерина еще девочка, потому подле великой княгини появлялась только старшая Елизавета. Она совершенно не понравилась великой княгине, потому что была смугла, толста, крива и горбата, но главное, Лизка оказалась страшной неряхой, что тоже страшно раздражало.

Князя, как сироп мух, притягивало любое уродство, потому Елизавета Воронцова была им немедленно отмечена. Раньше Екатерину обидело бы такое предпочтение мужа, как обижало увлечение горбатой и косой Курляндской, но теперь было смешно:

— Да что ж он снова на уродину-то заглядывается!

Теперь великую княгиню не волновали мужнины глупости, у нее был Салтыков.

А вот Елизавету Петровну волновали, Репнин был подвергнут обстоятельному расспросу на предмет, а были ли у князя нормальные женщины и каково с ними.

Бедный Василий Репнин поведал, что были и нормальные, любовной науке вон учила вдова музыканта Гроот, весьма ловкая женщина. Это чтобы и князь с женой половчее был…

Императрица кивнула:

— Верно сделали. А у той вдовы дети есть?

— Есть, как не быть, но она чистая, ни с кем не путалась, не изволь беспокоиться, матушка.

— А от князя?

— Чего от князя?

— От Петра Федоровича хоть у кого-то дети есть?

— Нет.

— Да я не в укор говорю, понять хочу, у него дети быть могут?

Что мог ответить Репнин? Только пожал плечами. Детей у князя и впрямь ни от кого не было, даже за те месяцы, что он стал мужчиной и принялся активно уже не волочиться, а действительно заводить любовниц.

Следом за Репниным был вызван Бестужев, и снова разговор шел тайный…

Встречам с Салтыковым, причем вне собственной гостиной, невольно помогала Чоглокова. Мария Симоновна, несмотря на многочисленные скандалы с мужем, изменившим ей с Кошелевой, снова была беременна, то и дело болела, и ее ездили проведать. Петру неинтересно, он Чоглокову терпеть не мог, и Екатерину сопровождали балагур Лев Нарышкин и красавец Салтыков.

Влюбленного в великую княгиню Чоглокова изолировать удалось тоже легко, Нарышкин обнаружил у него слабость к сочинительству стихов. Стихи были бездарнейшими, но Лев убеждал хозяина дома в несомненном таланте и уговаривал непременно положить очередной шедевр на музыку. Стоило Екатерине появиться в покоях у Чоглоковых, как Нарышкин подбрасывал хозяину новую тему для песни и увлекал к инструменту, чтобы создать для нее музыку. Наверное, Нарышкин был композитором не лучшим, чем Чоглоков поэтом, потому что ни единая песня дальше их дома не вышла, но занятый творческим процессом хозяин дома не обращал внимания на мило щебетавшую молодежь.

Сергей Салтыков стал уже откровенно говорить Екатерине о своих чувствах. Когда это случилось впервые, она страшно испугалась. Несмотря на свой уже вовсе не юный возраст и две неудачные беременности, Екатерина всячески оттягивала этот момент. Пока все говорилось только намеками, взглядами, вздохами, обходилось легкими пожатиями рук. Ей казалось, что стоит только прозвучать самому слову, как все станет иным, уйдет то особое ощущение счастливого ожидания, которое для женщины может быть притягательней самих объяснений.

К тому же неглупая Екатерина понимала, что за словами непременно придет время, когда они переступят черту супружеской верности. Салтыкову проще, он уже изменял, и не раз, а каково ей, воспитанной в строгих сначала лютеранских, а потом православных заповедях? Для Екатерины понятие супружеской верности вовсе не было смешным, сложись отношения с Петром, едва ли она стала бы обращать внимания на кого-то другого. К Салтыкову Екатерину толкнула уязвленная женская гордость, жажда признания своей очаровательности, жажда восхищения, жажда влюбленности. Полностью отдаться этому чувству было так заманчиво и так страшно!

Потому она так противилась, отвечая на его «Да! Да! Да!» своими «Нет! Нет! Нет!». Он услышал то, что должен был услышать, — Екатерина любила.

Она действительно влюбилась, первая любовь пришла к уже взрослой женщине, а потому была особенно сильной. Всю не растраченную на мужа нежность и страсть, которые казались Петру вовсе не нужными, Екатерина готова отдать возлюбленному. Ее душа настрадалась, она так долго ждала этого чувства, так долго томилась этим ожиданием… Теперь сдерживало только опасение действительно предать мужа, хотя и нелюбимого.

Осень стояла прекрасная — сухая, бодрая, так и манившая вскочить в седло, скакать, скакать либо, наоборот, тихонько залечь с ружьем, поджидая, пока в небо поднимется спугнутая собаками стая уток…

Осень в России, если только не слишком слякотна, обязательно сезон охоты. Упустить эти чудные месяцы никак нельзя. Чоглоковы пригласили веселую компанию охотиться на острова, где у них был не очень большой, но уютный дом:

— На Крестовском острове полным-полно зайцев.

И хотя после издевательств мужа над бедными шавками Екатерина охоту с собаками не слишком любила, возможность провести хоть денек вне стен надоевшего уже Летнего дворца пришлась по душе. Салтыков, конечно, отправился тоже.

Петр был так возбужден, что не видел и не слышал, казалось, ничего. Он беспрестанно дергал собак, пока егерь не заметил, что великий князь расстроит всю охоту. Князь на некоторое время угомонился, но почти сразу принялся спорить о чем-то с егерями. Ни слушать, ни даже видеть его Екатерине не хотелось, чем больше она влюблялась в Салтыкова, тем неприятней становился супруг. Противней был только вездесущий Чоглоков. Мария Симоновна вынуждена оставаться дома, зато муж норовил выполнять обязанности надзирателей за двоих, причем именно в отношении Екатерины.

Но на сей раз он оказался вместе с великим князем; заметив это, Екатерина чуть отстала, якобы замешкавшись с посадкой в седло. Конечно, это заметил Салтыков.

Княгиня ехала через лес шагом на лай собак и крики егерей. Вместо зайца гончие погнали лису, вся свора, визжа, бросилась вслед за первым псом. Но Екатерину это мало волновало, ей хорошо дышалось вдали от всех, листья еще не начали облетать, но уже основательно пожелтели, вокруг было так красиво, что даже думать об охоте, муже, чей чуть визгливый голос доносился издалека, об императрице и Петербурге не хотелось. Наоборот, хотелось раскинуть руки и полететь в небо. Она любила и была любима… чего же лучше? А муж… пусть себе возится с собаками и гоняет по плацу солдат.

Вдруг сзади раздался голос, от которого Екатерина вздрогнула, словно от удара:

— Ваше Высочество…

Как она хотела и боялась одновременно этой встречи! Нет, им нельзя, никак нельзя видеться наедине! Екатерина прекрасно понимала, чем это могло закончиться. Ей бы хлестнуть лошадь, умчаться к остальным, но темные глаза Салтыкова звали… они всегда звали в неведомые дали… и Екатерина осталась. Голова кружилась от всего: от пряного лесного воздуха, от по-петербургски синего неба, от присутствия рядом Салтыкова, от счастья…

Князь отнюдь не был так невнимателен, он заметил отсутствие жены и камергера. Вечером Петр рассмеялся, кивнув в сторону Екатерины и камергера:

— Сергей Салтыков и моя жена обманывают Чоглокова, дурачат его…

Они переступили черту, которую так боялась переступить Екатерина.

Теперь, познав совсем другую любовь, познав объятья любимого мужчины, она с трудом терпела присутствие в своей постели мужа, а тот, как на грех, вдруг стал внимателен и активен.

Немного погодя:

— Мария Симоновна, я беременна!

В глазах ужас.

— Так чего вы испугались?

— Я не знаю от кого…

Чоглокова решительна:

— От мужа, и только от мужа! Выбросьте из головы что-то другое.

— Передайте Сергею, что мы не должны встречаться, чтобы это не вызвало никаких подозрений.

Чоглоковой хотелось сказать, что теперь уже поздно, но она лишь кивнула.

На сей раз Екатерине было запрещено все, кроме степенных прогулок под ручку с Чоглоковой, никакой езды верхом, тем более как она предпочитала раньше — по-мужски. Ребенка надо выносить и родить! Хорошо бы сына. Хорошо бы здорового. А еще умного, красивого, только не в отца… Екатерина, услышав такие речи государыни, переданные Чоглоковой, чуть не хихикнула: а если отец Салтыков?

Это подозрение — что отец Павла Салтыков, а не Петр — будет висеть не только над Екатериной, но и над потомками Романовых долго, даже тогда, когда с годами отчетливо проявится сходство Павла Петровича именно с Петром, а уж характер повторится почти точно. И изуродуют нрав мальчика в Петербурге не меньше, чем изуродовали самому Петру в Киле, хотя несколько иначе.

Через много лет император Александр поручит разобраться в этом щекотливом вопросе. Услышав, что есть основания считать отцом Салтыкова, посмеется: «Слава Богу, мы русские!» — но немного погодя ему доложат, что это не так, и император снова рассмеется: «Слава Богу, мы законные!» Но эта шутка станет возможна через много лет, а тогда Екатерина всерьез опасалась, что сын родится от Сергея Салтыкова.

Удивительно, но этого совсем не опасалась императрица. Ни она, ни приставленная для наблюдений Чоглокова никоим образом не препятствовали преступной, по сути, влюбленности княгини. Даже Тодорский вопросов не задавал и на исповеди строг не был.

Екатерине бы задуматься почему, но она сначала сгорала в костре любви, а потом страдала от опасений снова не доносить.

На сей раз обошлось. Но последовало нечто такое, от чего Екатерина просто пришла в отчаянье.

Началось с того, что, словно получив желаемое, Салтыков стал куда менее влюблен. Екатерина не понимала, что происходит. Конечно, она тоже страшно боялась разоблачения, боялась, что их связь выползет наружу, но не до такой же степени! Почему Сергей вдруг так отдалился, почему поспешно ретировался? Неужели его любви только и хватило до первых сложностей? Чего же тогда стоит такая любовь?

Чоглокова тоже страдала, потому что муж после связи с Кошелевой своих замашек не оставил, пока жена вынашивала ребенка, он крутил амуры с другими.

В печи потрескивали дрова, за окном завывала вьюга. В креслах, кутаясь в большие шали, сидели две несчастные женщины…

— Вот теперь мы обе брошенные…

Конечно, Чоглокова права, их бросили — одну муж, на которого Екатерина и смотреть не могла, вторую любовник. Чоглоков просто гулял, Салтыков поспешил уехать в деревню подальше от двора и своей возлюбленной. Настроение у обеих было собачье, как позже написала в дневнике Екатерина.

Вот тебе и первая любовь. Салтыков словно сорвал цветок, чтобы вдохнуть его свежий, чувственный аромат, и выбросил за ненадобностью. Но Екатерине вянуть вовсе не хотелось!

Правда, первой утешилась не она, а Мария Симоновна. У Чоглоковой все же оставалась любовь Репнина, которая не улетучилась и не сбежала в деревню… Но его письма к Марии Симоновне, полные страсти, теперь казались Екатерине фальшивыми. А та, напротив, жалела Екатерину, убеждая ее, что, как только Сергей Салтыков вернется из деревни, все станет по-прежнему.

И вот тут совсем недавно здоровый Чоглоков вдруг… помер! Перед своей смертью он позвал Екатерину и долго жаловался на жену, обвиняя Марию Симоновну в неверности. Вообще-то не мешало бы и самому покаяться, но это не снимало вины и с Чоглоковой.

Императрица использовала смерть мужа для отставки жены, Марию Симоновну заменила Владиславова, отчего Екатерина только выиграла, потому что Прасковья Никитична была женщиной замечательной — умной, душевной, развитой. А умершего Чоглокова заменил дядя нового фаворита государыни Александр Иванович Шувалов, ни много ни мало глава Тайной канцелярии!

Чувствовать себя под неусыпным присмотром этого страшного ведомства было просто страшно. У Петра даже случилась истерика, он очень боялся застенков, Тайной канцелярии и вообще всего, связанного с возможной опалой.

— Что вы такое натворили, что за нами приставили следить Шувалова?!

Екатерина разозлилась:

— Это ваш гофмейстер, а не мой! Его приставили следить за вами.

Истерика стала настоящей, Петра пришлось успокаивать, хотя не по себе было обоим. Один вид подергивающего щекой Шувалова внушал ужас. У главы Тайной канцелярии был нервный тик — при малейшем возбуждении дергалась правая половина лица от глаза до подбородка.

Салтыков и удравший вместе с ним Нарышкин вернулись в Петербург, но двор к тому времени собрался в Москву. Это было обычное для Елизаветы Петровны мероприятие, она не жила подолгу на одном месте, а уж на лето перебиралась в Москву частенько. Прожив там некоторое время, императрица и с ней двор вернулись в столицу. Конечно, эти долгие переезды были трудны для уже основательно тяжелой Екатерины, но кто ее спрашивал! Мало того, теперь за ней и Петром в четыре глаза присматривали супруги Шуваловы, один вид которых наводил если не ужас, то уныние.

В Петербурге при приближении родов ей определили место, где они должны пройти, — родильная комната была рядом с покоями императрицы! Это привело Екатерину в ужас, но с Александром Шуваловым и тем более Елизаветой Петровной не поспоришь. Великую княгиню изолировали почти от всех, оставив только Владиславову, предварительно немало напуганную Шуваловым, да повивальную бабку на всякий случай.

Одна, снова одна… Сергей Салтыков пробираться к ней никак не мог, да, видно, и не слишком стремился. Верно, к чему рисковать придворной карьерой, все равно свидание любовным не получится, а просто сочувствовать женщине на сносях как-то не лежала душа.

В ночь с 19 на 20 сентября Екатерина почувствовала сильную боль в пояснице. С трудом смогла дозваться хоть кого-то, акушерка фон Дершарт объявила, что началось, и отправилась сообщать императрице, Шувалову и Петру. Отсутствие помощи страшно испугало Екатерину, роды были первыми, она не представляла, что будет чувствовать, очень переживала, что родит раньше, чем вернется повитуха, но все обошлось.

Пришел заспанный, страшно недовольный князь, следом Шуваловы. У Екатерины билась в голове мысль: только бы ребенок не уродился похожим на Петра, только бы был хорош собой. Что может оказаться копией Салтыкова, даже не думалось.

Потом пришла государыня, быстро распорядилась, как поставить канделябры со свечами, погнала из комнаты Петра с Шуваловым:

— Ни к чему тут мужчинам быть, особливо тем, которым молиться о наследнике надобно. Поди, князь, поди… Моли Господа, чтоб наследник родился.

Между схватками Екатерина тоже молилась, чтобы родился сын, иначе ее обязательно обвинят, что не была достаточно старательна.

Екатерине Елизавета Петровна со знанием дела посоветовала:

— Терпи, Господь нам страдания за первородный грех уготовал, надо терпеть. — И тут же добавила: — А коли невтерпеж будет, так кричи, помогает.

Она не кричала, но мучилась сильно.

В полдень 20 сентября 1754 года в Летнем дворце, на месте которого позже будет построен Михайловский замок, у великой княгини Екатерины Алексеевны родился сын. Новорожденного быстро обмыли и запеленали, священник окрестил его малым крещением, нарекая именем Павел. Родился будущий император Павел I Петрович, чтобы через сорок шесть с половиной лет погибнуть от рук заговорщиков на том же самом месте — в Михайловском замке, который построит, именно опасаясь заговоров.

Предательство

Ребенка тут же отнесли в отдельные покои, чтобы пестовать его там. О матери, казалось, просто забыли, она свое дело сделала и теперь была просто не нужна!

Екатерина лежала больная, мокрая, несчастная, всеми покинутая, не имея возможности ни переодеться, ни даже перейти на свою постель. Владиславова, которую она попросила сменить постель, замахала руками:

— Ничего не могу сделать без разрешения акушерки, вас запрещено трогать!

— Так позовите акушерку! Я хочу пить, это вы можете сделать?

— Нет, без разрешения не могу.

— Пить прошу, понимаете — пить!

Владиславова тоже сбежала, якобы звать акушерку, а в действительности, чтобы не слышать требований роженицы.

Шла минута за минутой, но никто не появлялся, даже горничные… Они что, решили ее уморить? Екатерина начала тихонько плакать, было больно, она вся мокрая, страшно хотелось пить, сильно дуло, потому что кровать стояла в простенке: с одной стороны получалась дверь, с другой — окно.

Вдруг Екатерина поняла: ее действительно хотят уморить, ведь достаточно простыть — и снова будет лихорадка. А обессиленный организм не справится. Вспомнилась смерть матери Петра Анны Иоанновны, ведь она простыла сразу после родов. Но вместо отчаянья вдруг подкатила злость: нет, она не даст себя погубить! Еще посмотрим, чья возьмет. Несмотря на липкий пот и несмытую кровь, укрылась до подбородка и стала ждать. Придут же когда-нибудь!

Через три часа явилась разодетая в праздничную робу Шувалова, непонимающе уставилась на лежавшую все еще на родильной кровати Екатерину:

— А вы почему здесь?

— Где я должна быть, на том свете?

— Да вас убить мало, до сих пор лежите на мокрой кровати!

— Спасибо, я думаю, вы это и сделаете, если срочно не пришлете акушерку, без нее мне даже воды не дают.

Шувалова на мгновение задумалась, потом кивнула и снова исчезла.

Где-то через полчаса появилась фон Дершарт. Императрица наконец отпустила ее от младенца посмотреть, жива ли мать. Но и она была явно под хмельком, видно, рождение младенца уже праздновали. Праздновали все, кроме той, что родила! Только теперь Екатерину чуть вымыли, переодели и перевели на другую кровать. Но главное — дали пить.

Она лежала, отвернувшись к стене, и тихо плакала. Родила сына, но никто не только не поздравил, даже не поинтересовался, как она себя чувствует, жива ли вообще. Не зашла ни Елизавета Петровна, ни Петр, хотя было слышно, как он пирует с приятелями, отмечая рождение сына. Если не верят, что это его сын, то к чему тогда пить за его рождение? Если верят, почему не интересуются самой матерью?

Несколько дней в одиночестве, нарушаемом только появлением молчаливых служанок, позволили Екатерине всерьез обдумать свое положение, которое, несмотря на рождение наследника, было незавидным.

Теперь ясно, что она сама никому не нужна. Если мальчик выживет и будет воспитываться Елизаветой Петровной, то мать до него просто не допустят, об этом императрица говорила заранее. Мужу она не нужна, остальным тоже. Салтыкова отправили в Швецию, якобы сообщить королю о рождении у великокняжеской четы сына, Прасковья Никитична Владиславова хоть и много умней, но это не Чоглокова. Она всего боится, при великокняжеской чете всем заправляет Шувалов… Со всех сторон ничего хорошего.

И снова гордость брала свое. Петр словно мстил за ее счастье с Салтыковым. Елизавета Петровна, муж и Шуваловы хотят, чтобы она была несчастной? Нет, она не доставит им такого удовольствия, она слишком горда, чтобы быть несчастной из-за того, что этого желают другие!

Все же главную роль в том, что Екатерина пришла в себя, сыграли не эти размышления после родов, а жестокий разговор с Бестужевым, произошедший несколько позже.

В день крещения сына Елизавета Петровна смилостивилась и прислала матери подарки — ларец с украшениями и сто тысяч рублей, но… Ожерелье, сережки и два небольших колечка могли бы предназначаться горничной, но никак не великой княгине, да еще и за рождение наследника. А сто тысяч, едва дав, тут же забрали, из канцелярии императрицы пришел барон Черкасов, сильно смущаясь, попросил деньги обратно, потому что казна пуста, а Ее Величество срочно требовала именно такую сумму. Екатерина, ни слова не говоря, протянула ему пакет. Барон горячо заверил, что немного погодя непременно вернет, но предложенное взял. В тот же день она узнала, что сумма прямиком была направлена Петру, потребовавшему и себе подарок за рождение сына.

На сороковой день после рождения Екатерине позволили издали увидеть свое дитя, на руки не дали. Малыша страшно кутали, он спал в люльке в покоях императрицы, та вскакивала сама, если Павел плакал, не подпуская к нему никого. Екатерина с тоской думала, что ребенка вырастят таким же хилым, как Петр, а потом он всю жизнь будет мучиться от болезней.

Но попытка сказать, что малышу жарко, вызвала такую бурю протеста, что мать зареклась вообще что-нибудь спрашивать…

И все-таки, промучившись несколько дней, Екатерина решила поговорить с Елизаветой Петровной, объяснить, что мать должна видеться с сыном, это жестоко — отбирать у нее ребенка. Но сделать это не удалось. Наверное, к счастью.

Государыня гневалась. Причина была во все том же плохом самочувствии, а повод нашелся просто. На днях, выйдя в неурочное время из своей спальни, она наткнулась на дремавшего на посту гвардейца. Ладно бы спал, так ведь и храпел, каналья! Заливисто этак, с присвистом… Государыня, которой не спалось, потому что улечься из-за предстоящего утреннего приема пришлось раненько (а она привыкла с рассветом только засыпать), позавидовала, но будить усатого гвардейца не велела, распорядилась, чтобы заставили вымыться, от часового пахло, как от старого козла.

Следующие два дня бывали приемы, к тому же Павел беспокойно спал последнее время, что совершенно расстроило сон и привычный распорядок дня Елизаветы Петровны. У нее начались колики, снова горчило во рту, не помогали даже «конфекты», и водка с редькой тоже не помогала. А посему настроение было дурным, что грозило всем приближенным, от горничной до канцлера и фаворита, неприятностями. И тут…

На посту снова дремал усатый гвардеец, от которого дурно пахло! Прижав надушенный платочек к носику, государыня постояла, что-то соображая. В следующую минуту соня был разбужен и допрошен:

— Который день на посту стоишь? Почему я тебя так часто вижу?!

Пришлось бедолаге сознаваться, что заменяет своего приятеля.

— Кто разрешил?!

Конечно, никто не разрешал, просто более состоятельные гвардейцы за деньги нанимали на скучный пост товарищей, а сами в то время либо пьянствовали, либо развлекались. Усач проиграл в карты и вынужден был в качестве оплаты карточного долга стоять на посту третью ночь подряд, вот и заснул.

Придворные смогли передохнуть, гроза в тот день коснулась гвардии…

Екатерина невольно примечала недочеты в управлении огромным хозяйством под названием «Двор». Немыслимое количество слуг воровало всяк на свой лад, по самому скромному прикиду выходило, что половина еды, дров, свечей и прочего уплывала на сторону, не говоря уж о деньгах, которые выделялись на покупку провианта и запасов. Конечно, коты не ели рябчиков, довольствуясь куда более скромной пищей, а вот слуги ели. Поскольку обеды с огромным числом приглашенных бывали часто, а уж полсотни гостей и за гостей не считалось, слугам перепадало много, они откровенно жировали, ленились и были крайне бестолковы.

Но и сама став императрицей, Екатерина не сумела отвадить слуг от воровства и жестко наладить работу дворцового хозяйства. Хотя жила во много раз экономней и за счетами следила лично.

Из-за гнева Елизаветы Петровны поговорить с ней не удалось, Екатерина, только узнав, что государыня не в духе, поспешила ретироваться. Однако уйти ей не дали. Попросил о разговоре Бестужев.

Как и императрица, Екатерина не любила канцлера, прежде всего потому, что канцлер сам не любил великую княгиню. Пожалуй, нет, он не любил принцессу Софию-Фредерику, выбранную наследнику без его, Бестужева, согласия, даже вопреки и тайно. А к великой княгине Екатерине он просто приглядывался, особенно внимательно с тех пор, как она родила Павла. Просто теперь стало ясно, что государыня в обход Петра может назвать наследником внука, а регентами при нем родителей мальчика. А Елизавета Петровна все чаще болела, это означало, что вскоре новыми правителями могли стать Петр и Екатерина, причем Екатерина в большей степени.

Екатерина, как и все, прекрасно понимала возникший к себе интерес, ей было неприятно, но еще больше она не любила Бестужева за изгнание своей матери, ведь именно канцлер тогда прислал Елизавете Петровне расшифровку писем Шетарди, с этого началось неприятие императрицей принцессы Иоганны. И конечно, Екатерине, как всем, не нравилась манера канцлера разговаривать. Он обожал сладкое и потерял практически все зубы. Четыре неровных черных обломка не позволяли ему ни есть, ни говорить нормально.

Но на сей раз весь вид Бестужева говорил, что у канцлера есть для великой княгини нечто очень важное. Беседовать не хотелось, и все же она согласилась на эту встречу. Позже Екатерина думала, не было ли лучше отказаться, оставаться в неведении. После тяжелых размышлений решила, что нет, не знай того, что узнала, она могла бы выглядеть смешно, даже глупо…

Бестужев просто решил, что Екатерина слишком увлеклась Салтыковым. Ну, родила от любовника сына (как и все, он не верил в возможность рождения детей от Петра), ну помиловались, пора и честь знать. Сам Сергей Салтыков всячески избегал встреч с великой княгиней, он не был способен на долгие чувства, получил свое, и достаточно. Тем более поставленную задачу считал выполненной, а посему себя свободным.

Но так не считала Екатерина! Она влюбилась впервые в жизни, переживала все по-настоящему и, хорошо зная репутацию Салтыкова как непостоянного сердцееда, все же верила, что уж на сей-то раз он влюблен надолго. Так думают все любящие женщины, великая княгиня не исключение, всегда кажется, что если и были амуры до того, то теперь они должны немедленно закончиться и уж эта любовь навсегда. Екатерина неглупа, она прекрасно понимала, что стоило забеременеть, как Салтыков начал ее избегать, но считала, что это поведение из-за страха обвинений в отцовстве. Но государыня и Петр приняли сына Екатерины нормально, никто не укорил, никто не высказал подозрений, даже после всего от двора прочь не гнали, чего же бояться?

Ей и в голову не приходило, что причина в другом…

Елизавета Петровна уже начала злиться из-за этой привязанности великой княгини к красавцу-графу, даже носик поморщила, мол, сколько же можно, ну родила, и будет! Бестужев все понял и решил не доводить дело до откровенных неприятностей. Салтыкова отправили в командировку в Швецию, а сам канцлер вознамерился поговорить с Екатериной на предмет сдержанности в поведении. Но когда увидел немыслимо похорошевшую после рождения ребенка женщину, встретил спокойный, уверенный в себе взгляд, решился говорить откровенно. Почему-то канцлер не испугался, что Екатерина пойдет жаловаться государыне или вообще скажет ей хоть слово, слишком неприязненно относилась к ней в последнее время Елизавета Петровна, словно княгиня выполнила свою миссию и больше не нужна.

И Бестужев решился — откровенно рассказал все про Салтыкова и его роль при великокняжеской семье… Объяснил, почему красавца-сердцееда отправили в Швецию и стоит ли из-за него переживать.

У Екатерины даже дыхание остановилось. Никогда не придававший значения таким мелочам, как чьи-то переживания, Бестужев все же увидел вот этот ее ступор, понял. Прожженный политик, для которого любые радости и горести не больше чем пустая трата сил, был сконфужен, но не переживаниями великой княгини, а тем, как молодая женщина справилась с ними у канцлера на виду.

Екатерина сумела сдержать крик, рвущийся из горла, только кивнула:

— Да, так лучше.

И ушла.

Бестужев не стал ни задерживать, ни что-то добавлять. Она умна, она все поймет сама… Редкий случай, когда канцлер чувствовал совершенную им подлость. Но понимал и другое: если Екатерина переживет это предательство, то на нее можно делать ставку.

Екатерина лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок балдахина над кроватью, без сна. После рождения сына муж спал отдельно и ей не надоедал, строгий присмотр был снят. Она выполнила свое предназначение, теперь может жить свободней. Теперь ее сторожили немногим больше, чем остальных придворных дам.

Двенадцать лет прошло с тех пор, как маленькая принцесса Фрикен приехала с матерью в заснеженную Россию, десять лет назад она стала великой княгиней и супругой наследника престола. За эти годы было все: сначала любовь императрицы, потом ее ревность, отчуждение, сначала непонятное, потом объяснимое, злость, тоска одиночества… не было только любви. Муж не любил то ли в силу своего характера, то ли просто потому, что она не в его вкусе. Влюбляться в кого-то другого запрещено.

И вдруг эта вспышка страсти с Сергеем Салтыковым. Их любовь казалась безумием, она была не просто опасна, а за гранью опасности. Потом рождение сына… Это ли не счастье? Екатерина не знала, кто из двоих — муж или любовник — был отцом ее Павла, зато все вокруг, кажется, не сомневались, что любовник. Даже через много лет, когда Павел стал очень похож на Петра, когда отчетливо проявились черты характера странного отца, и то сомневались… Но императрица ничего не предпринимала.

А теперь…

Она очень хотела любить, всем сердцем! Будь муж поласковей, не подчеркивай он столь откровенно свои увлечения другими, она сумела бы полюбить и его. Но этого не случилось. Петр предпочитал ей многих, даже не красивых, а просто уродливых! И всегда оповещал о своих предпочтениях, явно желая помучить ее, подробно рассказывал о любовницах. Может, потому, когда вдруг появился красавец Сергей Салтыков, она забыла обо всем? Так хотелось верить в его любовь к ней не как к великой княгине, а как к женщине. Ей казалось, что эта любовь, такая безрассудная, заставляющая забывать об опасности, совершать безумства, сильнее всего на свете. Ради Сергея Екатерина была готова даже рискнуть и родить. С Салтыковым она чувствовала себя нужной, обожаемой, даже защищенной, хотя какая могла быть защита, если оба ходили по тонкой ниточке над пропастью?

И вдруг оказалось, что вся эта страсть, риск, безумства… с позволения и по задумке императрицы! Более жестокого удара Елизавета нанести Екатерине не могла. Разве что выгнав прочь из России с позором, но до этого великая княгиня никогда бы не довела.

Сознавать, что ее впервые в жизни горячо любили, но лишь по приказу… Теперь стали понятными и снисходительность Чоглоковых, и невнимательность императрицы, и безрассудная смелость самого Салтыкова. Чего же бояться, если так приказано?

Екатерину сотрясали беззвучные рыдания, она перевернулась лицом в подушку, закусила зубами край. Нет, никто не услышит ни звука!

Мелькнула мысль, что и Петр мог знать о приказе Елизаветы, но она тут же эту мысль отбросила, нет, императрица слишком пренебрежительно относится к князю, чтобы доверять ему такие вещи. Петр обязательно уже проболтался бы, чтобы унизить жену еще раз.

Сначала мысли скакали с одного на другое, потом постепенно она стала вспоминать свою жизнь… Нелюбимая дочь… то ли мать была слишком молода, когда родила ее, а потому рано почувствовала в дочери соперницу, то ли в рождении Фике была загадка, мучившая совесть Иоганны… иначе никак не объяснить столь откровенное пренебрежение дочерью. Потом любовь красивой и всемогущей императрицы огромной державы, которая казалась просто подарком небес, но и она быстро сошла на нет, превратившись в придирки, надзирательство, откровенное небрежение… Такое же пренебрежение и даже ненависть мужа… А теперь вот предательство того, кого она пустила в свое сердце, кому отдала себя без остатка, преступив даже нравственные законы…

Пришла горькая мысль, что она сама во всем виновата. Не могут все вокруг не любить одного человека, если он не виновен. Значит, что-то не так в ней. Но что? Еще маленькая Фрикен старалась быть приятной всем, а если и чувствовала что-то не то, все равно скрывала. Она не перечила матери, подчиняясь ей во всем, ничего не требовала, не возражала, старательно подстраивалась под все ее капризы. Так же вела себя и здесь, в России. Терпела все дурацкие выходки мужа, пыталась подстроиться под него, пусть не во всем, но нельзя же взять в зубы трубку или начать ругаться, как солдат?

Не перечила и всячески приспосабливалась к требованиям, часто невыносимым, свекрови, если нужно, выглядела скромной, если нужно, даже некрасивой, терпеливо сносила все унижения… Почему же ее предавали на каждом шагу? Почему любовь, которая так легко доставалась другим и не всегда бывала ими заслужена, словно бежала от нее самой? Жена хороша собой, но муж любит уродин, единственный любовник и тот оказался подкупленным…

Екатерина тихонько рассмеялась. Смех был не сквозь слезы, их она давно научилась сдерживать и прятать, но был горьким, очень горьким. В двадцать пять лет понять, что с тобой грешили по приказу, трудно. Всю жизнь она будет бороться за любовь, всю жизнь считать себя обязанной тем, кто ей благоволил. Удивительно, но женщина, имевшая многих любовников, одного взгляда которой было бы достаточно, чтобы заставить клясться в страсти почти любого придворного, ласки которой готовы добиваться любой ценой, считала себя обязанной фаворитам и серьезно привязывалась к ним душой. Она не брала их любовь властной рукой, а словно стремилась заслужить ее. Когда стало уже невозможно молодостью и красотой, делала это душевным отношением и, конечно, щедрыми подарками.

О Екатерине сочинили множество небылиц о сексуальных безумствах и развратности просто потому, что не умела быть одна, с детства хотелось чьего-то тепла и ласки. Но она даже с любовниками держалась так, чтобы не оскорблять их чувства, а также чувства слуг. Все знали, кто именно ночует в опочивальне императрицы, но по утрам никто не видел там развороченной постели и тем более спящего красавца…

А рядовые гвардейцы, выходящие поутру из спальни в офицерском чине, или истопник, в одночасье ставший дворянином, — это не о Екатерине, это про Елизавету Петровну. Хотя прилепилось к имени Екатерины прочно…

Но тогда даже до такой славы было еще немыслимо далеко. В пустой постели в темноте одиночества лежала красивая, молодая, полная сил, но никому не нужная женщина, только что узнавшая, что ее любимый пылал страстью по приказу императрицы. Только она знала, что за ночь передумала, что прочувствовала, но даже в своих довольно откровенных «Записках» ни словом, ни намеком не обмолвилась о перенесенных страданиях, об этом унижении. Сильнее всего женщину можно обидеть изменой, небрежением, но еще страшней вот такой заказной любовью, особенно если ее чувства первые и настоящие.

Удивительно, но, похоже, она не приняла решение «закрыть» свое сердце, потом любила, и не раз, но, несомненно, любовь к Сергею Салтыкову была сильной, ведь даже через много лет в своих воспоминаниях Екатерина написала о Салтыкове только хорошее, ни в чем не обвинила, не упрекнула.

Она выдержала, не подала виду, что знает об участии императрицы, и позже никогда об этом не вспоминала.

Но теперь Екатерина хорошо знала цену любой придворной страсти. Она выполнила свой долг, родила наследника; если Салтыков действовал по распоряжению Елизаветы Петровны, то императрица никогда не сможет обвинить великую княгиню в рождении ребенка не от мужа. Салтыков… Сергей остался напоминанием о предательстве, ведь это была первая настоящая любовь…

Окажись на месте Екатерины другая, менее стойкая и сильная натура, бог весть к чему привело бы такое предательство, а ее только закалило. Это была уже совсем не та девочка, что смешно елозила, пытаясь слезть с подоконника при виде государыни; красивая молодая женщина, многому научившаяся за прошедшие годы и многое передумавшая, поняла нечто очень важное для себя: теперь она не нужна никому! Мужу Екатерина не была нужна и до свадьбы, но после рождения наследника она не нужна и императрице! Напротив, великая княгиня всем стала обузой.

И защиты просить тоже не у кого, она все должна сама еще и потому, что с любой стороны можно снова ждать предательства.

В Петербург вернулся Сергей Салтыков. У Екатерины в сердце всколыхнулась надежда, что он сможет развеять тяжелые мысли, объяснит, что все слова Бестужева только навет… Но смотрела на любимого и боялась спросить прямо. Боялась, потому что понимала, что тот солжет, что Бестужев сказал правду. Ей хотелось быть обманутой, потому просила о встрече, просила повторить, что любима. Он мямлил что-то в ответ, отводил глаза…

Еще одна бессонная, трудная ночь. Это было прощание с первой любовью, которая оказалась просто недостойной, чтобы ее оплакивать. Сильная натура и здесь оказалась на высоте — Екатерина отпустила Салтыкова, не укоряя и не сказав, что знает правду.

В душе зрела обыкновенная ненависть, но каким-то чутьем Екатерина поняла, что не должна позволять ей развиться, хотя бы просто потому, что невольно выдаст свои чувства, а это приведет к гибели. Нет, она должна пережить все, ее время придет, она не знала когда и какое, но верила, что придет. Сына не отдадут, муж просто ненавистен, любовник чурается, свекровь готова со света сжить… Но она жива и будет на коне!

