Георгий Котлов

НЕСКОЛЬКО МЕРТВЕЦОВ И МОЛОКО ДЛЯ РОБЕРТА

Глава первая

1

В ванной комнате живет паук. У него продолговатое тельце и восемь длинных, тонких ножек. Его паутина густо оплела левый угол под потолком, прямо над моей головой. Сам паук неподвижно застыл в центре паутины, ожидая, когда к нему еще кто-нибудь попадется, — в паутине виднелось несколько засохших мух и таракан.

Мне непонятно, откуда здесь взялся таракан, потому что этих мерзких насекомых в нашей квартире сроду не водилось. Не водилось раньше. А это было давно.

«Наверное, прибежал от соседей, — подумал я, — когда они в очередной раз разрисовывали китайским карандашом плинтуса и кафельную плитку».

Спасаясь, таракан полз внутри вентиляционной трубы, а потом сквозь отверстие отдушины попал в ванную, где и угодил в паутину.

Я лежу в ванне, которая медленно наполняется теплой водой, и смотрю на паука. Кажется, он тоже наблюдает за мной. По крайней мере, мне так кажется.

Сливное отверстие я прикрываю пяткой, а когда вода начинает полностью покрывать мое тело, как покрывает во время прилива часть берега, я убираю ее и опускаю воду. Не люблю лежать в полной ванне. Мне нравится, когда воды в ней чуть-чуть, на дне, и она медленно набирается тонкой струйкой. Внизу ванна теплая, а выше, где воды нет, стенки прохладные, и лежать в ней очень приятно.

Паук затаился, неподвижен, и я засомневался, живой ли он или, как мухи и таракан, дохлый.

Я набрал горсть воды и бросил ее вверх — несколько крупных капель долетели до паутины, застряли в ней, и тогда паук дернулся в их сторону. Наверное, решил, что кто-то попался, а мне ясно, что паук не дохлый. Потом, видно, поняв, что это не муха и не таракан, а всего лишь обыкновенная вода, он снова замирает и ждет дальше.

Я тоже жду. Дверь в ванную приоткрыта, чтобы я мог услышать звонок, но та, кого я жду, не идет вторую неделю. Почти две недели я в квартире один, но каждый день жду, когда раздастся ее звонок. Она звонит особенно — три раза чуть коснется кончиком пальца кнопки звонка, паузы между касанием одинаковые, и ее звонок я сразу узнаю. Почти две недели я не слышал ее звонка, даже по нему соскучился. Она сказала, что я чудовище, маньяк, извращенец и что я никогда-никогда ее не увижу. Но я все равно жду.

На трубе, напротив меня, висит забытое ею нижнее белье — черные трусики и черный бюстгальтер. Белый цвет мне нравится больше, но все равно, когда я смотрю на них, меня переполняет волна нежности и возбуждения. Она всегда меня возбуждала одним своим присутствием или голосом, даже если я разговаривал с ней по телефону, и один вид ее нижнего белья меня безумно возбуждает, хотя оно и черного цвета, а не белого, как мне нравится. Глядя на него, я запросто могу кончить, и это почти каждый день происходит со мной, когда я лежу вот так в ванне.

Сейчас мне захотелось большего. Я снял с горячей трубы бюстгальтер и, вывернув его, провел им по лицу, губами и языком ощущая его тонкую сетчатую ткань. Трусики из такой же тонкой полупрозрачной ткани. Когда она надевала это белье, оно просвечивало насквозь, и ее было видно всю, были видны ее маленькие соски, и светлая полоска волос на лобке тоже была видна. Мне показалось, что от бюстгальтера пахнет ее телом, на самом деле пахло хозяйственным мылом.

Потом я снял с трубы трусики и, встав в ванне, натянул их на себя. Когда я надевал их, мне уже было так приятно, словно я прикасался к ней. Затем я снял их, проделывая это очень медленно, как профессиональная стриптизерка, и мне представлялось, что я стягиваю трусики не с себя, а с нее. Потом я прижал их к лицу, а бюстгальтером нежно провел по своей тощей груди, лаская ее. Трусики я тоже вывернул наизнанку, и мне казалось, что мое лицо прижимается не к сетчатой ткани, пахнущей ее телом и хозяйственным мылом, а к самому телу, — подумать только, несколько дней назад эти трусики были на ней, прижимались к ее ягодицам, волоскам на лобке и всему остальному. Жаль, что она успела их постирать, уж лучше бы бросила в корзину для грязного белья, и тогда запах действительно бы сохранился, а не чудился мне.

Повесив белье снова на трубу, я лег обратно в свою ванну. Воды на дне оставалось немножко, и я пяткой заткнул отверстие, через которое она и уходила.

Я дрожал от возбуждения, как от холода, кровь бешено пульсировала в моем жале, и мне не пришлось даже онанировать. Всего лишь глазея на белье на трубе, которым только что ласкал себя, я кончил буквально через две секунды — большие белые капли брызнули мне на живот, грудь и даже шею. Если бы я нагнул голову немного ниже, мог запросто угодить себе в глаз собственным ядом.

Хотя я и получил удовлетворение, видеть ее мне не расхотелось.

Наверное, я сошел с ума… А может, это любовь?

2

И тут сверху опять послышалась эта мелодия, потом запел Джордж Майкл.

Моя душа съежилась и застыла, затем растворилась, как мыло в теплой воде. И, если бы не пятка, она отправилась бы путешествовать по канализационной системе. Я даже воду выключил, чтобы было лучше слышно. Песня старая, очень мне нравится, но ее названия я не знаю. Наверное, это самая лучшая песня Майкла. Песня мелодичная и красивая; помню, что много лет назад, я был еще сопляком, на эту украденную музыку Сергей Минаев сочинил свою песню, что-то о бедном скрипаче, и в припеве еще были слова: «Наверно, я сошел с ума…»

Я частенько слушаю вот так музыку, лежа в своей ванне, почти каждый день за те две недели, что я дома. Сверху, на третьем или четвертом этаже, живет меломан, и магнитофон он берет с собой, даже когда идет мыться. В ванну он залезает по нескольку раз за день, так же, как и я, мне хорошо слышно, как он плещется, и слышна музыка. Он живет на третьем или четвертом, потому что, если бы он жил на втором, музыка звучала бы громче; если бы на последнем, пятом, была бы едва слышна. Я живу на первом, в обыкновенной «литовке», а в литовских домах всегда плохая звукоизоляция.

От удовольствия я закрыл глаза и открыл их только тогда, когда песня кончилась. Я снова включил воду.

Вдруг свет погас, и я очутился в темноте. Было слышно, как из крана лилась вода, а мне сделалось страшно. Маленький мальчик все еще боится темноты.

Я вылез из ванны, голым прошел на кухню, отыскал там упаковку больших свечей и, вернувшись, наставил их на край ванны, на полочку для мыла и зубной пасты, на пол и даже на трубу рядом с ее бельем. Потом я зажег их все и снова лег в ванну, как вампир в свой гроб.

Страх отступил, но мне представилось, что я снова нахожусь там, на войне, потому что тогда, три с лишним года назад, все было почти точно так же… Ванна… Зажженные в темноте свечи… Я лежу в теплой воде, и ее в ванне меньше половины…

Я и еще один парнишка из нашей автороты занимали второй этаж полуразрушенного особняка, и в тот день мы решили устроить себе баню. На нашем этаже была ванна, и мы, натаскав в нее на свой страх и риск восемь ведер питьевой воды, стали разогревать ее чугунные стенки двумя паяльными лампами. За использование питьевой воды не по назначению мы могли получить от нашего командира большой нагоняй, но желание помыться, да еще в настоящей ванне, пересилило, и нам на все было наплевать. Мы тогда не мылись почти два месяца, сами понимаете, что это такое.

Когда вода нагрелась, мы вот так же наставили на пол и на край ванны большие свечи, потому что электричества в особняке не было, и зажгли их. «Прямо Новый год», — сказал он, и это были последние слова, что я от него услышал.

Я ответил, что, скорее все, это напоминает церковь, когда в ней отпевают покойника, а он, улыбнувшись, промолчал. Наверное, глядя на эти зажженные свечи, ему было приятнее думать не о церкви в час, когда в ней отпевают покойника, а о новогодней елке в кругу своей семьи — матери, отца, младшей сестренки и здоровенного кота по кличке Киса Воробьянинов. Он сам рассказывал мне о своей семье, о родителях, младшей сестре, которая перешла в третий класс, и о всеобщем любимце Кисе Воробьянинове. Показывал и фотку, где все запечатлены за празднично накрытым столом, сам он сидел между усатым отцом и матерью с грустными глазами, его сестренка с большим бантом и без переднего верхнего зуба прижимала к груди угрюмого и полусонного кота…

Я залез мыться первым, отмачивался и блаженствовал, наверное, с полчаса, а когда вышел из ванной, растираясь казенным вафельным полотенцем, увидел, что товарищ мой валяется мертвым возле окна — снайпер влепил ему пулю прямо в глаз, — и он уже успел снять брюки, готовясь залезть в ванну после меня…

И сейчас все было так же.

Ванна… Свечи…

Я подумал, что, если сейчас выйду из ванной, увижу своего мертвого товарища снова.

Наверное, я на самом деле немножечко спятил, потому что действительно вылез из ванны и заглянул на кухню, а потом в единственную комнату, где была разложена широкая тахта, стояли два кресла, шифоньер, телевизор с видеомагнитофоном на подставке и книжный шкаф. Все было на месте, не было лишь мертвого товарища у окна с черно-красной дырой вместо левого глаза. Неудивительно, ведь я был дома, а товарищ навсегда остался там, три с лишним года назад…

Мокрые ноги оставляли на голом полу блестящие следы, это на кухне и в коридоре, в комнате был ковер, но заходить в нее я не стал. Я вернулся в свою ванну снова и только лег в нее, как, несколько раз моргнув, лампочка вспыхнула ослепительным белым светом — настолько ярче, чем обычно, что глазам сделалось больно. Я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что из крана хлещет кровь.

Я смотрел на эту кровь и никак не мог понять, как из обыкновенного водопроводного крана вместо воды может литься темная и густая кровь.

Я подумал, что или я окончательно спятил, или сам Дьявол устроился в городе главным водопроводчиком, подсоединил к венам и артериям трубы и пустил по ним грешную человеческую кровь. И я должен был купаться в этой крови. И другие должны были купаться — матери должны купать в крови своих кричащих младенцев, те, кто любит развлекаться в ванне с подружкой, должны трахаться в этой крови, — а кто не хочет купаться, будут эту кровь пить… Может, и мне стоит сделать глоток, подумал я, раз уж кто-то Всемогущий захотел сделать из всех людей вампиров?.. Тогда, хлебнув из крана, мы будем пить кровь друг у друга…

Я подставил под тонкую, чуть толще спички, струйку руку, и только тогда сообразил наконец, что это никакая не кровь, а всего лишь очень ржавая вода. Я совсем позабыл, что из крана может литься очень ржавая вода, очень похожая на кровь.

— Это не кровь, — сообщил я пауку. — Ржавчина, но не кровь. Совсем забыл, что вместо воды иногда идет ржавчина. Наверное, где-то меняют трубы. Там, где я жил все это время, нет водопровода, воду нужно набирать из колодца, и она всегда очень чистая. Интересно, попади я к тебе в паутину, ты тоже высосал бы из меня всю кровь, как из мухи?

Паук не шевелился в своей паутине. Наверное, он слушал меня. Наверное, я сошел с ума…

Мне представилась огромных размеров ванная комната с огромной паутиной под потолком, где виднелось несколько огромных мух, огромный засохший таракан и я в нижнем женском белье, а огромный паук высасывал из меня кровь. Теряя ее, мое тело постепенно съеживалось и уменьшалось, превращаясь в пустую мертвую оболочку, — нет крови, значит, нет и жизни.

— Ты любишь кровь, приятель? — снова спросил паука.

Он мне не ответил, а я добавил:

— Мне она не очень нравится, она очень густая и пахнет… Неприятно пахнет. Хуже даже, чем пахнет дерьмо в общественном туалете. Может быть, если бы я, как ты, питался кровью, она мне и нравилась, но, знаешь, приятель, когда мне пришлось несколько часов сидеть возле своего мертвого товарища, у которого из глаза натекла целая лужа свежей крови и которая воняла так сильно, что можно было подумать: воняет не кровь, а сам человек… тогда я понял, что кровь — чертовски отвратительная штука. Можешь мне, приятель, поверить. И все дело в том, что он был нормальным парнишкой, и мы с ним становились вроде как друзьями, рассказывали о доме и все такое, но раньше от него никогда так не пахло…

Паук, застыв среди своих трофеев, мух и таракана, слушал меня. Мне хотелось поговорить, и он был моим единственным слушателем. Наверное, я сошел с ума… Музыка сверху больше не была слышна. Помывшись, меломан, наверное, ушел из ванной, прихватив свой магнитофон.

На полочке для мыла, возле флакончиков с шампунями и бальзамами для волос, лежали два одноразовых станка для бритья «Жиллетт», синих, с двойными лезвиями. «„Жиллетт“ — лучше для мужчины нет?» Так утверждает реклама. И так тоже: «Первое лезвие бреет чисто, второе еще чище?»

Я взял один из станков и, вставив в кран, разломал. Кусочки синей пластмассы посыпались мне прямо в ванну. Я долго собирал их под водой по дну, некоторые из них вдобавок плавали, а потом из самого большого осколка я выковырнул узенькую полоску стали, — лезвие было тонким, очень острым и отлично срезало волоски на моей руке.

Потом я провел им между большим и указательным пальцами, ранка получилась маленькая, кровь едва сочилась и, чтобы она пошла сильнее, ранку приходилось сжимать, выдавливая кровь. Но и тогда крови выступило очень мало, и я сделал разрез побольше. Боли я совсем не чувствовал. Кровь большими частыми каплями полетела в воду — кап-кап-кап…

Я отвинтил с флакончика яблочного шампуня колпачок и подставил его под эти капли. Когда он наполнился, я смыл с руки остатки крови и пальцами зажал рану — кровь перестала течь. Колпачок с кровью я поставил на угол ванны, между зажженных свечей. Хотя электричество дали, свечи продолжали гореть, и мне не хотелось их гасить. Было очень светло, и от их огня нагрелся даже воздух. Зеркало запотело, но все равно в нем были видны десятки расплывчатых огоньков. Отражение зажженных свечей.

— Иди, — сказал я пауку. — Хочешь крови — иди и пей.

Паук не шевелился и не спешил спуститься вниз, чтобы напиться — мой яд на груди и животе подсох — моей крови.

3

Вдруг в прихожей раздался звонок. Кто-то очень настойчиво давил на кнопку в подъезде.

Я даже не шелохнулся, хотя внутри весь так и напрягся. Но это был не ее звонок, а когда приходит тетка, она всегда стучит в дверь условным стуком. Это необходимость. Не стоит открывать дверь незнакомому человеку, если ты три с лишним года считаешься дезертиром и, как крыса, должен ото всех прятаться. Проклятая война.

Я — дезертир. Смешно сказать. И странно…

Странно потому, что три с лишним года назад я, как все, был нормальным, обыкновенным человеком, а теперь — дезертир. Три с лишним года назад я отучился в техникуме, какое-то время работал на заводе, а потом меня, не спросив, забрали служить, забрали, чтобы я отдал почетный долг Родине, забрали на эту чертову войну, с которой я убежал, став дезертиром.

Война давно закончилась, а я все еще дезертир. Как крыса, прячусь ото всех, сижу в ванной, смотрю на паука, а он, наверное, наблюдает за мной. И, наверное, не знает, что я — самый обыкновенный дезертир. А может быть, знает и именно по этой причине он не хочет пить мою кровь. Трусливую и холодную кровь дезертира.

Если мне подойти к зеркалу, можно увидеть жалкое отражение самого дезертира: круглая, коротко подстриженная голова с глубокими залысинами и оттопыренными ушами. Еще можно увидеть стеклянные от постоянного страха глаза и большой белый шрам на верхней губе. Если растянуть губы в улыбке, обнажатся ряды желтых зубов и два огромных клыка сверху. В свое время мне не поставили металлические пластинки, и клыки, запоздав в росте, не встали на свое место, а выросли прямо над другими зубами. Длинные и мощные, они здорово выделяются, а уж если широко улыбнуться, и вовсе становишься похож на графа Дракулу.

Жалкая и легко запоминающаяся внешность. Если развесить на столбах портреты с надписью «Разыскивается», запросто могут поймать. Не потому, что опасный преступник и полагается большое вознаграждение, а потому что трудно не узнать. Портреты на столбах не болтаются, но я все равно сижу дома.

Я убежал, да, и произошло это на другой день после того, как я понежился в горячей ванне, а моего товарища убили. Снайпер влепил ему пулю прямо в глаз. И дело было не в мертвом товарище и не в том, что я боялся, что меня тоже могут убить, просто мне невыносимо захотелось увидеть ее, так сильно, как, наверное, никогда в жизни. Наконец-то мне захотелось сказать ей слова нежности и любви, сказать о том, что она для меня самая-самая любимая, самая милая, самая единственная и замечательная, — словом, всю ту пафосную и банальную чушь, которая может вызвать лишь смех, если, конечно, ты не влюблен. Сидя возле своего мертвого товарища и дыша вонью его крови, я понял, что должен сказать ей все это, и чем быстрее, тем лучше. Я понял, что люблю ее. И почему проклятая война должна быть помехой?

Еще дело было в небольшом листе бумаги, который я выдрал из найденного в том особняке журнала (может быть, раньше, до войны, в особняке жила влюбленная парочка, он и она, и каждую ночь они ложились в прохладную постель и занимались любовью так, как им нравилось, меняя позы, целуясь, облизывая друг друга, словно мороженое «Эскимо», а к утру, обессиленные, засыпали…). Он, этот листок, и сейчас хранится у меня, в кармане джинсов. Содержание небольшой статьи настолько понравилось мне, что я, безжалостно вырвав лист, даже не посмотрел на название журнала.

И я убежал с той чертовой войны, идти на которую у меня не было ни малейшего желания, и пока я добирался до своей тетки, мне пришлось многое пережить. Сперва нужно было выбраться из района боевых действий и, если бы не помощь одного парня-труповоза, с которым я познакомился еще в учебке, не знаю, как бы мне это удалось. Он вывозил тела убитых солдат, сопровождал на вертолете груз-200, и когда я подошел к нему и сказал, что мне срочно нужно домой, он сразу согласился помочь и все организовал. Ночью перед отправкой мы вытащили из блестящего мешка труп, всего таких мешков было не меньше десятка, и спрятали его в заранее приготовленное место, потом я залез в этот мешок и, словно граф Монте-Кристо, отправился в свое путешествие на волю. Несколько часов я провел в этом мешке, слушая шум винтов и в обществе молчаливых мертвецов точно в таких же блестящих мешках. Когда мы приземлились, я еще некоторое время лежал в своем мешке, изображая мертвеца, а потом всех покойников, и меня в том числе, куда-то отнесли, и я лежал тихо и боялся пошевелиться. Спустя еще несколько часов пришел тот парень-труповоз и расстегнул молнию на моем мешке. «Вылезай», — сказал он, остальное зависело только от меня и моей удачи. Мне везло.

Меня встречали разные люди, давали еду, одежду, оставляли ночевать, словно родственника, а у одной семьи я жил почти два месяца, и все относились ко мне с сочувствием, по-человечески, хотя и знали, что я дезертир. И тот листок из журнала всегда был при мне, и иногда я доставал его, разворачивал и перечитывал статью еще раз. Одна женщина, у которой я ночевал, вытащила его у меня из кармана, когда хотела постирать мне одежду, и, удивившись, стала допытываться, для чего он мне. Я, смущаясь, принялся что-то врать, но она, по-моему, не поверила, потому что смотрела на меня подозрительно, строго. На то, что я дезертир, ей было наплевать, а вот содержание статьи, видимо, возмутило ее до глубины души, настолько, что, когда на другой день я собрался уходить, она не стала меня удерживать, тогда как до этого, ну, до того, как вытащила листок из моего кармана и прочла, что там написано, хотела продержать меня у себя чуть ли не до Страшного суда.

Я ушел и, честно говоря, нисколько на нее не обиделся. В общем-то это была славная женщина, довольно пожилая, лет шестидесяти пяти, и по всей ее квартире были развешаны пожелтевшие фотографии родственников в бумажных рамках, жила она совсем одна, и от нее самой сладко пахло ванилином.

Потом я появился у своей тетки в селе Пикшень Нижегородской области, идти домой было нельзя, жил там почти три года, и за это время закончилась та война. Иногда моя любовь навещала меня, всегда не одна, ненадолго, и у меня не было момента, чтобы сказать ей все, что хотел. Когда мне это надоело (шутка ли, ждать три года!), я объявился дома, почти две недели назад, в понедельник, который, как известно, день тяжелый, и в тот же день она ушла от меня, сказав, что я никогда-никогда ее не увижу.

Да, именно так.

Я сказал ей, что очень люблю ее, а она мне ответила, что я чудовище, маньяк, извращенец и больше никогда-никогда ее не увижу. Не понимаю, почему она так сказала. На мой листок она и глядеть не стала, брезгливо отдернула руку, когда я пытался вручить ей его. Она ушла, но я все равно жду. Не теряю надежды. Может быть, она тоже меня любит? Пусть не так, как я ее, хотя бы капельку, совсем чуть-чуть, и тогда она все равно вернется. Ее нет вторую неделю, а прошла как будто вечность.

Кровь из ранки перестала течь. Колпачок с кровью стоял на краю ванны, окруженный зажженными свечами. Паук сидел в своей паутине, на мою кровь ему было плевать.

4

Я подставил под струю воды ногу, чтобы она не так громко журчала, и прислушался. В дверь звонить перестали, а вот меломан сверху снова включил свой магнитофон: Делон и Далида исполняли старую-престарую композицию, которая называется вроде бы «Слова», точно не помню. Видимо, он никуда не уходил, а просто менял кассету. После Делона и Далиды Б. Моисеев исполнил «Глухонемую любовь», и я снова выключал воду, чтобы было лучше слышно. Хотя я ни разу в жизни не видел того меломана, который живет на третьем или четвертом этаже и любит слушать музыку в ванной комнате, он все равно мне страшно симпатичен — все песни не только старые, но и строго в моем вкусе, медленные и грустные. Из тех, что действительно мне нравятся, что я готов слушать круглые сутки напролет, сидя, как и он, в ванне и зная, что не надоест. Еще он включает Глорию Гейнор, Хулио Иглесиаса и «Роксет». Сейчас он поставил Б. Моисеева.

После музыкального вступления последовало начало:

За столиком уютным я допивал свой кофе…

Мало того, что воду выключил, я еще привстал вдобавок, чтобы было лучше слышно. Если от песни Джорджа Майкла, которую я слушал с меломаном вначале, я балдею, то «Глухонемая любовь» в исполнении Б. Моисеева — для меня просто что-то фантастическое. С ума можно сойти от душевности и той невыносимой тоски, которой пропитана мелодия и каждое слово песни. И почему-то всегда под эту песню мне хочется плакать, словно ребенку, которого бросила мать. Маленький мальчик не только боится темноты, вдобавок его бросила мама.

Когда начинался припев, маленький несчастный мальчик присоединялся тоже и громко подпевал о том, как глухонемая любовь стучалась в окна, стучалась в двери… Получалось своеобразное трио: Б. Моисеев и одна из его шикарных леди с красивым и очень сексуальным голосом звучали по кассетнику на третьем или четвертом этаже, я — громко подвывал на первом, привстав в своей ванне, в которой воды было чуть-чуть, на дне, и окруженный, словно покойник при отпевании, зажженными свечами. По моим щекам действительно потекли слезы, а паук просто слушал нас.

Когда песня кончилась и новой не последовало, я решил, что теперь-то меломан точно намылся, наслушался музыки и ушел из ванной, прихватив свой магнитофон и все кассеты. Мне спешить было некуда и я, снова включив воду, остался.

Наверное, меломан живет все-таки на третьем этаже, в 84-й квартире, а раньше там жила семья Филькиных: родители, отец — инженер на заводе, мать — бухгалтер в продуктовом магазине, и две их дочки, одна — моя ровесница, вторая — младше года на четыре. Теперь они здесь не живут — переселились задолго до того, как я пошел служить, отправился отдавать долг Родине.

В детстве с девчонками я дружил, ходили друг к другу в гости, чаще я к ним, и мы играли в карты, лото, разглядывали снимки в порнографических журналах, которые они доставали из нижнего ящика письменного стола своего отца. Он всегда прятал их в нижний ящик под стопку каких-то документов, думая, что уж там дочки на эти журналы не наткнутся, но он ошибался.

Когда я приходил к ним, они неизменно вытаскивали из письменного стола папашины журналы, и мы втроем, склонившись голова к голове, валялись на полу и с волнением разглядывали яркие цветные снимки. При этом я, дурачась, констатировал: «Наташ, это ты? Блин, что делаешь, а?..» — и дальше в похабно-подобном духе. Старшую сестру звали Наташей, младшую Леной. Они краснели от моих слов обе, но Лена, хоть и младше, была бойче, и, вряд ли понимая до конца, что за дела творятся на снимках, заступалась за сестру, лупила меня маленьким кулаком по спине и отвечала, что это я сам там и есть. А когда у одного из запечатленных на снимках мужчин кроме большого жала обнаружилась еще и широкая ухмылка, открывающая мощные, как у меня, клыки, их радости и насмешкам и вовсе не было предела.

Однажды в халате своего отца они нашли презерватив, вытащили его из блестящей оболочки, развернули и долго разглядывали. Потом они предложили мне примерить его. Я ради смеха с самым серьезным видом стал расстегивать ширинку на брюках, а они, подумав, что я действительно собираюсь это сделать, прыснули и убежали в другую комнату. В тот огромный, развернутый и скользкий резиновый мешок я, наверное, мог поместиться целиком. Потом мы наполнили презерватив водой и сбросили с крыши на прохожего.

Они переехали, да, и я не знаю, где они сейчас живут и чем занимаются. Может, давно повыскакивали замуж и вовсю занимаются тем, что видели в отцовских журналах и от чего краснели.

Как-то Наташа здорово подшутила надо мной, сказав, что отец принес с работы такой приборчик, с помощью которого можно смотреть сквозь стены. Я знал, что отец у них инженер, конструирует что-то на заводе в своем конструкторском бюро, и почему-то сразу этому поверил, хотя сам приборчик Наташа, как я ни упрашивал ее, показать категорически отказалась. Зато узнав, в какое время вечером я пойду мыться, пообещала, что будет сверху за мной подглядывать. В своей наивности я дошел до крайности и, когда вечером залез в ванну, был в трусах и прикрывался вдобавок старой газетой «Труд». Я полагал, что все это сможет уберечь мою срамоту от Наташиного взора, наблюдающего за мной в папин приборчик с высоты третьего этажа. Почему-то я был уверен, что если бетонные плиты для этого приборчика не помеха, все равно как стекло, то красные трусы и несколько газетных листов — это то, что надо.

И я лежал тогда в своей ванне, в которой, как и сейчас, было совсем чуть-чуть воды, и, глядя на потолок, всячески кривлялся и показывал язык, действительно думая, что она видит меня, но только не то, что у меня в трусах.

На другой день я принялся расспрашивать Наташу, какого цвета у меня были трусы и какой газетой я прикрывался, но она смеялась и не думала мне отвечать. Я долго не мог сообразить, что она просто дурачит меня и никакого приборчика, который позволял бы смотреть сквозь стены, у ее папаши нет.

Вода постепенно заполняла ванну, пяткой я регулировал ее уровень. В голову мне пришла одна мысль.

«Интересно, — подумал я, — если бы девочки все еще жили здесь и у них на самом деле был бы такой приборчик. Они сидели бы сейчас у себя в ванной и смотрели, как я ласкаю себя нижним женским бельем, кончаю себе на грудь, а потом хочу напоить паука собственной кровью и, плача, подпеваю Б. Моисееву. Наверное, решили бы, что я извращенец и совсем спятил».

Хорошо, что девочки давно переселились. Хорошо, что такого приборчика у них нет.

5

Иногда Наташа, Лена и еще несколько девочек из нашей пятиэтажки занавешивали вход в подъезд тремя старыми покрывалами, которые должны были изображать пыльные театральные кулисы, и устраивали представление. И сами же в этом представлении участвовали: обе сестры Филькины, Наташина ровесница Ольга Чувалова, у которой отца раздавило трактором, самая младшая из них Таня Миронова и еще одна девочка по имени Марина.

Каждое новое представление удивительно напоминало предыдущее. Наташа и Лена под аккомпанемент баяниста-алкаша из 44-й квартиры неизменно исполняли одну и ту же старую песню про то, как «на улицах где-то одинокая бродит гармонь…» — забыл, из какого кинофильма. Ольга Чувалова танцевала. Марина, толстая и сердитая девочка в очках, исполняла на скрипке что-нибудь из классиков, она училась в музыкальной школе, очень гордилась этим и своим каждодневным пиликаньем сводила с ума соседей. Таня Миронова, очень симпатичная девочка, громко и с выражением рассказывала стишок, каждый раз новый, но всегда очень длинный, пока добиралась до середины, я забывал, о чем он вначале; иногда это был ее собственный стишок.

Пытаясь внести разнообразие, они ставили короткие сценки из «Тома Сойера» и русских сказок и каждый раз, затевая свое представление, намеревались втянуть в это дело меня, чтобы я, шут гороховый, тоже исполнил какой-нибудь номер, но я в силу своей застенчивости шарахался от всего этого, как черт от ладана, я и в школе-то никогда ни в одном представлении не участвовал, за что имел по поведению неуд. Тогда они заставляли меня расклеивать афишки, которые они нарезали из куска ватмана и раскрашивали цветными фломастерами, и это занятие было мне больше по душе. И я ходил по улице и кнопками прикреплял эти афишки на подъездных дверях как нашего дома, так и соседних.

Приходили зрители, в основном из нашего дома, меньше из других, еще останавливались прохожие, ну и, разумеется, собиралось полным-полно ребятни. Выносили стулья, ставили их в два-три ряда перед «сценой», и те, кто был пошустрее, успевал занять место и смотрел представление сидя; остальные стояли. Хулиганистая ребятня собиралась сзади и громко ржала, комментируя каждый номер, особенно выступление толстой и серьезной Марины.

«Смычок не проглоти, жиртрест?» — выкрикивал кто-нибудь из них, и они начинали ржать еще громче.

Марина на секунду прекращала игру, рявкала басом в толпу зрителей: «Сам жиртрест?» и возобновляла ее. У нее было плохое зрение, она носила очки с толстенными стеклами и, думаю, того, кому предназначались ее слова, ни разу так и не увидела. И хулиганов это тоже веселило.

Зрители хлопали, как сумасшедшие, а после представления баянист-алкаш из 44-й квартиры неизменно напивался. Он два раза падал с четвертого этажа и ни разу даже палец не сломал. Зимой он ходил без головного убора, в расстегнутом пальто, надетом на одну рваную майку, а лет пять или шесть назад он умер, отравился, выпив с похмелья какую-то гадость. Умер он уже после того, как сестры Филькины переехали. После того, как пропала Таня Миронова и девочки забросили свои представления.

Пропала Таня очень просто, пошла утром в школу, но до нее так и не дошла. И домой она не вернулась. Тогда это было в нашем городе ЧП, было много шумихи, не то что сейчас, когда дети исчезают десятками, и ее фотографии регулярно печатали в газетах, местных и центральных, показывали по телевидению, но результата это не принесло. Ходили разные слухи, был даже такой, что ее утащили инопланетяне (за несколько дней до того многие в городе видели в ночном небе странный переливающийся предмет), но лично мне правдоподобным казался другой, где утверждалось, что в городе объявился маньяк и Таня стала его жертвой. Мне даже казалось, что я знаю этого маньяка — высокий мужчина в очках, с большой черной родинкой на носу, который, хотя и не жил в нашем доме, приходил на каждое представление.

Он стоял всегда сзади, среди хулиганов, выделяясь не только своим высоким ростом, но и строгим серым пальто, белой рубашкой и галстуком. Однажды я заметил, что на каждой руке он носит по часам, и это показалось мне очень странным. Я частенько смотрел представление прямо из-за кулис, и все зрители были у меня как на ладони. Этот солидный и очень серьезный господин притягивал, как магнит, мой взгляд. Он никогда не улыбался, никогда не хлопал, как другие, в ладоши, и лишь как-то особенно оживлялся, когда выступала Таня, и я сразу это заметил. Он доставал платок, сморкался в него, тщательно вытирал нос и бородавку, потом им же протирал стекла очков, а после ее выступления, не задерживаясь, уходил. Этот тип сразу показался мне подозрительным, и особенно подозрения усилились, когда Таня пропала. После этого я его больше не видел и о своих подозрениях никому не рассказывал. Это было моей тайной и, может, боясь насмешек, или же по какой-то другой причине, все свои умозаключения я старался держать при себе. Иногда я об этом жалею.

В то время мне было лет тринадцать, а Таня перешла во второй класс. Она была очень красивой девочкой. Ее так и не нашли.

6

В дверь больше не звонили, и я решил, что это был почтальон. Он уже приходил однажды, в прошлый вторник, на следующий день после того, как она ушла, и звонил так же настойчиво. Я, забыв о предосторожности, открыл дверь и почему-то удивился, увидев не ее, а почтальона, совсем молодого парня, в руках у него была тощая стопка газет и журналов; одну из газет он вручил мне лично в руки, потому что из ящика, который прибит к нашей двери, неизменно воруют или поджигают.

И сейчас, скорее всего, был почтальон. Это звонила не она и не тетка, а больше прийти ко мне некому. У меня совсем нет друзей. Когда забирали на войну три с лишним года назад, их не было тоже. Приятели — да, были всегда, но настоящего друга, с кем можно было поговорить по душам и чтобы он понимал тебя, а не смотрел, как на чудовище или сумасшедшего, такого нет, пожалуй, никогда не было. Три года назад там был хороший товарищ, но его убили, снайпер влепил ему пулю прямо в глаз. Я мог бы назвать его и другом, но это было бы неверно, все дело в том, что мы с ним никогда об этом не говорили и выдранный из журнала листок я не успел ему показать.

Свечи, расставленные на полу, на краю ванны, на полочке для мыла и зубной пасты, на трубе рядом с ее бельем, продолжали гореть, и от их огня запотело зеркало и нагрелся воздух. В ванной становилось очень душно, и тогда я принялся дуть на них: пламя, колеблясь, гасло, оставался черный обгоревший кончик, торчавший из расплавленного воска, от которого поднимались к потолку тонкие полоски белого дыма. Запах стоял, как в комнате, где отпевают покойника. Я хорошо помню этот запах.

Несколько лет назад, когда умерла от рака одна наша дальняя родственница, ее, перед тем как похоронить, отпевали в небольшой деревенской церквушке. Народу в нее набилось тьма — родня, знакомые, соседи, и все обливались потом, потому что окна и двери были закрыты, а дело было в жаркий июльский день.

Как сейчас помню, мы обступили гроб с телом родственницы, когда его втащили в церковь и поставили на широкую лавку четыре здоровенных мужика с белыми повязками на рукавах, а потом кто-то сказал, что мужчинам нужно встать по правую сторону гроба, женщинам по левую, и тогда все мужчины перебрались к стене, женщины встали у трех деревянных колонн, а меня, сопливого мальчишку, прижали к самому гробу.

На деревянных колоннах висели три огромные иконы, судя по надписям на них, на первой был изображен Святой Мефодий, на второй — Святой Варсонофий, на третьей — Спаситель Игнатий; у всех троих были хмурые, злые лица. Я стоял в изголовье гроба, в каких-то сантиметрах от страшного синего лица, по которому ползали жирные мухи и которых муж покойницы, стоявший справа от меня, то и дело отгонял платком; тогда мухи, громко жужжа, взлетали с мертвого лица и садились на нас.

Всем нам дали по зажженной тощей свече, и мы должны были их держать. Батюшка, молодой, с реденькой бородкой, как у Арамиса из кинофильма «Три мушкетера», установил в ногах и в изголовье покойницы по две такие же тощие свечи и зажег их красивой зажигалкой. Потом он принялся распевать свои молитвы, помахивая кадилом с тлевшим ладаном, и иногда подкладывал новые кусочки, очень похожие на сухой кошачий корм. На пару с батюшкой причитала пожилая женщина в синем рабочем халате, и всякий раз она путалась — начинала какую-нибудь молитву, а батюшка тут же сердито ее перебивал началом другой. Больше всего мне запомнилась фраза, которая часто повторялась: «Научи меня оправданиям твоим…»

Она била по моим мозгам, а предназначалась, видимо, Господу Богу.

В церкви и без того было очень жарко, душно, а когда зажгли несколько десятков свечей да еще батюшка задымил своим кадилом, и вовсе стало нечем дышать. Запах был почти такой же, как сейчас в ванной, правда, тогда еще сладковато воняло формалином. Да еще потом из-под мышек родни, знакомых и соседей покойницы.

Батюшка отпевал покойницу на совесть: не меньше двух часов. У меня кружилась голова и подкашивались ноги. Я с нетерпением ожидал, когда наконец кончится вся эта канитель, и, если бы не держался одной рукой за край гроба, в другой я торжественно держал зажженную свечу, наверное, запросто мог свалиться без чувств на скрипучий деревянный пол, до того мне было плохо. Уходить было нельзя, и все мы терпели. Батюшка, не переставая гнусавить свои псалмы, скрипел половицами, кругами расхаживая вокруг гроба и меня, — я был единственным из ребятишек, кто затесался сюда и крепко, чтобы не свалиться на пол, держался за край гроба. На страшное синее лицо и ползавших по нему мух я старался не смотреть, но потом, когда родственницу отпели и принесли на маленькое деревенское кладбище, нужно было с ней попрощаться, поцеловать ей руки и лоб, и, честно говоря, меня холодный пот прошиб в жаркий июльский полдень, когда прощаться очередь дошла до меня.

Лучше бы никуда и не ездил, сидел бы себе дома, обреченно подумал я тогда. Сперва задыхайся пару часов в церкви от духоты, чадящего ладана, запаха формалина и батюшкиного гнусавого голоса, а теперь еще и расцеловывай покойника.

Маленький мальчик, который боялся мертвецов, с ужасом глядел на скрещенные синие руки, ползавших по ним мух и никак не мог заставить себя склониться над гробом и прикоснуться к ним губами; мне казалось, стоит к ним приблизиться — и они тут же оживут и схватят меня за нос. Сзади напирала толпа ждущих своей очереди, чтобы попрощаться. Видя, что я замешкался, кто-то нетерпеливо и незаметно ткнул мне в бок кулаком: дескать, поторапливайся, уродец. Получилось вполне деликатно, но было больно.

Пришлось наклониться и ткнуть плотно сжатыми губами в холодные пальцы, которые почему-то, к моему удивлению, остались неподвижными и поленились схватить меня за нос. Зато потом, когда я поднес свое лицо к белой повязке на лбу покойницы, ее-то и следовало целовать, черные губы мертвой родственницы вдруг раздвинулись, и она улыбнулась мне, показав желтые и какие-то полупрозрачные зубы. Может быть, все это мне просто померещилось, как померещилось и то, что она подмигнула мне своим чуть-чуть приоткрытым глазом, внутри черного зрачка была страшная пустота, но я так напугался, что, не притронувшись к повязке на лбу, отскочил от гроба и нырнул в толпу, не попрощавшись с родственницей до конца. Мне было тогда лет двенадцать, я все еще спал вместе с матерью и до ужаса боялся покойников.

На меня никто не обращал внимания, все шло своим чередом, две женщины принялись голосить. Наверное, подумал я, мне действительно все померещилось, мертвая родственница, чинно лежа в своем гробу, и не думала улыбаться мне и подмигивать. Тем не менее к гробу я больше не подходил. Даже когда его накрыли крышкой и на длинных полотенцах опустили в могилу — нужно было подойти и бросить в могилу горсть земли, но я этого не сделал. Я сидел на лавочке возле старой могилы, заросшей вишней, и на ржавой табличке пытался разобрать фамилию похороненного здесь человека. Это мне не удалось, зато я узнал, что родился он в 1927-м, а был похоронен в 1948-м. Двадцать один год всего прожил тот человек на белом свете. Столько сейчас мне, и тот человек, тоже когда-то молодой парень, давно сгнил в земле, а я лежал сейчас в своей ванне, окруженный, словно покойник, свечами, и от их черных, обугленных кончиков продолжали подниматься к потолку, к пауку, тонкие полоски белого дыма. Запах стоял, как в помещении, где отпевают покойника, как в той деревенской церквушке. Из-за запаха я и вспомнил ту историю.

«А может быть, — вдруг подумал я, — мертвец — это я сам, и паук над моей головой отпевает меня?»

7

Негромко журчала вода, набираясь в ванну. Когда она начинала покрывать мое тело, как покрывает во время прилива часть берега, я убирал пятку и немного спускал воду. В дверь больше не звонили, на третьем или четвертом этаже не была слышна музыка, а я все лежу в своей ванне, торопиться мне некуда. Я жду. Может быть, все-таки она придет, и мы снова, как раньше, будем вместе. Проклятая война разлучила нас, похоже, навсегда, но верить в это я отказывался. Я все еще надеюсь, поэтому жду. Поэтому дверь в ванную приоткрыта, чтобы не прозевать ее звонок. Наивный дурак, ведь у нее должен быть ключ.

Колпачок с кровью стоял на прежнем месте. Я поднес его к паутине.

Паук даже не пошевелился. Я встряхнул колпачком, и несколько капель застряли в паутине, остальные упали мне на грудь, рядом с каплями подсыхавшего яда.

Пить мою кровь паук отказывался, так же решительно, как она отказалась принять мою любовь. Кровь дезертира. Кровь извращенца, маньяка и чудовища — последние слова принадлежат ей, она наградила меня ими перед тем, как уйти. Она, принцесса, фея из сказки, ушла. Чудовище и извращенец из фильма ужасов остался, торчит день-деньской в ванной, онанирует и кончает, глядя на ее белье, а потом собственной кровью хочет напоить паука, который живет в паутине под потолком.

Я вылил кровь из колпачка, завинтил его обратно на флакончик с яблочным шампунем и посмотрел на себя в зеркало, предварительно протерев его рукой, потому что оно было запотевшее и мутное; из глубины его на меня уставился странный тип с стеклянными, как у наркоманов, глазами, с тощей грудью, заляпанной спермой и кровью, с огромными, если растянуть губы в улыбку, желтыми клыками сверху и глубокими, как у взрослого мужика, залысинами. Жалкая, непривлекательная и легкозапоминающаяся внешность. Настоящий уродец. Вдобавок дезертир. Внизу, там, где зеркало я не протер, за мутными капельками на поверхности, прятался сморщенный член дезертира, жалкий, как все остальное. Тот, ради кого она меня бросила, настоящий красавец, из тех, что нравятся любой женщине: высокий брюнет с голубыми глазами. Еще он богат, я же нищ, как церковная крыса. Наверное, все дело в нем, голубоглазом брюнете, а не в том, что я, как она выразилась, чудовище, маньяк и извращенец.

Я натянул губы, обнажив свои огромные клыки. Оскал получился замечательный. Из-за этих клыков в школе со мной не хотели дружить девочки, а благодаря большим и оттопыренным, как у гоблина, ушам я получил прозвище Ушаноид. Теперь еще эти залысины… Мне двадцать один год, а волосы начали выпадать еще там, на войне, и все это, наверное, от нервов. Если так будет продолжаться, скоро стану совсем лысым. Можно и не ждать.

На полочке оставался еще один станок для бритья, одноразовый «Жиллетт». Там же были крем для бритья, помазок.

Я намочил волосы (проторчал в ванне несколько часов, а они все еще оставались сухими), потом, выдавив немного крема в ладонь, прямо в ней взбил помазком пену и равномерно распределил ее на влажных волосах. После этого стал их сбривать.

Когда станок забивался, я подставлял его под струю воды и хорошенько промывал. Сперва я сбрил узкую полоску между залысинами (точно такая же у Кортнева из группы «Несчастный случай»), потом выбрил макушку, после этого принялся за виски и затылок. Брить самому себе затылок — это не так сложно, как может показаться, нужно лишь приловчиться и помогать второй рукой, натягивая кожу и почаще промывая лезвие. Я так приспособился, что и в зеркало почти не смотрелся. На башке было несколько прыщей или болячек, я срезал их, текла кровь. Когда не осталось ни единого волоска, я подставил голову под струю холодной воды, затем смочил лосьоном после бритья и снова посмотрелся на себя в зеркало. Теперь залысин не было, гладкая голова отливала синевой, уши из-за отсутствия волос, казалось, сделались еще больше, а порезы продолжали кровоточить. Один порез был настолько глубоким, что сочившаяся кровь, сползая по лбу, подбиралась к моему левому глазу.

Я на секунду закрыл глаза, а когда открыл их снова, из глубины зеркала на меня смотрел Леша Храмов, он учился в параллельном классе, а в седьмом его придавило грудой стекла, когда он и еще несколько мальчиков помогали завхозу выгружать его из грузовика позади школы. Он с товарищами был внизу, а завхоз с грузовика подавал им большие листы стекла, которые они осторожно брали рукавицами и носили в мастерскую, а потом что-то случилось с этим грузовиком, вроде бы немного приподнялся кузов, и все стекло поехало вниз. Завхоз с грузовика сразу спрыгнул, и Лешины одноклассники успели отскочить в сторону, а вот сам он не успел ничего сделать, стопки тяжеленного стекла с противным скрипом скатывались с кузова и падали на Лешу, заваливая его. Когда его откопали из-под груды разбитого стекла, он был уже мертв и весь изрезан. Во время перемены вся школа бегала смотреть на него, пока его не увезли в морг. У него было прозвище Лысый за то, что частенько брил голову наголо, и в тот раз она у него тоже была обрита и блестела так, что в ней, как в осколках стекла, отражалось солнце. Еще оно отражалось в крови, которая не переставала сочиться из многочисленных порезов.

На похороны Леши согнали всю школу, и все мы были страшно рады, лишь бы не учиться. Старшеклассники несли гроб, все остальные просто смотрели. Леша лежал в гробу в костюме, при галстуке, с лысой в порезах головой, как у меня сейчас, вот только крови у него уже не было. Вид у него был какой-то непривычно серьезный и важный, потому что раньше он вечно кривлялся, и смотреть на него было совсем не страшно. Его мать работала в нашей школе техничкой и почему-то на похоронах сына не плакала. И совсем никто не плакал, как будто его никому не было жалко. Правда, один из моих одноклассников, стоя рядом со мной, то и дело шмыгал носом, и я решил, что он хочет заплакать, но потом выяснилось, что он едва сдерживался, чтобы не заржать. Он сам рассказывал мне об этом после похорон. Дескать, ему показалось очень смешным, что мертвый Леша с лысой головой лежит в гробу и у него такое подходящее для этого момента прозвище — Лысый. Мне тогда это смешным вовсе не показалось, но я почему-то все равно улыбнулся тому смешливому подонку, показав свои клыки, — обычно, когда я улыбался, я прикрывал рот ладошкой.

С кладбища нас на автобусах привезли обратно в школу, где в столовой были накрыты столы, а у входа на старой парте стояла Лешина фотография, у которой один нижний угол был перетянут черной лентой. Поминки проходили шумно, словно отмечали какой-нибудь веселый праздник. Напившись лимонаду, мы были хуже пьяных. А что вы хотели? Дети все-таки.

Сперва за столами негромко переговаривались, а потом, освоившись, стали ржать во все горло, галдеть и бросать друг в друга конфетами, которые были на столах. Завуч, костлявая женщина, носившая парик, не могла с нами справиться, орала, отвешивая направо и налево затрещины, и обзывала нас дикарями и монстрами. А мы, словно обезумев, никак не могли угомониться, вовсю давали волю эмоциям, снимая скопившееся напряжение, разве что на ушах не ходили.

Траур в школе длился недолго. Через несколько дней Лешину фотографию убрали, и все забыли про него, как забыли про безумство на поминках. А я почему-то Лешу всегда помнил, хотя и не очень хорошо был с ним знаком. Вспомнил и сейчас. Увидел в глубине зеркала, живого, с лысой головой в кровоточивших порезах.

— Привет, Леш, — сказал я.

— Привет, — ответило отражение, и я увидел, что это не Леша Храмов, а я сам, голый, лысый и жалкий. Дезертир, заляпанный спермой и кровью.

Тот шустрый семиклассник, который любил брить голову, вечно кривлялся и задирал на переменах девочкам юбки, заглядывая под них в надежде найти ответ на ночные поллюции, давно был мертв. Я собственными глазами видел, как он лежал в гробу под охапками гвоздик и роз, и было это лет семь назад. Скорее всего, он умер девственником и его мальчишеское жало, не выбросив в теплое влагалище ни одного заряда спермы, давно сгнило. Ваш покорный слуга все еще был жив, торчал день-деньской в ванне и вызывал эякуляции, глядя на ее белье, — черные полупрозрачные трусики когда-то прижимались к ее теплому влагалищу, несколько дней назад, совсем недавно.

Я улыбнулся, и отражение тоже улыбнулось, показав огромные клыки и подтверждая, что это я. У Леши таких клыков не было, были нормальные, ровные зубы, и теперь его облезлый череп скалит их в темноте внутри гроба. Наверное, он улыбается мне. Наверное, я сошел с ума…

Меломан, который живет на третьем или четвертом этаже, ушел из ванной, прихватив свой магнитофон. Жаль. Я еще раз с удовольствием послушал бы Джорджа или Б. Моисеева. Очень жаль.

Я вытер со лба кровь, потом наконец-то намылил мочалку и стал неторопливо мыться.

8

Когда я вышел из ванной и сел у окна, как перед телевизором, было три часа дня. Когда я залезал в нее, было восемь утра, семь часов в ней просидел и, если не придет она или тетка, залезу в ванну еще вечером. Свежевыбритую голову пощипывало.

Я надел ее махровый халатик, белый с розовым, он был мне как раз, и от него действительно пахло ее телом. Каждая женщина имеет свой запах и, если ты ее любишь, этот запах лучший на всем белом свете, хотя он и состоит всего из трех компонентов: пота, выделений из теплого влагалища и духов, которыми она пользуется. Ее любимыми всегда были «Сальвадор Дали» и, пошевырявшись в одном из выдвижных ящиков книжного шкафа, можно найти несколько пустых флакончиков в форме губ и носа. Если бы я служил дизайнером на какой-нибудь парфюмерной фабрике, придумал бы духи, можно одеколон, под названием «Клыки Дезертира» или «Член мертвого семиклассника» — как будет выглядеть флакончик, догадайтесь сами.

Перед домом растут огромные тополя, и в начале лета пух от них так застилает асфальт и лавочки возле подъездов, что кажется, это снег и снова началась зима. У аллергиков в это время обострение, они сидят дома, а ребятишкам забава: они бросают в пух спички, поджигая его.

Сейчас август, и пуха на грязном асфальте и двух лавочках возле нашего подъезда уже не было. За тополями видна большая трансформаторная будка из красного кирпича, а за ней, через дорогу, начинаются ряды гаражей.

Я устроился на кухне, смотрел на улицу сквозь тюль и вспоминал, как однажды из нашего подъезда выносили завернутое в покрывало тело двадцатичетырехлетнего парня, татарина по имени Рашид, который работал водителем грузовика и попал в автокатастрофу. Он жил с родителями и младшим братом на пятом этаже, а в своем подвале, где у него стояли диван, два кресла и старый радиоприемник, перетрахал, наверное, всех местных шлюх. С улицы можно было заглянуть в подвал через небольшое застекленное и зарешеченное окошко, и, когда он забывал выключить свет, я, сопливый школьник с едва прорезавшимися клыками, и еще несколько пацанят и девочек (иногда это были сестры Филькины) из нашего дома толпились возле этого мутного окошечка поздним вечером и подсматривали, как Рашид, сверкая своей белой задницей, подпрыгивал на очередной шлюхе. Нам были слышны их громкие стоны, а когда Рашид узнал, что за ним подглядывают, он, вместо того чтобы рассердиться, специально перестал гасить свет, собственными трусами протер изнутри матовое от пыли стекло и каждый раз так старался повернуть свою партнершу, чтобы нам, придуркам любопытным, было лучше видно ее задницу в красных прыщах, противную сморщенную грудь или мохнатое влагалище. Видимо, ему очень нравилось делать это, когда на него смотрят. Выглядывая из-за спины шлюхи, когда она была сверху, выставив на обозрение огромную задницу с широко раздвинутыми ягодицами, он довольно щерился и показывал нам язык в белом налете.