Ораниенбаум Елизавета Петровна подарила племяннику сразу по его приезде, это далеко от Петербурга, зато свое. Сразу после женитьбы Петра и Екатерины там, на берегу Карпинского пруда, южнее Большого дворца, начали строить небольшую земляную крепостицу, названную «Екатеринбург», императрица хотела сделать приятное сразу обоим супругам. Не сказать чтоб это Екатерину обрадовало, но занятия в крепости отвлекали супруга от нее самой. Слава богу, вместе с ним там бывало достаточно много людей, чтобы ставить на часы еще и ее.

Из окружающих его кавалеров, желали они того или нет, была организована рота, в которой сам Петр капитан, а князь Репнин его адъютант. С утра до позднего вечера шло учение — стрельба, сигналы, маршировка, упражнения с ружьями… К вечеру кавалеры валились с ног и танцевать бывали просто не в состоянии, Петра это заботило мало, а Екатерина только тихо радовалась, что мужу не пришло в голову организовать вторую роту из дам.

И вот теперь Петр задумал построить свою крепость.

— Вы никчемны, и ваша крепость тоже! — палец великого князя указал в сторону жены. — Я буду строить свою, каменную, и назову ее в свою честь!

Очень хотелось возразить: мол, крепость не моя, я туда даже не хожу, но Екатерина сочла за лучшее промолчать и была права.

Вот тут все увидели разницу между дерганым, ни к чему не способным князем и тем Петром, которым он мог бы стать, не изуродуй его воспитатели. Если он чего-то хотел по-настоящему, он умел быть и терпеливым, и настойчивым, и талантливым тоже. То, как он отстраивал свой Петерштадт и организовывал там жизнь, делает Петру честь.

Крепость в форме 14-конечной звезды плотно застроили, там разместились комендантский дом, арсенал, цейхгауз, гауптвахта, офицерские дома, казармы, лютеранская кирха, погреба… Но особенно хорош получился дворец посреди крепости. Вся крепость и дворец казались изящной игрушкой, архитектор Антонио Ринальди, работавший над ним, оказался на высоте, как и русские мастера «лакирных дел», создающие внутренние интерьеры. Весь дворец казался драгоценной шкатулкой и был словно противопоставлен огромному Большому дворцу, перестроенному Растрелли.

В Ораниенбаум перебрался и садовых дел мастер Канутус Ламберти, чем-то не угодивший императрице. Ламберти, которого в России звали Лаврентием Ламбертиусом, тоже был настоящим мастером своего дела, и на берегу Карости разбили небольшой сад Фриденсталь с беседками, лабиринтами и множеством всяких затей.

Дворец в Петерштадте был мал, но насыщен выдумками. Особенно хорош оказался Картинный зал, для которого закупал картины, а потом их развешивал Якоб Штелин, он же привез и библиотеку. Сам Петр любил только книги о разбойниках и войнах, но Штелина не ограничивал, поставив лишь одно условие: никакой латыни! Картины на стенах были развешаны столь плотно, что самих стен за ними не видно.

В Картинном зале часто звучала музыка, по примеру своего обожаемого Фридриха Прусского Петр принимал участие в этих концертах, исполняя скрипичные партии, иногда даже первой скрипки. Существовала своя театральная труппа, детская музыкальная и даже балетная школы. Это мало вязалось с его привычкой вести весьма грубый образ жизни и пьянствовать, но Петру уже рассказали о занятиях императора Фридриха Прусского, не попробовать подражать он не мог. Понравилось, оказалось, что можно не только пить пиво или водку с солдатами или лакеями, но и смотреть балет, слушать музыку или самому играть…

Странный все же был человек Петр Федорович. Не будь он наследником русской короны, может, сложилась бы его жизнь с раннего детства иначе, смог бы стать счастливым офицером в армии обожаемого императора Фридриха, играл бы с ним в одном оркестре и был доволен. Но судьба распорядилась иначе…

И все же для кого были все эти постройки в Петерштадте? Жену он туда не приглашал, разве что на концерты.

У Петра новый слуга-приятель. Или даже наставник? Возможно, второе, потому что великий князь основательно попал под влияние невесть откуда взявшегося голштинца Брокдорфа, личности для Екатерины просто невыносимой. Брокдорф сразу стал вмешиваться не только в повседневные занятия Петра, но и в его голштинские дела. Это было тем более неприятно, что Петр давно свалил почти все голштинские бумаги на Екатерину.

Произошло это как-то само собой и стало привычным. Несчастный Цейц, которому никак не добиться подписи великого князя на нужных бумагах, однажды в отчаянии просто возопил:

— Ваше высочество, вы только скажите одно слово: да или нет!

Петр был основательно пьян и вникать ни во что не желал. Вообще-то Цейц мог и сам все решить, но не смел этого делать. И тут на глаза великому князю попалась супруга, ткнув в Екатерину пальцем, он хихикнул:

— А вот у нее спроси, она и скажет: да или нет.

Бедолага растерянно смотрел на повалившегося прямо в одежде на кушетку великого князя и топтался на месте. Поняв, что большего и сегодня не добьется, он все так же растерянно повернулся к княгине, намереваясь поинтересоваться, можно ли подойти к его высочеству, когда тот проснется.

Но неожиданно дело приняло совсем другой оборот. Екатерина, спокойно глядя на Цейца, протянула руку:

— Давайте бумаги.

Управляющий протянул листы великой княгине. Вот уж чего он не ожидал от молодой женщины, так это того, что та станет внимательно изучать содержание, а не просто черкнет внизу подпись по его указке. Конечно, пришлось многое объяснять, все же Екатерина вовсе не была знатоком скучных дел, тем более в далекой теперь Голштинии, но она разбиралась! Цейц был просто в восторге:

— Ах, Ваше Высочество, я непременно расскажу императрице о вашей помощи!

— Не вздумайте этого делать! — После первой резкой фразы Екатерина словно опомнилась и добавила уже мягче: — Не сносить головы ни мне, ни вам, ни великому князю. Совет он имеет права просить только у Ее величества и никого другого. Так что вам либо нужно было идти к императрице…

— О, нет! Только не это! Скорее я дождусь, пока проснется Его Высочество.

— … либо показывать бумаги мне и молчать об этом, — со смехом закончила Екатерина.

Ей не слишком хотелось заниматься скучными бумагами, но, во-первых, заняться было просто нечем, во-вторых, это пусть и небольшой, но все же опыт, который обязательно (она это чувствовала!) пригодится в будущем. Так голштинские дела плавно перетекли в ее ведение. Нет, она не распоряжалась, она просто просматривала бумаги, советовалась с Цейцем, принимала решение, и Петру оставалось только действительно поставить свою подпись. Великому князю такая помощь жены очень понравилась и пришлась кстати, княгиня оказалась весьма разумной… В награду муж… дал ей кличку «Мадам ла Ресурс». Зато теперь от него отстали со скучными бумагами и любую нехватку денег, а Голштиния средств давала совсем немного, можно свалить на неумелость и бестолковость жены.

Чтобы она могла ставить свою подпись в документах, Петр даже издал указ, уполномочивающий Екатерину на управление делами Голштинии. Однако об этом указе знали всего трое: он, она и весьма довольный таким поворотом дел Цейц.

И вот теперь в эти дела, как слон в посудную лавку, влез Брокдорф. Нет, он не собирался ни с чем разбираться или чем-то заниматься, он вознамерился тратить! И даже не тратить, а подбивать на безумные траты своего венценосного приятеля.

Брокдорфа Екатерина невзлюбила с первого взгляда, сама не зная почему. Голштинец ответил ей взаимностью. Они даже обменялись прозвищами: «пеликан» и «гадюка». Ее прозвище тут же подхватил Петр, а за ним все его окружение. Брокфорд мгновенно разглядел все слабости великого князя и прекрасно понял, как их можно использовать.

— Ваше высочество, полноте играть с куклами…

Петр напрягся, он уже откровенно симпатизировал голштинцу, а тот вдруг вот этак…

— …пора браться за живых солдат.

— Но меня не отпустят в армию, тетка боится, чтобы со мной чего не случилось.

— Я не о войне говорю, вам нужно завести полк голштинских солдат и тренировать его.

В первое мгновение от такой идеи Петр даже обомлел, потом восхищенно сверкнул глазами:

— Как у императора Фридриха!

— Конечно.

— А где взять?

— Привезти из Голштинии.

Это было нетрудно, набрать в Голштинии даже опытных солдат можно, только вот как их оплачивать? Екатерина развела руками:

— Петер, Голштиния не может дать столько денег. Кроме того, гофмейстер тут же доложит Ее Величеству…

Ах, как она своими практическими соображениями всегда умеет разрушить мечту! А еще твердит, что он приземленный и не способен мыслить широко. Тут такая идея, а ей все деньги!

Петр чувствовал, как растет раздражение на жену, хотя умом понимал, что та права, денег на содержание голштинского полка нет, да и русские гвардейцы, охраняющие великокняжескую семью, тоже не будут рады такому соседству. И гофмейстер Александр Шувалов не позволит. Во всем права Екатерина, но именно эта правота страшно злила Петра.

В дело вмешался Брокдорф, ставший почти правой рукой. Он убеждал Шувалова:

— Граф, в сущности, это не больше, чем игра, но с живыми куклами… Ведь играл же ваш знаменитый император Петер, дед его высочества, со своими полками, почему это нельзя внуку? Уверяю вас, в будущем император Петер не забудет вашей помощи…

Самого Петра мало волновало, во что и с кем играл его дед Петр Великий, он желал подражать императору Прусскому Фридриху, и только ему.

У Александра Шувалова усиливался нервный тик, правый глаз дергался, уже почти не переставая. И как только Чоглоков умудрялся справляться с этим сумасшедшим? До того как Петр станет императором, можно и не дожить. Кто знает, как отнесется Елизавета Петровна к такому сумасшествию.

Императрица отнеслась почти спокойно, она просто не желала видеть своего племянника, а потому его военные игры в Ораниенбауме были Елизавете Петровне на руку, пусть лучше марширует с голштинцами, чем говорит глупости на заседаниях Совета.

Брокдорф добился своего, к полному удовольствию великого князя, — голштинский полк прибыл в Ораниенбаум и встал лагерем. Петерштадт спешно достраивался, и хотя дворец с его картинной галерей предназначался вовсе не для голштинских солдат, зато казармы, кирха и плац были для них.

Екатерина, словно в противовес мужу, занялась совсем иным. Она нашла общий язык с Ламберти и вплотную занялась садом. Он муштровал солдат, она выращивала цветы; он с утра до вечера разводил свои караулы и устраивал разносы провинившимся, она планировала аллеи, беседки, лабиринты, фонтаны; он пьянствовал, она уходила с фрейлинами на прогулки…

Жизнь в Ораниенбауме Екатерине в общем-то нравилась, здесь были верные ей люди, до которых просто не доходили руки у Елизаветы Петровны. К тому же теперь за великой княгиней присмотр был куда меньше.

Она вставала с первыми лучами солнца, а то и до рассвета, вылезала в окно и отправлялась с егерем Степаном на утиную охоту. Муж и не подозревал, что его супруга метко стреляет, иначе заставил бы делать это по всем правилам на стрельбище. Если позволяла погода, она отправлялась на небольшой лодочке в море всего лишь с рыбаком-чухонцем Микка, который моря не боялся и мог отплыть далеко от берега. Живая, подвижная, немыслимо похорошевшая после рождения сына, всегда приветливая и веселая (никто не должен знать, что на душе!), Екатерина была прямой противоположностью своему мужу. У нее от свежего воздуха и физических упражнений здоровый румянец, у него с перепоя лицо зеленого цвета; у нее веселый, цветущий вид, у него мешки под глазами и вечная тошнота от вонючей трубки; у нее, казалось, ходил ходуном каждый суставчик, он с трудом таскал ноги из-за ночных бдений и вечного похмелья…

Лизка Воронцова во всем поддерживала Петра, а потому здоровым и красивым видом также не отличалась. Странная это была троица. Та, которую природа пусть не наделила особой красотой, но и не обидела, следила за здоровьем, рано вставала, умеренно ела, каждое утро протирала лицо кусочком ароматного льда, много времени проводила в движении и на свежем воздухе, поэтому выглядела свежей, молодой, здоровой. А Петр и Лизка Воронцова, которым нужно бы следить за собой с утроенной энергией, напротив, не спали ночами, пили, курили и выглядели соответственно.

Умом Петр понимал, что Екатерина права, что живет правильно, вон даже крепкое здоровье Елизаветы Петровны не вынесло ночного образа жизни и отсутствия движения — государыня сильно болела; но понимал только умом. Заставить и себя жить так же он не мог и не хотел. Куда проще видеть вокруг веселую компанию, перед которой не нужно сдерживаться, можно пить, сквернословить, делать вид, что ты герой… утром, конечно, плохо, приходилось блевать (удивительно, но даже Лизку тошнило меньше, чем его), болели голова и желудок, требовалось опохмелиться, и все начиналось сначала…

И чем хуже ему было физически и морально, тем ненавистней становилась Екатерина с ее «правильностью», так обычно и бывает: не умея дотянуться до более сильного, человек это либо признает и пытается исправить, либо начинает того, до кого ему далеко, просто ненавидеть.

Трещина в отношениях между супругами не просто разрослась, она превратилась в огромный ров, разделяющий Молодой двор на две, правда, неравные части. Екатерина оказалась пока в меньшей, просто у нее было куда меньше денег и прав, а потому сторонников. Но она вовсе не чувствовала себя при этом несчастной. Для Фике наступил новый жизненный период.

Есть дети, которым не нужно детство, они как-то сразу становятся взрослыми, притом сами по себе. Есть люди, которых с детства не нужно направлять, они интуитивно сами найдут свой путь и поймут, как им чем-то стать, будут двигаться по этому пути уверенно и целенаправленно, словно догадываясь о своем будущем. Если им встречаются умные наставники — хорошо, если нет, то путь продолжается самостоятельно.

Такой была Екатерина. Ее не смогли испортить ни странная придирчивость матери, ни нелюбовь завистников при дворе, ни тяжелый характер мужа, она смогла самостоятельно стать взрослой, почти самостоятельно пройти путь до великой императрицы, самостоятельно противостоять всем трудностям и напастям. Она не погибла, не потонула, не превратилась в ничто, в ней изначально был стержень.

Совсем иной Петр. Он вовсе не был ни тем придурком, каким его часто изображают, ни глупцом, ни никчемной личностью, из которой просто не могло получиться ничего хорошего. И не на своем месте он тоже не был потому, что никакого места для него не существовало. Хорошим фельдфебелем, доведись судьбе повернуть иначе, он тоже не стал бы, потому что хороший фельдфебель — это прежде всего заботливый фельдфебель. Просто командовать на плацу даже для фельдфебеля мало, кроме ненависти у солдат, не вызовешь ничего, а ненависть плохой помощник в любом деле, и в муштре тоже.

Петру с малых лет был нужен мудрый наставник, советчик, старший друг, который бы показал, что в жизни стоит ценить, чего бояться и по какому пути идти. Петр из тех вовсе не глупых детей, которых нужно вести за руку и твердым шагом очень долго, пока не встанут на твердую почву, а может, и до седых волос. Ему нужен голос, чтобы прислушиваться, тогда этот человек смог бы стать, конечно, не гениальным, но весьма полезным правителем.

Но такого наставника никогда рядом не было. С малых лет от него требовали соответствовать. Только чему? В детстве — образцам стойкости, мужественности, несгибаемости. Но как можно научить стойкости при помощи побоев? Как можно сделать человека мужественным, постоянно унижая? Как он мог стать смелым, если приходилось стыдливо скрывать свои чувства?

И Петр воспринял прежде всего внешние проявления лучших качеств бравого вояки, «молодца, который за всех отомстит», внутри оставшись нерешительным и довольно трусливым. Контраст внешнего и внутреннего мучителен, неспособность действительно вести себя так, как вел бы герой, приводила то к вранью, то к ребячеству.

В России Елизавета Петровна, сделав наследником и одарив сверх меры, снова потребовала соответствовать, только теперь требования стали иными — разумность, умение учиться, взрослость, а потом и вовсе мужественность, только не на поле боя, а в спальне.

А он не мог соответствовать, даже не всегда понимал, чего же, собственно, хотят. Упорно грызть гранит науки не приучен с малых лет, взрослость понималась Петром как поведение подобно прожженным опытным воякам, мужественность тоже. Растерянный мальчик пытался найти свое место, доказать, что он уже таков, каким представлял себе императора Фридриха. Если бы нашелся кто-то, кто смог рассказать ему о настоящем императоре Пруссии (а Фридрих был весьма достоин подражания во многом), может, это и помогло бы Петру сориентироваться, но вокруг были Чоглоковы, Брюммеры, Брокдорфы, лакеи… Екатерина сама слишком молода и обижена на мужа, чтобы заниматься еще и его перевоспитанием, а Елизавете Петровне некогда, да и не годилась она в воспитательницы…

Не умея развиваться в нужном направлении, не получая должного совета, просто не видя перед собой образцов для подражания (не считать же таковыми лакеев), Петр шел по пути наименьшего сопротивления. Стать выше можно, либо поднявшись самому, либо поставив на колени окружающих. Подниматься трудно, а положение наследника позволяло ставить на колени. Проще всего требовать беспрекословного подчинения от тех, кто не может возразить. Не могли собаки, слуги и солдаты… Для первых имелся кнут, для вторых Сибирь, для третьих плац.

Петру было нужно внешнее подчинение, его вряд ли интересовала сама суть власти над людьми, покорность достаточно изображать. Именно потому он столь строго следил за соблюдением формы: в одежде, том, как тянут носок при маршировке, сколь четко выполняют развороты или ружейные приемы. Это вовсе не означало боеготовности полков, но создавало видимость его власти над людьми. Страшная ситуация ухода энергии в пустоту…

Но были еще женщины, прежде всего императрица и супруга. Елизавету Петровну Петр боялся и всячески старался держаться от нее подальше. А вот с Екатериной куда труднее. Сначала она беспрекословно подчинялась, терпела все выходки, но со временем положение изменилось. Петр вовсе не был непроходимо туп и почувствовал, что жена в развитии уходит от него вперед семимильными шагами. Она усидчивей, а потому даже его необычайно крепкая память давала худшие результаты, чем ее обычная. Она стремилась докопаться до сути, а потому понимала куда больше, чем он, довольствовавшийся поверхностными измышлениями. Она взрослее, наконец, несмотря на то что он старше.

А еще она приятна внешне, со временем расцвела и стала нравиться мужчинам. Но Петр мужчиной долго не мог стать, маскируя свою неспособность отвращением к жене. Когда все прошло, было поздно — в ее сердце уже царил другой. И тогда стало еще хуже.

Он понимал, что некрасив, не развит физически, что проигрывает всем окружающим молодым людям, кавалерам, даже многим старикам. Это могло бы не быть помехой в общении с прекрасным полом, будь Петр общителен, обаятелен, умей очаровывать умом, ведь далеко не все завзятые сердцееды были Аполлонами или Нарциссами. Но Петр воспитан солдафонами, для которых изящная элегантность для мужчины скорее недостаток, чем достоинство, ни о каком обаянии не могло идти речи. А любви хотелось, хотелось, чтобы любили, лучше таким, каков есть.

Екатерина готова полюбить и такого — хилого, никчемного, если бы он сам не отталкивал, если бы стремился вместе с ней к постижению трудной науки жизни и правления, но этого Петру было не дано, капризный мальчишка, так и не привыкший ни к каким усилиям над собой, он желал получить и любовь красивой женщины в подарок за свои иллюзорные достоинства.

Еще больнее сравнивать себя с ней в зеркале. Она хорошела, он продолжал оставаться уродцем, она крепла, развивалась, он был хилым и тщедушным. Она умнела, он сознательно ограничивал себя в тех рамках, где чего-то стоил, и там, где ей не дано превзойти. Для Екатерины музыка — табу, тайна за семью печатями, и словно нарочно Петр старательно учился играть на скрипке, здесь он в тысячу раз сильней своей супруги!

И любовниц он тоже заводил таких, с которыми мог быть на высоте. Все его возлюбленные были уродливы — кривоваты, кривобоки, косоглазы, а то и горбаты! Горбатая девушка почти всегда ниже своего кавалера, а если внешность такова, что в зеркало без слез не глянет, то и к чужой придираться тоже не будет.

Но особенно Петру «повезло» с Лизкой Воронцовой.

Эта фрейлина Екатерины взяла всем: была толста, некрасива, крива, горбата, необразованна, неопрятна, но главное — она смотрела на великого князя с обожанием! Елизавете Воронцовой ни к чему философские размышления Вольтера, хватало обыкновенных ругательств, ей не мешали собаки, табачный дым, грубость или завиральные выдумки наследника престола.

Петр впервые обратил внимание на юную фрейлину, когда той едва исполнилось пятнадцать, он практически воспитал любовницу под себя. Лизка демонстрировала полную готовность жить той жизнью, которая казалась Петру идеалом мужественности, она с легкостью научилась курить трубку, пить водку, ругаться отборными словами, носить сапоги вместо туфелек и ничуть не переживала из-за умственного развития своего возлюбленного, потому как сама образцом учености не была.

И вот этой неразвитой уродливой неряхе должна была противостоять Екатерина. Но она вовсе не собиралась противостоять; получив после рождения сына относительную свободу, Екатерина стала жить рядом с Петром своей собственной жизнью, часто прямо противоположной его жизни.

Он пьянствовал, она читала; он ругался и портил отношения со всеми от придворных до слуг, она была со всеми вежлива и доброжелательна; он любил все немецкое и ненавидел русское, она, напротив, старалась подчеркнуть свою «русскость»…. Возможно, именно дурной пример Петра позволил Екатерине стать тем, кем она стала, ежедневно она видела перед собой яркий пример, как не надо делать, жить, вести себя, какой не надо быть.

Шли годы, Елизавета Петровна все чаще болела, и пора задуматься о будущем. Умная Екатерина уже понимала, что должна внушить подданным любовь к себе, несмотря на то что немка, но для этого нужно много труда. Петр, как мальчишка, продолжал считать, что подчинение подданных — дело само собой разумеющееся, придет как подарок, довесок к короне, а уж их любовь не беспокоила наследника вовсе. Россия всего лишь приложение к его Голштинии, и неважно, что это приложение во много раз больше и сильнее!

Но неразумный Петр был наследником, а умная Екатерина всего лишь его супругой, от которой можно и избавиться.

Она презирала мужа, откровенно и почти цинично. Он ничего не сумел, да и не хотел сделать, чтобы упрочить свое положение еще при жизни императрицы. Петр восстановил против себя всех. Стоило голштинскому полку встать лагерем в Ораниенбауме, как великий князь стал пропадать там с утра до ночи. Зато Екатерина вдруг принялась… разбивать сад, высаживая там цветы.

Умница Ламберти занял ее настолько, что времени размышлять о глупостях мужа не оставалось. Ораниенбаум тоже словно разделился на две части: в одной с утра до вечера раздавался барабанный бой и команды марширующим на плацу голштинцам, в другой — дамский смех. Собственно, женский смех раздавался и в Петерштадте, там Лизка Воронцова с подругами смеялись над ругательствами и непристойностями, изрекаемыми великим князем.

Лизка прочно завоевала свое место подле Петра, Екатерина не противилась, теперь муж не допекал ее по ночам игрой в куклы или на скрипке, не заставлял часами слушать разглагольствования о преимуществах прусской армии или о том, как хорошо бы жить в капуцинском монастыре, для этого у него была Воронцова. Она во всем соответствовала требованиям великого князя — была уродлива и физически, и морально, а потому была «своим парнем», с которым можно не церемониться и не стараться выглядеть лучше и мужественней.

Екатерина не противилась, когда Лизка практически перешла из ее штата к Петру, от Воронцовой так воняло табачищем и перегаром, что другие фрейлины не желали спать с ней в одной комнате. Петр отделал для фаворитки комнаты над своими, соединил лестницей и теперь мог вообще забыть о супруге, к немалому удовольствию Екатерины. У великой княгини тоже была потайная лестница, однако подниматься по ней пока некому.

Жизнь текла сносная, только в ней не было ни любви, ни денег…. Штат надо было на что-то содержать, а потому росли долги, к тому же Екатерина взяла за правило не таскать мебель из Петербурга и обратно, она обставляла свои покои на свои средства, выплачивала материнские долги, к тому же надо одеваться, да мало ли на что требовались средства…

С любовью было еще сложней. Жестоко обманутая Салтыковым, Екатерина теперь осторожно относилась к любым проявлениям внимания к себе, все казалось, что это снова по поручению императрицы. Правда, она быстро поняла, что Елизавете Петровне не до нее, государыня болела. Но где можно встретить того, кто тронул бы сердце, не в Ораниенбауме же, среди грубых голштинцев мужа? Сердце пока спало, но так страстно желало этой новой встречи…

Любовь романтическая. понятовский

Когда-то, отправляя дочь в далекую Россию, отец написал целый трактат о том, как следует себя вести. Фике клялась выполнить все, о чем просил, и избежать всего, о чем предупреждал принц Христиан-Август Ангальт-Цербстский, но не сделала этого. Но если бы Фике не нарушила данное родителю слово, Россия не имела бы императрицы Екатерины Великой.

Христиан-Август наказывал дочери не менять веру и не вмешиваться в политику ни при каких обстоятельствах.

Первый запрет Фике нарушила давно, став Екатериной Алексеевной, второй пришлось нарушить позже. Хотела ли она этого? Если верить собственноручно написанным воспоминаниям Екатерины II, — ничуть, можно сказать, отворачивалась от власти. Вот будь у нее внимательный и любящий супруг… будь этот супруг сам по себе прекрасным правителем… уважай он ее… нет, тогда бы ни за что! Только забота о семье, развлечения, воспитание детей.

Но не повезло, муж оказался придурком (таковым признавали Петра все, кто с ним общался, даже иностранные дипломаты), любви с ним не было с первых дней, ребенка отняли, что ей оставалось? Осталась политика…

В собственных «Записках» Екатерина невинная овечка, которая заботилась только о том, чтобы всем угодить, и императрицей стала прямо-таки случайно, только потому, что иначе была бы отправлена в Шлиссельбургскую крепость. В действительности она задолго даже до смерти Елизаветы Петровны вынашивала план переворота, получая деньги от английского посла за будущие услуги…

Осуждать Екатерину за это никак нельзя, с волками жить — по-волчьи выть; но знать об этом нужно.

Но у нее удивительно переплелись новая любовь и политика….

В Петербурге новый английский посланник Генбюри Вильямс. Едва ли Екатерина обратила бы на него особое внимание, но в свите у Вильямса прибыл «кавалер посольства», молодой человек, сыгравший в ее жизни весьма заметную роль. Поляк Станислав Август Понятовский даже не имел определенной должности при посланнике, просто обязан был оттенять его, украшая свиту.

Украшать было чем, Станислав хорош собой, в свои 22 года он успел много где побывать. Был образован, изящен, остроумен, но при этом доброжелателен и скромен. Понятовский прекрасно танцевал, умно и тактично вел светские беседы, но при этом не волочился ни за одной юбкой.

Сам Понятовский в оставленных «Записках» считал свою скромность по отношению к женщинам велением судьбы, которая словно берегла его неиспорченность для самой главной любви в жизни. Эта главная любовь настигла Станислава Августа в Петров день на балу в Ораниенбауме.

В числе прочих послов Вильямс, которому надоело высиживать подле Елизаветы Петровны, не желавшей заниматься делами и почти не выходившей из-за болезни из своих покоев, решил приглядеться к Молодому двору. Понятовский в составе свиты сопровождал посла. Вильямс и сам был приятен: с правильными чертами лица, пухлыми, красивой формы губами, большими темными глазами, очень красивыми руками, он казался добродушным и каким-то домашним. Однако все прекрасно понимали, что добродушием у Чарльза Вильямса и не пахнет…

Екатерина обратила внимание на очаровательного поляка, прекрасно двигавшегося в танце, сказала о нем несколько слов Вильямсу, чем породила у посланника определенные надежды. Вообще-то посланник был бы и сам не против завоевать разбитое сердце великой княгини, хотя и понимал опасность такого мероприятия, но, когда заметил интерес Екатерины к Понятовскому и понял, что тот сам от нее без ума, поспешил заверить своего протеже в поддержке.

Но Молодой двор оставался в Ораниенбауме, а послы в Петербурге, и поводов для поездок к великокняжеской чете пока не находилось. И тут Понятовскому на помощь невольно пришел Лев Нарышкин. Поляк быстро подружился со всеобщим Арлекином, не подружиться с ним умному человеку было просто невозможно. В прежние времена Левушка непременно был бы шутом, причем умным, веселым и очень ценным, но время шутов прошло, Елизавета Петровна даже таких справедливых высказываний не любила. Левушка шутил в обществе, его остроумные замечания, дурачества и чудачества были безвинны и врагов балагуру не добавляли.

Нарышкин заболел, у него была лихорадка. От нечего делать Левушка принялся писать Екатерине страстные письма. Выпрашивая то варенья, то еще какие-то сладости, то фрукты. Это было действительно смешно, Нарышкины отнюдь не бедствовали, но письма развлекали великую княгиню и его самого тоже. Иногда подписывались и другие члены веселого кружка, который сложился вокруг Нарышкина: его сестры, жена брата Анна Нарышкина, с которой Екатерина была дружна.

И вдруг тон писем заметно изменился, они оставались остроумными, веселыми, но одновременно стали серьезными и более сдержанными…

Екатерина сидела с письмом в руке, задумчиво глядя на то, как ветер треплет верхние ветки больших лип. Скоро осень… Из Ораниенбаума придется уезжать, снова селиться вплотную к покоям великого князя, слушать пьяную перебранку и женский визг из его комнат, снова собачий лай, табачный дым, команды, отдаваемые Петром при разводе игрушечных полков… Здесь, в Ораниенбауме, у нее была возможность всего этого избегать, хотя барабанный бой с утра до вечера стал привычной какофонией, да и крики команд тоже, но это подальше, на плацу, а не в соседнем коридоре.

И охоты не будет, и рыбалки, и верхом ездить тоже нельзя. Все под контролем: кроме выезда ко двору, любой выход с разрешения того же Петра.

Со стороны большой лестницы, ведущей ко дворцу, раздавался визгливый голос Лизки Воронцовой. Она за что-то выговаривала великому князю. Удивительно, попробуй Екатерина выговорить, уже была бы истерика с топаньем ногами и безобразными оскорблениями, а от Лизки терпит. Воронцова становилась все толще, грубее, глупее и безобразней, но она нравилась Петру, с этим приходилось считаться. Елизавета Петровна в издевательство называла фрейлину «наша Помпадура», но это Лизку не задевало, она чувствовала себя хорошо, вертя Петром как вздумается. Екатерине пока удавалось держать ее от себя на расстоянии и словно на ступеньку ниже, фаворитка не смела вести себя с великой княгиней грубо. Пока не смела, Екатерина прекрасно понимала, что со временем осмелеет, но думать об этом не хотелось.

Петр был раздражен, а его раздражение привычно выплескивалось на собак, слуг и жену, если та оказывалась рядом.

— Что вы читаете? — Рука мужа требовательно вытянулась в сторону сидевшей Екатерины. Лизка остановилась рядом. — Небось наставления вашего англичанина?

Ишь ты, а еще говорят, что он глуп! И как прознал, что Екатерина уже начала переписку с Вильямсом. Никаких наставлений, он просто поблагодарил за прекрасный вечер, она ответила тоже с благодарностью за беседу, так и обменивались этими благодарностями. Письма ни о чем, но читать приятно, потому что Вильямс в отличие от великого князя мысли в голове имел не только в виде строевых приказов и излагать их тоже умел.

Екатерина просто протянула письмо мужу. Чтобы его взять, нужно было сделать еще шаг, но Петр стоял, где остановился. Ноги в высоченных ботфортах широко расставлены, ему казалось, что так он выглядит мужественно, колени не гнутся, он и садился, выпрямив ноги. Кто-то должен был уступить, но вставать и подносить лист на виду у Лизки Воронцовой Екатерина не желала. Она вдруг протянула письмо фаворитке, в конце концов Лизка ее фрейлина, хотя давно об этом забыла.

— Передайте Его Высочеству.

Петр быстро пробежал глазами написанное, недоуменно посмотрел на подпись, перевернул лист, снова посмотрел на подпись…

— Нарышкин поумнел…

— Конечно, люди умнеют с возрастом.

Это была скрытая пощечина, но она имела право на такое, рядом с мужем стояла фаворитка, не находившая нужным даже присесть перед великой княгиней, а Петр не делал Лизке замечания.

Великий князь дернулся, фыркнул и, резко повернувшись на негнущихся ногах, пошел прочь, бросив через плечо:

— Завтра уезжаем в Петербург!

Екатерина только пожала плечами. Собираться следовало ему, у нее мебель стояла на месте. Она еще раз перечитала письмо Нарышкина, Петр прав, оно заметно отличалось от прежних, за Нарышкина явно какое-то время пишет другой. Кто это?

В Петербурге великая княгиня легко выяснила адресата, выздоровевший Нарышкин принес ей письмо, написанное тем же почерком:

— Ваше Высочество, это от Станислава Августа Понятовского…

— Так вот кто писал вместо вас! Левушка, неужели вы стали столь ленивы или я вам столь неинтересна, что даже писать мне не хотелось?

Конечно, Екатерина за такой тирадой старалась скрыть интерес к подлинному автору писем. Нарышкин все понял, но игру поддержал:

— Простите, Ваше Высочество! Не казните и не отлучайте от себя. Станислав так просил, что я не мог отказать.

— Кто?

— Станислав Август Понятовский, поляк на службе у посланника Вильямса. Вы видели его на балу в Петров день в Ораниенбауме, хотя, возможно, не запомнили.

— Почему же, помню. Красивый молодой человек.

— И разумный! А еще без ума от вас!

— Лев! — предостерегающе подняла руку великая княгиня.

Тот прижал обе руки к сердцу:

— Все понял, молчу.

Но не успокоился.

В коридоре противно мяукал кот. Великий князь держал собак, но они почему-то на кошачий концерт не реагировали. Будь веселая компания трезвее, они сообразили бы, что здесь что-то не так, но компания сидела не первый час, а потому трезвых давно не осталось.

Из комнаты великого князя открылась дверь, и вслед за клубами табачного дыма и винными парами оттуда вылетел сапог:

— Брысь!

Лев Нарышкин ловко увернулся от большущего ботфорта, поднял его, покрутил в руках:

— Не князя. — Приложил подошву к своей подошве, снова помотал головой: — Не, не князя, Брокфорда верно, тот здоровый.

Зашвырнув обувь подальше, он приложил губы к замочной скважине двери, ведущей в покои великой княгини, и мяукнул уже совершенно отчаянно.

Дверь распахнулась, Нарышкин едва успел отскочить и обиженно заморгал глазами:

— Меня сегодня убьют. От князя ботфортом швырнули, вы дверью почти зашибли.

— Лев! — укоризненно выговорила Екатерина. — Ну когда вы посерьезнеете?!

— На днях! — бодро заверил Нарышкин, проскальзывая в приемную княгини. — Впустите, а то собакам надоест мое мяуканье.

Не было похоже, чтобы он собирался умнеть или становиться серьезней, напротив, уже в комнате Нарышкин крутнулся на одном каблуке и бодрым голосом объявил:

— Анна Никитична больна.

— Как, я ведь виделась с ней сегодня, она была вполне здорова!

— А теперь тоскует и печалится, и один только врач может ей помочь — вы. Очень просит навестить. Срочно.

— Я бы охотно сделала это, но уже вечер, мне невозможно идти с вами. Вас посадят в крепость, а мне за это бог знает что будет.

— Никто ничего не узнает. У меня есть хитрый план… Только, когда все отправятся спать, будьте переодеты в мужское платье.

Выпроводив Нарышкина, Екатерина задумалась. Ее не обманула нелепая просьба навестить приболевшую подругу в ночное время, она понимала, что у Нарышкина где-то приготовлена встреча ее и Понятовского. Это было крайне опасно, но так заманчиво.

Выглянула в коридор. От покоев Петра доносились крики, смех, дверь была приоткрыта, и оттуда раздавался пьяный голос великого князя:

— Я… я… я как взмахнул шпагой!..

Ясно, в тысячу первый раз рассказывает о том, как ребенком гонял цыган. Визгливый голос Лизки Воронцовой оборвал Петра:

— Молчи уж!