Посмотреть на то, что выкаблучивает Рашид, стали приходить из соседних домов. Почти каждый вечер у маленького окошка собиралась порядочная толпа ребят, затевавших возню за лучшее место. Некоторые из зрителей еще не ходили в школу, иные здоровенные балбесы давно закончили ее и отращивали усы и жиденькие бородки. Обычно старшие бесцеремонно теснили младших, заявляя, что на «сеанс» дети до восемнадцать лет не допускаются. Младшие не оставались в долгу, отвечая, что это не кинотеатр, где на каждое место есть билет, и старались пробраться к заветному окошку ближе. На «сеансах» неизменно присутствовал младший брат Рашида, противный десятилетний татарчонок с гнилыми зубами по имени Марат. Он гордо сообщал всем подряд, что там, на диване, сверкает голой задницей его родной брат, но на него смотрели с презрением, потому что все об этом и так давно знали. Изо рта у него вечно воняло не пойми чем.

Рашид мог бы стать настоящей порнозвездой нашего района, если бы на своем «ЗИЛ-130» не врезался в другой грузовик, груженный репчатым луком, который, рассказывали, собирали потом по всей дороге.

Его хоронили погожим летним днем, и я так же, как сейчас, через тюль смотрел, как его выносят из подъезда. Прощаясь с ним, под окнами вовсю сигналили десятка три больших грузовиков, а мать прогнала меня тогда от окна, сказав, что смотреть в окно на покойника — очень плохая примета.

Сейчас никого не хоронили, можно было смело пялить глаза на улицу. Народу возле подъезда не наблюдалось, лишь автомобили подъезжали к гаражам и отъезжали от них. Когда по дороге прогромыхал чем-то в кузове грузовик, я снова подумал о Рашиде. Наверное, он давно сгнил в своей могиле, как Лешин член, и его никто не вспоминает, ни шлюхи, перетраханные им в подвале на наших глазах, ни даже братец с гнилыми зубами, а я почему-то до сих пор помнил его. Я хорошо помню всех мертвецов, с которыми когда-то был знаком и которые когда-то были живы, а не гнили в своих могилах.

9

Когда мне надоело смотреть в окно, я пошел в комнату, включил телевизор и развалился на тахте. Халатик при этом распахнулся, и все мое жалкое добро вывалилось наружу. Стесняться мне было некого, я был в доме совсем один, если, конечно, не считать паука.

Я не очень люблю смотреть телевизор (разве что фильмы ужасов и старые отечественные комедии, вроде «Афони» и «Бриллиантовой руки»), но делать мне было нечего, потому и включил его. Те почти три года, что жил у тетки, я только и делал, что смотрел телевизор, частенько засыпая под него. Я даже выяснил, что есть телепередачи, под которые хорошо засыпать, и есть такие, под которые ни за что не уснешь.

Лучше всего усыпляет «Подводная одиссея команды Кусто», и не потому, что до чертиков скучно, наоборот — передача интересная; просто убаюкивающе действуют сцены из жизни разных там животных, рыб и приятный голос переводчика.

А вот под «Угадай мелодию» и «Два рояля» заснуть невозможно — Пельш и Минаев, ведущие, от избытка эмоций то и дело кривляются, жестикулируют и так орут, что иногда не только участников, но и оркестра не слышно. Какой там сон? Да и сами передачи, в отличие от «Подводной одиссеи Кусто», мне не нравятся. Еще не нравится «Утренняя звезда», где Николаев, этакий Гумберт Гумберт российского пошиба, регулярно меняет своих помощниц, словно нимфеток по мере созревания. Сперва у него была, помню, Маша, потом вроде бы Юля, а теперь еще черт знает кто. Когда она повзрослеет, он найдет и ей замену. Гнусно все это.

По первому каналу шли новости — опять в стране одни несчастья. Где-то сошел с рельсов пассажирский поезд, пропасть жертв. Там, откуда я убежал, опять обостряется обстановка. Наши футболисты опять кому-то продули. Была и хорошая новость: американская официантка выиграла в казино тридцать семь миллионов долларов.

Я на другой канал и переключаться не стал, просто выключил телевизор и вернулся в свою ванну.

10

— Привет, приятель? — сказал я пауку, включая воду, ложась в холодную ванну и пяткой затыкая сливное отверстие.

Пауку, видимо, надоело сидеть в своей паутине, и он решил попутешествовать — болтался на своей призрачной паутинке прямо над моей головой. Не знаю, что потом случилось у него, но паук вдруг свалился ко мне в ванну, я едва успел голову убрать. Воды было совсем чуть-чуть, на дне, еще не успела набраться, и паука я быстро выловил и положил его на край ванны, возле свечи, и он от воды весь съежился и сделался похожим на нитяной катышек.

Я слегка подул на него.

— Эй, приятель, ты чего? — сказал ему. — Решил оставить меня совсем одного? Давай-ка вставай? Не хватало мне еще одного мертвеца!

Паук лежал возле свечи и не шевелился. Мне было жаль его, как родного, но чем ему помочь, я не знал. Все-таки это не человек, утопленник, наглотавшийся воды, которому нужно делать искусственное дыхание, разводить руки в разные стороны и дуть в рот. Как поступают в подобных случаях с пауками, я решительно не знал.

Я снова подул на него. Мне хотелось, чтобы он ожил и снова сидел в своей паутине, рядом с дохлыми мухами и тараканом, приползшим от соседей, а не валялся, как мертвый нитяной катышек, возле свечи.

В голову мне пришла сумасшедшая мысль: набрать «03» и вызвать «скорую». А когда бригада этих придурков в белых халатах ввалилась бы ко мне в дом, отвести их в ванную комнату и, ломая руки и роняя слезы, потребовать, чтобы они до последнего боролись за жизнь моего приятеля-паука и подключали к нему разные приборчики и кислородный баллон.

Вряд ли они стали бы заниматься всем этим, а вот меня не забыли бы прихватить в психушку, это уж точно. Вдобавок там выяснилось бы, что я дезертир, и… Черт возьми, об этом даже думать не хотелось! Но все равно паука я прихватил бы с собой и устроил бы ему пышные похороны прямо в больничной палате в присутствии дураков соседей.

Я еще раз подул на паука, думая, что это действительно необходимо, и дул на него до тех пор, пока у него не оттопырилась одна ножка, потом другая, и мне стало ясно, что он жив. Через несколько минут он совсем обсох (и все это время я не переставал на него дуть), поднялся и медленно покарабкался по плиткам наверх, к своей паутине. Я не отводил от паука глаз и держал под ним раскрытые ладони на случай, если бы он вдруг сорвался. Все обошлось благополучно. Через полчаса, все это время я следил за пауком, он устроился в своей паутине, а я, развалившись в пустой холодной ванне, затыкал пяткой сливное отверстие.

Я был очень доволен. Паук снова сидел в своей паутине, я валялся в своей ванне, как вампир в гробу, на трубе висело забытое ею нижнее белье — черные трусики и бюстгальтер. Идиллия. Было бы совсем хорошо, если бы пришла она и, выслушав меня еще раз, поверила бы в мои чувства и в то, как я ее люблю, и осталась бы навсегда. И тогда я видел бы ее каждый день, и мы принимали бы ванну вдвоем, как это было очень давно, и я прикасался бы к ее телу, гладил его, прижимался к нему, как прижималось когда-то это забытое или оставленное специально, чтобы досадить мне, белье, и еще я целовал бы это тело — от кончиков пальцев ног до родинки на левой, как у лермонтовских героинь, щеке. И то, что находится между кончиками пальцев ног и родинкой, я тоже бы жадно целовал, ее бедра, ягодицы, клитор в раздвинутом влагалище, небольшой шрам на правой коленке и маленькую грудь с нежными розовыми сосками. Возможно, ей нравилось бы все это, и она покорно и с благодарностью принимала бы все эти жалкие ласки, на которые было способно мое не менее жалкое воображение.

Негромко журчала вода, набираясь в ванну.

Я прикрыл глаза и представил, как она открывает дверь и входит сюда, улыбаясь своей милой улыбкой. Воздух в ванной комнате моментально пропитывается «Сальвадором Дали», и она начинает медленно раздеваться, небрежно бросая свои вещи прямо на пол. Потом она поворачивается к зеркалу и поправляет волосы, а я, облизываясь, смотрю на ее ягодицы, зная, что сейчас она перешагнет стенку ванны и окажется в моей власти. Раньше ей всегда нравилось, когда я сзади, и мне это нравилось тоже, но теперь я хотел бы, чтобы она была в классической позе — лицом ко мне. И мы свободно уместились бы в этой тесной посудине, и я лежал бы сверху, а она, постанывая, подо мной, и я смотрел бы ей прямо в глаза, и губами чувствовал бы ее губы. Я бы не торопился и погуще развел бы свой яд, погружаясь в нее осторожно и медленно, как в девственницу, у нее там и правда все очень узко, и все ее выделения я хотел бы выпить, словно яблочный сок.

Намечтавшись, я снова надел ее халатик и снова пошел в комнату. Делать мне было совсем нечего, и я, послонявшись из угла в угол и перебрав в шкафу на одной полке книги (несколько исторических романов и фотоальбом «Русские художники от А до Я»), опять включил телевизор.

В это время заканчивалась какая-то гнусная передача, где выступали две грустные старухи и один плохо одетый бородач, в руках они держали персонажей из «Спокойной ночи, малыши» — Хрюшу, Филю и Степашку. Оказалось, что именно эти люди озвучивают всю живность из детской передачи, а потом одна из старух, та, что озвучивает Хрюшу, призналась, что делает это уже тридцать пять лет.

Я даже присвистнул от удивления. Надо ведь, полжизни человек просидел под столом, заставляя двигаться и говорить этого противного и вредного, в отличие от положительных Фили и Степашки, поросенка Хрюшу. Пропасть детишек, наверное, успела стать взрослыми за эти тридцать пять лет, кое-кто уже и умер давно, а старуха все еще сидит, как сыч, под столом, говорит визгливым поросячьим голосом и, глядя на ноги ведущего, грустит. Да и где тут веселиться? Просиди-ка тридцать пять лет под столом рядом с чьими-то ногами. Знай я все это раньше, в жизни не стал бы смотреть этих «Малышей», а ведь в детстве это была моя самая любимая передача, за уши нельзя было оттащить от экрана, и особенно мне нравилось, когда в ней показывали мультфильм про маленького гиппопотама, у которого маму похитил злодей, а сам он, ее сынок, ходил и искал ее всюду, и везде, когда у него спрашивали, как она выглядит, он отвечал, что она самая красивая, и ему приводили какую-нибудь шикарную красотку, а он обиженно отвечал, что его мама еще красивее, и все никак не мог найти свою уродину.

Передача закончилась, и все эти жалкие люди отправились, наверное, снова под свой стол.

Кстати, у моей тети, у которой я хоронился все это время, имеется в хозяйстве живность, и здоровенного борова она ласково зовет Хрюшей, собаку Филей, а несколько десятков кроликов Степашками. Еще осталось ворону Каркушу завести, и был бы полный комплект, шутят соседи и зовут ее тетей Линой, хотя ее имя — Татьяна.

Я выключил телевизор и лег спать.

Глава вторая

1

Утром меня разбудил условный стук в дверь. Пришла моя тетя, в руках у нее была большая сумка с продуктами, чтобы я, значит, с голоду не опух.

Прежде чем переступить порог, она долго и неодобрительно разглядывала халатик, который был на мне. Халатик моей возлюбленной. Тетя все знает о моей любви и не одобряет ее. Взгляд у нее, как всегда, жалостливый и немного подозрительный.

— Один? — спросила она и наконец-то вошла.

— Один. С кем же… Паук, правда, еще в ванной сидит.

— Кто-кто?

— Паук. В паутине. Он в воду вчера упал, а я его спас. Он у меня вместо приятеля.

Я улыбнулся, но улыбка, видимо, получилась жалкой, потому что тетино лицо оставалось серьезным.

Я отобрал у нее тяжеленную сумку, и мы прошли на кухню. Я поставил чайник, а она принялась выгружать из сумки свертки с мясом, домашней колбасой, маслом и еще всякой всячиной, все это она запихивала в холодильник, в котором и без того было полно продуктов, привезенных ею же в прошлый раз.

Потом она заглянула в ванную, и я показал ей паутину под потолком. Она посмотрела на меня, как на чокнутого, потому что, наверное, решила, что Паук — кличка какого-нибудь придурка вроде меня, но оказалось, что это самый настоящий паук, насекомое. Она схватила веник, намереваясь паутину убрать, но я запретил ей это делать — вырвал веник и выбросил под ванну…

Она не стала настаивать и больно щелбанула меня по затылку.

— Это чего еще?

— А что? — не врубился я сперва.

— С головой, спрашиваю, чего сделал?

— А-а… Побрил.

— И кто тебя так?

— Сам.

— Сам? — удивилась тетя. — И зачем?

— Не знаю, — соврал я. — Просто так, захотелось… — На самом деле я знал, для чего побрил голову — чтобы не были видны эти чудовищные залысины.

Тетя покачала головой.

— Лысый ты стал какой-то другой, страшный… И уши торчат, как две самоварные ручки.

Я хмыкнул, поблагодарив ее за комплимент. Иногда тетя напоминает мне ребенка, и говорит она иногда, словно ребенок — то, что думает и без задней мысли. И на ее детскую прямолинейность я никогда не обижаюсь. Страшный так страшный. Впрочем, могла бы и промолчать. И сам знаю, что не красавец.

— Она не приходила?

— Нет, — я понял, о ком это тетя. О той, что дороже мне всего на свете. — Она сказала, что не придет никогда, ты знаешь это. А ты не видела ее?

— Тоже нет, — ответила тетя и отвела глаза. Я понял, что она врет, но не подал и виду.

— А этот… ну, ее кавалер, — сказал я. — Может быть, она у него? Ты знаешь, где он живет?

— Нет, не знаю, — сердито отозвалась тетя. — И знать не хочу.

Она с решительным видом поднялась.

— Уже уходишь? — спросил я. — Так скоро?

— А ты думал, я тебя до вечера развлекать буду? Мне нужно на автобус успеть. Сам знаешь, у меня хозяйство, смотреть некому.

Действительно некому. Живет тетя совсем одна, ни мужа, ни детей, а хозяйство, как уже говорил, приличное: боров Хрюша, кролики Степашки, пес Филя и безымянные куры. Всех нужно накормить, за всеми нужно присмотреть, убрать, как за малыми детками. Когда я жил у тети, помогал ей — надевал кирзовые сапоги предпоследнего размера и в железном ведре относил счастливому Хрюше его пойло.

— Дверь-то никому не открываешь?

— Никому, — снова соврал я. Один раз я открывал ее почтальону. Мне повезло, что это был почтальон, а не из военкомата. Иначе бы собирай вещички, дезертирская морда, и вперед по приказу трибунала в дисбат. Страх божий.

— Сиди дома, никому не открывай и сам никуда не выходи.

— Хорошо.

Я прекрасно понимаю свое крысиное положение, но тетя всегда лишний раз напоминает мне, чтобы я сидел дома и никому не открывал дверь. Переживает за своего племянничка дезертира.

— Может, вернешься ко мне?

— Нет, — твердо сказал я.

— Как знаешь… Я пошла. Приду дня через три. Не ленись, сготовь что-нибудь и кушай.

— Ладно, — сказал я. — Если увидишь ее, скажи ей… скажи обязательно… пожалуйста, скажи, что я… очень ее жду. И буду ждать всегда. Ты только скажи это, ладно? Скажешь?

Тетя кивнула, а я добавил:

— Скажи, не забудь, очень прошу.

Тетя еще раз кивнула, хмуро глядя на меня, а я подумал, что если она и увидит ее, вряд ли что скажет.

Она не одобряет моей любовной возни и даже считает, что я болен. Честное слово, так считает. Думает, или я спятил, или меня кто-то заколдовал.

Один раз, когда я еще жил у нее, она решила, что вылечит меня, расколдует, если сводит в церковь причаститься. И я покорно с ней пошел в небольшую деревенскую церковь, и, пока очкастый и строгий на вид батюшка что-то гнусавил, разглядывал иконы на стенах, и все было нормально, но потом нужно было подойти к батюшке, чтобы он влил тебе в рот ложку кагора и засунул кусочек хлеба, и тетя перед этим научила меня, чтобы я, если батюшка спросит, что он мне дает, отвечал «кровь и плоть Господню», потому что, если ответить «вино и хлеб», батюшка разгневается и не только не станет причащать, но и вообще из церкви прогонит. И к батюшке выстроилась длинная очередь, как за колбасой в застойные годы, и впереди меня стояло несколько безобразных старух, которым батюшка засовывал свои пухлые пальцы в беззубые рты, помогая раскрыть пошире, и старухи давились и харкались, когда он пихал им глубоко в глотку ложечку с кагором. И мне все это показалось настолько противным, что я и очереди-то своей дожидаться не стал — выбрался из толпы и отправился домой, хотя тетя и здорово потом меня ругала. А что я мог поделать? Иногда я бываю страшно брезглив, но что касается моей возлюбленной, то я готов с удовольствием съесть ее экскременты.

Тетя ушла, хлопнула подъездная дверь.

Я посмотрел в окно, но ее не увидел, потому что она прошла, видимо, под самыми окнами.

2

Чай мне пришлось пить на кухне в одиночестве, я смотрел через тюль в окно, и вдруг увидел, как мимо дома прошел Ю. А. — мой бывший классный руководитель, который преподавал литературу и русский язык. Подонок редкостный.

Он меня, разумеется, не видел, шагал торопливо, размахивая кожаной барсеткой, в каких автолюбители и мелкие коммерсанты любят таскать документы, водительское удостоверение и ключи от гаража. Возможно, он купил машину, подумал я, потому что Ю. А. свернул к гаражам — я даже шею вывернул и лбом через тюль припечатался к вечно холодному стеклу, чтобы разглядеть, куда он идет.

Машины у него раньше не было, но была одна характерная черта в манере воспитания — тем, кто баловался на его уроках, он, иезуит этот, выворачивал пальцы, и делал это так профессионально, так пребольно, что в один момент из глаз слезы брызгали, а ты начинал извиваться от боли, как червяк, и я сам испытал это варварство много раз.

Он никогда не ругался, не ставил незаслуженно плохих отметок, не вызывал в школу родителей и не отвешивал обидных, но небольных затрещин-лещей, как некоторые преподаватели, — он просто высматривал себе жертву и медленно подкрадывался к ней, как хищник, не переставая размусоливать о прозе Лермонтова и Пушкина, а потом неожиданно хватал несчастного озорника за руку и начинал ему так тискать и выворачивать пальцы, что раздавался противный хруст, а сама жертва орала благим матом. Один мальчик из нашего класса в ярости даже пообещал ему башку расколоть кирпичом, как грецкий орех, но желания это у Ю. А. так и не отбило. Не щадил этот деспот даже девочек, крутил и им нежные пальчики, а я, когда уже закончил школу, уйдя после восьмого в техникум, несколько раз встречал его, но делал вид, что не узнаю. Очень нужно мне здороваться с разными подонками. Вот если бы он предложил, чтобы я ему пальцы повыворачивал, тогда другое дело. Сделал бы это с большим удовольствием.

Ю. А. скрылся в гаражах, а я, забыв про чай, смотрел в окно и ждал, когда из того поворота выползет какой-нибудь автомобиль с моим бывшим классным руководителем за рулем. Автомобиль долго не появлялся, и я злорадно подумал, что, скорее всего, у него какой-нибудь дряхлый «Запорожец», который он никак не может завести, и пожелал, чтобы он вообще развалился на куски.

Некоторое время спустя из-за того поворота действительно выполз желтый ушастый «Запорожец», и Ю. А. гордо восседал за рулем.

Я от смеха чуть со стула не свалился, а когда он, тарахтя, скрылся из поля зрения, вспомнил случай, когда Ю. А. водил нас, пятиклассников, в Центральную городскую библиотеку на встречу с каким-то древним, как этот его теперешний автомобиль, ветераном. Дедушка-ветеран был седой, лохматый, весь в орденах и медалях, и пока он рассказывал свои басни о том, как несладко ему приходилось сидеть в окопах под Сталинградом, мы, отдавая дань его заслугам, вынуждены были выслушивать все это стоя.

При других обстоятельствах я с удовольствием послушал бы истории про немцев, но тут, сами понимаете, когда стоишь, как столб, не до этого. Я, честно говоря, так и не понял толком, о чем он тогда рассказывал.

Ну, вот, значит, стоим мы час, стоим два, а ветеран все чешет и чешет, сидит на стуле, как у себя в окопе, и руками в нас тычет — показывает, как на фрицев винтовку наставлял. Мы все устали стоять до смерти, а старикан все никак не мог угомониться, до того в азарт вошел, а мне так и хотелось треснуть ему по башке клюшкой, с которой он и приперся в библиотеку.

Ю. А., инициатор этой экзекуции, сперва из чувства солидарности стоял вместе с нами, делая вид, что внимательно слушает все эта россказни и высматривая, кого бы ему схватить за пальцы, а потом ему это все тоже надоело, он стал переминаться с ноги на ногу, похаживать туда-сюда, и было видно, что он хочет сесть.

И что бы вы думали? Часа через два он, помявшись и находившись туда-сюда, спокойненько садится на стул рядом с ветераном, дескать, имеет полное право, а мы, тридцать опешивших балбесов, все так же торчим, как идолы на острове Пасхи, и никому до нас нет дела — старикан никак не угомонится, и сесть без разрешения нельзя.

Хорошо хоть, что скоро одной девочке сделалось плохо, и она, к нашей радости, свалилась в обморок. Только тогда-то Ю. А. наконец разрешил нам сесть, а сам побежал по кабинетам искать нашатырь. Девочку откачали и отправили домой, а нам пришлось еще часа четыре слушать стариковские бредни. Потом Ю. А. предложил задавать вопросы, но всем эта история настолько надоела, что никто ничего и спрашивать не стал, а Вовчик Лизунов, вот молодец, как только мы вышли из читального зала, принялся орать во все горло «Хенде хох! Рус сдавайся!» и изображать, как он строчит из пулемета, и хоть это нас немного повеселило, потому что домой расходились мы затемно, голодные и злые. Вдобавок у меня невыносимо болела спина. Как сейчас это помню.

— Чтоб у тебя колеса лопнули и движок стуканул? — сделал я бывшему классному руководителю еще одно пожелание, а потом стал допивать свой чай.

3

Я собрался залезть в ванну, когда вдруг раздался условный стук в дверь. Я снова накинул халатик, который уже успел сбросить на пол, и пошел отпирать, решив, что это вернулась тетя — может, забыла что-нибудь сказать.

Кого не ожидал увидеть, так это его. Соперника. Красавца. Бизнесмена. Голубоглазого брюнета. Под его модным пиджаком, в кармане которого валяется мобильный телефон, скрывается красивое мускулистое тело, а не тощая грудь, заляпанная спермой и кровью.

Я так опешил, что и слова сказать не мог. Он, видимо, при виде моей лысой башки тоже растерялся, потому что долго молчал, затем наконец-то произнес:

— Можно?

— Входи, — ответил я как можно грубее и небрежнее. Все-таки не родственник, чтобы с ним церемонились.

Он вошел, а я не стал закрывать дверь. Он понял, чего я жду, и прикрыл дверь сам, печально добавив, что пришел один.

«Один? — подумал я. — На кой черт ты мне сдался? О чем мне с тобой говорить? О том, как ты, подлец, укравший мою единственную и неповторимую, занимаешься с ней любовью? А может, не тратя времени на пустые разговоры, лучше убить тебя, зарезать? Потом затащить в ванну, расчленить и спустить мелкие кусочки красивого тела в унитаз, а кровь скормить пауку… Пожалуй, это неплохая идея…»

Я представил, как набрасываюсь коршуном на этого негодяя и всаживаю ему в грудь по рукоятку самый большой кухонный нож. Кровь хлещет фонтаном, а он умоляет меня о пощаде, опускаясь на колени и закрывая руками лицо, — он жалок, он трепещет от страха и не смеет взглянуть в глаза смерти. Его мольбы меня не трогают, и я продолжаю безжалостно наносить свои удары, до тех пор, пока жизнь не покидает это жалкое тело, плавающее в луже крови.

Представить, как я затаскиваю труп в ванну и под наблюдением паука начинаю бездарно разделывать его, я не успел, потому что этот голубоглазый брюнет, живой, с мобильником в пропасти своего бездонного кармана, бесцеремонно подтолкнул меня.

— Может, пройдем на кухню… Неловко разговаривать в прихожей.

Я передернул плечами, как от голода, потому что от его прикосновения мне сделалось нехорошо. Потом посмотрел на него презрительно и свысока, как бы говоря: «Еще одно прикосновение — и мне действительно придется тебя убить».

Он спокойно выдержал мой взгляд, мне даже показалось, что он насмешливо ухмыльнулся, а потом сказал:

— Так как?

— Чем обязан? — в свою очередь спросил я. Разговаривать с этим типом мне не хотелось, но все же, подумал я, видимо, придется.

На мой вопрос он ответил загадочными словами:

— У меня для тебя есть сообщение. Очень важное…

На кухне он бесцеремонно попросил налить ему чаю, и, пока я ставил на плиту чайник и зажигал газ, он не менее бесцеремонно пробрался в комнату и стал перебирать видеокассеты. Наверное, он волновался, потому что перебирал их быстро, суетливо, — мне показалось, он что-то ищет. Возможно, мне это только показалось.

Он, увидев, что я стою в дверях и презрительно наблюдаю его возню, нисколько не смутился, оставил в покое кассеты и опустил свою красивую голубоглазую задницу на тахту.

— Как же чай? — спросил я, и вдруг подумал, что не знаю имени этого человека. Впрочем, и не хотел знать.

— Потом… пожалуй, потом. Ты присядь.

Мое имя, конечно же, было ему известно, но он предпочитал «тыкать».

— Я пришел по очень важному делу, — добавил он.

Этот тип действительно волновался, или просто делал вид, и на него это было непохоже. Бывший мент, подпол, ныне коммерсант, всегда холеный, всегда с иголочки одет. Всегда спокоен и уверен в себе. Сейчас он волновался, и это было странным. Странным было и то, что он заявился один.

Я почему-то обрадовался и подумал:

«Может, она бросила его, и он приехал, чтобы сообщить мне об этом, а заодно поплакаться в жилетку? Наверное, потому он и волнуется, не решается сказать, что скоро она будет здесь с вещичками…»

Я совсем повеселел и даже впервые за все это время почувствовал к этому человеку что-то вроде жалости. Да-да, именно так. Пять минут назад мечтал зарезать его, а сейчас готов говорить ему слова утешения.

Он, заметив, что я улыбаюсь, прикрывая ладошкой свои клыки, сказал:

— Новость у меня не очень веселая. Дело в том, что она умерла…

4

Я и улыбаться сразу перестал. Новость была действительно невеселая. Грустная новость. Страшная.

— Как умерла? — спросил я.

— Очень просто, умерла, как умирают все, как умрешь когда-нибудь ты или я. Ее сбил автомобиль, водитель с места происшествия скрылся. Смерть наступила мгновенно…

— Когда это произошло? — потребовал я уточнений.

— Неделю назад. Ее успели похоронить.

— Почему мне никто не сообщил?

Он неопределенно пожал плечами: дескать, а я откуда знаю? Подонок, одним словом.

— Может, это и к лучшему, — произнес он, придавая своему лицу страдальческое выражение. — Ну, то, что ты не присутствовал на похоронах… Она была обезображена до неузнаваемости… Лучше запомни ее такой, какой она была при жизни. То, что от нее осталось, представляло ужасное зрелище, а от лица… не осталось ничего — колесо проехало прямо по голове… Может, этого мне и не стоило говорить, но я хочу, чтобы ты знал правду…

И тут я понял, что этот тип лукавит. Артист из него получился бы никудышный. Показывая всем своим видом, что скорбит, он упорно прятал взгляд, а когда наши глаза все-таки встречались, я замечал в его голубых глазах насмешливое нахальство. Так не скорбят, ясно и дураку. Или, может, он решил, что дурак — я?

Мне подумалось, что, скорее всего, эта история — вымысел, сочиненный специально для меня. Возможно, в его словах и была доля истины, но не было ясно, где он врал, а где говорил правду. Еще не было ясно, кто сочинил всю эту историю: он, она или кто-то еще? Как бы там ни было, фантазией тот человек обделен не был. С такой фантазией смело можно детективчики писать.

— Да-а… — наконец сказал я, тоже делая скорбящее лицо и посмеиваясь в душе. — А ведь я любил ее… Это хорошо, что я узнал правду. Очень хорошо. Но, поскольку она была мне близким и дорогим человеком, я хочу видеть ее могилу. Где она похоронена?

Наверное, мне не стоило говорить, что я любил ее, потому что в насмешливых глазах этого господина моментально вспыхнул огонь отвращения и брезгливости ко мне — будто он мылся, а в ванну к нему свалился паук. Уж он-то точно не стал бы его спасать, а я для него вообще был хуже насекомого.

— Да, конечно, понимаю тебя… — Черта с два он меня понимал. — Ее похоронили за городом, на небольшом сельском кладбище. Если хочешь, я отвезу тебя туда…

Он, наверное, подумал, что я откажусь — дескать, дезертирская морда не должна и носу на улицу высовывать, даже если погиб любимый человек, — но он ошибся.

Я молча ушел в ванную комнату и переоделся — снял ее халатик и напялил свои махры. Потом вернулся (он снова шевырялся в кассетах) и сказал:

— Я готов.

— Что ж, идем, — ответил он, бросив свое крысиное занятие.

Мы вышли на улицу, где у подъезда блестел огромный внедорожник «Тойота» — у солидного господина должно быть солидное авто. Там, где я должен был отдавать долг Родине, на таких любили разъезжать боевики — бандиты и террористы, и поначалу странно было видеть на фоне развалин и трупов наишикарнейшие «Круизеры» и «Прадо», ухоженные, чисто намытые и с тонированными стеклами, которые старательно объезжали воронки от разорвавшихся снарядов. Впрочем, и здесь, в родном городе, то же самое — разъезжают на таких тачках или бандиты, или бизнесмены, вроде этого холеного голубоглазого господина.

Сиденья в джипе обтянуты светлой кожей, климат-контроль поддерживает в салоне заданную температуру, и не нужно опускать стекла, чтобы не вспотеть от жары. Лето все-таки.

Всю дорогу мы молчали, лишь надрывалась включенная этим типом по причине траура магнитола: Николай Носков исполнял свою дурацкую песню «Паранойя». На мой взгляд, и слова, и музыка — никудышные, дерьмо. В настоящей песне должны присутствовать мелодичность и грусть, ничего этого не было и в помине в песне Носкова. Но господину без имени, видимо, нравилось, потому что в такт музыке он барабанил упругими пальцами по рулю.

«Сами вы два параноика, — подумал я раздраженно. — И ты, змей-искуситель, и этот доходяга с неприятной фамилией Носков».

После этой «Паранойи» он переключился на другую радиостанцию, «Европу Плюс», и звучащая там песня была в моем вкусе. Вроде бы «Империо», «Поезд на Ленинград». Очень старая и очень красивая песня.

Скоро мы свернули с асфальта на грунтовку, ехали мимо бесконечных полей с невысокой кукурузой, а потом, когда начался лес, он остановил машину. Приехали. Прямо перед нами гостеприимно распахнутые деревянные ворота, за которыми виднелось кладбище — жалкие металлические памятники и деревянные кресты. Над воротами тоже прибит облезлый деревянный крест — снег, дождь и время сделали свое дело, и теперь голубая краска, которой он был когда-то выкрашен, местами отвалилась.

— Это здесь? — спросил я.

— Да, здесь, — ответил он и отвернулся. — В самом конце…

На кладбище было безлюдно и тихо, лишь вороны, зловещие спутники смерти, нарушали тишину. Хоронили здесь, видимо, редко, и так же редко навещали спрятанных в землю мертвецов, почти все могилы заросли травою и цеплявшимся к одежде репейником.

Он шел впереди быстрыми шагами, я, немного отстав, тащился сзади. Там, где на памятники и кресты были прикручены керамические овалы, я останавливался и вглядывался в лица когда-то живых людей, читал, если можно было еще прочесть, даты рождения и даты смерти — время между двумя этими датами прошло, промелькнуло в один миг, и теперь человек должен находиться здесь вечно, как паук в своей паутине.

Мне сделалось тоскливо. Возле каждой могилы мне хотелось посидеть, хотелось дать почувствовать всем этим мертвецам, что они еще кому-то нужны, но времени не было, нужно было торопиться, чтобы совсем не отстать от господина без имени, — он уже несколько раз раздраженно оборачивался, и на всех похороненных здесь людей ему было наплевать.

На одном ржавом памятнике я увидел фото весело улыбающегося малыша и снова сбавил шаг. Пухлощекий малыш весело улыбался, и это было странно. Наверное, когда его фотографировали, он и не думал, что улыбаться ему осталось недолго.

«Ты-то, бедняжка, за какие здесь грехи?» — подумал я с жалостью и, протерев табличку от толстого слоя пыли, узнал, что прожил на белом свете этот малыш всего семь месяцев. Всего семь месяцев радовал он своих родителей, которые покупали ему разные игрушки, распашонки и ждали, когда он начнет выговаривать свое первое «агу» и «мама», которые представляли, кем он будет, когда вырастет, врачом, космонавтом или, может, известным писателем… Теперь родители забыли своего малыша, маленького мертвеца, из которого не получился ни космонавт, ни известный писатель, и травы на его могиле было не меньше, чем на остальных.

5

Наконец мы пришли. Этот тип, оказывается, не врал, утверждая, что ее похоронили. Действительно, в самом конце кладбища, куда он привел меня, среди нескольких свежих могил находилась и ее могила. Все было как положено. Убогий металлический памятник, три жалких венка с черными лентами, черт знает от кого, рыхлая земля со дна могилы, а на небольшой пластине выгравировано ее имя, отчество, фамилия, дата ее рождения, дата смерти… Не хватало лишь фотографии.

— Все это пока временно, — принялся оправдываться мой спутник. — Нужно подождать, пока осядет земля. Потом можно будет установить хорошую плиту из мрамора. Разумеется, за мой счет…

«Еще бы, — подумал я. — С твоими-то деньжищами здесь можно склеп золотой состряпать. Вот только нужен ли он?..»

Так как вся эта комедия была придумана для меня, пришлось подыгрывать. А что еще оставалось делать? Спорить с этим типом? Кричать на него, умоляя сказать правду? Нечего и думать. Раз уж кому-то хочется убедить меня, что она погибла под колесами какого-то автомобиля, то я в свою очередь дам понять, что поверил в эту сказку и у меня нет никаких сомнений. Что будет дальше, посмотрим, но сейчас мне следовало скорбеть по сценарию. Что ж, извольте? Господин без имени смотрел на меня выжидающе.

Я присел на корточки перед памятником и часто-часто заморгал глазами, кривя рот и покусывая губы — дескать, креплюсь, чтобы не заплакать, а сам думаю, как бы мне выдавить из себя хоть слезинку. Плакать мне до смерти не хотелось, но сделать это было нужно, и тогда я стал вспоминать репродукцию картины Н. Ярошенко «Всюду жизнь», которую видел пару дней назад в фотоальбоме «Русские художники от А до Я». Сюжет такой: сквозь зарешеченное окно арестантского вагона заключенные кормят слетевшихся на перрон голубей. Ближе всех к окну ребенок, мальчик, лет двух, не больше, хорошенький, в светлой распашоночке, держит в руке кусочек хлеба и бросает птицам, — его самого держит на руках мать с очень печальным лицом. Разглядывал этот фотоальбом я от безделья, и все было нормально, но когда на последней репродукции я увидел этого мальчика с трогательно просунутой сквозь прутья решетки рукой, маленькой ручкой, сжимавшей кусочек хлеба, в глазах у меня, двадцатиоднолетнего балбеса, который был на войне и видел смерть, так и защипало, а через несколько минут я уже заливался горькими слезами — и чем дольше смотрел на мальчика, тем больше было слез. В жизни так не ревел, черт бы меня побрал.

Его печальную мать и остальных арестантов, которые улыбались и, как мальчик, бросали голубям хлеб, мне тоже было жаль, этих несчастных бедолаг, путешествующих неизвестно куда в своей тюрьме на колесах, очень жаль, ну а тот мальчик вообще мне всю душу вынул. Можно сказать, не успел родиться, а уже среди арестантов. Куда его везут, словно взрослого преступника? За что? Зачем? Мать, видимо, знает, он — нет. Он не понимает всего этого, зато понимает, что птиц, все слетавшихся и слетавшихся на перрон, нужно кормить, бросать им кусочки черного хлеба, а ведь, наверное, и самим порой нечего есть…

Ужасно трогательную вещь создал этот Н. Ярошенко, умерший еще в 1898 году. Жестокие люди, жестокая жизнь, которая всюду…

И сейчас, когда я подумал об этом мальчике, представил его маленькие пальчики, сжимавшие кусочек хлеба, представил всю его жизнь по ту сторону решетки, в груди у меня защемило, и этого придуманного художником, возможно, никогда не существовавшего мальчика мне было жаль не меньше, чем всех мертвецов на этом деревенском кладбище.

Я плакал, и мне хотелось плакать еще, хотелось кусать комья свежей могильной земли от жалости к тому мальчику. Может быть, я спятил, а может, в нем я увидел самого себя, несчастного ребенка, путешествующего черт знает куда… И я катался по могиле, задевая венки и памятник, слезы не переставали литься из глаз, и я все никак не мог угомониться.

Не знаю, сколько времени длилась эта истерика, но господин без имени не утешал меня и не пытался остановить. Видимо, он наслаждался всей этой сценой и думал, что я горюю по возлюбленной. Нет, это были всего лишь слезы по мальчику. Моя возлюбленная жива, я в этом не сомневался.

Когда я успокоился, мы вернулись в машину и он отвез меня, перепачканного землей с могилы и зареванного, домой. В зеркале заднего обзора я видел свою лысую башку и покрасневшие от слез глаза.

6

Потом, посчитав свою миссию выполненной до конца, он уехал, а я остался. Делать мне было нечего, и я сразу же разделся и залез в ванну. Паук сидел в паутине, и я поприветствовал его:

— Мое почтение, господин Паук!

И он зашевелился в своей паутине, будто тоже соскучился и не поймет, где это меня черти носили.

— На кладбище был, — сообщил я ему. — Она все еще не хочет меня видеть, потому-то и был придуман весь этот спектакль. Она знает, что я люблю ее и буду любить всегда, и таким образом пытается от меня избавиться. Дескать, пусть чудовище и извращенец думает, что какой-то там автомобиль проехал прямо по хорошенькой голове его возлюбленной, и не мечтает увидеть ее снова. План, конечно, хорош, нечего сказать, только я не совсем еще дурак. Да, не совсем… Почему я думаю, что все это лажа? Очень просто. Во-первых, этот богач тоже любит ее и, если бы она погибла на самом деле, он похоронил бы ее не на жалком деревенском погосте, а на городском кладбище, в престижном ряду, уверен в этом… А во-вторых, на могиле не было ни одного цветочка, лишь три венка. Представляешь, приятель? Ни одного! Прикидываешь, эта женщина не заслужила ни одного цветочка, смех и только! Да когда она умрет, за цветами не будет видно могилы — и этот придурок первым притащит охапки гвоздик и роз. Вот где промашка-то вышла. Все они вроде бы продумали и сделали правильно, но жадность подвела господина без имени, хотел сэкономить пару монет, и вот что из этого получилось. Завали он могилу цветами, и я мог бы еще поверить всему этому, а так… В третьих, мудак он, вот и все. Хоть бы очки черные нацепил, чтобы нахальные глаза спрягать. Придурок!

Обращаясь к пауку, я все больше убеждал себя в том, что она жива. Правда, нужно было убедиться окончательно, и у меня созрел небольшой план, как это сделать наилучшим образом. Способ не из приятных, зато верный, и я решил, что займусь этим завтра. Сегодня буду наслаждаться в ванне…

Мой взгляд наткнулся на ее белье — мгновенная эрекция.

«Черт возьми, — подумал я, натягивая на себя черные трусики и бюстгальтер, — как же нам хорошо было когда-то вместе… А теперь она изъявляет желание умереть, лишь бы избавиться от меня».

Удовлетворившись, я повесил оскверненное собственным ядом белье обратно на трубу.

Вода лилась из крана тонкой струйкой и разбивалась о дно — возле сливного отверстия эмаль отвалилась и металл покрылся шершавой ржавчиной.

Я прислушался, но наверху было тихо. Меломан почему-то не шел мыться вместе со своим магнитофоном, а мне очень хотелось послушать Джорджа Майкла или Б. Моисеева, его «Глухонемую любовь».

Так и не дождавшись меломана, я надел ее розовый халатик и устроился на кухне у окна, как перед телевизором. Скучно было до смерти, и от безделья я принялся разглядывать проходивших под окнами людей.

Один парень тащил в руках комнатную антенну и моток телевизионного кабеля, и я сразу узнал его. Мой одноклассник, невероятно медлительный тип с новогодней фамилией Елкин. Однажды он здорово насмешил весь наш класс, и произошло это как раз на Новый год. Не помню, в каком классе тогда мы учились, в третьем или, может, четвертом, но помню, что случилось это 31 декабря.

В тот день мы, как полагается, не учились, а, разодетые в разные костюмы, веселились в спортзале, где стояла нарядная елка. На мне тогда был дурацкий костюм Кащея Бессмертного, черные трико и водолазка, на которые были приклеены полоски белой ткани — дескать, кости.

Наплясавшись и получив подарки, мы вывалили всем классом на улицу, чтобы отправиться домой, и тут видим этого чудика Елкина, который приперся учиться во вторую смену — на спине ранец, в руках мешочек со сменной обувью. Представляете картину? У всех каникулы начались еще вчера, в руках у нас подарки, и все мы разодеты в черт знает что, карнавальные костюмы, значит, и лишь один Елкин учиться собрался, 31 декабря-то.

Ну, мы стали над ним смеяться, как ошалевшие, и набили ему полный ранец снега, а он, Фома неверующий, все равно поперся в школу — никак не мог поверить, что никто в этот день не учится. Был этот Елкин круглым двоечником, мать у него алкашка, и на родительские собрания приходил вечно угрюмый отец.

Сейчас Елкин тащил в руках свои телевизионные прибамбасы — видно, собрался антенну менять, а о моем существовании он, наверное, давно позабыл. А ведь в библиотеке, когда нас развлекал байками про немцев дедушка ветеран, и на похоронах Леши он присутствовал тоже. И это он, скорее всего, тоже напрочь позабыл. Я подумал, что знаю, в чем заключается между нами разница. Он, Елкин, все еще был частью моей сегодняшней жизни, а в его кабельно-антенном существовании для меня не осталось места. Вот и все.

7

Потом на лавочку возле подъезда уселось несколько парней из нашего дома — придурковатый Емеля и его товарищи, в руках у каждого бутылка с пивом, неизменная, как и три года назад. Лоботрясы и бездельники, никто из них не работал раньше и, думаю, не работает сейчас. Это их образ жизни — наглотаться пивка, покурить травку и поржать.

Расправившись с пивом, Емеля вытащил из кармана пачку «беломора» и пакетик с дурью — профессиональными движениями, ни от кого не прячась, принялся «заряжать» папиросину. Прохожие неодобрительно косились на него, товарищи терпеливо ждали.

Я быстро переоделся и вышел на улицу. Мне показалось, это произвело впечатление. Челюсти у всех так и отпали, но каждый промолчал, даже Емеля, хотя раньше, при встрече, неизменно называл меня то Робертом Майлзом, то Робертом Льюисом Стивенсоном, то Робертом Земескисом, а то и Робертом де Ниро. Мы не виделись три года, но промолчал он не поэтому, а потому, что сейчас я был не Роберт де Ниро, а Роберт Дезертиро.

Я поздоровался с каждым за руку и тоже сел на лавочку. Парни уже успели пыхнуть и, расслабленные, стали делать вид, что моим появлением не шокированы. Все — полусонные, движения замедленные, глаза мутные. Как обычно, они стали прикалываться, без внимания и муху не оставят. Один из них, Коля, комментирует.

Двое мужиков вынесли из подвала чугунную батарею.

— Пошли на гармошке играть, — говорит Коля.

Все ржут.

Мужики дотащили батарею до машины, начали пихать в багажник.

— Вместо радиатора поставят.

Все ржут еще сильнее, посматривая на меня — приглашают поприкалываться тоже.

В песочнице возится с игрушечной машиной малыш лет четырех. Его отец стоит рядом, читает газету.

— Не его ребенок, — говорит Коля. — Усов нет.

Папа, действительно, с усами.

— У него и нога деревянная, — добавляет кто-то.

— Тогда точно не его, — говорит Коля.

Подходит Санька, парень из соседнего подъезда, здоровается со всеми, а на меня смотрит подозрительно.

Коля разглядывает дырочки на его ботинках и спрашивает:

— Сам, что ли, сверлил?

Ботинки у Саньки старые, стоптанные, с заплатами.

Коля бесцеремонно засовывает палец под одну полуотвалившуюся заплату:

— Чего, как оборванец?

— Вот доношу и выброшу, — смущается Санька.

— Тогда пора, — говорит Коля. — Не жди, когда подошвы отвалятся.

Каждое Колино слово разжигает веселье все больше. Он и сам смешной: маленький, худой, коротко подстриженный, с толстенными, как у негра, губами и носом-картошкой. Вечно обкуренный.

— Ты куда, Сань, собрался?

Санька смущается еще больше, не хочет отвечать, но все, притупив смех, ждут, что он скажет — вернее, как прокомментирует это Коля.

— Да… к девчонке, — наконец отвечает он.

— Вон к той, что ли? — спрашивает Коля, указывая на кривоногую старуху с клюшкой.

— Нет, — улыбается Санька и уходит. Все ржут.

На клюшке, которую цепко, двумя руками, держит кривоногая старуха, виднеется полустертая надпись: «Коно» — раньше клюшка была хоккейной.

— Знаете, как эту старуху зовут? — спрашивает нас Коля и сам отвечает: — Павел Буре.

После того как они наржались, Емеля принялся рассказывать «наркоманские» анекдоты.

— Короче, Кибальчиш залез на баррикаду, размахивает флагом и орет во все горло: «Измена! Измена!» Плохиш забился внизу куда-то в угол и, лопая двумя ложками варенье, говорит сам себе: «Ничего не пойму. Вроде бы одну и ту же дурь курили, но меня почему-то на хавчик, а Кибальчиша на измену пробило».

Следующий анекдот был про то, как в самолете, во время полета, наркоман уселся на унитаз и потягивал косячок, а в это время летчики для другого пассажира, из новых русских, которому только что стукнуло тридцать лет, тридцать раз выполнили мертвую петлю. Потом наркоман выходит из туалета и восхищенно крякает: «Вот это дурь! Не успел затянуться, как тут же восемь раз за шиворот себе насрал».

Коля, увидев молодую маму с коляской, хотел что-то сказать, но Емеля перебил его:

— А вот еще, пацаны. Короче, наркоман пыхнул как следует и уселся на берегу. В реке мужик тонет, орет: «Спасите! Помогите!» — и уходит под воду. Из кустов выбегает милиционер, спрашивает у наркомана: «Кто кричал?» — «Никто», — отвечает тот. Милиционер уходит, а утопающий выныривает и снова орет: «Спасите! Помогите!» — и опять под воду. Из кустов снова выбегает мент: «Кто кричал?» — «Да никто», — говорит наркоман. Мент уходит, а мужик выныривает уже у самого берега и из последних сил шепчет: «Спасите… помогите…» Наркоман ставит ногу ему на голову (Емеля встает и показывает, как это происходило), чтобы она ушла под воду и, оглядываясь по сторонам, говорит: «Да тише ты, тебя менты ищут!»

Молодая мама с коляской прошла, зато в небе появился реактивный самолет, оставлявший за собой след — белую и упругую струю.

— Зарин распыляют, — констатировал Коля.

— Зарин — херня, — говорит кто-то из парней. — Мне вот завтра на дачу ехать, картошку опрыскивать — такой облом, блин. Заколебали эти колорадские жуки.

— Ненавижу дачу, — отозвался Емеля. — У меня аллергия на крестьянский труд. Копаться, ковыряться, полоть, опрыскивать… Уж лучше пусть предки возятся в этом навозе, им один хер делать нечего. Ты-то, Роберт, как на это смотришь?

— На что?

— На каторжный труд дачника. Ну, чтобы в земле возиться, словно червь могильный…

— Положительно, — сказал я. — Как раз я хотел попросить у вас лопату, очень нужна. Завтра же верну.

— Тебе когда нужна она?

— Если можно, прямо сегодня.

— Нет проблем, Роберт, — сказал Емеля и, сходив в свой подвал, вынес мне штыковую лопату с белоснежным черенком.

— Держи. Совсем новая.

— А метлы, Емель, у тебя нет? — лениво поинтересовался Коля.

— Зачем тебе?

— Чтобы летать. Как Баба Яга.

Они стали опять ржать, а я пошел домой.

— Верну завтра, — пообещал я перед тем. — Завтра вечером.

8

Я оставил лопату в прихожей, разделся и залез в ванну. Потом включил воду и пяткой заткнул сливное отверстие. И в это же самое мгновение сверху послышалась музыка. Для замечательной песни Джорджа Майкла бетонные плиты — не преграда.

«Меломан сидит в ванне, — подумал я. — Значит, все в порядке.

Хорошо, что ему нравятся те же песни, что и мне. Поставь он сейчас „Паранойю“ Носкова — и я точно залил бы уши парафином».

Я попытался представить себе, как выглядит этот меломан с третьего или четвертого этажа. Может, он настоящий красавчик — голубоглазый брюнет? А может, наоборот, жалкий уродец, вроде меня, ушастый, с огромными клыками, лысой башкой, и которого вдобавок бросила возлюбленная? Женщины — коварны и непостоянны. Находят себе красавчиков с карманами, полными бабок, а нас, уродцев, — по борту. Что нам остается делать? Торчать день-деньской в ванне, слушать Джорджа Майкла, Б. Моисеева и онанировать.

Возможно, перед тем как включить свой магнитофон, меломан тоже надевает на себя забытое или специально оставленное ею нижнее белье и возбуждается, вспоминая ее тело. Если она не успела постирать белье, он — счастливчик, потому что в трусиках, кроме сохранившегося запаха ее влагалища, мог затеряться золотистый кучерявый волос, — и, глядя на этот волос, легко представить, как прижимаешься губами к пухлому лобку, а затем — к влагалищу, раздвигаешь его нетерпеливым языком и слизываешь все ее выделения, словно яблочный сок. Стон, обязательно должен быть стон, тихий и волнующий. Она стонет от наслаждения, ты — от того, что доставляешь наслаждение ей. Потом ей захочется доставить удовольствие тебе и, посасывая и облизывая твое жалкое жало, она снова будет стонать, и ты будешь стонать, а еще лучше, когда все будет происходить одновременно: она сосет, ты — лижешь. Такую позу можно увидеть в любой порнухе, и она мне очень нравится, хотя, как я вычитал в одном старом номере «Плейбоя», многие мужчины находят ее неприличной, противоестественной, и одна мысль — засунуть свой язык в нежное влагалище жены — вызывает у них отвращение. Эти дураки и лицемеры, наверное, никогда и никого не любили по-настоящему.

Им бы поучиться у обезьян породы бонобо, единственных в мире животных, которые занимаются любовью во всех мыслимых позах, а кроме того, практикуют секс оральный, групповой, лесбийский, гомосексуальный и бисексуальный. Матери трахаются с детьми, братья с сестрами, все это в порядке вещей, но зато они никогда не враждуют и не ссорятся из-за еды. Об этом я вычитал в другом номере «Плейбоя», ну, где на обложке красуется обнаженная Наоми Кэмпбелл.

Я подумал, что, возможно, меломан не принадлежит к числу дураков и лицемеров, и ему тоже нравится эта поза, завершить которую мне хочется так: я кончаю ей прямо в рот, а потом сразу же мы целуемся и лица у нас перепачканы моей спермой, и еще я слизываю эти капли собственного яда с ее щек, словно слезинки.

За Майклом последовала «Глухонемая любовь» Б. Моисеева и, как вчера, я снова подвывал ему и его шикарной леди. «Глухонемая любовь стучалась в окна, глухонемая любовь стучалась в двери… Где в этом мире немом душе согреться? Глухонемая любовь стучалась в сердце!»

«А может быть, — вдруг подумал я, — этот меломан вернулся, как и я, с той войны? И он не убежал, как крыса, а вернулся героем, с орденом и, может быть, без ног?.. Тогда ясно, почему он целыми днями торчит в ванне и слушает магнитофон. Он никому теперь не нужен, и делать ему, как и мне, совсем нечего…»

Повидал я три года назад таких калек, своих ровесников, у которых, как говорится, молоко на губах еще не обсохло, и подрывались они на противопехотных минах, выпускаемых, кстати, в нашем городе на одном из военных заводов. Бывало, что взрывом отрывало не только обе ноги, но вдобавок и член. Что если и этому меломану оторвало член? А еще и руки?

И теперь лежит этот несчастный обрубок в ванне, куда его принесли старики-родители, и, слушая музыку, пялится на трусики и бюстгальтер, которые когда-то носила его любимая женщина. Кому нужен урод без ног, рук и члена?

9

Из ванны я вылез после того, как меломан прослушал по три раза все свои любимые песни, — к старым, уже известным мне, прибавилось несколько новых, и меня порадовало, что среди них есть «Поезд на Ленинград». Паук, наверное, оглох от моих громких завываний — подпевал я так, значит.

Я посмотрел в окно и увидел, что ни Емели, ни его товарищей на лавочке уже не было, сидела жирная старуха со второго этажа, которая раньше заводила каждый месяц двух новых котят, а те у нее неизменно дохли; старуха оборачивала трупики старым полотенцем и отправлялась с лопатой за гаражи, чтобы похоронить их. Наверное, там целое кошачье кладбище. Я вспомнил, что у старухи был сын и очень давно, когда меня водили еще в детский сад, он отравился таблетками.

Наступил вечер. Темнело, как в аду.

Я включил телевизор от нечего делать, и как раз по второму каналу начиналась передача «Сам себе режиссер». Не очень люблю эту передачу, потому что, когда нет интересных сюжетов, в ней показывают падающих малышей. Наверное, А. Лысенков думает, что это очень смешно, и родителей, снимавших эти сцены, очевидно, считает нормальными, родителей, которые специально подстраивают (ножку подпиливают у стула или что-то там еще), чтобы их двух- или трехлетнее чадо пребольно шлепнулось. Терпи, малыш, лишь бы папа или мама прославились, засняв тебя на видеокамеру и отправив пленку в сумасшедший «Сам себе режиссер».

До чего только не додумываются иные изверги, но один родитель, похоже, перещеголял всех: засунул голому сынишке перья в задницу и, пока тот орал от боли и подпрыгивал на месте, точно петух, снимал все на камеру. Наверное, вообразил себя Спилбергом или Тарантино, идиот.

На взгляд, не мой — Лысенкова, получилось смешно, и эти жуткие кадры можно увидеть в каждом новом выпуске — уже в качестве заставки. Наверное, не одного Лысенкова это веселит, но лично я, будь моя воля, всю башку расколошматил бы видеокамерой тому кретину, который все это придумал и заснял. Пусть тогда бы посмеялся.

И сейчас было то же самое: под развеселую музыку карапузы, которые едва научились ходить, спотыкались, ударялись и падали со стульев на пол, со столов — на швейные машинки, с велосипедов — в лужи. Осталось еще подстроить и заснять, как какой-нибудь голенький малыш падает со стога сена на вилы, и это, наверное, было бы смешнее всего.

Мне так и хотелось закричать:

«Остановитесь, подонки! Что вы делаете? Это же не куклы, а дети, ваши родные, любимые дети! И им больно, больно, больноооооооо!..»

Я не закричал, да и кто мог бы услышать? Вместо этого переключился на другую программу, где мне предложили постирать брюки не дорогим порошком, а дешевой «Досей», пожевать после еды «Орбит без сахара» и засунуть в трусы тонкую «Олдэйз-ультра».

Я выключил телевизор и лег спать.

10

Мне приснилось, будто я умер. Лежу в гробу, который почему-то наполнен водой, и я весь мокрый.

Крышки нет. Я привстаю, держась за края гроба, и хочу посмотреть на людей, которые пришли меня хоронить. Вокруг — ни одного человека. Я смотрю вниз и вижу, что гроб мой болтается черт знает где, в какой-то пустоте, и не видно ни земли, ни облаков — лишь какая-то однообразная и страшная пустота.

Мне становится тоже страшно. Я — голый, и от горла до самого паха тянется уродливый шрам, и мне ясно, что это постарался патологоанатом, проводивший вскрытие. Ноги у меня в воде, и пяткой я будто бы затыкаю дырку в гробу, — убираю пятку, и вода уходит. Мне тоже хочется куда-нибудь уйти, убежать куда угодно, хоть к черту на рога, хоть на раскаленную сковороду, куда угодно, лишь бы не находиться в этой пустоте, но долго, очень долго, как мне кажется, я ничего не могу поделать и вынужден голышом сидеть в своем мокром гробу, слушать тишину и разглядывать шрам на своем теле — нитки, которыми стянута грудь, грубые и очень толстые.

Потом нитки будто бы расходятся, сгнив в одно мгновение, и из моей разверзшейся груди начинают выползать пауки — тысячи, сотни тысяч… Заполнив гроб, они, шевелясь, переваливаются через край и тысячами падают в пустоту. Я хочу прыгнуть за ними следом, но меня не пускает оставленная пауками паутина, и тогда я начинаю ее рвать. Избавившись от пут, выпрыгиваю из гроба и падаю вместе с пауками в бездну, а потом вдруг вижу, что это не пауки, а мертвые малыши.

Мне захотелось плакать…

Глава третья

1

Когда я проснулся, на моих щеках действительно были слезы, слезы по мертвым малышам…

Утро едва начиналось. Притащившись со своей лопатой чуть свет на дачную остановку, я ничем не отличался от других людей. Вокруг было полно пенсионеров с мотыгами, лопатами и большими корзинами в руках. И одеты все одинаково: зеленого цвета ветровки, резиновые сапоги, детские панамы или фуражки с разноцветным козырьком. На мне были джинсы, зеленая ветровка, а на голову я напялил широкополую соломенную шляпу, которую отыскал в шифоньере. Дачник получился хоть куда.

Народу было много и, когда подкатил первый дряхлый «Пазик», пенсионеры атаковали его с такой решительностью, что я, оказавшись в сердце толпы, был беспомощен, как младенец. Меня швыряли из стороны в сторону, пихали локтями и мотыгами, наступали на ноги, а потом оказалось, что автобус уже закрыл дверь, прищемив какую-то старуху, и уехал. Кто-то здорово долбанул меня металлическим ведром по колену.

Когда подъехал следующий автобус, я действовал решительно и бесцеремонно, как все: наступал кому-то на ноги и вовсю работал локтями, пробираясь к заветной двери. На остановке кто-то закричал:

— Дикари, создайте очередь!

Никто ему не ответил. Очередь никто не хотел создавать, все хотели уехать прямо сейчас.

В салон я ворвался как победитель, потрясая лопатой, словно окровавленным мечом, которым только что сносил головы своим врагам, — шляпу мне нахлобучили на глаза. Еще оставались свободные места, и я сел сзади у окна. Я поправил шляпу, а лопату поставил между ног.

Рядом со мной сел дедушка в очках и, неодобрительно покосившись на лопату, сказал:

— Рано еще картошку копать.

Я ничего ему не ответил.

Автобус оказался еще дряхлее, чем предыдущий. Это стало ясно, когда водитель кое-как, с ужасным треском, врубил первую передачу, и мы тронулись.

— Поехали! — засмеялся какой-то мужик в салоне, очевидно, подражая Гагарину в момент старта. Рессоры безжалостно скрипели.

Через десять минут отчаянной тряски салон наполнился пылью и дымом — приходилось терпеть, потому что ни окна, ни два люка на крыше не открывались.

Чтобы нам не было скучно, водитель включил магнитолу, которая тянула ленту и никак не могла переорать буханье подвески, скрип рессор и рев мотора. Водитель прибавил громкость, и я разобрал, что это за песня — старинная, как сам автобус. «Миллион алых роз» в исполнении Аллы Борисовны. Когда начинался припев, сквозь весь этот оглушительный рев и скрип мне слышалось вместо «алых роз» — «мертвецов»:

Миллион, миллион, миллион мертвецов

Из окна, из окна, из окна видишь ты…

В окно я не видел мертвецов, лишь иногда попадались ржавые памятники на обочине, там, где когда-то произошла авария и погиб человек. Но здесь, в салоне дряхлого автобуса, сидели потенциальные мертвецы — все без исключения. Я вдруг подумал, что мы, пенсионеры с мотыгами, водитель автобуса, старик в очках и я в дурацкой шляпе, обречены. Мне сделалось неуютно. Кому охота, интересно знать, ехать в автобусе, наполненном трупами стариков? Никому, даже мне, хотя в будущем я тоже мертвец.

Рано или поздно, но каждый из этих дачников, одуревших от жары и пыли, обязательно умрет, — кто-то, может быть, уже завтра или сегодня вечером. Дело нехитрое: шибанет инсульт или автолихач проедет колесом прямо по голове, и через пару дней отправишься вместо дачи прямиком на кочкарник.

Старик в очках наклонился ко мне и доверительным тоном сообщил:

— У меня вот та-а-кая картошка уродилась! — и показал руками. Сунул мне их прямо под нос, и мне показалось, что от рук воняет формалином.

Магнитола продолжала терзать ленту:

Миллион, миллион, миллион мертвецов

Из окна, из окна, из окна видишь ты…

По моей просьбе, у поворота, водитель остановился, и я, расталкивая всех этих бедолаг, полез на выход.

Кроме меня, здесь больше никто не вышел. Что ж, тем лучше.

Я свернул на грунтовку. Дряхлый автобус с мертвецами отправился дальше.

2

На кладбище за одну ночь ничего не изменилось: те же деревянные, гостеприимно распахнутые ворота, тот же облезлый крест над ними, то же безлюдье и воронье на деревьях. Малыш, который прожил на свете всего семь месяцев, продолжал улыбаться на своем ржавом памятнике. И так же мертвецы должны были все лежать в своих истлевших или совсем новых гробах, если только под землей не завелись монстры, которых я видел в каком-то из ужастиков Ловеркрафта, — монстры изрыли всю землю под кладбищем лабиринтами и ползали по ним, похищая из гробов покойников. Оставалось надеяться, что эти ужасные монстры еще не добрались до жалкого деревенского погоста.

Вот и ее могила.

— Привет, милая, — сказал я и бросил лопату на землю.

Ветровку и рубашку я снял, оставшись по пояс голым. Шляпу оставил. Солнце припекало все сильнее, небо над головой чистое, голубое-голубое, как глаза сиамской кошки. Красота!

Мне предстояла тяжелая работа, но я решил, что справлюсь дотемна, и не торопился. Побродил между могил, разглядывая на памятниках фотографии, где они еще сохранились. Потом из ее могилы я выкорчевал памятник, впившийся в землю четырьмя длинными ножками, и предусмотрительно оттащил его к лесу, в кусты. Туда же выбросил три венка с черными, как на бескозырках, лентами. Порядок. Можно начинать копать, не опасаясь, что сюда кто-нибудь забредет и увидит меня. Что я тут делаю? Ничего особенного. Выкапываю могилу для своей почившей бабушки, черт бы меня побрал!

Земля была рыхлой, копалось легко, но с непривычки я быстро уставал. Отложив лопату, я садился на землю, отдыхал и запоздало думал, что нужно было захватить перчатки. Новенький шершавый черенок заживо сдирал с ладоней кожу.

Когда я углубился примерно на метр, случилось что-то фантастическое. Из-под земли послышалась музыка, очень тихая, но я разобрал, что это за песня — «Ты здесь» в исполнении слепой девочки Дианы Гурцкой. Наверное, я окончательно спятил, решил я сперва.

Можете вы себе представить? Новоявленный гробокопатель притащился на кладбище, чтобы выкопать гроб и убедиться, действительно ли в нем находится тело его возлюбленной, и вместо этого слышит песню, которая доносится из-под земли. Что это — бред, галлюцинация? Если так, то я предпочел бы наслаждаться Майклом или Б. Моисеевым, хотя песня слепой девочки тоже ничего. Или, может быть, в гробу вместо тела самой прекрасной женщины на свете валяется кассетник — включен реверс и мощные батарейки «Эверейди» будут гонять пленку туда-сюда еще с неделю. Вот только зачем? Кто и для чего додумался запихать в гроб кассетник и включить его?

Я приложил ухо к сырой земле и прислушался: нет, все тихо. Из царства Мертвых не доносилось ни звука. Значит, музыка доносится не из могилы, но откуда тогда? Может, из леса?

Я пошел в сторону деревьев, и действительно, чем ближе я к ним подходил, тем музыка становилась громче. Я вошел в лес, потащился вглубь и метров через сорок понял, в чем дело.

Здесь проходила заброшенная дорога, стоял автомобиль с распахнутыми дверцами, из которого и доносилась музыка.

«Вот ненормальный! — чертыхнулся я. — Надо ведь додуматься: музыка звучит в гробу. А все, оказывается, гораздо прозаичнее».

Мне стало интересно. Пробравшись к машине как можно ближе, я спрятался за деревьями и стал наблюдать.

У машины обнимались он и она. На капоте — бутылка вина и два пластиковых одноразовых стаканчика. О моем существовании эти люди не подозревали, разговаривали громко и вели себя очень естественно, — смотреть на них было одно удовольствие. Оба — молодые, хорошенькие.

— Ты не боишься? — спросил он ее вдруг.

— Тебя? — засмеялась она.

— Нет, мертвых. Здесь совсем рядом кладбище.

— Нет, не боюсь. Ты же защитишь меня, если из кустов вдруг появится ужасная образина, труп с блестящим черепом и огромными клыками? Он направится прямо к нам, и тогда… ты справишься с ним?

— Конечно, — ответил он и чмокнул ее в щеку. — Я ему покажу, где раки зимуют. Я вышибу ему клыки, а бутылкой разобью ему лысую башку…

— Нет, только не это, — смеясь, запротестовала она. — Там еще осталось вино. Лучше мы его допьем.

— Как скажешь, киска…

Представляете, каково было это услышать? Ну, про лысую башку и огромные клыки? Я едва от смеха удержался. Так и хотелось снять шляпу, оскалиться и выйти к ним из кустов. «Добрый день, здравствуйте!»

Интересно, хватило бы тогда у этого парня смелости разбить бутылку о мою лысину? На вид он не казался таким уж храбрецом. Она длинными черными волосами напоминала мне Марину Хлебникову.

Честное слово, мне захотелось так сделать — изобразить из себя мертвеца, ужасную образину, но были они какие-то славные, добродушные, влюбленные друг в друга, и я передумал. Кроме того, мне хотелось узнать, что они будут делать дальше, хотя уже и так догадывался.

Он наполнил стаканчики вином (один из них во время наливания опрокинулся и покатился по капоту, а она, смеясь поймала его и поставила на место), и они выпили.

— Здесь так хорошо, — сказала она.

— Да, — ответил он.

«В общем, неплохо», — хотел добавить я.

— Открою тебе маленькую тайну, — сказала она, прижимаясь к нему. — Больше всего мне нравится заниматься любовью на природе. Чтобы кругом были деревья, свежий воздух, небо и… таинственность.

— А мне без разницы, — сказал он. — С тобой мне везде хорошо.

— И мне хорошо с тобой.

Они стали целоваться, а потом, когда по радио зазвучала медленная песня, «Я у твоих ног» в исполнении Натальи Власовой, они начали танцевать прямо на дороге перед машиной. Песня еще не кончилась, он уже стянул с нее короткую юбку и трусики. Она забралась на капот и раздвинула ноги — мне хорошо было видно складочку на животе и чуть ниже — волнующий треугольник золотистых волос. Приспустив джинсы до колен, он пристроился между ее ног и заработал бедрами. Она стонала, ей было хорошо, мне — тоже.

Потом она сползла с капота, легла на него грудью, повернувшись к парню спиной, — и, перед тем как войти в нее, он опустился на колени и долго, с необыкновенной нежностью целовал и облизывал ее раздвинутые ягодицы. Мне стало ясно, что к числу лицемеров и дураков он не принадлежит. Счастливчик, он пил ее выделения, словно яблочный сок…

Насытившись, утолив жажду, он опять приступил к делу, а розовый топик, единственное, что на ней оставалось из одежды, она стянула с себя сама, быстро, через голову, и сбоку я увидел, что у нее маленькая красивая грудь. Когда она избавлялась от топика, ее волосы взметнулись и небрежно рассыпались по плечам и капоту автомобиля.

Он сказал ей:

— Неряшка…

Словами нельзя выразить, до чего же мне было приятно смотреть на них. Я сам словно участвовал в этой маленькой оргии. Все-таки три года воздержания — не шутки, мастурбация — не в счет. Я и сейчас этим занялся: вцепился в свое жало и, чтобы рука лучше скользила, иногда смачивал ее слюной.

Кончили мы втроем одновременно: он замычал, вздрагивая ягодицами, она забилась на капоте, словно выброшенная на берег рыба, а я просто выбросил свой яд на траву.

3

Потом они уехали, я остался. На том самом месте, где только что стоял их автомобиль, виднелось уродливое облако выхлопных газов — меняя форму, оно медленно поднималось к вершинам деревьев.

Я вошел в это облако. Было слышно, как где-то недалеко тарахтит автомобиль, унося прочь счастливую парочку. Иногда под колесами взрывалась сухая ветка — дорогой давно никто не пользовался, она заросла травой и была усыпана толстыми сухими веткам!

Я втянул ноздрями воздух, едкий от выхлопных газов, и мне показалось, что я чувствую запах, оставленный девушкой, — к липкому запаху выделений из теплого влагалища и запаху возбужденного тела примешивался сладковатый аромат духов. Возможно, это были приличные и очень дорогие духи, но не «Сальвадор Дали» — однозначно.

На дороге валялись стаканчики и пустая бутылка. Я взял ее в руки. На розовой этикетке было изображение женщины, которая кормит грудью ребенка, с нежностью глядя на него. Называлось вино очень странно: «Молоко любимой женщины».

На дне оставалось немного вина, и, поднеся горлышко к губам, я сделал глоток. Вино понравилось мне, название — тоже. Прихватив бутылку, я вернулся на кладбище и опять принялся за работу.

Профессия гробокопателя не из легких. Скоро на ладонях появились большие водянистые волдыри, и отдыхать приходилось все чаще. Я садился на прохладную землю, выброшенную из могилы, разглядывал этикетку на бутылке и слушал ворон. Дело продвигалось очень медленно.

Солнце начало заходить, когда я наконец добрался до гроба. Вонзил лопату в землю, и негромкий звук сообщил, что она упирается в крышку. Словно одержимый кладоискатель, я почувствовал легкое волнение. Все это время я думал, что под памятником ничего нет, и был уверен: выброшу хоть двадцать тонн земли, но все равно ничего не найду. Ан нет. Оказалось все, как и должно быть — два с половиной метра земли, а под ними гроб.

Я очистил крышку от земли и увидел, что она обтянута красной материей, по краям прибита черная лента. О том, чтобы вытащить гроб из узкой могилы, не могло быть и речи — тут и четверо здоровенных мужиков не справятся. Оставалось снять крышку с гроба прямо здесь и посмотреть, кто в нем лежит. Господин без имени сказал, что автомобиль проехал ей колесом прямо по голове, и мне пришла в лысую башку мысль, что, раз уж они так основательно все организовали, значит, позаботились и о трупе — скорее всего, это какой-нибудь неопознанный жмурик из городского морга, какая-нибудь молодая алкашка-бомж, угодившая под автомобиль. С его-то бабками заполучить никому не нужного мертвеца — плевое дело… И, если голова покойника действительно превратилась в блин, и его невозможно опознать, что ж, тогда я готов раздеть покойника, чтобы посмотреть на его тело. Родинки в известных мне местах, шрам на правой коленке, — если все это обнаружится, значит, нет никаких сомнений и это действительно она.

Из глубины могилы я уже не мог видеть солнце, но по тому, как быстро темнело, я понял, что оно спряталось за горизонтом. Наступил вечер.

4

Крышка была надежно прибита гвоздями, и мне пришлось повозиться, прежде чем при помощи лопаты удалось подковырнуть ее — черенок длинный, могила узкая, и сделать это было, сами понимаете, неудобно.

Раздался неожиданно громкий треск, и я, почему-то перепугавшись, посмотрел вверх. Вдруг сейчас кто-нибудь стоит у края могилы и наблюдает за мной? Последствия могли быть самыми плачевными, для меня, разумеется, и я уже представлял, как местные газеты пестрят заголовками: «Пойман гробокопатель». «Ужас на деревенском кладбище» или «Что искал в гробу дезертир?»

Нет, никого не было, лишь тусклые звезды появились на небе, и я снова принялся отдирать крышку. Я ожидал запаха — формалина, гниющей плоти или духов, любого, — но не почувствовал ничего.

Когда передняя часть крышки отделилась от гроба на достаточное расстояние, я засунул под нее голову: гроб был пуст. Абсолютно пуст! Нет, какая-то белая подстилка и небольшая подушка, все эти прибамбасы для мертвеца были на месте, а вот самого мертвеца не было. Ни с раздавленной головой, ни с нормальной, вообще никакого.

И тут я стал смеяться. Так заливался, что слезы выступили. Представляю, если кто-нибудь излишне впечатлительный прогуливался в ту минуту рядом и вдруг услыхал жуткий хохот, который доносился из-под земли. Инфаркт обеспечен.

Я смеялся и все никак не мог остановиться. Не один покойник, наверное, в гробу перевернулся.

5

Гроб был пуст, и мне стало до конца ясно, что меня хотели обдурить. Подозрения подтвердились. Она не хочет меня видеть, я для нее — чудовище, маньяк, извращенец. Видимо, для того, чтобы избавиться от меня окончательно, и было придумано все это. Подсунули мне пустой гроб, на могилу не бросили ни одного цветочка и решили, что я все это проглочу. Наивные.

Я все еще торчал в могиле и пока не придумал, что мне делать дальше, — когда выбрался из нее, уставший, перепачканный землей, совсем стемнело. Я огляделся. На кладбище, один, ночью… Несколько лет назад побоялся бы даже думать об этом. Сейчас меня это совсем не пугало, потому что некоторые из бесчисленной армии мертвецов — мои бывшие приятели, родственники, соседи. А я сам — завтрашний мертвец.

Я равнодушно разглядывал черные силуэты крестов, памятников, деревьев, а потом мне пришла в голову мысль остаться здесь ночевать. И не для того, чтобы еще больше убедиться в собственной храбрости, просто я рассудил, что автобусы уже перестали ходить, а тащиться до города пешком было далековато и небезопасно. Запросто может тормознуть патрульная машина и отвезти для проверки документов в УВД. Хотя документы у уродца с лопатой отсутствуют, установить личность не составит труда. Роберт Артурович Симоненко. Собственной персоной. Ходи на нары, дезертирская морда.

Проще всего было остаться здесь до утра. Приготовления ко сну были краткими. Чтобы не замерзнуть, я обратно напялил на себя рубашку, ветровку, а потом спрыгнул в могилу. Поставив крышку в ногах вертикальным образом, я спокойненько лег в гроб, как в свою ванну. Оставалось включить воду и пяткой заткнуть сливное отверстие, но всего этого, разумеется, здесь не было, и сверху вместо паука я мог видеть черное небо, звезды на котором разгорались все ярче. Шляпу я стащил с головы и шмякнул себе на живот.

Гроб был просторным, но лежать в нем — жестко. Воняло опилками, а сырая земля, которая окружала меня со всех сторон, источала могильный холод.

Я вспомнил парочку, которая занималась любовью в лесу. Счастливые… Хотел бы я оказаться вместе с любимой, которая сейчас черт знает где и которая должна лежать в этом гробу, на их месте. Она — лежит грудью на капоте автомобиля, я — уткнувшись лицом в раздвинутые ягодицы, лакомлюсь яблочным соком. Здорово! Представив себе эту картину, я моментально возбудился. Милая моя, единственная, драгоценнейшая… Одно воспоминание о родинке на левой щеке и маленьких розовых сосках заставило меня онанировать прямо в гробу. Звезды на ночном небе подглядывали самым нахальным образом.

Удовлетворенный, я некоторое время ворочался на жестком ложе, разглядывая звезды, а потом уснул. Под утро, возможно, от ветра, на меня свалилась крышка, и я проснулся, здорово перепугавшись.

Я напялил шляпу и, замерзший, выбрался из могилы. Сперва хотел уйти сразу, но потом подумал, что нужно все сделать как было. Заваливать могилу было легче, и к обеду я управился. Воткнул на место памятник и установил три венка с черными, как на бескозырках, лентами. Все стало прилично, как на других могилах. За это время я не увидел на кладбище ни одного человека.

Когда я уходил, малыш улыбался мне вслед. Его памятник совсем заржавел.

6

Дома я объявился после обеда, уставший, как черт, и довольный. Я убедился, что моя любимая жива, и это было главное.

По характеру я, наверное, страшный домосед. Не был дома всего одну ночь, а чувствовал себя так, словно три года отсутствовал. Даже по пауку и то соскучился.

Мой приятель осматривал свои владения — ползал по паутине туда-сюда, и она покачивалась.

«Как бы снова в ванну не свалился», — встревоженно подумал я, но паук, умудренный, не приближался к краю паутины, держась середины.

Я сбросил перепачканную могильной землей одежду и залез в ванну. Когда из крана полилась теплая вода, я громко застонал от наслаждения. Так же, блаженствуя, стонала вчера девушка в лесу. Длинные черные волосы, треугольник золотистых волос на пухлом лобке, маленькая грудь, хорошая фигурка и, судя по всему, отсутствие комплексов, как и у ее парня… И до чего же соблазнительно она вчера выглядела, навалившись грудью на капот авто…

Возможно, парень доставляет ей удовольствие и сегодня, прямо сейчас, на широченной кровати, и, может быть, как раз они пьют сок друг у друга одновременно, а после того, как он кончит ей в рот, они будут целоваться, размазывая остатки непроглоченной спермы по хорошеньким лицам…

«Почему я не могу себе этого позволить? — подумал я. — Заняться любовью, сумасшедшим сексом, с любимой женщиной? Потому что я — уродец? Маньяк? Извращенец? Дезертир? Придурок, у которого нет ни шикарного внедорожника „Тойота“, ни гроша ломаного за душой? Или есть еще какая-то, главная, причина, понять которую я пока не могу? Но дело в том, что, кроме нее, мне никто не нужен, и она знает это. Любовь до гроба, как говорят насмешливые школьницы, когда в них влюбляется кто-то из одноклассников… Хорошо, если бы она сейчас пришла. Хорошо, если бы мы наяву занялись тем, о чем я могу лишь мечтать… Господи, и зачем я в нее влюбился?..»

Вода медленно набиралась в ванну, широкие края которой продолжали щетиниться десятками свечей, и на этот раз они были мертвы.

Провалявшись в ванне два часа и не дождавшись, когда меломан придет мыться и слушать свои любимые записи, я надел розовый халатик и с «Плейбоем» в руках развалился на тахте. Это был тот самый номер, где на обложке голая Наоми Кэмпбелл, а на последних страницах рассказывается о бонобо.

Несколько страниц занимают снимки красотки Хизер Козар, у которой шикарная задница, большая грудь и гладко выбритый лобок. Так и хочется языком провести по всему этому великолепию. Пару раз я лизал эти глянцевые страницы, как раз в тех местах, где у Хизер выбритый лобок и пышные ягодицы, и на них виднелись следы от моего липкого языка. Читая под снимками надписи, я выяснил, что любимое занятие Хизер — это лежать в ванне и читать книгу. Почему-то это меня порадовало. Надо ведь, родственная душа нашлась. Совпадение интересов у заокеанской супермодели и жалкого уродца из провинции, с той лишь разницей, что она любит читать в ванне, а ваш покорный слуга — мечтать и слушать музыку.

Хотел бы я знать, какими духами она пользуется. Еще хотел бы полежать с ней в одной ванне, если бы она, конечно, не пришла в ужас от моих клыков и лысой башки, и убедиться, такая ли она неприступная и стеснительная, как на фото, или наоборот — молодчина, как девушка в лесу. Интересно, позволила бы она мне вылизать свой пухлый и выбритый лобок и кончить ей прямо в рот? Вполне могла и отказать. Все-таки я — уродец, а она — супермодель. Она богата и красива, весь мир у ее ног, на который она смотрит со страниц снисходительно и немного стеснительно. Я смотрю на мир затравленным зверем, потому что он сделал из меня дезертира и отнял у меня любимую женщину, которую я не променял бы на сто супермоделей. И которой вряд ли смогу изменить по-настоящему. С Хизер Козар в своем воображении — это пожалуйста. Я вонзаю свой язык в ее супервлагалище, она — губами впивается в головку моего жалкого жала. Можно и просто помастурбировать, глядя друг на друга.

Насмотревшись на Хизер Козар, я включил телевизор, но ничего интересного там не было.

Тогда я переоделся, взял в руки лопату и отправился к Емеле.

7

Он был дома, а с ним вся его компания.

Емеля сделал вид, что обрадовался мне и на лопату ему плевать.

— Заходи, Роберто! — насмотрелся мексиканских сериалов и опять принялся за свое. Хорошо хоть, что Луисом Альберто не назвал.

Я протянул ему лопату.

— Вот, возвращаю в целости и сохранности. Извини, раньше не мог.

— Да ладно ты извиняться из-за этого дерьма… Проходи.

Я стал снимать обувь, а в коридор заглянул Коля. Он увидел лопату.

Поздоровавшись, он спросил:

— Клад, что ли, искал, Роберт?

— Нет, он на кладбище был, — ответил за меня Емеля, — могилы раскапывал.

Емеля, наверное, решил, что удачно прикололся, а на самом дел угодил прямо в точку.

Они прыснули — вероятно, только что накурились.

— А что смешного? — добавил потом Емеля. — Поймали же в прошлом году в нашем городе некрофила — раскапывал могилы и трахал мертвых.

— Читал я об этом, — сказал Коля. — В газетах было написано. Он, придурок этот, только свежие могилы раскапывал и выслеживал, где похоронят молоденькую девушку. Ну, не уродину, конечно, посимпатичнее выбирал… Велосипед у него был, на котором он и колесил по кладбищам… Еще несколько раз он в морг забирался и там делал свое гнусное дело… Ты, Роберт, читал про него?

— Нет, — ответил я. — Не довелось.

— Может, это про тебя было написано?

Они снова прыснули.

— Нет, не про меня, — сказал я, а когда снял с головы шляпу, Коля констатировал:

— Фантомас вернулся.

Мы прошли в комнату, где за журнальным столиком, заставленным пивными бутылками, сидели еще двое обкурившихся балбесов — приятели Емели, оба ему и Коле под стать. Я поздоровался за руку и с ними.

Емеля, проявляя гостеприимство, зубами отковырнул с бутылки пробку, протянул мне:

— Держи, Роберт. Наше пиво. «Толстяк. Забористое».

— Скорее уж «Запористое», — сказал один из парней.

— А если точнее — «Антизапористое», — добавил второй, после чего дружно, вчетвером, они принялись ржать. Несмотря на то, что была открыта форточка, комната была наполнена сладковатым дымом марихуаны, в простонародье — анаши.

В дальнем углу комнаты за дымом мерцал экран включенного телевизора, под столом негромко играл магнитофон — Земфира, кумир наркоманов и придурков, вроде тех, что окружали меня сейчас, исполняла вполне приличную песенку про Лондон. Ее никто не слушал, телевизор никто не смотрел, на меня перестали обращать внимание, и я спокойненько стал потягивать пиво.

— Ну и что было дальше-то? — спросил у Емели один из балбесов. Звали его вроде бы Сергеем, точно не помню, но кличку забыть трудно — Цокотуха. Мухин у него фамилия.

Видимо, притащившись с лопатой, я помешал Емеле досказать какую-то историю. Теперь все ждали ее продолжения.

— Дальше было вот что: привел меня Коля к этим телкам, а телка всего одна — вторая почему-то не пришла. В квартире натуральный бомжатник — грязь, тараканы, и лахудра эта, подруга Колина, одета не пойми в какой сарафан, красный, весь в каких-то пятнах, у самой на роже — прыщи и синяк и шепелявит вдобавок. Ну, думаю, хорошо, что вторая не пришла. Наверное, не лучше была…

— Нет, лучше, — засмеялся Коля. — У второй прыщей нет. Одни фурункулы. Вот такие!

— Иди ты, знаешь куда? В жопу! В жизни с тобой никуда не пойду. Мне говорил, девочки — высший класс. Я, дурень, и поверил.

— Я же прикалывался!

— Спасибо за такие идиотские приколы.

— А что? Я тебя сразу предупредил, что родители у Марины, конечно, не Ротшильды, а…

— Ну, и как ты меня предупредил? Что ты мне сказал про родителей? Повтори!

— Что папа в посольстве работает, — давясь от смеха, сказал Коля, — а мама возглавляет крупную фирму. Вот умора! Жаль, что ты их не увидел. Емель… Синюшники, каких свет не видывал. Такие черти, видеть надо. Все из дома пропили. Кафель на кухне отодрали и продали. Компакт в туалете открутили и продали. Все розетки и выключатели повытаскивали и продали. Даже обои со стен пытались отодрать, чтобы продать.

— А кому обои-то драные хотели продать?

— Откуда я знаю? Алкашня всегда сбыт находит. Говно и то продадут. Раз приперся я к этой Марине и, пока мы в комнате были, туда-сюда, значит, выхожу, кроссовок в коридоре нет. И мамаши дома нет, хотя перед тем клянчила у меня денег на похмелье и сказала, что не отпустит меня, пока я ей не отстегну. Дескать, дочку трахаешь — плати… Ну, я, значит, в подъезд ломанулся, босиком, как был, потом на улицу, и догнал все-таки мамашу. Мои кроссовки куда-то пропивать тащила, и, прикиньте, пацаны, еле отобрал их, отдавать ни в какую не хотела, орала на всю улицу, что ее грабят. Такая, блин, семейка…

— А что дальше-то? — снова спросил Цокотуха у Емели.

— Дальше… — ответил тот. — Дальше этот ублюдок, — показывает он на Колю, — закрылся с этой шлюшкой…

— Закроешься, — перебил его Коля. — Там на дверях все шпингалеты давно пропиты. Просто прикрыл дверь, и все…

— Мне от этого не легче. Звал к телкам, а вышло… Ну, значит…

— Погоди, дай я расскажу, — сказал Коля. — Значит, уединился я с этой прыщастой Мариной. Трахнул, не снимая с нее сарафана, а потом выхожу на кухню, и что вижу? Емеля загнул ее глупенького братца, которому лет тринадцать, и шпарит.

— Куда шпарит? — не понял Цокотуха.

— В задницу! Я чуть, пацаны, не обалдел. А Марина, когда увидела это, давай ржать во всю пасть.

Емеля довольно заулыбался.

— А что еще оставалось делать? Дрочить?

— Мог бы после меня Марину шпигануть. Она не отказала бы.

— Мне и с ее братцем неплохо было. Сперва он, правда, ломался, но потом, когда я пообещал ему нос откусить, сразу штаны скинул. И подмахивал.

— Понравилось? — прищурившись, спросил Коля.

— Даа-а… — протянул Емеля, и все они стали громко ржать. Очень это им показалось смешным.

8

Мне захотелось встать и уйти, но я почему-то не вставал и никуда не уходил, продолжая попивать свое «Антизапористое» пиво с толстым бородачом на этикетке. С первых же глотков в животе у меня стало пучить.

Наржавшись, Коля сказал:

— Слушайте анекдот, пацаны. Новый русский собрался к другу на день рождения. Заныривает на аукцион и покупает картину Пикассо за мулик баксов. Потом достает сотовый телефон и звонит жене: «Дорогая, одевайся. Открытку я купил, сейчас пойдем подарок выбирать…»

— Старье, — презрительно скривил губы Емеля.

— Расскажи что-нибудь новенькое.

— Пожалуйста. Наркоман пыхнул как следует, а в это время звонок в дверь. «Кто там?» — спрашивает наркоман. «Я», — отвечают ему. «Я?» — переспрашивает наркоман в непонятках.

— И это новенькое? — удивился Коля. — Этот анекдот я еще в детском саду слышал. Кто его тебе рассказал? Твоя бабушка?

— Моя жопа, — ответил Емеля. — Может, ты, Роберт, расскажешь?

— Нет, — отказался я. — На ум ничего не приходит.

— Ну… — Емеля, словно заговорщик, понизил голос. — Необязательно анекдот. Можно что-нибудь другое.

— Что именно? — спросил я, хотя понял, что именно хотел бы Емеля услышать. Рассказ о том, как я, насмотревшись на ужасы войны, стал дезертиром. Как я скрывался где-то три года, словно крыса…

«Ну уж нет, — подумал я. — Черта с два вы, придурки, от меня услышите. Кому-нибудь другому — да, с удовольствием излил бы душу, но только не вам. Обкурились и хотите приколов, знаю я вас. Коля начнет комментировать каждое мое слово, а остальные будут ржать. Даже могу себе представить, как это будет происходить. Допустим, я скажу: „Бухнули мы восемь ведер питьевой воды в ванну и стали разогревать ее чугунные стенки паяльными лампами…“, а Коля тут же добавит, что могли бы и зажигалкой обойтись, или что-нибудь подобное. Жалкие людишки! Может, вам рассказать в подробностях, как я надеваю на себя нижнее белье любимой женщины, вспоминая ее сладкое тело, или как спасаю паука, своего приятеля? Или же вы хотите услышать историю о том, как я подглядывал за парочкой в лесу и завидовал парню, который нежно облизывал раздвинутые ягодицы своей подруги, или о том, как я онанировал в гробу, а звезды подсматривали? А как насчет того, чтобы узнать, какие фокусы мы только что проделывали с Хизер Козар? Смогли бы вы проделать все это со своими подружками-лахудрами? Как насчет того, чтобы кончиком языка вылизывать липкие складочки влагалища или пытаться втиснуть его в тугое колечко анального отверстия?

Вряд ли вы на это способны. Обкуриться и поскалить зубы — вот и все, что вам нужно. Поэтому вам ничего и не нужно знать. Совсем ничего…»

— Ну, Робертыч, ты же понимаешь, о чем я, — Емеля, ехидно заулыбавшись, от чего стал похож на противную крысу, подмигнул мне. — Мы никому ни слова.

— Могила, — подтвердил Коля.

— Можно я помолчу? — сказал я.

— Пожалуйста, — разочарованно протянул Емеля. — Открыть тебе еще пива?

Я кивнул, потому что бутылка в руке опустела. В животе пучило все сильнее.

После «Земфиры» Коля поставил кассету с «Кислотой», потом «666» — любимые записи наркушников, у которых в башке ни черта нет, кроме дыма марихуаны.

— Нет ли чего-нибудь другого? — поинтересовался я, хотя все кассеты валялись здесь же, на столе, и, перебрав их, я выяснил, что ассортимент небогат. Кроме перечисленных выше имелись еще две кассеты — одна с «Мумий Троллем», вторая с «Мистером Кредо», у которого мне нравится песня «Воздушный шар». Правда, все это не то. Совсем не то.

— Например? — спросил Коля.

— Например, Джорджа Майкла или Б. Моисеева… Наверное, мне не стоило этого говорить, потому что последовал такой дружный взрыв смеха, что бутылки с пивом на столе, казалось, вздрогнули.

— Вот ты прикололся, Роберт, — сказал сквозь смех Емеля. — Может, тебе еще Муслима Магомаева поставить или Клаву Шульженко?

— Лучше Зыкину, — вставил Коля тоже сквозь смех.

— А что такое? — спросил я.

— Ну, ты загнул… Джордж Майкл… Б. Моисеев… Разве нормальные люди слушают этих педиков? «Голубая луна! Голубая лу-нааа! Как никто его любила голубая луна!» — пропел Емеля отвратительным голосом. — Тьфу! Терпеть ненавижу! И кому это интересно?

— Мне, — сказал я. — И, по крайней мере, я знаю еще одного человека, который любит слушать и Майкла, и Б, Моисеева.

— Он не педик?

— Нет, — уверенно ответил я и для чего-то добавил: — У него нет ног…

Емелю это не интересовало, и он сказал:

— Запиши сюда еще покойного Фреда и Сергея Пенкина, и будет полный комплект из гомиков. Хм, Роберт, у тебя какие-то нездоровые пристрастия. Ты сам, случайно, не того, не гомо сапиенс, а?

На эти слова я не обиделся. С дебила что взять? Вы сами посудите. Если тебе нравится слушать Джорджа Майкла или Б. Моисеева — это значит, у тебя нездоровые пристрастия, а оттрахать самому тринадцатилетнего мальчишку — это нормально. Да ведь это и есть самое настоящее извращение! Нет, этот Емеля точно ненормальный. Совсем недавно был полноправным участником гомосексуального акта, а сейчас поносит на все лады педиков. А сам-то он кто? Настоящий педик, выходит! Лицемер!

— Да нет, — сказал я. — С этим делом у меня все в порядке и… я, наверное, лесбиянка…

— Как это? — удивился Емеля.

— Очень просто. Вокруг столько красивых мужчин, но я почему-то предпочитаю женщин, — это я слышал еще в техникуме, от однокурсника, страшного бабника который любил так повторять и, не видя различий между ученицами и преподавательницами, с одинаковым успехом соблазнял и тех и других.

— Хорошо сказано, — заметил Коля. — Раз такое дело, Роберт, хочу познакомить тебя с одной телкой.

— С Мариной? — спросил Цокотуха.

— Нет, с Леной очкастой, — ответил Коля, и по тому, как парни зафыркали, я понял, что эта очкастая Лена еще хлеще лахудры Марины.

— И как ты познакомишь их? — спросил Емеля.

— Просто. Наберу номер, а он ее попросит. Когда ее позовут к телефону, он с ней побакланит. Хочешь, Роберт, побакланить с хорошенькой девчонкой?

— Почему бы нет? — ответил я, не подозревая никакого подвоха.

— Голосок у нее — шик, очень сексуальный.

Коля притащил из другой комнаты телефонный аппарат, обмотанный красной изолентой, набрал какой-то номер, а потом протянул мне трубку.

— Спросишь Лену, — шепнул он мне.

9

Наверное, мне действительно нужно было уйти. Еще тогда, когда все они стали дружно ржать после Колиного рассказа о том, как Емеля «шпарил» глупенького мальчишку. Дурень, и зачем я остался с ними…

Сперва в трубке раздавались длинные гудки, потом что-то щелкнуло и мужской голос жалобно спросил:

— Алло?

— Здравствуйте? — бодро сказал я.

— Добрый вечер, — ответил голос невнятно, и мне стало ясно, что человек, которому голос принадлежит, здорово набрался. Разве что перегаром из трубки не тащило.

— Позовите, пожалуйста, Лену!

— Кого?

— Лену!

Все эти придурки, которые собрались в комнате у Емели, смотрели на меня выжидающе, а сами вот-вот начнут ржать. А я все еще ничего не понимаю.

— И кто ее спрашивает? — мне показалось, что голос дрожит.

— Ну… знакомый.

— Как зовут вас?

— Какая разница? Знакомый, и все!

— Вам не надоело?

— Что не надоело?

— Издеваться… Я — старый больной человек, у меня горе, а вы… Сколько это будет продолжаться? Она — моя дочь…

— При чем здесь больной человек и какое-то горе? — спросил я, а Коля показал мне большой палец: дескать, одобряю, продолжай в том же духе. — Вы просто позовите Лену, и все. Мне нужно поговорить с ней.

Голос вздохнул.

— Не знаю, может, вы действительно знакомый Лены, хороший знакомый, и не в курсе… Но дело в том, что почти каждый день мне звонят какие-то люди, просят позвать Леночку, а потом… я слышу смех… Это подло. Бог накажет их…

— А как же быть с Леной, папаша? — перебил я его сюсюканье.

— Лена умерла, — тихо ответил голос, а потом раздались длинные гудки — повесили трубку.

Что тут началось, страх! Такого веселья у этих ублюдков мне еще не приходилось наблюдать: Емеля поперхнулся пивом, покраснел и никак не мог прокашляться. Коля валялся на полу, дрыгал ногами, держась за живот, и повторял: «Вот умора! Не могу!» Цокотуха и четвертый балбес, выпучив глаза от смеха, бились друг об дружку лбами.

В эту секунду я ненавидел всех четверых. Испражнились в душу мне и тому пьяному бедолаге, у которого умерла дочь, и как ни в чем не бывало заливаются. Очень смешно. Вдруг у меня мелькнула мысль: притащить из коридора лопату и отсечь каждому башку. А потом тоже повеселиться. Например, свалить головы в одну сумку и ходить раздавать родителям: «Так, посмотрите, это не вашего ли сына бестолковка? Нет? Пардон, вот она… А это была его товарища, такого же ублюдка!»

Ничего этого я не сделал. Сидел на месте, как последний кретин, презрительно зыркая на парней, и даже пивную бутылку из рук не выпустил. Ужасно захотелось в туалет.

Собрав с пола изрядное количество пыли и мусора, Коля поднялся, полез ко мне обниматься.

— Без обиды, Роберт. Этот прикол не на тебе первом испытали. Человек тридцать уже успели туда позвонить с нашей подачи. Лена — шлюшка, ей было восемнадцать лет, симпатичная, но, правда, в очках. Я тоже к ней похаживал. Она умерла пару месяцев назад. Убили ее. Она с подружкой пошла зависать с какими-то малолетними урками, а те — настоящие отморозки. Парни подружку быстренько раздели и давай трахать, а Ленка ни в какую не хотела давать — нашло на нее что-то. Ну, ясное дело, парням не понравилось, что какая-то шлюшка из себя недотрогу строит, а один из них был совсем псих — шифер у него рвало. Вот он достал пушку, «тэтэшник» вроде бы, вставил ствол Ленке в рот и говорит: «Или сейчас отсос мне сделаешь, или я тебе башку прострелю». Она, дурища, не поверила, а он обещание сдержал — нажал на спуск и вышиб ей мозги. А потом они завернули ее с гантелями в простыню, оттащили куда-то и бросили в реку. Подружка, вот тварь, до того перепугалась, что парням помогала во всем — кровь с пола отмывала, в простыню заворачивала мертвое тело, и еще долго Ленкиному папаше, матери у нее нет, врала, что Ленка уехала куда-то насовсем, а адреса не оставила… Поймали их. Скоро суд будет. Много не дадут — малолетки. Скоты…

— Палачи! — выкрикнул Цокотуха.

— Душегубы! — добавил Емеля.

«Вы не лучше», — подумал я, надевая шляпу и убираясь прочь из этой мерзкой квартиры.

10

Очутившись в подъезде, я увидел, что на улице стемнело. Не успел спуститься и на пару ступенек, как живот так скрутило, что я понял: промедление равносильно осквернению штанов. До дома добежать не успею, а чем возвращаться к этим подонкам, уж лучше действительно наделать в штаны. «Забористое» пиво решило сыграть со мной злую шутку. Кто-то из парней оказался прав, пиво нужно было назвать — «Антизапористое».

Я стал подниматься наверх, и на площадке последнего этажа, к моей великой радости, стоял расколотый унитаз, который, видимо, кто-то из жильцов заменил на новый, а этот вытащил в подъезд, чтобы, когда будет время, оттащить на помойку. Возле него лежали стопки старых журналов и книг.

Я спокойненько уселся на этот унитаз и, пока делал свое дело, разглядывал стены, разрисованные пентаграммами и какими-то магическими знаками.

Потом мне понадобилась, сами понимаете, бумага. Я вытащил из стопки верхнюю книгу, которая была без переплета и начиналась с 37 страницы, — страница в свою очередь была оборвана наполовину и начиналась со слов: «Папа был на войне: он знал, что там страшно, а все-таки пошел. Ну, довольно: поцелуй маму и скажи ей, что ты будешь добрый мальчик.

Тема молча обнял мать и спрятал голову на ее груди».

Заканчивалась книга так: «Хочется ласки, любви — любить мать, людей, любить мир со всем его хорошим и дурным, хочется жизнью своею, как этим ясным, светлым днем, пронестись по земле и, совершив определенное, скрыться, исчезнуть, растаять в ясной лазури небес…»

Эти не очень веселые слова мне понравились, и я вспомнил, что это за книга — «Детство Темы» Гарина-Михайловского. Читал ее в далеком детстве.

Глава четвертая

1

Когда я вышел из подъезда, мне захотелось побродить по городу. Пусть вечер, пусть в кармане нет никаких документов и пусть любой милицейский патруль доставит меня в отделение, если моя рожа покажется кому-то подозрительной. Все это мне было сейчас до лампочки.

Если вы надумаете когда-нибудь приехать в наш провинциальный город на поезде, первое, что вы увидите, — памятник стратонавтам, погибшим на территории Мордовии, столицей которой и является Саранск, в одна тысяча каком-то там году. Памятник высится напротив железнодорожного вокзала, и, поговаривают, он здорово «фонит», — на скамейках, расположенных вокруг памятника в небольшом сквере, собираются летом бомжи, цыгане и беженцы, которым на излучение плевать.

Мы, жители Саранска, страшно гордимся своим городом. Например, гордимся, что крупнейший в России светотехнический завод находится у нас; что у нас похоронен известный всему миру скульптор Степан Эрьзя; что сто с лишним лет назад у нас проездом останавливался Федор Михайлович Достоевский.

Правда, иной недоброжелатель может уверять, что светотехнический завод каждый год выбрасывает в атмосферу пятьсот тонн свинца, не считая ртути, и потому, дескать, Саранск входит в шестерку самых загрязненных российских городов и у любого жителя вероятность заболеть раком — девяносто процентов; что Степан Эрьзя всю жизнь работал за границей и в Москве; что Достоевский вынужден был остановиться в Саранске по причине плохой погоды, город ему не понравился, и в одном из своих бессмертных произведений он нехорошо отзывался о нем.

Верить этому или нет, дело ваше, но лично меня всегда смущали и смущают до сих пор огромные плакаты, развешанные повсюду, чаще всего над входом в ЖЭУ, с одним и тем же текстом:

А теперь в душе бушует гордость.

Что сбылись заветные мечты.

Предо мной преображенный город,

Мой Саранск,

О, как прекрасен ты?

Вот уж где настоящая лажа и лицемерие?

За три с лишним года, что я отсутствовал, Саранск ничуть не преобразился и не стал прекраснее. Он остался таким же грязным и жалким, как раньше. Таким же, помню, он был десять лет назад, и, скорее всего, так же будут выглядеть его улицы через двадцать лет.

Фонарные столбы тускло, через один, освещают пыльный тротуар с разбитым асфальтом, усыпанным окурками, пустыми пачками от дешевых сигарет и кусочками использованной туалетной бумаги. Возле переполненных мусорных контейнеров бродят стаи бездомных собак, среди которых можно видеть и дворняжек, и породистых, брошенных хозяевами доберманов и боксеров. Пьяные бомжи все так же, веселя народ, танцуют перед ржавеющими коммерческими киосками, торгующими пиратской аудио- и видеопродукцией, а в канализационные колодцы, большинство из которых не имеет крышек, очевидно, продолжают падать ночами прохожие, ломая ноги и шею.

Люди в нашем городе под стать ему — злые и нервные. Иногда на них что-то находит, и они начинают соревноваться в жестокости: одна мать зарежет троих детей, другая выбросится вместе с десятилетним сыном с последнего этажа тринадцатиэтажки, отец изнасилует дочь, а внук топором раскроит череп бабушке. Местная братва все никак не перестреляет друг друга, а про маньяка Юркина, наверное, и рассказывать не стоит — каждый знает, что этот бывший милиционер, псих, ограбил и убил не то восемь, не то девять женщин. Смертную казнь ему заменили на пятнадцатилетний срок, лет шесть он уже отсидел и теперь ждет не дождется, когда выйдет на свободу.

Ничего себе, милое местечко, ухмыльнетесь вы и наверняка передумаете приезжать в наш город. Дело ваше, а я — остаюсь. Здесь меня угораздило родиться.

2

Я залез в троллейбус маршрута «8» и отправился в центр города.

Неопрятная кондукторша, в рваных трико, с полуистлевшей кожаной сумкой, висящей на прыщастой шее, взяла у меня деньги, оторвала билет и отсчитала сдачу. Я сложил три крайние цифры справа и слева и выяснил, что счастливый билет — предыдущий.

В салон вошел пьяный парень, и, обилетив меня, кондукторша направилась к нему.

— Чего надо? — грубо спросил он.

— Билет давай покупай, — не менее грубо ответила она.

— Я льготник.

— Пенсионер, что ли? Или инвалид? — презрительно спросила она.

— Нет, не инвалид. Участник боевых действий — в голосе парня была гордость.

— Молодо ты больно выглядишь для вояки.

Парень от ярости сжал губы и вытащил из кармана какое-то удостоверение.

— На, смотри, тварь. Я воевал. На Кавказе… Кровь проливал, я и мои товарищи…

Я подумал, что сейчас у парня начнется истерика. Скорее всего, он из тех, кто там, на войне, ведет счет убитым боевикам, отрезая у них уши и нанизывая на веревочку, а вернувшись к мирной жизни, уже не может найти себе покоя и места — пьет и выплескивает свою ярость на окружающих. Один из тех, для кого война не кончится уже никогда. Еще я подумал, что я — тоже воевал, тоже на Кавказе, но, если бы сказал об этом кондукторше, она вряд ли поверила бы. Для вояки я тоже молодо выгляжу, да и к тому же дезертиру не полагается иметь ни льгот, ни удостоверений.