Внутри поднялась волна протеста. Ну почему она должна сидеть в одиночестве и скучать, если ее муж столь глуп? Позвала калмычонка-слугу, распорядилась принести мужскую одежду, спрятала ее.

Наконец пришла пожелать покойной ночи Владиславова, удивилась, что Екатерина уже готова ко сну, та вздохнула:

— У великого князя так шумят, что даже читать не могу. Поневоле хочется заснуть, чтобы не слышать эти вопли.

Прасковья Никитична прислушалась, пожала плечами:

— Да нет, как обычно…

— Голова болит, легла пораньше.

— Ну и ладно…

Владиславова подоткнула одеяло под бок своей подопечной и удалилась. Интересные были у них отношения, Прасковья Никитична сердечна и всегда готова помочь (правда, не во всем), временами заступалась перед князем, да так, что тот отступал. Если нужно справиться с Лизкой Воронцовой, тоже старалась Владиславова. Зато и цербер знатный, Нарышкина, словно что-то предчувствуя, переносила с трудом; если она хоть заподозрит…

И все равно Екатерина переоделась и села в кресле, ожидать сама не зная чего. Затеянное Нарышкиным было откровенным безумством, но ей так надоело жить тихой, размеренной жизнью, каждый вечер слышать пьяные оргии мужа, визг его фаворитки, так хотелось любви, обожания, хотелось побыть в веселой молодой компании…

Под дверью раздалось мяуканье. Екатерина не рискнула ответить сразу. Если прислушаться, можно понять, что это голос не кошки, а человека, но прислушиваться некому, у великого князя очередная пирушка, во время которой для него не существует никого, а по окончании лакеи просто унесут бесчувственное тело хозяина в постель. Великая княгиня могла не беспокоиться, но она все же осторожничала. Мяуканье стало жалобным…

Приоткрыв дверь, Екатерина быстро впустила в спальню Нарышкина:

— Вы с ума сошли! А если кто-нибудь увидит, как вы ко мне входите?

— О нет, меня в амурных делах не заподозрит никто, уверяю вас. Решат, что вам понадобился очередной анекдот, не более. Вы готовы?

— Да. Но я боюсь.

— Я тоже. Вперед.

— Как же мы выйдем?

— Так же, как я сюда вошел, — через покои великого князя.

— Нет, вы действительно сошли с ума!

— Ничуть, там идет такое веселье, что нас и не заметят.

— А если мы не успеем вернуться до окончания пира?

— А по его окончании все будут спать, где кто заснул. Пойдемте быстрее, нас карета ждет.

— А если нас увидят?

— А если нас все-таки увидят, придется сидеть с ними до утра, слушать глупости и нюхать табачный дым. Пойдемте.

Они легко прошли через покои великого князя, действительно, никто не заметил. Нарышкин показал на запасную дверь, выводящую на заднее крыльцо:

— Ее никогда не закрывают. Запомните, где находится. Возвращаться будем через нее.

Пробирались тихо, но в карете на Екатерину напал смех, она хохотала почти истерично. Оказаться посреди ночи вне дворца одной с чужим мужчиной… такого приключения у нее еще не было. Рядом хохотал, держась за бока, Левушка. Так и ехали, то смеясь, то затихая, а потом снова начиная хохотать до слез.

Но в доме Нарышкиных было темно!

— Лев…

— Пойдемте, не съедят вас…

В полной тишине и почти полной темноте она пробрались в какую-то комнату. Нащупывая следом за своим провожатым, крепко державшим ее за руку, ступеньки и пробираясь темными коридорами, Екатерина ломала голову, как себя вести. Неужели Нарышкин решил вот так заманить ее и овладеет силой?! Что делать, если он начнет приводить такой план в действие? Кричать немыслимо, ведь она посреди ночи в чужом доме…

Решить ничего не успела, за ними закрылась дверь какой-то комнаты и вдруг… Екатерина не поняла, как они умудрились зажечь мигом с десяток свечей, а главное — как сумели сидеть столь тихо. Комната взорвалась хохотом и криками, потому что в ней находилась веселая компания — вся молодежь Нарышкиных и…

— Ваше Высочество, позвольте представить — Станислав Август Понятовский, мой друг, тот самый, что писал за меня умные письма, на кои я, грешный, не способен… Прошу принять ласково…

Лев тарахтел еще что-то, но эти двое уже ничего не видели. Глаза Стася под пушистыми черными ресницами блестели ярче самых ярких звезд, он видел свою обожаемую Екатерину не на придворном балу, где лишний раз и глянуть невозможно, а вот так близко, мог говорить с ней, держать за руку. А тайна, сопутствующая этой встрече, добавляла прелести…

Анне Нарышкиной надоел перегляд, она закричала:

— К нам, к нам!

Вечер прошел в совершенно сумасшедшем веселье, Екатерина даже забыла, что ей предстоит возвращаться во дворец, пробираться в свои комнаты и скрывать это приключение.

Но она зря переживала, все прошло замечательно, вернулись так же легко, как и ушли.

Лежа без сна, Екатерина размышляла над тем, что произошло. Это, конечно, сумасшествие, такое мог придумать только Нарышкин, которому все сходит с рук. Ему, но не ей… Или… или это снова распоряжение государыни, а потому препятствий не будет? Но к чему тогда большая компания, которая будет в курсе и всегда способна выболтать?

А Станислав Август хорош… И как влюблен… Он смотрел весь вечер, почти не отрывая взгляда, но взгляд этот был совсем иной, чем у Сергея Салтыкова, Салтыков увлекал в неведомые дали, он приказывал, и она с восторгом подчинялась. Станислав смотрел иначе, он обожал, он молил об ответном если не обожании, то хотя бы снисхождении, он полностью подчинялся в этом чувстве… Екатерина почувствовала себя не ведомой, а ведущей. Это было новое чувство, совсем иное, к тому же с самого начала окутанное тайной. Но даже эта тайна была иной, чем с Салтыковым.

Та тайна грубая и жестокая, их просто сводили ради потомства, ведь Екатерина не уверена, что родила сына от мужа, а не от любовника. Вот и закончилась соответственно. Салтыков должен был разбудить в ней женщину, он разбудил. И бросил! Из Швеции, где теперь представлял Россию ее неверный возлюбленный, из Парижа, куда ездил, приходили совсем неприятные слухи: мол, ведет себя даже неприлично, не пропускает ни одной юбки, волочится за всеми подряд…

Екатерина постаралась выкинуть из головы мысли о Салтыкове. Сейчас ей больше думалось о красивом и таком влюбленном в нее поляке. Романтический флер, окружавший их неожиданную встречу, придавал ей особую прелесть.

Утром Владиславова сочувственно вздохнула:

— Ваше Высочество, надобно сказать, чтобы дверь обили, вы из-за шума явно не выспались.

Нарышкин, на следующий день явившийся во дворец как ни в чем не бывало, шепнул:

— Теперь ответный визит…

— Что?! — обомлела Екатерина.

— Вы не рады нас видеть?

— Лев, вы явно закончите свои дни в крепости.

— Если вы будете меня там навещать, согласен!

И действительно, вечером под шум, доносившийся из покоев великого князя, веселая компания легко пробралась к Екатерине и провела там прекрасный вечер.

Теперь встречи то там, то там стали постоянными. Договаривались в театре. Сидевший в кресле в партере Лев Нарышкин прикладывал руку к правому плечу, это означало, что встреча назначается у него. Немного погодя он постукивал по плечу дважды, это означало, что завтра. Если рука была у левого плеча — следовало пробираться к Екатерине. Если великая княгиня сидела, спокойно глядя спектакль, послание принималось остальными, если она начинала обмахиваться веером — у нее проблемы, и встреча переносилась. Удивительно, но, веселясь от души два-три раза в неделю, они ни разу не попались.

Однако было не все так гладко, как казалось молодым людям. Дурачить мужа — это так занятно! Екатерина иногда с трудом сдерживалась, утром наблюдая за своим супругом. Дрыхнет пьяным и не подозревает, что жена откровенно наставляет ему рога прямо под носом.

Она не догадывалась, что не только подозревает, но и знает.

Петр давно заметил новое состояние жены, понял, что та влюблена. В кого? Ясно, что не в него. Великий князь давно провел между собой и супругой черту, завел фаворитку и, помимо нее, имел любовниц. Но в силу своего характера он всегда был откровенен с женой и ждал такой же откровенности от нее. Сказала бы честно, что имеет любовника, он бы все понял и стал этому любовнику приятелем. Веселиться не с лакеями, а в компании с Екатериной куда интересней, но ее компания не только не принимала его, но и пряталась. Петр не подходил им не только как обиженный супруг, но и как человек. Великий князь помнил, как стихало веселье, замолкал смех, когда он появлялся в компании еще Екатерины-невесты, неужели так будет всегда?

Он совсем неглуп и прекрасно понимал разницу между изящными, остроумными шутками ее друзей и грубыми — его. Его тянуло к ее друзьям, но там не принимали; оставались свои… Вино помогало забываться, Лизкин смех не казался таким уж визгливым и глупым, а сам Петр рос в собственных глазах пропорционально выпитому, становилось легче…

Великий князь зашел в комнату, куда обычно не заглядывал вечерами, чтобы взять припрятанную бутылку особо ценного вина. Свечу с собой не брал, потому что на ощупь знал, где именно стоит бутылка. И вдруг заметил за окном какое-то движение. Спрятавшись за шторой, он наблюдал, как из кареты, остановившейся неподалеку, выбрались несколько человек, хотел уже позвать стражу, но быстро понял, что среди них две женщины. Веселая четверка, стараясь держаться в тени, пробежала через двор и исчезла на крыльце.

К нему гости так не ходили, значит, к Екатерине? Вернувшись к своей компании, он чуть приоткрыл дверь и стал наблюдать. Почти сразу увидел, как те же люди пробежали мимо их комнаты. Ясно, великая княгиня развлекается в своих комнатах, но его туда не зовет. Мысленно махнув рукой, он поднял бокал за… верных женщин, уловив изумление в глазах приятелей:

— Петер, кому нужны верные женщины?!

— Мне!

— Я верна тебе… — прижалась к нему Воронцова.

— Конечно, кому ты еще нужна?

Это была правда: горбатая, кривая, насквозь пропахшая табачным дымом, с нездоровой краснотой и без того не цветущего лица, страшно растолстевшая Лизка не была нужна никому. Разве только собственному дядюшке Михаилу Илларионовичу Воронцову, делавшему на нее крупную ставку. Государыня Елизавета Петровна не вечна, вон болеет то и дело, Петр наследник, его неприязнь к жене всем известна, а русские государи издревле отправляли неугодных жен в монастыри…

Через несколько дней Петр снова заметил пробиравшиеся фигуры. Ого! Посиделки у княгини стали постоянными?

Немного погодя, неожиданно бросив свою развеселую компанию, Петр направился к супруге с твердым намерением позвать в свою комнату всех собравшихся у княгини. Надо же положить конец этой таинственности!

Что заставило Нарышкина подслушивать у двери, неизвестно, но он понял, что кто-то идет по коридору от великого князя. Заглянув в замочную скважину, увидел, что нетвердым шагом к покоям Екатерины приближается… ее муж. Лев на цыпочках бросился к остальным и просто затолкал всех в спальню, прикладывая палец к губам.

Екатерина сразу поняла, в чем дело, схватила книгу и уселась в кресло, придвинув свечу ближе. Великий князь вошел в приемную жены хозяйским шагом, уверенный, что застанет там несколько человек, но Екатерина сидела с книгой одна, в канделябре одна-единственная свеча, и вокруг тихо. Петр прислушался, нет, никто в окна не выскакивал, холодом не тянуло. Подошел к двери в спальню, толкнул, ожидая увидеть кого-то там или хотя бы обнаружить открытое окошко, но было тихо и темно.

Екатерина чуть насмешливо поинтересовалась:

— Что вы ищете, Ваше Высочество?

— Кого!

И тут увидел, что книга, которую она держит в руках, перевернута вверх ногами. Усмехнулся, сел напротив в кресло, как всегда вытянув не гнущиеся из-за высоких ботфортов ноги. Если ее компания где-то прячется, то надолго их не хватит, а сидеть, наблюдая, как Екатерина читает книгу вверх тормашками, можно долго.

Но она уже заметила, словно невзначай отложила книгу в сторону, потом взяла снова, уже правильно, почти с вызовом ждала, что скажет.

— Ваших гостей… — Он еще надеялся на примирение, на общую вечеринку, но княгиня чуть приподняла красивую бровь:

— Ваши гости ко мне не заходят…

Неизвестно, чем закончился бы разговор, но дверь вдруг рывком распахнулась, и на пороге появилась Воронцова:

— А… вот он где! А мы его ждем, ждем…

Первой отреагировала Екатерина, она поднялась, гневно и презрительно глядя на фрейлину, и зашипела:

— Кто позволил вам входить в мои покои без вызова и тем более без стука?!

Гнев княгини был неподдельным, уж кого ей меньше всего хотелось видеть, так это Лизку. Та чуть качнулась, схватилась за дверь и растерянно кивнула головой на князя:

— Я за ним.

— Великий князь в покоях своей супруги! Пошла вон!

Екатерина почти вытолкала Воронцову и закрыла дверь. И тут же мысленно пожалела об этом: куда теперь девать Петра, вдруг решит остаться здесь на ночь.

— Ваше высочество, извините, что я грубо обхожусь со своей фрейлиной в вашем присутствии, но она слишком провоняла табачным дымом, который я не могу терпеть, и… много чем еще… — Екатерина даже приложила к носику надушенный платочек.

Это был откровенный намек на то, что и сам Петр тоже пахнет не лучшим образом. Он усмехнулся и направился прочь. Глядя вслед вышагивающему, словно цапля на болоте, мужу, Екатерина в очередной раз подумала: зачем носить столь неудобные ботфорты вне плаца, если они мешают сгибать колени?

Вечер был безнадежно испорчен, хотя прятавшаяся за ширмами в спальне компания выбралась оттуда в весьма радостном настроении. Екатерина чувствовала себя неуютно, несомненно, муж понял, что у нее кто-то прячется, что, если ему придет в голову вообще перебраться к ней и остаться на ночь? Дело не только в том, что спать с нетрезвым, давно опротивевшим мужем не хотелось, как теперь вывести друзей?

Придумал все тот же Нарышкин:

— Я думаю, вам следует нанести кратковременный визит супругу с его приятелями.

Объяснять не надо, понятно, что, занятый появлением княгини, Петр не будет следить за движением по коридору мимо своих комнат.

Так и сделали; увидев в двери Екатерину, Петр усмехнулся, поднял за нее бокал и позвал ближе к себе:

— Только двери не закрывайте…

— Нет, Ваше высочество, я не хочу, чтобы Владиславова уловила запах табака и пожаловалась государыне.

Под этим же предлогом она поспешила покинуть развеселую компанию мужа. Раскашлялась, словно не перенося табачный дым, который и впрямь стоял коромыслом.

— Ваше Высочество, я устала, позвольте мне уйти к себе.

Петр кивнул и, подойдя к ней вплотную, вдруг тихо сказал на ухо:

— Можете идти, ваши друзья уже успели удалиться…

Сказал и, круто развернувшись, провозгласил новый тост, и снова за верных женщин!

Вот тебе и глупый муж! Екатерина поняла, что с Петром надо быть осторожней.

Они просто не понимали друг друга. Петр вовсе не против наличия у супруги любовника, ведь у него самого была Воронцова. Но он всегда был с Екатериной честен: если влюблялся, то сразу рассказывал супруге, даже советовался с ней. Однажды, приготовив свою спальню для свидания с Тепловой, позвал туда жену:

— Посмотрите. Понравится ли ей, как вы думаете?

Екатерина несколько мгновений оторопело смотрела на спальню, превращенную в настоящий арсенал оружия, потом быстро кивнула:

— О да, конечно!

Только бы не оставил здесь ее и не стал хвастать дальше. Обошлось.

А она никогда не откровенничала, о Салтыкове узнал от других, теперь вот снова скрывает. Рассказала бы, посмеялись, вместе повеселились… Лизка тоже не была бы против. Они уже разговаривали с фавориткой на эту тему… Петр даже был согласен признавать детей, рожденных Екатериной от любовников, но она не доверяла.

Конечно, Екатерине и в голову не приходило делиться своими переживаниями с мужем. Даже с Вильямсом пожалуйста, но только не с Петром. Постепенно все успокоилось, они осмелели и даже устраивали ужины в ее комнатах.

Получилось это нечаянно, Анна Нарышкина потянулась:

— А есть хочется…

Ее поддержал деверь:

— Правда, я схожу утащу что-нибудь со стола у князя?

— Левушка, у вас голова на плечах есть? Скройтесь в спальне.

Вызванный слуга принес из кухни немалое количество снеди и позже, убирая, был весьма удивлен аппетитом великой княгини: съела за шестерых! Владиславовой, которую, конечно, поставили в известность, пришлось объяснить: жор напал. Та внимательно вгляделась в лицо:

— Так бывает в случае беременности…

Екатерина живо от такого предположения открестилась, но сама перепугалась, что, если права? Нет, все оказалось спокойно. Пока спокойно.

И все же зимой они дважды чуть не попались.

Однажды к Понятовскому, поджидавшему Екатерину с большой шубой в руках — ведь это-то она взять с собой не могла, — проявил нешуточный интерес один из часовых. Хорошо, что отвязаться от него удалось до выхода самой княгини…

А в другой раз в трудной ситуации оказалась она сама.

Петр стоял у окна, чего-то дожидаясь. Вот он чуть отшатнулся к стене, спрятался за большой портьерой и принялся наблюдать в щелку. Вот от крыльца, на которое выходила дверь из малой передней, отделилась мужская фигура, подбежала к другой, ее тут же закутали в армейский плащ, и обе фигуры двинулись в сторону стоявшей неподалеку кареты. И вдруг тот, кто выбежал из дворца, остановился, оглянувшись… Петр спрятался подальше, чтобы не увидели…

Он никому не сказал, что увидел и вообще что следил, напротив, был в тот вечер особенно весел и говорлив, правда, те, кто поумней, заметили, что князь пил меньше обычного и несколько раз куда-то исчезал. Но Петр не мешал веселиться остальным, потому и ему не мешали…

Понятовский, посадивший Екатерину в карету, тревожно поинтересовался:

— Что, Ваше Высочество?

В другое время она попросила бы называть ее Катей, но сейчас даже не заметила:

— Показалось, что из комнат князя за нами смотрят.

Ее тревога передалась Станиславу, рассеять ее удалось только всеобщим весельем. Но когда пришло время возвращаться, а на сей раз Екатерина поспешила это сделать раньше обычного, провожали ее уже Понятовский и Нарышкин. На сей раз Екатерина вдруг потребовала остановить карету подальше от дворца:

— Я дойду сама…

— Но… мало ли что…

— Не стоит подходить туда, одна я вызову куда меньше подозрений…

Глядя, как ее легкая фигурка заскользила, стараясь не выходить из тени, Понятовский тревожно проронил:

— Только бы дверь не перепутала…

Они не уехали, оставаясь ждать, пока княгиня не войдет во дворец.

Великий князь исчезал уже третий раз за вечер, Воронцовой это надоело, и она ушла к себе. А Петр вдруг махнул рукой собутыльникам: «Веселитесь без меня!» и снова пропал. Брокдорф посмеялся:

— Завел себе новую любовницу или бегает к жене?

— Какой жене, великая княгиня давно почивает, она ложится спать с петухами, с ними же и встает.

Почему-то это показалось очень смешным, решили выпить за такое несуразное поведение великой княгини. Выпили. Потом добавили за князя, потом еще, еще и еще… Вино, водка, пиво, все текло рекой, и отсутствие Петра и его любовницы никому не мешало.

Екатерина легко нашла крыльцо и дверь, но… та не поддавалась! Толкнув чуть сильнее, княгиня поняла, что та попросту закрыта изнутри. Ее охватило отчаяние! Оказаться посреди ночи на улице перед закрытой дверью… Конечно, карета еще не уехала, но и вернуться к Нарышкиным Екатерина тоже не могла. Как утром объяснить свое исчезновение из дворца?

Лев утверждал, что эта дверь не запирается вообще никогда, так и было несколько месяцев, и она сама, и их веселая компания беспрепятственно проникали туда и обратно. Вдруг Екатерина вспомнила, что ей почудился чей-то взгляд из комнат князя, когда уходила. Внутри все похолодело, неужели… неужели дверь заперли по его распоряжению?!

Можно, конечно, войти и через парадный вход, но посреди ночи в мужском платье… притом что сегодня не было никакого маскарада, императрица снова болела… Екатерина даже застонала. Она попыталась вспомнить, где окно Владиславовой, в конце концов, как-то попадать внутрь надо. Спустилась с крыльца, остановилась, оглядывая темные окна. Нет, даже если найти, то не докинуть, можно разбить окно, или сама перепуганная Прасковья Никитична поднимет крик раньше, чем сообразит выглянуть в окошко. А если и выглянет? Молодой мужчина (она ведь в мужской одежде) вызовет только дополнительный испуг.

Отчаяние было настоящим, без позора на сей раз не обойтись!

И вдруг ей показалось, что в двери что-то щелкнуло. Осторожно взбежав по ступенькам, Екатерина тихонько толкнула дверь. Та подалась, открывшись бесшумно (не зря Нарышкин старательно смазывал петли), но за дверью никого не было… Тихо, темно… Екатерина изучила каждый шаг в этой темной прихожей и дальше в коридоре, ходила много раз и туда и обратно, потому двигаться могла свободно по памяти, но казалось — стоит пересечь порог, и ее схватят чьи-то страшные руки, вцепятся и начнут душить.

Было невыносимо страшно, но стоять на крыльце перед открытой дверью тоже нельзя, вдруг заметит кто-то из охраны? Она шагнула внутрь… Никто не схватил, и вообще ничего не было слышно. Тогда кто открыл дверь? Екатерина пробиралась темным коридором, стараясь как можно скорее его миновать, чтобы оказаться на свету своей спальни и броситься в постель. Именно ее торопливость помешала прислушаться…

Когда жена проскользнула мимо из прихожей в коридор, Петр осторожно отлепился от стены и перевел дух. Стоять, задержав дыхание, и так, чтобы не было слышно бешеного биения сердца, когда впускаешь в дом собственную супругу, тайно вернувшуюся с ночного свидания, трудно.

Чуть повертел в руках ключ и вдруг решительно сунул его себе за пазуху, чтобы никому больше, как ему сегодня, не пришло в голову закрыть потайную дверь. Пусть она остается всегда открытой.

А Екатерина пыталась понять, действительно ли была закрыта дверь или ее кто-то открыл. Несомненно, в первый раз дверь не поддалась, а потом кто-то повернул ключ… Кто этот тайный доброжелатель?

Но она знала одно: больше на ночное свидание не пойдет. Глянула в окно, кареты уже не было на месте, а из коридора со стороны комнат князя неслись звуки пиршества…

Утром Петр сочувственно заглянул в лицо жене:

— Вы не выспались? Плохо выглядите. Не стоит столько читать по вечерам при свечах.

У Екатерины мелькнула страшная мысль, что Петр все знает, но великий князь занялся другим, словно и не было того вопроса. Стало по-настоящему страшно…

Ночные свидания действительно прекратились еще и потому, что в Петербурге весной становится совсем светло, не спрячешься. А потом великокняжеская семья перебралась в Ораниенбаум.

Понятовскому удалось пять раз приезжать в Ораниенбаум, будучи незамеченным. Но и это продлилось недолго, хотя не по их вине. Вмешалась политика.

В Ораниенбауме гости: Лев Нарышкин с невесткой Анной Нарышкиной, а также отбывающие на родину дипломаты Станислав Понятовский и швед граф Горн.

Услышав о поводе, по которому приехал Станислав Август, Екатерина потеряла всякий интерес к жизни. Ее любимый Стась уезжает, и неизвестно, вернется ли! Великий князь встретил гостей радушно, потащил показывать новые постройки в Петерштадте. Конечно, меньше всего Понятовскому хотелось разглядывать цейхгауз или бастионы, но что поделать. Но Петр быстро понял, что Станислав далек от военной науки, презрительно махнул рукой:

— Идите уж к Нарышкину, вон он дам развлекает!

Надо ли говорить, что для Понятовского это бальзам на душу. Екатерина почти кинулась к любовнику:

— Что случилось, почему вы уезжаете?!

Станислав Август и сам просто в отчаянии:

— Меня отзывают дела. Скоро заседание сейма, и моя семья требует, чтобы я на нем выступил. Но я постараюсь вернуться как можно скорее.

Гости намеревались задержаться на два дня, конечно, это ради княгини и Понятовского. Самому хозяину Ораниенбаума быстро надоело просвещать мало интересовавшихся функционированием Петерштадта гостей.

— У Бастиана свадьба, займите гостей сама, я буду там.

— Передайте мои поздравления жениху и невесте и вот этот подарок.

Великая княгиня готова была подарить егерю мужа что угодно, только бы погулял на свадьбе подольше.

Два дня короткого счастья перед разлукой… Сколь долгой она будет, не станут ли эти дни последними?

Вечером произошел интересный случай, превратившийся позже в настоящий анекдот. В кабинете великой княгини на гостей с лаем набросилась ее любимая болонка, но облаяла она только графа Горна, к Понятовскому принялась ласкаться. Граф поспешил спрятать улыбку, а потом, улучив момент, рассказал Станиславу Августу, что обязательно дарит своим любовницам маленьких собачек:

— Нет ничего более предательского, чем маленькие собачки. Именно с их помощью всегда можно узнать, кто пользуется особым расположением. Посмотрите, как это существо набросилось на меня и приветствовало вас — ее доброго знакомого.

Понятовский покраснел, но принялся убеждать, что это просто случайность.

— Вы можете не опасаться, поскольку имеете дело с очень скромным человеком.

Когда предстоит разлука, время летит просто стрелой, два дня промелькнули очень быстро.

Когда Станислав Август уехал, Екатерина долго размышляла, как же получилось, что она так сильно привязалась к поляку. Понятовский не похож на Сергея Салтыкова, он много мягче, стеснителен, скромен. Обладая прекрасной внешностью, Станислав Август не стал сердцеедом, его натура не позволяла волочиться за каждой юбкой, к тому же он действительно влюбился.

Для самой Екатерины все было внове. В этой любви она оказалась более опытной, как когда-то Салтыков обучал неопытную Екатерину премудростям любви, так теперь она учила Стася. Он был красив, молод и неумел, влюбился по-настоящему, а не просто завоевывал внимание великой княгини и возможной императрицы России. И было ему море по колено, а Сибирь перестала существовать, потому что была Екатерина.

Станислав уехал, обещав поскорее вернуться. Екатерина мало верила таким обещаниям, хотя его поведение на поведение Салтыкова вовсе не было похоже…

Тем радостней оказалось получить через Вильямса письмо. Глядя на немыслимо довольную жену, Петр гадал, что же такое могло произойти, что она так радуется.

Началась активная переписка, и не только с Понятовским, но и с Вильямсом. Во-первых, он хорошо знал Станислава, а следовательно, у них был предмет разговора, во-вторых, он был весьма заинтересован в связях с великой княгиней. Дело в том, что Вильямс смотрел куда дальше, чем сама Екатерина. И во много раз глубже.

А еще Вильямс был тесно связан с Бестужевым, которого тоже интересовало не только ближайшее, но и отдаленное будущее. Ничто и никто не вечны под луной, государыня давно и серьезна больна, кому перейдет престол после ее смерти? Наследник пока Петр Федорович, но великий князь столь непредсказуем, что, пожалуй, не было ни единого дипломата, который предпочел бы его кому-то другому. Этим другим мог быть малолетний Павел Петрович, а значит, Регентский совет, который непременно начнут раздирать внутренние склоки.

Но был еще один вариант, который втайне, но активно обсуждали в самых разных посольствах и королевских кабинетах независимо от того, к какому союзу принадлежало государство. Этим вариантом была… Екатерина. Слишком разительный контраст со своим полурусским мужем представляла его жена-немка. Все разумные люди в России и Европе предпочитали разумную же Екатерину непредсказуемому Петру. Только один правитель мог бы радоваться такому императору России — Фридрих Прусский. Но даже он советовал Петру слушать советы своей разумной супруги (притом что считал женщин вообще существами никчемными и открыто смеялся над австрийской императрицей Марией-Терезией, французской маркизой Помпадур и русской Елизаветой Петровной).

Вильямс при помощи Бестужева подсуетился быстрее остальных, он узнал, что великая княгиня в долгах, кроме того, для привлечения на свою сторону двора ей требовались дополнительные деньги, и посланник их предложил. Нет, своих денег у Вильямса не было, но он нашел банкиров, готовых открыть кредит с видами на будущее.

Умершая в Париже принцесса Иоганна-Августа оставила такие долги, что Екатерина просто не могла придумать, как их вернуть. В чем-то помогла императрица Елизавета Петровна, не желавшая позора со своей родственницей, но основная тяжесть легла на плечи дочери. А это снова деньги, значит, снова долги банкирам.

Англичане ссужали, конечно, тайно, конечно, делая ставку на будущее. Это означало, что будущее в России должно принадлежать Екатерине.

И тут она откровенно зарвалась. Почувствовав поддержку некогда всесильного Бестужева, который сдавал позиции, а также Вильямса и стоявших за ним, да еще и столь ловко обводившая мужа вокруг пальца в своей любовной связи с Понятовским, Екатерина решила, что сам черт ей не брат, и закусила удила. С Вильямсом и Бестужевым начались обсуждения, что делать, когда… умрет императрица Елизавета Петровна. А у той, как на грех, сильнейший приступ падучей, после которой из-за прикушенного языка даже несколько дней разговаривать не могла. Казалось: вот-вот…

Письма посланнику и канцлеру становились все откровенней. Похоже, они зарвались все трое, что было простительно неопытной в политике Екатерине, но не столь опытным в ней дипломатам.

А Понятовский в Польше воевал с родней за свое возвращение в Россию, только не в составе чужого посольства, а послом Польши. Родители Станислава Августа были категорически против такого поворота дел. Конечно, карьера — это хорошо, сколько можно бездельничать в качестве кавалера посольства, но только не в России! Особенно протестовала мать — Констанция Чарторыйская:

— Нет, нет и нет! Я не желаю, чтобы мой сын губил свои лучшие годы в России!

Станислав Август был в совершенном отчаянии, он буквально бился головой о стену, ведь без поддержки семьи ему ни за что не получить место посла в Петербурге, а значит, не увидеть свою любовь. Тем более Фридрих Прусский «превентивно», как он это назвал, перешел границы Саксонии, и в Европе началась Семилетняя война.

На его счастье, его дяди оказались куда более прозорливыми.

В столовой собирали обычный обед. Пока слуги носили посуду и блюда, небольшой оркестрик уже начал гзенденье, как поляки называли тихую лиричную музыку, сопровождавшую домашние обеды и не мешавшую приятной беседе. На сей раз ее вели дяди Станислава, собравшись у камина. В Польше любили камины, считая, что печь дает тепло, но она глухая и немая, а камин словно разговаривает с человеком. Это старинное почитание пламени и приглашение его к разговору было повсеместным.

Дяди обсуждали будущее Станислава Августа вопреки желанию его матери. Они прекрасно понимали, что в России будущее за Екатериной, или, как они прозвали великую княгиню, Коллетой. Что будет, если ее возлюбленный не вернется в Петербург? Не разозлит ли это будущую императрицу?

— Пусть лучше едет, а Констанции скажем, что по делам в Краков.

Оставался вопрос, как справиться с оппозицией, ведь далеко не всем в Польше был по душе такой посол.

— Придется тебе, Стась, показать себя в России во всем блеске…

И дяди оказались правы в своих расчетах, и Станислав не подвел.

В декабре он примчался в Петербург, радости влюбленных не было предела! Опытный и мудрый Вильямс советовал:

— Встречайтесь где угодно, только не у вас, ведь если вас встретят где-то, это вызовет всего лишь разговоры, но если его увидят у вас, он погиб. И еще будьте осторожны, чтобы не стали видны результаты ваших встреч.

Вильямс знал, о чем говорил, ни для кого не секрет, что Петр не спит в спальне своей супруги, случись что, у Екатерины не будет оправданий…

Но любовники были не просто беспечны, они совершенно потеряли головы.

Тем более Станислав Август действительно произвел фурор при своем представлении при дворе в качестве посла. Он подготовил и прочел речь, в которой сильно польстил Елизавете Петровне, обвинив Фридриха II в развязывании войны и даже назвав того «гидрой». Государыня, уже серьезно ненавидевшая императора Пруссии за его насмешки, была в восторге. Речь напечатали.

Сторонники Понятовского боялись, что сам император Фридрих взъярится, но, к всеобщему изумлению, именно этого не произошло. Фридрих имел чувство юмора, он возрадовался:

— Хотел бы, чтоб у меня, как у гидры, всякий раз отрастали новые головы взамен срубленных!

Напряженные отношения с великим князем после известия о такой реакции его обожаемого Фридриха Прусского стали просто прекрасными. Понятовский ходил в героях, а героям полагались поцелуи дам. Ему лично были нужны поцелуи только одной, зато какой! Екатерина дарила их щедро, она тоже чувствовала себя на седьмом небе. Красавец-любовник не просто вернулся, он сделал все, чтобы стать очень популярным в России, подружился и с императрицей, и с великим князем.

При этом Станислав оставался скромным, романтическим влюбленным. Это ли не восторг?!

Восторг привел к тем самым результатам, о которых предупреждал Вильямс.

Осознав, что беременна, Екатерина пришла в ужас. Это не роман с Салтыковым, когда Петр еще спал в ее спальне и все делалось по желанию государыни. За нынешнюю же беременность можно было поплатиться действительно монастырем. Возможно, это всего лишь ошибка, но рисковать нельзя. Даже если бы она попыталась избавиться от ребенка, это непременно стало бы известно, Елизавету Петровну не проведешь.

Понятовский получил записку о том, что некоторое время они не будут встречаться, хотя его по-прежнему любят. «Так нужно, встретимся уже в Ораниенбауме».

Великокняжеская чета действительно собралась переезжать. И тут Петр пережил необычную сцену с супругой. На счастье Екатерины, заболела Воронцова, она лежала охая, а врачи, заподозрив нечто заразное, запретили князю подходить к фаворитке. Воронцову изолировали, что было весьма на руку великой княгине. Вообще-то ничего страшного у фаворитки не было, но, услышав о ее недомогании, Екатерина попросила врача изолировать ненавистную горбунью хотя бы на время:

— Дайте мне отдохнуть от ее визгливого голоса, уже уши болят.

Петр без своей Лизки откровенно скучал, а потому зашел проведать и супругу. Увидев его, Екатерина… почти залилась слезами.

— Что случилось?

— Вы совсем меня забросили, если бы не болезнь Воронцовой, и не вспомнили бы, что у вас есть жена…

Конечно, Петр не поверил таким крокодиловым слезам, будучи трезвым, он бывал весьма сообразителен.

— Не думаю, мадам, что вы очень страдаете без моего общества.

— Я не могу бывать в ваших компаниях, вы знаете, как мне дурно от запаха табака, а вы ко мне не заходите совсем. Государыня постоянно спрашивает, почему у нас больше нет детей.

Это была откровенная неправда, Елизавете Петровне вполне хватало Павла, и других внуков она не требовала. Князь хмыкнул:

— Вы вполне обошлись без меня…

Она могла бы разыграть смущение, отказываться или говорить еще что-то, и тогда беседа просто ушла бы в долгие пререкания. Но Екатерина выбрала единственно верный путь, она не стала возражать или слушать реплики мужа, гнула свою линию.

Княгиня вдруг опустилась на колени перед сидевшим в кресле супругом, ее нежная ручка легла на руку Петра, отчего тот вздрогнул:

— Ваше высочество, неужели я вам совсем неинтересна? Неужели противна настолько, что не могу заполучить вас в свою спальню, в то время как другие это могут?

В больших глазах блеснули слезы, а ручка скользнула ему на колено словно случайно. Женских слез не выносит подавляющее большинство мужчин, Петру бы вскочить, забегать, но именно этого супруга сделать не позволила. Во-первых, она так и держала руку у него на колене, во-вторых, расположилась так, что, вскочив, он непременно запутался бы в ее юбке.

Петр смутился:

— Я не думаю, что нужен вам.

Она упорно не замечала ни язвительности, ни холодности его тона.