Кондукторша, взглянув на удостоверение, ушла в кабину к водителю и оттуда презрительно зыркала на парня. Видимо, ждала, когда этот псих выйдет на своей остановке.

Я и пьяный парень были единственными пассажирами. Выходить он не собирался.

Запихав кое-как удостоверение обратно в карман, он вдруг выкрикнул:

— Сволочи! Твари! Не верите — и не надо! А я воевал… Воевал!

Теперь в его голосе были слышны горечь и обида, и я понял, что это оттого, что таких сопливых вояк, как мы, никто не воспринимает всерьез. Дряхлые ветераны ВОВ и сорокалетние афганцы давно и заслуженно стали уважаемыми людьми в нашем обществе, а двадцатилетних мальчишек, тоже прошедших войну, пока никто не собирается чествовать, словно героев. В лучшем случае их жалеют. Когда-нибудь они получат то, что заслужили, но мне это не грозит.

Парень подошел, сел рядом и протянул руку, которую я осторожно пожал. На ребре ладони виднелась татуировка: «За Вас!»

— Михаил, — представился он.

— Роберт, — ответил я.

За окном проносились вечерние улицы города, троллейбус обгоняли сверкавшие, словно бриллианты, иномарки, а огромные щиты на обочинах призывали курить американские сигареты, но в то же время мелкие слова внизу предупреждали, что это опасно для здоровья.

Михаил смотрел на автомобили за окном с презрением, провожая долгим взглядом джипы, «Мерседесы» и БМВ. Город небольшой и жалкий, но шикарных машин на его улицах полным-полно.

Я подумал, что знаю, о чем он сейчас думает: «Пока одни проливали кровь, другие, ушлые твари, зарабатывали бабки, покупали джипы и трахали хорошеньких девочек. Ненавижу!» Приблизительно в этом духе.

У Михаила были черные волосы, усыпанные перхотью, словно снегом, и огромные, выпяченные губы — больше, чем у Коли. Одет он был в дешевые джинсы и клетчатую рубашку китайского производства.

— Ты куда едешь, Роберт? — спросил он.

— Никуда, — признался я.

— И я тоже — никуда. Хочешь составить мне компанию? Я — угощаю.

— Хорошо, — согласился я.

На остановке «Дом Союзов» мы вышли, в ближайшей коммерческой палатке Михаил купил пива, и меня порадовало, что он взял не дешевое «Забористое», а дорогую «Балтику». Емелин подъезд, разрисованный пентаграммами и с расколотым унитазом на площадке последнего этажа, остался далековато. С общественными туалетами в городе напряженка.

Вдоль дороги тянулись разноцветные, покрытые пылью скамейки, на которых улыбались друг другу влюбленные парочки, и мы уселись на свободную. Мимо важно прошли двое молоденьких милиционеров, один — маленький и толстый, второй — высокий и худой, словно мультипликационные персонажи. У каждого на ремне болталась резиновая дубинка и почему-то выглядела безобидно. Наверное, потому, что сами милиционеры напоминали мультипликационных персонажей.

Мы разговорились. Михаил, на вид пьяный, в разговоре был трезв. Скоро я узнал, в каких войсках он служил и когда демобилизовался. Сапер, дома почти три года, был ранен. Сейчас нигде не работает и каждый день пьет.

Выпив две бутылки «Балтики», он сделался еще разговорчивее. Когда мимо нас, прогуливаясь, неторопливо проходили хорошенькие девушки, Михаил грубо окрикивал их, приглашая попить пивка. Девушки молча прибавляли шаг, и тогда Михаил шептал им вдогонку:

— Твари!..

Он спросил меня, служил ли я, а я ответил, что нет. Интересно, какая была бы у него реакция, узнай он, что я — дезертир?

— А я был там, на этом проклятом Кавказе, где полегло столько наших парней, — сказал он. Потом он назвал город, где отбывал воинскую каторгу. Я отбывал каторгу совсем рядом.

На соседней скамейке расположились два бомжа с красными, опухшими рожами. Они не спускали глаз с пустых бутылок возле наших ног.

— Пушнина, что ли, нужна? — спросил у них Михаил. — Идите, заберите и чешите отсюда.

Бомжи бережно уложили пустые бутылки в грязную спортивную сумку, потом сели на прежнее место и стали смотреть на бутылки, которые были у нас в руках.

Когда Михаил подносил свою бутылку к губам, я в очередной раз мог полюбоваться на надпись на ребре ладони: «За Вас!» Наверное, это был девиз его жизни.

3

— Айда в парк! — предложил мне потом Михаил. — В Пушкинский! Там дискотека, девочек — море. Зацепим кого-нибудь, повеселимся.

— Айда, — сказал я. Делать мне было нечего, но насчет того, чтобы зацепить кого-нибудь и повеселиться, я сомневался. Кому нужны два полупьяных придурка?

Мы оставили бомжам еще две пустые бутылки, пошли вдоль дороги, перешли перекресток, миновали магазин «Восток», парикмахерскую «Валдоня» и вышли на площадь, где на каждый Новый год устраивают салют, собирается тьма народу и обязательно кого-нибудь убивают. Сейчас по площади бродили влюбленные парочки. Фонари здесь горели ярко, вдобавок светила луна.

На площади еще с застойных времен торчит памятник Ленину, который городские власти уже лет десять собираются демонтировать, чтобы установить на его месте новый — Пушкину. Я вспомнил, что года четыре назад, у подъезда, Коля, пыхнув как следует, утверждал, что, вместо того чтобы тратить огромные бабки на демонтаж и установку нового памятника, можно сделать гораздо проще — отрезать Ленину плешивую голову, а на ее место приделать кучерявую Александра Сергеевича, — в руку засунуть вместо кепки книгу. Помню, что Коля утверждал все это тогда вполне серьезно, а мы, Емеля, его приятели и я, вовсю потешались над ним.

Обещанный памятник Пушкину власти так и не установили. Фонари и луна равномерно поливали мягким светом могучую фигуру Ильича с вечной кепкой в вытянутой руке. Если присобачить другую голову, а в руку засунуть вместо кепки книгу, мог бы получиться Пушкин…

Еще луна освещала трехэтажное здание позади площади, в стену которого замуровано письмо к жителям 2017 года, и как-то местные газеты разболтали, о чем примерно в нем говорится. «Дорогие потомки, вы, наверное, уже живете при коммунизме, а мы, ваши прадеды и прапрадеды, проливали свою кровь за ваше светлое будущее…» Ну и дальше в подобном духе.

Предки, составлявшие это послание, просчитались. Вот «потомки», наверное, удивятся, когда через семнадцать лет прочитают письмо. При коммунизме жить они точно не будут, а вот дерьма, думаю, в 2017 году будет достаточно. Вполне возможно, что никудышная жизнь превратит людей в озверевших монстров и, словно в фантастическом боевике «Безумный Макс», они будут безжалостно перерезать друг другу горло за кусок хлеба и литр бензина, а на какое-то там письмо, замурованное в стену здания, им будет наплевать. Все к тому и идет.

Даже здесь, на площади, была слышна музыка, которая громыхала в парке, был слышен свист и громкие восторженные вопли, когда ди-джей объявлял очередную песню. Вниз, к парку, вела длиннющая мраморная лестница, на которой после дискотеки обязательно кого-нибудь зарежут. Если поднять всех мертвецов, молодых парней, зарезанных и забитых кулаками здесь насмерть, они, выстроившись словно почетный караул, будут провожать вас от верха до самой нижней ступеньки.

Мы спускались по этой лестнице, и с каждым шагом музыка становилась все громче. Крутили старинный хит Андрея Губина «Мальчик-бродяга». Когда лестница кончилась, ди-джей поставил Б. Моисеева, песню «Черный бархат».

— «Черный бархат, а под ним — душа! За душою нет ни гроша!» — принялся подпевать мой спутник.

Аллеи в парке освещались фонарями с разбитыми плафонами, на танцплощадку, огороженную невысоким заборчиком, было направлено несколько мощных прожекторов, которые освещали возвышение с кривлякой ди-джеем, его аппаратуру и несколько десятков танцоров — в основном молоденьких девушек. Парни, облепив забор, смотрели, какие они выламывают коленца, эротично вертя попками в коротких юбочках.

— Класс! — выдохнул Михаил, когда мы протиснулись к этому забору. — Видишь, Роберт, вон тех двух? Ну, одна в красном топике, а вторая в комбинезоне в обтяг. Умопомрачительные фигурки! Да видишь, что ли, Роберт?

— Вижу, — ответил я.

Фигурки у девушек действительно были умопомрачительные. Загляденье, а не фигурки. Танцевали они чуть в стороне от основной, так сказать, массы, и так профессионально выгибались, что все парни рядом с нами так и таращили на них глаза. Очень сексуально выглядело, когда девушки в такт музыке демонстрировали движения, словно лаская друг друга. И одеты они были очень сексуально. Одну девушку обтягивал черный комбинезон, вторая — в красном топике и такой короткой юбочке, что при малейшем наклоне можно было видеть ее белые трусики.

— Вот это да, понимаю! — сказал Михаил, не отводя от девушек блестящих глаз. — Но что за странный танец? Уж не лесбиянки ли они?

— Тебе-то не все ли равно? — спросил я.

— Нет, конечно. Сейчас я с ними познакомлюсь. Считай, они уже у нас в кармане. Тебе, Роберт, какая из них больше нравится? Мне — в юбочке. Жди меня здесь…

Михаил перемахнул через заборчик, и хотел это сделать с понтом — дескать, я парень натренированный и перепрыгнуть через эту преграду для меня — плевое дело. Но получилось у него неуклюже, этакий деревенский подвыпивший увалень, по другую сторону заборчика он чуть не упал, и выглядело все это очень смешно.

Пританцовывая, он прямиком направился к девушкам. Ди-джей поставил покойного Женю Белоусова, его песню «Вечерочек».

Выписывая немыслимые кренделя и вихляя бедрами, Михаил приблизился к девушкам и, встав между ними, попытался влиться в их ритмичный танец. Честно говоря, со стороны это выглядело отвратительно. Я смотрел на них, и мне было стыдно за Михаила. Так стыдно, что я готов был сквозь землю провалиться.

Нет, сперва девушки улыбались Михаилу и даже наклонялись к нему, что-то спрашивая и отвечая, когда спрашивал он, не переставая при этом танцевать, но затем им, видимо, что-то не понравилось, потому что они прямо-таки шарахнулись от него. Может, он сказал им что-то не то. Может, они поняли, что он не только порядочно пьян и у него воняет изо рта, но и с головой у него не все в порядке. Или, может, по внешнему виду, одежде Михаила, они определили, что он не принадлежит к новым русским парням, и потому не пожелали с ним иметь ничего общего, даже танцевать.

Да и какой, к чертям, из него танцор? Переминался с ноги на ногу, неуклюже взмахивая руками, а девочки танцевали что надо. Не знаю, в чем заключалась причина, но факт был налицо — моего приятели отшили.

Михаил сделал вид, что ничего не случилось, и, неуклюже покривлявшись еще какое-то время, вернулся ко мне.

— Ну, что? — язвительно спросил я. — Как успехи?

— Нормально. Договорился с ними встретиться. Через двадцать минут.

— Да ну! — удивился я.

— Вот тебе и «ну»!

— И где встреча?

— Айда, я покажу…

4

Сперва мы шли по освещенной аллее, а потом, свернув с нее, пробирались в темноте до каких-то развалин.

— Что это тут такое? — полюбопытствовал я.

— Туалеты. Мужской и женский. Раньше были. Теперь их сломали, а новые еще не построили. По привычке все девки бегут сюда. Да ты погоди, Роберт, сам увидишь… Тихо, идут. Прячься за эту стену…

Действительно, раздался женский смех, голоса, и мы спрятались за одну из полуразрушенных стен, от которой местами отвалилась штукатурка, а местами еще держалась. Под ногами, впиваясь в подошвы, похрустывал битый кирпич.

Шаги и смех приблизились, а затем за стеной раздалось характерное журчание. Судя по голосам, за стеной находилось трое молоденьких девушек.

Один из голосов сказал:

— Я так облопалась пива, что могу просидеть здесь до самого утра.

— Ну и сиди себе на здоровье, — ответил второй голос.

— А мы пойдем танцевать, — добавил третий голос и засмеялся.

Остальные два голоса присоединились к нему.

Я посмотрел на Михаила. Он, довольный, щерился и знаками показывал мне, чтобы я, последовав его примеру, заглянул за стену. Сидел он на корточках.

Я пристроился рядом с ним и при свете луны увидел две ослепительно белые задницы. Можно сказать, прямо перед своим носом. Если бы не запах свежей мочи, можно было вообразить, слушая журчание, что это вода набирается в ванну.

Но ванна была далеко, дома, и паук был дома, а две ослепительно белые задницы — вот они, прямо перед тобой. Протяни руку — и золотой дождь ударит тебе в ладонь. Третья девушка, видимо, уже успела справить свою нужду, она стояла в стороне и ждала подруг.

Я взглянул на Михаила, который вдруг громко засопел носом, и меня совсем не удивило, когда я увидел, что он, вывалив в расстегнутую ширинку свое жало, бешено онанирует. Он торопился. Наверное, хотел кончить еще до того, как журчание смолкнет и ослепительно белые задницы растворятся в темноте.

Девушки натянули свои трусики и ушли, смеясь и прикалываясь друг над другом.

— Черт! — сказал Михаил, и мне стало ясно, что он не успел.

— А где же те девчонки? — спросил я.

— Какие девчонки? — почему-то удивился он.

— Ну… одна в комбинезоне в обтяг, вторая — в красном топике и короткой юбочке.

— Ах, в юбочке… Погоди, скоро придут. В юбочке девочка что надо, да… у нее не трусики — сплошные кружева… Ага, вон еще идут. Тихо, не шуми! — добавил он, хотя я и не думал шуметь.

На этот раз девушек было двое, но в туалет пошла одна, подошла к самой стене, ломая каблуки на осколках кирпичей, и устроилась так близко от нас, что, когда Михаил онанировал, его жало находилось в каких-то сантиметрах от голой задницы. Если бы он кончал в тот момент, капли его яда повисли бы на ягодицах незнакомой девушки. Но он никак не мог кончить и, видимо, для того чтобы ускорить процесс, протянул свободную левую, руку и подставил ее под упругую струю. Несколько секунд было слышно, как струя разбивается о его ладонь.

— Кто здесь? — закричала испуганная девушка и прямо со спущенными трусиками, не доделав до конца свое дело, побежала к подруге.

— Что случилось, Нин? — спросила подруга.

— Там кто-то есть, — ответила ей Нина. — Там, за стеной…

Выяснять, кто прячется за полуразрушенной стеной, они не стали и быстро ушли.

Михаил лизнул руку, которую подставлял под струю.

— Соленая… — сказал он. — В тюрьме этим заниматься не западло, в армии — другое дело. Но я и там дрочил. Многие знаменитости были онанистами. Дэвид Духовный — онанист. Виктюк там какой-то — онанист. Сальвадор Дали тоже был онанистом. Гоголь, тот, говорят, вообще изнурял себя рукоблудием…

Надо ведь, подумал я, какие обширные сведения у моего приятеля. Если бы я был знаменитостью, Михаил мог бы включить в этот список и меня.

— Сейчас, сейчас… — добавил он. — Придут эти крошки, танцовщицы. В кружевных трусиках…

Кто-то приближался, хрустели ветки под чьими-то осторожными шагами, а потом, выглянув из-за стены, мы увидели, что это явились две те самые танцовщицы, одна — в комбинезоне в обтяг, вторая — в красном топике и короткой юбочке.

— Они, — громко шепнул мне Михаил.

— Да, это мы, — ответила одна из девушек, видимо, услышав его.

— Ждал встречи с нетерпением, — сказал Михаил, выходя к девчонкам из укрытия. Он шел им навстречу, улыбался и онанировал. Светила луна.

— И мы тоже ждали встречи с нетерпением! — произнес чей-то мужской голос, а затем из темноты выскочили двое каких-то типов и набросились на Михаила. Все произошло очень быстро.

— Получи, подонок, извращенец! — тихо и добродушно произнес все тот же голос. Типы как-то лениво и безобидно помахали руками возле Михаила, при этом звуки ударов не были слышны, а потом удалились вместе со своими хорошенькими подружками. «Там, за стеной, еще кто-то есть», — сказала одна из девчонок, а мужской голос ответил: «Черт с ним!» Наверное, это сказала та самая девчонка в короткой юбочке, из-под которой при малейшем движении стройных ног выглядывали белые трусики. У нее не трусики — сплошные кружева. Так сказал несколько минут назад Михаил.

Теперь он молчал, покачиваясь из стороны в сторону. Все так же светила луна. На танцплощадке продолжала громыхать музыка.

Я подошел к Михаилу, и он в это время упал, упал на то самое место, где пару минут назад сидели на корточках девчонки, сверкая голыми задницами, упал прямо на влажные от мочи кирпичи.

— Вставай, — сказал я ему, чувствуя, что произошло что-то нехорошее.

Он молчал.

Я попытался поднять его, но руки наткнулись на что-то липкое, теплое. Кровь. Много крови… Она выходила из этого несчастного парня, прошедшего войну, и я, пока тащил его волоком на освещенную аллею, весь перепачкался в крови. Я дотащил его до ближайшего фонаря и уложил на асфальт.

Он застонал. Я обрадовался и подумал, что он — жив. По аллее шла стайка из девочек лет тринадцати-четырнадцати. Время позднее, но дома им не сидится. Увидев меня и лежавшего на асфальте Михаила, окровавленного, стонавшего под фонарем, они подняли крик и разбежались кто куда. Скоро со стороны танцплощадки, приближаясь, доносилась трель милицейского свистка. Блюстители порядка, сломя голову, бежали сюда ловить преступников и надрывались, дуя в свои свистки. Преступников давно и след простыл, и свои ножи они где-нибудь повыбрасывали. Остались два жалких онаниста. Один, дезертир в дурацкой шляпе, прислушивался к милицейской трели.

Второй, окровавленный, неподвижно лежал под фонарем и луной. Ширинка на его джинсах была разверзнута, словно бездна. Он стонал.

Чем я мог ему помочь? Ничем! А вот у меня могли быть большие неприятности. Мусора, которые будут здесь через пару минут, вызовут по рации «скорую», и моего приятеля отправят в больницу. Мне же встречаться с ними крайне нежелательно.

— Извини, дружище! — сказал я окровавленной оболочке Михаила. — Мне пора!

Свернув с аллеи, я побежал в темноту, ломая кусты и спотыкаясь о торчавшие из земли корни деревьев. Шляпу, чтобы не потерять, я держал в руках.

5

Не знаю, как бы я выпутался из этой истории, если бы не Эля, Эльвира. Это потом, уже в машине, она сказала мне, что ее зовут Элей. А сперва она была просто девчушкой в кожаном комбинезоне голубого цвета, которая открывала дверцу своего автомобиля и вдруг увидела меня — страшного, лысого, запыхавшегося, окровавленного, выбежавшего из темноты прямо на автостоянку перед парком, прямо на ее автомобиль, огромный, в жизни таких не видел, широченный и длиннющий «Форд-комби».

Мой затравленно-окровавленный вид нисколько ее не испугал. Напротив, она улыбнулась мне, как давнишнему знакомому, улыбнулась ласково, нежно, с пониманием. Давно мне так никто не улыбался.

Я ощерился в ответ, показав девушке свои огромные клыки.

— Тебе нужна помощь, — сказала она.

Я не стал возражать, а она, сев за руль своего мастодонта, захлопнула дверцу и открыла противоположную — со стороны пассажира. Я сел рядом с ней на широченное сиденье.

Задом выехав из ряда автомобилей, при этом смешно вытягивая шею и крутя головой в разные стороны, высматривая, как бы не задеть зеркалами новенькую «Волгу» справа и дряхлую «Мазду» слева, она развернула «Форд» и направила его в центр города, к площади, где торчит под луной памятник Ленину, а в стену трехэтажного административного здания замуровано письмо к жителям 2017 года.

Магнитола была настроена на местную радиостанцию: Данко исполнял свою очень грустную песню «Малыш». Мне тоже было очень грустно, тоскливо, и я думал о Михаиле, которого оставил под фонарем. Жив? Или, может быть, вся кровь вышла из него, растеклась по асфальту, и он умер? А ведь когда-то он тоже был малышом, смешным карапузом, обожаемым своей молодой мамой, и когда я подумал об этом, мне сделалось еще тоскливее. Если бы я еще вспомнил светлоголового малыша с картины Ярошенко, точно разревелся бы. Нужно было отвлечься, подумать о чем-нибудь другом.

Я посмотрел на девчушку, которая внимательно, пригнувшись к рулю, смотрела на дорогу, и мне стало ясно, что она — начинающий водитель. Потом я принялся разглядывать просторный «фордовский» салон. Задние сиденья почему-то отсутствовали, а рычаг переключения передач находился под рулем. В жизни не видел таких автомобилей.

— Странная машина, — сказал я.

— Странная, — подтвердила девушка. — Это катафалк.

— Катафалк? А где же покойник в шикарном гробу?

Девушка снова улыбнулась на мою жалкую шутку и ответила:

— Это действительно катафалк, и раньше на нем развозили мертвецов где-то в Германии. Оттуда эту машину пригнал мой отчим, когда она отслужила свое.

— Почему же он выбрал именно катафалк?

— Он неисправимый дачник и говорит, что в таком огромном багажнике можно перевозить столько, сколько в кузове небольшого грузовика. Вдобавок она обошлась ему недорого. Мне он написал доверенность и иногда разрешает куда-нибудь съездить.

— А магнитола здесь для того, чтобы слушать похоронную музыку?

— Магнитолу установили потом, раньше ее не было, а соседская ребятня наградила моего отчима прозвищем «Верзила». Если ты смотрел «Фантазм», помнишь, что Верзила тоже разъезжал на катафалке и воровал мертвецов, делая из них каких-то карликов.

— Твой отчим тоже занимается этим?

— Чем?

— Ну, ворует мертвецов, а потом делает из них карликов?

— Нет, он — бухгалтер в какой-то фирме, а все свободное время проводит на даче.

— Ты хорошо водишь машину, — сказал я.

— Вот уж враки. Права я получила совсем недавно и до сих пор путаюсь в знаках и разметке. Иногда на перекрестке двигатель глохнет, и тогда все, кто не может объехать мою машину, начинают сигналить и материться на чем свет стоит, но когда увидят, кто за рулем, мигом успокаиваются. А-а, дескать, чайник… Я отвезу тебя домой, хорошо?

— Хорошо, — сказал я и назвал район, где мой дом и паук в ванной комнате.

— Ты весь в крови. Что-то случилось?

— Да, случилось, — ответил я, — но не хочу сейчас говорить об этом.

— Дело твое. Я просто помогу тебе, лезть к тебе в душу я не собираюсь.

В ее голосе совсем не было обиды, и мне до чертиков захотелось рассказать ей все: о том, как я убежал с войны; как убили моего товарища, пока я блаженствовал в ванне, окруженный, словно покойник, зажженными свечами; как я тоскую по своей возлюбленной, жду ее и изменяю ей в своем воображении с Хизер Козар; как я, лежа дома в ванне, слушаю музыку, которая звучит на третьем или четвертом этаже; как подглядывал за парочкой в лесу, и они оставили после себя бутылку от вина «Молоко любимой женщины», и на дне оставалось немного вина, и я выпил его; как я откопал гроб, который оказался пуст, а потом лег в него спать, а перед тем онанировал, думая о своей любимой, а звезды на ночном небе подглядывали самым нахальным образом. Еще мне захотелось рассказать девушке о Емеле, его друзьях и их дурацких приколах; о малыше на картине Ярошенко «Всюду жизнь» и о том, как я познакомился с Михаилом и что из всего этого вышло. Но язык почему-то не слушался, и я не смог выговорить ни слова. Этой девчушке в голубом кожаном комбинезоне, «чайнику» за рулем огромного катафалка, можно было довериться, я чувствовал это, но все равно молчал. Слишком много нужно было рассказывать, слишком все было взаимосвязано.

После того как Данко исполнил своего «Малыша», началось «Шоу шепелявых», программа, где шепелявые парни рассказывают друг другу свежие анекдоты, а потом громко ржут. Когда «Шоу шепелявых» кончилось и зазвучало «Зеленоглазое такси» в исполнении Михаила Боярского, мы уже подъезжали к моему дому. Я подумал, что увижу возле подъезда Емелю с товарищами, но никого не было.

Она остановила машину прямо под моими окнами, темными, безжизненными; в глубине души я ждал, ждал всю дорогу, что хоть в одном окне увижу свет, и это значило бы, что пришла она. Черные прямоугольники мертвых окон красноречивее слов говорили, что мои надежды не оправдались.

Я показал девчушке на черные окна на первом этаже и сказал:

— Здесь я живу, а зовут меня Роберт.

Она протянула мне руку и, мило улыбнувшись, произнесла:

— Эля. Эльвира.

— Очень приятно, — сказал я. — И большое тебе спасибо. Просто огромное спасибо.

— Пустяки, — ответила она, глядя на кровь, которой я был испачкан, — не стоит благодарностей.

6

Потом она уехала, а я, войдя домой, запоздало подумал, что нужно было пригласить ее на чай или просто, чтобы поговорить. Во-первых, мне было очень одиноко и тоскливо, а во-вторых, она действительно оказала мне большую услугу, и не знаю, как бы я выпутался из всей этой истории, если бы не она. Все-таки нужно было пригласить ее и, подливая чай, благодарить, благодарить, благодарить.

В ванной я сбросил с себя окровавленную одежду, а потом убедился, что паук сидит, как сыч, в своей паутине. Включил воду и, заткнув пяткой сливное отверстие, развалился в пустой прохладной ванне. Час был поздний, но спать мне совсем не хотелось, от выпитого за день пива я все еще чувствовал себя пьяным. Наверху было тихо. Меломан, наверное, давно давил на массу.

Журчала вода, а я, глядя на черное белье на трубе — бюстгальтер и трусики, — затосковал еще больше, а потом загадал, что, если сейчас паук начнет спускаться на своей призрачной паутинке, значит, она вернется. В детстве, шагая по асфальту, иногда я загадывал какое-нибудь желание, и был уверен, что, если не наступлю ни на одну трещинку, оно сбудется. Не помню, что я тогда загадывал и сбывалось ли это. Еще не помню, о чем тогда я мог мечтать. Наверное, о мороженом. А может быть, о велосипеде или о новых марках, чтобы пополнить свою коллекцию в толстом альбоме с рядами целлулоидных полосок на каждой странице. Наверное, было у меня и самое заветное желание, но думаю, что никогда и ничего я не желал так страстно, как желал сейчас — чтобы паук начал спускаться на своей призрачной паутинке. Мне казалось, от этого зависит вся моя жизнь. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким.

Прошло пять минут и, что бы вы думали, паук действительно подполз к краю паутины, а потом начал спускаться. Я до того обрадовался, что готов был его расцеловать. Она вернется, подумал я, обязательно вернется, и, воодушевленный поступком паука, решил, что произойдет это прямо сегодня ночью.

Я волновался и дрожал от нетерпения, словно от холода или возбуждения. Когда на улице проезжала машина или хлопала дверь в подъезде, все это мне хорошо было слышно, я, затаив дыхание, ждал чуда. Один раз, после того как хлопнула подъездная дверь, по лестнице застучали набойками на каблуках торопливые женские шажки, и я, выбравшись из ванны, сбросив с ее края на пол несколько свечей, голым выбежал в прихожую, чтобы встретить ее, но шажки, миновав мою дверь, застучали дальше. Это была не она, и я, разочарованный, вернулся в свою ванну. Свечи с черными, обгоревшими кончиками валялись на полу, я не стал их поднимать. Паук снова забрался в свою паутину.

Прошел час, второй, третий. Мое нетерпение увеличивалось, я еще больше разнервничался, а она все не шла. Наверное, впервые за всю жизнь я чувствовал себя в этой ванне неуютно, словно на раскаленной сковороде. Я садился в ней, ложился, включал воду то похолоднее, то погорячее, и все равно никак не мог успокоиться.

В эту же ночь я убедился, что Бога нет. Я и раньше-то в Него не очень верил, а сейчас и вовсе понял, что лажа все это, нет ни Всевышнего, ни какого-то там Отца, и все люди — сироты, предоставленные сами себе. Я не знаю ни одной молитвы, мне это и не нужно, но, если бы Он существовал на самом деле, Он наверняка услышал бы все мои мольбы. Я плакал, просил и умолял. «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы она вернулась, пришла прямо сейчас. Прошу Тебя, Господи. Боженька, хороший, очень прошу. Пусть она вернется, пока не рассвело, и тогда я буду знать, что Ты — есть. И я сделаю все, чтобы быть нужным Тебе, чтобы быть достойным Тебя…»

Я предлагал Господу Богу сделку, она не состоялась, и я понял, что Его просто нет.

7

Всю ночь я метался в ванне, иногда забывал заткнуть пяткой сливное отверстие и лежал в холодной, совсем пустой ванне, а потом, когда наступило утро, решил, что покончу с собой. Если бы у меня был револьвер, я вставил бы ствол себе в рот (впрочем, не уверен, что это не вызвало бы у меня рвоту, как у героя Андрея Миронова в кинофильме «Мой друг Иван Лапшин») и спокойненько надавил бы на спуск. Бб-бах? — и пуля, пробив бритую черепушку, отрикошетила бы от стены, а мозги повисли бы на кафеле. Быстро, безболезненно и вполне прилично с точки зрения потенциального самоубийцы.

Револьвера у меня не было, и я подумал, что можно повеситься на трубе, той самой, на которой висит ее нижнее белье. Нужно было найти подходящую веревку и, как полагается в таких случаях, намылить ее, чтобы узел хорошо скользил, а уж потом можно засунуть голову в петлю и попрощаться с пауком. Вместо предсмертной записки можно оставить выдранный из журнала лист, который лежит у меня в окровавленных джинсах.

Я пошел в комнату и отыскал в шифоньере моток шерстяных ниток, толстых, грубых, из которых вяжут носки или варежки, и, отмотав несколько метров, сложил всемеро, а потом скрутил их в жгут для прочности.

Подергав за края, я убедился, что этот толстый, лохматый и змееподобный обрывок должен выдержать вес моего тщедушного тела. Хорошенько намылив этот обрывок, я привязал один конец к трубе, а из второго сделал петлю. Просунув в нее голову, я затянул узел, так, чтобы он находился под подбородком, а потом подумал, что хорошо бы умереть в ее белье, — не снимая петли, я натянул на себя трусики, надел бюстгальтер.

— На черта мне нужна такая жизнь, приятель! — сказал я пауку и быстро поджал под себя ноги, надеясь обрести вечный покой в таком скрюченном состоянии. Труба проходила невысоко, над краном, и табуретка не понадобилась. Перед смертью я представил, как в ближайших выпусках местных газет, «Столицы „С“» и «Вечернего Саранска», появится фотография, где я, мертвый, в женском белье, с лысой башкой, болтаюсь на лохматой веревке. Они любят развлекать читателей подобными вещами.

Мне не повезло. Лохматый намыленный обрывок мгновенно оборвался, и я даже не успел почувствовать, как петля, стягивающая мою шею, переносит меня к воротам смерти. Я ударился лицом о кран, из носа потекла кровь. Было больно, и умирать мне почему-то расхотелось. Я лег в ванну и задрал голову, чтобы остановить кровь. На шее, словно ошейник, болталась лохматая веревка, оборванная рядом с трубой. Что мне делать дальше, я решительно не знал. Давно известно, что все женщины коварны и непостоянны. И зачем я ее полюбил? Полюбил маленькую грудь с розовыми сосками, родинку на левой, словно у лермонтовских героинь, щеке, и все остальное, что никогда не смогу позабыть…

Когда из носа перестала течь кровь, я отправился на кухню и еще не знал, что там буду делать, — возможно, возьму нож, а потом наполню ванну горячей водой и вскрою вены. Умирать мне расхотелось, но я не был уверен в этом до конца.

На улице было совсем светло. Выглянув в окно, я подумал, что сплю, — у подъезда стоял вчерашний катафалк, хотя его тут не должно было быть. Он уехал несколько часов назад, еще ночью, а я все это время валялся в ванне, с ума сходя от любви, тоски и одиночества, а под конец неудачно повесился. Если бы у меня был револьвер, черта с два я смотрел бы сейчас в окно.

Но это не было ни сном, ни приступом той странной болезни дежа вю, когда тебе кажется, что это с тобой когда-то уже происходило. Катафалк действительно стоял под окнами, огромный черный «Форд», и вдоль правого бока тянулась светлая и, судя по всему, свежая царапина.

Потом из машины вышла Эльвира, все в том же голубом кожаном комбинезоне, и, увидев мою рожу в окне, приветливо помахала мне моей шляпой. Я пошел открывать ей дверь, но, вовремя вспомнив, в каком идиотском виде могу предстать перед ней, бросился как ошалевший в ванную, сорвал с шеи лохматую петлю, снял трусики и бюстгальтер. Надел розовый халатик и только потом открыл дверь.

— Ты забыл в машине свою шляпу, — входя, сказала Эльвира.

— Верно, — согласился я и подумал, что там, куда я только что собирался отправиться, шляпа вряд ли нужна. — Я бросил ее между сиденьями, а когда уходил, забыл про нее.

Эльвира вручила мне шляпу, и я увидел, что она тоже в пятнах крови.

— Я не разбудила тебя? Еще очень рано.

— Нет, я так и не ложился спать.

— Не спал? Совсем?

— Да, бессонница. Иногда это со мной бывает.

— А я люблю поспать. Но сегодня мне нужно было встать рано, нужно съездить за город к бабушке. В машине я увидела шляпу и подумала, что ее нужно вернуть.

— Очень любезно с твоей стороны. Ты проходи, нет, не сюда… в комнату.

Я закрыл дверь в ванную, которая оставалась открытой, и выключил в ней свет. Мы прошли в комнату, она села на разложенную тахту, я прислонился спиной к шифоньеру.

Эля разглядывала обстановку в комнате, я разглядывал Элю. У нее были широковатые скулы и вздернутый носик. Заметив, что я смотрю на нее, она дружелюбно улыбнулась мне, так же дружелюбно смотрели ее зеленые глаза.

— У тебя кровь на лице, — сказала она.

— Да, знаю, — ответил я. — У меня из носа шла кровь. Я ударился нечаянно.

Я послюнявил палец и принялся оттирать засохшую под носом кровь.

— И вчера ты был весь в крови. У тебя вся одежда была в крови. Тебе нужно замочить ее, иначе потом трудно будет отстирать. И шляпа твоя тоже в крови…

— Хочешь знать, откуда эта кровь?

— Если не считаешь нужным, лучше не говори.

— Это кровь моего товарища. Его вчера испыряли ножами в парке. Но он жив, — уверенным тоном добавил я, — его увезли в больницу, и скоро он поправится. Раны у него малюсенькие, и органы, скорее всего, не задеты. Просто натекло так много крови, что даже я испачкался. Ему сделают переливание, и он поправится.

— А в какую больницу его увезли?

— Не знаю, нужно будет уточнить. Скорее всего, в дежурную на Ботевградской улице.

— Хочешь, навестим его вечером вместе?

— Буду рад, если составишь мне компанию.

— А за что зарезали твоего товарища?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Сразу в голову ничего и не пришло, что бы такое ответить поприличнее. Не скажешь же ей, что испыряли ножами Михаила за то, что он онанировал, подглядывая, как писают молоденькие девушки, сверкая голыми задницами прямо у нас под носом. Впрочем, девчонки, из-за которых его испыряли, так и не сходили в туалет. На одной из девчонок были кружевные трусики, и Михаил мечтал посмотреть на них.

— Вышел небольшой скандал, — соврал я. — Такая, знаешь, получилась заварушка, где не поймешь, кто прав, а кто виноват… Те парни, струсив, пустили в ход ножи. Меня они почему-то не тронули.

— Наверное, все это случилось из-за девчонки?

— Конечно, — сказал я. — Все беды только от них.

Эля засмеялась и ответила:

— И радости без них тоже не бывает.

Я промолчал, понимая, что она совершенно права. Потом Эля предложила мне съездить вместе с ней за город, где в поселке Луховка живут ее дедушка и бабушка. Я с радостью согласился, потому что, хотя я и домосед, мысль оставаться в пустой квартире, пусть даже в обществе молчаливого паука, показалась мне невыносимой. От тоски и одиночества я придумал бы что-нибудь новенькое, раз уж у меня нет револьвера. Например, обмотал бы ноги оголенным проводом от удлинителя, а потом спокойненько вставил в розетку вилку удлинителя, как это я видел давным-давно в какой-то книге по судебной криминалистике.

8

На нашу машину оборачивались и смотрели так, будто по дороге полз оживший вдруг доисторический ящер. Огромный черный «Форд», который когда-то развозил покойников где-то в Германии, сейчас неторопливо катил по малооживленным саранским улицам, вызывая удивление у прохожих и шок у водителей, некоторые из которых сигналили нам, приветствуя. Дескать, наше почтение, господа труповозы.

Дедушка Эли работал позади одноэтажного кирпичного домика: топором обстругивал большой деревянный крест.

— Кто умер, дедушка? — спросила Эля, а мне шепнула: — Наш дедушка плотник и на все руки мастер. Когда в поселке кто-нибудь умирает, дедушку просят сколотить гроб и крест. Он никому не отказывает. Еще он — страшный хвастун. Если будет спрашивать, нравится ли тебе крест, скажи, да, мол, хороший. Иначе обидится.

Хмуро взглянув на меня, дедушка ответил:

— Да никто не умер. Просто хочу крест заменить на тещиной могиле — старый за тридцать пять лет совсем сгнил.

— А где бабушка? — спросила Эля.

— В огороде возится. Иди покажись, а мы тут с молодым человеком поговорим пока.

Эля ушла к бабушке, а я остался смотреть, как дедушка продолжает обстругивать крест. Щепки летели в разные стороны. Дедушка, хмуро поглядывая на меня, молчал.

— Хороший крест, — сказал я, не дожидаясь, когда дедушка меня об этом спросит. Сказал так, будто всю жизнь только тем и занимался, что учился отличать хорошие кресты от плохих. — Из осины?

— Нет, из дуба. Из осины кресты не делают, гробы тоже.

— Почему же не делают?

— На осиновой горе, говорят, черт повесился, потому и не делают. На гроб идет сосна, дуб, а еще лучше дуб идет на крест и на потолок. Это раньше, помню, потолок всем ставили, а теперь не велят. Боятся, что через него душа наружу выбраться не сможет… Хороший, говоришь?

— Хороший, — подтвердил я.

— Матери своей я еще лучше сделал, когда еще из армии пришел, до сих пор стоит, как новый. Ни у кого на кладбище такого нет. Загляденье, а не крест. Добрый крест, из дуба, покрытый морилкой и лаком. Мать моя умерла, когда мне было три годика…

Мне стало жалко дедушку, потому что он был совсем малышом, трехлетним карапузом, когда у него умерла мама, но потом отношение к нему быстро изменилось, и вот после чего.

На заборе сидела кошка, желтая, с черными полосками, словно какой-нибудь карликовый тигр, и я, указав на нее, спросил у дедушки:

— Ваша?

— Нет, соседская. Как-то мы заводили кошку, так она гадила по всему дому. Бабка мне и говорит: отнеси. Я за речку ее оттащил, она опять пришла. В воду бросил, она до берега доплыла и прибежала. Тогда я удавку смастерил…

— Из шерстяных ниток? — спросил я.

— Нет, из бельевой веревки. Накинул петлю… ан нет, сперва посадил в мешок, отнесли с соседом в поле, и он махнул по мешку из двустволки. Потом я пнул мешок — не шевелится, ну и ушли. А мешок-то завязанный и весь в дырках от дроби. На другой день гляжу, сидит наша Мурка на крыльце, раненая, но живая. Вот они какие твари живучие. Кошки-то. Тогда, значит, позвал я ее — кис-кис-кис, она, дура, и подошла, тереться давай мне о ноги, а голова у самой в крови засохшей, дробь, значит, задела, — накинул я петлю, душить давай, она хрипит, дергается, минут через десять затихла, потом я еще топором рубанул ей по голове, ну и закопал.

— Больше не возвращалась? — спросил я, понимая, что ничего, кроме отвращения, не чувствую к этому дедушке, плотнику и мастеру на все руки, который сперва мне понравился.

— Нет, сдохла, — сказал он и засмеялся. Зубы у него были черные и редкие.

9

Пришли Эля с бабушкой, толстой женщиной лет шестидесяти пяти, которая, поздоровавшись, стала внимательно меня рассматривать. Наверное, решила, что я — Элин жених и присматривалась, как к будущему родственнику.

— Бабушка, познакомься, — сказала Эля. — Это Роберт. Мой хороший знакомый.

Бабушка смотрела на меня подозрительно, изучающе, улыбаясь, теребя грязный передник, и я увидел, что у нее огромные, словно у мужчины, руки с грубой загорелой кожей. Она смотрела на меня так, словно прикидывала, смогу ли я быть подходящей парой для ее внучки.

— Роберт, — представился я.

— Бабушка, — представилась бабушка. — Вы завтракали? Марш за мной!

По тону я понял, что отказываться бесполезно.

— Роберт, — хмыкнул дедушка. — Немец, что ли?

Я не стал утверждать, что в паспорте, который в восемнадцатилетнем возрасте у меня изъяли в военкомате, перед тем как отправить на войну, записано: «русский».

— Ты уж молчи, мордвин противный! — сказала дедушке бабушка.

Мы вошли в дом, бабушка, Эля и я. Дедушка остался на улице позади дома достругивать свой крест. Бабушка усадила нас за стол, меня — у окна, и на широком пыльном подоконнике валялось несколько потрепанных книг. Названия двух верхних мне удалось прочесть:

«Торговка и поэт» Ивана Шемякина и «По следам дикого зубра» Вячеслава Пальмана. Ни одну из них я не читал. По стеклу над книгами ползали мухи. Я подумал, что когда-то несчастная Мурка гадила не только на пол, но и на эти книги и подоконник.

Бабушка сделала нам салат из свежих помидоров и огурцов, налила каждому по огромной миске борща и сказала:

— Попробуйте только не съесть! Вылью за шиворот.

Эля запротестовала:

— Бабушка, я с утра вообще ничего не ем, а ты мне такую посудину борща навалила. Лучше сделай мне кофе. Есть я не буду, ты же знаешь.

Бабушка налила ей растворимый «Чибо», а мне строго сказала:

— Ешьте, не смотрите на нее. Вы — худой, вам поправляться нужно, а она о фигуре заботится.

— Ничего я не забочусь. Просто с утра нет аппетита. Зато почти каждую ночь просыпаюсь от голода. Иду на кухню, хлопаю холодильником, а мать ругается — спать никому не даю. А я виновата, что ли, что есть захотелось?

— Вот для этого и нужно с утра покушать.

— Утром — не хочу!

— Она капризная, — сказала мне бабушка. — И избалованная.

— Ничего я не избалованная.

— Избалованная, избалованная. С таким характером мужа не скоро себе найдешь.

— Вот еще, — фыркнула Эля. — Я вообще не собираюсь выходить замуж.

Я хлебал борщ, вкусный, разбавленный большой ложкой сметаны, с огромным куском мяса на косточке. Эля пила кофе, а бабушка, обращаясь ко мне, неизменно называла на «вы», будто я важная персона или старше ее лет на двадцать. Потом она оставила нас одних и опять ушла возиться в свой огород.

Доев борщ, я принялся за салат, слушая, как мухи, ползая по стеклу над книгами, громко жужжат.

— Бабушка у меня добрая, — сказала Эля. — Мечтает поскорее выдать меня замуж. А дедушка, хотя с виду хмурый, тоже добрый. Ты разговаривал с ним?

— Разговаривал. Добрейший человек, сразу видно.

— Крест похвалил?

— Похвалил. Сказал, что хороший.

— А что он?

— Ему это понравилось.

— Он любит, когда его хвалят. И сам он хвастун страшный. Как тяпнет самогоночки, тут же начинает себя нахваливать. И когда его кто-нибудь хвалит, тоже любит. Тебе добавить борща или, может, еще салат сделать?

Я отказался, и она налила мне кофе, растворимый «Чибо».

— Ты где-нибудь учишься, Роберт?

— Нет.

— Работаешь?

— Нет.

— Везет. Я учусь в пединституте, и каникулы скоро кончатся — такой облом.

— Точно, облом, — подтвердил я.

— И чем же ты занимаешься?

Может, подумал я, вытряхнуть скелет из своего шкафа и рассказать этой симпатичной девчушке, чем я занимаюсь на самом деле: торчу целыми днями в ванне, наряженный в женское нижнее белье, онанирую и слушаю Джорджа Майкла и Б. Моисеева, которые звучат по кассетнику на третьем или четвертом этаже. Рассказать еще, что моя профессия — дезертир, а призвание — любить.

— Слушай, — сказал я. — Хочу тебе признаться вот в чем. Я люблю одного человека…

— Женщину? — строго спросила Эля.

— Ну, конечно, женщину. Люблю давно, а она меня нет. То есть раньше она тоже меня любила, как мне кажется, а потом разлюбила. Раньше она была со мной нежна, говорила ласковые слова, мы были близки, как муж и жена, любили друг друга, а потом она разлюбила меня. Даже видеть меня не хочет. Я не нужен ей, а я жить без нее не могу. Только и думаю, что о ней. Что мне делать, скажи?

— Она нашла другого?

— Да. Красивого и богатого.

— Тогда лучше всего забыть ее, раз она предала тебя. Нет ничего проще. Не думай о ней, и все.

— Не могу не думать. Она не выходит у меня из головы, каждую ночь снится, а когда я просыпаюсь, тоже думаю о ней.

— Если бы она вернулась, ты бы простил ее? Она ведь бросила тебя.

— Я простил бы ей все, лишь бы она была рядом со мной.

— Тяжелый случай, — озабоченным тоном произнесла Эля, и было видно, что она горит желанием хоть как-то облегчить мои любовные страдания. — Но придумать что-нибудь можно, не убивайся. Во-первых, тебе нужно развлечься. К нам приехал «Луна-парк», по-моему, из Польши, там всякие горки, аттракционы. «Замок ужасов», и мы сейчас гуда отправимся.

— А во-вторых? — спросил я.

— Во-вторых, тебе нужно найти другую женщину.

10

Каруселями, площадкой для электромобилей, яркими шатрами, где размещались тир и различные аттракционы, было заставлено все пространство вокруг здания городского ДК, в котором обычно выступают приезжие знаменитости. У самого входа в ДК стоял на спущенных шинах выкрашенный в черный цвет вагончик, на котором белой краской было написано: ЗАМОК УЖАСОВ. Гремела музыка, как вчера в парке на дискотеке. Неизбалованные развлечениями жители Саранска выстраивались в длинные очереди к билетным кассам, с нетерпением дожидаясь, когда можно будет наконец-то усесться за руль электромобильчика или отправиться в «Замок ужасов», чтобы пугаться. В нашем провинциальном городке нет ни цирка, ни приличного парка с хорошими аттракционами, и пойти, кроме многочисленных пивнушек и баров, некуда. Налопаются дешевого пива и водки, а потом идут на улицу выяснять отношения. Сейчас люди выглядели иначе: нарядные, веселые, праздные, с детьми, у которых в руках или сладкая вата, или воздушные шарики, наполненные горячим воздухом.

Денег у меня не было, и Эле пришлось раскошелиться, чтобы мы смогли прокатиться, врезаясь друг в друга, на электромобильчиках, повизжать от восторга на «Колесе безумия», где у всех, когда, бешено разогнавшись, «Колесо» становилось набок, вываливались из карманов ключи, носовые платки и мелочь, которую подбирали шустрые мальчуганы, после того как «Колесо» останавливалось.

Потом мы отправились пугаться в «Замок ужасов» и ходили по мрачным узким коридорам-лабиринтам, заставленным манекенами мертвецов, Кинг-Конга, скелетами и разными другими страшилищами. В гробу, скрестив на груди руки с длинными ногтями, лежал граф Дракула в невероятно стоптанных кроссовках — в жизни не видел таких дряхлых штиблетов с огромными дырами и бесследно исчезнувшим протектором на подошвах. Когда мы проходили мимо Дракулы, он открыл глаза, показал огромные клыки и начал приподниматься в своем гробу.

Я показал графу свои клыки, и он улегся обратно в гроб. Потом мы увидели смертника в полосатой пижаме, который трясся на электрическом стуле, и свет то ярко разгорался, то становился очень тусклым — вроде того как шалит напряжение из-за стула, который потребляет пропасть электроэнергии.

Когда мы отошли от смертника, трясущегося на своем электрическом стуле, мимо нас, громко крича, пробежал мальчик лет десяти. Сперва я подумал, что он заблудился или потерял родителей в этих коридорах-лабиринтах и кричит от страха, но потом выяснилось, что бегает по коридорам и кричит он специально, чтобы пугать посетителей. Хорошо, что он быстро исчез в мрачных коридорах-лабиринтах «Замка ужасов», а то мы с Элей уже собрались показать ему, где выход.

— Страшно? — спросила меня потом Эля. Знала бы она, что недавно я ночевал на кладбище, в гробу, в могиле, среди мертвецов и звезд на ночном небе, не стала бы спрашивать.

— Страшновато, — соврал я.

— А я нисколечко не испугалась. Ничего страшного. И мальчик этот еще… Заметил, что у него лицо намазано фосфором?

— Нет, не заметил.

— А я заметила и сперва думаю, почему у мальчика, который здесь заблудился, лицо светится? Сперва и не поняла, в чем дело.

— Мне вот другое непонятно, — сказал я. — Откуда у графа Дракулы такое рванье на ногах?

— Ты про его кроссовки? — засмеялась Эля. — Наверное, подарил кто-то из рабочих «Луна-парка», а себе забрал его шикарную графскую обувь. Впрочем, если во времена Дракулы выпускали кроссовки, за сотни лет, что он шлепает в них по свету, они приобрели надлежащий вид, и в этом нет ничего странного. Увидь Мина графа в этих кроссовках, пришла бы в ужас.

Мы засмеялись, а когда вышли из «Замка ужасов» на улицу, Эля взяла меня под руку. Она была симпатичная, модно одетая, с хорошей фигурой, парни оборачивались ей вслед, и я не понимал, что она нашла в таком уродце, как я. Другая, например, постыдилась бы рядом идти, а она взяла меня под руку, словно своего горячо любимого парня, и непринужденно болтает. Мы гуляли среди праздных, непривычно веселых и добродушных людей, разговаривали и смеялись, а потом она спросила:

— Ну, что, забыл свою пассию?

Я покачал головой, тут же став серьезным:

— Спасибо тебе, Эль, за все спасибо… Конечно, немного я позабыл ее, но, когда ты спросила меня о ней, затосковал еще больше. Так ее люблю, что с ума сойти можно.

— Не сходи, пожалуйста, с ума. Если развлечения тебе не помогают, придется тебе найти другую женщину. Я позабочусь об этом.

Я не стал возражать.

Глава пятая

1

Первой женщиной, с кем Эля собиралась меня познакомить, была ее однокурсница по имени Ирина, худенькая, очень маленького роста, и такого же маленького роста была ее мать, с которой они вдвоем жили в однокомнатной квартирке. Кнопка звонка рядом с входной дверью была прибита так высоко, что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до нее. Эля засмеялась. Глазок в дверь тоже был врезан очень высоко, и я, когда увидел, что девушка, открывшая нам дверь, очень маленького роста, не мог сообразить, как она в него смотрит. Дотягиваясь до кнопки звонка, я решил, что здесь живут великаны или баскетболисты. Потом, в прихожей, я увидел крохотную скамеечку и догадался, для чего она. Эля, увидев скамеечку, снова засмеялась.

Претендентка на место моей новой возлюбленной, еще не зная об отведенной ей роли, с удивлением посмотрела на Элю. Та посмотрела на меня, как бы спрашивая, нравится ли мне девушка, а я в ответ неопределенно пожал плечами.

— Чего ржешь, дура? — сказала Ирина Эле, а та ответила ей:

— Сама ты дура. Познакомься. Это Роберт.

— Роберт, — сказал я.

— Ирина, — сказала девушка очень маленького роста, предки у нее, очевидно, были лилипутами. — Проходите на кухню.

Мне почему-то после этих слов стало так тошно, будто я очутился у себя дома и пройти мне нужно в собственную кухню. Дверь в ванную, на которую была прибита табличка с изображением мальчика под душем, была закрыта, а я, проходя мимо этой двери, подумал, что, стоит мне открыть ее, и я увижу свечи на краю ванны и на полу, нижнее белье черного цвета моей ласточки, в котором несколько часов назад я собирался удавиться, и обрывок лохматой веревки на трубе. Может быть, даже паука в своей паутине под потолком.

Кухонный стол украшали грязные тарелки и крошки, среди которых — обложкой вверх валялся раскрытый любовный роман Джуд Деверо «Подмена». Был и портрет хорошенькой писательницы.

— Прибралась бы, что ли, — тоном своей бабушки строго произнесла Эля. — Страх, какой свинарник на столе.

Ирина сердито посмотрела на нее, а потом на меня:

— Дочитаю книгу, а потом приберусь.

— Потом тараканы заведутся.

— Не волнуйся, они у нас уже и так есть. Могу дать парочку, если хочешь, на развод.

— Нет уж, спасибо, себе оставь. Вдруг надумаешь снова выйти замуж, а все мухи переведутся, что тогда муж делать будет?

Они засмеялись, а я спросил у Ирины:

— Ты была замужем?

— Да, была. Развелись месяц назад и столько же успели прожить. Чтоб я еще раз вышла замуж, да никогда в жизни!

— Расскажи Роберту про мужа, — подсказала ей Эля.

— Да, муж был — фрукт, каких поискать. Работать не хотел, учиться тоже, ничего делать не хотел, даже меня трахать. Только и делал, что сидел на кухне, за этим столом, и мух ловил. Одной ноги оторвет и отпустит: летай, пока не упадешь. Другой крылья спичкой спалит и бросит на стол: рожденный ползать летать не может… И было человеку двадцать шесть лет, почти на десять лет меня старше, а такой дурак, каких поискать надо. В жизни больше замуж не выйду!

Я посмотрел на стол, словно надеясь обнаружить останки растерзанных мух, но, кроме крошек, грязных тарелок и раскрытого романа Джуд Деверо, на нем ничего не было.

— Не зарекайся, — сказала Эля. — Не все такие дураки.

— Все равно не выйду!

— Тебя никто и не заставляет.

— Я тоже нигде не работаю и не учусь, — сказал я.

Ирина внимательно посмотрела на меня:

— Это расценивать как предложение?

— Нет, я просто так сказал.

— И твое любимое занятие — сидеть на кухне и издеваться над несчастными мухами?

— Нет, мое любимое занятие — лежать в ванне и смотреть на паука, который сплел паутину под самым потолком.

Девчонки засмеялись, очевидно, решив, что я шучу.

— Что ж, — смеясь, сказала Ирина, — мне это подходит. Выхожу за тебя замуж.

Она ушла в комнату и вернулась в белоснежном свадебном платье, в котором щеголяла пару месяцев назад, и из-за которого теперь настороженно выглядывала ее мать.

— Мама, я выхожу замуж за Роберта. Познакомься. Он останется жить у нас и будет лежать день-деньской в ванне, смотря на паука, которого притащит с собой и поселит под потолком. Стирать будем на кухне, в раковине.

— Сними, кретинка, чего вырядилась, — сказала ей мать. — Не смеши людей.

Ирина ушла снимать свое свадебное платье, а я сказал Эле:

— Айда отсюда. Пожалуйста.

Мы ушли, не попрощавшись.

2

Второй претенденткой, к которой привезла меня Эля на своем катафалке, была пухлая девушка из параллельной группы в Элином пединституте. Как будущий психолог, она сразу же завалила нас разными тестами, один из которых я хорошо запомнил. У нее была целая тетрадь с тестами. Меня она почему-то называла ласково — Робертик.

Вот тот тест, который я запомнил.

— Ты идешь, значит, по улице и видишь белый дом. Ты входишь в него, идешь по коридору — белая дверь. Ты входишь в эту белую дверь и видишь белую комнату. Что ты будешь делать?

1. Останешься в ней.

2. Побудешь и уйдешь.

3. Сразу выйдешь.

— Комната уютная? — спросил я.

— Белая. На твое усмотрение.

— Что ж, пожалуй, остался бы. Почему бы нет?

Будущий психолог смотрела на меня долго, с удивлением. Потом сказала:

— Робертик, ты ищешь смерти. Комната — это смерть. Ты хочешь умереть, правда?

— Вот уж глупости, — ответил я как можно лицемернее. — Я хочу жить.

— Если бы ты выбрал третье, значит, ты хочешь жить. Тебе интересна жизнь, а не смерть. Это очень хороший тест.

— А если бы я выбрал второе?

— Значит, ты ходишь рядом со смертью.

— Дурацкий тест, — сказал я. — Не понимаю, что может быть общего между комнатой, в которой я хотел бы остаться, и смертью? Если бы я искал смерть, я давно нашел бы ее, — и я потрогал шею, испугавшись, что на ней все еще висит лохматая петля. Петли не было, и револьвера у меня тоже не было, иначе давно вышиб бы себе мозги.

Эля, поняв, что претендентке претенденткой все-таки не стать, потащила меня прочь. И я сам был рад этому. Не успел, значит, с утра с собой покончить, а какой-то дурацкий тест после обеда уже все всем рассказал. И этих тестов у нее целая тетрадь. Протестируют, блин, еще разок и, глядишь, выяснят, что не так давно я онанировал в гробу и вылизывал выбритый лобок Хизер Козар на глянцевых страницах «Плейбоя». На кой черт мне это надо!

— Не понравилась она тебе? — спросила в машине Эля.

— Нет, — ответил я. — Мне кажется, у нее в башке ничего нет, кроме этих дурацких тестов. Это не женщина моей мечты.

— А Ирина?

— Ирина — тоже.

— Что ж, поехали дальше.

3

Претендентки номер три дома не оказалось, и мы с Элей отправились искать ее в садике, который был за домом и в котором, сообщила Эля, она, скорее всего, курит с подружками. Эля встретила в садике знакомых девчонок, они курили на веранде и плевались в разные стороны, весь деревянный пол веранды был заплеван, и те сказали, что Юля, так звали претендентку номер три, уехала только что с каким-то красавчиком на белой «Ауди» и раньше завтрашнего утра ее можно не ждать.

— Облом, — сказала мне Эля. — Я и не знала, что у нее есть кавалер. Надо было пораньше прийти, тогда застали бы ее.

Я промолчал, и у меня не было уверенности, что, если бы мы пришли пораньше, Юля предпочла бы красавчику на белой «Ауди» жалкого уродца с бритой башкой.

Потом Эля отозвала в сторону одну из девчонок, они стали разговаривать, а я остался с двумя девчонками, которые продолжали курить и лихо плевать на пол, и только хотел заговорить с ними, как вдруг услышал какие-то хлопки и потрескивание. Сперва я и не понял, что это такое, но одна из девчонок смущенно посмотрела на меня и сказала второй девчонке:

— Свет, дура ты, что ли, совсем?

Света, забравшись на заборчик веранды, сидела, широко раздвинув ноги в черных шортах, и мне были видны ее загорелые ляжки, и она, сплюнув на пол, невозмутимо ответила:

— Чего дура-то? Держать в себе вредно, — и я снова услышал продолжительное потрескивание.

— Как старуха столетняя, — сердито сказала ей подруга. — Опозоришься с тобой вечно, — и она ушла к Эле.

Света, спрыгнув с заборчика, посмотрела на меня с любопытством, но смущения на ее лице я не увидел.

— Чего такого-то? — сказала она мне. — Все этим занимаются, а держать в себе — вредно.

— Да, все занимаются, — подтвердил я, — но, честно говоря, впервые довелось услышать это из… от молодой и хорошенькой девушки.

— У меня парень этим только и занимается. Перданет сроду при всех, а потом говорит: «Свет, прекращай?» От этого дурня и научилась.

Подошла Эля с девчонками и, беря меня за руку, сказала Свете:

— Вот иди и перди на пару со своим Вовкой?

Девчонки засмеялись. Света, у которой жениха-пердуна звали Вовкой, громче всех. Деревянный пол веранды был весь заплеван и усыпан окурками. В воздухе растворялся выпущенный задницей Светы углекислый газ. День был солнечный.

4

Дальнейшие поиски претенденток немного затянулись, потому что оставленный возле дома третьей претендентки катафалк был заставлен со всех сторон легковыми автомобилями и автобусами, на боках которых было написано: «Ритуальные услуги». Толпился народ, у женщин на головах были черные платки, у мужчин — белые повязки на руках, из подъезда четверо мужиков вытащили красный гроб и поставили его на две табуретки. У мертвеца, мужчины с желтым лицом, на лбу лежала бумажка с молитвой: «Господи, спаси. Господи, сохрани и научи меня оправданиям Твоим». Какая-то облезлая кошка залезла под гроб и стала умываться. Две женщины в черных платках тихо плакали, и было ясно, что делают они это из приличия, а сами только рады, что этот человек лежит в гробу, потому что, скорее всего, он был алкаш и, напившись, гонял по дому этих тихо плачущих женщин — жену и взрослую дочь. В душе все только радовались, что избавились от него.

Женщина с полиэтиленовым мешком на голове торчала в форточке на втором этаже, видимо, не зная, что смотреть в окно на покойника — плохая примета. Мы с Элей стояли в стороне, возле ее катафалка, и смотрели, как две женщины в черных платках тихо плачут из приличия.

Потом к гробу пробралась какая-то шебутная старуха в резиновых сапогах и стала громко кричать:

— Все мясо с мертвеца съели, один скелет остался! Одни кости остались! Сожрали, как звери. Не стыдно хоронить его так-то? Вас бы на его место!

— Эта старуха сумасшедшая, — сказала мне Эля. — И сын у нее сумасшедший, и муж сумасшедший. Вся семейка сумасшедшая. Все они по очереди в психушке лежат. Сейчас она дома, а сын и муж — на лечении.

Старуху почему-то никто не догадался прогнать. Похоронной музыки не было, прощальных речей — тоже. Все это заменяли громкие выкрикивания сумасшедшей старухи.

— Нажрались, да? Сытые морды! Полезайте в гроб, говорю вам! Нет у вас стыда, нет! Деньги у вас есть и больше вам ничего не надо! А ему? Что ему теперь надо? Все мясо сожрали!

Старуха, распаленная собственными выкриками, принялась тыкать пальцем в желтое лицо мертвеца, и лишь после этого какие-то мужчины увели ее. Уходить она не хотела и крепко ухватилась двумя руками за гроб, который пошатнулся и чуть было не свалился с табуреток. Старуху оторвали от гроба, и когда потащили прочь, она лягала мужчин, осыпая проклятьями, и один резиновый сапог слетел у нее с ноги и угодил прямо в облезлую кошку, которая умывалась под гробом. Кошка распушила хвост и бросилась в кусты перед домом, а сапог подняли и унесли за старухой.

Потом гроб запихали в один из автобусов и процессия отправилась на кладбище. Мы сели в свой катафалк и отправились к следующей претендентке.

5

Претендентке номер пять я не понравился, потому что она тут же принялась презрительно фыркать и в мою сторону даже смотреть не желала. Мне она тоже не понравилась. Возле носа у нее росла огромная бородавка, а большие, выпученные глаза делали ее похожей на полудохлую рыбу.

Претендентка номер шесть была беременной, с огромным животом, и выяснилось, что Эля не видела ее около года и она успела за это время выйти замуж, развестись, как Ирина, и теперь собиралась стать матерью-одиночкой.

— У меня будет девочка, — радостно сообщила она нам. — Ультразвуковое обследование это показало. Я назову ее Ниной. Скоро у меня будет Ниночка, моя дочурка, — саму беременную претендентку звали Олей.

Да, забыл сказать, претендентка номер четыре лежала в больнице с сифилисом, и об этом нам по секрету сообщила ее подружка, которая встретилась нам возле подъезда претендентки.

Претендентка номер семь отказалась знакомиться самым категорическим образом, заявив, что у нее начались месячные и мать к тому же не отпустит ее сегодня с ночевой. Мы ретировались, хотя у меня и в мыслях не было приглашать ее куда-то с ночевкой, а ее месячные мне вообще были до лампочки.

Претендентки номер восемь и номер девять уехали отдыхать в какой-то подмосковный санаторий и должны были вернуться приблизительно через недельку. Претендентка номер десять, бывшая Элина одноклассница, прихорашивалась перед зеркалом, давила прыщи, дожидаясь своего нового парня, с которым познакомилась несколько дней назад, и тогда Эля попросила ее показать школьные фотографии, чтобы я мог кого-нибудь выбрать. И на одной фотографии мне очень понравилась одна девочка, на левой щеке у нее была родинка, а сама она мило улыбалась застенчивой улыбкой, но когда я сказал подружкам, чтобы они познакомили меня с ней, они переглянулись, а Эля сказала:

— Она умерла, еще в девятом классе. У нее было белокровие, и незадолго до ее смерти мы всем классом навещали ее в онкологическом диспансере, и она лежача в палате очень грустная, а потом спустилась с нами на улицу, чтобы проводить. Мы принесли ей целый пакет фруктов, а через несколько дней она умерла. Очень симпатичная девочка была, все парни в нашем классе по ней сохли. Парень, который с ней дружил, был старше ее на четыре года, наглотался таблеток, жить не хотел, когда она умерла, но его откачали. Потом он уехал с родителями в другой город…

— Противно и глупо умереть от таблеток, — почему-то сказал я.

— А как не глупо и приятно? — спросила претендентка номер десять.

— Выстрелить себе в рот из револьвера. Чтобы мозги повисли на кафеле…

Когда Эля собралась отвезти меня к претендентке номер одиннадцать, я сказал ей:

— Слушай, может, хватит? Уже вечер.

— Хватит? — изумилась Эля. — Тебе сейчас позарез нужна женщина, с которой ты забудешь свою кикимору.

— Давай отложим это, — предложил я. — Или лучше знаешь что… У тебя есть друг?

— Нет, — сказала Эля. — Если я правильно поняла, ты имеешь в виду близкого друга? Нет, сейчас у меня нет парня.

— Ну вот. Может быть, я лучше попытаюсь забыть ее с тобой? Если ты, конечно, не возражаешь.

Эля не возражала, и я был рад, что оказался избавлен от дальнейшей канители с поиском претенденток. К тому же Эля понравилась мне больше других. По крайней мере, она не пукала в моем присутствии и не пыталась вытряхнуть скелет из моего шкафа при помощи дурацких тестов.

Мы поехали в дежурную больницу на Ботевградской улице разыскивать Михаила, моего приятеля.

6

В справочном бюро нам сказали, что никакой Михаил в последние три дня к ним не поступал, и посоветовали обратиться в приемный покой, где сперва с нами вообще не захотели разговаривать, потому что фамилию Михаила мы не знали, но потом сжалились и, полистав журнал, сообщили, что да, вчера ночью привезли какого-то порезанного парня, Михаила Копылова, ему сделали переливание, перебинтовали, и он, забрав окровавленную одежду, еще утром ушел домой. Потом приходил следователь, а потерпевшего уже и след простыл.

Я отказывался верить собственным ушам. Как мог уйти домой человек, чья окровавленная оболочка валялась вчера под фонарем? Может быть, Михаил воскрес и теперь бродит по улицам без пульса и дыхания, с одной эрекцией?..

Мне представился мертвец в истлевшей одежде, онанирующий ночью возле разрушенного женского туалета в парке. Луна освещает оскал черепа, голые, ослепительно белые задницы и разбивающиеся о кирпичи упругие струи мочи. Еще луна освещает девиз Михаила, мертвеца, вытатуированный у него на ребре ладони: «За Вас!»

Мы ушли из больницы, и я даже не стал спрашивать адрес этого зомби. Правда, перед уходом поинтересовался у медсестры в приемном покое:

— А не может ли быть какой-нибудь ошибки?

— Нет, — сказала она, устав от моей дотошности. — Ночью привозили одного порезанного, как раз Михаила, Копылова, крови было много, но ранения — непроникающие, неопасные для жизни. Еще он все кричал тут, что был на войне. Губастый такой парень…

Это он, подумал я, хотя, когда мы сюда шли, был уверен, что Михаила уже нет в живых. Я ждал, что медсестра, полистав свой журнал, равнодушно ответит, что парень, которого ночью привезли с порезами, скончался и отправлен в морг, но вместо этого она говорит, что он жив-здоров и уже ушел. Где он сейчас? Отлеживается дома? Скорее всего, торчит опять возле разрушенного женского туалета в парке и онанирует, глядя на белые задницы. В своем жалком воображении он, наверное, покрывает их бесконечными поцелуями, а потом упругая золотистая струя бьет ему прямо в рот, а не в ладонь, как вчера.

Думаю, я запросто мог бы отыскать Михаила, если бы только захотел. Но я не хотел видеть его, перебинтованного, онанирующего и, скорее всего, опять пьяного. Что мне хотелось, так это покрывать бесконечными поцелуями ягодицы моей возлюбленной, нежно вылизывать через зад складочки ее влагалища и наполнять свой рот ее золотистой мочой. Словами сказать нельзя, до чего же мне хотелось всего этого.

7

Эля, которая должна была помочь мне свою, как она выразилась, кикимору забыть, после посещения больницы преобразилась — сидела за рулем своего катафалка задумчивая, серьезная и, видимо, прикидывала, как ей нужно себя вести, чтобы я думал только о ней, а кикимора выветрилась у меня из башки.

Мы ехали ко мне домой, и я думал, что первым делом мне нужно будет прибраться в ванной, убрать все эти свечи, лохматую петлю и спрятать нижнее белье черного цвета, женское белье, неоднократно оскверненное моим собственным ядом, которым я хотел бы наполнить рот и влагалище моей возлюбленной. Когда мы приехали, я усадил Элю в комнате на тахту, включил ей телевизор, а сам, поприветствовав паука, свидетеля моего несостоявшегося утреннего суицида, принялся запихивать под ванну свечи и ворох одежды, валявшейся на полу, — одна половина одежды была испачкана могильной землей, вторая — кровью Михаила. Под ванну же я бросил лохматую петлю и обрывок с трубы — удавку из шерстяных ниток, на которой, окажись она прочнее, уже несколько часов болтался бы мой холодный труп, посиневший, с вывалившимся, как у всех удавившихся людей, языком, болтался бы до тех пор, пока меня не обнаружила бы тетя, приехавшая в гости, или пока соседи не вызвали бы милицию, задыхаясь от вони, исходящей из квартиры на первом этаже. Всем известно, что на такой жаре труп быстро разлагается.

Потом я вернулся в комнату и остолбенел, увидев, что Эля сидит на тахте в чем мать родила, а ее кожаный комбинезон валяется на полу. Из-под маленькой подушечки на тахте выглядывал кусочек белой ткани, я догадался, что это трусики Эли, и, скорее всего, там же, под крохотной клетчатой подушечкой, спрятан ее бюстгальтер.

— Ты чего? — сказал я.

— Ничего, — ответила Эля и повернулась ко мне лицом — до этого она смотрела телевизор. Ее грудь взволнованно колыхнулась. Соски у нее были большие, коричневого цвета, а вокруг них — родинки.

— Тебе жарко?

— Иди сюда, — приказала она.

Я подошел. Она сидела на тахте совершенно голая, и между плотно сжатых ног мне был виден треугольник черных волос. По телевизору показывали выступление Найка Борзова, он пел свою «Последнюю песню», в которой какой-то там мальчик рисует что-то там собственной кровью. Я снова подумал о Михаиле, который тоже разрисовывал вчера асфальт под фонарем собственной кровью.

Эля взяла меня за руку. Я смотрел на нее с любопытством, она на меня — с какой-то решимостью.

— Садись.

Я сел рядом с ней, чувствуя запах ее тела и аромат ее духов. Если бы она широко раздвинула нога, а я наклонился, я почувствовал бы запах выделений из ее влагалища.

— Тебе нужен секс, Роберт, — сказала Эля. — Хороший секс, такой, чтобы ты больше ни о чем не думал. Сейчас ты его получишь, мой сладкий.

Сперва Элина решительность испугала меня, а потом я подумал, почему бы нет, черт побери! Может, это действительно поможет мне забыть ее. Навсегда.

Мы долго сидели рядом, не прикасаясь друг к другу, застенчивые, молчаливые, Эля — голая, я — в одежде. Оробев, я подумал, что в своем воображении, когда я занимаюсь этим с Хизер Козар, я намного смелее.

— Знаешь, на кого ты похож? — спросила вдруг Эля.

— Знаю, — ответил я. — На графа Дракулу.

— Нет, — засмеялась Эля. — На Андрея Губина.

— Никогда не видел его лысым.

— Ну, если тебе отрастить волосы, сделать прическу, как у него, получится — копия.

— И уши у него, по-моему, не такие оттопыренные.

— Ну и что? Уши ушами, а лицо — копия. Тебе об этом никогда не говорили?

— О чем?

— О том, что ты похож на Андрея Губина.

— Нет, никогда.

— Правда, ты похож на него.

— Из меня певец тоже — хоть куда, — дурачась, сказал я.

— Может, споешь?

— Запросто. Что тебе исполнить?

— Что угодно, на твой вкус.

— Из репертуара Б. Моисеева пойдет?

— Валяй, — разрешила Эля.

Я наклонился и пропел Эле на ухо:

— «Глухонемая любовь стучалась в окна, глухонемая любовь стучалась в двери… Где в этом мире немом душе согреться? Глухонемая любовь стучалась в сердце!»

Ее волосы касались моих губ, а сама она ежилась, слегка приподнимая одно плечо и закрыв грудь ладошками. Она сидела на тахте совсем голая, а ваш покорный слуга, напевая эти слова, был все еще одет.

— Нравится? — спросил я потом.

— Нравится! — ответила она.

— Это ничего, что Б. Моисеев — педик?

— Мне на это наплевать. Главное, он — классно поет.

— Как я?

— Нет, ты — лучше.

Мы засмеялись, а потом она, тоже дурачась, обняла меня и повалила на тахту. Я обнял ее. Тело у нее было горячее и упругое. Я прижался лицом к родинкам на ее груди, вокруг сосков были еще светлые волоски, и я лизнул их.

8

Эля раздела меня, немного смущенная собственной смелостью, а потом сказала:

— Подожди, Роберт, я анекдот расскажу. Рассказать?

— Расскажи.

— Только он пошлый.

— Ну и что ж?

— Он очень пошлый. Рассказывать?

— Рассказывай.

Я лег на живот, вдавив в тахту свое жалкое жало. Эля провела пальцем мне по спине.

— Худущий какой, все позвонки видны, — и она принялась считать их: — Один, два, три, четыре…

— Ты хотела рассказать анекдот, — напомнил я.

— Пять, шесть… восемь… десять… — пересчитав мне позвонки, она сказала: — Ну, слушай. Короче, муравей трахает слониху, мимо пролетает комар и думает: «Дайка пакость какую-нибудь сделаю». Ну и укусил слониху. Она говорит: «Ой!» Муравей ей: «Что, вынуть немного?»

Я засмеялся, а Эля, уткнувшись лицом мне в спину, спросила:

— Правда, пошлый?

— Не очень, — сказал я. — Бывают и пошлее.

— А я — пошлая? Скажи, Роберт, я пошлая? Или бывают хуже?

— Бывают, — сказал я.

— Я — глупая. Ты, наверное, думаешь, вот дурища, сама парня в постель затащила. Ты ведь так думаешь?

— Ничего я не думаю.

— Ты мне сразу понравился.

— Потому что похож на Андрея Губина?

— Не только. Вид у тебя печальный, как у Дон Кихота. Ты — рыцарь печального образа. Ты, наверное, все переживаешь из-за своей девчонки, думаешь о ней и места себе не находишь?

— Сейчас — нет. Сейчас я о ней не думаю. Сейчас мне хорошо с тобой.

Я лежал на животе, ждал, когда у меня начнется эрекция, и чувствовал, что мое жалкое жало, наоборот — от волнения стремительно уменьшается в размерах.

— Повернись на спину, — приказала Эля.

— Зачем? — улыбаясь, спросил я.

— Сейчас узнаешь.

Я медленно повернулся, боясь взглянуть на свое жало. Мне казалось, оно уменьшилось до такой степени, что и вовсе исчезло. Я смотрел на Элю, она — на меня, и по ее глазам я понял, что она не шокирована крохотными размерами моего инструмента.

Она наклонилась и поцеловала меня в живот. Мне почему-то стало смешно, я хотел засмеяться, но сдержался.

Эля вопросительно взглянула на меня.

— Щекотно, — пояснил я.

Она поцеловала меня в живот снова.

— А теперь?

— Теперь приятно.

Губы у нее были влажные, а поцелуи — неторопливые, Она целовала мне живот, а я все никак не мог возбудиться, даже когда она спускалась все ниже и ниже. Потом она взяла мое жало в рот, и оно уместилось там целиком, без остатка. Я понял, что убогого, примитивного секса не будет, как я решил вначале. Эля медленно выпускала член изо рта, и он, появляясь на свет, увеличивался на глазах. Скоро он торчал и был тверд, как деревяшка.

Когда я возбудился, Эля легла на спину, не выпуская из руки мое жало. Мне стало ясно, она хочет, чтобы теперь я возбуждал ее.

Я лег на нее, и мы стали целоваться, и ее язык блуждал у меня во рту, натыкаясь на мой язык, зубы, и я чувствовал вкус своего члена. Потом я целовал ей шею, и от удовольствия она закрыла глаза, постанывая, а когда я добрался до ее живота, принялась вздрагивать всем телом. Я чувствовал запах ее пота, аромат духов, которыми она пользуется, и теперь мне предстояло почувствовать запах выделений из ее теплого влагалища, попробовать на вкус.

9

И тут я подумал, что Эля будет второй женщиной в моей жизни, если, конечно, не считать Хизер Козар, американскую суперкрасотку, которая любит читать в ванне и не подозревает о моем существовании.

Я вспомнил, как это происходило со мной в первый раз. Мы смотрели телевизор, лежа на этой самой тахте, на которой сейчас лежали с Элей, и она, моя любовь, лежала на боку, спиной ко мне, и было очень холодно, и мы укрылись теплым одеялом. Наступила осень, отопление все еще не включили, в квартире было очень холодно, и мы, лежа под тем теплым одеялом, все никак не могли согреться. Она придвинулась ко мне, и я, осмелев, крепко прижался к ней, обнял ее, мою хорошую, а она взяла мои руки в свои и долго не выпускала их, руки у нее были холодные, и у меня были холодные, и она не выпускала их, пока мы не согрелись.

Мы лежали под одеялом в одежде, и все равно через нее я чувствовал, как мое жало упирается в ее ягодицы. Я чуть с ума не сошел от этого прикосновения, никогда еще мне не было так хорошо, а она не отстранялась, и я понял, что ей тоже хорошо. И тогда я поцеловал ее в шею. Она сделала вид, что ничего не случилось, молча смотрела на экран, и я поцеловал ее еще раз, потом еще и еще, целовал мочку ее уха, задевая губами золотую серьгу, а она не говорила, что хватит и этого делать нельзя.

Я решил, что мне можно все, и стянул с нее юбку вместе с трусиками — она, двигая бедрами, помогала мне, но в то же время не оборачивалась и ничего не говорила. Потом я стянул с себя брюки и прижался голым пульсирующим жалом к ее голым холодным ягодицам. Я хорошо это помню. Член у меня был горячий, а ее ягодицы — ледяными. Она, ласточка моя, все еще никак не могла согреться, потому что дома было очень холодно и даже толстое одеяло не помогало.

Я не думал о том, чтобы доставить удовольствие ей, я думал только о себе. Она сама, чуть выгнувшись и раздвинув ягодицы, поместила мое жало туда, где ему надлежало быть. От восхитительного состояния, охватившего меня, когда я почувствовал теплоту ее влагалища, прикасаясь к ледяным ягодицам, я чуть не задохнулся, понимая, что это — самое настоящее счастье.

Я начал медленно втискивать член в ее узкое, влажное влагалище, и не мог поверить, что все это происходит со мной. Погрузившись в нее до конца, я тут же забился, словно эпилептик, в конвульсиях выбрасывая в глубину ее влагалища свой яд и прощаясь с бременем девственника. От начала и до конца полового акта прошло максимум три секунды. Она повернула голову и вопросительно посмотрела на меня. Я не смел смотреть ей в глаза. По телевизору показывали старую кинокомедию с участием Вицина, «Женитьбу Бальзаминова». Очень хорошая комедия, но тогда мне было не до нее.

После ядоизвержения я, испугавшись, как бы она не прекратила все это, крепко взял ее за бедра, а потом, опустошенный, сразу приступил к действию вторично. И так несколько раз подряд. Я кончил раз шесть или семь в течение часа, и мое упрямое жало ни на секунду не покидало ее переполненного моей спермой влагалища. Потом я уснул, прижавшись к ней, как котенок, не вынимая жало, уснул уставший и очень довольный, а ночью, проснувшись, увидел, что она сидит в кресле и плачет. Я смотрел на нее, слушал ее тихие всхлипывания и, хотя мне почему-то было ее очень жалко, не находил слов утешения.

Наплакавшись, она легла рядом и тихо сказала мне, что это было в первый и последний раз. Я ничего не ответил, но потом это повторялось снова и снова, и почти всегда после близости она говорила, что это было в последний раз. Я не возражал, но спустя несколько дней все повторялось. Она уступала моей вялой настойчивости, и мы совсем не целовались, не смотрели друг другу в глаза, не утомляли себя ласками и разнообразными позами, и я не уверен, что мне хоть раз удалось удовлетворить ее. Я был совсем еще глупец, мальчишка, а она была старше меня. Она снисходительно дарила мне свое тело, и я, примитивно пользуясь им, ничего не давал ей взамен. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на планете, пока меня не забрали на эту треклятую войну, разлучившую нас.

10

С ней, своей возлюбленной, я никогда не проделывал того, чем занимался сейчас с Элей, мой язык никогда (разве что в воображении) не прикасался к складочкам ее влагалища, золотистым волоскам, мои губы никогда не скользили по ее ягодицам и животу. Но запах выделений из ее влагалища был хорошо мне знаком — сладковатый, слегка приторный, возбуждавший меня до одурения. Незаметно я трогал свое жало, а потом так же незаметно слизывал с пальцев ее прозрачную слизь, словно яблочный сок.

С Элей все было так, как полагается. Я, будто опытный любовник, вовсю работал языком, пристроившись между ее широко раскинутых ног. Вылизывая и целуя эту словно ножом разрезанную надвое припухлость, сочившуюся яблочным соком, я сразу определил, что Элин яблочный сок, которым я лакомлюсь, совершенно другой на вкус, чем тот, который я когда-то тайком слизывал с пальцев. У Эли он был горьковатый и немного соленый. И запах ее пота был другим, и аромат духов или дезодоранта — тоже.

Эля тихо стонала, прикусив нижнюю губу, приподнимала голову и наблюдала за мной. Когда я отрывался от дела и смотрел на нее, она возбужденно вытягивалась, и я чувствовал, как она дрожит вся от желания, — и она, обхватив руками мою голову, возвращала ее на место. Судя по всему, все это ей очень нравилось, да я и сам дрожал от желания и страсти после трех лет воздержания. Самоудовлетворение — не в счет.

Потом я спросил, хотела бы она, чтобы все происходило одновременно, и она ответила: «Да». И тогда мы устроились, как два главных героя в какой-нибудь дешевой порнушке: она легла на меня таким образом, чтобы мое лицо уткнулось ей в раздвинутые ягодицы. Она делала мне минет, я в это время вылизывал ей влагалище и пытался втиснуть язык в тугое коричневое колечко, которое находилось рядом. Словом, мы извращались как следует, а потом я кончил ей прямо в рот, и она терпеливо ждала, когда я выжму из себя все до последней капли, а после выплюнула весь яд мне на живот.

— Тебе было хорошо, Роберт? — спросила Эля, слезая с меня и приблизив свое лицо к моему. Ее губы блестели от моего яда, и от них исходил характерный запах. Мне он не казался отталкивающим.

— Да, — сказал я и поцеловал ее в губы.

Через несколько минут мы занялись обычным сексом, и Эля уже не стонала, когда я подпрыгивал на ней; когда я спросил, куда ей кончить, она ответила: «На живот». И в последнюю секунду я выдернул из влагалища свое жало и, помогая себе рукой (такое тоже можно увидеть в дешевой порнушке), принялся поливать своим ядом Элины живот и грудь. Несколько капель повисли у нее на шее.

Потом я лег на нее и мы стали целоваться, быстро приклеиваясь друг к другу моим ядом, словно «Моментом». Мне было хорошо, я чувствовал себя удовлетворенным, на губах еще стоял горьковатый привкус выделений из Элиного влагалища, но свою «кикимору» видеть мне не расхотелось. Я подумал, что вряд ли когда смогу забыть ее. «Наверно, я сошел с ума…» — как пел когда-то Сергей Минаев.

Глава шестая

1

Поздно вечером Эля укатила домой на своем катафалке, а утром приехала снова, и мы опять занимались оральным сексом, словно обезьянки породы бонобо, и дважды я впрыскивал ей в рот свой яд, присосавшись к ее влагалищу, как вампир к шее несчастной жертвы, а потом мы целовались с ней, размазывая по нашим лицам весь этот яд, который Эля не желала глотать. Сам я вдоволь полакомился из ее источника — пил Элины выделения, словно яблочный сок. Впрочем, второй раз она проглотила немного спермы и забеспокоилась, можно ли таким способом забеременеть, и я ответил, что нельзя, хотя сам и не был в этом уверен, потому что Дева Мария забрюхатела, и вовсе не увидя члена.

Потом мы вдвоем залезли в ванну, и я показал Эле паука. Эля встала в ванне, голая, и долго разглядывала паука под потолком, я разглядывал Элин лобок, который вылизывал несколько минут назад и который сейчас, когда она стояла в ванне, опять находился у моего лица. Вода медленно набиралась в ванну. Я прижался губами к розовому бугорку в самом низу темного треугольника, и Элины ноги сразу покрылись мурашками. Потом я повернул ее, она нагнулась, ухватившись за трубу, и в такой позе напомнила мне девушку, которую я видел в лесу возле кладбища, — она лежала грудью на капоте автомобиля, а парень жадно вылизывал ей зад, уткнувшись лицом в раздвинутые ягодицы. Я руками раздвинул Эле ягодицы, и мой длинный, блуждающий язык заставил Элю громко стонать. Я подумал, что своей возлюбленной смог все-таки изменить по-настоящему, как изменял совсем недавно в воображении с Хизер Козар. Потом мы поменялись с Элей местами, и я снова кончил ей в рот. Паук подсматривал, но я его не стыдился. Он — свидетель моих каждодневных мастурбаций и несостоявшегося вчера утреннего суицида. Возможно, он тоже мастурбировал, глядя на нас, а потом выбросил свой паучий яд на паутину или прямо на наши бестолковки. Эля выплюнула мой яд в ванну.

— Однажды он свалился в воду, — сказал я. — Паук. Но я спас его, выловив из воды. Обсохнув, он обратно забрался в свою паутину.

— Какое благородство, — насмешливо произнесла Эля, но я на нее не обиделся, потому что она улыбалась, а кроме того — только что трижды удовлетворила меня способом, каким обезьянка породы бонобо удовлетворяет своего брата или сына. — Если бы на твоем месте был бывший муж Ирины, он специально утопил бы паука, этот садист. Или оторвал бы ему все ножки и посадил обратно в паутину. Убить паука — к дождю. У него там, в паутине, дохлые мухи и таракан.

— Я знаю.

— А имя у него есть?

— У паука?

— Да, у паука.

— Нет.

— Так не пойдет, Роберт. У тебя же есть имя, и у меня есть, у всех есть, а у паука нету. Ему срочно нужно дать имя.

Я подумал, что она, пожалуй, права и моему приятелю пауку, с которым я иногда разговариваю, как с человеком, действительно нужно подобрать подходящее имя.

— Не возражаю, — сказал я. — Но не имею понятия, как можно назвать паука. Каждому животному можно дать подходящее имя, не раздумывая: кошке — Мурка, собаке — Шарик, корове — Буренка. А вот как же нам назвать паука? Может, Стасиком?

Эля призадумалась, потом сказала:

— Нет, не пойдет. Стасик — какое-то несерьезное имя и больше подходит для комара. Какое-то настоящее комариное имя. Для паука нужно придумать что-то более подходящее, хищное… Например, Дон Паутино. Нравится тебе это имя, Роберт?

— Нет, не нравится, — сказал я. — Какое-то бандитское имя, больше оно подходит для крестного отца, для мафиозо какого-нибудь, нежели для одинокого паука. Совсем не нравится мне это имя.

— Он — хищник, — сказала Эля, — и имя ему нужно дать подобающее. Дон Паутино — хорошее имя, но, если ты против, давай придумаем другое.

Мы, сидя в наполовину пустой ванне, стали придумывать для паука разные имена, и из всех этих Пожирателей мух, Терминаторов, Душегубов, Тараканоедов и других «хищных» имен, придуманных Элей, никак не могли выбрать самое подходящее.

— А вот еще, — предложила Эля. — Паутинкин.

— Больше похоже на фамилию, а не на имя, — возразил я. — Тогда уж лучше — Паутиныч. По отчеству солиднее.

— Паутиныч, — сказала Эля. — Какое-то знакомое имя. Или из детской книжки, или из какого-нибудь мультфильма. Но мне нравится. А тебе, Паутиныч? — спросила она паука.

Паук неподвижно сидел в центре своей паутины, среди этих засохших мух и дохлого таракана и, судя по всему, был доволен новым именем. Под ванной валялись свечи, моя, испачканная кровью и землей с могилы, одежда и лохматая петля, на которой или при помощи которой я хотел удавиться вчера утром. Окажись шерстяные нитки чуть крепче, и я не сидел бы сейчас голышом в ванне с Элей, придумывая для паука имя, — болтался бы в женском нижнем белье под трубой, с вывалившимся черным языком, и никому не было бы до меня дела.

2

Насидевшись в ванне, мы отправились потом с Элей по моей просьбе на кладбище — посмотреть на могилу ее одноклассницы, девочки, умершей в девятом классе от белокровия. В башке просто не укладывалось, как может быть мертвой девочка с такой милой, жизнерадостной улыбкой и родинкой на левой, как у лермонтовских героинь и моей возлюбленной, щеке, — это я к тому, что, как мне кажется, существуют лица, созданные для жизни, и созданные для того, чтобы украшать мраморные надгробия. Например, если внимательно всмотреться в лицо Иосифа Давидовича Кобзона, мастодонта на нашей эстраде, становится ясно, что оно просто создано для того, чтобы служить украшением гроба, — до того мрачным и безжизненным оно выглядит. Лицо девочки, умершей от белокровия в девятом классе, было совсем другим, и его легче было представить под свадебной шляпкой, чем в гробу с закрытыми глазами.

Мы приехали на старое городское кладбище, то самое, на котором когда-то похоронили Лешу, изрезанного стеклом. У кладбищенских ворот стояло несколько, только что подъехавших автобусов, и, когда мы припарковались в стороне от них, из одного автобуса шестеро молодых парней вытащили гроб, и все это до того напомнило мне тот день, когда хоронили Лешу, что я подумал: сейчас из автобусов, толкая друг друга, будут выбираться школьники, мои и Лешины одноклассники, старшеклассники и малявки из первых и вторых классов, которых тоже привезли тогда на кладбище неизвестно для чего, и все эти растерянные малявки собирались в кучки, потому что еще боялись мертвецов и кладбищ, и у многих в руках были букеты цветов, которые им вручили классные руководители.

Я вылез из катафалка и увидел, что ничего подобного, хоронили не Лешу, член которого давно сгнил в могиле, а молодого человека лет тридцати, и все было так же, как вчера у подъезда претендентки номер три — гроб, обитый красным плюшем, повязка с молитвой на лбу покойника независимо от того, верил он в несуществующего Бога или нет, и печальные лица участников похорон.

— Опять похороны, — сказала Эля.

— Неудивительно, — ответил я. — На то оно и кладбище.

Многие, забыв про покойника, таращили глаза на наш катафалк и, наверное, ждали, что сейчас мы распахнем заднюю дверцу и вытащим из автомобиля шикарный гроб.

Вместо этого Эля невозмутимо заперла машину, а потом мы стороной обошли однообразие похорон, глазея на мертвеца в гробу и слушая вой молодой женщины в черном платке, жены или любовницы покойного, вероятно, возмущенной тем фактом, что сегодня ночью ей придется спать одной, а человек, недавно трахавший ее и вылизывавший нежно складочки ее влагалища, скоро сгниет в земле вместе со своим членом. Ей можно было лишь посочувствовать, хотя, возможно, она по-настоящему любила этого покойника и, может быть, через пару дней она удавится от тоски или вскроет вены, забравшись в ванну с горячей водой.

Я снова подумал, как недавно в дряхлом автобусе, что все мы — потенциальные мертвецы, и кто-то дождется естественной смерти, а кто-то уйдет из жизни добровольно.

— Ты боишься смерти? — спросил я Элю.

— Да, — сказала она. — Иногда ночью я просыпаюсь от жуткого страха и не могу заснуть. Миллионы и миллионы лет впереди, бесконечность небытия и вечный покой нагоняют на меня смертную тоску. Страшно осознавать, что все это ждет именно тебя. Вообще-то я смирилась с тем, что рано или поздно придется умереть, но все равно хочется когда-нибудь воскреснуть…

— Вылезти из могилы полусгнившей, как в фильме «Зловещие мертвецы»?

— Нет, стать такой, как сейчас. Молодой и здоровой.

— И красивой, — подсказал я.

— И красивой, — согласилась она.

— «Миллион, миллион, миллион мертвецов…» — принялся я тихо напевать, а потом мы, войдя в небольшую калитку рядом с распахнутыми воротами, очутились на кладбище, где в самом начале похоронены известные в нашем городе личности: писатели, врачи, министры, крутые парни и другие важные шишки. Простой люд похоронен дальше.

— Сюда, — сказала Эля, повернув направо, и мы пошагали с ней по заасфальтированной дорожке между могил, а потом она остановилась возле огромной мраморной плиты с изображением в полный рост молодого, презрительно ухмылявшегося парня.

— Знаешь, кто это? — спросила Эля.

— Знаю, — сказал я. — Покойник.

— Это сейчас он покойник, а совсем недавно его имя гремело по всему Саранску.

— И что он сделал такого выдающегося? Написал книгу? Или, может быть, спас паука, тонувшего в ванне?

— Нет, он был криминальным авторитетом, — Эля назвала фамилию, которую я успел прочесть на мраморе, и добавила, что этот парень был одним из Крестных Отцов нашего города, личность знаменитая и легендарная.

— Крестный Отец в двадцать пять лет? — поинтересовался я. Год смерти криминального авторитета совпадал с годом, когда я начал жить у тети. Я едва сделался дезертирской мордой, а этот парень уже завершил свою криминальную карьеру.

— Да, в двадцать пять лет. Когда ему было восемнадцать лет, он получил в одной разборке пулю прямо в лоб, которая не задела мозг и которую врачи не решались извлечь. Он так и носил ее в голове до самой смерти, дырявый лоб прикрывала пластина из какой-то там сверхпрочной пластмассы, а сам он считал себя заговоренным.

— Прямо как в кино, — ухмыльнулся я.

— Ага, — подтвердила Эля. — Но только его все равно убили, расстреляли на пороге собственного особняка, кто-то из своих же, а потом вся его бригада разделилась и начала воевать между собой — жуть, что тогда творилось в городе. Саранск словно превратился в Чикаго 30-х годов. Вооруженные головорезы гонялись друг за другом на автомобилях по ночным улицам и отстреливали конкурентов. Одна моя подружка, брат у нее тоже был связан с этими мафиозниками и тоже погиб, как-то подсчитала, что за полгода на кладбище отправилось двадцать три человека, и все — молодые, здоровые парни, которым жить и жить бы. Лидер — вот он, те, кто воевал на его стороне, похоронены здесь же, все остальные — в самом конце кладбища…

3

Наглядевшись — на могилы криминального авторитета и его соратников, мы отправились дальше, и Эля шагала уже не так уверенно, а потом и вовсе остановилась и сказала, что вроде бы мы заблудились. Вид у Эли сделался виноватый.

— Я была-то у Маши всего один раз, — оправдываясь, сказала она. — Во время похорон. Помню, что сразу после ворот нужно повернуть направо, потом прямо, потом у могилы генерала, где бюст с отколотым носом, нужно повернуть опять направо, а потом… не помню… Слишком много новых могил…

— Ничего, — принялся я успокаивать Элю. — Найдем.

— Обязательно, — не очень уверенно подтвердила она.

Мы вернулись к генеральскому бюсту с отколотым носом, а потом медленно пошли обратно, читая надписи на пыльных памятниках и разглядывая фотографии лежащих под ними бедолаг.

— Когда Машу хоронили, — сказала Эля, — поставили простой деревянный крест, но рассказывали, что потом ее родители заказали огромное надгробие из белоснежного мрамора. Должно быть где-то здесь…

Свернув с дорожки, мы пробирались между древних и заросших шиповником могил все дальше и дальше; люди здесь были похоронены тридцать и даже сорок лет назад, но иногда попадались и совсем свежие могилы. Эля, убеждая меня, что могила ее одноклассницы должна быть где-то рядом, почему-то тащила меня вглубь кладбища. Я не возражал, покорно шел сзади, собирая одеждой репьи и паутину.

В одном месте нас здорово напугал какой-то алкаш, который спал прямо на могиле за высокой металлической оградой. Услышав наши голоса, он проснулся и, как ошалевший, выскочил из кустов прямо на Элю. Небритый, с опухшей синей рожей и красными глазами, он выглядел страшнее мертвеца, и Эля, увидев его, оглушительно завизжала, подпрыгнув на месте, а когда этот страшный тип засмеялся, довольный произведенным эффектом, и спокойненько попросил закурить, Эля заругалась на него и сказала, чтобы он отправлялся с такими шуточками к дьяволу. Мужичок, не переставая щериться, ответил, что он только что от него.

— Вот придурок, — сказала мне Эля. — Так можно и до инфаркта довести.

— Запросто, — ответил я и подумал: «Интересно, заругалась бы на меня парочка в лесу, если бы я показал им вдруг свою образину? Может, мне действительно стоило выйти в самый интимный момент и, похлопав парня по плечу, вежливо попросить: „Дружище, разреши я поработаю за тебя языком. Лизать женский зад — мое призвание…“»

— Курить хочу! — выкрикнул нам в спину алкаш.

Минут через пятнадцать Эля остановилась и констатировала:

— Роберт, мы окончательно заблудились. Мне это и так было ясно.

— Ничего, дождемся ночи, а потом, чтобы добраться до дома, станем ориентироваться по звездам.

— Не смешно, — сказала Эля.

— Понимаю, — ответил я.

— И что нам теперь делать?

— Идти назад.

Кладбище было огромное, словно море, море, на дне которого покоились не затонувшие корабли, а человеческие останки в трухлявых гробах, и мы, идя обратной дорогой, сбились с пути и вышли не к бюсту генерала, а черт знает куда, где меня заинтересовала одна могила.

На покосившемся куске фанита — лицо человека в очках и надпись:

НИКУЛ ЭРКАЙ

(Иркаев Николай Лазаревич)

1906–1978

— Писатель, — сказал я. — Это тебе не какой-нибудь криминальный авторитет, а самый настоящий писатель. Однажды, когда я учился в школе, на день рождения мне подарили книгу этого Эркая. «Алешка» называется. Не читала?

— Нет.

— Интересная книга, про одного мальчика, с ним случались разные забавные истории, а сам он был сирота и очень несчастный… Еще Эркай написал другие книжки для детей: «Шураган», «Новая родня», их я тоже читал… Странно, правда?

— Что странно? — спросила Эля, подходя к чугунной ограде вокруг памятника. Вся могила заросла травой, и было ясно, что известного мордовского писателя давно никто не навещал.

— Странно то, что здесь, под землей, лежит человек, который когда-то написал интересные книжки… Двадцать с лишним лет человека нет на свете, а его книги все живут, их читают, но никто, наверное, не задумывается, что могила автора вся в траве, надгробный камень покосился и надпись на нем почернела…

— Ничего странного здесь нет, все там будем. Гляди, Роберт, там какие-то листы валяются, возле памятника, видишь? Давай почитаем, что там написано.

Я поднял два желтых грязных листа, и на одном было напечатано: «Она любила его, любовь эта была эгоистична и зла, но он этого не замечал или, может быть, просто не хотел замечать. Ему с ней было хорошо. Он был счастлив…»

Дальше текст размывался и ничего, кроме отдельных слов, нельзя было прочесть.

— Интересно, — сказала Эля, — откуда это здесь?

— Вероятно, страницы из его рукописи. Или, может, принес кто-то из молодых авторов, надеясь получить таким образом талант и вдохновение от мертвого писателя.

— Что, есть такая примета?

— Нет, то есть не знаю… Это я сам только что придумал.

— Ты — фантазер, Роберт.

— Да, я такой. Иногда мне в голову такая ерунда приходит, что сам удивляюсь. Например, сейчас я хотел бы посмотреть на останки этого писателя. Интересно, что осталось от человека за двадцать два года?

— Думаю, один скелет. Почему тебя это интересует?

— Не знаю.

— Ну, тогда откопай гроб и смотри себе на здоровье.

— Слишком утомительно. Вот если бы у меня был такой приборчик, чтобы смотреть сквозь стены и землю, тогда я просто навел бы его на могилу и смотрел на экран. Может, там, в гробу, его и нет.

— Как это нет?

— Очень просто. Бывает же такое, когда опускают в могилу заколоченный гроб, ставят памятник и все такое, а потом, когда могилу вскрывают, выясняется, что гроб пуст.

— И для чего это делают? — спросила Эля.

Я неопределенно пожал плечами, хотя знал, для чего это делают. Эля, наверное, впервые за все время нашего знакомства смотрела на меня как на ненормального. А меня вдруг понесло и понесло. Думаю, никогда в жизни Эле еще не приходилось выслушивать подобную чушь о пустых гробах, в которых валяются включенные кассетники, о звездах, которые видны ночью из могилы, и приборчике, чтобы смотреть сквозь стены и землю. Эля меня совсем не понимала, потому что ничего не знала ни про мою бывшую соседку и «приборчик» ее папаши, ни про музыку в лесу, ни про пустой гроб, в котором я ночевал под открытым небом, прямо под нахальными звездами…

Эля не задавала вопросов. Рассказывать все это самому и объяснять было бы слишком долго, да и, честно говоря, сейчас мне не хотелось этого делать. И могилу девочки с родинкой на левой щеке, Элиной одноклассницы, умершей от белокровия, мне тоже расхотелось видеть.

Чего мне хотелось, так это увидеть свою возлюбленную, прижаться губами к ее нежным розовым соскам и всему остальному. Обнять ее и, задыхаясь от счастья, никогда не выпускать из своих объятий.

От мысли, что она сейчас не лежит в гробу на жалком деревенском погосте, а наслаждается жизнью вместе со своим красавчиком брюнетом, мне сделалось тоскливо и по-настоящему плохо. Мне захотелось совершить попытку суицида номер два — подойти к чугунной ограде и долбиться головой об острый угол до тех пор, пока мозги не вылетят. Лишь бы не думать о ней, о том, что, возможно, я никогда ее не увижу, свою ласточку, и не скажу ей слов любви, полных нежности.

Я подумал, что на хрен мне не нужна такая жизнь, где каждый день будет наполнен пустотой, одиночеством и ожиданием. Зная, что она никогда не придет, я все равно буду ждать ее. Даже сумасшедший секс с самой Хизер Козар не сможет отвлечь меня от мысли о ней. Я люблю ее. Она нужна мне, только она одна…

Эля, видимо, поняла, что со мной творится неладное, взяла меня за руку.

— Тебе нехорошо, Роберт?

— Немного голова закружилась. Уже проходит.

— Нужно уходить отсюда. Эта кладбищенская атмосфера действует так угнетающе. Кресты и все эти могилы на меня тоже нагоняют смертную тоску… Да еще похоронная музыка, слышишь?

Я кивнул. Бб-ум! Бб-ах? — раздавалось вдалеке громыхание тарелок, свидетельствующее, что похороны проходят с шиком и вместе с траурной процессией к вырытой могиле бредут унылые музыканты. И от этого громыхания мне сделалось еще тоскливее.

4

Так и не найдя могилу Маши, умершей от белокровия, мы собрались уходить, и вдруг, недалеко от могилы Никула Эркая, наткнулись на могилу Андрея Баулина, моего старинного приятеля, такого редкостного подонка, что о нем стоит рассказать подробно.

Мы дружили лет шесть назад, он был моим ровесником, но выглядел старше — здоровенный бугай с черными пронзительными глазами и неизменной ехидной улыбочкой на лице. И сейчас, с фотографии на дешевом памятнике, он смотрел, ехидно улыбаясь, как и прежде.