— Но муж всегда нужен жене, я же живая женщина…

Теперь Екатерина поднялась сама и, рыдая, отошла ближе к двери в спальню. Петру пришлось успокаивать, казалось некрасивым просто уйти, не утешив плачущую жену.

Ушел он не скоро, осторожно выбравшись из постели, чтобы не побеспокоить Екатерину. Но вслед раздалось:

— Вы… придете завтра?

В ответ на всхлип князь буркнул:

— Приду…

Глядя вслед неловко удалявшемуся на цыпочках мужу, она сладко потянулась:

— А он стал мужчиной… но Стас все равно лучше.

Великий князь приходил в спальню жены еще несколько раз, Екатерина даже на время смирилась с его визитами, но выздоровела Лизка Воронцова, закатила любовнику истерику по поводу его поведения, и визиты прекратились. К тому же пора было переезжать в Ораниенбаум.

Немного погодя Екатерина, положив ручку на руку мужа, скромно потупила глазки:

— Ваше высочество, мы с вами не зря старались… Кажется, я беременна…

Он вскинул непонимающие глаза:

— Так скоро?

— Но для этого достаточно совсем немного времени.

Воронцова взбеленилась окончательно:

— Врет! Не могла она забеременеть! Не могла! Я же не беременею?!

Услышав эти тирады, Екатерина подошла и вдруг… отвесила фаворитке оглушительную оплеуху:

— Не смейте говорить гадости о моем муже!

Петр таращил глаза на супругу, пытаясь понять, какая муха ее укусила. Потом мысленно махнул рукой: беременна, и ладно. У него были занятия поинтересней двух баб, пусть сами разбираются.

В декабре Екатерина родила дочку. Девочку крестили Анной и, как и сына, сразу забрали у матери. Рожала великая княгиня тяжело, после долго болела.

И однажды ее умудрились проведать Понятовский и Нарышкины. Это было полным безумством, но молодая компания ничего не боялась. Надо же было такому случиться, что в это время с проектом предстоящего фейерверка к великой княгине явился Александр Шувалов! Из спальни деваться просто некуда, пришлось веселой компании прятаться и сидеть тихо просто за ширмами. Шувалов разглагольствовал об устройстве праздника, а за занавеской давились от смеха Станислав и Нарышкины. Хуже всего стало, когда Анне захотелось чихнуть…

Но все обошлось, только Станислав услышал нечто весьма неприятное для себя. Шувалов вскользь упомянул о гадких словах великого князя, которые были известны всему двору. На одном из обедов в честь новорожденной Петр, будучи основательно в подпитии, заявил кому-то из послов:

— Черт его знает, откуда берутся беременности у моей жены! Я забыл, когда уж в спальне-то у нее бывал. Сомневаюсь, мой ли это ребенок.

Все скромно сделали вид, что не поняли, о чем речь, либо просто не расслышали, но императрица пожелала понять, прав ли племянник. Конечно, она слышала о любовной связи невестки, но не столь же откровенно. Шувалов был допрошен на этот счет, но что он мог сказать? И теперь попытался выведать у великой княгини, действительно ли князь столь откровенно пренебрегает своими супружескими обязанностями.

Екатерина возмутилась:

— Попросите великого князя поклясться, что весной он не бывал в моей спальне.

Когда Шувалов ушел, а компания выбралась из своего укрытия, Понятовский улучил минутку, чтобы посетовать любовнице:

— Его высочество действительно бывал у вас?

Екатерина даже огрызнулась:

— А как бы я могла иначе объяснить свою беременность?

Трудности

Разрушилось все совершенно неожиданно. Англичане перемудрили.

В Европе складывались новые союзы, как обычно — Англия против Франции. И главной интригой являлось то, к кому примкнет мощная Россия. Но в России внешнюю политику вершил страстный сторонник Англии канцлер Бестужев, а императрица правила, как царь из сказки, лежа на боку, то есть лишь принимая во внимание советы канцлера и ставя подписи на документах, когда уж совсем приставал.

Бестужев придумал хитрость. Зная, что Елизавета Петровна терпеть не может бумаги, особенно серьезные, он на пакетах со срочными депешами, тех, что изучить нужно было немедля (хотя это «немедля» временами растягивалось на месяцы), приписывал, мол, не только особливо срочные, но и жуть какие страшные… Страшное императрица читала в первую очередь и, хотя давно поняла хитрость Бестужева, всякий раз на нее попадалась. Просто ловкий канцлер и некоторые пустые дела, но касавшиеся пыток и признаний, тоже отправлял с такой пометкой. Попробуй угадать, схитрил на сей раз или там в самом деле страсти?

Вильямс прибыл, чтобы заключить договор между Англией и Россией о таком союзе против Франции. Договор был подписан, но, когда английский экземпляр отправили в Лондон на ратификацию, выяснилось, что на радости дипломаты перепутали экземпляры, на нем первыми стояли подписи русской стороны. Пришлось спешно присылать обратно.

Но пока дипломатическая почта ходила туда-сюда, произошло неприятное для России и Вильямса событие. Английская сторона, решив предупредить Пруссию, что не имеет ничего против нее, поспешила сообщить о заключенном с Россией договоре. Фридриху идея понравилась, и он решил к этому договору присоединиться.

Это было подобно удару: быть в одном союзе с Фридрихом ни Елизавета Петровна, ни императрица Австрии Мария-Терезия не пожелали даже против Франции! Теперь о ратификации договора можно было забыть. Ни отдавать английский экземпляр, ни вообще ратифицировать его в России не собирались, а тут еще и Фридрих напал на Саксонию…

— А шпиона сего аглицкого вон из Петербурга!

Бестужев ахнул. Выпроваживая Вильямса, Елизавета напрочь лишала его самого хорошей кормушки, у кого же теперь брать деньги?!

— Матушка государыня, да ведь лучше бы попросить отозвать его честь по чести… К чему же этак вот?

— Пусть благодарит, что не посадила на кобылу задом наперед и в таком виде не отправила прочь из России. Передай: чем скорее отъедет, тем целей будет.

Вильямс просто так сдавать свои позиции не собирался, он тянул и тянул время, сказываясь больным. Императрица бушевала:

— Да что же это он охальник такой? С гвардейцами его выпроваживать, что ли?

Обиженный посол объявил, что отправится через Швецию, но немного погодя снова появился в Петербурге. Неспокойные воды Ботнического залива не позволили ему плыть. Елизавета снова ругалась:

— Пусть каретой едет до самого места!

Императрица упорно не желала верить картам, на которых Англия обозначена островом, не могла такая сильная страна быть такой маленькой, да еще и окруженной водой со всех сторон!

Но и в карете Вильямс далеко не уехал, из Курляндии снова вернулся в блестящую российскую столицу, видно, надеясь, что у гневливой императрицы злость со временем прошла и сменилась пусть не на милость, но хоть на терпение. Не тут-то было, услышав очередную причину, по которой посол никак не мог покинуть пределы ее страны — геморрой мешал ему ехать в карете, а на корабле кружилась голова, — Елизавета и вовсе разозлилась:

— Вон в Кронштадт, и не выпускать больного или здорового, пока не сядет на корабль и не отбудет восвояси! И чтоб тому кораблю к нашему берегу не приставать, а буде пристанет, чтоб на лодке отправить в чисто море…

Пришлось Вильямсу все же возвращаться в Англию. Конечно, он прекрасно понимал, что никто ему столь оглушительного провала не простит, а потому, чтобы не быть обезглавленным после позорного разбирательства, бывший посол приложил к виску пистолет. Стрелял он лучше, чем плел интриги…

В феврале Екатерину и Понятовского ждал серьезный удар — был отставлен и арестован Бестужев. Поводом явилось попустительство Апраксину, который, выиграв у Фридриха битву при Гросс-Егерсдорфе, вместо того чтобы развивать наступление и брать Кенигсберг, почему-то стал… отступать и все выигранное потерял! Это было очень похоже на настоящее предательство. Петр, который сначала бесился из-за побед русской армии, теперь скакал от радости на одной ножке, а Екатерина металась от ужаса, не зная, что предпринять.

Дело в том, что она активно переписывалась с Бестужевым и в письмах далеко не всегда была корректна по отношению к императрице, а временами и просто неуважительна. Но опытный Бестужев таких документов не держал, раньше, чем к нему пришли с арестом, все было сожжено. Теперь уже бывший канцлер сумел даже передать великой княгине записочку, что все сжег. Екатерина последовала его примеру, уничтожив даже счета и расходные книги (мало ли что можно проглядеть ненароком!).

Петру было на все наплевать, он переживал за обожаемого Фридриха, не отдавая отчета даже в том, что им с Екатериной серьезно грозила обыкновенная высылка в Голштинию.

Парочка по-настоящему надоела императрице. У нее был внук, которого всегда можно объявить наследником. А Петр раздражал тетку давно, осточертели его пьянки, глупые выступления на Конференции, а уж когда стало понятно, что он еще и сообщает Фридриху все, о чем говорилось на заседаниях относительно планов русской армии… Елизавета Петровна потребовала, чтобы племянник удалился и больше не появлялся.

Великую княгиню она уже тоже недолюбливала за заносчивость и нежелание преклоняться. Ишь какая умная! Завела себе амуры при муже-дураке!

Елизавета Петровна откровенно считала и называла Петра дураком и уродом, но называть наследником внука Павла тоже не спешила. При малолетнем наследнике нужен Регентский совет, а кого в него вводить? Снова начнется раскол, снова между собой передерутся… И Павлуше при этом не то что трона, скамеечки не останется. Императрица прекрасно понимала, что в борьбе за место под солнцем особо ретивые могут действительно уничтожить и Павла. Тянула сколько могла, болела, но тянула…

Великая княгиня сходила с ума от страха, вместе с Бестужевым, казалось, рухнула почва под ее ногами. Вокруг Екатерины никого, свекровь не просто преследовала ее друзей, но делала это с каким-то остервенением. Добрая по натуре женщина вдруг стала неимоверно жестокой, и хотя открыто обвинить княгиню не за что, вокруг нее образовывается пустыня. Придворные прекрасно чувствуют направление ветра, потому избегали Екатерину как прокаженную.

— Наверное, будь у меня оспа, и то подходили бы ближе!

Владиславова в ответ попыталась убедить, что это не так, что все, кто был привязан, не изменили своих симпатий.

— А к чему вам враги, притворявшиеся друзьями?

Екатерина невесело усмехнулась:

— Похоже, вокруг меня только такие и были. Станислав советует все же появиться хотя бы в театре, чтобы прекратить сплетни, что я заперта в своей спальне. Думаю, он прав, и сегодняшний вечер подойдет. В театре будет императрица, хоть раскланяюсь…

Владиславова покачала головой: как бы не было хуже, ведь императрица может демонстративно не ответить. Екатерина фыркнула:

— Пусть только попробует, я буду сама вежливость и покорность.

Они не знали, что начинается период сильнейшего противостояния не только с великим князем, но и с самой Елизаветой Петровной, начинается новый этап борьбы, выиграть который будет очень и очень трудно.

— Распорядитесь, чтобы свита была готова и кареты поданы вовремя.

— А великий князь?

— А что великий князь? Я не спрашиваю, намерен ли он ехать, это его дело.

Но не тут-то было! Елизавета Воронцова в свите великой княгини, а значит, должна ехать с ней, чего совсем не хотелось Петру. Оставаться одному на весь вечер из-за того, что жена решила посетить театр? Пусть сидит дома! А Лизанька будет с ним.

Лицо Шувалова задергалось от тика сильнее, это явный признак надвигающейся бури. Но у хитрого лиса с перекошенной физиономией хватало ума быть осторожным. Кто знает, чью сторону вдруг возьмет императрица, на племянника она уже давно ворчит, и по делу. Потому он поклонился достаточно низко, развел руками:

— Великий князь против вашего выезда.

— Против? Я под арестом? Тогда пусть объяснят за что…

Петр, видно, был за дверью, он ворвался, размахивая руками, и, брызгая слюной, принялся кричать, что карету никто не даст и фрейлины останутся во дворце.

Екатерина с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться прямо в лицо мужу.

— Если вы имеете в виду Елизавету Воронцову, то можете оставить ее при себе, она мне рядом не нужна. А если не будет кареты, то я пойду в театр пешком либо найму извозчика, и сделаю это в одиночестве! Но сначала напишу императрице письмо о том, как обращается со мной супруг, какие нелепые требования выдвигает!

Петр явно растерялся, он не ожидал такого гневного наскока в ответ. Привыкший, что Екатерина отступала и подчинялась, умолкая, стоило только ему повысить голос, он обомлел, услышав на сей раз не просто отпор, а ответный крик. Конечно, у Екатерины слюна не летела изо рта и она не размахивала руками, мало того, говорила разумно, но громко, пусть все слышат!

— К тому же я попрошу Ее Величество вернуть меня в Германию к моим родственникам, если уж я пришлась здесь ко двору меньше, чем другие…

Она чуть не сказала «Елизавета Воронцова», но вовремя сдержалась, не время так сильно настраивать против себя фаворитку мужа, война с ней позже.

Петр обомлел окончательно. Проситься в Германию? Но ведь это скандал!

Словно поняв его сомнения, Екатерина ехидно добавила:

— Но всей Голштинии тоже придется узнать, сколь несправедлив был ко мне супруг, если не позволял даже ездить в театр в праздник!

Несколько мгновений глаза смотрели в глаза, что он мог возразить? Что она изменяла? Но не лучше вел себя и он сам. Что родила детей от других? Но ведь он признал этих детей своими, даже наградные деньги получил за сына… И его любовница вон стоит под дверью и слушает…

Петр дернулся, словно кукла на веревочке при неловком движении кукловода, взмахнул руками и, резко развернувшись, бросился прочь из комнаты. Воронцова, видно привычно торчавшая под дверью, не успела отскочить и взвыла, получив удар.

Следом за князем вышел и Шувалов.

Мгновение посомневавшись, Екатерина села к столу. Предстоял великий шантаж, блеф.

Письмо только по-русски, если будут ошибки, их всегда можно списать на волнение. Сначала благодарности за милости, оказанные со дня приезда в Россию, побольше заверений в понимании ценности любой мелочи, монаршего благоволения, сетований, что невозможно даже перечислить все благодеяния, за которые нужно благодарить, так их много… А вот теперь можно жаловаться…

«…к сожалению, я их не заслужила, ибо навлекла на себя явное неудовольствие Вашего величества…»

Ладно, приписать еще про великого князя, хотя делать этого вовсе не хотелось…

«…и ненависть великого князя… я несчастна и умираю со скуки в своей спальне, где мне запрещают самые невинные развлечения…»

Для императрицы невозможность развлекаться — серьезнейший повод для тоски и страданий, она должна оценить…

«…а посему настоятельно прошу положить конец моим мучениям и отослать меня обратно к моим родственникам тем или иным способом по Вашему усмотрению…»

Так, теперь не мешало бы вспомнить о детях, для матери разлука с ними весьма печальна и ощутима, это тоже повод для страданий. Дети с первых минут жизни жили не с ней, у Екатерины никогда не было сильных материнских чувств, позже она их выплеснет, как и Елизавета на Павла, на своих собственных внуков. Только воспитывать их станет совсем не так, как императрица воспитала ее сына, а разумно, любя, но твердо. Разработанную ею систему воспитания и обучения внуков хоть в рамочку и под стекло, настолько она толкова. Но это Екатерина-бабушка, а матерью она и правда была никакой, просто потому, что детей своих не видела вовсе.

«…поскольку я живу хотя и в одном доме со своими детьми, но их не вижу, нахожусь ли я рядом или за сотни километров от них; я знаю, что Ваше Величество окружили их заботой, какой не обеспечат мои скромные возможности, осмеливаюсь просить Ваше Величество продолжать эти заботы. В надежде на это проведу остаток дней моих в молитвах Всевышнему за здоровье Вашего Величества, здоровье великого князя, детей моих и всех, кто делал мне добро или причинял зло. Состояние моего здоровья из-за всех пережитых горестей таково, что мне приходится опасаться за жизнь мою, а посему обращаюсь к Вашему Величеству с просьбой отпустить меня лечиться на воды, а оттуда к родителям».

Она невиданно блефовала, но была столь решительна, что рука не дрогнула, строчки бежали ровно, буквы выходили четкими, хотя все равно видно волнение. Это хорошо, иначе получится, что письмо написано заранее.

Александр Шувалов принял письмо с каким-то странным выражением лица, которое привычно дергалось, но тут же добавил, что кареты поданы.

Екатерина распорядилась отправляться, ничуть не сомневаясь, что Воронцова с ней не едет. Так и есть, в зале у окна за карточным столом сидели муж и его любовница. Карты в руках засаленные — неудивительно, ими играли все то время, когда великий князь не занимался своими голштинцами и скрипкой.

Видно, Шувалов все же сказал Петру о письме, хотя и не знал его содержания, потому что, увидев супругу, великий князь поднялся со стула, за ним следом, изумленно косясь на любовника, встала и Воронцова. Екатерина с трудом спрятала торжествующий блеск глаз. Пришлось присесть в реверансе, зато дальше каблучки отпечатывали шаг, словно солдаты у мужа на плацу.

В театре не подошел никто (боялись, конечно), зато все глазели на ее ложу куда больше, чем на сцену. Это как вызов, но Екатерина была внешне безмятежно-спокойна, на ней нет вины, пусть это все видят!

Императрицы в театре не было, потому никаких поклонов или недовольства не было тоже.

Этот вечер Екатерина выдержала с честью, теперь оставалось только ждать ответ, но… Шли день за днем, а ответа от императрицы не было, будто и не было того письма. Елизавета Петровна не звала молодую пару ни на какие приемы, хотя Екатерина объяснила это себе просто: шел пост.

Елизавета Петровна, получив письмо от невестки, сначала недоуменно приподняла бровь на Шувалова:

— С чего писать-то, сама не могла подойти и сказать? Что там еще такое?

— С великим князем поссорились.

У императрицы и без этих ссор настроение дурное, сильно колол правый бок, сказывались развлечения и обильные ночные застолья в Масленицу. Во рту горько, никакие «конфекты» не помогали, мутило и сильно подпирало правые ребра. Заниматься очередной ссорой великокняжеской четы вовсе не хотелось, и без них тошно.

И чего им жить спокойно не дает, особенно этой Екатерине? Молода, хороша собой, одно дите родила то ли от мужа, то ли от любовника, второе точно от своего Понятовского, ныне в опале, так за дело — не ее ума в политику лезть! Позвали к трону, так сиди тихо, пока твое время не придет на балах блистать и на троне посиживать подле мужа, а она туда же… С Бестужевым и Вильямсом спелась.

Елизавета Петровна хоть и не любила дела, но понимала, что дыма без огня не бывает, ежели шли слухи, что великая княгиня с англичанами связалась и с Бестужевым вместе поет, значит, что-то тем слухам пищу дало. А что у хитрого канцлера бумаг не нашли, так это не диво, он все предусмотрел, наверняка сжег. У самой бы княгини поискать, да только это уже совсем крайний случай.

Чего ей надобно? И в этом сомнений нет: все ждут, когда императрица умрет, слишком часто припадки стали случаться, вот и роет каждый себе норку, чтобы загодя не пропасть и вовремя наверху оказаться. Тошно было от мысли, что и эта туда же. Ведь привезла нищету из Цербста, одела, обула, прикормила, думала — станет дочерью, а она…

Что «она» — императрица не могла бы сказать, никаких зацепок в дурном поведении невестки не было, разве только любовники да слухи, что с Бестужевым связана… Но любовники вовсе не диво при таком-то муже. И Салтыкова она сама к Екатерине пристроила, решив, что пусть уж лучше с этим, чем с каким лакеем. Как уж там получилось, от кого Екатерина Павла родила, поди, она и сама не ведает, да только мальчонка с каждым днем все больше на Петра похож становится. И взгляд как у князя…

Что дочку от Понятовского родила, поняли все, но ведь и у мужа рыльце в пушку, да не просто в пушку, а как у лисы, в курятнике побывавшей, — весь в этом пуху. Любовница Лизка Воронцова под боком живет и спит вместе с князем. Тут они квиты, хотя попадись такой муж Елизавете, она бы и не так ответила. В глубине души императрица оправдывала неверность невестки, но у нее тут же шевелилась обида на женщину: как посмела ее племянника обидеть?

Раскрыла письмо и ахнула. Невестушка подарочек сделала: благодарила за все хорошее, что от нее и князя видела, и просила отпустить домой! В висках застучало, в голове стало нехорошо. С трудом нащупав кресло, села. Со всех сторон бросились помогать, норовя заглянуть в листок. Но Елизавета Петровна не позволила, свернула, сунула за корсаж:

— После прочитаю, что-то мне не по себе, не хочу всякие бабьи глупости ныне читать.

Немного погодя еще раз пояснила Мавре Егоровне:

— Небось вздор пишет, муж-то все с Лизкой в карты играет или водку пьет. Кто мешает и ей пить?

В театр в тот вечер не поехала, за письмо снова взялась, когда рядом уже никого не было.

Снова накатила досада, Елизавете Петровне вовсе не хотелось разбираться во взаимоотношениях супругов и что-то решать, и без них неприятностей полно. Екатерина просила отпустить домой к родителям… Куда это? Отец умер, мать в Париже от кредиторов скрывается под чужим именем, разорена, отовсюду изгнана, брат сам на побегушках служит, теткам да дядькам не нужна, тем паче крещеная-то… Блефует? А что, если отпустить, куда денется? Уедет? А как это всем объяснишь? Без развода не отпустишь, а коли разводить их с Петром, так ее не обвинишь, тут же Лизку Воронцову, и Курляндскую, и Шафирову, и Корф, и еще много кого из любовниц мужниных припомнит. Конечно, Елизавету Петровну не больно беспокоили Екатеринины обвинения, но понимала, что невестка могла столько порассказать тому же Фридриху, что вся Европа от хохота долго за бока держаться будет.

Да и не хотелось Елизавете Петровне отпускать Екатерину, императрица прекрасно понимала, что, если это случится, ничто не помешает Петру жениться на Воронцовой, найдет какого попа-дурня и обвенчается тайно. Такого позора ей не надобно! Кривая и горбатая императрица на родительском престоле, ругающаяся, как старый солдат, и пьющая водку открыто, — это уж слишком. Немка Екатерина была куда предпочтительней русской Лизки Воронцовой. Сколько ведь говаривала с Петром об этой его страсти, все словно горох о стену! И что его ко всяким уродцам тянет? Где и находит таких горбатых да кривобоких?

Елизавета Петровна прекрасно понимала, почему племянник выбирает именно таких уродливых любовниц: рядом с ними Петр чувствовал себя куда лучше, чем рядом со своей красивой разумной супругой. Отношение к Екатерине у Елизаветы Петровны бывало двояким, то накатывала просто жалость к невестке и злость на племянника, то, наоборот, злилась на Екатерину и обижалась за ее мужа. Кем бы она была без Петра? Бедненькой цербстской принцессой, годной для замужества только с каким-нибудь плохоньким наследником крошечного удела из пяти деревень, даром что герцогством названного. А за предстоящую ей корону можно и пострадать, потерпеть некрасивого мужа.

Правда, обвинить Екатерину было просто не в чем, она много лет оставалась девственницей, потому что этот недотепа не мог ничего сделать, выучила русский, соблюдала все посты, не давала никаких поводов для нареканий, была куда более умна и начитанна, чем муж. Откуда что и взялось, не могли же ей столько внушить в ее Цербсте или Штеттине? Иоганна небось больше пары французских романов за всю жизнь ничего не прочла, а дочь вон книги из рук не выпускала все годы. Елизавете доносили, что княгиня читала серьезные философские труды, в каких сама императрица вовсе не разбиралась. Интереса ради тоже попыталась взять такую книгу… Вольтера, кажется, ничего не поняла и отбросила. Но дипломаты твердили, что княгиня весьма образованна.

Вот как так вышло, что Петра сколько ни образовывали, он дальше своей фортификации ничего не выучил, а эту хоть никто нарочно и не учил, а вон как разумна. И русский язык она тоже выучила, пусть пишет с ошибками, да ведь все равно куда лучше Петра. А в него Штелин сколько сил вложил! Чтобы хоть чему-то научить, даже играл, по полу в кабинете ползая, весь мелом перепачкавшись…

Со вздохом императрица признавалась сама себе, что не в воспитании и обучении дело, а в характере. Вздорный нрав Петра помешал ему даже с учителями освоить то, что Екатерина с легкостью изучила сама.

Изнутри снова поднималось ревнивое чувство: и все равно могла бы потерпеть, коли так разумна! Все же цена такому терпению императорская корона, а не лавчонка в захолустном городишке!

Сама себе отвечала: сколько терпеть? Даже если завтра императрицей станет, то Петр из нее столько крови выпьет, что никакой короны не захочешь.

Но разбираться в их отношениях совсем не хотелось, Елизавета никогда не любила обременять себя делами, сваливая их на Бестужева, тот и с великими князьями умел управляться, но теперь старика не было (вот когда пожалела, что убрала занудного советника!), а решать самой… С Иваном Шуваловым, что ли, посоветоваться? Да как ему расскажешь обо всем? А может, с Александром, тому объяснять ничего не надо, сам все знает?

Ладно, после подумать можно, ныне пост, ни к чему ссоры заводить.

Это был хороший повод отложить дела на потом, а откладывать и затягивать Елизавета Петровна ой как умела.

И все же с Шуваловым посоветовалась, но несколько странно:

— Александр Иванович, а скажи мне, кто это княгине в ушко нашептывает из ближних? Кто к ней ближе всего из фрейлин?

— Владиславова…

Это был женский подход, просто, немного подумав, императрица решила, что сама Екатерина до письма додуматься не могла, раньше ей Бестужев подсказывал, а теперь кто?

— Владиславова, говоришь?…

На третьей неделе поста по приказу императрицы Прасковью Никитичну от Екатерины убрали. Великая княгиня только усмехнулась: может, сделать вид, что очень дружна с Шуваловым, и того тоже уберут? Но понимала, что этого не сможет, видеть чаще дергающееся лицо главы Тайной канцелярии ей было невыносимо, уж лучше так, как есть.

Но она продолжила свои попытки вызвать государыню на разговор, используя свои собственные беседы с исповедником императрицы Дубянским. Екатерина не могла понять, почему Елизавета Петровна не желает с ней встретиться, ждать становилось просто невыносимо…

Перед самым переворотом, который сделал Елизавету Петровну императрицей, был у нее с племянницей Анной Леопольдовной разговор. Правительница пригласила на куртаг, чему никто не удивился, дня не проходило, чтоб не плясали во дворце, хотя сама Анна Леопольдовна лучше бы просто повалялась с Юлией Менгден в обнимку. Линар им помехой не был либо вовсе участвовал.

Елизавета приехала безо всякого опасения. Но императрица вдруг пригласила ее в другую комнату, тайно от всех и… Узнать, что Шетарди и Лесток давно под подозрением и о каждом их слове известно, причем разгреб все вовсе не вездесущий и страшный глава Тайной канцелярии Ушаков, у которого, кажется, даже дворцовые крысы и клопы в штате состояли, а женоподобный Линар, было ой как страшно… Елизавета не задумалась, почему Анна Леопольдовна не распорядилась схватить тетку, а решила поговорить с ней сама. Видно, просто боялась, что такие тайны вскроются, что придется и ее в ушаковские подвалы отправлять.

Елизавета сделала единственно возможное — отреклась от Шетарди и Лестока и бросилась перед императрицей на колени, обливая их горючими слезами. Попадать в пыточную вовсе не хотелось, лучше поплакать перед ненавистной Анькой и выйти замуж за какого-нибудь немецкого пьяницу. Тогда останется хоть призрачная надежда уморить мужа и вернуться в Россию.

Последовала неожиданная реакция Анны Леопольдовны, она тоже разрыдалась. Теперь они, обнявшись, плакали вдвоем — несчастные женщины, вовсе не желавшие власти, не имевшие ни малейшей надежды открыто признать своих возлюбленных супругами, женщины, которым запрещено любить открыто и жить как хочется, потому что они императорской крови. Они были противницами, но не потому, что действительно не любили друг дружку, а потому, что за ними стояли разные силы, двигающие самих женщин вперед, как кукол на подставках.

Поревели, осушили слезы и вышли к придворным под ручку, как добрые подруги… А ночью к Елизавете Петровне примчался Лесток:

— Сейчас или никогда!

Она выбрала «сейчас», в результате получила корону, а Анна Леопольдовна, имевшая возможность уничтожить соперницу, но отпустившая ее, отправилась с семьей в Ригу, а потом в Холмогоры…

Видно, помня эту встречу наедине и боясь так же расчувствоваться перед Екатериной, Елизавета Петровна избегала встреч наедине с ней, а когда невестка стала уж очень настойчива — дошло даже до жалоб духовнику императрицы Дубянскому, — решилась, но позвала и великого князя с Александром Шуваловым.

Екатерина, никак не ожидавшая присутствия этих двоих, сначала чуть растерялась, она надеялась именно на разговор без свидетелей, однако выбирать не приходилось.

Елизавета Петровна помнила и свою собственную растерянность, когда услышала от Анны Леопольдовны содержание письма, которое слышать уж никак не желала. Потому перехваченные письма от Екатерины Апраксину положили на видное место. Сам старый Апраксин одного вида пыточной не вынес, помер прямо там, сильно озадачив старателей Шувалова, так ничего от него и не добившихся. И в письмах Екатерины тоже ничего не было, только поздравления с Новым годом да рождением ребенка… А Бестужев, прекрасно понимая, что опасны любые улики, ничего у себя не держал, все сжег при малейшем признаке опасности. Не было у Елизаветы Петровны против великой княгини ничего, но говорить об этом самой Екатерине не стоило, вот и лежали письма в тазу на виду.

Екатерина увидела их сразу, но сдержаться смогла. К тому же действительно не писала Апраксину ничего дурного. Конечно, в голове метались страхи: а вдруг это что-то от Бестужева, вдруг не все смог сжечь? Или хуже того, у Вильямса что сумели извлечь.

Из-за большой ширмы слышна чья-то возня. Однако… императрице мало главы Тайной канцелярии и обиженного мужа, есть еще и тайные свидетели за ширмами? Там действительно сидели два Шуваловых — фаворит Елизаветы Петровны Иван и его брат Петр. Сама государыня сидела в большом кресле, огромная, страшно растолстевшая, даже распухшая, красная от гнева и избытка румян… Перед появлением великой княгини она старательно злила себя разговором с Петром, но злость стремилась направить на Екатерину.

Все против — императрица, Шувалов, конечно, муж, и никого, кто сказал бы слово в защиту. Гордо вскинуть голову, отметая все обвинения? Это означало последовать в подвалы Шувалова, Екатерина там не бывала, но помнила, как однажды ей долго рассказывал об их «прелестях» Нарышкин. Нет, вызов бросать нельзя, у нее нет сил противостоять всем сразу. И Екатерина интуитивно выбрала единственно верную линию поведения.

Едва присев в обязательном приветствии, она бросилась к ногам императрицы:

— Ваше величество! Умоляю выполнить мою просьбу!

Елизавета Петровна, не ожидавшая такого наскока, замерла.

— Ваше величество, если я всем противна, меня никто не любит, отпустите меня на родину! У меня больше нет сил терпеть такое…

Она залилась слезами, щедро орошая ими полную руку императрицы. Елизавета Петровна тоже всплакнула, но сдаваться не собиралась. Она никак не могла отпустить Екатерину домой.

— Как же вы можете уехать, ведь у вас дети?

— Мои дети в ваших надежных руках, я знаю, что лучше им не будет нигде. Молю и дальше не оставить их своей заботой.

Это бальзам на душу Елизавете, считающей, что более заботливой воспитательницы, чем она, быть не может. Екатерина немало страдала из-за безобразного воспитания малышей, особенно сына Павла, которому уготована участь Петра, потому что будет хил, задерган и задарен. Но говорить это Елизавете Петровне нельзя, а потому великая княгиня униженно молила продолжать баловать и портить своих детей.

— Но… но что мы скажем народу о вашем возвращении?

Елизавету Петровну мало заботило народное мнение, имелись в виду, конечно, придворные и дипломаты, но уж им-то и вовсе объяснять ни к чему, и так все понимают и вопросов не зададут.

— Ваше величество, скажите, что сочтете нужным, объясните, почему я навлекла Вашу немилость и ненависть великого князя.

Ох, как хотелось сказать, что, наверное, потому, что стала более русской, чем он, но Екатерина сумела вовремя прикусить язычок, пока не время, еще неизвестно, что за письма в тазу…

Елизавета Петровна чуть растерялась, но не могла же она подать виду!

— Но где же вы намерены жить, ваш отец умер, а мать в бегах в Париже?

Это серьезный вопрос, на который у Екатерины ответа не было, но она сумела перевести разговор в нужное русло:

— Да, Ваше Величество, ей вменили в вину преданность России, и король Фридрих изгнал ее!

Снова слезы. Это удар, потому что снова спрашивать, где будет жить, нелепо, а принцесса Иоганна вдруг предстала почти русской патриоткой и противницей Фридриха, которого Елизавета Петровна не могла терпеть. Заодно это пинок в сторону Петра, прусского короля обожавшего. Шувалов-старший в досаде кусал губы, эта девчонка умудрялась переломить государыню! Но возражать не мог, его к разговору не приглашали.

А разговор пошел явно не в ту сторону, как готовил глава Тайной канцелярии, императрица принялась выговаривать невестке. Что та не всегда замечала обращенные к ней знаки внимания, принялась вспоминать, как переживала, когда принцесса София-Фредерика болела…

Екатерина почувствовала нужный перелом и горячо поддержала, рассыпавшись в благодарности за те благодеяния, которые получала от Елизаветы Петровны, говорила, что просто по глупости не всегда правильно понимала какие-то знаки внимания, просила простить за невнимательность… С трудом сдержалась, чтобы не съехидничать по поводу роскошных подарков и внимания после рождения первенца, но снова вовремя прикусила язычок.

— Вы воображаете, что умнее вас никого нет!

Это уже просто речь обиженной какой-то мелочью женщины, но не государыни, которая своей властью может выгнать из страны или вовсе отправить на дыбу! А с обиженной женщиной справиться хоть и трудно, но Екатерина знала как. Шувалов в своем углу снова кусал с досады губы. Великая княгиня умна, куда умнее дурня, стоявшего рядом с ним. Может, Бестужев прав, и на нее нужно было делать ставку? Но теперь уже поздно, у княгини к Шуваловым устойчивая ненависть. А может, нет, ведь с Бестужевым они тоже не могли друг друга терпеть, но пришло время, и княгиня и Бестужев ради союза переступили через свою неприязнь. Вот кто должен взять власть после смерти Елизаветы Петровны! Не Петр, не регенты при маленьком Павле, а вот эта молодая женщина!

Шувалов даже слегка крякнул с досады на самого себя. Петр воспринял это как знак вмешаться и подал со своего места голос:

— Она ужасно злая и упрямая!

Но Екатерина уже пришла в себя, она согласилась, что зла против тех, кто дает ненадлежащие советы Его Высочеству, и упряма в своем недовольстве такими людьми. Имелся в виду, конечно, Шувалов.

Наступила тишина, нарушаемая только шуршанием шелков платья императрицы, та в волнении, не зная, что сказать, ходила по залу. Екатерина стояла, ожидая следующего вопроса. И вдруг взгляд Елизаветы Петровны упал на тазик с бумагами. Как же она могла забыть?! Как позволила девчонке увести разговор в сторону?!

— А это что?! Кто позволил вам писать Апраксину и давать ему советы, как поступать?! — палец красивой ручки уперся в письма.

— Я?! Я никогда ничего не советовала маршалу Апраксину…

— Вы лжете, вон ваши письма! Вам запрещено писать кому бы то ни было!

— Я действительно нарушила запрет писать, — опустила глаза Екатерина, — прошу простить, но я писала маршалу только о том, что его поведение осуждается при дворе, а еще поздравляла с праздником и рождением сына…

Елизавета Петровна вдруг резко повернулась, настолько резко, насколько позволили ее полнота и болезнь, глаза впились в глаза:

— Бестужев говорит, что писем было много.

Ей удалось не опустить глаза и не выдать своих мыслей. Бестужев не мог такого сказать просто потому, что она действительно не писала Апраксину ничего такого, что могло бы скомпрометировать.

— Если Бестужев так говорит, то он лжет.