Познакомились мы в техникуме на первом курсе, куда я пришел после восьмого класса, и лично я никогда не считал его товарищем и уж тем более другом, но одно время он зачастил ко мне — приходил каждый вечер, вытаскивал меня из дому, и мы шлялись по улицам.

Иногда мы заходили в гости к его подружке, девятнадцатилетней девчушке, хрупкой, маленькой, настоящая Дюймовочка рядом с ним, и она, хотя и была старше своего кавалера почти на четыре года, была с ним очень робка, преданно смотрела большими наивными глазами, а он всегда издевался над ней, обзывал ее при мне и других самыми грязными словами, говорил, когда мы собирались уходить, что сейчас спешит на свидание к другой, и мне всегда было ее очень жаль. Наверное, она любила его, а вот ему было на нее наплевать, и он говорил мне про нее всякие гадости. Правда, ее он неизменно называл малышкой. Представляете? Обнимет ее, скажет ласковым голосом «моя малышка» и тут же, ехидно улыбаясь, добавит: «Да ты — тварь!»

Однажды он притащился ко мне, как обычно, вечером, пьяный, в руках у него была спортивная сумка. Мы вышли в подъезд, и он, раскрыв сумку, вытащил из нее огромный охотничий нож в чехле. Еще в сумке лежала одежда.

«Видишь? — спросил Андрей, вытягивая нож из чехла и показывая мне огромное лезвие. — Завалю эту сучку и уеду из этого проклятого города. Айда со мной…»

Мы пошли к ней, но дома ее не было, и он всю дорогу молчал и не переставал пьяно ухмыляться. Я всегда чувствовал себя рядом с ним неполноценным созданием, а в тот момент и вовсе — так оробел, что слова сказать не мог. В технаре Андрей имел репутацию крутого, в дни стипендии избивал за мастерскими робких деревенских парней и отбирал у них деньги. Его многие побаивались и знали, что в драке он становится настоящим зверем. Поэтому, шагая с ним по вечерним саранским улицам, я неодобрительно посматривал на сумку с ножом и не сомневался, что он сможет ее убить. От таких придурков, как он, всего можно ожидать.

Потом мы отправились к ее бабушке, дверь нам открыла глухая старуха, у которой вместо звонка загоралась в комнате лампочка. Старуха сказала, что ее нет, но Андрей не поверил; отпихнув бабушку в сторону, прошел прямо в ботинках в квартиру и убедился, что глухая старуха не врет.

Тогда Андрей вдруг обрадовался и сказал, что знает, где ее искать. И мы поехали на железнодорожный вокзал, где проверили все окрестные кафешки, а потом нашли ее в сквере напротив вокзала. Она, вся какая-то несчастная, в одиночестве сидела на скамейке, в руках бутылка пива, возле ног — огромная сумка.

«И куда это собралась, моя малышка?»

Она отвернулась и даже не ответила на приветствие. Лицо у нее было в синяках, словно у какой-нибудь алкашки.

«Куда собралась, я спрашиваю?» — повторил Андрей, опускаясь на скамейку рядом с ней, и его тон не предвещал ничего хорошего.

«В Сызрань, к родственникам», — ответила она, непривычно шепелявя, и я увидел, что впереди у нее почти все зубы выбиты. Рот она прикрывала ладошкой, так же, как и я раньше, улыбаясь, прикрывал свои клыки. Мне стало ясно, чьих рук это дело.

«Почему, тварь, мне ничего не сказала? Я же здорово переживаю за свою малышку. Или я должен бегать везде и искать тебя? Ну, скажи мне, тварь!»

Андрей положил свою сумку на колени и открыл ее.

Все, подумал я, сейчас он выхватит свой тесак и перережет ей горло. Как уже говорил, от него этого можно было ожидать. Псих редкостный. Но я не пытался остановить его. Стоял рядом с ним, как истукан, и ждал, когда он перережет ей горло.

Почему-то он не стал этого делать и даже не продемонстрировал ей свой нож. Просто обнял ее и спросил вкрадчивым голосом:

«От меня хотела уехать? Навсегда?»

Она заплакала, кивнула и прижалась лицом к его плечу.

«Идем домой», — сказал он ей, и они отправились домой в обнимочку, в руках у них были сумки, он нес ее огромную с вещами, она несла его спортивную с ножом. Я успел спросить, за что он избил ее, а он ответил, что просто так.

Распрощался я с ними уже ночью, и она всю дорогу смотрела на Андрея влюбленными глазами, а он ехидно улыбался и подмигивал мне, кивая на свою спортивную сумку. На душе у меня было очень мерзко, и в тот день я последний раз видел своего приятеля живым. Через два дня он выкрал из сейфа у отца, тот был охотником, двустволку и сперва застрелил тестя старшего брата, а потом застрелился сам. Всю башку он разнес себе двенадцатым калибром, а я на похороны почему-то не ходил и подружку Андрея с тех пор так и не видел.

Случайно наткнувшись на его могилу, я удивился словам, которые вместе с фотографией украшали дешевый памятник: «Смерть вырывает лучших…» По-моему, что-то из Высоцкого и, хотя о покойниках нельзя говорить плохо, все-таки этих слов он не заслуживал. Для кого он был лучшим? Для своей девчонки, над которой издевался? Или для своих родителей, которым причинил столько горя? Думаю, никто, кроме несчастной подружки, не любил его. Все только ненавидели и побаивались Андрея.

Торжественное громыхание тарелок приближалось.

Эля не понимала, чего ради я, оставив одну могилу, прицепился к другой.

Я подумал, что, может быть, стоит предложить Эле заняться сексом на цветнике перед памятником. Полусгнивший Андрей внимательно слушал бы в своем трухлявом гробу, как Эля волнующе стонет, а потом я выбросил бы свой яд прямо на его фотографию и памятник, и надпись: «Смерть вырывает лучших…» Я не стал этого делать и, не удержавшись от кощунства, просто помочился на жалкую ограду, и моча, стекая по ней, впиталась в землю, а потом мы поехали домой.

5

Мне не хотелось оставаться одному, но Эле нужно было куда-то по своим делам, и она, пообещав, что приедет вечером, и высадив меня у подъезда, укатила на своем мрачном автомобиле. Ни Емели, ни его приятелей у подъезда не наблюдалось.

Паук был дома, сидел в своей паутине, а я первым делом заглянул в комнату, потом на кухню и уже после этого к нему в ванную.

— Ее нет, — сообщил я пауку. — Не приходила и, может быть, не придет никогда. Неудивительно, потому что она для меня мертва.

Я залез в ванну, включил воду и стал смотреть на ее белье, размышляя, одеть его или нет для того, чтобы сладко поонанировать. Мои размышления прервал условный стук в дверь.

Пришла тетя и, как в прошлый раз, в руках у нее были тяжеленные сумки с провизией для любимого племянничка дезертира.

— Опять лысый, — заявила она вместо приветствия. — Черт страшный. — Тетя была в своем репертуаре.

— А чего ты хотела? Чтобы у меня за пару дней коса отросла?

Она ничего не ответила и принялась выгружать из сумок свои свертки и запихивать их в холодильник.

— Совсем, что ли, ничего не ешь? Все на месте лежит.

— Ем, — сказал я.

— Или аппетита нет от твоих любовных переживаний?

— Есть аппетит, — соврал я.

— Дурак ты, разум потерял совсем. Знаю, как выбить блажь из твоей лысой башки.

— И как же? — полюбопытствовал я, думая, сказать тете или нет о том, что приходил голубоглазый брюнет, бизнесмен с мобильником на дне кармана, и уверял меня, что моей возлюбленной нет в живых, — дескать, автомобиль колесом проехал ей прямо по голове и теперь она лежит на кладбище. (Потом я представил себе такую картину: я — бизнесмен, торчу у себя в офисе, и обстановка приводит в шок каждого клиента. Вместо стола и шикарного кожаного кресла посреди кабинета стоит ванна, в которой воды чуть-чуть, на дне, и голый бизнесмен с бритой башкой лежит в этой ванне, сжимая в руке телефонную трубку и показывая посетителям огромные клыки. Над ванной — огромная, словно рыболовная сеть, паутина, и в ней торчит огромный паук, на которого возложены обязанности секретарши).

— Очень просто, — сказала тетя, и картинка в моем мозгу исчезла. Я подумал, что ей ничего не нужно говорить о визите голубоглазого бизнесмена. Может быть, она уже и так все знает и, возможно, именно ей, тете, принадлежит идея лжезахоронения. Теперь же она хочет просто подстраховаться и для этого придумала какой-то новый план. И уж тем более не стоило рассказывать ей, что я раскопал могилу и роб был совсем пуст.

Я внимательно взглянул на тетю, и она, не выдержав моего змеиного взгляда, отвернулась. Потом тихо произнесла:

— Ты меня слушаешь, что ли?

— Очень внимательно.

— Не заметно.

— Так что же за способ выбивания блажи? Может, опять отправимся в церковь и будем торчать в длиннющей очереди, пока в рот не засунут ложку с кагором после противных старушенций.

— Нет, у меня есть знакомый психиатр, очень хороший специалист. Он тебя посмотрит, поговорит с тобой и даст какие-то советы, выпишет, может быть, какие-нибудь витаминки, и…

— Нет уж, спасибо, — отказался ваш покорный слуга от тетиного предложения. — Я здоров, и витаминки мне не требуются. И от того, что ты называешь блажью, вылечиться нельзя. Это — любовь. Настоящее чувство.

— Значит, не пойдешь со мной?

— Нет.

— Это очень хороший специалист.

— Ну и что ж? Когда меня забирали в армию, в военкомате тоже был хороший специалист. На каждого призывника он смотрел подозрительным взглядом и сам был похож на психа ненормального. Этот придурок спросил у меня, как расшифровывается РСФСР, и я, шутки ради, ответил, что не знаю. Тогда он покачал головой, сказал мне: «Российская Федеративная Республика, дурья башка», а потом написал в карточке «годен». Если он признал меня годным к строевой службе, значит, я здоров.

— Он ничего не знал о твоей проблеме.

— У меня нет никаких проблем.

— Упрям ты, как баран. Договариваться с психиатром или нет? Очень хороший специалист. Он может и на дом приехать.

— Не стоит беспокоить, хотя…

— Что?

— Пусть приедет и побеседует с пауком. Может быть, у него какие-то проблемы. Последнее время он замкнулся в себе и целыми днями молчит.

— Шутишь?

— Да.

— Сатана в тебя вселился. Болезнь это.

— Нет, — сказал я. — Это любовь.

Тетя в сердцах плюнула на пол и ушла, не попрощавшись и хлопнув дверью. Ушла кормить своего Хрюшу и безымянных кур.

Я обратно развалился в ванне и минут сорок слушал одну и ту же песню в исполнении Джорджа Майкла. Когда песня заканчивалась, меломан, который живет на третьем или четвертом этаже, перематывал ленту и ставил песню сначала. Б. Моисеева и остальных своих любимых исполнителей сегодня он почему-то игнорировал.

Я не возражал и, когда в сотый раз начинался припев, выключал воду и подпевал:

— «Наверно, я сошел с ума…»

6

Часов в семь приехала Эля, и в этот-то вечер все и началось. Вместо того, чтобы сразу раздеться, завалиться на тахту и заняться одновременным оральным сексом, мы решили посмотреть какой-нибудь фильм. Сперва хотели поставить кассету с ужастиком и долго перебирали в стопке зловещие названия. «Фантазм», «Лепрекон», «Восставшие из ада», «Ночь страха», «Телемертвецы», «Отрубленные головы», «Невеста Дьявола», «Байки из склепа», «Дом с привидениями» и другие, подобные им.

Все эти фильмы Эля видела, и тогда я предложил посмотреть комедию. «Хорошо», — сказала Эля, и я поставил кассету, которая валялась на полу за подставкой для телевизора. «Не может быть» — старая и очень смешная комедия, и исполнители замечательные: Вицин, Куравлев, покойный Савелий Краморов… Очень хорошие раньше снимали комедии, и артисты были хорошие, таланты, не то что сейчас, и жаль, что нет в живых всех этих бедолаг: Миронова, Никулина, Моргунова и добродушного Папанова. Честно, очень жаль…

Я нажал «плей», но после того как прошли титры, мне не стало веселее, потому что вместо комедии началась какая-то эротика, быстро перешедшая в порнуху, и сперва я не мог сообразить, что это такое, а потом понял, увидел: это она, моя возлюбленная, и голубоглазый брюнет, ее кавалер. Видимо, они установили включенную видеокамеру напротив тахты и принялись спокойненько заниматься на ней любовью, записывая все это на пленку.

Меня в холодный пот бросило, когда я увидел, что они вытворяют на тахте, той самой, на которой сейчас мы устроились с Элей. Такое разнообразие поз и ласк не в каждой крутой порнушке встретишь. Был даже момент, где она, моя сладкая, лизала его противный, волосатый зад, и все это крупным планом. Наверное, все это они снимали только для себя, и мне стало ясно, что искал бизнесмен, когда приходил сообщить, что она умерла. Он искал эту кассету и не нашел ее, потому что она валялась на полу.

Мне стало тошно до невозможности, в глазах даже потемнело, но вместе с тем я почувствовал и возбуждение. Пусть она занималась развратом с другим, но ведь это была именно она, и именно ее родное тело я видел сейчас на экране. Маленькие розовые соски, пухлый лобок с узкой полоской светлых волос, родинка на левой щеке и даже шрам на коленке… Все это было сейчас передо мной. Крупным планом ее раздвинутые ноги, и между ними голова бизнесмена. Потом ее раздвинутые ягодицы, и снова его голова, его мерзкий язык, слизывающий ее выделения, словно яблочный сок… А вот и его волосатый зад, украшенный огромной шишкой геморроя, и ее нежный, как у кошки, язычок…

Потом я услышал ее голос, она тихо спросила этого подонка:

«Может, хватит?», а он бодро ответил, что это только начало. Она вела себя скованно и стеснительно, а этот развратный тип чувствовал себя в своей тарелке…

Я нажал на «стоп» прежде, чем Эля успела сообразить, что вся эта любовная сцена снималась в этой комнате, на этой тахте…

— Интересно, — протянула Эля, — а говорил, что будем смотреть комедию.

— Наверное, перепутал кассеты, — ответил я.

— Порнушка — тоже ничего. Может быть, посмотрим ее? По-моему, отечественное производство и снималось все на любительскую камеру. Занятное зрелище.

— Муть какая-то. Ничего занятного. Не хочу смотреть это.

— Как хочешь, Роберт. А что тогда поставишь?

— Что угодно, только не эту дурь… Вот хотя бы «Отрубленные головы»…

— Я говорила, что видела этот фильм. Он скучный. И мы собирались посмотреть комедию, правда?

— Правда, но, честно говоря, не могу вспомнить, куда подевалась кассета с фильмом «Не может быть». Да и видик что-то закапризничал, ленту не хочет отдавать, — принялся я врать. — Лучше давай покатаемся. Если у тебя есть время.

Эля — девочка умная, поняла, что я чем-то взволнован и в данный момент мне плевать на все комедии мира. Она не стала задавать вопросов, а просто сказала:

— Конечно, у меня есть время. Если хочешь, давай покатаемся по городу. Может, и его с собой возьмем?

— Кого? — удивился я.

— Паутиныча.

Мне пришлось улыбнуться ей. С чувством юмора у Эли полный порядок.

7

И мы отправились кататься. Поехали сперва мимо гаражей по нашей длиннющей, знаменитой печальными событиями улице, и напротив вытрезвителя мы проехали возле дома № 68, из окна которого пять лет назад один сумасшедший, живший на восьмом этаже, выбросил барахливший телевизор и убил им трехлетнего малыша, игравшего в двух шагах от бабушки. Потом мы свернули налево, проехали мимо районного УВД и круглосуточного магазинчика «Золотая рыбка», а после выехали к больнице «Лисма», в которой пару недель назад пятилетнему мальчику сделали по ошибке клизму из раствора хлорки. Мальчик умер, а мне, если хорошенько порыться в мозгах, вспомнится, как давным-давно напротив этой больницы автомобиль с пьяным водителем сбил двух малышей, братика и сестренку. Девочка осталась жива, а вот мальчик погиб сразу, и на обочине, у столба, целый день валялся окровавленный сандалик. Я был школьником с едва прорезавшимися клыками, когда бегал после уроков с одноклассниками смотреть на этот сандалик…

Эля включила радио. Никита допевал песню о своем одиночестве. Я смотрел на людей за окном, а люди смотрели на нас, на наш огромный и мрачный автомобиль, и, наверное, пытались понять, куда это ползет на ночь глядя заграничный катафалк, неизвестно откуда появившийся на улицах провинциального городка. Наверное, они, эти люди, воображали, что катафалк набит мертвецами, но они ошибались. Кроме водителя и пассажира, в машине никого не было.

Конечно, когда-нибудь мы и превратимся в мертвецов, может быть, даже через пару минут врежемся в грузовик и, окровавленные, медленно испустим дух в искореженном катафалке, но пока еще мы были живы.

Эля, судя по всему, вообще не собиралась умирать, а вот мне было так тошно, так тоскливо, что жить совсем не хотелось. И все из-за треклятой кассеты! Хотя, возможно, кассета здесь ни при чем. Наверное, все дело в ней, моей любимой, которую я не могу ни видеть, ни слышать. Которой я совсем-совсем не нужен.

Я вспомнил, что сказала мне после своего дурацкого теста претендентка номер два: «Робертик, ты ищешь смерть!» Черт возьми, да ведь она права! Я потерял свою любовь, и теперь мне осталось лишь найти свою смерть…

Я представил себе собственные похороны: голый покойник, лысый, валяется вместо гроба в ванне с водой, и по нему ползают жирные мухи, на которых охотятся огромные пауки. Ванна с мертвецом, удавившимся, застрелившимся или пропустившим через себя 220 вольт, стоит у подъезда, прямо на асфальте, и ее окружили зеваки и соседи, никто не плачет, а потом огромные пауки хватают ванну и тащат ее на кладбище. Унылые музыканты дуют в свои тусклые трубы и громыхают тарелками, провожая Роберта Дезертиро в последний путь. Они смело импровизируют на мотив песен Джорджа Майкла и Б. Моисеева. Скрюченный жалкий труп на дне ванны, наполовину скрытый водой, подвывает: «Наверно, я сошел с ума…»

«Заткнись!» — строго приказывает покойнику Паутиныч, главный распорядитель на похоронах, но тот продолжает подвывать, вспоминая, как долгами часами валялся в ванне, ждал ее и слушал музыку, звучавшую по кассетнику на третьем или четвертом этаже.

Пауки, перебирая огромными мохнатыми ножищами, несут ванну по жалким саранским улицам, и все люди, мамы с малышами, старухи с авоськами, набитыми продуктами, молодежь с антизапористым пивом «Толстяк» в руках, останавливаются и во все глаза смотрят на странную процессию, потому что такие похороны видеть им еще не приходилось. Впереди ванны-гроба несколько пауков бережно несут дешевые бумажные венки и портрет покойного в черной рамке и подписью «Разыскивается!»

Машины, троллейбусы тоже стоят, пропуская сумасшедшую процессию, ни один человек не хочет пропустить удивительное зрелище, не видит все это лишь она, моя драгоценная, которой некогда и наплевать на меня, на то, что я умер. Ей без разницы, проехало мне по голове колесо легковушки или я сам удавился в ванной комнате, нарядившись в ее нижнее белье. Уж она-то точно не станем раскапывать могилу, чтобы проверить, на месте ли труп придурка, извращенца и ненормального, — и пока ванна с телом ее бывшего любовника путешествует по саранским улицам, она беззаботно занимается сексом с новым любовничком, голубоглазым брюнетом, делает минет, а затем старательно вылизывает ему зад.

Было бы здорово, если бы у этого подонка было хоть немного благородства, тогда бы он тайком нацедил в кружку ее выделений, примчался на своем шикарном внедорожнике на кладбище и помазал ими губы мертвеца. Больше мне не о чем было бы мечтать, но благородство — непозволительная роскошь для похотливого бизнесмена, ему о благородстве и порядочности ничего не известно, иначе он не стал бы уводить чужую женщину, и поэтому он спокойненько будет постанывать, наслаждаясь старательностью и нежным язычком моей кошечки, пока она вылизывает ему геморройную шишку.

Дальше мне представилась такая картина: процессия прибывает на старое городское кладбище, и у гостеприимно распахнутых ворот меня встречают полуразложившиеся мертвецы, с которыми когда-то я был знаком, — выглядят они отвратительно, как в фильме «Ночь живых трупов», но все они страшно мне рады, потому что я никогда о них не забывал.

Здесь и мой товарищ с черно-красной дырой вместо левого глаза, товарищ, который навсегда остался там, на войне, так и не успев перед смертью помыться. Он без брюк и вместо ног у него голые кости. Баянист-алкаш из 44-й квартиры стоит в распахнутом пальто, в руках у него гармонь, а рядом с ним моя дальняя родственница, умершая от рака, — она говорит мне: «Подонок, ты со мной так и не попрощался! Иди и поцелуй меня в губки! Хе-хе!» Я вижу, что губы у родственницы давно сгнили, и череп, словно наглядное пособие в кабинете биологии, зловеще скалит свои полупрозрачные зубы.

Леша Храмов по кличке Лысый, изрезанный в школе стеклом, тут же. Школьная форма, в которой его похоронили, порядком истлела и висит на нем лохмотьями. «Роберт, — говорит он мне, — не желаешь ли побрызгаться одеколоном „Член мертвого семиклассника“? Запах — шик! Правда, сам член семиклассника давно сгнил», — и Леша смеется.

Придурковатый татарин Рашид стоит с двумя незнакомыми мне и, естественно, мертвыми шлюхами в обнимочку. «Роберт, хочешь развлечься? Если нет, можешь просто посмотреть».

Андрей Баулин держит в одной руке спортивную сумку с ножом, в другой — двустволку, из которой он застрелился и застрелил тестя своего старшего брата. «Хорош ты дурить, Роберт, из-за этих баб, все они — твари и мрази. Возьми ружье и вышиби себе, как я, мозги… или лучше ей…»

Все рады мне, отовсюду только и слышится: «Привет, Роберт! Здравствуй, Роберт! Добро пожаловать на тот свет, Роберт!»

Среди знакомых покойников я вижу и мертвых малышей, всех тех бедняжек, которых взрослые дяди и тети безжалостно травят хлоркой, убивают телевизорами, сбивают автомобилями, которых собственные мамаши выбрасывают с тринадцатого этажа и которые просто умирают от разных болезней. Мне всегда было жаль этих несчастных малышей, и теперь они тоже, как другие мертвецы, рады мне. И я рад им, потому что теперь я буду им вместо отца, матери и Бога. Если несуществующий, как я успел убедиться, Бог не сберег их раньше, то теперь они всегда будут под моей защитой. Я, высовываясь из своей ванны, приветливо машу им рукой, и мне ясна моя вечная миссия: я — Бог мертвых, покровитель несчастных малышей…

8

— Эй, Роберт!

— Что?

— Я тебя третий раз зову. Ты не заснул?

— Нет, замечтался немного.

— Ты все думаешь о ней?

— О ком это?

— Не притворяйся. О ней, твоей ненаглядной, — в голосе Эли слышался упрек, и я понял, почему. Она из кожи лезет, вовсю старается доставить мне удовольствие, занимается со мной оральным сексом, который, может быть, совсем ей не нравится, а я, кретин неблагодарный, не могу с ней просто поговорить. Уткнулся, словно индюк, в окно и мечтаю черт знает о чем.

— Извини, — сказал я.

— Ладно, — уже мягче произнесла Эля. — Ты все еще не можешь забыть ее?

— Не знаю, — признался я. — Наверное, я однолюб.

— Может быть, ты просто привык к ней?

— Может быть.

— Ты давно знаком с ней?

— Очень давно.

— Сколько?

— Тысячу лет.

— А если серьезно?

— Не помню. Очень давно. Наверное, с самого рождения.

— Это тебе просто так кажется. Иногда привычка намного сильнее любви. Она красивая?

— Для меня — да. Хотя, возможно, кто-то и может сказать, что в ней нет ничего особенного. Она невысокого роста, стройная, но непохожа на фотомодель с обложки журнала. У нее красивые глаза и застенчивый взгляд, ее губы всегда немножко улыбаются. И еще — у нее родинка на левой щеке. Не знаю, но мне нравится в ней все. Каждый жест ее люблю. Весь так и трепещу, когда слышу ее голос. Когда говорят о страсти, я знаю, что это — ненастоящее чувство, обыкновенный животный инстинкт, а в настоящем должна присутствовать нежность, понимаешь? Когда я слышу ее голос, я трепещу и волнуюсь, словно перед экзаменом, а когда я вижу ее, меня переполняет нежность, в которой, как в воде, я могу захлебнуться… Не знаю, что это… Наверное, я сошел с ума.

— Тяжелый случай, — озабоченным тоном произнесла Эля. Наверное, ей не очень приятно было выслушивать все это, но виду она, молодец, не подала.

— Тяжелый, — подтвердил я.

— Может, попытаться вернуть ее? Если она любит тебя, значит, она бросит человека, с которым она сейчас, и вернется к тебе.

— Бесполезно, — сказал я. — Даже слышать об этом не хочет. И обо мне не хочет слышать. Она не только разлюбила, она — ненавидит меня. Сказала, что я маньяк, извращенец, чудовище…

— Есть причина?

Я пожал плечами:

— Не знаю.

— Подумай.

— Зачем?

— Если знать причину ее ненависти, можно попытаться сделать так, чтобы она перестала ненавидеть тебя.

— Вряд ли это возможно. Наверное, мы никогда не будем вместе. Никогда, — повторил я и сам испугался этого страшного слова. Никогда — значит, никогда, и даже в вечности я буду одинок. Говорят, что после смерти души влюбленных соединяются там, на небесах, но если она разлюбила меня, значит, моя грешная душа навсегда останется в жутком одиночестве, а душа моего ангелочка соединится с душой голубоглазого брюнета, который пока еще жив и страдает от геморроя.

— Мне так жаль тебя, — сказала Эля. — Бедненький… Что же делать?

— Напиться и забыться! — ответил я, пытаясь придать словам как можно больше беззаботности.

— Ты хочешь напиться? Что ж, иногда это помогает. Давай купим пиво и…

Я не стал уточнять, какое именно пиво собралась покупать Эля, но быстро перебил ее, сказав, что я пошутил и пить мне совсем не хочется.

— Чего же тебе сейчас хочется?

«Нежно целовать складочки ее влагалища и, уткнувшись лицом в раздвинутые ягодицы, вылизывать ей зад», — подумал я, и одна лишь мысль об этом возбудила меня. Жало в штанах мгновенно увеличилось и затвердело, как деревяшка.

— Тебя, — сказал я.

— Прямо в машине?

— Прямо в машине… Прямо на том самом месте, где когда-то стояли шикарные гробы с желтыми мертвецами…

Эля остановила машину, выключила ближний свет, оставив одни габаритные огни. На улице было совсем темно, мы стояли на обочине дороги, и проезжавшие мимо машины пронзали наш катафалк светом фар, словно лазером. Черное небо в одном месте было продырявлено желтым, как лицо мертвеца, кружочком луны.

— Чувствуешь? — сказал я.

— Что? — спросила Эля.

— Запах. Сладковатый запах формалина…

— Нет, не чувствую, — принюхиваясь, Эля смешно сморщила носик.

— Странно. Эта машина давным-давно пропиталась формалином.

— Ничем здесь и не пахнет. Видишь? — Эля дотронулась рукой до бумажной елочки, висевшей на зеркале. — Это — дезик, малиновый, и пахнет в машине малиной, а не формалином или покойниками. Выдумываешь ты все. Скорее здесь будет вонять помидорами или чем-то еще с огорода, но никак не мертвецами. Я тебе говорила, мой отчим — заядлый дачник, целыми днями торчит на своем участке и частенько там ночует.

— Хороший у тебя отчим? — спросил я.

— Да, — сказала Эля. — То есть не очень… Не знаю. Иногда он хороший, особенно теперь, когда я повзрослела, но иногда он кажется мне очень странным. Раньше, мне тогда было лет двенадцать или тринадцать, он ко мне приставал.

— Приставал?

— Ну да. Когда матери не было дома, показывал мне свой огромный член и предлагал поиграть с ним. А я, еще совсем ребенок, в куклы играла. Он тискал меня и обещал задарить сладостями, если я голой лягу с ним в кровать. «Мы просто полежим, и я даже притрагиваться к тебе не буду», — говорил он. Я хоть и играла в куклы, но не была совсем наивной дурочкой. Он ничего так и не получил, хотя каждый раз, когда мы оставались одни, облизывался, словно кот на сметану.

— А что твоя мать?

— Она ничего не знает. Я никогда не рассказывала ей об этом, а потом, когда я повзрослела, он потерял ко мне интерес.

— Да он настоящий педофил, — сказал я. — Гумберт Гумберт. Любитель маленьких и хорошеньких девочек.

— Вроде того, — улыбнулась, Эля. — Надеюсь, Роберт, ты не такой?

— Нет, — сказал я. — Нимфетки меня не интересуют. Мне нравятся взрослые тети.

— Старухи? — обрадованно-игриво воскликнула Эля. — Это тоже болезнь, не могу вспомнить, как она называется…

— О старухах я ничего не говорил, — запротестовал я, но Эля ничего не желала слушать и, дурачась, принялась обзывать меня маньяком, чудовищем и никак не могла вспомнить, как называют извращенца, который трахает древних старух.

— Дурочка ты, — тоже дурачась, сказал я. — Хочешь большой и чистой любви? Тогда полезай в багажное отделение катафалка!

Не говоря ни слова, Эля перелезла через спинку своего сиденья назад. Я последовал за ней. Эля перегнулась через спинку обратно, выключила в салоне свет и заперла обе двери. Прогнувшись и выпятив мне на обозрение свою задницу, она выглядела очень соблазнительно. Я прижался лицом к ее ягодицам, туго обтянутым юбочкой, и даже через ткань почувствовал тепло ее тела.

Эля замерла, а я быстренько стянул с нее трусики и задрал юбочку. Трусики я бросил прямо на пол, где на кусках картона стояли какие-то ящики, валялись грязные мешки и инструменты. Очередной луч пронзил нашу машину, осветив ослепительно белую задницу, с широко раздвинутыми ягодицами, немного вывернутыми от того, что Элин живот находился на спинке сиденья, а голова склонилась к ручнику; чуть ниже тугого колечка — анального отверстия я увидел волнующий разрез и волоски вокруг него. Прижавшись губами к горячему влагалищу, я почувствовал характерный привкус Элиных выделений — горьковатый и немного соленый. Из Элиной груди вырвался протяжный стон, а мне представилось, что я нахожусь в машине не с Элей, а со своей возлюбленной. И машина — не мрачный катафалк, перевозивший в Германии уйму мертвецов, а шикарный внедорожник «Тойота», владельцу которого я только что отрубил голову, и она вместе с телом валяется на земле, у огромных колес.

— Моя сладенькая… милая моя, как я по тебе скучаю. Жить без тебя не могу… — прошептал я очень тихо, так, чтобы Эля ничего не услышала. Мои губы скользили по ее влажному влагалищу, и в какой-то момент я вообразил, что вместо Элиной задницы передо мной лицо моей ласточки, хорошей моей, и Элино влагалище — это ее губы, голубки моей. К тому же левую ягодицу украшала родинка и, сами понимаете, с чем это у меня ассоциировалось.

Я нежно целовал горьковатое влагалище, втискивал в него жадный язык, и мне казалось, что это — ее прелестный ротик и я натыкаюсь своим языком на нежный язычок и жемчужные зубки моей красотулечки. По радио крутили Паскаля с его «Шелковым сердцем», а когда нас обогнал очередной автомобиль, осветив салон, я понял, что мое жалкое воображение ничего не в силах изменить и целуюсь я всего-навсего с задницей Эли.

Эля стонала так громко и так энергично извивалась, что сползла со спинки и провалилась между сиденьями. Я крепко держал ее за бедра, не желая ни на секунду отрывать от нее своих похотливых губ.

Я подумал, хорошо, если бы на Элином месте была сейчас моя любовь, и тогда она, возможно, тоже вылизала бы мне зад, как своему голубоглазому брюнету, — подобного мне не довелось испытать, но предложить сделать это Эле я постеснялся. Она и без того делала для меня, никчемного человечка, слишком много. Еще я подумал: интересно, а вылизывает ли зад своему очередному дружку заокеанская супермодель Хизер Козар?

Потом по стеклу кто-то постучал и, когда мы с Элей притихли, этот кто-то посветил в окно зажигалкой, но все равно ничего не увидел, потому что мы валялись в багажном отсеке катафалка.

— Есть кто живой? — раздался грубый мужской голос. Скорее всего, снова какой-нибудь алкаш захотел угоститься сигареткой.

Не дождавшись ответа, человек с зажигалкой ушел прочь.

— Нет здесь живых, — сказал я, продолжая водить губами по Элиному влажному и вздрагивающему влагалищу. — Одни мертвецы.

Эля фыркнула.

10

Когда мы, удовлетворенные, покружили некоторое время на катафалке по центральным улицам, а затем подъехали к самому оживленному месту в городе, площади перед ДК, народу на ней было не меньше, чем в прошлый раз.

Все так же пространство вокруг здания ДК было заставлено каруселями, площадкой для электромобилей, яркими шатрами, где размещались тир и различные аттракционы. У самого входа все так же стоял на спущенных шинах выкрашенный в черный цвет вагончик, на котором белой краской было написано: ЗАМОК УЖАСОВ. И в этом замке все так же валялся в своем гробу граф Дракула в стоптанных кроссовках, а смертник в полосатой пижаме все так же трясся на своем электрическом стуле; мальчик, очевидно, продолжал бегать по узким темным коридорам, путая своим криком посетителей.

Гремела музыка. Неизбалованные развлечениями жители Саранска все так же выстраивались в длинные очереди к билетным кассам, с нетерпением дожидаясь, когда можно будет наконец-то усесться за руль электромобильчика или отправиться в «Замок ужасов», чтобы пугаться. И опять же обычно нервные люди нашего города сегодня выглядели иначе: нарядные, веселые, праздные, с малышами, у которых в руках или сладкая вата, или воздушные шарики, наполненные горячим воздухом.

Я подумал, что через несколько дней, когда «Луна-парк» уедет, люди снова начнут лопать пиво «Толстяк» в многочисленных пивнушках и выяснять отношения — резать и стрелять друг друга, кулаками забивать насмерть. Жаль, что у нас нет своего «Луна-парка», и все это добродушие и веселье ярко-раскрашенные фургончики скоро увезут с собой…

Не выходя из машины, мы смотрели на людей, а люди смотрели на нас, дивились, что мы сидим в этом странном автомобиле. Наверное, среди всех этих огней, музыки и веселья зловещие очертания катафалка выглядели просто нелепо.

— Достала меня эта машина! — в сердцах сказала Эля, когда маленькая девочка громко закричала папе, чтобы он бросил все дела и «скорее посмотрел на этот страшный и уродливый автомобиль». — Таращат глаза, словно «летающую тарелку» увидели. Я что — инопланетянка? Выходит, ты, Роберт, тоже.

— Нет, — возразил я. — Мы — похоронная команда и приехали сюда по важному делу.

— По какому?

— Чтобы забрать из «Замка ужасов» графа Дракулу и того бедолагу, который замучился трястись на электрическом стуле, и предать их земле. Ты согласна со мной?

— Да… Каждый, кто умер, должен быть погребен. «А каждый, кого разлюбили, должен умереть», — подумал я в отчаянии.

Эля выглядела уставшей, ее трусики остались валяться в багажном отсеке. По радио крутили «Зиму» в исполнении Дианы Гурцкой.

— Поехали домой, — сказал я.

Глава седьмая

1

Мы распрощались с Элей у моего подъезда, а потом я не поспешил в свою ванну. Я стоял и смотрел, как удалялись в темноте габаритные огни катафалка и как они скрылись, за поворотом. Невыносимо не хотелось идти домой, потому что я знал: кроме молчаливого Паутиныча и холодной пустой ванны, меня там никто не ждет.

Я сел на лавочку у подъезда и задумался над тем, что мне делать: оставаться дальше в жутком одиночестве или отправиться к мертвым несчастным малышам, чтобы стать их покровителем?

Второй вариант был мне больше по душе, потому что я понимал: она, моя ненаглядная, не вернется ко мне никогда. Черные квадраты окон красноречивее слов подтверждали это. Я не нужен ей, совсем не интересую ее, и у нее своя жизнь, в которой для меня нет места, в которой она наверняка счастлива и в которой она сладко засыпает каждую ночь, нежно обнимая своего брюнета и сквозь сон улыбаясь ему. Черт возьми, до чего же мне хотелось быть на его месте! Голубоглазый счастливчик наверняка не дорожит своим счастьем и частенько изменяет ей, трахая каких-нибудь жалких шлюх на заднем сиденье своей «Тойоты», а ваш покорный слуга за то, чтобы увидеть ее, вдохнуть свежесть ее тела и аромат ее любимых духов «Сальвадор Дали», готов отдать жизнь, продать душу дьяволу…

Я дрожал, словно в ознобе. От жизни мне нечего было ждать, она закончилась для меня, и с той самой секунды, как стал ей не нужен, я был практически мертв. Жалкая оболочка, сидевшая сейчас на лавочке под ярким фонарем, нуждалась в одном: надежном способе суицида. Шерстяные нитки, из которых вяжут носки и варежки, не годятся для того, чтобы быстренько перенести тебя в Царство Мертвых.

Мысли мои путались. Я не хотел думать о ней, о том, чем она сейчас занимается со своим красавчиком, и о том, чз о на меня ей совсем наплевать. Но я ничего не мог поделать: она не выходила у меня из головы.

Чтобы отвлечься, я решил пофантазировать и представил себе несколько экстравагантных способов добровольного ухода из жизни.

Способ первый. Роберт Дезертиро проворно забирается на фонарный столб и двумя руками хватается за электрические провода. Обугленный, дымящийся труп раскачивается под фонарем, касаясь ногами веток деревьев, и на асфальте, распугивая прохожих, виднеется его качающаяся тень.

Способ второй. Роберт Дезертиро стоит на асфальте под фонарем и литр за литром демонстративно пьет соляную и серную кислоты, пьет, пока эта дрянь не превратит в слизь его желудок, внутренности, кости и, просочившись сквозь сожженную одежду, не начнет капать на асфальт.

Способ третий. Роберт Дезертиро отправляется в «Луна-парк», усаживается на «Колесо безумия», где предусмотрительно не пристегивается ремнем, а затем, когда «Колесо» бешено разгоняется, вылетает из своего пластикового кресла и, визжа от восторга, ударяется головой об асфальт, выплескивая на него мозги и мысли о любимой женщине.

Способ четвертый. Роберт Дезертиро покупает в магазине электротоваров бензопилу «Дружба» и медленно распиливает себя на кусочки. Дело происходит на центральном рынке, в мясном ряду, и каждый отпиленный кусочек Роберт успевает бросить на прилавок. Надпись на ценнике гласит: «Мясо влюбленного дезертира. Не рекомендуется малышам и беременным женщинам».

Способ пятый. Роберт Дезертиро съедает на завтрак килограмм пороха, на обед килограмм тротила, на ужин килограмм гексогена, а затем садится спокойненько на Вечный огонь, что горит перед памятником погибшим в годы ВОВ, и ждет, когда его разнесет в клочья.

Способ шестой. Роберт Дезертиро натирается солью, перцем, специями, выпивает уксусу, а потом поджаривает себя на гигантском вертеле. После того как Роберт хорошо прожарился, любой желающий может попробовать его на вкус.

Способ седьмой. В город приезжает зверинец, и Роберт, забравшись в клетку к тиграм или волкам, начинает дразнить их, пока они живьем не сжирают его на глазах ошалевших посетителей.

Способ восьмой. Роберт Дезертиро, словно персонаж диснеевского мультика, ложится под каток. Несколько секунд слышится хруст костей, и от Роберта остается кровавое месиво с отвратительным запахом.

Способ девятый. Перед Робертом выстраиваются тысячи хорошеньких женщин. Они снимают трусики и нагибаются, а Роберт, жадно припадая к раздвинутым ягодицам, пьет выделения каждой, словно яблочный сок. Потом, захлебнувшись, он падает замертво.

Десятый способ был связан с железной дорогой, одиннадцатый заключался в собственноручном сдирании с себя кожи, а двенадцатый был мне по душе больше других: разбогатевший Роберт Дезертиро наполняет ванну духами «Сальвадор Дали», ложится в нее в нижнем белье своей любимой и лежит в ванне, пока не задыхается от дорогого его сердцу аромата.

Тринадцатый способ придумать я не успел, потому что старуха, похоронившая за гаражами пропасть котят, протащилась мимо с помойным ведром. Она долго и подозрительно, не узнавая, смотрела на меня, а от запаха гнили, которое извергало ее ведро, действительно можно было задохнуться.

— Здрасти! — сказал я старухе, а она не ответила и продолжила путь к мусорным контейнерам. Не знаю, может быть, в ведре у нее валялись очередные трупики котят.

Я поднялся с лавочки и, обреченно взглянув на свои одинокие, черные окна, побрел прочь.

2

Куда идти, я не знал. Цели не было и никого, кроме нее, видеть не хотелось.

К соседнему заплеванному подъезду подкатил вишневый БМВ, и из него вышла незнакомая девушка. Молодого парня, сидевшего за рулем, она чмокнула в щеку и пожелала ему спокойной ночи. Девушка улыбалась, вся светилась от счастья, и из этого нетрудно было сделать вывод, что она безумно влюблена в своего парня. В машине громко играло радио: я опять услышал старую и очень красивую песню «Поезд на Ленинград». Совсем недавно я слушал ее в «Тойоте» бизнесмена, когда он вез меня на деревенское полузаброшенное кладбище.

На улице было по-вечернему свежо, ветер нежно перебирал листья росших перед домом деревьев, и почему-то я, проходя мимо вишневого БМВ, вдыхая воздух, пропитанный выхлопными газами и красивой мелодией, почувствовал облегчение.

Нет, тоска не исчезла, видеть ее мне не расхотелось, и я все так же желал смерти, но, глядя на эту счастливую девушку, я просто понял, что в своих страданиях никогда не буду одинок. И эта полная эгоизма мысль, что кто-то страдает и будет страдать так же, как и я, утешила меня настолько, насколько может утешить больного раком сообщение, что у его соседа — СПИД. Я подумал, что сейчас эта девушка, продолжая светиться от счастья, придет домой, заберется в свою уютную белоснежную постель и, сжимая в объятиях какого-нибудь плюшевого мишку из своего детства, с нетерпением будет ждать завтрашнего дня, когда увидит своего парня снова, — но, кто знает, может быть, он уже разлюбил ее и предпочитает не говорить об этом, зная, что не приедет к ней никогда. Возможно, он полюбил другую, а потом, разлюбив и ее, полюбит еще и еще, а несчастные, брошенные девушки все равно будут ждать его, тоскуя и думая о нем. Не исключено, что кто-то из них совершит суицид.

Черт возьми, подумал я, это же несправедливо и подло, потому что, как утверждал Экзюпери, мы в ответе за тех, кого приручили. Конечно, можно возразить, что такова человеческая природа и все такое, и ничего нельзя с этим поделать, но я вдруг подумал, что, если подойти к этому вопросу с научной точки зрения, выход есть. Существуют же приборы, целенаправленное излучение которых воздействует на психику человека, превращая его в послушное орудие — убийцу или какого-нибудь там роботоподобного дегенерата, — то есть, что будут ему внушать, то он и будет делать. В какой-то газете однажды я вычитал, что без подобного зомбирования Путин вряд ли победил бы на президентских выборах (дескать, мощнейшие приборы были включены в подвалах ФСБ по всей стране, внушая людям, за кого именно им нужно голосовать), но, если я был бы ответственным за эти пси-излучатели, я приказал бы настроить их на частоту, внушающую каждому человеку, что влюбиться можно лишь единожды и на всю жизнь.

И тогда на земле наступил бы настоящий рай. Представьте, сколько каждый день происходит несчастий из-за того, что кто-то кого-то разлюбил и полюбил другого человека: измены, разводы, скандалы, убийства на почве ревности и суицид. Кроме того, от несчастной любви люди совершают другие необдуманные поступки и еще становятся наркоманами или алкоголиками. Когда же первопричина всех этих бед будет устранена, человечество начнет быстро выздоравливать, а Роберту Лекарю можно будет вручать Нобелевскую премию, при вручении которой он, расшаркавшись, торжественно произнесет: «Дамы и господа, любите друг друга и будьте счастливы. Конец Света откладывается».

БМВ, мягко урча мощным двигателем, укатил в неизвестность, слова из песни «Поезд на Ленинград» еще какое-то время порхали в воздухе, а затем, очевидно, упали на асфальт. Девушка скрылась в подъезде.

3

Когда я завернул за угол дома, увидел Емелю с приятелями, и один из них, губастый Коля, орал, обращаясь неизвестно к кому:

— Дальний выключи! Дальний! — остальные из компании громко ржали, и нетрудно было догадаться, что они только что обкурились и налопались своего любимого «антизапористого» пива «Толстяк».

Когда я подошел, мне стало ясно, что Коля по обыкновению прикалывается, и его слова предназначались кошке, которая шла со стороны гаражей и глаза которой сверкали в темноте, словно две автомобильные фары.

Все эти потенциальные мертвецы, которые не сегодня завтра отправятся на кладбище в дешевых гробах, страшно обрадовались мне.

— Приветствуем, Роберт! — заорал Коля.

— О, Робертыч! — сказал Емеля.

Остальные придурки поздоровались тоже, а потом принялись ржать еще громче, потому что в темноте я на что-то наступил и чуть не упал.

— Ты вовремя, Роберт, — сказал сквозь смех Коля. — Мы как раз собрались прикольнуться. Посвети, Емель…

Емеля, пьяно улыбаясь и икая, вытащил электрический фонарь, включил его и направил луч мне под ноги: на асфальте валялась пожилая алкашка в грязной спортивной кофточке и желтой юбке.

— Тише, — сказал кто-то из компании, а Коля, присев возле алкашки на корточки и выгружая из карманов какие-то предметы, огрызнулся:

— Иди ты в жопу! Все равно она ничего не услышит!

Потом Коля принялся священнодействовать: ножницами остриг длинные волосы на голове жертвы, а затем опаской стал ее брить. На несколько глубоких порезов Коля смачно плюнул. Опаска была в крови. Парни все это время так и покатывались со смеху. Емеля стал икать чаще.

Закончив бритье, Коля сказал мне:

— Видишь, Роберт? Лысина — точь-в-точь, как у тебя… Из вас получится неплохая пара.

После этого Коля маркером написал на окровавленной голове несчастной женщины: «Прием бутылок с 8 до 22 без перерыва на обед». На лице он нарисовал ей пышные усы и бороду.

— Может, хватит глумиться, придурки? — возмущенно спросил я.

— Да ты чего, Роберт? — удивился Коля. — Приколы еще только начинаются. Погоди, и ты со смеху умрешь… Мадам, — галантно обратился он к бесчувственному телу алкашки, — позвольте снять с вас вашу шикарную юбочку?

«Мадам», пьяно бормотавшая во сне о пятнадцати рублях долгу, не возражала.

Профессиональными движениями опытного любовника Коля быстро стащил с алкашки грязную желтую юбку, и все мы увидели, что нижнего белья на ней нет. Еще мы увидели худые ноги в синяках и лохматый лобок.

— Присунуть есть желающие? — спросил Коля, раздвигая алкашке ноги, а Емеля, продолжая икать, ответил за всех:

— Нет желающих!

— Может, и кунку ей побреешь? — сказал кто-то, вызывая очередной приступ дружного смеха, на что Коля ответил:

— Тебе щас член побрею, иди и дрочи вон в гаражах! — в руках у Коли появился тюбик с «Моментом», Засунув два пальца в глубь влагалища, Коля расширил его, а затем принялся заполнять его клеем — весь тюбик выдавил, идиот этот.

— Склеиваемые поверхности рекомендуется зачистить наждачной бумагой и обработать бензином или ацетоном, — сказал Емеля. — Не нарушай, кретин, последовательности процесса.

— Все, восстановление девственной плевы завершено! — объявил Коля тоном хирурга, проделавшего уникальную операцию. — Наконец-то в нашем городе появилось единственное непорочное создание!

Наполнив «Моментом» влагалище «единственного непорочного создания» в нашем городе, Коля решил, что этого мало, и ножницами изрезал в клочья кофточку. Желтую юбку он здорово укоротил, превратив в мини, а потом надел ее на продолжавшую спать и не подозревавшую, каким она только что подверглась экзекуциям, алкашку.

После этого все дружно помочились на эту обритую пьяную женщину в желтой мини-юбке, в изрезанной кофточке, с надписью на окровавленной голове «Прием бутылок с 8 до 22 без перерыва на обед» и с заклеенным влагалищем.

Мне было жаль эту женщину и, ненавидя в душе развеселых, мочившихся на нее подонков, я подумал, что, скорее всего, когда-то ее бросил любимый человек — вот она и спилась, тоскуя и не решаясь наложить на себя руки.

Емеля и К° отправились лопать свое пиво дальше, и анаши у них был целый спичечный коробок, и целая пачка папирос «Беломорканал» была, и все они здорово удивились, когда я на их приглашение присоединиться ответил решительным отказом.

— Прикидываете, пацаны, — громко икая, сказал Емеля. — Роберт — ненормальный. Чокнутый! У нас дури целый «корабль», а ему плевать на это. Точно ненормальный!

— Мне кажется, это вам всем давно пора в психушку, — буркнул я и пошагал в темноту, подальше от мерзкого запаха мочи и всей этой компании приколистов, переплюнувших своими дурацкими приколами и Стоянова, и Олейникова из передачи «Городок».

4

Шагая в одиночестве мимо домов, иногда под тусклым светом фонарей, иногда в полнейшей темноте, задевая ногами валявшийся на тротуаре мусор и огрызаясь на дерзких бездомных собак, с завистью поглядывая на светящиеся окна, за которыми прятались счастливые и пока еще влюбленные друг в друга люди, я принялся придумывать для Роберта Дезертиро, то есть для самого себя, новые способы суицида.

Способы тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый, так же, как и двенадцатый, были связаны с ванной: в первом случае Роберт наполнял ванну кислотой, ложился в нее и, слушая Джорджа Майкла или Б. Моисеева, ждал, когда его тело полностью растворится; во втором Роберт, сидя в ванне, превращался в лед в огромном холодильнике вместе с водой; в третьем — был живьем похоронен в своей ванне гигантскими пауками.

Способ шестнадцатый был навеян недавними дурацкими приколами Коли. Роберт Дезертиро собственноручно заклеивал «Моментом» все отверстия своего похотливого тела и быстро уходил в мир иной.

Способ семнадцатый. Роберт Дезертиро не ест и не пьет, лишь онанирует, глядя на белье своей возлюбленной, и, теряя силы после каждого ядоизвержения, постепенно приближается к воротам Царства Мертвых.

Способ восемнадцатый. Роберт Дезертиро прыгает с небоскреба, этажа приблизительно с сотого (конечно же, не в своем родном городе, где выше тринадцатиэтажки разве что местная телевышка), и летит вниз, бешено онанируя, чтобы успеть перед смертью кончить. Он ударяется об асфальт, мозги, кровь и сперма одновременно брызгают в разные стороны.

Буквально на каждом шагу мне встречались граждане навеселе — некоторые шатались из стороны в сторону с неизменной бутылкой «Толстяка» в руках, иные храпели на лавках под луной. Где-то пели под гитару старую песню из репертуара «Синей птицы», кажется, она называется «Там где клен шумит…», а у забора детского сада «Сказка» я увидел драку. Несколько парней остервенело колошматили друг друга, а пьяная девица бегала вокруг них, словно рефери, и орала:

— Брэк, суки! Брэк!..

Я подошел к дерущимся с твердым намерением быть жестоко избитым или получить коварный удар ножом в область сердца. Р-раз! — и кровь быстро покидает твой организм, а ты, наблюдая, как она быстро растекается по асфальту, сожалеешь, что не попрощался с пауком, и радуешься, что скоро умрешь. Чему еще можно радоваться, когда любимая бросила тебя и ты никому, совсем-совсем никому не нужен?..

— Эй, мертвецы! — сказал я, подходя к забиякам так близко, что кулаки и ноги, мелькая в воздухе, едва не задевали меня. — Что вам не лежится в своих трухлявых гробах?

Представляете картину? Все эти драчуны застыли на месте как вкопанные и уставились на меня, словно я сам был полуразложившимся мертвецом.