Елизавета Петровна разгневалась, уличить невестку ни в чем не получалось, императрица понимала, что выглядит довольно глупо, и все по милости того дурачка, который стоит в углу и сипит от злости. На государыню тоже накатила злость и выплеснулась в лицо Екатерине:

— Лжет?! Тогда я прикажу его пытать!

Значит, Бестужева не пытали? А в добром уме и здравии он наговаривать на Екатерину не стал бы, это означало рыть себе яму, значит, ничего у них нет, только догадки, подозрения и желание в чем-то укорить. Екатерина испытала сильное облегчение, но виду подавать не стала.

Неизвестно, чем закончился бы этот суд, но не выдержал Петр, он принялся кричать, осыпая супругу всевозможными проклятьями. В возбужденном состоянии Петр был вовсе не способен вести себя разумно, он привычно размахивал руками, выкрикивая совершенно дурацкие обвинения непонятно в чем. Екатерина ждала укор в рождении сына от Салтыкова или в связи с Понятовским, но, к ее изумлению, как раз этого не последовало. То ли Петр все же сознавал, что у самого рыльце в пушку, то ли просто не придавал этому значения.

С опаской ждала этого и Елизавета Петровна, ведь Екатерина могла сказать, по чьему заданию спал с ней Салтыков.

Елизавета Петровна подошла к невестке и тихонько сказала:

— Я многое могла бы сказать вам, но не хочу подливать масла в огонь, вы с мужем и так в ссоре.

— Я тоже очень хотела бы открыть вам сердце и душу.

Елизавета Петровна, окончательно растроганная, проводила невестку и племянника прочь, оставив только Шувалова.

Глядя вслед этой парочке, Елизавета Петровна горестно покачала головой:

— Она умная женщина, а мой племянник дурак и скотина…

Екатерина вернулась к себе, но лечь спать не удалось, пришел Шувалов и сообщил, что государыня просила передать ее поздравления, просила не огорчаться и обещала беседу с глаза на глаз.

И снова она не спала, снова до самого утра, хотя и оставалось недолго, ведь императрица позвала ее к себе после двух, размышляла. Понятно, что Елизавета Петровна не изменила свое отношение к невестке, что государыне вовсе не хотелось вмешиваться в супружескую ссору, что она предпочтет снова удалить великокняжескую чету с глаз долой в Ораниенбуам, а там будет хозяйничать Лизка Воронцова.

У Петра с любовницей мощный козырь в руках — связь Екатерины с Понятовским и рождение дочери. Если в любви к Салтыкову Елизавета Петровна укорить невестку не могла, то Понятовский — другое дело. И Екатерине нужна новая беседа с государыней. Но императрица ленива: обошлось, и ладно, к чему снова что-то ворошить, поговорили же… потом еще поговорим… когда-нибудь…

Екатерина прислушалась, нет, в покоях Петра не лаяли собаки, не слышен шум обычной пирушки, там словно шел прием. У великого князя прием? Но почему без нее?

Горничная смущенно подтвердила:

— Да, Ваше Высочество, это Елизавета Романовна принимают.

— Как принимает? В качестве кого?

По тому, как чуть пожала плечами горничная, стало ясно — вместо нее самой!

Лизка Воронцова решила, что может заменить собой великую княгиню, решила вести себя, как мадам Помпадур при Людовике XV? Нет, голубушка, Екатерина не Мария Лещинская, но главное, ты не Помпадур, умишка не хватит.

Екатерина переписывалась со многими французами, в том числе с Вольтером, лично знавшим и весьма ценившим Помпадур, много наслышана о фаворитке, знала, что главное у нее — не альковные утехи, а развитость мысли и умение организовать жизнь двора с интересом и пользой. Куда тут Лизке! Воронцова на редкость глупа и ничтожна, в угоду Петру она готова пьянствовать, курить, сквернословить и распутствовать. Конечно, в Петербурге ей такой воли не было, там все на глазах у государыни, зато здесь, в Ораниенбауме, раздолье. Ежедневные попойки с голштинцами, орущими от восторга при виде великокняжеской пассии, дым коромыслом, пьяная ругань, совершенно неподобающее поведение… Все это осуждалось гвардейцами, да и вообще всеми русскими, и нерусскими тоже.

Но кто позволил Лизке заменять собой великую княгиню?

Кто? Ясно, что великий князь. Не удовольствовавшись той ночной беседой, решил, что если пока нельзя совсем развестись с Екатериной, то уж не обращать на нее внимания можно.

Сама по себе Лизка не столь умна, чтобы вести себя так уверенно, ясно, что за ней стоит дядюшка, столь ловко сместивший Бестужева. Вот кого надо бояться, Бестужев зря не принимал своего врага всерьез. Воронцов стал канцлером и теперь старательно поддерживал странности дочери.

Екатерина ходила по террасе, задумчиво разглядывая окрестности. Едва ли она действительно там что-то замечала, хотя новая крепость Петерштадт не могла не резать глаз. Нет, крепость великолепна, только это символ власти Петра, а с ним и Лизки Воронцовой. И все же сейчас не крепость занимала мысли великой княгини. Воронцова обнаглела окончательно, ее поддерживает канцлер, но они ничего не смогут, пока жива Елизавета Петровна. Пока жива… а что будет потом?

Но о «потом» думать предстояло позже, один раз уже подумала и едва не потеряла все. Теперь у нее не было никаких помощников, и она знала, что не будет. Не потому, что не доверяла или не было желающих поддержать, а потому что опасно. Нет, пока сама не наберет сил, никого привлекать нельзя. А как их набирать? Об этом потом, все потом…

Сейчас нужно выжать все, что можно, при жизни государыни. Каждый при дворе знал, что Елизавета Петровна открыто зовет племянника дураком, а великую княгиню умницей. Но этого мало, нужно, чтобы императрица хоть как-то определила их будущее, а значит, нужна новая встреча, причем наедине. Елизавета Петровна обещала, но, как часто бывало, забыла свое обещание. Писать, просить? Но всю корреспонденцию государыни наверняка проглядывает Воронцов, а ее собственную — Шувалов, они смогут объединиться и предупредить того же Петра.

Не оставалось ничего, кроме как снова начать канючить об отъезде на родину. Ехать некуда, Елизавета Петровна права, отец умер, мать в бегах и разорена. Брат из-за политических интриг, связанных с Россией, серьезно пострадал, княжество Цербстское было оштрафовано, императору Фридриху без российской короны она не нужна вовсе… Но другого выхода не было, повода встретиться с государыней не находилось. Екатерина снова начала ныть, что ее не допускают к детям, что она просит отпустить на родину и позволить перед отъездом повидать своих малюток.

Шантаж возымел действие — позволили целый час играть с детьми и встретиться с императрицей наедине. Потом она поняла, что Елизавета Петровна не забыла об обещании поговорить, просто ей было слишком трудно решиться на столь откровенную беседу.

На сей раз действительно встретились наедине. Никто не знает, о чем говорили две женщины, свои записи Екатерина оборвала именно на этой странице, Елизавета Петровна никогда об этой встрече не упоминала. Мы можем только догадываться.

Возможно, было так…

Екатерина понимала, что государыня потребует честного ответа на вопросы об отношениях с Салтыковым и Понятовским, вернее, от кого рождены дети, но она не ожидала окончания разговора.

Так и есть:

— От кого Павла родила?

Екатерина прямо посмотрела в глаза государыни, сейчас лгать нельзя, вздохнула:

— Не знаю… только за Сергея вам все равно благодарна.

Елизавета Петровна смешалась:

— Да что уж там… лучше бы от Салтыкова, хоть не таков дурак получился бы. Да ведь и на Салтыкова Павлуша не похож. Кто еще был, да я не углядела?

— На Карла-Фридриха…

— На кого?

— На деда по отцу Карла-Фридриха Голштинского, глаза таковы же и нос чуть вздернут.

Елизавета почти с болью поинтересовалась:

— Видела его?

— Видела совсем маленькой, не помню, но портрет у нас дома был и в замке тоже…

— Ох ты господи! Урод вырастет!

Екатерина невольно рассмеялась:

— Да не урод он, не красавец, конечно, но лучше… лучше Петра Федоровича.

— А Аннушка — Понятовского?

И снова надежда звучала в голосе государыни, окажись девочка в Понятовского, знатной красавицей бы выросла. Пока она была хороша, как все маленькие дети.

Великая княгиня только пожала плечами, и пусть императрица думает что хочет.

Та махнула рукой:

— Ну и ладно, от кого родила, от того родила. Больше не рожай, Петр не простит. Я о другом мыслю…

Невестка молчала, понимая, что перебивать нельзя, сейчас прозвучит что-то очень важное.

— Ехать тебе домой или еще куда никак нельзя. Петр дурак, он Лизку на престол притащит, а саму Россию Фридриху в подарок преподнесет! При моей жизни тому не бывать, а вот после смерти каково будет?

И снова молчала великая княгиня, только слушала.

— С Бестужевым о чем сговаривалась? Меня с престола убрать?

Екатерина невольно вскинула на Елизавету Петровну глаза:

— Нет! Нет, только не это! Напротив, думали, как после… как потом быть…

Язык не поворачивался говорить о смерти нестарой еще женщины, хотя все прекрасно понимали, что долго Елизавете Петровне не протянуть, приступы все чаще, боли сильнее, а перерывы между ними все меньше…

— Что удумали? — Государыня спросила спокойно, она тоже хорошо понимала, что недолго осталось. — Петра императором нельзя, Россию погубит, а Павла назвать, так при нем Регентский совет нужен. Снова тот же Петр будет либо Воронцов вон сам, как Бирон.

Глаза государыни чуть сверкнули:

— Тогда тебе и вовсе не выжить. Ты живешь, пока я жива, а после — пока императрица, запомни это.

Елизавета Петровна вдруг указала ручкой на стоявшее совсем рядом кресло, хотя Екатерина и так сидела недалеко. Но, видно, теперь разговор должен пойти уж совсем секретный. Екатерина пересела…

— Как помру… — государыня жестом остановила протест невестки, — как помру, Петра сразу прочь, не то он тебя в монастырь отправит. Ты думаешь, я по своей воле побежала Анну Леопольдовну скидывать? Нет, выбора у меня не было, либо я ее, либо она меня. И зла на нее не держала, а вот пришлось загнать дуреху подальше. Скинешь Петра, близко не оставляй и в Голштинию не пускай. Он дурак, но за ним другие стоять будут, кто поумней. Не жалей, Петру престол не нужен, но и не губи, пусть живет под присмотром где подальше.

Елизавета Петровна тяжело дышала, мешала уже излишняя полнота и волнение, все же говорила то, о чем и подумать страшно. Екатерина молчала, пытаясь понять, что за этим последует. Если это действительно откровенный разговор, значит, императрица выбрала ее, а не Петра, и наставляет, как быть после. А если провокация, если даст послушать, а после обвинит? Но в чем? Она говорила, невестка слушала. Говорить государыня может, о чем пожелает, хоть о собственной смерти, перебивать нельзя. А вот что делать потом?

Слушая, Екатерина соображала. Все, что произносила Елизавета Петровна, верно, она сама могла бы подписаться под каждым словом. Это означало, что императрица много думала о будущем великокняжеской четы и России вообще. А делать пока ничего не нужно, нужно просто быть готовой к такому развитию событий.

— В одном поклянись, что править станешь, пока Павлуша не повзрослеет, а после ему трон отдашь. На троне правнук Петров быть должен. Если и впрямь похож на Карла-Фридриха.

— Похож.

Елизавета Петровна не потребовала клятвы, а зря, потому что Екатерина Алексеевна не отдала трон сыну, Павел Петрович стал императором только после смерти своей знаменитой матери, и то ненадолго…

Конечно, Екатерина не ожидала столь откровенного разговора, ждала расспросов с пристрастием о любовниках, боялась ругани из-за Понятовского и Вильямса, а тут вдруг вон как повернуло. Зато теперь она словно получила индульгенцию за предстоящие поступки.

Понятовский во всей этой истории не пострадал, ему не вменили в вину дружбу с Бестужевым, мало ли кто с кем дружит, если не во вред России. У них с Екатериной начался новый виток отношений.

В Петербурге белые ночи, светло, красиво, погода отличная… Молодой двор находился в Ораниенбауме, но, желая как можно реже встречаться с мужем и его фавориткой, Екатерина поселилась подальше — у самого купального павильона, «на водах». Петру было наплевать. Она снова много ездила верхом, конечно, встречаясь с Понятовским, который жил в Петергофе, но нередко и он приезжал на ночь к возлюбленной.

Однажды такой визит едва не закончился плохо…

Станислав не выдержал и решил навестить Екатерину, даже не предупредив ее об этом. Ехал быстро, хотя и поздно ночью, но ведь июньские ночи в Петербурге светлы. Но на подъезде к Ораниенбауму их вдруг встретила развеселая компания, невесть откуда возвращавшаяся.

— Стой! Кого везешь?

Откуда же знать извозчику, кто именно едет в его карете, но лакей на запятках оказался смышленым, ответил, как велено:

— Портного к Ее Высочеству.

Понятовский, обливаясь холодным потом, услышал, как пьяный голос великого князя проорал:

— Ез-з-зжай!

Казалось, пронесло. «Хорошо, что пьяны, — радовался Станислав, — не то могли бы проверить».

О том, что нелепо называться портным в ночное время, он сам не подумал. А вот пьяная Лизка Воронцова сообразила, принялась ерничать:

— Что это за портной по ночам? Какие такие части тела он у великой княгини обмеряет?

Петру бы задуматься, какой портной может навещать по ночам его супругу, а он решил, что это вор. Когда Понятовский выходил от Екатерины, его схватили и привели к великому князю. Но к этому времени и Петр понял, в чем дело, а потому решил устроить назидательную разборку.

Увидев, кого именно привели охранники, расхохотался:

— Сказал бы сразу, что ты любовник моей жены, были бы мы с тобой друзьями…

У Понятовского сердце ухнуло в пятки, но, как романтический герой, он принялся отрицать связь с княгиней и клясться, что ничего подобного не было.

— Тогда зачем ты здесь? Против меня что замышлял? Против кого, к кому шел, у кого был ночь? Не скажешь, буду считать, что ты злоумышленник и в заговоре против меня.

Брокдорф тут же предложил убить наглеца, Петр отмахнулся:

— Убить я его всегда успею.

Князю очень хотелось либо добиться от супруги признания, что у нее есть любовник, либо покуражиться над незадачливым ловеласом. Теперь он понимал, к кому бегала Екатерина из дворца по ночам и от кого возвращалась, когда он сначала закрыл, а потом, пожалев ее, открыл потайную дверь.

Но Понятовский признаваться не желал. Его отвели в дальний угол Ораниенбаума и поместили под жесткой охраной в небольшом домике. Пришел Александр Шувалов, сделал вид, что намерен строго разобраться с нарушителем спокойствия великого князя, проникшим в Ораниенбаум и не желающим называть причину своего ночного визита.

Понятовский доверительно заявил:

— Думаю, в интересах всех, чтобы все закончилось тихо, мне нужно поскорей отсюда удалиться…

Шувалов, которому вовсе не хотелось разбираться в любовных шашнях великой княгини, видевший, что Петр тоже не горит желанием наказывать посла, согласился. Пришлось несчастному Понятовскому спешно уносить ноги в Петергоф.

Когда Екатерина утром узнала об этом, она пришла в ужас. Теперь Петру ничего не стоило отправить Понятовского прочь, да еще и опозорив перед тем. Она знала, кто может помочь выпутаться из этой истории, но это была ненавистная Лизка Воронцова! Просить помощи у Воронцовой?! О нет, только не это!

Желая спрятаться от всех, она изобразила болезнь и вставать из постели не стала. Однако поговорить с мужем пришлось. Петр был несколько смущен:

— То, что произошло, не должно стать известным государыне. Мне неловко говорить с вами… поговорите с Елизаветой…

— Я не могу встать, мне дурно со вчерашнего дня… — Наткнулась на насмешливый взгляд мужа и попросила: — Пусть она придет сюда…

Лизка пришла, она чувствовала себя хозяйкой положения. От ее милости зависела сейчас если не жизнь, то положение Екатерины. Она, горбатая, уродливая, глупая Воронцова, могла ожидать мольбы о помощи со стороны красивой, уверенной в себе великой княгини. Могла помочь, а могла и не помочь. Так же, как Петр, простить или не простить…

Но они решили быть милосердными, пусть великая княгиня тоже имеет любовника, только знает свое место, а то зазналась.

Понятовскому полетела записка:

«Будьте на балу. Вы должны быть весьма вежливым с одной дамой, я с ней переговорила…»

На балу Понятовский был вежлив с Воронцовой до приторности. Даже на танец пригласил, хотя танцевать кривобокой Лизке было весьма проблематично.

— Только вы можете сделать кое-кого счастливыми…

Воронцова была счастлива уже: ее просили эти зазнайки! Всего-то надо было сообразить, что портные ночью по лесам на примерки не ездят. А еще говорят, что она глупа, но вот оказалась умней этих умников!

— Все решено, приходите в полночь в Монплезир, там вас будут ждать.

Если честно, то Понятовский струсил. Уже посидевший взаперти, когда, казалось, сама жизнь висела на волоске, он прекрасно понимал, что если великий князь добился от супруги правды, то может последовать простая дуэль, а значит, он должен быть не один.

На всякий случай Станислав позвал с собой графа Бранницкого, ну и, конечно, Нарышкина, бывшего всегда в курсе всего.

Петр встретил их в хорошем настроении и принялся смеяться:

— Ну не дурак ли ты? Сказал бы все сразу, не было бы никакой ругани и сидения под стражей.

Понятовскому не оставалось ничего, кроме как рассыпаться в комплиментах по поводу догадливости фаворитки (та снова счастливо хихикала), отличной организации охраны у великого князя (как же, не пропустили его, выходящего от княгини!), по поводу самого Петерштадта и Ораниенбаума. Великому князю понравилось, он смеялся, шутил в ответ и вдруг поднял палец вверх:

— Раз уж мы тут так хорошо беседуем, кажется, не хватает еще кое-кого…

Глядя ему вслед, Понятовский подумал, что сейчас появится Шувалов и попросит всех следовать за ним. Но всех ждал сюрприз.

Немного погодя Петр явился, таща за руку заспанную, едва причесанную, в туфлях на босу ногу и наспех надетом платье без нижних юбок Екатерину:

— Вот теперь все в сборе! Теперь, я думаю, все будут мной довольны!

Екатерина, которую муж грубо растолкал, потребовав, чтобы немедленно поднималась и шла за ним, обомлела, увидев столь многочисленную компанию. Это не была их веселая компания, кроме Петра и Понятовского, двое чужих мужчин, а она даже без нижних юбок, в платье на ночную рубашку и туфлях на босу ногу…

Довольный муж представлял ее компании. Лизка хохотала, но не над ее заспанным видом, а над тем, что все в сборе.

В каком сборе, что у них произошло? Муж и любовник… эти двое должны бы уже схватиться за оружие, а они весело смеялись! Нарышкин понял ее состояние лучше всех, шепнул:

— Все разрешилось хорошо, беспокоиться не о чем.

Что разрешилось?! Петр с Воронцовой позволили ей иметь любовника? Одно дело тайно встречаться со Станиславом по собственному желанию, даже рискуя репутацией, и совсем другое с разрешения ненавистного супруга. Петр «подарил» ей возможность наставлять ему рога, подарил ей возможность любить Понятовского. И хотя делал он это из лучших побуждений, такая подачка, да еще и с помощью Воронцовой, вызывала желание выть волчицей.

Но Станислав, почему он так подхалимничал перед великим князем? Расхваливал дисциплину голштинских солдат-часовых, сообразительность Воронцовой и самого Петра… Почему Станислав не вызывает Петра на дуэль, почему позволяет ее вот так унижать, вытащив полуодетую, непричесанную, почти в нижнем белье к чужим людям? Почему разрешает перед Барятинским, да и перед Нарышкиным, хотя тот и так все знает, выставлять их сугубо личные отношения? Почему он не протестует против слов Петра?

Этим «подарком» муж словно низводил ее до своего уровня. Тайные свидания с опасностью для жизни подменялись простым сексом. Но Понятовский то ли не понимал, то ли принимал спокойно.

Екатерина подхватила шутки, смеялась, и только Нарышкин заметил, как трудно даются ей шутки. Левушка поспешил утащить Барятинского поскорее прочь:

— Пойдем, тут обойдутся без нас.

Немного погодя решили расходиться и супруги со своими любовниками. Петр довольно смеялся:

— Ну, дети мои, думаю, вы в нас более не нуждаетесь.

Лизка добавила:

— Как и мы в вас.

Глядя вслед довольному Петру, Екатерина едва не разрыдалась от унижения. Он добился-таки своего, смог найти ситуацию, когда стал выше, от его милосердия и даже щедрости зависела нынешняя встреча, он мог просто поговорить с Понятовским и обещать не преследовать, но предпочел свысока разрешить им оставаться любовниками, низвел их до себя с Лизкой. И не поспоришь, ведь попались… Но каков Станислав?! Он мог… он мог… что он мог? Стоять насмерть? Ничего он не мог.

Стас, проводив мужа своей возлюбленной, вернулся к ней:

— Видишь, как все ловко сложилось…

И получил… сильнейшую пощечину!

Потом были поцелуи, объяснения, но никогда никому она не показала, насколько была унижена, растоптана, никогда не объяснила, почему дала пощечину человеку, которого так любила.

А Понятовский так и не понял, что именно в тот вечер потерял свою Екатерину. Они еще встречались, причем вчетвером, и всякий раз Петр говорил на прощанье эту фразу:

— Ну, дети мои…

Польский король Август III отзывал своего посла обратно в Варшаву, Понятовскому предстоял отъезд. Казалось, Екатерина должна быть в отчаянии, а она не протестовала. Нет, очень жалела, что Станиславу придется уехать, понимала, что будет тосковать без его красивых глаз, без его рук, без его голоса, но согласилась на отъезд.

Петр вдруг предложил:

— Хотите, я попрошу короля оставить Станислава Августа в Петербурге?

И услышал то, чего никак не ожидал услышать:

— Нет, не стоит.

— Почему, вы его больше не любите? А говорят, женщины способны долго быть верными…

— Я люблю Станислава Августа и буду ему верна (не исполнила обещания!), но он должен ехать.

Великий князь пожал плечами:

— Как хотите…

Просто в голосе жены он уловил то самое превосходство, которого он так боялся и которое, казалось, сумел победить, приведя за руку к любовнику и позволив им встречаться. Вот и жди от этих женщин благодарности.

Лизка, выслушав сетования любовника, покачала головой:

— Это не все такие. Я вот не такая. Катька у тебя просто надменная курва…

Великий князь согласился с заявлением любовницы, ему действительно досталась слишком гордая и надменная жена. Другая была бы благодарна за такое попустительство со стороны мужа, сам себе Петр казался сверхмилостивым, кто бы еще разрешил жене открыто жить с любовником? Он понимал, что именно это задевает Екатерину больше всего, а потому подчеркивал свою терпимость и лояльность.

— Не хочет — не надо, пусть ее поляк катится в свою Варшаву!

Екатерина пыталась понять, что не так, почему она сама не желает дольше задерживать Станислава Августа? Разлюбила? Нет, любила по-прежнему, но вдруг начала понимать, что Понятовский словно тяжелый груз у нее на ногах, с ним не выплыть. И тянул этот груз, как ни странно, не просто вниз, а именно в сторону Петра. То, от чего она столько лет пыталась уйти, дистанцироваться, подчеркнуто отказаться, теперь вынуждена была признавать своим. Как откажешься от бесед с Воронцовой, если ей обязана, как отвернуться от дурачившегося Петра, если он только что сделал тебе благодеяние. За любовь Понятовского ей приходилось расплачиваться самой собой, и плата была непомерно велика. Согласиться на его возвращение, быть с ним означало быть с Петром, подчиниться воле, поведению мужа. Этого Екатерина не могла, это была бы уже не она, а кто-то другой.

А еще… она вдруг осознала, что от прекрасного Станислава не стоило ждать защиты, зря она боялась, что муж и любовник возьмут в руки шпаги, ни один на это не способен. Вместо того чтобы вызвать на поединок Петра, открыто унижавшего его возлюбленную, Понятовский радовался, что все легко разрешилось. Ему было даже невдомек, какое унижение перенесла Екатерина, стоя полуодетой перед чужими мужчинами. От этого мужчины можно было ожидать нежности, ласки, романтизма, но только не защиты или крепкой спины, за которой можно спрятаться. А ей предстояли трудные времена…

Расставание было просто неизбежно.

Понятовский уехал, распрощались они с Екатериной на долгие тридцать лет, хотя тогда ему казалось, что вот-вот либо он что-то придумает, либо у нее что-нибудь изменится. У нее изменилось, но ему от этого легче не стало…

Екатерина долгое время писала нежные письма возлюбленному, но ее сердце отныне было занято политикой, а тело — уже другим любовником. И снова к любви примешалась эта самая политика….

Бестужев был приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой. Вильямс уехал в Англию, Понятовский — в Польшу… Через несколько недель после отъезда Понятовского от оспы умерла маленькая Анна, их с Екатериной дочь. А еще немного погодя в Париже скончалась принцесса Иоганна.

Муж стал совсем чужим, с ним все чаще даже не просто стычки, а настоящие ссоры, Нарышкина она слегка побаивалась, потому что любое его участие в ее судьбе приносило только несчастья. Екатерина снова осталась одна….

Но это были не все неприятности. Прекрасно понимая, что серьезно больная императрица долго не протянет, активизировались самые разные силы, прежде всего Воронцовы и Шуваловы. Иван Шувалов для начала попытался наладить отношения с великой княгиней, ведь подходил в любовники больше ей, чем Елизавете Петровне. Екатерина, как бы это ее ни коробило, не отталкивала фаворита государыни, однако соблюдая дистанцию. Крутить амуры с фаворитом дело опасное, да и не был ей столь интересен государев любовник.

А вот у старших Шуваловых и Воронцовых были совсем другие планы, причем противоположные. И те и другие опасны для Екатерины. Воронцовы, понятно, желали ее удаления все равно куда, лучше в монастырь, чтобы заменить Петру супругу на Лизку Воронцову.

Это вовсе не было безумной затеей, Петр настолько сросся с мыслью, что его супругой и императрицей будет Елизавета, что позволял той вести себя соответственно. Лучшие украшения от императорского ювелира Позье с обещанием оплаты когда-нибудь потом… приемы у себя в покоях, словно она великая княгиня, требования отдавать ей почести не меньшие, чем самой Екатерине… Пока это все не выходило за пределы Ораниенбаума, но долго ли?

У Шуваловых, к которым присоединился и воспитатель Павла граф Панин, замысел иной — императором сделать малолетнего Павла Петровича. Править при нем Регентскому совету, но без родителей. А самих родителей, потому как немцы, отправить на родину, туда, откуда прибыли. Петру нравится Голштиния, взахлеб о ней твердит? Вот пусть там и живет. И свою немку тоже прихватит.

Над Екатериной снова висел дамоклов меч неопределенности… Но Елизавета Петровна еще была жива.

Любовь политическая. Григорий Орлов

Она стояла у раскрытого окна, задумчиво глядя на улицу. Последние теплые деньки осени, было тихо, сухо и очень красиво. Но не о красоте задумалась великая княгиня. С мужем новая ссора, он потребовал, чтобы на прием, устроенный в честь пленного прусского генерала Шверина, она пришла одетой в цвета прусского флага. Понимая, что это откровенная пощечина русским, и вовсе не желая подчиняться столь откровенной глупости, Екатерина отказалась явиться на прием совсем. Петр кричал, что она ничего не смыслит, снова обещал, стоит ему только стать императором, сгноить ее в монастыре…

Скандалы стали привычными, угрозы отправить в монастырь — или лучше крепость — ее вместе с «салтыковским выродком» звучали столь откровенно, что не бояться их уже невозможно.

И вдруг Екатерина заметила под окном рослого красавца-гвардейца. Он поднял голову, увидел заплаканное женское лицо и просто подмигнул, сам не думая, что делает.

Сзади к великой княгине подошла подруга — Прасковья Брюс:

— Ваше высочество, вам стоит удалиться к себе. Я вас провожу?

Екатерина кивнула на стоявшего внизу красавца:

— Кто это?

Брюс почему-то покраснела…

— Григорий Орлов… гвардеец, он привез генерала Шверина, считается, что охраняет пленника.

— Кто таков?

— Шверин?

Слезы из-за ссоры с мужем уже высохли, Екатерина почти лукаво рассмеялась:

— Орлов…

Брюс, делая страшные глаза, поведала, что их пятеро, братьев Орловых, служащих в гвардии, все пятеро рослые красавцы, правда, Алексея изуродовали, напав после ссоры с оружием. Они стоят друг за дружку стеной, все страшные ловеласы и бузотеры, любители выпивки, женщин и скандалов. Этот, Григорий, что стоял внизу, — герой, был трижды ранен при Цорндорфе, но поля боя не покинул и вот в качестве поощрения получил почетное задание сопровождать пленного прусского генерала Шверина в Петербург.

— Он сумасшедший, сумасшедший! — восторженно твердила Прасковья Брюс, но при этом так восторженно блестела глазами, что сумасшествие гвардейца понималось как лучшее качество.

Екатерина заинтересовалась.

Следующая встреча оказалась и вовсе неожиданной. Ее карета просто застряла в большой луже. Выбраться из грязи невозможно, сколько лошади ни старались, сколько их ни стегал кучер, карету вытянуть не удавалось. Хоть вылезай прямо в грязь и иди пешком!

И вдруг… Екатерина почувствовала, что задник кареты словно кто-то приподнял и аккуратно переставил на новое место, освободив из грязного плена. Оглянувшись в заднее окошко, Екатерина увидела… смеющееся лицо Григория Орлова! Как и в прошлый раз, он вдруг лукаво подмигнул ей.

Утверждают, что в тот же вечер Григорий запрыгнул в ее окно, которое «случайно» оказалось открытым. Возможно. Это вполне в духе Орлова…

Что, кроме внешней красы, могла найти в малообразованном гвардейском офицере, не знавшем ничегошеньки, кроме боев и попоек, умная, начитанная женщина? Разве только молодецкую удаль, которой не было ни у красавца Сергея Салтыкова, ни у блестяще образованного, романтического Станислава Августа.

Они не беседовали с Орловым о литературе или философии, ему нужно было ее тело, ей — его, а еще его надежность и готовность совершить что-то ради нее, не жалея себя. Рядом с Орловым казалось так надежно и безопасно, Екатерина понимала, что вот этот человек просто свернул бы шею ненавистному мужу, попроси она.

А еще… где-то глубоко внутри шевелилось воспоминание, что Елизавету Петровну на трон принесли гвардейцы… Глядя на рослого красавца Григория Орлова, Екатерина верила, что такое может быть… Орловых любили в армии, за ними могли пойти. А сами братья Орловы могли пойти за Екатериной. Оставалось только ждать своего часа. Ждать она умела.

Обсуждали ли они когда-нибудь будущее? Едва ли. Екатерина стала очень осторожной, провал многоопытных Бестужева и Вильямса научил ее не доверять свои мысли не только бумаге, но и вообще кому бы то ни было. Так надежней.

Григорию вовсе не требовались ее откровения, а ей его, хватало плоти. Но теперь Екатерина не допускала любовника в свою спальню, норовила ездить на свидания сама, используя для этого съемную квартиру. Так тоже надежней.

Но, возвращаясь домой, почти всегда садилась писать ласковые, нежные письма Станиславу Августу. Это единственный человек, которому можно было такие письма писать, он понимал и отвечал тем же. Она не спрашивала его об амурных делах, хотя сама же дала разрешение на неверность. А он, как честный человек, умудрился рассказать о своей неверности! Так Станислав Август перестал существовать для нее во второй раз.

Но письма Екатерина все же писала. Не столько для него, сколько для себя самой, ей были нужны эти нежные слова, ей нужны объяснения в любви, которых женщина не слышала ни от мужа, ни от любовников. Только один Станислав умел их произносить и выслушивать.

А в России вызревало что-то тревожное…

У императрицы и раньше постоянства не было, а теперь вовсе могла передумать в любой момент, ладно бы про наряды или карнавалы — в государственных делах стойкости не было.

Екатерина быстро поняла, что тогдашняя беседа давно забыта, мысли у государыни ушли совсем в другую сторону… Воронцов после свержения Бестужева удержаться в должности сумел, а вот Елизавету Петровну под своим влиянием так же крепко держать, как это прежнему канцлеру удавалось, не мог. Ныне рядом с ней другой человек силу набирал — Никита Иванович Панин, воспитатель Павлуши. Ради внука, «милого Пунички», как звала Павла Петровича государыня, она готова была на все.

Панин, видно, нашептал в уши Елизавете Петровне про настроение при Молодом дворе, что там заговор зреет и великая княгиня к нему тоже причастна. Императрица словно из головы выкинула свои же собственные наставления невестке, поверила в ее виновность, теперь при дворе открыто говорилось, что готовить царствовать надо Пуничку, но только чтоб вокруг русские люди были, а этих немцев (Петра и Екатерину) прочь в Голштинию!

Екатерина забеспокоилась, это была слишком серьезная угроза. Петр бы рад в Голштинию, а ей что делать, ей-то куда? Мужу она и здесь не нужна, а в Голштинии тем более, да и ей самой Голштиния зачем.

У великой княгини появилась новая фрейлина, вернее, та, что была давно приставлена к ее двору, да жила с мужем за границей, — сестра фаворитки великого князя Лизки Воронцовой Екатерина Воронцова, по мужу Дашкова. Какие же они разные с сестрой! Лизка кривая, горбатая, неуклюжая и грубая, Дашкова, напротив, словно дорогая статуэтка из фарфора — с кукольным личиком, большими голубыми глазами, всегда широко распахнутыми, пепельными волосами, пухлыми щечками… Она нахваталась в Париже философских идей, не очень понимая их сути, научилась легко рассуждать обо всем, даже о том, в чем не разбиралась совершенно, ее веселая, чуть картавая речь была весьма вольной…

В Екатерину Дашкова буквально влюбилась, но еще больше — в свою роль при ней. Нет, не фрейлины, таких много, а, как считала она сама, ближайшей советчицы. Она была родственницей сразу троих влиятельных людей — доводилась племянницей канцлеру Воронцову, воспитателю цесаревича Панину и была сестрой фаворитки великого князя. Мало того, Панин влюбился в эту веселую, беспокойную даму. Конечно, секретничать с Лизкой ей не о чем, а вот от Воронцова и Панина Дашкова услышала многое, что весьма пригодилось Екатерине.

Именно от Дашковой великая княгиня узнала, что Панин лелеет вариант передачи власти после Елизаветы Петровны Павлу, но Петра при этом согласен отправить в его любимую Голштинию, а Екатерину оставить при сыне.

— Это же замечательно? Замечательно? — блестела глазами новая помощница.

Оказалось, что с таким же проектом носился и Бестужев, но государыне донесли, что он готовит заговор, и она разбираться с сутью не стала. Бестужев поплатился хорошо что ссылкой, а не головой, все осталось на месте.

Дашкова развила бурную деятельность. Она часто бывала при дворе, имела прекрасные отношения со многими гвардейскими офицерами, бывала на гуляньях в Летнем саду, Екатерингофе… Дашкова приносила великой княгине самые разные слухи и сплетни, особенно из армейской среды, что для Екатерины было очень важно. Разговорчивая, общительная Дашкова всем казалась почти ребенком, потому ее не опасались.

Именно она приносила сообщения о настроениях не только при дворе или в обществе, но и в народе и среди солдат.

Говорили, что государыня совсем плоха, залечила ее, голубушку, немчура-то! И наследник, великий князь Петр, тоже немец и любит все немецкое. Скоро в России немцы на голову совсем сядут. Одна надежда, что государыня поправится…

Но слухи приносили и другую надежду — на великую княгиню Екатерину Алексеевну, которая хоть и немка, а все равно своя, все русское любит и почитает, настоящая государыня будет…

Конечно, это было опасно, но Екатерина не вела ни с кем никаких опасных разговоров. А что болтала Дашкова?.. Ну так с нее и спрос, если что. Великая княгиня уже поняла, что откровенно говорить с Дашковой нельзя, она может даже невольно проболтаться. К тому же у Екатерины были свои, весьма отличные от Дашковой и Панина планы…

Остаться после смерти Елизаветы Петровны в России при сыне и долгие годы сидеть теперь не под присмотром императрицы или великого князя с их шпионами, но под таким же присмотром Регентского совета, а потом, когда Павел станет совершеннолетним, отойти в тень совсем? Екатерина даже сама себе не сразу призналась, что это не для нее. Слишком многое было передумано за годы вынужденного одиночества, слишком много она заметила ошибок в управлении, слишком многому научилась, чтобы теперь это все вот просто так забыть, отбросить, оставить себе всего лишь роль украшения двора. Нет, она желала не просто быть императрицей, как Елизавета Петровна, она желала ПРАВИТЬ. Сама, без Петра, без присмотра, только советуясь с нужными людьми, но не более.

А вот знать этого ни Дашковой, ни Панину ни к чему. Не знали о таком желании великой княгини даже Бестужев и Вильямс. Все считали, что она жаждет в крайнем случае быть регентшей. И даже со своими новыми помощниками — Орловыми — она об этом не говорила, только намеки, от которых всегда можно отказаться. Но Орловы все прекрасно понимали сами, они знали силу гвардии, знали, как и чем можно поднять остальные полки, требовались только деньги, которых пока было недостаточно.

Государыне же становилось день ото дня все хуже…

Великая княгиня тоже чувствовала себя все хуже, но она не болела, она снова была… беременна! Поняв это, схватилась за голову. Теперь великого князя в постель не заманишь, не поверит, значит, предстояло тщательно скрывать беременность и рожать тайно. Но это означало — никаких активных действий довольно долгое время. Екатерина помнила, как болела после каждых родов, но надеялась, что не доносит, скинет и снова будет свободна.

Однако на сей раз ребенок был от сильного, здорового Орлова, а потому никакого выкидыша не произошло. Екатерина носила его легко и свободно, только на душе было неспокойно. Сильный характер помогал ей не подавать виду, но наступил момент, когда заметил Орлов. Прижав руку к растущему животу любовницы, Григорий приподнял бровь:

— Тут что?

Екатерина его руку спокойно убрала, усмехнулась:

— А ты чего ждал?

— Мой?

— А чей же еще?

— Катя…

— Что «Катя»?

— Как рожать-то будешь?

— Как все.

— А если… если муж узнает?

Снова насмешкой блеснули глаза великой княгини:

— Когда это ты мужей боялся?

— Я не за себя, я за тебя боюсь. Кать, давай, мы его…

— Что?!

— Ну… того…

— Не вздумай ничего делать против Петра, пока государыня жива! И болтать об этом тоже. — Она тяжело вздохнула: — Только бы до весны дожила…

— Почему до весны?

— Мне в апреле рожать…

Но Елизавета Петровна не дала невестке столько времени. Не успели Екатерина и ее тайные сторонники подготовиться…

Государыня уже не вставала, она лежала раздувшаяся, огромная, действительно колода, как называла ее в письмах Екатерина. И Елизавете Петровне уже было все равно, кто станет следующим императором России, она свое отправила и отжила… Теперь пусть уж другие… пусть… Сами разберутся с властью, с наследством. Если Катька не дура, то сумеет отодвинуть Петра, а не сумеет, так пусть пеняет на себя. Елизавета Петровна не собиралась перед смертью заниматься еще и их отношениями.

И все же попросила жить в мире и согласии. Смешно, какой мир и какое согласие, если всякий знает, что они точно кошка с собакой. Катька больно заносчива. Была бы не такой, согнула шею-то свою, государыня могла бы и при своей жизни сделать так, чтобы Петра прочь, а ее на престол до совершеннолетия Павлуши. Но невестушка из своего зазнайства шею никогда не гнула, вот пусть теперь и помучается при муже-дураке. Небось Петр ее заставит подчиниться, просто из своей дури заставит.

Жалко только, что Россию Фридриху отдаст… Отдаст ведь, ежели позволят. А кто ему позволит? Никто. Всегда можно такого государя вон и на его место другого…

Додумать не получилось, боль скрутила так, что белый свет с копеечку показался. Стало не до Петра и Катьки, и даже не до Павлуши, и не до России… Императрица Елизавета Петровна умирала… Она не оставила завещания о передаче трона Павлу, не решилась. Почему? Этого не мог понять никто, даже Екатерина. По закону наследовать должен великий князь Петр.

Предчувствуя близкую кончину императрицы, с Екатериной поговорил уже не Григорий Орлов, а его старший брат Алексей, прозванный Алеханом. Алексей среди братьев самый решительный, самый задиристый. Он не мог понять, чего же Екатерина тянет, государыня вот-вот умрет, ведь с постели уже не встает, почти не разговаривает, мало что понимает. Надо брать быка за рога.

Екатерина сначала молча выслушала брата своего любовника, потом вздохнула:

— Не ко времени все…

— Что не ко времени-то?!

— Тяжела я… Куда с пузом да на трон? Муж откажется, не его ребенок. Опозорюсь только.

Алехан грохнул кулаком по столу:

— Гришка, мерзавец! Твердил же, чтоб осторожней был! — Немного подумал и тоже вздохнул: — Права ты. Да и не готовы пока. А что будет, коли твой на престол взойдет?

Глаза княгини твердо глянули в глаза старшего Орлова:

— Всем затихнуть так, чтобы и подозрения не появилось. Я буду во всем потакать, пока готовиться, а как рожу… тогда и посмотрим.

Орлова впечатлили твердость и спокойствие, с которыми говорила Екатерина.

— А как рожать-то тайно?

— Это мое дело. Ваше — полки готовить, но чтобы раньше времени не дернулись. Петр если на престол взойдет, дурь свою, мыслю, вполне покажет. Тогда даже легче будет.

— Ну, смотри…

Другого выхода просто не было, беременная Екатерина, притом что всем хорошо известно, что Петр от нее шарахается как от зачумленной, для трона не годилась. Надо и впрямь родить…

Конечно, оставалась надежда на выкидыш, но недели шли, а ничего не происходило. Вернее, произошло то, чего уже давно ждали и чего боялись многие не только при дворе, но и в России.

25 декабря 1761 года, в Рождество, в два часа пополудни, императрица Елизавета Петровна умерла…

То, что началось дальше, казалось всем вокруг дурным сном.

Понятно, что Петр, ставший императором, будет рад смерти государыни, но не до такой же степени! Он словно обезумел, немедленно объявил о своем вступлении на престол, не сказав при этом ни слова ни о Екатерине, как своей супруге, ни о Павле, как о сыне и наследнике, словно их и не было. Екатерина все поняла правильно — Петр уже вычеркнул их из своей жизни. Оставалось сделать это реально.

И снова во дворце все поделено на две части. В одной на высоком катафалке стоял обитый черным бархатом гроб с императрицей. Черным бархатом затянуто все: стены, стулья, занавешены окна, хотя их створки распахнуты, несмотря на мороз, упрятаны все детали отделки залы… Священник тихо, чуть не шепотом читал Евангелие… Рядом с гробом четыре гвардейских офицера, которые менялись каждый час, дежурные фрейлины и новая императрица Екатерина Алексеевна в черном платье с большой вуалью, закрывающей не только лицо, но и тело… Сплошным потоком шли прощаться люди, робко входили, кланялись, крестились и уходили, поток не уменьшался с утра до вечера.

Менялись гвардейцы, дамы, люди, неизменной оставалась фигура Екатерины в глубоком трауре. Если честно, она стояла, не только отдавая дань умершей свекрови, с которой друг дружке немало кровушки попили, но и чтобы не быть рядом с мужем.

В церкви Петр вел себя отвратительно, будто и не лежала не упокоенная пока его тетушка, будто и не было смерти. Вошел быстрым шагом в сопровождении привычной уже Лизки Воронцовой, жену словно не заметил, даже головы в ее сторону не повернул, все с кем-то разговаривал, с кем-то перемигивался… Он и раньше не слишком жаловал церковные службы, все мечтая вернуться в лютеранство, а уж ныне, когда никто возразить не смел…

Едва выстояв службу, — служивший новгородский митрополит Сеченов был даже вынужден сократить ее, чтоб не доводить до неприятностей, — Петр бросился прочь, увлекая шумную толпу за собой. Предстоял пир в честь нового императора. Императора, но не императрицы, Екатерину Петр намеренно не замечал. Рядом была Лизка Воронцова, и этого достаточно. Маленький человечек упивался своей огромной властью, едва ли осознавая ее величие. И уж тем более не сознавая ответственность.

К чему думать об ответственности, если теперь ему под силу сделать все то, о чем давно мечталось: наказать датчан за то, что когда-то еще у деда и отца отняли часть земель, но главное — подчинить Фридриху всего себя, отдать ему в помощь своих солдат и умение своих генералов!

В другой части дворца раздавался хохот и крики, там шел пир — новый государь праздновал свое воцарение со своими друзьями. Рядом сидела Лизка Воронцова, вокруг преимущественно голштинцы… Свои, все свои… и сам хозяин! Ах, как это здорово — чувствовать себя хозяином, когда тебе никто не страшен: ни Брюммер, ни Шувалов, ни даже тетка!

Вид пьяного (как всегда!), возбужденного мужа, напротив него за столом такой же пьяной неопрятной Воронцовой, громкие их крики, особенно императора, глупые, несдержанные, от которых многие послы либо посмеивались в сторону, либо начинали беспокоиться, надоели Екатерине, она тихонько встала и удалилась. Муж и не заметил.

Петра захлестывал восторг, и совершенно забывалось, что совсем рядом та же тетка пока еще в гробу и не погребена. Петр попрощался одним из первых и больше в зал не заходил, Екатерина, напротив, не уходила оттуда совсем, только немного поспать.

Это видели, все приметил народ, и то, что скорбно стоит новая императрица, и то, что император гуляет с голштинцами.

Для Екатерины Петр всегда был учебником, стоило посмотреть, как поступает он, и сделать наоборот, так и в этот раз. Он смеялся, она была печальна, он скакал от радости, она неподвижно стояла, словно на посту, у гроба.

Но у Екатерины была еще одна причина задуматься. Она носила под сердцем ребенка Григория Орлова и в апреле должна родить. Тут уже не обманешь мужа неожиданной вспышкой страсти, они давным-давно враги, давно спали врозь. Приходилось беременность скрывать, теперь ее можно будет прятать под широким траурным платьем и нигде не показываться. Но что делать, когда придет время рожать?

За ней всегда следили пристально, а уж теперь, когда Петру и Воронцовым нужен повод, чтобы ее убрать, любое даже просто подозрение вызовет настоящее расследование, хотя Екатерина сомневалась, что Петру это понадобится, он давно готов выкинуть ее из дворца, из жизни, из памяти.

Нет уж, она этого не позволит! Елизавета Петровна советовала сразу после ее смерти скинуть Петра и взять власть себе? Нет, пока не получится, и не только потому, что беременна, но и потому, что не готова. Пока нет таких сил в той же гвардии, чтобы поднять полки в свою пользу. А время шло, и Екатерина прекрасно понимала, что каждый день не в ее пользу. Понимала, но поделать пока ничего не могла. Оставалось спрятаться в норку и переждать, чтобы не случилось чего-то раньше времени.

Ах, как эта беременность не вовремя! А ребенок, уставший из-за усталой матери, толкался в бок, требовал своего. Пришла ужасная мысль, что может случиться выкидыш прямо здесь. Екатерина осторожно, чтобы не заметили стоявшие на дежурстве дамы, приложила руку к животу, мысленно попросила, чтобы потерпел, не толкался и не торопился, вот похоронят императрицу, тогда пожалуйста…

Екатерина просто пряталась, но в то же время вполне сознательно играла роль страдалицы, чтущей русские обычаи рядом с мужем, на них откровенно наплевавшим. Шедший сплошным потоком прощаться с умершей государыней народ неизменно видел подле гроба согбенную от горя фигуру в черном широком одеянии — новая императрица отдавала дань памяти почившей. Пошел слух: вот-де страдалица-то, не в пример этому немчуре. Ну и пусть, что она рождена немкой, а все одно — наша!

За какую-то небольшую услугу Екатерина дала гренадеру, стоявшему на часах, золотой, через день все полки твердили, что императрица обещала гвардию озолотить, а вот император намерен отправить всех в подчинение Фридриху Прусскому. Опасные разговоры, ох, какие опасные… И для Петра Федоровича опасные, и для самой Екатерины. Но их никто не осаживал, новая императрица то ли играла скорбь, то ли впрямь скорбела, а император веселился. И пока он веселился, жена чувствовала себя в относительной безопасности…

Хотя императрицей она не была названа, Петр в указе о вступлении на престол и о Екатерине, и о Павле не упомянул, словно и не было у него жены и сына! Это был грозный знак. Мало того, когда приносили присягу, император потребовал, чтобы первой присягнула… Екатерина! Затихли все, такого не бывало, чтобы государыня государю присягала, она ведь пред Богом жена.

На мгновение установилась почти звенящая тишина, первым не выдержал Панин:

— Ваше величество, государыне не пристало присягать…

— Пусть присягает!

И снова в тишине раздался тихий голос Екатерины:

— Не время спорить…

Она опустилась перед мужем на колени, произнесла положенные слова, поцеловала край наброшенной мантии. Петр явно смутился, едва ли у него вдруг проснулась совесть или любовь к жене, но не такой уж дурак, понял, что она снова оказалась на высоте.

Григорий Орлов в стороне скрипел зубами, Алехану пришлось даже сжать его плечо, чтоб не натворил глупостей. Алехан уже понял, с какой недюжинной женщиной связался его брат, понял, сколь сильна у нее воля. Понял и… задумался. Если Екатерине помочь, она не дрогнув возьмет власть в свои руки и будет править, причем разумно, куда лучше, чем этот дерганый, смеющийся человечек с нелепо вывернутыми коленками, который из-за высоченных ботфортов даже на троне нормально сесть не смог, все норовил ноги вытянуть, словно в кресле или на лавке…

Но что она будет делать, власть взяв? Не станут ли они ей обузой? В минуту, когда Екатерина приносила присягу собственному мужу, Алехан вдруг осознал, что ее нужно привязать к себе. Чем? Ребенком, которого она носит от Гришки? Чепуха, если женщина согласна отобрать престол у сына, также рожденного от любовника, то ее не остановит второй сын. Благодарностью за помощь в приходе к власти? Но благодарность не бывает вечной, да и просто долгой тоже не бывает.

Тогда мысль о возможности венчания ее с Григорием даже в голову не приходила. Зато пришла и упорно держалась другая: чем привязать к себе императрицу, если она все же придет к власти? Сейчас она и сама не в большой силе, самой поддержка ой как нужна, но Алехан хорошо понимал, что ее время придет, и довольно скоро.

Алехан злился на Гришку и на свою судьбу. Что Григорий? Смазлив да удал, а умишка и хитрости в нем чуть. А сам Алехан изуродован, он был красивее Гришки, но однажды проигравший в карты товарищ по полку долг отдать не смог и напал на Алехана, когда тот ночью выходил из кабака. Орлов выжил, врачи по частям собрали его, но через все лицо теперь тянулся уродливый шрам, не позволявший надеяться на чью-то горячую взаимность. Эх, если б не этот шрам!..

Но пока, как и Екатерине, оставалось терпеть и ждать. Сначала ждать похорон, потом рождения у Екатерины ребенка, а потом… а потом неизвестно чего…

Во время погребения Елизаветы Петровны император вел себя просто неприлично. Это было уже не шутовство, а настоящее издевательство над всеми.

Над Петербургом едва видное в морозной дымке солнце с трудом разогнало ночную тьму. Холодно, от дыхания валил густой пар, лошади, всхрапывая, перебирали ногами. В выстроенных по Неве шпалерами войсках солдаты держали ружья стволами вниз, глухо рокотали барабаны…

Где только можно, виднелись толпы народа; несмотря на мороз, люди собрались прощаться со своей государыней, стояли на пути сплошной толпой, оставив только охраняемую гвардейцами полосу для прохода. Наконец от дворца стало заметно движение. Барабаны зарокотали громче, в толпе послышались рыдания. Какова бы ни была государыня, а неизвестно, что будет теперь, при немчуре…

Черные попоны на лошадях, черные платья дам, одетые в черное рыцари, черные, опущенные долу штандарты… всеобщая скорбь, плач в толпе…

Тем нелепее поведение Петра. Он словно бросал вызов этой скорби. Сознательно или нет, новый император вел себя так, что оправдывал прозвище, данное ему покойной тетушкой, — «чертушка».

Длинные шлейфы Петра и Екатерины несли фрейлины и кавалеры двора. Если среди фрейлин еще были молодые женщины, то кавалеры двора — люди весьма почтенного возраста, которым каждый шаг и без того давался трудно. А на Петра вдруг накатило желание подурачиться и наплевать, что он император, что идет во главе похоронной процессии… принимался вдруг скакать козликом, вырывался вперед, дергая свой шлейф, старики выпускали концы шлейфа из рук, терялись, пытались догнать взбесившегося императора бегом… Или, наоборот, замирал на месте, из-за чего вся процессия снова сбивалась.

Екатерина мучилась от желания одернуть мужа или даже дать ему подзатыльник, но кто мог теперь одернуть императора, не рискуя завтра оказаться по пути в Сибирь? Никто, и он этим просто упивался, невзирая на траурную процессию.

Императрица держалась все время очень достойно, не обращая внимания на бесновавшегося мужа, она шла размеренным шагом, а когда тот уж слишком увлекся, просто отправила вперед конного сообщить, чтобы темп не меняли. И послушали ее. Надо ли говорить, что всеобщее мнение было полностью на стороне Екатерины, ведь никому не позволено оскорблять мертвых таким невниманием. В толпе послышались голоса:

— Дай ей Господь, матушке Екатерине Алексеевне!

Это было главным подарком за многие часы стояния подле гроба, за скорбь, за приемлемое для русских поведение. Так она выиграла еще один раунд у своего мужа.

Впереди были еще очень тяжелые полгода борьбы с мужем, рождение в апреле ребенка, а потом в конце июня переворот, приведший Екатерину к власти.

Екатерина чувствовала, что смертельно устала, она просто сидела в кресле, бессильно опустив руки и закрыв глаза. Конечно, ей тяжело дались все эти дни, сначала долгие бдения подле умиравшей императрицы, потом стояние на ногах, когда очень хотелось бежать от трупного запаха, все выходили подышать свежим воздухом, одна она терпеливо стояла, сдерживая тошноту. Екатерина все выдержала, она была убеждена, что отныне людская молва и сердца на ее стороне, тем более Петр вел себя просто безобразно на виду у всех…

Теперь оставалось только доносить ребенка и тайно родить… а потом…

Пока она старалась не думать о «потом».

Ничего, через пару дней, немного проспавшись после пьянок, новый государь начнет действовать, вот тогда и увидят все, чего он действительно стоит. Екатерина чуть улыбнулась, вспомнив намерение мужа строить капуцинские монастыри и крепости на каждом пригорке. Чем скорее окрестности Петербурга начнут превращаться в подобие ораниенбаумского Петерштадта, тем проще ей будет потом справиться с дураком-мужем.

Так думала не она одна. Тем большим потрясением оказались указы, которые вдруг стал издавать Петр III.

Начал он с того, что разрешил раскольникам, бежавшим за границу, вернуться и оградил от преследования.

Но уже следующим указом новый император сделал то, чего не рискнули сделать куда более сильные правители до него, даже у его грозного деда Петра I не хватило на это решимости либо хватило ума не рисковать. Петр III новым указом отобрал у монастырей и церквей их земли и запретил иметь крепостных. Немедленно пошел слух, что новый император грозился выкинуть из православных храмов все иконы, кроме ликов Спасителя и Божьей Матери, самих священников обрить и обрядить в короткие сюртуки по немецкому образцу.

Вспоминая отношение Петра к религии и его откровенное неуважение к службе и даже к погребению Елизаветы Петровны, в это охотно поверили. Недовольство росло как снежный ком. Екатерина уже начала тихо радоваться, но вдруг следующий указ: «О вольности дворянства».

Петр вообще вел себя крайне активно, он, подражая своему любимому Фридриху Прусскому, вставал рано утром, принимал парад своих солдат, лично беседовал с ними, играя роль мудрого отца, потом так же беседовал с министрами и посланниками разных стран. Отлученные за время болезни Елизаветы Петровны от государыни, и без того не баловавшей такими встречами, посланники вовсю превозносили нового императора. Теперь его начали превозносить и дворяне… а тут Петр еще и отменил Тайную канцелярию, что, конечно, вызвало огромный вздох облегчения у очень многих. Стали раздаваться голоса: «Наконец-то после бабьего царства у власти снова мужик!» И никому не было дела до того, каков этот мужик, большинство быстро забыло его нелепое поведение, его любовь ко всему немецкому.

Мало того, по стране поползли слухи, что после вольности дворянства последует вольность и крестьянам тоже. Государь, мол, он же из простых, он всем волю бы дал, да мешают ему немцы и государыня, которая тоже немка! Это было уже опасно, и не для одной Екатерины.

Но не все столь благодушествовали. Первым забил тревогу, как ни странно, любимый Петром император Фридрих. Он лично прислал Петру совет: немедленно короноваться! А его посланник барон Гольц и генерал Шверин, успевший многое заметить и понять в Петербурге за время своего почетного плена, советовали Петру для начала удалить прочь всех тех, кто замышляет против него, и только потом заниматься реформами. И тут сказалась натура Петра, все же он не был способен на серьезные логические размышления, император только отмахнулся:

— Мне некогда заниматься заговорами, дело не ждет!

Будь за его спиной та самая Тайная канцелярия, которую он только что разогнал, наверное, император мог бы так говорить, но Петром просто двигала самоуверенность: казалось, если он у власти, то кто и что может этому помешать?

От совета Фридриха он тоже отмахнулся:

— Венцы еще не готовы…

В новом Зимнем дворце император занял соответствующие покои, а рядом, в тех комнатах, где жил фаворит Елизаветы Петровны Шувалов, расположил свою фаворитку. Лизка вела себя с каждым днем наглей. Екатерину же поселили в дальнем противоположном конце, желая унизить, а по сути, помогли. Ей уже довольно скоро предстояло рожать, и дальние покои были куда предпочтительней.

Она молчала и терпела любые оскорбления от супруга, но делала это с таким достоинством, что иностранные посланники захлебывались от восторга, описывая строгое поведение императрицы и совершенно недостойное — императора. В день своего рождения он позволил себе безобразную выходку, приказав жене передать его любовнице орден Святой Екатерины, который носить имели право только царицы и жены либо невесты наследников престола. Сама Екатерина получила его, только когда была официально обручена с Петром.

Орден Святой Екатерины на мощной груди Лизки Воронцовой означал только одно: она следующая императрица и нужно только время, чтобы это все свершилось. Екатерина даже побледнела, но в этот момент ребенок сильно толкнулся внутри, ему было тяжело в стесненном состоянии, поскольку мать сильно утягивалась, чтобы беременность не заметили, и императрица молча со спокойным достоинством выполнила приказ! Тихо ахнули все, кто присутствовал при этом.

— Ваше величество позволит мне удалиться, я плохо себя чувствую?

Все-таки Петр был смущен собственной выходкой. Как бы он ни был настроен против Екатерины, отказаться от ее советов и поддержки не мог. Еще со времени ее появления в России Петр привык по всем вопросам обращаться к Екатерине, сначала она была напарницей в играх, потом поверенной в любовных тайнах, потом управительницей и советчицей в делах Голштинии… Он оскорблял ее по любому поводу, теперь и вовсе отказываясь признавать женой, не стал советоваться в делах политических, все решив по подсказке своих новых друзей, но плакаться в жилетку все равно предпочитал ей.

Конечно, они давно были чужими людьми, но, когда ему больно или плохо или когда он в простых жизненных ситуациях не знал, что делать, на помощь снова приходила Екатерина. Вовсе не потому, что продолжала любить или ценить мужа — ей нельзя было с Петром ссориться. Пока нельзя, ребенок все еще удерживал Екатерину от решающего шага. Нет, не тот, что носил отчество Петра, а тот, что пока не рожден.

Петр разрешил супруге не просто удалиться, она сделала вид, что подвернула ногу и не может ходить. Император позволил ей не появляться на пирах и вообще не покидать своих покоев. Это было то, что нужно. К Екатерине ходили только самые близкие и преданные друзья, новости неизменно приносила Дашкова, она же сообщала о времени прихода Орловых. То ли из-за самоуверенности, то ли из-за скудоумия, то ли из-за полнейшего к жене безразличия Петр словно не замечал взаимный интерес Екатерины и Орловых. Измены жены, которую он собирался отправить в монастырь, ему были безразличны, а в возможность заговора против себя император просто не верил. Казалось, он неприкасаем!

В середине апреля, когда роды приближались, Екатерина уже совсем не выходила от себя, удалив даже большинство слуг. Петр не заходил к супруге давно, и вдруг…

— Ваше Величество… к вам Его Императорское Величество…

Голос у камеристки испуганный, глаза тоже.

Екатерина спокойно подняла на нее глаза, чуть расправила широкое черное платье, в котором ходила все эти недели, демонстрируя, что все еще в трауре:

— Чего вы испугались?

Пугаться было чего, императрица без корсета, объявив себя больной, не затягивалась, чтобы не изуродовать ребенка. Конечно, она сидела за письменным столом, в таком положении живот незаметен, но стоит встать — и все обнаружится. Господи, столько времени все скрывать и выдать на последних днях! Мало того, она почувствовала, что… начинаются схватки! Поясницу немыслимо скрутило, боль разлилась по нижней части тела и стихла. Екатерина понимала, что это только первые вестники, но сейчас легче всего было бы походить, а она даже распрямиться не может.

Но выдать себя нельзя, если Петр один, то надолго не задержится, опять небось кто-то обидел, прибежал жаловаться. У него хватало ума жаловаться жене даже на… любовницу, вернее, ее оскорбления. Лизка в выражениях не стеснялась даже в присутствии послов, она могла кричать ему в лицо: он импотент и к деторождению не способен! Послы вежливо отводили взгляды, делая вид, что не расслышали, а своим государям писали, что «ума в ней ни грана», «она похожа на трактирную служанку», «бранится как солдат, косоглаза, а при разговоре из ее рта летит слюна и исходит зловоние».

Только успела разложить платье пошире, а ногу быстро пристроить на скамеечку, подчеркивая болезнь, как в кабинет почти вбежал Петр. Екатерине стоило большого труда не показать свой испуг.

— Ваше Величество, знаете, где я был сегодня?

Ого, назвал величеством… Странно… Бровь Екатерины чуть приподнялась.

Она предлагать сесть не стала, да Петр и не был в состоянии сидеть, забегал по кабинету. Екатерина порадовалась, что изображает вывихнутую ногу, иначе пришлось бы по старой привычке вставать и бегать вместе с ним, а это погибель.

— Я был… я был… в Шлиссельбурге!

— Где?!

— В крепости! У Иоанна Антоновича!

— Зачем?

Петр остановился совсем рядом, был возбужден, даже лицо перекосило:

— Он… он законный император, понимаете?! Он, а тетка его свергла!

Снова забегал, Екатерина только успевала поворачивать за мужем голову, а еще кусать губы, потому что схватки возобновились. Он заметил, решил, что перепугалась, захохотал:

— Верно! Он государь, а не мы с вами! А ему двадцать один год…

Чтобы чуть отвлечь Петра, она поинтересовалась:

— Каков он?

Петр принялся размахивать руками:

— Высокий… худой… такой… такой… весь вот такой… а глаза, как у тетки… очень похожие… Но жуткий, как призрак…

Екатерина, несмотря на скрутившую боль, пыталась понять, чем ей это грозит, и вдруг поняла, что ничем. Если Петру придет в голову вытащить этот призрак из небытия и предъявить миру, то избавиться от двух таких императоров даже легче, чем от одного. Она знала о встрече с Иоанном Антоновичем Елизаветы Петровны, Бестужев рассказал, рассказал и то, что Иоанн Антонович не в себе, хоть и был от природы разумен, но долгие годы камерного одиночества и невозможность общения с нормальными людьми сделали из него почти идиота.

Но сейчас Екатерину интересовал не Иоанн Антонович и даже не идея Петра привлечь императора-призрака на трон, а то, как скоро уберется из ее кабинета сам Петр. Нашел время откровенничать, у Екатерины шли схватка за схваткой. Да уйдет он когда-нибудь?!

Поддерживать разговор нельзя, иначе выпроводить мужа удастся не скоро, не рожать же прямо при нем. И все равно Екатерина невольно тихонько застонала, Петр остановился, изумленно глядя на супругу:

— Что?

— У меня сегодня невыносимо болит голова… и нога… Пыталась встать и вот снова подвернула.

Он немного постоял, почти презрительно глядя на жену, потом фыркнул:

— Вечно вы чем-то больны! И ходите как черная ворона!

И выбежал прочь, к огромному облегчению Екатерины. Она знаком подозвала к себе камеристку:

— Глянь, куда побежал!

Та вернулась почти сразу:

— К себе, в свою половину.

— Слава богу! Отправь мальчишку к Шкурину, скорей…

Это был хитрый план, предложенный верным слугой Василием Шкуриным. За пару дней до того Василий как-то бочком подошел к Екатерине и смущенно проговорил:

— Ваше величество… вам уж скоро… надо бы договориться…

— О чем?

— Нельзя вам дите показывать…

— Сама знаю, что нельзя.

— Я к себе заберу, вы не бойтесь, женка у меня добрая, вырастит. Хотя бы сначала, а там видно будет.

— Спасибо, Василий, да только его еще родить надо…

— Вот и я о том. Есть у меня придумка одна. Я при вас своего мальчонку оставлю, а вы, как совсем приспичит, его ко мне пошлите, чтобы сказал, что он вам больше не нужен.

— Зачем это?

— Сделаю так, чтобы государь из дворца на всю ночь или день уехал. Лучше бы ночь, конечно.

— Ну, тут уж не загадаешь.

И вот теперь они начали воплощать задумку Шкурина.

Екатерина быстрым шагом ходила по спальне, стараясь дышать поглубже и чувствуя, что вот-вот разродится. Стоило ей только лечь, как послышался какой-то шум, камеристка, бросившись к окну, с изумлением сообщила:

— Его Величество… и Воронцова куда-то спешно уехали.

— Что это?

Все выяснилось быстро. Шкурин ради помощи любимой хозяйке не пожалел собственного дома. Поняв, что у императрицы вот-вот начнется, он вывез из дома все ценное, отправил прочь свою семью, а сынишку к Екатерине, и, как только получил от нее сигнал, поджег собственный дом. Да так сильно, что запылал весь квартал!

Расчет был верный, император с подросткового возраста обожал смотреть на огонь и то, как тушат дома, сказывалась учеба у Якоба Штелина. Петру доставляло огромное удовольствие самому командовать тушением, а потому был приказ сообщать о каждом пожаре независимо от времени суток и без него ничего не тушить. Конечно, это была потеря времени, а часто и домов, но лучше потерять дом, чем головы.

Вот и в этот раз собиравшемуся ложиться спать Петру сообщили о большом пожаре. Через несколько минут император с фавориткой уже мчались по направлению к дому Шкурина, а навстречу им ехал сам хозяин полыхавшего строения. До утра, пока Петр командовал тушением пожара, а потом долго смотрел, как растаскивали угли и горелые бревна, Екатерина успела родить сына, а Шкурин увезти мальчика в корзине для белья к заранее подобранной кормилице.

Екатерина щедро отблагодарила Шкурина, а позже взяла его дочь к себе во фрейлины. Но Маша Шкурина в отличие от отца сыграла совсем другую роль в ее судьбе, именно она помогла подруге Дарье Щербатовой отбить у Екатерины любовника — Мамонова-Дмитриева…. Но это много позже, а тогда Маши и на свете-то не было.

Этот мальчик не просто выживет, он себя еще покажет. Это граф Алексей Бобринский, которого Екатерина будет опекать много лет, да и Орловы тоже.

Он удался внешностью больше в мать, а вот нравом в отца, а потому доставил много трудных минут Екатерине-императрице, вынужденной то выплачивать за него долги чести (карточные) в Париже, то воевать против его решения жениться на ком попало, то заставлять хоть как-то заняться делом… Но это тоже позже…

Петр вернулся во дворец уже утром, весь в саже, но довольный и возбужденный. Ночное происшествие заставило его забыть о поездке в Шлиссельбург и заключенном в крепости Иоанне Антоновиче. У императора была новая идея: он должен отвоевать у Дании когда-то отобранные ею земли Голштинии!

— Решено: война с Данией! И немедленно!

Он смотрел на супругу, одетую, как обычно, а не в широкое черное платье, и не мог понять, что изменилось. Первой сообразила Воронцова:

— О, переоделась!

— Переезжаем в Ораниенбаум! Павла оставишь с Паниным в Петербурге.

Хотелось крикнуть, чтобы ехал один, но Екатерина благоразумно промолчала. В Ораниенбауме ей будет проще держаться от него подальше.

— Жить будешь в Петергофе в Монплезире!

— Но в моих покоях моя мебель…

— Мне твоя мебель не нужна! Ты слышала? Не нужна! — И вдруг объявил: — Дядя Георг Голштинский приезжает!

Как в эту минуту Екатерина порадовалась, что уже родила… Георг давным-давно был в нее влюблен, именно с Георгом Фрикен узнала, что такое первый поцелуй. Если честно, то видеть кого-либо из родственников ей вовсе не хотелось, слишком откровенно унижал ее муж. Она не знала, что дядя в нужный момент сумеет ее спасти…

Екатерина из тех женщин, которых беременность и роды красят. У нее не выпадали волосы. Не крошились зубы, не темнела кожа… А уж после родов она обычно немыслимо хорошела. Так и в этот раз, тем более обошлось без осложнений. И Шкурин сообщал, что малыш чувствует себя хорошо.

Примчавшийся в Петергоф Орлов радовался, как дитя:

— Катиш, ты стала просто красавицей!

— А была?

— Я так соскучился…

Она отвела его руку:

— Нельзя, Гриша, пока нельзя… Еще раз скрыть беременность мне не удастся.

Как ни был взбалмошен Григорий, опасность понял даже он, только вздохнул:

— Долго?

Она пожала плечами.

— Катя, давай мы его сбросим?

— Вокруг императора полно войск, он собирает армию ради возвращения себе Шлезвига. Не время.

— Ждать, ждать, ждать! Терпеть не могу ждать!

Екатерине очень хотелось сказать, что это главное, чем она до сих пор занималась, вдруг подумалось, что Орлов может быть прав, как бы не оказалось поздно… Но пока нужны были деньги, а получить их можно только у иностранцев, свои, русские, не дадут, побоятся.

У кого? Попыталась намекнуть французам, но посланник Людовика XV барон де Бретель оказался нерешителен, к тому же он не верил в ее решимость и удачу заговора, в котором участвовали такие бузотеры, как Орловы… Англичане были понятливей, нужные деньги нашлись. В результате у Екатерины появилась симпатия к англичанам и неприязнь к французам, которые еще долго будут сказываться. Через много лет она сумеет переступить через прошлые обиды, и французский посланник Сегюр будет одним из ее лучших друзей.

Георг Голштинский был всячески обласкан императором России Петром III, но более всего его впечатлила, конечно, императрица, вернее, отношения между супругами.

— Фрикен… ты так изменилась!

В глазах бывшего возлюбленного восторг, тоненькая девочка, едва-едва во времена его влюбленности переходившая из состояния тощего гусенка в женское обличье, превратилась в настоящую красавицу. Конечно, были женщины и красивее лицом, и тоньше в талии, но цветущий вид Екатерины столь контрастировал с болезненным видом ее супруга, что Георг даже поразился. А уж о фаворитке и говорить не стоило. Как мог Петер предпочесть своей красавице и умнице жене эту грубую, отвратительную бабу?! Конечно, сердцу не прикажешь, любят и уродов, но когда рядом столько красавиц…

Еще непонятней стало, когда он увидел отношения между супругами. Петер все время норовил оскорбить, унизить жену, а та спокойно выносила все его безобразные действия. Георг сразу понял, под чью дудку пляшет император, и просто не мог придумать, как помочь племяннице.

Его помощь совершенно неожиданно пришлась кстати.

9 июня 1762 года император давал большой обед на четыреста персон в честь подписания договора с Пруссией. Этот договор для русских был настоящей пощечиной, они одержали несколько блестящих побед над прусскими войсками, а император одним росчерком пера отдал все завоевания обратно Фридриху! И вокруг него самого сплошь голштинцы, русские на вторых ролях, принижены и унижены. Особенно досталось, как всегда, Екатерине.