— Что вам не сидится дома с вашими женами? — продолжал я, входя в центр толпы. — У вас что — синдром кретинизма на почве буйного помешательства? Далось вам это пиво! Идите домой и не будьте лицемерами — вылизывайте женам их нежные влагалища и пейте выделения с таким наслаждением, словно это ваше любимое пиво «Толстяк»! Разве лопать это «антизапористое» пиво приятнее, чем лизать женский зад? Наслаждайтесь жизнью, придурки, и любите друг друга, потому что впереди у вас — Вечность. А когда все это надоест вам и когда любимая женщина бросит вас, обращайтесь к Роберту Дезертиро, и он бесплатно научит вас восемнадцати способам суицида.

Честно говоря, я ждал, что меня ударят после первых же слов, но, к удивлению, чем дольше я нес свою чепуху, тем дальше отступали от меня молчаливые, как покойники, парни. Я расхаживал среди них важно, словно петух среди кур, и продолжал разглагольствовать:

— Способ номер один. Любой желающий может продемонстрировать его на глазах своей возлюбленной, которая бросила его и которой на него плевать. Для этого вы демонстративно влезаете на столб и двумя руками хватаетесь за электрические провода. Пусть она смотрит, как ваш обугленный и скрюченный труп болтается под луной. Может быть, она всплакнет. Да, может быть, всплакнет и пожалеет вас, но воскресни вы вдруг, и думаете, она вернется? Хрен вот! Ни за что и никогда! Что вам остается в таком случае делать? Совершить способ номер два…

Парни почему-то стали расходиться, никто не ударил меня ни кулаком, ни ножом в область сердца; под конец молча ушла пьяная девица-рефери, и я остался один. Наверное, они приняли меня за одного из тех придурков, кто в белых одеждах ходит с лысой, как у меня башкой, и проповедует хари-кришну, хари-раму. Скорее я предпочел бы проповедовать «Камасутру», чем эту дурацкую харю-раму.

Я громко расхохотался под луной, а затем отправился дальше.

5

На улице было свежо, но не холодно, а меня от тоски и одиночества продолжало трясти, словно в лихорадке. Очевидно, так чувствует себя слепой щенок, которого оставила мать и который, ища ее, скулит и натыкается на стены и пустоту. Так же и мне, как несчастному щенку, хотелось сейчас прижаться к моей любимой, моей дорогой и моей хорошей, только к ней одной. Как это было бы здорово — положить голову ей на колени и, вдыхая с наслаждением аромат ее духов и теплоту тела, думать о том, что потом мы пойдем домой, разденемся, ляжем на разложенную тахту и всю ночь будем любить друг друга без лицемерия, словно обезьянки породы бонобо, а под утро, обнявшись, заснем, перепачканные моим ядом и ее выделениями. Сквозь сон я буду крепче сжимать ее в своих объятиях, а она будет отвечать мне тем же, и ее голова и распущенные волосы будут у меня на груди, и я, зная, что она рядом, буду счастливо улыбаться, показывая темноте свои клыки…

Обойдя детский сад «Сказка», я вышел к небольшой сцене, похожей на дешевый остановочный павильон, и двум рядам деревянных скамеек перед ней. В 1996 году на этой сцене нашли молодого парня, умершего от передозировки, и даже шприц торчал у него в вене, а еще раньше здесь частенько выступала местная самодеятельность. По праздникам привозили целый автобус артистов, и они, переодевшись в национальные костюмы, развлекали нас мордовскими танцами, а потом худенький усатый паренек исполнял песни из репертуара Муромова и Леонтьева. Особенно здорово у него получалась древняя песня «Яблоки на снегу», и всем нравилось, как он задушевно ее исполняет, и ему самому, наверное, нравилось, пареньку этому усатому, и он, наверное, мечтал, что когда-нибудь станет настоящей звездой эстрады.

Черт его знает, может, давно уже стал звездой и кумиром девчонок, поет собственные песни и разъезжает на новеньком «Кадиллаке», а может, не стал ни хрена и до сих пор выступает по праздникам на подобных жалких сценах, где в каждом углу насрано и стены разрисованы похабщиной, и все поет про свои яблоки на снегу.

У самой сцены блевал человек в ярко-желтой, словно у железнодорожника, куртке.

Я сел с краю, сжался в комочек, чтобы согреться, и сам не заметил, как заснул.

Мне приснилось, будто я очутился в мрачном подвале ФСБ, нашпигованном психотронным оружием, и вроде бы я такой ловкач, что быстренько настраиваю всю эту аппаратуру на нужную волну и включаю, — словом, о чем думал час назад, то и приснилось. Но вот, правда, эффект этой пси-атаки получился во сне совсем иным, чем я представлял себе наяву. Кошмар, в общем. Например, прямо из своего мрачного подвала я увидел, как несколько мужчин влюбляются в одну и ту же женщину, а она до гробовой доски хранит верность своему мужу. Все эти мужчины так и сходят по ней с ума, потому что другую полюбить уже не могут, а ей плевать на них. Тогда они в отчаянии, выбрав один из восемнадцати способов Роберта Дезертиро, совершают суицид.

Но это еще не все. Мне приснились и другие ужасные последствия моего эксперимента. Матери влюблялись в своих сыновей, дочери пылали страстью к отцам, и последствия кровосмешения можно было наблюдать в виде быстро народившихся мутантов и невообразимых уродов. У меня, все сидевшего в мрачном подвале, промелькнуло прямо на глазах несколько тысячелетий, и я уже видел всю Землю, заселенную такими тварями, каких не в каждом фильме ужасов встретишь. Один монстр с мохнатыми паучьими ножками вместо человеческих рук и ног сидел в центре паутины, и к каждому из тридцати его членов присосалось по русалке с нежными полупрозрачными крылышками… Я, понимая, что вместо Роберта Лекаря превратился в Роберта Ублюдка, хочу исправить ошибку и огромным молотком, который появляется у меня в руках, начинаю крушить всю эту аппаратуру, разбивать безжалостно все эти пси-лампы и мерцающие экраны…

б

— Боб! Боб?.. — услышал я и, не проснувшись до конца, понял, кому принадлежит этот голос. Антон Вилкин по прозвищу Гном. Он единственный человек на свете, кто звал меня так, на американский манер.

Я открыл глаза и увидел, что передо мной стоит тот парень в ярко-желтой куртке, который несколько минут назад блевал у сцены, а прямо над его головой светит такая же ярко-желтая луна. Звезд на небе совсем не было.

— Ну, думаю, он или не он? Поверить не могу! Боб, это же ты! — Гном обнял меня, и я еле вырвался из его объятий. Меня самого даже затошнило.

— Да, это я, — сказал я, потирая глаза, и только теперь разглядел лицо Гнома, весь рот у него был испачкан остатками блевотины. Его рыжую гриву украшали солнечные очки — смех да и только. Ночь на дворе, а он в очках от солнца. Вечно он нацепит солнечные очки на свою гриву и ходит так в любую погоду. Имидж у него такой, чтобы очки от солнца на гриве носить. Он, по-моему, никогда их на глаза-то и не опускал. Три года я не видел этого типа, а он опять в своих очках. С ума сойти.

— Вот так встреча! — никак не мог он угомониться. — Смотрю, сидит кто-то и вроде как спит. Подхожу, а это — Боб! Глазам не верю! Обмыть надо бы встречу, а, Боб? — достал он меня своим «Бобом».

— Да ты и так хороший, Гном, — сказал я, не церемонясь. С ним, придурком этим, никто не церемонился. Вечно его все обижали и в глаза называли Гномом за очень маленький рост, я на что невысокий, а он, лилипут этот, вообще мне по плечу — метр с кепкой. Настоящих друзей у него, как и у меня, никогда не было, и в детстве он изгоем бродил по помойкам и гаражам, развлекаясь тем, что вешал собак. Он жил в соседнем доме и был на год младше меня, Гном этот. Мы с ним и раньше-то никогда особо не общались, а тут поди же, обрадовался, точно закадычному другу, лезет обниматься и предлагает обмыть встречу. Кореш, блин, отыскался.

— Я уже хороший, да, Боб, выпимши… А чего делать, если не пить? Суки все. Скучно…

— Мне что, прикажешь веселить тебя? — грубо спросил я. Никогда мне этот Гном не нравился. Вечно он всех боялся, а меня, кто относился к нему по-человечески, он держал за панибрата и неизменно называл Бобом. Отец у него был алкоголиком, ходил с желтым, как у мертвеца, лицом, потому что у него был рак печени, и продолжал лопать, а потом умер. Так вот, когда его хоронили, я хорошо помню, Гном не плакал, а пританцовывал, равнодушно стоя возле гроба. Наверное, ему одному слышалась развеселая музыка, под которую он и пританцовывал. И дурацкие очки от солнца тогда все так же украшали его гриву, и это в ноябре месяце. Снег шел, когда хоронили папашу этого Гнома.

— Ты не злись, Боб, я не прошу тебя бухло покупать. Я сам угощу. Хочешь — пиво, хочешь — водку, хочешь — сэм.

— Чего-чего?

— Ну, сэм, самогонку, значит. Ее сейчас многие пьют, самогонку и пиво еще, водка дорогая, но, если скажешь, я и водки могу взять. Сегодня я — богач. Посидим, отметим твое… — и тут Гном запнулся. Сам, наверное, сообразил, что чуть было глупость не брякнул. Что обмывать-то? Мое дезертирство? Три года крысиной жизни?

— Продолжай, чего замолчал, — ухмыльнулся я.

— Слышал я, что с тобой произошло. Понимаю тебя. Представляю себе, что такое неуставные отношения, вся эта дедовщина кого угодно вынудит собрать вещички и сделать ручкой. Хорошо, что меня забраковали из-за врожденного порока сердца, иначе я тоже сбежал бы. Как пить дать, сбежал бы…

Наверное, Гном думал, что я буду благодарен ему за слова сочувствия. Дескать, рассуждал он, если ты, Боб, свалил из армии, это еще не значит, что ты один такое дерьмо. Чудак, да и только.

— Думаешь, я убежал из-за дедовщины? — презрительно спросил я.

— А из-за чего же еще? — удивился Гном. — Все из-за этого бегут.

Мне хотелось сказать ему, что там, откуда я убежал, неуставных отношений не было, издевательств и всего такого, и в учебке тоже не было, дедовщины этой, значит, а уж если издевались над кем-то, так это над подонками вроде Гнома, и им было не привыкать, потому что на гражданке все относились к ним точно так же. Нормальные парни себя обижать не позволяли и других не обижали, а вот таким гнусным личностям, как Гном, доставались все шишки, и к концу службы они, озлобленные, выбирали слабака из молодых и отрывались вовсю. Но я ничего не стал говорить. Вместо этого сказал:

— Была причина, Гном, но это не твое дело. Нечего совать свой сопливый нос, куда не следует.

— Понимаю, Боб, понимаю… — закивал Гном головой. Очки тряслись у него на гриве и едва не падали. Куртка у него была, словно у железнодорожника, а рот — в блевотине. Смотреть и то тошно. — Но выпить с тобой мне все равно хочется, старина…

— Не могу, — сказал я, решив подурачиться. — Знаешь же, какой я образ жизни веду. Трезвую голову нужно иметь. За мной следят. А я прячусь ото всех, как крыса, от шпиков этих. По погребам, по чердакам и подвалам, блин. Где я только не хоронился. В гараже жил как-то месяц. Закрыли меня там, значит, и забыли на целый месяц. Сижу я там под замком, а сам, думаю, все, труба… Чуть не сдох с голоду. Мышей научился ловить. Живьем их глотал. А куда деваться? Жрать-то охота…

— Никуда не денешься, — подтвердил Гном. Было ясно, что от моего рассказа он так и опешил, принимая все за чистую монету. — А пил ты что? Воды в гараже, наверное, не было?

— Не было воды, Гном. Ты правильно подметил это. Пришлось бензин пить.

— Бензин?

— Да, бензин, Аи-95. Там, в гараже, джип стоял, «Тойота», и я, значит, слил из бака немного, профильтровал через старый валенок и пил. Ничего, не умер. Правда, потом, вот смех, моча у меня горела. Нарочно проверял.

У Гнома рот так и открылся. Слушает с самым серьезным видом, а блевотину вокруг рта даже и не думает вытереть.

А я дальше заливаю.

— Еще мне пришлось в гробу прятаться. Прикинь, Гном, залез я в гроб, а потом меня в могилу опустили и закопали. Два дня лежал под землей. Хорошо хоть, что у меня кислородный баллон был с собой и еще кассетник, записи, значит, слушал в темноте и думал, что нужно было бы с собой фонарик взять и книги, чтобы читать. Дезертирство — это тебе не шутки, Гном. Даже тебе не пожелал бы этого. Тяжелая это доля, можешь мне поверить.

— Я что? Я верю, Боб. Могу себе все это представить.

— Сосунок! — пренебрежительно обронил я, а сам от смеха чуть не давился. — Что ты можешь себе представить? Налопаться пива и сэма — вот твой удел. Ни забот, ни хлопот. А вот за мной сейчас следят агенты ФБР круглые сутки. Фээсбэшники под окнами пасутся день и ночь. Один из них в бомжа переоделся и делает вид, что спит возле мусорных контейнеров. Другой в алкашку вырядился. О военных и цэрэушниках и говорить не стоит. Хотят меня взять, но пока не решаются.

— Почему же не решаются, Боб?

— Живым не дамся. К тому же с собой из армии я прихватил одну штуку — сверхсекретное оружие. В кармане у меня лежит, размером с зажигалку. Стоит мне на кнопку нажать — и разразится Третья мировая война. Психотронное оружие массового зомбирования. Выдает мощность в 2000 киловатт и зомбирует любого человека практически мгновенно. Хочешь, сделаю сейчас так, что ты превратишься в паука? Под воздействием излучения твой организм быстро начнет перестраиваться. У тебя вырастут восемь мохнатых ножек и вместо спермы будет выделяться специальная жидкость, чтобы плести паутину… Ты вообразить не можешь, до чего это страшное оружие.

Гном, не перебивая, слушал и верил всему. Я и не подозревал, что он осёл до такой степени. Я в несуществующий приборчик, чтобы сквозь стены смотреть, поверил, когда в школе учился, а этот дурень давно взрослый, всего на год меня младше, мог бы и сообразить, что ему лапшу на уши вешают. Куда там!

— Знаешь, Боб, — доверительным тоном сообщил мне Гном, — я теперь не так прост, как раньше. Ты, наверное, помнишь, как в детстве надо мной прикалывались — не успеешь из дому выйти, тут же из карманов всю мелочь выгребут и поджопников надают. Знаешь, куда я прятал конфеты, прежде чем на улицу выйти?

— В свой вонючий зад?

— Нет, в носки! Жалко, что у меня ноги здорово потели, и под вечер, когда я доставал конфеты, чтобы съесть, от них воняло и они были липкими от пота…

Представляете, что это был за тип! Целый день будет носить в вонючих носках конфеты, чтобы под вечер слопать их, лишь бы ни с кем не делиться. Но это не главное. Главное то, что этот Гном был настоящий садист. Нет числа собакам, перевешанным им в детстве. Однажды мне довелось присутствовать на подобном мероприятии, когда Гном с набитыми конфетами носками (правда, тогда я об этом еще не знал), соблазнив куском колбасы жалкую дворняжку, повесил ее на ветле за гаражами. Я стоял и спокойно наблюдал, как умирает несчастная собака, но, хоть мне и было жаль ее, я ничего не сделал, чтобы помешать Гному. Не знаю, почему так выходит. Иногда я себя ненавижу. И в тот день я тоже себя ненавидел, потому что нужно было дать Гному по морде и снять собаку с дерева. Не знаю, почему, но я этого не сделал, а потом, когда собака затихла (она долго раскачивалась на веревке, хрипела и обмочилась), я жалел, что не помешал Гному. Я и сейчас об этом жалею.

— Да, теперь я не тот наивный мальчик, — продолжал Гном. — Теперь я не буду терпеть. Теперь у меня — вот! — Гном задрал свою ярко-желтую куртку, и я увидел огромный топор, засунутый за брючный ремень. В жизни не видел такого огромного топора. Наверное, подобным отрубали головы французским королям и королевам. — Любому башку отрублю, кто надо мной будет смеяться и прикалываться.

— Ты что, в палачи записался, Отрубленная Голова? — спросил я, заинтересованно разглядывая топор, а потом Гном опустил куртку.

— А хоть бы и так. Почему ты меня назвал — Отрубленная Голова? — Гном выжидающе уставился на меня, и я понял, что он ищет повод, чтобы пустить в ход свой топор. Ради этого ему и на мой приборчик наплевать.

— Просто, — сказал я. — Кино такое есть. «Отрубленные головы». Видел?

— Нет, не видел.

— Посмотри, тебе полезно будет.

7

Потом я попросил Гнома, чтобы он тихо, не привлекая внимания, посмотрел по сторонам, нет ли слежки, и он исполнил это самым добросовестным образом. Крутил башкой с очками на гриве до тех пор, пока я не остановил его.

— Все чисто, Боб, никого нет.

— Это тебе так кажется. Они не дураки. Я знаю это. Прячутся в кустах, скорее всего, в садике…

— Проверить, Боб?

— Да, если не трудно, — делать мне было нечего, совершить суицид пока не хотелось, и я продолжал прикалываться над Гномом. А что оставалось делать? Жаль, что ни Коля, ни Емеля не видели сейчас меня, Роберта Приколиста.

Гном, озираясь по сторонам, подошел к забору, за которым начинался детский сад, походил вдоль него туда-сюда, а потом вернулся ко мне.

— Все чисто, Боб, никого не видно.

— Ладно, черт с ними, — сказал я. — Наверное, пасут меня у подъезда. Все равно живым не дамся.

— Может, пока пивка, Боб? По бутылочке?

Я ответил: хорошо, но предупредил Гнома, чтобы он купил любое пиво, но только не «Толстяка», слабительного этого, и мы отправились в ночной магазинчик. По дороге Гном рассказывал мне про свою жизнь, и это была такая муть, что слушать не хотелось. Девчонки у него нет, и он все время дрочит (об этом он, правда, не сказал, но я сам догадался), друзей тоже нет, работы хорошей в нашем загнивающем провинциальном городке не найти, и он перебивается случайными заработками, потом все деньги пропивает, а дома мать ему, алкашу, житья не дает, и иногда он думает ее убить. И все-то у него плохо, ничего хорошего нет, но вот интересно было одно: Гном сам не знал, что нужно ему для того, чтобы стать счастливым. «Чего-то хочется мне, Боб, но никак не пойму, чего. Денег? Да ладно! Окажись у меня вдруг миллион баксов, и что? Перетрахал бы кучу баб, а потом заскучал бы снова. Нет, правда, убить, что ли, кого…» Такой, значит, это был тип, Гном этот. Сам не знает, чего хочет, идиот. Я-то всегда знал, что мне нужно.

8

И тут, когда мы подошли к ночному магазинчику, все и случилось. Вспоминать об этом мерзко. У входа никого не было, лишь черный котенок с белым галстуком на груди сидел на ступеньках и умывался. Наверное, это был ничейный котенок и жил, наверное, прямо в магазинчике, где добродушные продавщицы угощали его колбасой и сметаной. Маленький котеночек, хорошенький — о таком мечтает любой ребенок. Увидев нас, котенок перестал умываться и, как мне показалось, посмотрел мне прямо в глаза.

Я нагнулся, хотел было погладить его, но тут этот сумасшедший, Гном, который до этого спокойно шагал рядом и равнодушным голосом продолжал размусоливать о своей никчемной жизни, вдруг оживился и, опередив меня, схватил котеночка за задние лапы и со всего маху ударил головой о бетонные ступеньки. Черт возьми, никогда я себя не чувствовал так скверно, как в ту секунду, меня самого словно ударили башкой об эти чертовы ступеньки. Правда, последнее время мне постоянно скверно, настроения нет, и жить не хочется, сами знаете, почему, а тут — вообще труба. В глазах даже потемнело, до того мне плохо стало.

Гном ударил котенка еще раз, тот и мяукнуть не успел, а потом, смеясь, отшвырнул в сторону и спокойненько зашел в магазин.

Я остался на улице, и желание пить пиво с этим гнусным Гномом пропало. Отыскал в темноте котенка, но на руки его брать не стал. Голова у котенка была в крови, и лапы еще дергались. Было ясно, жить ему осталось пару минут. Я отвернулся, и мне захотелось убежать отсюда куда угодно, лишь бы не видеть этого умирающего котенка. Почему-то я остался. Стоял у ярко освещенного входа в ночной магазинчик и, не решаясь повернуться в сторону, где валялся котеночек, вспоминал одну молодую парочку, жившую у тети в соседях. У них были и попугайчики, и собаки, и морские свинки, и ежи, и экзотические большеглазые лемуры, что ли, и еще черт знает какие животные, а потом они решили завести персидского кота. Купили у кого-то пушистого белого котеночка, а прививку сделать ему забыли, и он, прихватив какую-то заразу, заболел. Породистые кошки и собаки вечно чем-нибудь болеют, не то что уличные, беспородные, но я не об этом. Вы представить себе не можете, как они переживали и ухаживали за этим котеночком — ночей не спали, накупили ему по совету ветеринара кучу лекарств, делали ему каждые три часа уколы и пытались кормить из обыкновенной пипетки, а он все равно ничего не ел и слабел. Через три дня он умер. Что у них началось потом, страх. У Кати слезы в три ручья, и Сергей, муж ее, парнишка чуть старше меня, тоже плачет. Тетя моя успокаивать их все ходила, но они никак не могли успокоиться и плакать не переставали, а потом Кате так плохо стало, что ей пришлось «скорую» вызвать. Вот до чего люди переживали из-за котеночка. Похоронили они его потом у себя в конце огорода и, как тот парень по прозвищу Крыса из фильма «Блокпост», все носили цветы ему на могилку.

Не знаю, почему я о них вспомнил. Может быть, из-за мертвого котеночка, а может, потому, что они нравились мне. Славная пара, они еще ребеночка ждали. А этот Гном был сволочь, настоящий псих, и я давно знал об этом. И все знали, что он в детстве вешал за гаражами собак. И один раз я присутствовал при этом. Тогда меня это почему-то особо не задело, хотя мне и было жаль ту собаку. Может быть, потому, что дворняжка, которую он повесил, была старая и ей все равно скоро умирать, а здесь — совсем крохотный комочек… Перестал умываться и ждал, когда я поглажу его. Уж лучше бы сидел в своем магазине и никуда не выходил. И зачем только мне встретился этот Гном!

В руках у Гнома было пиво, когда он вышел из магазинчика. Четыре бутылки «Баварии».

— Гуляем, Боб! Видишь, что я купил? Как ты и просил, не «Толстяка», «Баварию»! Сойдет? — Про котеночка он и не вспоминал, где ему, плевать он на него хотел. Ему на всех плевать, такому подлецу, который в детстве в носки прятал конфеты, а сейчас носит за пазухой топор и ни с того ни с сего убивает беззащитного котенка.

Я ничего не ответил. Мне не только разговаривать с ним не хотелось, меня тошнило от одного его присутствия, но потом мы все равно пошли с ним в детский сад «Сказка», чтобы пить там пиво, и я всю дорогу думал о том котеночке, представлял, как он валяется недалеко от входа в ночной магазинчик с окровавленной головой. Наверное, он уже умер. Продавщицы продолжают спокойно торговать и думают, что он сидит на ступеньках, а он, окровавленный, валяется в траве. Наверное, потом кто-нибудь из продавщиц выйдет на улицу и станет звать его, кис-кис или по имени, и все они будут удивляться, куда он подевался, а утром, когда пойдут домой, увидят его в траве. Никак он не выходил у меня из головы, котеночек этот, на некоторое время даже про свою любимую, которая меня бросила, позабыл. Черт его знает, что случилось.

Мы перелезли через забор. Сперва я перелез, а потом мне пришлось взять у Гнома бутылки, чтобы он тоже смог перелезть. Когда он перелезал, все держался за свой топор, чтобы не вывалился, значит.

На веранде были такие низенькие скамеечки, для детишек, все в песке, и мы уселись на них, прямо на песок. Гном открыл пиво. Зубами, как все придурки. Одну бутылку поставил возле моих ног, к другой — жадно присосался.

Я смотрел на него, и в темноте мне казалось, что пьет пиво не Гном, а какой-то ужасный монстр в ярко-желтой куртке. Может, даже не казалось, а хотелось думать, что мне так кажется.

— Хорошо! — сказал монстр и поставил свою бутылку на пол. Полы на веранде были деревянные.

— Слышь, Гном, — сказал я, — дай-ка мне твой топор.

— Зачем? — испуганно спросил монстр.

— Просто… хочу взглянуть на него получше.

— Да ты и не разглядишь его в такой темени, Боб.

— У меня спички есть, — соврал я.

Монстр протянул мне топор. Он был чертовски тяжелый, топор этот, пес знает, как Гном таскал его за пазухой, такую тяжесть. Разглядеть топор хорошо я, конечно, не мог, но, потрогав лезвие, понял, что он очень острый. Бритва, а не топор. Держал я его двумя руками, цепко, как та кривоногая старуха, которая держала свою хоккейную клюшку «Коно» и которую Коля обозвал Павлом Буре. И вдруг я почувствовал какое-то возбуждение. Не сексуальное, нет. Другое. Пакость захотелось какую-нибудь совершить. Подлость. Что-то ужасное, словом.

Да, точно, наверное, я сошел с ума. Окончательно спятил.

9

— Слышь, Гном, — сказал я монстру, — ты, наверное, смог бы и ребенка убить. Да? Малыша?

— Кого угодно, — ответил монстр, превращаясь обратно в Гнома и снова присасываясь к бутылке.

Наверное, этот псих решил, что его ответ приведет меня в восхищение. Вот, дескать, могу подумать я, какой это крутой парень.

В этот-то момент я его и ударил. Правда, мне пришлось встать. Двинул обухом топора в грудь. Бутылка у него из рук выпала, было слышно, как пиво льется на деревянный пол веранды, и еще было слышно, как очки брякнулись на пол, слетев у него с гривы.

Гном молча повалился вперед, а я ударил его еще раз, по спине, и он растянулся на полу. Первый раз я специально ударил его в солнечное сплетение. Чтобы дыхание у него перехватило. Чтобы и пикнуть, значит, не мог.

Потом я широко расставил ноги, размахнулся и всадил топор в правую руку Гнома, выше локтя. Думал, отпахну ее одним ударом, словно мясник-профессионал, но пришлось ударить раз семь (иногда я промахивался, и лезвие глубоко вонзалось в деревянный пол — плаху), прежде чем рука отделилась от туловища. Потом я отрубил вторую руку. Гном что-то мычал, валялся он по-прежнему на животе и, наверное, не соображал, что с ним происходит. Разделавшись с руками, я принялся за ноги. Отрубил обе на хрен. Все коленные чашечки раздробил этому придурку. Мне совсем не было его жаль. Ярость была. И злость. На Гнома, на Колю с его дурацкими приколами, на голубоглазого бизнесмена и даже на свою любимую, на весь белый свет. Всех подлецов в нашем городе хотелось убить, разрубить на части и скормить бездомным собакам.

Отрубив Гному все его гнусные конечности, я перепрыгнул через забор и потрусил в сторону дома. Прибежал сторож и принялся орать, как потерпевший: «Убили! Человека убили, что ли?!» Наверное, сам до конца не был уверен, убили или нет.

Я только ухмыльнулся.

Человека… Мразь последнюю, а не человека. Да и жив был еще Гном, голову-то я ему на месте оставил. Было слышно, как он громко стонет на весь садик, обрубок этот, и, если он был в сознании, скорее всего, у него волосы шевелились от ужаса. Еще бы. Пять минут назад спокойно сосал «Баварию» прямо из бутылки, а теперь валяется на веранде без рук, без ног, весь в крови. Любой на его месте запаниковал бы.

10

Топор я не выбросил. Добежал до своего дома, выбирая дорогу, где не было тусклых фонарей, освещавших грязный асфальт (алкашка с заклеенным влагалищем куда-то исчезла), а потом понял, что накаркал, ну, когда сказал Гному, что меня пасут. Возле моего подъезда действительно стоял УАЗик защитного цвета, но не милицейский, и номерные знаки были необычные, как на всех военных машинах — черные таблички с маленькими белыми буквами. Я понял, что это по мою душу.

Я спрятался за мусорными контейнерами, где, к счастью, не валялся переодетый в бомжа фээсбэшник.

И вообще там никто не валялся — мусор один и вонь невозможная. Параши было полным-полно и на земле, рядом с контейнерами. Когда контейнеры переполнены, а машина долго не вывозит все эти отходы, люди бросают мусор прямо на землю и на дорогу. Свинство, конечно, но всем на это плевать.

Окна квартиры на первом этаже слева, как обычно, были черные, безжизненные. Лестничные пролеты на втором и третьем этажах мрачно освещались лампочками двадцатипятиваттками, которые еще не успели украсть. В подъездах сроду лампочки крадут — вечером, когда темно, шею свернуть можно. Не знаю, почему эти две еще не украли. Наверное, кто-то из жильцов специально вымазал их собственным калом, так многие делают, чтобы, значит, не выкручивали, и теперь эти зловонные лампочки никаким ворам даром не нужны.

Потом из подъезда вышли два каких-то типа в военной форме, и мне стало ясно, что они не поднимались выше первого этажа. Я бы увидел, если бы они спускались сверху. На нашей площадке всего три квартиры. Напротив меня жили пожилые и тихие алкоголики, ни за что не подумаешь, что пьяницы, если не знать. Интеллигентые и вежливые на вид. На улице строго под ручку ходили, и он, такой франт, вечно при галстуке, а на ногах — кроссовки, стоптанные, как у Дракулы из «Замка ужасов». Уж он такой галантный, слов нет, то и дело слышно «благодарю», «пожалуйста», «будьте так добры», а если столкнешься с ним в дверях, обязательно вперед пропустит. Возьмут, значит, бутылочку и спокойненько сидят у себя на кухне, квасят, а чтобы потом с пьяной рожей соседям на глаза показаться — ни-ни. Но соседей не проведешь, всегда все узнают, а хамелеоны эти протрезвеют и только после этого опять культурненько, под ручку, прутся в свой магазин. Даже жалко становилось их иной раз. Они-то думали, никто не знает, что они алкаши, но все об этом давно знали, виду только не подавали, а они продолжали изображать из себя добропорядочных граждан и трезвенников. Жили они в квартире № 76, и сейчас, наверное, живут, а справа от меня, в квартире № 77, жил бывший зэк, видели бы вы его без майки, весь в татуировках. Жил он с сожительницей, тоже бывшей зэчкой, не знаю, правда, есть ли у нее татуировки. Бывшие зэка — тоже алкаши, немного буйные, к тому же оба раньше болели открытой формой туберкулеза. Нигде они не лечились, только лопали и дрались между собой, и к ним то и дело приезжали из туберкулезного диспансера. Еще всех соседей гоняли в поликлинику, чтобы флюорографию прошли. И я, дурак, тоже проходил. Ни черта у меня не выявили. Уж лучше бы заболел тогда этим проклятым туберкулезом — глядишь, и крякнул бы.

Дураком надо было быть, чтобы не догадаться: эти бывшие зэка и пожилые алкоголики вряд ли станут интересовать военных. Остается квартира № 78, в которой до армии был прописан ваш покорный слуга. Влюбленный дезертир.

Военные долго стояли у подъезда и смотрели на мои окна. Вид у этих вояк был важный, словно каждый из них носил маршальские погоны. На машине я разобрал надпись: «Районный комиссариат». Дело ясное.

Долго они смотрели на мои окна, все глаза, наверное, проглядели, а потом запрыгнули в свой УАЗик и укатили. Не знаю, почему они вели себя так нагло и демонстративно. И машину поставили прямо под окнами. Наверное, думали, что дезертирская морда сидит, как крыса, дома в шифоньере и ждет не дождется, когда за ним придут. Дрожа от страха, вылезет из своего шифоньера, спокойненько откроет дверь и отдаст себя в лапы правосудия. Наивные.

Я вылез из-за контейнеров и хотел было отправиться домой, но тут из подъезда вышла женщина, на ней был темно-серый пиджак и такая же темно-серая юбка. Фигура — просто загляденье. Такая, знаете ли, штучка лет за сорок, которая знает себе цену и всегда выглядит так, будто только что из косметического салона. Женщина бальзаковского возраста. Из тех, что всегда мне нравились.

Проходя мимо, она с полуулыбкой посмотрела на меня. Взгляд был внимательный, оценивающий, и я, будь в тысячу раз наивнее, чем на самом деле, решил бы, что понравился ей. Но я-то понимал, что к чему. Не было во мне ничего такого замечательного, чтобы понравиться этой женщине. Хорошо хоть, что я в темноте стоял и догадался топор за спину спрятать.

Пахло от нее духами «Сальвадор Дали», и я, как привязанный, поплелся за ней, на запах этот. Шел следом минут пятнадцать, а потом под фонарем она вдруг оглянулась и увидела меня во всей, так сказать, красе. Лысый, страшный тип в окровавленной одежде держит в руках огромный окровавленный топор. Кто угодно испугался бы. Она как закричит, потом побежала. Я побежал в другую сторону. Ничего дурного я не собирался ей делать, но она-то этого не знала. Потому и закричала. Даже смешно стало.

В подъезде, как я и думал, не было никакой засады. Если бы кого-то и оставили пасти, тогда не стали бы подъезжать на своем УАЗике прямо к подъезду, да еще с демонстративной надписью на боку: «Районный комиссариат». Наверное, приезжали просто для порядка.

Ключом открыл дверь. Свет включать не стал, зажег в ванной десятка два свечей и зашторил окна. Нашел большую спортивную сумку и положил в нее топор. Наверное, он был не только в крови, но и в осколках костей, фрагментах ярко-желтой куртки и еще в каком-нибудь дерьме. Выяснять это я не стал и топор отмывать от крови и другого гномовского дерьма тоже не стал. Что мне, делать больше нечего?

Паутиныч торчал в своей паутине, и там я заметил еще одного дохлого таракана. Наверное, прибежал, как и первый, от соседей, зэков этих туберкулезных. Тараканов сроду у них было пропасть, и зэки иногда пытались от них избавиться: разрисовывали китайским карандашом плинтуса и кафельную плитку.

Хотел залезть в ванну, но горячей воды не было. В ледяной, сами понимаете, долго не посидишь. Такой облом, как сказала бы Эля. Впрочем, удивляться нечему — провинция. Сегодня нет горячей воды, вчера не было электричества, а завтра отключат и то и другое. Местные газеты пишут, что в магазинах дуром скупают свечи, а к зиме начнут торговать буржуйками, производство которых собираются наладить какие-то дельцы. Вот это предприимчивость, нечего сказать! Когда к 2017 году одичаем окончательно, останется наладить выпуск каменных топоров. Может быть, он поможет превращаться обратно в людей.

Телевизор включать я не стал. В катафалке по радио слышал, что там, откуда я убежал, опять начались военные действия. Значит, каждый выпуск новостей об этом только и твердит. Меня это совсем не интересовало. И не интересовала вся эта дурацкая реклама, призывающая купить «Галину Бланку» или «Нескафе», чтобы тут же выиграть кругосветное путешествие или кучу денег. Единственная реклама, которая мне нравится, это та, что рекламирует ненавистное мне пиво «Толстяк». Последнее время эту рекламу частенько крутят по ОРТ и РТР, Вы, наверное, и сами ее видели. Там еще такой толстячок, одетый Дедом Морозом, заходит куда-то, в офис, что ли, какой, где полно народу, а на стене висит плакат: «С 8 Марта!» Все спрашивают этого Деда Мороза: «Ты где был?» А он отвечает: «Пиво пил…» Представляете, с Нового Года по 8 Марта пиво лопал и в ус не дул. Это-то мне в рекламе «Толстяка» и нравится. По крайней мере, там прямо заявляют, что «время в компании с „Толстяком“ летит незаметно», и его можно лопать день-деньской, ни о чем на хрен не думая и потихонечку превращаясь в дегенерата. Конечно, все это для тех, у кого крепкий желудок. Мне, сами знаете, этот «антизапористый» напиток противопоказан. Уж лучше бы я выпил бутылочку выделений своей возлюбленной.

Словом, завалился я спать, а про эту проклятую кассету в коробке от комедии «Не может быть» старался не вспоминать. Прижал к груди розовый халатик, представляя, что обнимаю ее, и скоро уснул. Устал я, как собака.

Глава восьмая

1

В эту ночь мне ничего не снилось, хотя перед тем как заснуть, я думал о своей ласточке и надеялся, что она приснится. Был у меня раньше знакомый. Семен Пивкин, так он утверждал, что видел сон всего два раза в жизни. Дескать, первый раз ему приснилась Памела Андерсон, а второй — покойная Роми Шнайдер, и он, вроде бы зная, что это всего лишь сон, отрывался вовсю и перетрахал их во всех мыслимых позах. По крайней мере, он так рассказывал. Помню, я еще завидовал ему, счастливчику, потому что, например, сам сны вижу часто, почти каждый день, но всякий раз уверен, что все происходит на самом деле, даже если снится черт знает какая фантастика. Жаль, что в эту ночь мне не приснилась моя кошечка. Перед сном я размечтался: если вдруг приснится она, буду вести себя так, как во сне, а не как на самом деле. Без всякой робости буду вылизывать ей зад, нежные складочки розового влагалища и буду пить ее выделения, словно яблочный сок. Потом я кончу ей прямо в рот и мы станем целоваться, размазывая остатки спермы по нашим лицам. Но почему-то она не приснилась. Совсем ничего не приснилось.

Разбудил меня звонок в дверь. Я вскочил с тахты, как ошалевший, потому что спросонок показалось, что звонит она — три раза чуть коснется кнопки звонка, и паузы между касаниями одинаковые.

Хотел было открыть дверь, но, вспомнив вчерашних важных вояк на машине районного комиссариата, предусмотрительно выглянул в окно. Приехала Эля. У подъезда стоял катафалк.

— Привет! — сказала Эля, входя.

— Привет, — ответил я, потирая глаза. — Очень рад, что ты приехала. Правда, рад. К тому же в очередной раз хотел попросить тебя кое о чем… — Просить было стыдно, но деваться было некуда. — Съездить нужно в одно место. Километров шестьдесят отсюда. По делу, очень важному.

— Не успел проснуться — уже дела, — сказала Эля и вдруг всплеснула руками. — Ба, Роберт, ты опять в крови! Третий раз вижу тебя в крови. Первый раз — возле парка, когда я садилась в машину, а ты выбежал из кустов. Потом — когда я приезжала, а ты сказал, что у тебя носом шла кровь. Сегодня ты опять в крови. У тебя мания, что ли, пачкаться в крови?

— Хобби, — буркнул я. Не хотелось рассказывать, откуда эта кровь. Не догадался вчера переодеться и спал прямо в этой окровавленной одежде. Гном, наверное, был уже на небесах. Я подумал: интересно, как его будут хоронить? В обычном гробу или, может быть, сколотят небольшой ящичек под Гномов обрубок? Хотя, в общем, плевать мне было на это.

Эля смотрела на меня подозрительным взглядом. Вылитая моя тетя.

— Я начинаю тебя бояться, Роберт.

— Почему?

— Вдруг ты — вампир. Или оборотень. Или маньяк. Ты каждый раз в крови. Третий раз тебя в крови вижу. Ты считаешь, это нормально?

— Мне нужно съездить. Эль, — сказал я. — В одно место.

— Нет, ты скажи, нормально это или нет?

— Не очень далеко отсюда. Километров шестьдесят. Желательно прямо сегодня.

— Ты скажешь, почему ты весь в крови?

— Да, — сказал я. Не сегодня завтра «Столица „С“» и «Вечерний Саранск» напечатают на первых страницах фото окровавленного обрубка и придумают какой-нибудь броский заголовок, например: «В городе появился Расчленитель». Интересно, когда Эля прочитает, догадается, чьих рук это дело или нет?

— Говори.

— Сейчас?

— Да, сейчас! Или не придумал пока ничего подходящего?

— Придумал, — сказал я. — Вчера ночью я встретил…

— Ночью? Мы же распрощались вечером. После «Луна-парка» я отвезла тебя домой.

— Не пошел домой я.

— А куда ты пошел? — Вид у Эли был не только подозрительный, но и очень строгий. Форменный следователь. Работник прокуратуры допрашивает Роберта Дезертиро.

— Шляться пошел и встретил одного старинного приятеля. Подонок, каких не сыскать на всем белом свете. Пошли мы с ним пить пиво, обмывать нашу встречу, значит, а у него топор был огромный. Я попросил его посмотреть и ударил этим топором Гнома сперва в грудь, потом долбанул по спине, а когда он упал, отрубил ему на хрен руки и ноги. Кровь хлестала, как из фонтана.

— Все? — спросила Эля.

— Все, — сказал я и вдруг подумал, что хорошо бы заснуть летаргическим сном, а проснуться, когда она, моя ненаглядная, вернется. А если не вернется, не стоит и просыпаться. Спи себе до скончания века и смотри эротические сны.

— Странный ты человек, Роберт, — сказала Эля. — Я тебя совсем не знаю. Не знаю, что ты за человек. Иногда ты напоминаешь мне ребенка, маленького наивного малыша, а иногда говоришь такие страшные вещи, что я не могу понять, правда это или нет. — Она не поверила.

— Конечно же, нет, — сказал я, раз уж ей хотелось принимать правду за шутку. — Иногда я выдумываю разные глупости. Извини.

Казалось, Эля удовлетворилась моим ответом, даже про кровь больше не стала спрашивать.

— А ведь я тоже выдумала для тебя одну вещь, Роберт.

— Какую вещь?

— Вчера ты рассказывал о ней, своей пассии, и я подумала потом, а что если мне покрасить волосы в ее цвет, нарисовать на щеке родинку и одеться так, как она. Ты как на это смотришь?

Я представил Элю с выкрашенными волосами, нарисованной на левой щеке родинкой. Даже если обрызгать ее духами «Сальвадор Дали» и одеть в нижнее белье, которое валяется в ванной, все равно это ничего не изменит. Запах выделений из теплого влагалища, цвет глаз, форму губ и носа — все это у Эли не изменить. Все это останется ее собственным, так же, как и голос, походка, манера разговаривать и улыбаться. В общем, затея не была удачной. Как и в Эле, в ней было много наивности.

— Ну, что, Роберт? Я думаю так: твое чувство к ней зиждется на чисто визуальном восприятии, и стоит тебе увидеть девушку, внешне очень похожую на предмет твоих страданий, и ты переключишь на нее все свое внимание. Всю нежность и любовь отдашь тому, кто рядом, а о ней навсегда забудешь. Что, здорово я придумала?

Наивности в Эле было еще больше, чем я думал.

— Здорово! — сказал я как можно лицемернее.

— Тогда ты должен сказать мне, какой цвет помады она предпочитает, какого цвета у нее волосы, ну, и еще разные мелочи. У меня с собой помада — тринадцать оттенков — и краска для волос — четыре цвета; в руках у Эли был пакет со всеми этими причиндалами. Смех, и только. Надо ведь, до чего наивная девчонка. Вовсю старается, чтобы я забыл ее, но она, Эля, не знает, что это просто невозможно. — Я займусь этим прямо сейчас, а ты будешь мне помогать.

Я подумал, что, может быть, стоит подождать, пока Эля совершит свое жалкое перевоплощение, и позаниматься с ней любовью на тахте и в ванне, представляя на ее месте другую, но ждать не хотелось. Нужно было торопиться.

— Дело у меня есть, — сказал я. — Важное, говорю же. Давай сперва сгоняем, куда мне нужно, а потом начнем перевоплощаться. Я готов надеть парик и накачать мускулы, чтобы тоже стать похожим на мужчину твоей мечты.

— Ты и таким мне нравишься, Роберт, — просто сказала она.

Наверное, я ослышался. Кому может понравиться жалкий худющий уродец с огромными клыками, лысой башкой и стеклянными от постоянного страха глазами? Двойник Андрея Губина. С ума сойти.

2

И мы отправились в Нижегородскую область, в село Пикшень к моей тете. Правда, сперва заехали на заправку, и Эля на собственные деньги залила двадцать литров бензина. В моих карманах, сами понимаете, не звенело.

На выезде из города между двух столбов черт знает с каких пор уныло болтался плакат: «С праздником, дорогие сограждане». Плакат поистрепался, буквы были выгоревшие и, наверное, никто не знал, на какой праздник его повесили. Будь у меня ведро краски и стремянка, не поленился бы залезть на верхотуру и приписать после слова «сограждане»: «придурки, извращенцы, алкаши и подонки». И завершить все это жирным восклицательным знаком.

Эля молча вела свой мрачный катафалк и, наверное, представляла, как через несколько часов начнет превращаться в другого человека — женщину влюбленного дезертира. Я подумал, может быть, рассказать Эле о том, что я дезертир, но потом решил не рассказывать. Асфальт был разбитым, как после бомбежки, и мы ехали со скоростью пятьдесят километров. Через час должны быть на месте.

Проехали совхоз «Коммунар», знаменитый огромным яблоневым садом, а потом начались «кадышовские» дачи. Подобное убожество вряд ли где еще увидишь. Дачные домики были один нелепее другого: кабина от КамАЗа, шалаш из кусков рубероида, цистерна с надписью «Молоко» и небольшой дверцей. Был даже настоящий вертолет. Я сперва глазам не поверил, думал, померещилось. Стоит прямо у дороги, словно только что приземлился, а вокруг — кусты малины и крыжовника. Даже пропеллер был на месте и медленно вращался на ветру. К хвостовой части был привязан скворечник. Возле вертолета стоял старик с лопатой в руках и смотрел на дорогу. Шутки ради или чтобы не нарушать гармонию на своем дачном участке, он напялил на голову летчицкий шлем.

Я помахал старику рукой, высунув ее в открытое окно, но он, наверное, не увидел. Черт его знает, куда смотрел этот старик в нелепом летчицком шлеме. Может быть, на небо. Определял: летная сегодня погода или нет.

Минут через тридцать Мордовия кончилась, и вместе с Нижегородской областью началась хорошая дорога. Эля прибавила скорость. По радио крутили Энрике Иглесиаса и Уитни Хьюстон. На обочине видели десятка два ржавых и пыльных памятников. Через час пятнадцать мы были на месте.

3

В селе Пикшень живут странные люди — наивные и добродушные. Летом они вытаскивают из домов ковры, в каждой семье их по сто штук, не меньше, и моют их с порошком на берегу небольшого пруда. И сами купаются в этом пруду. Все знают друг друга в лицо и, уходя на работу или еще куда, частенько оставляют дверь незапертой. О ворюгах здесь и не слыхивали, а всего в двух километрах — Болдино, в котором когда-то было имение отца Пушкина, и знаменитое тем, что сам Александр Сергеевич в осень какого-то года написал там несколько своих бессмертных поэм. Все жители окрестных деревень страшно гордятся этим. В любом доме можно найти книгу «Болдинская осень», а каждый школьник покажет вам все места, по которым любил прогуливаться великий поэт.

Тети дома не было, и мы, прождав ее минут пятнадцать, решили пока съездить в Болдино, в музей-заповедник. Сам я, пока жил у тети, побывал в этом Пушкинском заповеднике раз сорок, но Эля оказалась здесь впервые, и ей было очень интересно. Правда, приехали мы не вовремя, потому что сам дом-музей был закрыт, на ремонт, что ли, но нам разрешили сходить в вотчинную контору, людскую, музей Сказок и еще черт знает в какие избушки, которые поставили совсем недавно. Содрали с нас, как за полную экскурсию. Грабеж не грабеж, но свинство форменное. Срубы избушек были новенькие, и только внутри некоторые предметы напоминали о прошлом: чугунки там почерневшие, разные самовары, иконы, домотканые коврики да еще пожелтевшие листы в вотчинной конторе, исписанные и разрисованные Пушкиным. Конечно же, рукописи не настоящие, всего лишь копии. В бронзовых чернильницах торчали гусиные перья.

Нас сопровождал гид — древняя старушенция лет под… ну, может, чуть моложе Александра Сергеевича. Она гремела связкой ключей, отпирая двери всех этих избушек, впускала нас и равнодушным голосом талдычила, что да как. Раньше я никогда не видел здесь этой старушенции. Напоследок она завела нас в музей Сказок, избушку, которую поставили незадолго до двухсотлетия со дня рождения Александра Сергеевича и о которой сам поэт не имел ни малейшего представления. Правда, внутри было красиво. Кругом картины и куклы всякие — персонажи из пушкинских сказок. Старик и старуха угрюмо разглядывали разбитое корыто. Балда отвешивал скупому попу щелбаны, а невероятно страшный чертенок бежал наперегонки с зайцем. Наш гид продолжал размусоливать о том, как Пушкину нравилось в Болдине и сколько замечательных произведений им здесь написано, но я-то знал, что все это — лажа, потому что приехал он в Болдино по делам на несколько дней, чтобы оформить папашино имение, и не смог уехать из-за того, что свирепствовала холера и везде на дорогах были наставлены карантины.

Эля несколько раз спросила о чем-то старушенцию, но та ничего не ответила. Я решил, что она глухая, как тетерев, и спокойненько сказал Эле:

— Знаешь, как Пушкин называл вдохновение?

— Как?

— Дурь.

— Не может быть, — сказала Эля.

— Точно тебе говорю. Наверное, он был наркоманом, и я давно это подозреваю. Дурь — наркоманское словечко, и многие из наркоманов — творческие личности. Обкурятся или обширяются, а потом на них нападает вдохновение. Где-то я вычитал, что каждый второй наркоман пишет стихи. Не веришь?

— Не знаю.

— Точно тебе говорю. Знаешь, кто был у Пушкина прадед? Настоящий псих. В припадке он убил свою жену и окончил жизнь в остроге. Дед у него тоже был псих. Однажды он уличил свою жену, бабушку Александра Сергеевича, в связи с французом-гувернером и запер ее в чулане, где она зачахла, а ее любовника приказал повесить.

— Сам Пушкин приказал повесить? — испуганно спросила Эля.

— Да нет, его дедушка сумасшедший.

— Нехорошо, молодой человек, оскорблять память великого поэта, — вдруг сказала старушенция, гид этот.

Оказывается, она все слышала и просто притворялась глухой, чтобы не отвечать на разные вопросы. Здорово это она придумала. Чешет себе и чешет о том, что знает, а если задают вопрос, на который не может или не хочет ответить, тут же притворяется глухой. Прежние гиды, которые были до этой старушенции, мне тоже не нравились. Некоторые, конечно, знали о Пушкине столько, сколько он, наверное, и сам не смог бы рассказать, но дело было в том, что все они говорили о нем, как о каком-то бесплотном, амебообразном и меланхоличном существе. Их послушать, так можно подумать, Пушкин только и делал, что с задумчивым видом расхаживал взад-вперед по окрестным лесам, слушая пение птиц, а потом садился за письменный стол и писал свои стихи. А ведь он был живым человеком! Пил вино, ел, ходил в туалет, страдал запорами (жаль, не довелось ему отведать «антизапористое» пиво «Толстяк»), приставал к деревенским девкам (всем известно, что Пушкин был страшным бабником) и, может быть, даже болел венерическими болезнями. Но разве нормальный гид будет об этом рассказывать? Да ни в жизнь! Только придурок вроде меня мог бы рассказывать ошалевшим посетителям музея-заповедника: здесь Александр Сергеевич мочился, здесь валялся в стельку, здесь он онанировал, вспоминая свою сладкую Наталью Николаевну, здесь думал о суициде, а здесь он вылизывал влагалище красивой и юной дочке зажиточного пасечника Ивана Вилянова.

В общем, расстались мы с этой старушенцией весьма недовольные друг другом. Она поковыляла в дом-музей, который был закрыт, на ремонт, что ли, а мы с Элей отправились бродить по имению. Я показал ей иву у пруда, которой больше двухсот лет. У этой ивы обломившаяся развилка, а ветки опускаются прямо в воду. У самой земли, сзади, давным-давно какой-то вандал перочинным ножом выцарапал на этой иве слова: «Здесь был Пушкин!» Надпись была на месте, и я тоже показал ее Эле. Особенно много таких надписей появляется после экскурсий школьников и пэтэушников. Все деревья и скамейки в беседках сплошь в этих словах: «Здесь был Пушкин!» Кощунство, конечно, но дуракам разве докажешь? Работники музея уничтожают эти надписи, а потом они появляются снова. Про надпись на иве они, видимо, ничего не знают, иначе давно бы отковырнули вместе с корой.

А вообще-то здесь все напоминает о Пушкине, так или иначе все к нему сводится. Вот и сейчас какой-то парень с унылой физиономией надумал фотографироваться рядом с ивой, а когда его девушка навела на него объектив и спросила: «А кто улыбаться-то будет?», он угрюмо буркнул: «Пушкин». Получилось смешно, хотя он наверняка и не думал шутить. Мы с Элей фыркнули, и девушка с фотоаппаратом тоже рассмеялась, а этот унылый парень даже не улыбнулся. Веселый тип, нечего сказать.