Ей очень не хотелось быть на этом пиру, словно что-то чувствовала. Хотя тут и особого предчувствия не нужно, ни дня без оскорблений! Она старалась держаться в стороне, не попадаться на глаза императору, была вежлива, предупредительна… Когда Петр удивился смене черного платья на нарядное, присела в глубоком поклоне:

— Я учла ваши пожелания, Ваше Величество.

Это тоже было крайне оскорбительно, ведь рядом с Петром, как всегда, Лизка Воронцова, да еще и с орденом Святой Екатерины на груди! Получалось, что кланялась не только императору, но и ей. Лизка стояла подбоченясь, нагло разглядывала наряд своей государыни… Но разве сейчас можно сказать, кто из них государыня?

Григорий Орлов бесился:

— К себе не подпускаешь, урода скинуть не даешь! Сколько ждать будем?

Он был прав и не прав одновременно. К себе не подпускала, боясь новой беременности, горячо обнимала, целовала, умоляя:

— Потерпи, Гриша, потерпи…

И против Петра выступать тоже не давала, не было столько сил, чтобы скинуть императора. Как ни обнадеживала Дашкова, как ни торопил, ярясь, Орлов, Екатерина прекрасно понимала, что пара гвардейских полков против силы самого Петра — это ничто. Не потому, что Петр силен или популярен, а потому, что у него армия.

— Потерпи, Гриша…

И сама терпела…

По случаю заключения договора с Пруссией Петербург убран точно в большой праздник — всюду флаги, бумажные фонарики и горящие сальные плошки, необходимости в которых не было никакой, потому как белые ночи… В Летнем саду и Екатерингофе гуляния… на улицах полковые оркестры и певцы…

Император желал, чтобы Россия праздновала. Праздновал только Петербург, да и то не слишком понимая, что именно. Русская армия была в возмущении, пруссаков побили, а император все отдал обратно. Ладно бы за выкуп или с почестями, так ведь просто так, из собственной дури. И над всеми свою немчуру поставил.

Манифест о дворянской вольности ничего, по сути, не изменил, потому как дворяне и раньше уходили в отставку по своему желанию в любое время и возвращались на службу, если бывала надобность или желание, а засилье голштинцев становилось все явственней.

Из Киля прибыли многочисленные родственники Петра, которым тут же были розданы доходные должности, из ссылки возвратились Миних, Остерман… немцы, немцы, немцы… казалось, немцы теперь повсюду. Втайне, только меж собой, хотя Тайная канцелярия больше не существовала, начали роптать: что же, русским теперь в полном подчинении у немчуры ходить? Так, глядишь, император-немец и вовсе Россию под Фридриха поставит.

Никто, в том числе и сам Петр, не сомневался, что так и будет. Фридрих повысил российского императора в должности в своей армии, и теперь Петр был вполне готов по единому движению брови обожаемого им Фридриха отправить русские полки куда угодно, хоть на Данию, хоть на турков!

В Большом зале огромнейших размеров стол, при котором от одного конца до другого привычно не слышно. Во главе император Петр Федорович, за его креслом дежурный генерал-адъютант Андрей Васильевич Гудович. Напротив вдалеке, как и полагалось по чину, императрица Екатерина Алексеевна, за ее спиной дежурный граф Сергей Александрович Строганов. Подле Петра почетный гость прусский барон Гольц, виновник торжества, и принц Георг Голштинский, как напоминание всем, откуда сам государь.

Многочисленные послы, дипломаты — ближе к императрице, то есть подальше от императора. Государь был не в духе, это заметно с первого взгляда, он словно искал, к чему придраться и на ком выместить свою злость. Тихая итальянская музыка и приглушенные голоса придворных и гостей не могли заглушить его резкий голос.

Но сначала все шло заведенным порядком, слуги нарезали жаркое, на золотых блюдах принялись разносить его по гостям, виночерпии живо наполняли бокалы пенистым французским вином… Екатерина тихонько вздохнула: может, обойдется?.. Только бы переждать первый тост, его должна произносить государыня за здоровье императорской семьи, а там уж она постарается стать незаметной, не привлекать внимание Петра к себе.

Внутри рос протест: ну почему она должна прятаться, вместо того чтобы блистать? Почему должна бояться этого невротика? И не только она, все за столом, кроме любимых Петром голштинцев и пруссаков, как и она сама, старались быть незаметными, не привлекать к себе внимание императора. Потому что в любой момент можно было ожидать оскорблений и унижений.

Даже умница Кирилл Разумовский притих, ему в последнее время доставалось от Петра немало. Ущербные личности всегда стремятся унизить тех, по сравнению с которыми чувствуют свою ущербность. Кирилл Разумовский, несмотря на свое пастушье происхождение, был куда более образован и не в пример умней Петра, а потому постоянно унижаем императором.

Екатерина осторожно окинула взглядом стол. Подле Петра и большую часть мест занимали немцы, обожаемые Петром голштинцы грубо шутили, хохотали, чувствуя себя при таком правителе полными хозяевами. Она тоже голштинка, если на то пошло, но она в другой половине стола, меньшей. Русские, напротив, сидели тихо, напряженно, осторожно косясь на что-то рассказывающего визгливым голосом Петра.

Они боятся, все они боятся… Даже те, кто не пугался врага в сражениях, кто был ранен, как вон Орлов, но не покинул поле боя, кто и Елизавете Петровне мог говорить в лицо не всегда приятное, даже эти боятся! Боятся, потому что знают, что русский император ненавидит русских, а еще потому, что не знают, что придет ему в голову в следующую минуту. Не боятся только гвардейцы вроде Орловых, но есть ли у них достаточная сила?

Екатерина смотрела на сидевших и понимала, что, стоит только начать, большинство из них против не будет, даже близкий к Петру Панин. Такие, как Панин, может, ее и не поддержат, но противиться не станут, потому что за несколько месяцев уже просто устали ожидать опалы, каприза императора, который любого может низвергнуть в Шлиссельбургскую крепость, отправить в ссылку, посадить под арест или разжаловать.

Петр для Екатерины уже много лет был превосходным учебным пособием, как не надо поступать. Сейчас она поняла: у хорошего правителя люди должны быть спокойны, они должны жить, не боясь внезапной, беспричинной опалы, не боясь самого правителя, должны жить с уверенностью, что могут быть наказаны только за дело или за предательство, но никогда по личному капризу.

Но чем такое понимание могло помочь сейчас самой Екатерине? Она покосилась на стоявшего в стороне Алехана Орлова, потом снова незаметно обвела взглядом зал. Да, русские не будут против, но и вперед не пойдут, одна надежда вот на этих бесшабашных гвардейцев. Гвардейские полки уже однажды принесли на трон русскую императрицу Елизавету Петровну, но сама Екатерина немка, в которой нет и капли русской крови. Хватит ли ее авторитета, как поклонницы всего русского, чтобы одолеть силу крови Петра, ведь он внук Петра Великого? Чуть вздохнула и отвлеклась от своих размышлений о силе, потому что пришло время произносить тост.

Зал затих, как обычно бывало. Первый тост поднимала государыня, потом следовали еще несколько торжественных, а потом все уже немного смешивалось, потому что в дальнем конце стола было плохо слышно, что происходит во главе, и там пили с некоторым опозданием, вставали тоже. Но каждому тосту соответствовал, как и при Елизавете Петровне, залп орудий на Дворцовой площади и нестройные крики прохожих «Ура!» за окнами дворца.

Все, кроме императрицы, встали. Она посмотрела на мужа чуть недоуменно, тост предполагался за их семью, можно и не вставать, изящным движением подняла бокал и спокойным, но достаточно громким голосом провозгласила:

— За здоровье императорской фамилии!

В ответ раздалось дружное «Виват!», за окном бухнули пушки, раздались нестройные крики прохожих и солдат.

От Екатерины не укрылось, что Петр обернулся к Гудовичу и что-то резко приказал, кивая в ее сторону, но главное, что сидевшие ближе к императору послы поспешно изобразили крайнюю заинтересованность в салатах и жарком… Ясно, снова какая-то гадость.

Петр действительно приказал Гудовичу спросить у императрицы, почему она не встала во время тоста, в то время как другие члены фамилии стояли. Вопроса не понял никто из слышавших, в том числе и Гудович, но не выполнить приказание адъютант не мог. Да, сидел сам император, который мог не вставать при тостах, но ведь и императрица — член императорской фамилии.

Екатерина чуть приподняла бровь:

— Передайте Его Величеству, что поскольку императорская фамилия только и состоит из самого государя, меня и нашего сына, то я не полагала, что мне должно вставать при сем тосте.

Остальные присутствующие уже встали, ожидая следующий тост, все затихло, даже музыка по знаку капельмейстера стихла. В напряженной тишине были слышны только шаги Гудовича, потом резкий голос Петра:

— Ну? Чего она не встала, снова ноги болят?

Гудович передал ответ императрицы. Петр взорвался:

— Ну, так ступай и скажи, что она дура! А к императорской фамилии относятся и наши дяди, голштинские принцы, которые встали!

Гудович чуть замялся, Петр повысил голос:

— Ступай и скажи!

Изобразить заинтересованность в содержимом тарелок не получалось, потому что стояли, гостям срочно пришлось разглядывать свои кубки.

Гудович шел словно на Голгофу, Петр понял, что он как-нибудь смягчит оскорбление. А потому поднялся и вдруг заорал на весь зал, срывая свой визгливый голос:

— Дура! Ты дура!..

Снова наступила звенящая тишина, кажется, даже пушки за окном перестали бить, только потрескивали свечи в больших роскошных канделябрах. Граф Строганов за спиной Екатерины прошептал:

— Ваше величество, если вы сдержитесь, то будете самой разумной в этом зале.

Она прекрасно понимала, что граф прав, но просто проглотить обиду, молча уткнувшись в свою тарелку, не могла тоже. И императрица нашла единственно верный выход, она обернулась к Строганову и чистым, нежным голосом спокойно попросила:

— Сергей Александрович, расскажи-ка что-то забавное, Его Величество скучать изволит… Ты много анекдотов знаешь…

Граф чуть поклонился и попросил Петра:

— Ваше Величество, позвольте поведать одну ныне известную в Париже историю…

Не дожидаясь новой выходки императора, с внутренним содроганием, которое, однако, не проявилось внешне, Строганов рассказал забавную историю о герцоге Макюрепуа, заснувшем от монотонного голоса версальского епископа на каком-то приеме. Когда герцога предложили разбудить, епископ посмеялся, мол, пусть спит, лучше помолчит он сам. В ответ Макюрепуа сладко почмокал губами и объявил:

— Если вы замолчите, то я спать уже не смогу…

Государыня улыбнулась:

— Очаровательно. Благодарю вас, граф.

Посмеяться решились немногие, но императрица по сравнению со своим ненормальным мужем оказалась на такой недосягаемой высоте, что Петр едва сдержался, чтобы не запустить в нее чем-нибудь через весь стол. Он вскочил:

— За здравие Его Величества короля Пруссии!

Все вскочили, дружно грянув «Виват!». Екатерина поднялась медленно и спокойно, так же спокойно подняла свой бокал и пригубила его.

Принц Георг Голштинский переводил взгляд с мужа на жену, которую было плоховато видно, но присутствие которой ощущалось совершенно явственно. Насколько же Фрикен выше Петера! Как она умеет держаться! За что этому недоумку такая жена?

Остальное время обеда прошло напряженно, но больше Петр к жене не приставал. Он напился, но не до потери сознания, а до того состояния, в котором был способен совершать особенные глупости, был просто в бешенстве. Голштинские дяди переглянулись меж собой, Георг понял, что должен опекать императора до тех пор, пока тот не придет в себя…

Так и случилось, стоило выйти из-за стола, как Петр начал свои угрозы:

— Умники! Думают, при мне можно говорить что угодно! Я их разгоню, всех этих умников! Барятинский!

Князь поспешил на зов императора. Георг осторожно попытался урезонить племянника:

— Петер, не думаю, что сейчас время разбираться…

Но император был настойчив:

— Барятинский, этого умника с его анекдотами вон в деревню! Пусть там… — Петр рассмеялся и громко икнул, махнул рукой, довольный собой, — …пусть там их свиньям рассказывает!

Император обернулся к крепко державшему его под руку Георгу:

— Русские… они все свиньи… Все! Даже моя жена!

Георг понял, что пора спасать ситуацию:

— Петер, но твоя жена немка…

— Врет! Она русская! Она любит все русское! Вот ее надо в Шлиссельбург к Иоанну Антоновичу! Барятинский!

Петр крутнулся в сторону генерал-адъютанта и едва не выскользнул из руки дяди. Георг все же сумел удержать пьяного государя, попытался отвлечь, зашептал на ухо по-немецки:

— Петер, разберемся с этими русскими завтра. Пойдем сейчас спать.

— Спать? Пойдем! Только сначала отправим в крепость эту шлюху! Бар-р-рятинский, императрицу арестовать и в крепость! Немедленно!

Князь замер, обомлев. Где это видано, чтобы государь государыню под арест отдавал, да еще и в таком виде?! Что делать? Не выполнять приказ нельзя, Петр все помнит, что приказывает, но и выполнять тоже никак, завтра небось проспится, и тогда вместо императрицы в Шлиссельбурге окажется сам Барятинский.

Георг сделал князю знак, чтобы подождал, снова зашептал Петру:

— Петер, не стоит этого делать… это опасно…

— Почему? — оторопело уставился на него Петр.

Не зная, что придумать, Георг сказал наугад:

— Русские правители никогда не отправляли своих жен в крепость. Даже Петр Великий. А ты его внук.

Император вдруг весело захохотал:

— А я буду первым!

Георг понял, что простыми уговорами не получится, и вдруг гаркнул, словно фельдфебель на плацу:

— Не сегодня!

Сработало, император по привычке попытался вытянуться во фронт, не получилось, ноги не держали, потеряв равновесие, он снова крутнулся в руке у дяди, но на сей раз Георг держал государя особенно крепко.

— Хорошо, после! Барятинский, сегодня императрицу не арестовывать! Но потом…

Он еще долго пытался объяснить, что он сотворит с опостылевшей супругой и ее выродком-сыном. Хорошо, что эту сцену не видел никто из посторонних, Георг успел утащить бушующего правителя подальше от чужих глаз. Барятинский отер лоб платком и чуть перевел дух. Жаркий все же выдался июнь в Петербурге…

Георг отправил к Екатерине слугу с просьбой не ложиться спать, пока он с ней не поговорит. Ждать пришлось долго, император уснул только под утро, все грозя и грозя своей супруге, он пытался убедить дядю, что с Екатериной нужно поступить «вот так!», при этом показывал сжатый кулак. Георг Голштинский ломал голову, как отвести беду от своей давнишней любви, он прекрасно видел, что жена Петра не виновата, но видел и то, что добром сие дело разрешить не удастся.

Глядя на пьяного императора, Георг соображал и другое. Екатерина слишком умна, чтобы не понимать, что ее ждет. Петра терпеть не могут многие русские, барон Гольц прав, в Петербурге наверняка зреет заговор против императора. И не может быть, чтобы об этом не знала Екатерина. А если знает, значит, поддерживает, нельзя же не поддерживать заговора против своего обидчика. Голштинец понял и то, что ему самому тоже стоит поддержать и заговор, и племянницу, чтобы немного позже не оказаться в числе тех, кого следом за Петром пнут коленом под зад.

Для этого Екатерина должна дать ему гарантии будущего благоволения. Уговаривая Петра ничего не предпринимать против супруги, Георг старался прежде всего для себя.

А у государыни в это время был Алехан Орлов, он пришел сразу, как только освободился с дежурства, был возбужден и зол на государя донельзя:

— Будь моя воля, я бы его прямо в зале придушил, да знаю, что убить не дадут и будет только хуже… Сколько его можно терпеть, Катя?

Договорить не успели, Шаргородская сообщила, что идет принц Георг.

— Этот зачем?

Екатерина молча показала рукой на занавес, отделяющий кабинет от приемной. Алехан бесшумно скрылся.

Георг Голштинский говорил по-немецки, но Орлов понимал, хотя и не все.

— Петер стал совсем неуправляем. Сегодня я с трудом удержал его от глупости…

Екатерина уже знала об этой «глупости», которая могла ей самой стоить в лучшем случае свободы, в худшем — жизни. Усмехнулась:

— Стал?

— Он и был таким?

— Конечно, только не был императором.

— Как же ты терпела столько лет?

— А что я должна делать? Возражать много хуже.

— Фрикен, так не может продолжаться долго…

Она молчала. Георг взволнованно прошелся по приемной, остановился у самого занавеса, немного постоял, перекатываясь с пятки на носок и обратно, потом тихо проговорил:

— В Ораниенбауме у Петра полторы сотни голштинцев. Но и им надоела глупая муштра, каждый день парады и учеба на плацу. Они могут не занять его сторону…

Больше ничего не нужно было объяснять, Георг все прекрасно понимал, и то, что он сказал, означало, что сам принц на стороне племянницы, но не племянника.

Екатерина замерла. Вот сейчас, сказав одно-единственное «да», она может поставить на свою сторону того, кто ближе всего к Петру, того, кто может помочь ей с меньшими силами и деньгами сбросить ненавистного мужа. Но!..

Одновременно это означало, что она потеряет доверие Орловых и остальной гвардии, зато приобретет зависимость от голштинских родственников на долгие годы. Гвардия никогда не станет возводить ее на престол вместе с немцами, скорее выступит за Павла. Тогда два пути: либо победят гвардейцы, и она будет отправлена вместе с мужем в Голштинию или посажена, как Анна Леопольдовна и Антон Ульрих в тюрьму, либо голштинцам удастся разогнать гвардию, и тогда она станет императрицей, но куда более ненавистной русским, чем тот же Петр.

Ей НЕЛЬЗЯ принимать помощь голштинцев даже против Петра!

И сейчас Екатерине предстоял очень трудный и опасный выбор — выбор между родными немцами и русскими. Она в любом случае попадала в сильнейшую зависимость, но очень разную.

Все это пронеслось в голове с сумасшедшей скоростью. Дядя Георг ждал ответа. Ждал его и Алехан Орлов, замерший за занавесом. Кого выберет Екатерина?

Мгновение показалось вечностью…

— Я… не могу…

Принц Георг чуть усмехнулся:

— Его все равно сбросят, Фрикен. Не рискуй, ты можешь погибнуть.

— Господь не допустит…

Все, черта проведена, обратного пути нет.

Дядя вздохнул:

— Я буду сдерживать его, сколько смогу.

— Не рискуй излишне…

Все, что она могла ответить. Орлов тихонько перевел дыхание: Екатерина выбрала их!

Глядя вслед дяде Георгу, Екатерина чуть не плакала. Вот сейчас она собственными руками отказалась от помощи очень сильного союзника. Но только потому, что принимать помощь и его, и гвардии невозможно. И сказать Георгу, что есть сила, которая стоит за ней, тоже нельзя.

Орлов бесшумно возник на пороге кабинета.

— Ты понял, что он сказал?

— Понял. Я хоть завтра, да только немного рано, Катя. Потерпи, немного потерпи. И не слушай Гришку, он в переворотах ничего не смыслит.

Почему-то это вызвало смех:

— А ты смыслишь?

Он подошел совсем близко, Екатерина уже перестала пугаться страшного шрама, делившего лицо на две части…

— Эх, Катя… не будь моего шрама… был бы Гришка в з…

Алехан не договорил, но и без того понятно.

— Жди, сам приду.

Он был уже у самого окна, готовясь привычно сигануть через подоконник, когда Екатерина все же укорила:

— «Приду»… Меня в любой день могут в крепость отправить.

Алехан обернулся, сверкнули белые полоски зубов, Екатерина почему-то подумала, что ухмылка у него весьма хищная.

— Не бойсь… не довезут, отобьем!

Да, не будь у Алексея Орлова безобразного шрама, он пришелся бы ей по душе больше красавца Григория…

Остаток ночи она провела без сна. Будущее было страшным, но так манило! Это как над пропастью, понимаешь, что нельзя, а шагнуть тянет. Но на сей раз ей предстояло не просто шагнуть, но и выжить после такого шага. Выжить и править… долго-долго…

Про шагнуть и опасность она понимала, а вот про «долго-долго» пока не подозревала.

Ночью не спали не только Екатерина, Георг Голштинский и Алехан Орлов, большинство послов провели остаток ночи у письменных столов, строча донесения своим правителям. В ближайшие дни Европа должна знать, сколь непредсказуемый и странный император в России, как нелепо он себя ведет. Даже барон Гольц отозвался отнюдь не в пользу Петра.

Петр желал оскорбить, унизить Екатерину, но получилось наоборот, унизил сам себя, симпатии практически всех присутствовавших на обеде, даже сторонников императора, оказались на стороне его супруги. И ненавидевшие или боявшиеся Екатерину сознавали, что поступок Петра не просто нелеп, он абсурден и недостоин правителя и просто нормального человека.

Проспавшись, это осознал и Петр. Он просто рвал и метал, очень хотелось просто уничтожить супругу, растоптать ее, но Екатерина выдерживала все унижения с таким видом, что оставалась на высоте. Сколько же она может терпеть?

Противостояние стало нешуточным, вернее, пока Екатерине все же удавалось избегать открытых стычек. Петр распорядился ей ехать в Петергоф, но поселиться в Монплезире, а сам отправился в Ораниенбаум. Это было ей на руку, пореже видеть постылого мужа, почаще встречаться с милым Гришей…

Но события разворачивались довольно быстро. Петр намеревался лично возглавить наступление на Данию с целью вернуть когда-то отобранный у Голштинии Шлезвиг, но до отъезда должен быть решить, как быть с Екатериной.

Что скоро развязка, понимали все, оставлять императрицу с сыном в Петербурге, отправляясь за границу, нельзя. Возвращенный Петром из ссылки Миних вообще укорял того, что не держит опасную женщину под арестом, но Петр только отмахивался, он был столь увлечен новой идеей — войной с Данией и своими будущими подвигами в этой войне, что не желал замечать ничего другого.

Нельзя сказать, чтобы все бездействовали, за Орловыми, особенно за Григорием, пристально следили, в гвардейских полках полно шпионов, Тайная канцелярия хоть и отменена, продолжала действовать, пусть и не так жестоко и рьяно.

В июне за два дня до Петрова дня император прислал супруге сообщение, что приедет со своей свитой, то бишь фавориткой, ее фрейлинами и своими приближенными в Петергоф, чтобы отпраздновать тезоименитство там. Тон сообщения не оставлял сомнений: ничего хорошего Екатерину не ожидает. Что это, он намерен объявить ее незаконной, посадить в крепость, приказать казнить?

Екатерина попросила тайно приготовить лодку, чтобы иметь возможность бежать хоть так, но что за надежда на крошечное суденышко, если есть угроза жизни? Да и в Петергофе тоже полно тайных агентов… Была еще одна надежда — сбежать как раз в то время, когда Петр будет веселиться со своей Лизкой в Петергофе. Он обязательно постарается унизить ее прилюдно, значит, время до Петрова дня у нее было. Что за время — один день…

Но повернуло все не так, как рассчитывали все.

В тот же вечер был арестован поручик Пасек, который в пьяном виде неуважительно отзывался об императоре и грозил всякими неприятностями. Друзья прекрасно понимали, что арест Пасека приведет к повальным арестам и остальных. Медлить было нельзя…

Орловы собрались все вместе, услышав новость о Пасеке, загорелись как порох — вот он, тот самый случай, который подтолкнет воз с горы. Дольше медлить нельзя!

— Я поеду за Катей! — Григорий вскочил, схватил оружие.

— Стой! — голос Алехана тверд, как никогда. — За тобой Перфильев следит так, что и доехать не успеешь, арестуют обоих.

— Но ее надо предупредить!

— Не просто предупредить, Гриша, а привезти ее сюда. Все, время пришло! Завтра будет поздно. Ты поедешь в Измайловский полк, только будь осторожен, помни про Перфильева. Федор, бегом к Разумовскому, он знает, что делать дальше.

— А в Петродворец?

— Я сам. Все быстро и осторожно.

Первым из казарм вышел Григорий Орлов. Чуть пошатываясь, словно был пьян, крикнул извозчика и громко объявил, чтобы правил к казармам Измайловского полка. Стоило ему отъехать, как к другому извозчику бросился еще один офицер:

— Гони за ним, только постарайся, чтобы не заметили.

Как можно не заметить экипаж на пустой улице? Но первому пассажиру было совершенно наплевать на преследование. Напротив, добравшись до казарм Измайловского полка, Григорий Орлов замешкался и вдруг, заметив Перфильева, бросился к нему с воплем:

— А-а… друг! Пойдем выпьем!

Тот попытался отнекиваться, мол, я не пью.

— Я тоже! Но… выпью! С т…тоб-бой с уд-довольствием!

Видя, что Перфильев намерен вообще улизнуть, Орлов вцепился в него обеими руками:

— Черт с тобой! Не хочешь пить, пойдем играть! Иначе я вызову тебя на дуэль!

Понимая, что пьяный Орлов действительно это сделает, Перфильев сел с Григорием за стол. Тот, продолжая разыгрывать пьяного, постепенно проиграл ему три тысячи, однако после каждой партии настаивая на выпивке. К концу игры Перфильев не то что на ногах не держался, он целовал проигравшего Григория и со слезами рассказывал, что император приказал строго следить за любовником своей жены.

— За кем?

— За любовником.

— За любовником? Я тоже хочу за любовником.

— Давай вместе, — согласился окончательно напившийся Перфильев.

— Только ты никуда не уходи…

— Не, я тут прилягу…

Глядя на Перфильева, мирно устроившегося смотреть сны, Григорий вздохнул:

— За мной и такого дурака… Обидно.

А в это время Федор Орлов добрался до Разумовского. Кирилл, выслушав сообщение об аресте Пасека и действиях остальных братьев, только коротко кивнул, достал из потайного шкафчика бюро какую-то бумагу и махнул рукой Федору, чтобы шел за ним. Вдвоем они приехали к Тауберту, заведовавшему типографией Академии наук.

Тауберт, разбуженный среди ночи и спешно привезенный в типографию, таращил сонные глаза на своего начальника, не в силах понять, что случилось.

— Вот, немедленно прикажите набрать это. Экземпляров как можно больше.

У Тауберта волосы приподняли парик, потому что на листе, поданном ему Разумовском, был… манифест о низложении императора Петра и восшествии на престол Екатерины!

— Нет, нет! Это невозможно!

— Почему?

— Это… это свершилось?

Тауберт был так перепуган, что, казалось, забыл русский язык, принялся говорить на латыни.

Разумовский понял, что, пока бедолага придет в себя, они потеряют слишком много времени, а потому, глядя в глаза директору типографии, твердо произнес:

— Теперь вы знаете слишком много, в случае чего дело будет идти и о вашей голове тоже. Отступать некуда. Набирайте.

Как и на большинство нерешительных людей, простой приказ подействовал на Тауберга куда лучше уговоров. Манифест тут же начали набирать.

А Алексей Орлов ехал в Петергоф. Мчаться нельзя, лошадям еще везти карету в обратный путь; верхом никак, Екатерина должна появиться перед солдатами в женском, а не мужском наряде. Она женщина-мать, которую злой император решил отправить вместе с сыном — законным правнуком Петра Великого — в крепость.

В Петергофе полно голштинцев, охраняющих опальную императрицу. Но Алексею не привыкать, пробрался тайно, стукнул в окно, ему быстро отворили. Предупрежденный Шкурин не спал ночами. Он же быстро провел к Шаргородской. Та прижала руки к груди, испуганно раскрыв глаза:

— Что?!

Орлов просто отодвинул камеристку в сторону и решительным шагом прошел в спальню. Екатерина спокойно спала. В другое время Алексей обязательно полюбовался бы красивой спящей женщиной, но не сейчас. Он тронул императрицу за плечо:

— Катя…

Та вскинулась, но не закричала, не позвала на помощь.

— Катя, вставай, пора… Пасек арестован!

— Позови Шаргородскую.

Камеристка была уже в спальне.

— Карета у дальнего выхода. Только не привлекайте внимания.

Орлов исчез так же, как появился. Екатерина бросилась одеваться. На кресле лежало приготовленное к завтрашней встрече парадное придворное платье. Шаргородская взялась за него. Екатерина на мгновение задумалась, потом решительно махнула рукой:

— Траурное, только без вуали!

Все верно, она не должна показывать радость, это скорее скорбь, что приходится так поступать…

Как всегда, впопыхах пуговицы не желали нормально застегиваться, рукава путались, завязки рвались. Но они не обращали внимания на такие мелочи, главным было выбраться к карете и уехать из Петергофа. Теперь Екатерина знала свое будущее, свое и Павла, уготованное Петром. Она не желала этого будущего, она выбрала себе иное.

Шаргородская с завистью смотрела на свою императрицу, казалось, та вовсе не волновалась, постепенно успокоилась и камеристка. Им удалось проскользнуть почти до ворот, когда они вдруг увидели двух прогуливающихся мужчин подальше на аллее. Гулять на рассвете… понятно, что это охрана. Дамы быстро нырнули в кусты. Выходить в эти ворота немыслимо, их сразу обнаружат и поднимут тревогу. Тогда точно крепость, и никакой Орлов не спасет.

Знаками подозвали к себе Шкурина, отправили сказать, чтобы карета подъехала к другим воротам. Это тоже опасно, там могли встретиться горожане, но выхода не было, хоть это основательно затянуло время.

Карету удалось незаметно перегнать к другому выходу из парка, поручик Василий Бибиков, приехавший с Орловым, издали махал рукой. Осторожно пробрались к выходу, быстро сели в карету, Орлов вскочил на козлы к кучеру, и тронулись в обратный путь.

Некоторое время у Екатерины с Шаргородской не попадали зуб на зуб, неизвестно, чем закончится эта скачка. Выбор невелик — либо трон, либо крепость, причем не меньше самой императрицы рисковали и ее помощники. И вдруг она… расхохоталась! Шаргородская почти с ужасом смотрела на Екатерину, а та тыкала пальцем на ее босую ногу. Пробираясь по парку, Шаргородская где-то потеряла туфлю и даже не заметила от волнения. Но это было не единственной причиной смеха. Сама Екатерина оказалась в ночном чепце с кружевами.

Орлов, услышав смех в карете, беспокойно оглянулся. Екатерина показала ему чепец, который сорвала с головы, Алексей понял, тоже рассмеялся. И тут им навстречу попался придворный парикмахер, который должен в семь часов утра причесывать императрицу. Отпускать его в Петергоф нельзя, добравшись туда, он непременно начал бы разыскивать пропавшую государыню. Хорошо, что Екатерина заметила Мишеля раньше, чем они успели разминуться. Карету срочно остановили и пригласили парикмахера внутрь ехать с собой.

Несколько минут совершенно ошалевший от такого поворота дел Мишель пытался сообразить, почему императрица перед ним в таком виде, куда они мчатся без охраны, без сопровождения и в простой карете. Пришлось и ему вместо объяснений просто приказать:

— Причешите меня, насколько это возможно!

Занявшись привычным делом, Мишель несколько успокоился, конечно, страшно мешали неровности дороги, но выбирать не приходилось.

— Мишель, не стоит делать парадную прическу, скорее наоборот, но я не должна быть растрепой. Красивая скромная женщина…

Самым ужасным было падение одной из лошадей, они не выдержали езды сначала в одну, потому в другую сторону. В результате они оказались посреди дороги без возможности двигаться дальше! На счастье Екатерины, навстречу попался крестьянин с парой лошадей. Орлов кинулся к нему:

— Отдай своих лошадей, озолочу!

Уплаченных денег хватило бы на новую тройку, к тому же странные люди оставили ему свою неплохую, только уж очень усталую лошадь.

Быстро перепрягли и двинулись дальше. Не смеялся уже никто, чем ближе к Петербургу, тем волнительней. Пока удирали из Петергофа, главным было отсутствие погони, а теперь перед всеми встала громада предстоящего. Особенно перед Екатериной. Если для Шаргородской главное добраться до Петербурга, для Орлова — совершить этот переворот, то для Екатерины с переворота, если он удастся, все только начиналось… И она это прекрасно понимала. Но отступать некуда, даже вернувшись обратно и бросившись в ноги Петру, она не избежала бы печальной участи Иоанна Антоновича.

За несколько верст до Петербурга их уже встречал Григорий Орлов. Он буквально бросился к карете:

— Что так долго?!

— Как Измайловский полк? — вместо объяснений откликнулся Алексей.

— В порядке. Обещал несколько бочонков водки и новую рясу священнику.

Григорий заглянул в карету и встретился с восторженным взглядом Екатерины. Даже в такую минуту она не могла не отметить, сколь хорош гарцующий на красивом коне ее возлюбленный!

Алексей Орлов подстегнул лошадей:

— Вперед!

Уже перед самыми казармами Екатерина вдруг внимательно посмотрела на Мишеля и… решительно потянула из волос все шпильки. Роскошные волосы рассыпались по плечам. Шаргородская ахнула, а Мишель, напротив, достал из своего большого баула позолоченный венок и протянул императрице. Вдвоем с камеристкой они быстро закрепили венок на волосах Екатерины. Самое время, потому что карета остановилась у казарм.

Под барабанный бой императрица шагнула из кареты навстречу неизвестности. В черном траурном платье, с красивыми каштановыми волосами, чуть развевающимися на ветру, стройная и прямая, она величественно двигалась к стоявшим солдатам. Тишину, казалось, нарушали два звука: барабанный бой и стук ее собственного сердца.

— Я пришла к вам просить защиты. Мой супруг император Петр Федорович приказал заключить меня и моего сына, правнука Петра Великого, в крепость и погубить там.

Она нашла единственно правильные и возможные слова. Она не приказывала изменять клятве, не звала идти свергать императора, пусть и не венчанного пока, — красивая, мудрая, любящая все русское (а об этом знали все!) женщина просила защиты себе и своему ребенку. Разве можно отказать, даже если это супротив принесенной немчуре клятвы?

И тут голос Григория Орлова:

— Матушке Екатерине ура!

Полк взорвался в едином порыве:

— Ур-ра!.. Ура!!! Ура!!!

Екатерина чуть не расплакалась, на глазах выступили слезы, и она не стала их сдерживать, среди криков «Ура!» тут же послышались успокаивающие заверения:

— Не плачь, матушка, не дадим в обиду!

Вот это важней всего, у нее были защитники, вот эти русские солдаты, грубые, крепкие мужики не дадут ее в обиду. Пусть пока их немного, но, как говорится на Руси, лиха беда начало.

Теперь в Семеновский полк, там тоже обещана поддержка. Екатерина уже пересела в открытую повозку Барятинского.

Понимали ли они, что сделает Петр в случае неудачи переворота? Если и понимали, то русская душа такова: коль со всеми вместе, так и крепости голыми руками брать! Семь бед — один ответ. Семеновцы с восторгом присоединились к измайловцам. Теперь толпа была столь большой и шумной, что горожане никак не могли оставаться в домах, все улицы заполонил народ, теперь кричали «Ура матушке Екатерине!» не одни солдаты, весь народ. Толпа столь велика, что сквозь нее трудно пробиться, потому двигались медленно. Впереди был строптивый Преображенский полк. Там служил Воронцов, для которого измена Петру означала гибель, брат фаворитки императора никак не мог поддерживать Екатерину.

И тут стало ясно, что переворот совершенно не продуман, потому что измайловцы и семеновцы безоружны, а вот преображенцы даже построены в каре и готовы открыть стрельбу! Это Орловы полагались на водку и энтузиазм, а Семен Воронцов, пока толпа ликовала, успел подготовиться к отпору.

Казалось, все захлебнулось, еще мгновение — и в безоружных солдат полетят пули. Кое-кто даже попятился. Екатерина встала в экипаже в полный рост… И вдруг в наступившей тишине раздался голос майора Преображенского полка Меньшикова:

— Ура императрице Екатерине!

Миг — и толпа снова взорвалась восторженными криками, причем с обеих сторон. Строй преображенцев сломался, они кинулись навстречу собратьям по оружию… обниматься!

Воздух ревел единым возгласом:

— Матушка Екатерина!

Если и были несогласные, недовольные, то забились в углы и молчали, стараясь не привлекать к себе внимания. Воронцов надломил поднятую над головой шпагу в знак, что сдается. Его и Воейкова, также выступавшего против, арестовали, но потом выпустили и позволили уехать за границу.

А толпа двинулась теперь к собору Казанской Божьей Матери, где их уже встречали священники, предупрежденные о происходившем.

Вот когда сказалась приверженность Екатерины к службам, и в соборе в том числе, вот когда ей помогло и почитание святых, и соблюдение всех постов и молитв, и прекрасное поведение во время погребения Елизаветы Петровны. Священники собора, обиженные императором, охотно благословили ту, которая всегда была подчеркнуто послушна всем канонам православия. Архиепископ Новгородский, столько раз благословлявший ее прежде, благословил и теперь, причем как царицу-самодержицу Российскую.

Толпа снаружи собора, услышав об этом, ревела с утроенной силой.

Свершилось! Теперь она имела право называться самодержицей, она победила, за ней полки, расквартированные в Петербурге, за ней духовенство, за ней народ. Конечно, у Петра армия, но и там прекрасно знают, что император самодур и хочет все отдать немцам, а императрица, напротив, пусть и немка, а своя, русская!

Разумовский, пробившись к Екатерине, протянул ей листок:

— Манифест!

Она глянула и все же расплакалась:

— Когда успели-то?

— Вот ночью и печатали…

— Спасибо! — Только сжала руку, расцеловать бы за такую приверженность, но сейчас нельзя, на них смотрели тысячи и тысячи глаз. Эти тысячи любили и Кирилла Разумовского, ведь он простой, он из пастушков… А потому появление гетмана Украины рядом с новой государыней вызвало новую бурю восторга: ну, сказано же, что наша! Русская она! Ее просто украли и тайно вывезли в Голштинию, а государыня Елизавета Петровна, как только узнала, оттуда вызволила и в Петербург вернула!

Каких только толков и слухов не пошло по городу, но все они были за, а не против новой государыни. Матушка Екатерина! Она любила все русское, она соблюдала посты, она говорила по-русски, не то что ее супруг! Тут же вспомнили и первую серьезную болезнь Екатерины, когда простыла, зубря русские слова…

Ура матушке Екатерине Алексеевне!

Священники во главе с епископом Новгородским принимали присягу у солдат перед Зимним дворцом, а сама императрица прошла внутрь и тут же потребовала к себе сына. Неизвестно, обдумывала ли она все заранее или получилось как-то само собой, но Екатерина снова нашла верное решение. Она взяла на руки заспанного, в ночной рубашечке Павла и подошла с ним к открытому окну.

Появление красивой женщины с ребенком на руках, да еще и таким вот сонным, беззащитным, произвело столь сильное впечатление, что рев толпы заглушил даже пушечные залпы. Перепуганный малыш тер глаза и прижимался к матери. Внизу ревела и рыдала от восторга огромная толпа.

Все!

После присяги на улицах зачитывали манифест о восшествии на престол. Ее единовластном восшествии.

Екатерина знала, что делала: причинами, по которым она вынуждена взять власть в свои руки, императрица называла уже не угрозу себе и сыну, а обиду православной церкви, унижение и оскорбление русской армии и всех русских, победивших, но вынужденных преклонить колени перед побежденным злодеем. И снова народ ревел от восторга, казалось, что государыня избавила православную веру от погибели, а русских от порабощения и унижения. Ай да матушка Екатерина!

Алексей Орлов подошел к Екатерине, чуть наклонился к уху, все же ростом высок:

— Ваше величество, все выполнили.

Он поражался самообладанию этой женщины, она только что совершила государственный переворот, но держалась так, словно ничего необычного не произошло. Этой уверенностью заражались все вокруг. А приказала Екатерина срочно перекрыть все дороги в Ораниенбаум и не выставлять пока много спиртного, еще не все кончено.

Кроме того, в Кронштадт на флот с особыми полномочиями отправлен адмирал Талызин, тайные посланцы поехали и в полки, собранные для ведения войны с Данией. Нужно опередить Петра, который просто мог отдать приказ наступать, и тогда все семеновцы, преображенцы и измайловцы, вместе взятые, окажутся разбиты, а народ Петербурга перевешан, не говоря уже о самих заговорщиках.

Именно потому и перекрыты дороги в Ораниенбаум, чтобы при императоре как можно дольше не знали о происходящем в столице.

Там и не знали…

Петр, как и обещал, поехал в Петергоф праздновать Петров день. Праздник на следующий день, но император, видно, решил устроить себе празднование уже без постылой супруги, для чего избавиться от нее накануне.

Спали допоздна, поскольку в предыдущий вечер долго пировали, повод один — мир с Пруссией. В Петергоф ехали веселой компанией, главный гость, конечно, барон Гольц, рядом возвращенный из ссылки Миних, князь Трубецкой и два Воронцовых — канцлер Михаил и его брат Роман, отец фаворитки, сама фаворитка и семнадцать фрейлин.

Беспрестанно шутили и смеялись, недавно Петру пришла в голову занятная идея: развести всех своих придворных и переженить их снова, причем право выбора предоставить дамам. Прелестницам это понравилось, они принялись выбирать себе новых супругов, не рисковали только те, чьи мужья были поблизости. Конечно, разговоры о такой вольности дошли до ушей мужей, оставшихся в Петербурге, чем вызвали их молчаливое недовольство.

В линейке (многоместном экипаже, где сидят боком по ходу движения) шло оживленное обсуждение возможных вариантов, дамы притворно ахали от открывающейся перспективы, хихикали, отпуская едкие шуточки по отношению друг к дружке. Смеялась визгливым смехом фаворитка. Ее даже не спрашивали, кого выберет, Лизка, конечно, не ах как умна, частенько прилюдно ругала императора за неспособность удовлетворить в постели, но даже ей не пришло бы в голову менять партнера. От добра добра не ищут, пусть неспособный, зато император. Нет, Лизка млела от одной мысли, что уже завтра, даже сегодня ненавистная соперница будет сидеть в крепости, а она сама наконец станет супругой Петра!

Вперед отправлен Гудович, проверить, все ли готово к приезду развеселой компании. В линейке мрачным сидел, пожалуй, только Миних. Ему с самого начала не нравилась идея императора отбыть из Петербурга в Ораниенбаум, оставив Екатерину и сына в столице. Он долго убеждал Петра, что этого делать нельзя — опасно, но добился только одного: Петр приказал супруге с сыном перебраться в Петергоф. Та переехала, но без мальчика.

И вот теперь после настоятельных просьб недавно вернувшегося из ссылки генерала Миниха и канцлера Воронцова Петр решился, наконец, разобраться с супругой. Но сердце осторожного немца сжималось от дурного предчувствия. Тем неприятней было видеть разряженных дам, слышать их не вполне пристойные шуточки и визгливый смех.

Колесо попало в какую-то ямку, Воронцову подбросило, она придавила собой старика Трубецкого, тот охнул, все же фаворитка у Петра отъела немалые телеса, послышалась отборная ругань самой Лизки и смех остальных.

Из-за этого происшествия не сразу заметили, что галопом возвращается Гудович. Его увидели одновременно Петр и Миних, оба приподнялись со своих мест:

— Что случилось?!

Дамы, не разобравшись, в чем дело, принялись рассказывать, что Елизавета Романовна придавила князя Трубецкого. Петр гаркнул:

— Молчите, дуры!

Вмиг стало тихо. Гудович, подъехав, поведал нечто странное: в Петергофе императрицы нет.

— А где она?

— Тайно уехала на рассвете.

— Куда?

Миних с трудом сдержался, чтобы не выругаться, подобно Лизке Воронцовой. Вот оно! Чувствовало сердце, что будут неприятности!

Дам из линейки спешно высадили, попросив пройти парком, а Петр помчался в Петергоф, разбираться со своей строптивой супругой. Но Гудович прав — разбираться оказалось не с кем. Растерянные фрейлины и слуги только пожимали плечами: Ее Величество исчезла неизвестно куда.

— Она прячется! Она просто боится крепости и прячется от меня, как делала в детстве!

Окружающие постарались скрыть сочувственные взгляды от государя, а он принялся сам бегать сначала по Монплезиру, потом по Большому дворцу, искать в шкафах, под столами, во всех углах, зовя:

— Катерина! Катерина, выходи!

Выходить все же оказалось некому. За время поисков шедшая пешком компания добралась до дворца и застала своего императора в расстройстве:

— Она способна на все, чтобы только унизить меня!

Лизка, конечно, жалела бедолагу, но и она поглядывала косо, уж очень нелепо выглядел ошарашенный Петр.

И тут… солдат-голштинец почему-то одет в крестьянскую одежду, что вызвало мгновенный гнев императора. Петр узнал своего солдата и был вне себя из-за такой вольности. Император в прусском мундире, а солдат позволяет себе снять столь драгоценную форму! Но тому наплевать. Услышав сообщение из уст нарушителя, Петр забыл о форме.

Забыли и остальные. Голштинец принес такие вести, что впору самим бежать и прятаться. Оказалось, что тот стал свидетелем переворота, произошедшего на рассвете, сообразил переодеться и улизнул через Калинкин мост прямо перед тем, как его перекрыли по приказу Екатерины.

Дамы попытались падать в обморок, но на них не обращали внимания, не помогал даже визг. Мужчины были заняты не переживаниями прелестниц, а обсуждением того, что стоит предпринять. Это заставило Лизку с товарками сообразить, что все очень плохо, и замолчать хотя бы на время.

Миних подошел к Петру:

— Ваше Величество, Вам нужно немедленно ехать в Петербург и выступить перед гвардейцами, напомнив им о присяге, принесенной Вам! Обещайте что угодно, только чтобы они осознали свою ошибку.

Уже в следующий момент Миних осознал собственную ошибку. Перед ним стоял Петр, но не Великий, этот Петр не был способен на такие подвиги и никогда бы не решился выступить перед солдатами, стоявшими не в строгом каре навытяжку, а противоборствующей толпой.

— Но Вы должны что-то делать, Ваше Величество!

Он принялся делать, однако эти действия были противоречивы и часто нелепы. Нет, в восставший Петербург император не поехал, зато туда поспешно отправились Воронцов, чтобы «разбудить совесть Екатерины», Шувалов с намерением усовестить гвардейцев и Трубецкой, вообще чтобы убить Екатерину. На деле все трое просто переметнулись к новой государыне.

Сам Петр стал рассылать во все стороны указы, клеймя супругу и приказывая полкам явиться в Петергоф. Самым умным из этих приказов был отправленный в Кронштадт: коменданту Нуммерсу предписывалось немедля доставить в Петергоф три тысячи солдат. Не отмени Петр немного позже этот приказ, кто знает, как повернула бы российская, а за ней и мировая история.

Миних, чувствуя, что император бестолково теряет время, предложил ему самому плыть в Кронштадт, а не вызывать солдат в Петергоф. И снова Петр в ответ сделал откровенную глупость, он не решился сам, отправив туда Барятинского узнать, готов ли Кронштадт принять императора. Миних понял, что это конец, столь нерешительный император не способен толково противостоять своей решительной супруге.

И вдруг Петра осенило:

— Из Петербурга нет никаких известий! Это означает, что там все в порядке, моему солдату просто показалось! Возможно, и был бунт Измайловского полка, которым командует Разумовский, он известный болтун, или там, где эти братья Орловы. Но ведь есть же Преображенский! Нет, нет, Воронцов не допустил бы такого безобразия!

Отсутствие новостей как-то успокаивало и расслабляло. Дожидаясь сведений из Кронштадта, оставалось только прогуливаться по саду, успокаивая дам. Потом были накрыты столы для ужина в саду, снова рекой потекло бургундское, снова начались здравицы, все повеселели. Особенно настроение поднялось, когда из Ораниенбаума маршем прибыли голштинцы. Несмотря на дальнюю дорогу, они все в ярких мундирах и начищенной обуви (похоже, чистили прямо перед входом в парк). Как вид поддерживающих ее гвардейцев вселил уверенность в Екатерину, вид парадных голштинцев успокоил Петра.

Он с воодушевлением принялся играть в солдатики, размещая солдат, расставляя пушки, распоряжаясь и приказывая. На дам бурная деятельность произвела впечатление, раздались аплодисменты и восторженные крики:

— Браво, Ваше Величество!

Распоряжался император толково, даже очень толково, он уверенно определял лучшие позиции для пушек, пока один из голштинцев вдруг не поинтересовался:

— А стрелять чем?

— Как чем?

То, что Петр услышал в ответ, повергло его не просто в шок, а в полную прострацию — у голштинских полков не было ни оружейных пуль, ни пушечных ядер!

— А куда девались?

— Так их и не было, Ваше Величество, — развели руками командиры. — На парадах ни к чему…

Голштинский полк оказался чисто парадным, солдаты умели изображать упражнения с оружием, но не стреляли из него, а пушки били только холостыми выстрелами, имитируя пальбу. Голштинские солдаты оказались такими же игрушками, какие были на длинных столах во дворце…

Неизвестно, что было бы дальше, но из Кронштадта прибыл Барятинский, подтвердивший готовность крепости принять императора.

Мужчины бросились убеждать Петра немедленно плыть в Кронштадт, потому что больше некуда. Но пока погрузили кухню, винный погреб, массу всякой всячины, пока разместились дамы, прошло много времени, такого дорогого… Никто не знал, что следом за Барятинским в Кронштадте уже побывал Талызин и привел гарнизон к присяге государыне.

В Кронштадт их не пустили, сказали, что императора Петра больше не существует: «Да здравствует императрица Екатерина Алексеевна!» Талызин оказался более скор, чем повара и слуги Петра, грузившие заморские вина и изысканные яства, а также дам в их парадных кринолинах. Это была катастрофа!

Миних сделал последнюю попытку вразумить свергнутого императора:

— Ваше величество, вы должны ехать в Ревель, там войска, нужно призвать их! Еще не все потеряно!

Но Петр был уже перепуган настолько, что капитулировал, не увидев еще ни своей супруги, ни единого вооруженного гвардейца. Он распорядился возвращаться в Ораниенбаум и вступить в переговоры с Екатериной.

— Она отпустит нас с тобой в Голштинию… Там хорошо… — убеждал он Лизку Воронцову, устраиваясь спать у нее на коленях.

Совершенно иначе вела себя Екатерина. Она прекрасно понимала ценность каждого даже не часа, а минуты.

Когда на крыльце дворца появились две дамы — императрица и ее подруга Дашкова — обе в форме Семеновского полка, солдаты возликовали: вот это женщина! В памяти многих еще сохранились рассказы о том, как возводили на трон матушку Елизавету Петровну. Эта такая же! Виват императрице Екатерине Алексеевне!

Екатерина приняла парад своих полков и отправилась во главе их навстречу мужу. Встречаться вовсе не хотелось, но оставлять Петра ни в Петергофе, ни в Ораниенбауме нельзя, это понимали все. Екатерина ломала голову только над одним: куда его вообще девать?

В пути их застала ночь, пришлось вставать бивуаком, только Алексей Орлов с авангардом выступил вперед. Он подъехал к императрице, тихо предложил:

— Катя, мы вперед, мало ли что там…

Она кивнула:

— С Богом!

Григорий Орлов держался рядом с возлюбленной. Оба они производили впечатление — рослые, красивые, сильные, удалые… Но пока не до любви, потом, все потом, ныне только власть важна, а когда все успокоится…

Алехан добрался до Петергофа к пяти утра и никого там не обнаружил, оставшиеся голштинцы вели себя мирно, бесполезное оружие сложили безропотно. Осознав, что оно не заряжено и никогда заряжено не бывало, Орлов долго хохотал:

— А остальные тоже так?

— Так…

Но возразил Бибиков:

— Алексей, это может быть ловушка…

— Посмотрим.

Пожилой голштинец сокрушенно покачал головой:

— Нет, это не обман. Будь у Голштинского полка заряды, император не удрал бы в Кронштадт…

— Нету больше вашего императора, понял, нет! Есть императрица Екатерина Алексеевна!

— Я присягу Петру Федоровичу давал, — возразил голштинец.

Орлов похлопал его по плечу:

— Ништо… дашь Екатерине. — Поняв, что тот собирается возразить, строго, но ласково пообещал: — А не дашь, шею сверну.

По пути на Ораниенбаум попался лагерь голштинцев, тоже без снарядов, его гвардейцы Орлова разметали шутя, солдат заперли в ближайшем сарае и бросились дальше.

К тому времени, когда Алексей Орлов добрался до Ораниенбаума, Екатерина получила письмо от мужа, которое привез вице-канцлер Голицын. Петр каялся и просил прощения за все доставленные ей неприятности, обещал все исправить и разделить с ней правление. Она мысленно усмехнулась: поздно. Сообрази он немного раньше, и… а что «и»? Неужели осталась бы на троне рядом с этим слизняком, в распоряжении которого еще несколько часов назад были армия и флот, а он испугался нескольких гвардейских полков и грозного окрика женщины, которую столько лет унижал? Он храбр, только когда не возражают. Может, с самого начала нужно было не потакать ребячеству и глупости Петра, а прикрикнуть на него?

Но теперь думать об этом поздно, теперь она провозглашена императрицей и никому, даже сыну, престол не отдаст! Екатерина не стала отвечать на письмо, привезенное Голицыным, более того, отправила Петру сочиненный ночью акт об отречении.

Когда в Ораниенбауме сначала появился Алексей Орлов со своими гвардейцами, а затем генерал Измайлов привез текст отречения, Петр совсем пал духом. Он безропотно переписал отречение и написал еще одно письмо Екатерине, прося разрешить уехать вместе с Воронцовой в Голштинию. Лизка вовсе не была в восторге от такого поворота событий и не мечтала отбыть в Голштинию, но, понимая, что от возлюбленного толка не будет никакого, согласилась и она. Не бывать Лизке Воронцовой Российской императрицей…

Петра, Воронцову и Гудовича перевезли от греха подальше в Петергоф. Он умолял императрицу о встрече, но Екатерине вовсе не хотелось портить свой триумф даже видом униженного супруга. В Петергофе с Петра сняли мундир и дали гражданскую одежду.

К поверженному монарху отправился Панин. Граф пока ничем особенным не услужил императрице, пора было и ему включаться в общее дело. Никита Панин объявил бывшему императору, что по приказу императрицы Екатерины Алексеевны он отныне государственный узник и будет жить в загородном доме в Ропше, пока не определят постоянное место пребывания.

Для Петра это был удар, он слишком хорошо помнил бледного, похожего на привидение Иоанна Антоновича, тоже государственного узника, жившего в Шлиссельбургской крепости. Один, безо всякой помощи и поддержки?! А как же Лиза?

Петр рыдал, ползал на коленях перед Паниным, целуя его руки и умоляя не отнимать Лизку Воронцову. Следом за любовником рухнула на колени и фаворитка. Панин содрогался от необходимости лицезреть столь отвратительное зрелище — потерявшего не только величественность, пусть и напускную, но и всякую человеческую привлекательность Петра и толстую, обрюзгшую Елизавету Воронцову, заливавшуюся слезами, — у своих ног. Граф считал это самым страшным моментом своей жизни, хотя позже у него бывали минуты и похуже.

Екатерина распорядилась Лизку Воронцову отправить в Москву (от нее живенько отреклась вся семья, уже посыпавшая голову пеплом и перешедшая на сторону новой государыни), а Петру оставить только его негра Нарцисса, моську Можу и любимую скрипку. Воронцову Екатерина позже даже довольно удачно выдала замуж за Полянского, а потом была… крестной матерью ее первенца! Вспоминала ли Лизка свой закончившийся падением взлет? Неизвестно, но на жизнь не жаловалась.

В Ропшу Петра увозил Алексей Орлов. Перед этим он пришел к императрице и попросил разговор наедине, даже Гришку выгнал.

— Катя, что с этим… делать будешь?

Екатерина твердо глянула в лицо Алехана, она уже не столь пугалась его шрама:

— Пока поживет в Ропше.

— А потом?

— Потом в Шлиссельбург.

— А может, его…

— Нет!

— Жалеешь?

Несколько бесконечно долгих мгновений она молчала. Жалела ли Екатерина Петра? Чисто по-человечески, по-женски жалела, несмотря на все доставленные им страдания, на все унижения, пренебрежение… Хотела ли его смерти? Заглянув в свою душу, она честно ответила, что желает. Но просто смерти, а не его убийства! Она не хотела убивать или приказывать убивать сверженного супруга!

— Жалею. Не смей!

Их глаза встретились, Алехан долго смотрел, что-то выискивая, в конце концов вздохнул:

— Эх, Катя…

Она еще раз тихо повторила:

— Не смей.

Сокрушенно махнув рукой, Орлов вышел.

Григорий, который повредил ногу и ходил с трудом, доковылял до брата:

— Что, Алехан?

— Бабы дуры! Даже самые умные все равно дуры! — И вдруг схватил Гришку за грудки, притянул к себе, горячо зашептал в ухо: — Женись на ней, Гриш, а? Женись!

— Да как, ежели у нее муж есть?

Глаза Алехана заблестели:

— Пока есть… в жизни всякое бывает…

Петра увезли в закрытой карете с задернутыми занавесками в Ропшу. Ему позволили оставить при себе негра, собачонку, любимого слугу Брессана, а вот Лизку не позволили. Екатерина объяснила Орлову:

— Гриш, ну как я могу разрешить жить с ним любовнице? А ну как дети пойдут?

Тот долго хохотал:

— Ты скольких от Петра родила?

Екатерина вскинула голову:

— Павла.

— Да будет врать-то?

И она вынуждена была проглотить вот эту вольность, она полностью зависела от гвардейских полков и братьев Орловых.

В Петербурге в первую же ночь после возвращения Екатерина получила еще несколько ярчайших доказательств, в какую кабалу попала. Началось все с ссоры Дашковой и Григория Орлова. Княгиня полагала, что именно она главное действующее лицо в перевороте (она, кстати, так думала всю оставшуюся жизнь, и то, что сам переворот попросту проспала, нисколько Дашкову не смущало), а посему неизменное присутствие рядом с Екатериной Григория Орлова и его вольное поведение вызывали у княгини резкую неприязнь.

Стоило улечься спать, как Екатерину разбудил поручик Пасек, тот самый, с чьего ареста и начался переворот. Оказалось, в Измайловском полку прошел слух, что три тысячи голштинцев хотели похитить императрицу, и теперь пьяные измайловцы во что бы то ни стало желали видеть матушку государыню, чтобы лично убедиться, что с ней ничего не случилось. Никакие заверения Пасека и даже Орлова не помогали. Поручик только что не на колени встал:

— Покажись им, Екатерина Алексеевна! Не отстанут ведь, штурмом дворец возьмут.

Пришлось одеваться в военную форму, выходить на балкон и долго выслушивать заверения пьяных измайловцев: «Мы все готовы за тебя головы сложить, матушка!» Хотелось крикнуть: «Поспать дайте!», но она терпела, только уговаривала верить своим офицерам.

Пришедший под утро в дым пьяный Григорий сокрушенно мотал головой:

— Не сердись, Катя. Любят они тебя, ой как любят.

— Гриша, перестаньте звать меня на людях Катей. Я императрица Екатерина Алексеевна.

Сказано строго и требовательно, даже пьяный Орлов понял:

— Понял, Ваше Величество!

— Ты не сердись, просто иначе от остальных уважения не будет.

— Да понял я, понял…

На следующий день она писала Понятовскому:

«Самый незначительный гвардеец говорит себе при взгляде на меня: это дело моих рук».

Понятовский рвался приехать, но она вспоминала ласкового Станислава Августа, оглядывалась на неистового Григория Орлова и понимала, что этого нельзя делать. Понятовский так и остался в Варшаве…

Алехан привез сверженного императора в Ропшу и вынужден был охранять там до решения его судьбы. Но у старшего Орлова были свои соображения. Он прекрасно понимал Екатерину, у которой рука не понималась подписать приговор мужу, а язык не поворачивался приказать убить. Однако совсем не моральные страдания занимали Алексея Орлова. Не зря при выходе из кабинета императрицы он посоветовал Григорию жениться на Екатерине. И не брат на престоле был нужен Алехану, а зависимость Екатерины от них.

Кто такие Орловы? Лихие гвардейцы, которым не страшны ни раны, ни боль, которые не ведали страха и были обожаемы женщинами. Но это просто гвардейцы Орловы, а что дальше? Алехан пытался поставить себя на место Екатерины. Что сделал бы человек, получи он вот так и вот такую власть? Укрепился и постарался избавиться от бывших помощников, прежде всего от тех, кто при новом положении не нужен. А по зрелом размышлении получалось, что не нужны именно они, Орловы!

Как можно привязать к себе Екатерину, пока еще есть такая возможность? Просто выдать ее замуж за Гришку не получится, слишком много найдется недовольных среди придворных, жить постоянно в осаде невозможно. Оставалось фаворитство. Но фаворит — это ненадежно, сегодня один, завтра другой… У Екатерины Гришка не первый любовник, вернется Понятовский, и Орлова прочь?

Чем можно если не навсегда, то очень надолго привязать женщину? Любовью? Она преходяща. Детьми… Но у Екатерины от Гришки есть сын, а рожден тайно, и что это его сын, не докажешь, скорее сам в Шлиссельбург попадешь. Можно венчанием, пусть не открытым, так хоть тайным. Но этому препятствие — муж.

А еще на всю жизнь привязывает… преступление. И как бы Алехан ни гнал такую мысль, она упорно возвращалась. Екатерина запретила даже думать об убийстве Петра, но что она сделает, если такое произойдет? Отправит его в крепость? Не посмеет. Даже арестовать не посмеет, сейчас все за нее и против Петра, но никто не поймет, если государыня станет наказывать героя-гвардейца, погубившего ради нее же постылого свергнутого императора, это было бы равносильно разрыву с гвардией, что смертельно опасно.

Глядя на поникшего подопечного, Алехан все чаще задумывался: что же сделает Екатерина, случись такое? Отдаст под суд или поможет скрыть следы? Если поможет выпутаться, то она навсегда с ним повязана. А если все же отдаст под суд? Суд — это гибель не только для него, но и для нее, но эти женщины непредсказуемы, решит, что совесть или память о муже дороже, и погубит всех. Так ничего и не решив, охранял свергнутого императора Алехан Орлов.

А Петр болел. Видно, из-за нервного расстройства у него сильно болела голова и случился страшнейший запор, от которого началось отравление всего организма, это привело даже к обморокам. Почувствовав колики, Петр страшно испугался отравления и немедленно потребовал к себе голштинского врача Людерса. Екатерина разрешила, понимая, что никому другому муж не поверит. Но Людерс вовсе не горел желанием сидеть с таким пациентом взаперти в Ропше.

Но его мнением не интересовались, подхватили под белы руки и привезли. Оглядев пациента и убедившись, что никакого отравления нет, Людерс просто прописал ему сильное слабительное. Через несколько часов все было в порядке.

Петр писал супруге слезные письма, умоляя вернуть ему… Лизку!

— Да что он, с ума сошел, что ли?! Я и в Шлиссельбург к нему Лизку посадить должна?

Конечно, она очень желала бы, чтоб он тихо умер, и как можно скорее, но прекрасно понимала, что любая болезнь вызовет подозрение в отравлении. Людерс объявил, что причина страданий государя геморроидальные колики, что он дал слабительное и все прошло, но даже тут нашлось немало недоверчивых.

И вдруг…

Она держала в руках серый, помятый листок бумаги и никак не могла вникнуть в суть написанного рукой Алехана Орлова. Вкривь и вкось. Пьяный Орлов каялся:

«Матушка, милосердная Государыня… Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка!.. Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете… Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя… Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором Барятинским. Не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принести и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневили тебя и погубили души навек».

Через много лет Павел Петрович, разбирая бумаги умершей матери, нашел это письмо, дотоле никому не известное. А ведь могла бы показать, могла оправдаться….

Екатерина сидела без сил, опустив руки и глядя в стену остановившимся взглядом. Что ей делать? Обвинить и отдать под суд зачинщиков самого переворота значило подвергнуть сомнению сам переворот и ее право на престол тоже. Не наказать убийц, взять их под свою защиту — значит оказаться навсегда с ними связанной, более того, им обязанной, потому что самым трудным было не взять власть, а избавиться от императора. Конечно, никто не пожалеет о смерти постылого царя, но пройдет время, все успокоится, и ее, именно ее обязательно обвинят в этом убийстве!

Ей снова предстоял труднейший выбор, и, хотя Екатерина в душе уже прекрасно сознавала, что именно выберет, далось это тяжело, едва ли не труднее, чем сам переворот, когда она спасала собственную жизнь. Если Алехан и беспокоился, что выберет Екатерина, то зря, письмо было спрятано, официально объявлено, что Петр Федорович скончался от жестоких геморроидических колик. Россия восприняла это совершенно спокойно, умер мало кому нужный свергнутый император, тем паче новая государыня старых врагов вовсе не преследовала, никого не наказывала, напротив, приняла в услужение всех, кто служить пожелал.

Вообще, свержение и смерть Петра не вызвали осуждения даже за границей, даже у тех, кто уж никак не зависел от новой российской государыни. Обожаемый Петром император Фридрих в ответ на сообщение о событиях в Ораниенбауме только пожал плечами:

— Он позволил свергнуть себя, словно ребенок, которого отправляют спать.

Петра Федоровича похоронили в перчатках, чтобы не бросались в глаза синяки, но похоронили с почестями, все же он был императором, пусть и свергнутым, а правил всего полгода.

Единовластной правительницей, прошедшей для этого труднейший путь, стала Екатерина Алексеевна, урожденная София-Фредерика Ангальт-Цербстская.

Только она знала, чего стоили все моральные мучения, только она знала, какую цену заплатила за свое восшествие на престол, сколько вынесла и передумала за восемнадцать лет жизни в России. Свершилось: она, Фрикен, стала императрицей в огромнейшей стране, и теперь никто не мог помешать ей править, к чему она столько лет готовилась.

Наступал новый день, который нес множество забот, но забот уже государственных. Рано утром проснулась и сладко потянулась новая Екатерина, которой предстояло править Россией долгих тридцать четыре года.

А Орловы?.. Ну что Орловы? Алехан оказался прав и не прав одновременно: Екатерина не обвинила его в убийстве, но и зависимости сумела избежать. Алехан Орлов недостаточно хорошо знал ту, которую решил приручить, природное умение новой государыни ладить со всеми, но всех держать на расстоянии помогло ей и теперь, Орловы остались при троне, были обласканы, но так и не смогли подняться от подножья трона выше. Екатерина оказалась хитрей. Григорий так и остался фаворитом, ему не удалось уговорить Екатерину тайно обвенчаться. Это удалось позже другому человеку — тоже Григорию, только Потемкину.

Но это уже другая история…

Последняя встреча…

Огромное судно «Днестр» бросалось в глаза издали. Корабль, на котором путешествовала императрица, был заметно больше остальных. Григорий Потемкин предусмотрел все, чтобы его повелительнице было удобно и не пришлось менять привычек: на судне имелись и огромная столовая, где устраивались настоящие полноценные приемы, и спальня, и кабинет, и еще много, много чего. Но не размеры огромного корабля, не роскошь его отделки сейчас интересовали Станислава Августа Понятовского. Его сердце стремилось к той, которую он не видел двадцать восемь лет, к его Кате…

Потемкин предусмотрел даже это. Встреча состоялась близ Переяславля в Каневе, практически на границе с Польшей, ведь королю покидать свою Польшу нельзя. Если бы Екатерина разрешила, то Станислав нарушил бы этот закон, несмотря ни на что, но она сначала отговаривалась немыслимой занятостью, потом он узнал о Потемкине, потом о других фаворитах… Но главное — она жила своей жизнью, в которой ему просто не было места.

Когда, став императрицей, Екатерина практически настояла на выборе королем именно Станислава Августа, Понятовский просил:

— Не делайте меня королем. Мне приятней видеть вашу голову на подушке рядом со своей.

Он хотел быть с ней в качестве кого угодно, хоть просто фаворита, даже друга на посылках, шута вроде Льва Нарышкина. Но она не желала этого, Екатерина хотела оставить его в своих воспоминаниях. А еще (он об этом и не подозревал) она не простила того унижения, когда муж просто из каприза, из желания уравнять ее с собой позволил им любить друг дружку, а Станислав Август не убил за это великого князя.

Она всего добилась сама, даже там, где помогали Орловы, она сама сделала себя императрицей не только по статусу, но и по сути. И теперь не желала не только меняться, Екатерина не желала вспоминать те годы, когда была еще унижена, почти бесправна, не хотела этих воспоминаний, а он так рвался вспомнить…

Когда Станислав Август плыл в лодке к кораблю государыни, начался довольно сильный дождь. Он так спешил, что не подумал о такой неприятной возможности, и, хотя один из гребцов дал королю свой плащ, Понятовский все же промок. Именно таким — мокрым, почти жалким — он готов был предстать перед Екатериной, императрицей России. Конечно, это не могло добавить настроения, но Понятовский все же держался.

И вот ее каюта, вернее, роскошные апартаменты. Екатерина не пожелала, чтобы кто-то присутствовал на этой встрече, не вышла встречать сама. Она словно что-то предчувствовала…

Никто не знает, о чем думала эта замечательная женщина перед встречей со своей самой романтической любовью, со своим Стасом, которому когда-то писала такие восторженные, страстные и нежные письма.

Открылась дверь, секретарь доложил о короле Польши и вышел, плотно прикрыв дверь за собой.

Екатерина Алексеевна повернулась и замерла. Перед ней стоял красивый, статный, хотя и располневший, но значительно постаревший ее Станислав… Его глаза теперь смотрели с ожиданием, теперь… А всего мгновение назад она явственно прочла в них то, чего так боялась: замешательство от того, насколько изменилась Катя, как постарела. Опытный царедворец Понятовский сумел скрыть свое замешательство, но оно было, и Екатерина успела его заметить.

К тому же его вид (и промокший наряд здесь был ни при чем), изменившееся со временем лицо показали и ей самой, насколько изменилась она. Понятовский искал в стоявшей перед ним женщине ту самую Катю, которая не боялась сбегать в мороз из дворца под носом у мужа, только чтобы хоть на минутку встретиться со своим Станиславом, которая могла морочить голову опасному Шувалову, в то время как веселая компания пряталась в ее спальне за ширмами, лазила в окно в Ораниенбауме… Искал и не находил. Перед ним стояла властная правительница, пожилая, добродушная, но вовсе не намеренная совершать какие-то глупости и, что особенно важно, вспоминать о прошлых.

Он снова, как когда-то в Ораниенбауме после пощечины, ничего не понял. Понятовский не понял, что одним мгновением, тем, что испугался новой Екатерины, навсегда закрыл дверь в ее сердце.

Станислав Август хотел воспоминаний, а Екатерина не желала их, она не хотела снова вспоминать годы унижения и страха, своей борьбы, она была довольна той жизнью, которой добилась, гордилась своими успехами, своими внуками и не намеревалась травить душу прошлыми страданиями.

Встречи не получилось.

Станислав Август вспомнил, что он король, стал говорить, что наместник России в Польше Репнин ведет себя слишком по-хозяйски, что поляки от него стонут и возмущаются… Екатерина слушала невнимательно, все это она уже читала в его посланиях, к чему повторять снова и снова. Он не смог тронуть ее душу, как не смог тронуть память. Это была чужая женщина, голову которой он вовсе не хотел бы видеть рядом со своей на подушке.

А она, которой в этой стране все так трудно досталось с первого дня и до последнего, которая приложила столько сил, чтобы все случилось так, как случилось, взяла на душу грех, много лет трудилась, не зная отдыха и спокойствия, которая выстрадала свою власть и положение, не желала возвращаться в прошлое даже на миг.

Из кабинета государыни они вышли совсем чужими, мало того, Екатерина не пошла вечером на даваемый Понятовским бал, отговорившись нездоровьем, но проведать себя не позволила. А на следующий день, даже не попрощавшись, уплыла…

Он стоял, глядя на удалявшиеся корабли, и пытался понять, жалеет ли об этой встрече. Да, она была права, когда не желала встречаться, как всегда, права. Счастливые дни беспокойной влюбленной юности не повторить, и вспоминать их следует только поодиночке, вместе не получается, вместе только разочарования…

Екатерина Алексеевна тоже переживала, несколько дней у нее было дурное настроение. Но дела не терпели, пришлось выкинуть из головы Станислава Августа Понятовского, у императрицы Екатерины II и без короля Польши было о чем размышлять…

Сноски

1

Ах, это ужасно! — фр.

Content

Наталья Павлищева
Екатерина Великая. Первая любовь Императрицы

Встреча через много лет…

Фрикен

Веселая императрица Елизавета

Карл-Петер-Ульрих, или Петр Федорович

В Россию…

Хочу быть русской

Замужество

Несостоявшаяся любовь…

Первая любовь. Салтыков

Предательство

Любовь романтическая. понятовский

Трудности

Любовь политическая. Григорий Орлов

Последняя встреча…

Сноски