Вода в пруду была очень грязная и цвела. Несколько ребятишек возились у берега в тине, рядом с ними плавала автомобильная камера. Каждое лето здесь купаются ребятишки, иногда — взрослые. Странно, но никого не прогоняют из этого заповедного пруда.

— Искупаемся? — спросил я Элю. Спросил просто так, а она сразу согласилась и стала раздеваться.

Пришлось раздеться тоже. Лысый, страшный, как сказала бы моя тетя, в широченных семейных трусах, я полез за Элей в тину. Она шла впереди, и на ней были только узенькие красные трусики. Фигурка у нее была очень даже ничего. Ребятишки перестали плескаться и дружно принялись пялиться на ее голую грудь. Что с них взять? Было бы мне, как им, лет по девять-десять, я тоже бросил бы все дела и стал пялиться на голую девичью грудь. Сами понимаете, в их возрасте — это диковинка.

— Да-а, — сказал я. — Видел бы тебя сейчас Александр Сергеевич.

— Думаешь, я совсем без комплексов? — спросила Эля. — Просто у меня нет купальника.

Мы поплыли на середину, где вода была чище, и я почему-то здорово возбудился, плывя рядом с Элей. Наверное, потому, что иногда она поворачивалась на спину, плыла на спине, и ее грудь заманчиво блестела от воды и солнца. Я представлял, что плыву рядом со своей кошечкой, протягивал к ней под водой руку, касался ее ягодицы или плеча, и это прибавляло желания. Эля смеялась и пыталась отплыть от меня подальше.

— Роберт, ты утопишь меня! Я совсем не умею плавать!

— Плывешь же, вон как здорово.

— Ага, здорово, кое-как, а не здорово. Не подплывай, прошу, близко!

— Не бойся, если будешь тонуть, я тебя спасу. — Спасу. Вот чудак. Честно говоря, и сам пловец неважнецкий. В ванной торчать день-деньской — это да, умею, но случись куда-нибудь плыть, скажем, метров сто, и на третьем десятке пойду на дно, как топор. Самого хоть спасай.

— Лучше не топи меня, — сказала Эля, — тогда и спасать не придется.

— Думаешь, я правда спасти могу? Я сам хуже топора плаваю.

— Не смеши, Роберт!

— Тогда буду тебя страшить. Представь, что сейчас зеленый и раздувшийся утопленник пытается схватить тебя за ногу, чтобы утащить на дно. Он все ближе и ближе…

— Прекрати, Роберт! Ты сам, словно утопленник, тянешь ко мне свои зловещие щупальца… Блин, точно утону! — Эля поплыла к берегу, я за ней, а когда можно было встать на ноги, я обнял ее под водой и прижал к себе, к твердому и горячему жалу. Эля была сейчас очень хорошенькая, улыбалась, на волосах у нее блестели капельки воды, и все такое.

— Ты хочешь меня, Роберт? — спросила она.

— Как ты догадалась?

— А вот так! — Эля взяла в руку мое жалкое жало, стала ласкать его, а я под водой ласкал ей грудь. Соски были очень твердые, Мы стали целоваться, а потом я стянул с нее трусики, и она сама, чуть присев, поместила мое жало туда, где ему надлежало быть. По крайней мере, сейчас.

И мы стояли с ней по шею в этой грязной воде и занимались сексом, а ребятишки смотрели на нас и, наверное, думали, что мы просто целуемся. Кончил я прямо в Элю, но яд, наверное, все равно вытек из влагалища и пошел на корм рыбам.

Когда через несколько минут мы выбрались из пруда, ребятишки сидели на корточках возле нашей одежды. Хитрецы ждали Элю, чтобы вблизи получше разглядеть ее мокрую грудь. У одного мальчика в руках была удочка. На шее у него болтался деревянный крестик (видимо, все еще верил в несуществующего Бога), а волосы были выгоревшие от солнца, как у всех деревенских ребятишек.

— Что, есть здесь рыба? — спросил я. Сам знал, что ни черта здесь нет.

— Нету, — ответил мальчик с удочкой. — Одни лягушки и головастики. И пиявки.

— Врет он, — сказал другой мальчик. — Рыба здесь есть, мальки одни, синтявки, а он большую мечтает поймать. Но больших тут нету, — был этот мальчуган большеголовый, темноволосый и кудрявый. Не иначе потомок Пушкина. — А вы что, рыбу собрались здесь ловить?

— Да, — сказал я. — Камбалу.

Ребятишки деликатно засмеялись, продолжая смотреть на Элю восхищенными глазами.

— Нет здесь камбалы, — сказал мальчик с удочкой, а большеголовый, игнорируя меня, сообщил Эле:

— Врет он. Боится, что без него большую рыбу поймают.

— Врать нехорошо, — сказала Эля и, к разочарованию мальчишек, в особенности большеголового, быстро оделась. Я тоже оделся, но на меня никто не обратил внимания. Большеголовый так и крутился возле Эли, рассказывал ей какие-то байки. Было ясно, он от нее без ума.

Когда мы уходили, большеголовый, погрустневший, закричал:

— Приходите еще купаться! Здесь вода всегда теплая!

Вот чертенок, подумал я, смеясь. Вода была дьявольски холодная, наверное, на дне били ключи, а этот большеголовый явно был потомком Пушкина. Такой же бабник, шельмец.

— Приедем обязательно, — пообещала ему Эля. Ей и самой было смешно.

4

Потом мы стояли на знаменитом горбатом мостике, перекинутом через пруд, и разглядывали головастиков и мальков в цветущей воде, а после этого вернулись в Пикшень. Тети все еще не было, и мы зашли к соседям. Открыла Катя, в очках для подводного плавания, и я сперва не мог сообразить, для чего она нацепила эти очки. Потом выяснилось, что она резала лук на кухне. Войдя в дом, мы с Элей сразу поняли, что, очевидно, точно так же выглядел Ноев ковчег во время своего бессмертного путешествия: каждой твари по паре. Я уже говорил, что у них была пропасть животных — попугайчики, ежи, собаки, свинки морские, большеглазые экзотические лемуры, что ли, и еще черт знает кто. Весь этот зоопарк все время напоминал мне комедию «Эйс Вентура», потому что там животные тоже занимали весь дом.

— Проходите, проходите, — сказала Катя. Она всегда была очень гостеприимная. — Сейчас я закончу на кухне и напою вас чаем. Сергей еще с работы не пришел, так что я совсем одна.

— Заметно, — сказал я, а Эля улыбнулась.

— Давненько тебя не было видно, Роберт, — сказала Катя. Она знала, что я — дезертирская морда и три года хоронился у своей тети. Наверное, все село знает об этом.

— Пока дома живу, — сказал я. — Пусть тетя немного, думаю, отдохнет. Надоел ей, поди, как собака, — на самом деле вы знаете, почему я ушел от тети, но не станешь же говорить об этом всем подряд. — Мы на минутку, Кать. Тети нет дома, и я хотел спросить, не знаешь, где она? Мы сейчас уйдем.

— Где она, я не знаю, но без чая вас не отпущу. Как зовут твою девушку?

— Эля, — сказал я.

— Катя, — сказала Катя. У нее был огромный живот, и была она очень молоденькая, наверное, Элина ровесница.

Мы прошли в комнату. В одном кресле спал огромный дог по кличке Граф, другое облюбовали морские свинки, ежи бегали туда-сюда по голому полу, громко стуча своими когтями. На плече у хозяйки дома лениво развалился экзотический большеглазый лемур, что ли, (огромные глаза у бедолаги были в слезах, и я подумал, что Кате нужно было и ему нацепить очки для подводного плавания, чтобы не плакал от лука, значит), а на голове сидел попугайчик. Еще один порхал из комнаты в комнату, как ошалевший, и, наверное, тоже выбирал место, куда бы ему приземлиться. Долго не раздумывая, он сел Эле на голову.

— Ой! — сказала Эля.

— Не бойся, не бойся, — успокоила ее Катя, а потом, когда она ушла на кухню дорезать свой лук, Эля шепнула мне:

— Как бы не обкакал меня.

— Ничего страшного, — ответил я. — Это тебе не птеродактиль или как там его, ящер летающий, у которого какашки размером с твой катафалк. Шлеп — и тебя не видно. А здесь вон какая крохотуля.

Попугайчик клювом и лапками перебирал Эле волосы. Наверное, решал, накакать ему на них или нет. Присесть в комнате было некуда. Оба кресла, как уже сказал, были заняты, а во весь диван развалилась подруга Графа — Альма. Как и Катя, она была в положении, ждала малыша. Неловко было спихивать будущую маму на пол, вдобавок рядом с ней спал второй экзотический лемур, что ли, и мы так и стояли посреди комнаты с ободранными голыми стенами. Пол тоже был голый и ободранный. Наверное, это был единственный дом на все село, где не имелось ни одного ковра. Зато живности — пропасть. Не хватало лишь парочки обезьянок породы бонобо.

Потом Катя позвала нас на кухню, и там наконец мы уселись на табуретки. Стали пить чай. Катя сняла очки, а глаза у лемура, что ли, все еще слезились.

— Наплакался, дурашечка, — ласково сказала ему Катя.

— Нужно было ему тоже очки нацепить, — сказал я.

— Не догадалась вот, — смеясь, ответила Катя.

— Когда станешь мамой? — спросил я, хотя и так знал, что рожать Кате в октябре.

— Скоро. В начале октября.

— С ума не сойдете с маленьким ребеночком в этом зверинце?

— Не сойдем. Сергей будет помогать.

Я пил чай и, честно говоря, завидовал Кате и Сергею. Счастливые. Любят друг друга, ждут ребеночка, а вся эта живность любит их и будет любить их ребеночка. Сергей — хороший, с Катей всегда очень ласков, и каждому понятно, что им хорошо вместе. Завидовал, да. Такая я сволочь.

Катя подносила чашку к губам, а глаза мечтательно смотрели сквозь стену. Наверное, представляла, как будет скоро стоять у детской кроватки и убаюкивать своего малыша. Сергей будет стоять с другой стороны кроватки и, одновременно покачивая ее, они будут смотреть друг на друга влюбленными глазами. Тихая семейная идиллия. Наверное, это и есть настоящее счастье. Дай-то несуществующий Бог, чтобы они никогда не разлюбили друг друга и умерли в глубокой старости в один день.

Потом я попросил Катю показать Эле могилу котеночка, и она повела нас в самый конец огорода, где у забора лежал небольшой надгробный камень без надписи. Здесь похоронен их маленький персидский котеночек. На камне лежал букет из ромашек и васильков.

Я подумал, что со временем, когда перемрут все их питомцы, здесь будет целое кладбище. Кладбище домашних животных (прямо по Стивену Кингу, черт бы меня побрал!). Еще я подумал о Гноме. Этого подонка мне совсем не было жаль. Сумка с огромным топором валялась в катафалке. Наверное, там было для него самое подходящее место.

5

На этот раз тетя была дома. Так и опешила, увидев своего племянничка.

— Ты чего здесь делаешь, Роберт?

— В гости пришел. Нельзя?

— Конечно же, можно, но не следует разгуливать по улицам в твоем положении.

— А что следует делать в моем положении? Сидеть, как крыса, в подполе? Ну да, я и забыл, что я — дезертирская морда, а еще — псих. Если мне нужно вылезти из подпола, то только для того, чтобы сходить в дурацкую церковь, хлобыстнуть кагорчику и причаститься, или же — отправиться на прием к психиатру.

— Неразумно разгуливать по улицам, Роберт, — уже мягче сказала тетя. — Очень неразумно.

Она смотрела на меня строго и немного растерянно. Наверное, не думала меня увидеть.

— Надеюсь, приехал, чтобы остаться? — спросила тетя.

— Нет, приехал по делу. Кое-что спрошу, а потом сразу уеду.

— Тогда спрашивай, — равнодушным тоном произнесла тетя. Дескать, плевать на тебя. Но я-то знал, что у нее просто такая манера разговаривать, а на самом деле она здорово переживает из-за меня.

— Где он живет?

— Кто?

— Ну, бизнесмен на «Тойоте». Голубоглазый брюнет, который страдает от геморроя.

Тетя поняла, о ком я говорю, но вот про геморрой, скорее всего, ей ничего не было известно. Не такие они простаки, чтобы дать ей посмотреть ту видеокассету.

— Ты зачем сюда приехал? — лицо у тети сделалось еще серьезнее.

— Чтобы спросить об этом, — спокойненько ответил я. Подошел к зеркалу и, оскалившись, полюбовался на свои клыки. Чудо, а не клыки. Сам Дракула в стоптанных кроссовках из «Замка ужасов» мог бы позавидовать.

— И это тебе нужно?

— Да, нужно.

— Для чего?

— Поговорить хочу.

— С ним?

— Нет, с ней.

Ни один мускул не дрогнул на тетином лице, ничем не выдала, что ей все известно о лжезахоронении. Она знала все это, да, но продолжала притворяться. Дескать, хочу услышать от тебя, Роберт, что ее нет в живых, чтобы потом лить лицемерные слезы и вместе с племянничком навещать ее убогую могилку. Хотя я и люблю свою тетю, противно стало, честно говоря, до невозможности. Хороший она человек, добрый. Не потому, что родственник, а потому, что на самом деле хороший. Но когда видишь, как хороший человек пытается хитрить и лицемерить, а ты это прекрасно знаешь, становится противно.

Я не стал играть с тетей в прятки и напрямую выдал ей все, что мне было известно, и все, до чего додумался сам. Не стал лишь говорить, что раскапывал могилу, просто сказал: знаю, что жива, и все. Говорил я спокойно и убедительно, и совсем не волновался. Иногда я здорово волнуюсь, бывает даже от волнения слова не могу выговорить — спазмы какие-то мешают в груди.

Тетя слушала внимательно и не перебивала. Она меня прекрасно поняла, не стала ничего доказывать и устраивать допросы, просто спросила:

— Зачем все это тебе нужно?

— Хочу попрощаться с ней. Попросить прощения за все, что причинил ей, и уйти… из ее жизни. Совсем. Я понял, что не нужен ей, что она любит своего бизнесмена, так зачем же я буду мешать им, мечтая, что она когда-нибудь вернется ко мне? Она никогда не вернется. Я понял это. Я все-все понял.

Наверное, тетя своим ушам не верила.

— У меня и девушка есть. Очень хорошенькая. Потом познакомлю вас. Она на улице.

— Чего же не войдет? Пригласи! — видели бы вы, как она обрадовалась.

— Нет, торопимся мы, сейчас уедем. Сгоняем к ней, а потом, после того как я с ней поговорю, попрошу прощения, мы вернемся, идет?

Тетя посмотрела в окно. Эля стояла возле катафалка, ждала меня.

— Это вы, значит, приехали на этой машине?

— Да, мы. Тебя не было, и мы заходили к Кате.

— Ну и корытище! Лимузин, что ли, свадебный?

— Нет, катафалк.

— Тьфу ты, черт! Правда, что ли?

— Ага.

Тетя отошла от окна.

— Хорошо, Роберт, я скажу, где они живут, но пообещай, что не натворишь глупостей, а потом сразу приедешь ко мне.

— Ладно, приеду, — я сел на диван, на который вместо покрывала был наброшен толстенный ковер. У тети полно еще пыльных ковров. Каждое лето, как все жители села, она стаскивает их на пруд и драит с порошком. В июне я тоже принимал в этом участие.

— Не ладно, а обязательно приезжай. Домой тебе появляться нельзя…

— Почему это? — спросил я, а сам сразу подумал о машине районного комиссариата.

— Тебя ищут, Роберт. Но я очень рада, что ты наконец решил выбросить из головы всю эту блажь, сам знаешь, она тебе не пара. И, раз ты понял, что она не для тебя, хочу признаться вот в чем. Познакомилась она с Павлом — вон как, оказывается, зовут голубоглазого соперника, — еще когда ты был здесь, дома, долго встречались, и она, бедняжка, разрывалась между вами. Наконец, выбрав Павла, она все рассказала ему. Не знаю подробностей, но сперва он был в шоке, даже хотел бросить ее, но потом, поняв, что любит ее, не придумал ничего лучше, как отправить тебя на войну, связи у него большие, а тебе как раз подоспело в армию идти. Понимаешь, они специально тебя туда отправили, потому что она не была против, лишь бы из бавиться от тебя, а ты взял и убежал. Пока ты жил у меня и не допекал их, все было нормально, и они ничего не предпринимали, думали, ты все понял и успокоился, раз она с другим, но когда ты пришел домой и выложил ей, что любишь ее и всю эту блажь, они запаниковали и решили опять действовать. Придумали историю с могилой, гроб пустой похоронили, памятник поставили, и он тебе сообщил, что ее сбил автомобиль. Думали, ты успокоишься, но ошиблись. Не знаю, как, но они поняли, что ты разрывал могилу и проверял гроб. И они испугались, Роберт, очень испугались. Она, бедняжка, от страха ночей не спит, лекарства пьет от нервов. Они решили, что ты вообще ненормальный, понимаешь? И тогда он опять позвонил куда следует, в военкомат, значит, и тебя должны были вчера забрать. Из военкомата им уже сообщили, что ты шлялся где-то или просто не открыл, я была у них сегодня. Дверь выламывать не стали, но тебя все равно заберут, не сегодня так завтра… И, может, это к лучшему, Роберт, потому что они сами превратились в страшных людей, не понимаю их, совсем не понимаю. Мне кажется, они готовы кого-нибудь подослать, чтобы избавиться от тебя. Он без ума от нее, на руках носит и все прихоти исполняет, любит по-настоящему, но как услышит про тебя, зеленеет от ненависти. А ведь она и сама не святая.

— Кого подослать, не понял?

— Убийцу, кого же еще! Но теперь, думаю, все будет нормально. Они только и ждут, чтобы ты оставил ее в покое. И он, и она хотят этого. Но все равно, после того как поговоришь с ними, приезжай сюда, домой ни ногой, мало ли что, а потом я сама поговорю с Павлом, чтобы помог сделать тебе амнистию или что там еще. Она тоже попросит, и он сделает, ей он никогда не отказывает. Он все может. У него большие связи и большие деньги. Раньше он работал в милиции, у него высокий чин — подпол, знаем, как же, — а сейчас занимается бизнесом. Заключает крупные сделки, прокладки женские продает и памперсы…

Я еле сдержался, чтобы не засмеяться. Вот так делец! Я думал, он занимается продажей оружия или, на худой конец, контрабандой наркотиков, а он, оказывается, торгует памперсами и прокладками. Смех, и только!

— Он поможет, Роберт. Я попрошу, и она попросит. Для нее он все сделает. Хорошо, что ты поумнел. Очень хорошо.

Я поднялся.

— Пойду.

— Хочешь, я поеду с тобой к ним?

— Нет, не хочу. Один поговорю.

Тетя выглядела повеселевшей. Племянничек — ее головная боль. Она радовалась, что он стал умнеть.

— Потом сразу приезжай сюда, не шляйся, хорошо?

— Хорошо.

Тетя назвала адрес бизнесмена. Он жил в собственном, недостроенном особняке на окраине Саранска.

— Познакомишь хоть со своей девушкой?

— Да, вечером. Она очень хорошая. Ее зовут Эля.

Тетя была за меня рада, но все равно, наверное, в толк не могла взять, каким образом я нашел себе девушку. Она-то думала, что все это время я сидел дома, но я, черт бы меня побрал, где только не побывал за эти дни. Даже в гробу спал.

И я ушел. С Хрюшей и Филей, привязанными к будке позади дома, забыл попрощаться. В отличие от кроликов Степашек и безымянных кур, они всегда были мне рады, когда я навещал их. Особенно рад был боров Хрюша. Завидев ведро с помоями в моих руках, он приветствовал меня радостным хрюканьем. И я тоже всегда был рад слышать это хрюканье.

6

Тетя смотрела в окно, когда мы отъезжали от ее дома. Она смотрела на меня с умилением. Думала, ее племянничек действительно поумнел. Откуда ей было знать, что я задумал убить свою возлюбленную и ее кавалера?

7

Мы отправились обратно, на родину, так сказать. Когда подъезжали к Болдину, по радио, настроенному на «Европу Плюс», зазвучала очень грустная песня в исполнении Тани Булановой. Правда, название песни полно оптимизма: «Мы будем вместе». Черта с два, подумал я. С человеком, которого люблю больше всего на свете, мне никогда не быть вместе. Я ей не нужен, и она пыталась избавиться от меня примитивно и жестоко, как когда-то Элин дедушка пытался избавиться от своей кошки: топил ее, душил, потчевал дробью из ружья, а под конец долбанул топором по башке. Дедушка — старый, мастер на все руки, гробы с крестами строгает, и от него вполне можно ожидать любой пакости. Но от нее… ласточки моей ненаглядной, кошечки нежной… Представляете? Чего только не перепробовала, пытаясь от меня избавиться. Словно она никогда не целовала меня, не прижималась щекой к моей тощей груди и не говорила что-нибудь хорошее. Да, говорила. Правда, редко. Чаще всего она молчала в минуты близости или, плача, говорила, что «все это было в последний раз». Но иногда, распаленная моими жалкими ласками, становилась совсем другой, и в такие моменты она особенно мне нравилась, потому что требовала новых поцелуев и говорила, что любит меня. Я, дурак, верил всему и молчал, не смел сказать, что тоже люблю ее, черт бы меня побрал, такого скромнягу. Сейчас-то я понимаю, что в такие минуты с ней можно было делать все, наслаждаться разнообразием секса, и все такое, но — поздно, поезд ушел. Теперь она совсем превратилась в тварь вместе со своим торгашом. Пытались от меня избавиться, а я оказался живуч как кошка — осталось угостить зарядом дроби и огреть по башке топором. Не хотелось о них думать, злой был на обоих. Еще до тетиного откровения был злой.

— Роберт, тебе какие женщины больше нравятся? — вдруг спросила Эля.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Хочу знать.

— Хорошо, — сказал я. — Только ты не обижайся, ладно?

— Ладно.

— Мне нравятся «в годах». Женщины бальзаковского возраста, — сказал я и вспомнил женщину, за которой тащился вчера вечером и от которой пахло духами «Сальвадор Дали». Наверное, если ее раздеть, фигура будет не хуже, чем у Хизер Козар.

— Ну, это не новость! Ты уже говорил, что любишь старушек.

— Чего же еще ты хочешь знать?

— Что тебе нравится вообще. Я хочу понять, чем мне руководствоваться, когда начну перевоплощаться. То есть: или мне стать копией твоей кикиморы, или подстроиться под тот образ, вернее, облик, который ты ценишь и ищешь в других женщинах. В одной, например, может нравиться одно, во второй другое и так далее. Я выберу из каждой понемножку и стану твоим идеалом.

Я улыбнулся. Совсем забыл, что у Эли в пакете помада — тринадцать оттенков — и краска для волос — четыре цвета.

— Если говорить про вообще, мне нравится, когда от женщины пахнет духами «Сальвадор Дали», возле ее глаз — усталые морщинки, а сама она — воплощение материнства. Я хочу сказать, что рядом с ней можно почувствовать себя маленьким мальчиком, которого она не даст в обиду. Понимаешь меня?

— Не совсем, — сказала Эля. — Филиппа Киркорова могу понять, потому что он женился на Пугачихе из-за денег.

— Думаешь, он женился обязательно из-за денег?

— Из-за денег, конечно!

— Не уверен.

— А я уверена! Неужели старуха в постели лучше молоденькой?

— Никто не говорит тебе про древних старух, — возразил я. — А Алла Борисовна еще очень привлекательная женщина, серьезно говорю, и ведь у каждого человека свой вкус, правда?

— Ладно, оставили Филиппа и Пугачиху. Но тебе-то действительно нравятся старухи?

— Я уже сказал, Эль.

— Хорошо, старухи так старухи. Духи я куплю, морщинки, как и родинку, нарисую. Потом скажешь, в какой цвет мне покрасить волосы и губы. Волосы, может быть, придется отрезать. Кстати, когда ты говорил, что готов ради меня отрастить косу и накачать мускулы, я забыла сказать, что это необязательно. Если человек уже мне понравился с первого взгляда, таким, какой он есть, все остальное не имеет значения. А мускулистых дегенератов я вообще терпеть не могу.

Наверное, я снова ослышался. А уж если я действительно такой красавец, может, предложить свои услуги популярным журналам, и мои обольстительные фото украсят свежий номер. Вот Роберт Дезертиро лежит в ванне, задумчиво смотрит в объектив, и весь в хлопьях белоснежной пены. Вот стоит перед большим зеркалом, сам голый, вокруг бедер полотенце, и намыливает пеной для бритья щеки, намереваясь бриться. Вот торопится на свидание, при галстуке и в белой рубашке, смотрит на часы «Омега», боится опоздать. А вот и разглядывает журнал «Плейбой», номер с облизанной на каждой странице Хизер Козар, а в руке у Роберта Дезертиро дымится «Лаки страйк».

Обратно ехали той же дорогой и снова видели на обочине ржавые и пыльные памятники. Снова видели убогие «кадышовские» дачи: камазовские кабины, цистерны с надписью «Молоко», шалаши всякие и этот вертолет, к хвостовой части которого был привязан скворечник. Правда, старика в летчицком шлеме уже не было.

— Вспомнила! — вдруг сказала Эля. — Меня отчим прибьет! Обещала ему машину отдать, заехать за ним на дачу, а опоздала, блин, на два часа.

— Все из-за меня, — сказал я. — Давай поговорю с ним, объясню, что я виноват, и он не станет тебя ругать.

— Не надо, Роберт, — сказала Эля. — Вдруг и тебе попадет. Лучше я скажу, что колесо проткнула вместе с запаской и долго стояла на дороге. Сейчас мы заедем за ним. Ждет, наверное, упырь этот. Заберем его, а потом он отвезет нас к тебе, идет?

— Идет, — сказал я. Эле не терпелось начать перевоплощение.

8

Дачный домик был вполне приличный, из красного кирпича, одноэтажный. У открытых ворот стояли корзины с разными овощами, мешки какие-то.

Эля посигналила. Приехали, дескать. Выходи, упырь.

Вышел Элин отчим, и одет он был совсем не поданному. Этот щеголь красовался в костюме, белой рубашке, на шее — пестрый галстук.

Я его сразу узнал, хотя он и был без своего серого пальто. Тот самый тип, любивший много лет назад бывать на представлениях, которые устраивали сестры Филькины из 84-й квартиры. Тип, у которого на носу то ли большая родинка, то ли бородавка, черт бы ее побрал, а на каждой руке — по часам. Я сразу узнал этого подлеца, и, глядя, как он загружает в багажник катафалка все эти корзины и мешки, я вспомнил о своем подозрении. Когда Эля сказала, что отчим приставал к ней, я почему-то сразу подумал про этого господина. Да, так и подумал. Я всегда был уверен, что он виноват в исчезновении Тани Мироновой. Не утащили же ее инопланетяне!

С Элей отчим не разговаривал, видимо, выражал ей свое презрение, а на меня смотрел так, будто и вовсе готов был сожрать. Мерзкий тип. Действительно — вылитый Верзила. И дыхание у него было мерзкое. Это я почувствовал, когда он сел за руль, рядом со мной, а Эля забралась в багажное отделение, где стояли корзины с овощами и все эти мешки. Могилой несло из его пасти. Я хорошо это чувствовал, хотя он и поджимал чопорно губы. Захлопнув дверцу, он вытаращил на меня свои жабьи глазищи, которые за толстенными стеклами очков казались невероятно огромными. Если бы я носил такие очки, близко побоялся бы к машине подходить, не только там за руль садиться.

Я залез назад, к Эле, лишь бы не видеть эту противную морду, но Эля не пересела на мое место. Наверное, тоже не горела желанием лицезреть своего отчима. Мы поехали с ней в багажном отделении катафалка, и этот очкастый деспот специально прибавлял скорость на кочках и плохой дороге, чтобы, значит, нас хорошенько растрясло, и, я готов поклясться, если бы кому-нибудь из нас захотелось в туалет, он ни за что бы не остановил.

Эле не пришлось оправдываться за опоздание, потому что отчим ни о чем не спрашивал ее, лишь брезгливо зыркал на нас в зеркало заднего вида.

— Вы хорошо водите машину, — вежливо сказал я, поглаживая незаметно Эле ногу. — Наверное, у вас большой стаж? — честно говоря, ни черта он не умел водить. Ехал как попало, хуже Эли, и нам сигналили со всех сторон: посторонись, дескать, чайник.

Вместо того чтобы ответить, этот горе-водитель взял и выключил магнитолу. Наверное, решил поубавить нам комфорту, а нас с Элей это только рассмешило. В открытую смеяться не стали, лишь, отвернувшись в сторону, тихо фыркнули. Я гладил Эле колени, она держала свои руки на моих.

— Стаж у него большой, — шепнула мне Эля. — Всю жизнь водит машину, но ездить так и не научился. Зря говоришь.

— Хотел ему приятно сделать, — шепнул я в ответ. — А раньше какая у него была машина, не знаешь?

— Знаю. «Москвич-412» малинового цвета. Он ездил на нем лет двадцать пять, до тех пор, пока не купил этот «Форд». «Москвич» и сейчас у него сохранился, в гараже гниет. А почему ты спросил?

— Так, — сказал я и представил себе картину семи- или восьмилетней давности: маленькая девочка, красавица, умница, которая сочиняет стихи, выходит из дому и направляется в школу. Уроки выучены, и она идет в приподнятом настроении, предвкушает пятерки. Останавливается «Москвич-412» малинового цвета, и взрослый дядя в очках, с огромной родинкой на носу, открывает дверцу и, дружелюбно улыбаясь, предлагает девочке довезти ее до школы. Но девочка не наивная дурочка, хорошо помнит, что каждый день твердят ей родители: никуда не ходи с незнакомыми людьми и не садись к ним в машину. Не обращая на дядю внимания, девочка идет дальше, но он едет за ней следом и, улыбаясь еще дружелюбнее, говорит, что видел несколько раз, как девочка выступала, читая свои стихи. И он с самым серьезным видом декламирует какой-нибудь ее стишок, может быть, про Снеговика (я наизусть помню этот стишок), который любил сидеть в холодильнике и поэтому все время мерз. Еще дядя говорит, что стишок очень ему понравился, и спрашивает девочку, не хотела бы она выступать на настоящей сцене? Дескать, он руководитель какого-нибудь там детского театра и набирает талантливых ребят. Девочка заинтересованно останавливается, дядя начинает внушать ей доверие. Разве может человек, который выискивает талантливых ребят для своего театра, сделать ей плохо? Не Карабас Барабас же он!

И девочка забывает о том, что говорили ей родители. Забирается доверчиво вместе со своим ранцем (и этот ранец я хорошо помню: желтый, весь в наклейках) в автомобиль веселого малинового цвета, который со временем дядя поменяет на мрачный катафалк.

Дядя сам захлопывает за девочкой дверцу, потому что «Москвич-412» — это такой сарай, в котором захлопнуть дверцу с первой попытки под силу не каждому взрослому. У девочки силенок явно недостаточно, но дядя сильный. И, когда он перегибается через девочку, чтобы захлопнуть треклятую дверцу, она чувствует эту силу и видит его здоровенные волосатые руки. Дядя незаметно смотрит по сторонам и убеждается, что их никто не видел. Девочка, из-за которой он специально приходил на детские представления, в его власти. Автомобиль трогается.

«Куда мы едем?» — спрашивает девочка, когда автомобиль проезжает мимо школы. Дядя молчит. Его улыбка из дружелюбной превращается в зловещую. Так же зловеще поблескивают из-под толстенных линз жабьи глаза.

На двери нет ручки, чтобы открыть ее изнутри, и девочке остается лишь сидеть, вжавшись в сиденье, и тихо плакать. Девочка понимает, что она в западне. Кап-кап… Ее слезы падают на белый передничек, какие носят девочки начальных классов, но детские слезы не трогают подонка.

«Сейчас, сейчас, — похотливо шепчет он. — Сейчас мы приедем. Будешь рассказывать мне свои стишки. Дядя разбирается в юных дарованиях…»

И малиновый «Москвич» с маньяком за рулем и несчастной девочкой на переднем пассажирском сиденье мчится прочь из города, мимо ржавых и пыльных памятников на обочине, мимо живых людей на остановках, мимо равнодушных постов ГАИ, мчится в лесную чащу, в неизвестность…

9

— Почему ты спросил про «Москвич»? — повторила Эля. Мы продолжали трястись в багажном отсеке катафалка вместе с корзинами, мешками и остальной тряхомудией.

— Просто так, — сказал я и подумал, что свои дальнейшие планы мне придется немного изменить. Еще я представил себе такую картину: Роберт Дезертиро, арендовав у Элиного отчима катафалк, раскатывает на нем по городу, словно герой ужастика «Фантазм», и делает из подонков и негодяев карликов, отрубая им руки и ноги. «Поздравляю, ампутация прошла успешно! Вы — мертвец!» Но загвоздка в том, что нормальных людей в нашем захолустном городишке почти нет, честное слово, раз, два и обчелся, — и Роберту Дезертиро пришлось бы трудиться день и ночь, размахивая огромным Гномовым топором, пока на городских улицах не осталась бы одна малышня. И Роберт Дезертиро навеки поселился бы в этом преображенном городке и, разъезжая на своем катафалке по улицам, стал бы следить за тем, чтобы ни один волос не упал с головы ребятишек, чтобы ни один подонок не смел их обидеть. А когда они, повзрослев, сами превратятся в подонков и ублюдков, он станет отрубать и им руки и ноги.

Наш горе-водитель молчал, словно воды в рот набрал, Эля, наверное, все мечтала о своем перевоплощении, а ваш покорный слуга лихорадочно соображал, как бы сделать так, чтобы, высадив Элю, остаться с маньяком наедине. Не буду вдаваться во все эти неинтересные подробности, но мне это удалось. Оказалось проще простого. Эле я сказал, что мне срочно нужно еще кое-куда, и она сперва разобиделась, но потом, когда я сказал, что вечером буду ждать ее у себя дома, она успокоилась. А маньяка-огородника мне удалось здорово заинтересовать, наболтав, что у меня на даче есть очень редкие сорта моркови, огурцов и еще черт знает какой петрушки, и, дескать, всем этим добром я готов поделиться совершенно бесплатно. Глаза у него на халяву разгорелись. Он поверил, лох этот, а мне, прямо как Незнайке на Луне, осталось организовать акционерное общество гигантских растений. Одна акция — один фертинг. Каждый огурец размером с катафалк.

Высадив Элю, мы приехали в какое-то садоводческое общество «Резинотехник», и я бойко показывал дорогу: туда, сюда, теперь прямо. Выбирал, значит, тихое местечко, а сам был здесь впервые. Элин отчим все выспрашивал у меня, что это за семена. Дескать, как называются, откуда их привезли и не прихотливы ли для нашего климата? Я отвечал, что не знаю, как называются, откуда их привезли тоже — черт знает, но зато известно точно, что все эти растения очень неприхотливые и не боятся лютого мороза. Разгребай лопатой снег, а под ним овощ — целехонек и невредим. Заврался, короче, хуже некуда.

Элин отчим, что-то заподозрив, призадумался. Остановил машину, посмотрел время особым манером (сперва взглянул на часы на левой руке, потом — на правой) и спросил, давно ли я знаком с Элей?

— Не очень, — сказал я. — А почему вы остановились?

Жабьи глаза, многократно увеличенные толстым стеклом, вызывали отвращение.

— Ты куда привез меня, дружок? — и он улыбнулся.

10

Сумка с топором лежала у меня на коленях, замок-молния был расстегнут. Я сидел рядом с этим чудовищем и не знал, что ему ответить.

— Ты куда привез меня, дружок? — повторил он.

— На детское представление, — наконец-то сказал я. И, тоже улыбнувшись, показал ему клыки. Он меня совсем не помнил. Прошло много лет. Наверное, и раньше-то не замечал, потому что всегда смотрел исключительно на Таню. Он оживлялся, когда она читала свои стишки, начинал сморкаться, вытирал бородавку на носу, а потом прятал руки в карманы пальто, которые наверняка были распороты, сами понимаете, для чего. После выступления Тани он сразу уходил.

— На какое еще представление? — спросил он, продолжая улыбаться, и вдруг добавил панибратским тоном: — Ты — Доктор Зло?

Наверное, насмотрелся недавно «Остина Пауэрса», а шляпы на моей лысой башке не было.

— Нет, я — Роберт Дезертиро. Покровитель несчастных и мертвых малышей.

— А я думал, ты — Доктор Зло, — продолжал он шутить и панибратствовать.

— Куда ты дел труп? — спросил я напрямик и сунул в сумку руку. Кровь на рукоятке топора давно подсохла.

— Какой еще труп, Доктор Зло? — не знаю почему, но этому подонку было весело. Наверное, это я был такой смешной. Смешной и совсем не страшный.

— Труп маленькой девочки. Куда ты подевал его, после того как поглумился над Таней? Что ты заставлял ее: читать тебе стишок про Снеговика или делать тебе минет? Ведь ты любишь маленьких девочек, а, господин Маньяк? Или, может быть, она жива и до сих пор томится в каком-нибудь сыром подвале, сидит на цепи, а?

— Не понимаю, молодой человек, о чем ты говоришь. Ни малейшего понятия…

Мне показалось, он хитрит. Руки у него здорово дрожали, когда он закуривал. И улыбаться перестал.

— Девочка идет в школу, — сказал я, понимая, что сам рассуждаю, как маньяк, — на спине — желтый в наклейках ранец, а навстречу ей…

И тут он бросился на меня. Сдавил шею своими ручищами и стал душить. К разным неожиданным штучкам я был готов и сразу ударил его топором в грудь, прямо через сумку, прямо в солнечное сплетение. Раз, два, три… Он отпустил меня и стал ловить ртом воздух, сделавшись совершенно беспомощным, но для верности я ударил его в грудь еще пару раз. Потом я обежал машину и вытолкнул маньяка из салона на дорогу. Очки упали рядом, и я раздавил их. Осколки разлетелись по грунтовке и блестели под солнцем, словно бриллианты.

Я вытащил из сумки топор. Маньяк валялся на спине, широко раскинув руки и ноги, — мне только это и было нужно. Я подумал, а вдруг Элин отчим не имеет к исчезновению Тани никакого отношения, и все это — мои домыслы. Но мне почему-то было на это плевать.

Я принялся за работу, а когда почти закончил, увидел, что навстречу едет машина. Мощный удар топора — и от тела отделилась еще одна рука, правая, с часами на окровавленном запястье. Левую руку и обе ноги я уже успел отрубить.

Машина подъезжала все ближе. Люди в ней, наверное, не видели, что происходит, но водитель вовсю моргал дальним светом, требуя убрать с середины дороги широченный катафалк — разъехаться невозможно.

Я спрятал топор, испачканный свежей кровью, в сумку и потрусил прочь, дачами, оврагами и помойками. Попалось даже небольшое кладбище, но я не стал на нем задерживаться, чтобы разглядывать на памятниках таблички и фотографии. Я спешил на дачу, с которой мы забрали Элиного отчима, черт бы его побрал, и там (добирался пешком) я стал рыскать, словно голодный пес. Мне казалось, что где-нибудь на участке обязательно удастся обнаружить тайник или сырой подвал, в котором на цепи сидит повзрослевшая и одичавшая Таня, но ни черта я там не нашел. Еще я искал желтый в наклейках ранец и был уверен, что он здесь, на даче, валяется где-нибудь в сарае, набитый садовым инвентарем или ржавыми гвоздями, но почему-то тоже ничего не нашел. Ни сырого подвала-тайника, ни желтого ранца. Совсем ничего.

Хотел было повеситься в чистеньком туалете, стены которого были обклеены давнишними календарями, да передумал. Нужно было обстряпать еще одно дельце.

Выставив окно, я забрался в домик и стал дожидаться наступления темноты.

Глава девятая

1

Когда стемнело, я вышел на шоссе. На остановке никого не было, и все автобусы, игнорируя меня, проносились мимо. Наконец какой-то водитель из жалости затормозил, и я, забравшись в автобус, быстро об этом пожалел. Наверное, этот автобус ехал с какой-нибудь гулянки или поминок. Все друг друга знали и занимались тем, что старались переорать друг друга. Никто никого не слушал. В салоне стоял невыносимый запах перегара. Я был единственным трезвым существом в этом проклятом автобусе. Даже водитель был в стельку пьян. По полу катались, ударяясь друг об дружку, ведра, пустые пивные бутылки и огнетушитель.

Сзади меня сидел небритый мужик, который был пьянее всех. Он спал. Навалившись на спинку переднего сиденья, уткнулся потным лицом мне в затылок, и сколько бы я ни отодвигался, он все равно наваливался и наваливался. Потом и вовсе стал обнимать меня. Осталось еще на шею сесть и ноги свесить.

Я пересел на другое место, и пожилую женщину, которая сидела у окна и разговаривала с женщиной впереди (вернее, пыталась ее переорать), сразу узнал. Она тоже узнала меня, здорово удивилась, но виду не подала и здороваться не стала. Мать моего бывшего однокурсника, Степанова Димы, черт бы его побрал. Она презрительно посмотрела на меня и отвернулась.

Наверное, все еще была сердита на меня, хотя, честно говоря, это мне нужно было бы быть сердитым и на нее, и на ее сыночка Диму, и на его бабушку и, словом, на всех их родственников. Когда я учился в технаре на втором курсе, это семейство здорово потрепало мне нервы, дураком чуть не сделали, блин, ни за что ни про что. А началось все с того, что однажды вечером я, кретин безмозглый, зашел к этому Диме что-то спросить. Даже и проходить не стал, торчал в прихожей, как сыч, а потом мы вместе с Димой вышли и распрощались у подъезда. В этом и была вся моя вина.

Я отправился домой, а он, подонок этот, пошлепал куда-то по своим делам, и надо сказать, что уже с двенадцати лет этот Дима состоял на учете у нарколога и психиатра. С девяти лет он нюхал ацетон и толуол по подвалам, а с одиннадцати вовсю хлестал водку и дешевый портвейн. Каждый день напивался, и все мозги, наверное, у него высохли еще в третьем классе. Иногда в технаре он сидел на занятиях как пришибленный, с бодуна, а на переменах бежал в магазин, чтобы опохмелиться. Такой это, значит, был фрукт. С третьего курса его выперли, но речь не об этом. Под утро ко мне приперлась его мать и вежливо спросила, не знаю ли я, где ее Димочка? Я ответил, что не знаю. И на самом деле не знал. Докладывать мне он, что ли, должен, куда пошел шляться? Она ушла, но на другой день явилась снова, уже с бабушкой Димы, и они снова начали выспрашивать, что да как. А бабушка эта была очень подозрительная старуха, задавала мне всякие подковыристые вопросы и никак не могла поверить, что на улице я распрощался с ее ненаглядным внучком. Она думала, я говорю неправду. Кое-как выпроводил их, но скоро они пришли обратно. Старуха молчала, ничего не говорила, а дочка ее, мать Димы, плакала и умоляла сказать, где я оставил ее сыночка-пьяницу. Так и заливалась горькими слезами, и я, утверждая, что не знаю, где леший носит этого Диму, почему-то чувствовал себя виноватым. Рад был бы им помочь, но я действительно ничего не знал. В технаре Дима тоже не появлялся, но это было привычное явление. На следующий день они опять пришли, и все повторилось. Мать Димы плакала, его бабушка молчала и сверлила меня подозрительным взглядом, а потом сказала: «Мы на тебя в милицию заявим, если не сознаешься». Да, так и сказала эта вредная старушенция. Мать Димы вдруг перестала плакать и умоляюще прошептала: «Мы никуда не будем заявлять, ни в какую милицию, но ты только скажи, где Дима… Хотя бы скажи, где его тело…»

И тогда я по-настоящему распсиховался. В жизни так не нервничал, как в тот раз. Представляете, они думали, что я специально заманил куда-то этого придурка Диму, лишил его никчемной жизни и схоронил труп в каком-нибудь темном овраге. И они требовали, чтобы я сказал, где лежит этот вонючий труп. Было от чего распсиховаться!

Я стал ругаться самыми грязными словами, вытолкал их в шею и готов был морды набить, особенно старухе, но женщин по лицу бить, сами понимаете, последнее дело. Они пришли и на другой день, и опять было то же самое. Плакали и умоляли показать, где лежит тело Димы, пока я не прогнал их. Так они приходили несколько дней, трепали мне нервы, плакали и иногда пугали милицией. Я чуть не свихнулся тогда, черт бы побрал этого Диму, который скоро отыскался. В наркологическом диспансере увидел его кто-то из родственников и сообщил родителям. Вот подонок! Разгуливал себе спокойненько в казенной пижаме по наркологическому отделению и даже в мыслях не держал, чтобы позвонить домой. Оказалось, распрощавшись со мной, он где-то напился, попал в вытрезвитель, а потом его отправили в наркологический диспансер, где он был на учете, на принудительное лечение. Вылечишь такого подлеца, как же.

И что бы вы думали? Мать и бабуся Димы пришли ко мне извиняться, после того как он наконец-то отыскался? Хрен вот! И не подумали! Более того — разобиделись за то, что я грубил им и гнал в шею, и здороваться перестали. Наверное, ждали, когда я сам приду в ногах у них валяться.

Мамаша Димы еще раз посмотрела на меня. Презрение и брезгливость выражал ее взгляд. На голове у нее был черный платок, и на остальных женщинах в автобусе тоже были черные платки, завязанные под подбородком, и лишь у одной молоденькой, раскрасневшейся от водки девушки платок был кокетливо завязан на затылке. Пьяный водитель продолжал лихо крутить свою обмотанную синей изолентой баранку, и не знаю, как он нас всех еще не угробил.

По черным платкам мне стало ясно, что все эти люди едут с поминок. И вдруг я подумал: а не Степанова ли Диму они только что, похоронив, поминали? Вполне мог крякнуть от пьянства, и теперь у его родственников — траур. Мне так и захотелось спросить его мать: «Простите, это не ваш сыночек отбросил копыта? Сегодняшнюю ночь и все остальные он проведет на кладбище, не так ли? Не забыли положить в гроб ему пару бутылочек „антизапористого“ пивка? У мертвецов страшные запоры, тысячелетиями не ходят в туалет…» Почему-то не спросил, постеснялся, что ли, хотя и очень хотелось. Вечно меня всякая ерунда интересует. Постоянно думаю черт знает о чем.

Когда мы въехали в черту города, я попросил водителя остановить и небрежно, с достоинством сошел с палубы трехмачтового кора… тьфу ты, черт, загнул! По правде говоря, прошмыгнул в дверь, как крыса, потому что заплатить за проезд мне было нечем, и я все боялся, что меня схватят и будут трясти, словно Буратино, пока из карманов не посыпятся монеты. Всю дорогу этого боялся. Высыпаться из карманов было нечему (ни цента, господа, я — банкрот!), и поэтому-то прошмыгнул, как крыса. В погоню за мной никто не бросился, автобус уехал, и я был рад, что наконец-то очутился на улице, под звездами. Уж лучше ехать в одном автобусе с мертвецами, чем с этими пьяными придурками и мамашей Степанова Димы.

2

Потом я поймал такси. Водитель, здоровенный детина в майке (такая, знаете ли, полупрозрачная, в дырочках), потребовал расплатиться сразу. Наверное, усомнился, что у такого типа, как я, могут водиться деньжата.

Я не стал спорить. Молча сел на переднее сиденье, раскрыл сумку и засунул в нее руку. Поигрывая мышцами, водитель презрительно и устало глазел на меня и ждал, что я вытащу из своей сумки. Наверное, его достали алкаши и неплатежеспособные пассажиры, и он думал, что сейчас я достану какую-нибудь вещь, шапку меховую или фотоаппарат, и стану умолять взять эту вещь вместо денег. Честью клянусь, он уже прикидывал, жулик, стоит ли брать это барахло и, если стоит, за сколько можно его загнать. Был он очень волосатый, этот таксист, грудь и плечи все в шерсти, вдобавок прямо из дырочек его полупрозрачной майки торчала эта шерсть. Наверное, он считал, что это выглядит очень сексуально, а по мне — просто отвратительно. Смотреть — и то тошно. И без того было тошно и тоскливо, а тут еще шерсть эта торчит из дырочек полупрозрачной майки, черт бы ее побрал. Живот у водителя был огромный, словно у женщины на седьмом месяце беременности, и тоже весь в темной шерсти.

Оп-ля! Спокойно и немножко небрежно я вытащил из сумки огромный топор. Так фокусник достает из своей шляпы кролика и ждет аплодисментов. Я ничего не ждал. Да и водитель не собирался хлопать в ладоши. Он просто перестал поигрывать своими мышцами и растерянно зашмыгал носом. Дескать, насморк у него.

— Ты — мертвец! — сказал я таксисту.

Он так перепугался, что и слова сказать не мог. Волосатые руки на баранке дрожали. И губы дрожали. Решил, что сейчас я буду его убивать, а сам здоровенный, как бык. Хотя, по моему мнению, все таксисты проныры и пройдохи, только и смотрят, кого бы обобрать, работенка у них — не сахар, «То, гляди, тебя ограбят, то, гляди, тебя убьют…» Так пел когда-то Вилли Токарев. Вечно им, бедолагам, достается.

— Тебе нужны деньги? — спросил он наконец, а голос тоже дрожит. Страх, как он перепугался.

— Нет, — сказал я. — Зачем мертвецу деньги? Не бойся, не трону тебя. Может быть. Но ты все равно мертвец. Не сегодня, так завтра помрешь. Думаешь, я каркаю? Констатирую факт! Ты, наверное, лихач? А?

— Нет, я осторожно вожу.

— Ну, тогда поехали, — я назвал адрес.

Водитель врубил первую передачу. На присоске под зеркалом болталась игрушка — резиновый ежик с огромным членом.

— Можно радио включить? — вежливо спросил я. Топор я положил на колени и с озабоченным видом провел пальцем по лезвию. Топор был чертовски острый. Если надавить посильнее, можно было запросто порезать палец.

Водитель включил «Европу Плюс». Валерий Леонтьев допевал песенку про девять хризантем, а потом сразу же — «Турбо-мода», песня «Мама». Хотел было спросить, нет ли у него кассеты с Джорджем Майклом или Б. Моисеевым, но почему-то не спросил. Ехать было недалеко, все равно не успел бы послушать.

— Действительно, — сказал я, — водишь ты аккуратно. С такой аккуратностью хорошо управлять катафалком. Чтобы покойников не растрясти.

Водитель ничего не ответил. Не хотел, подлец, со мной разговаривать. Он смотрел на дорогу, и весь лоб у него покрылся капельками пота. Наверное, он всегда здорово потел. Наверное, потому и напялил эту дурацкую майку в дырочках. Как же — вентиляция.

3

Когда я, отпустив такси, подходил к недостроенному трехэтажному особняку, сердце в груди так и бухало. Волновался ужасно. Все думал о рыбке своей ненаглядной, представлял, чем она сейчас занимается: ужинает при свечах с голубоглазым красавчиком или опять старательно вылизывает ему геморройную шишку?

Забора вокруг особняка не было, кругом стопки плит, кучи красного кирпича и другой строительный хлам. В темноте можно было запросто свернуть шею, если бы не одинокий фонарь, под которым стоял знакомый внедорожник «Тойота».

Я спрятался за автомобиль и некоторое время выжидал, приготовив топор на случай, если вдруг на меня бросится злобный питбуль, огромный крокодил или какое другое страшилище. Держат же некоторые господа из новых русских вместо попугайчиков крокодилов и разных там пум с ягуарами. Злобной собаки не было, по крайней мере, на улице, и огромный, преданный хозяевам крокодил тоже не спешил вцепиться мне в горло или откусить ноги. Ни черта здесь не было. Ни вооруженной до зубов охраны, ни сторожа с деревянной колотушкой. Что говорить — провинция. Размах у бизнесменов не тот, что в больших городах.

Светились три окна на первом этаже и одно, небольшое, на втором. Те, что на первом, были зашторены, а на втором — в полосках жалюзи, и снизу мне была видна голая лампочка под потолком. Наверное, еще не успели купить красивый светильник.

Нужно было пробраться в дом, чтобы сделать свое черное дело, но меня почему-то здорово заинтересовало это небольшое окошечко на втором этаже. Прямо под ним проходил широкий карниз, и сперва я хотел было забраться на него, но потом увидел на земле лестницу, поднял ее и прислонил к стене. Вместе с сумкой покарабкался наверх. Лестница была деревянная, дряхлая, то и дело поскрипывала, черт бы ее побрал.

За окном с поднятыми жалюзи была шикарная ванная комната. Стены и пол выложены голубым кафелем, посреди комнаты красивая раковинообразная ванна, в которую медленно набиралась вода и которая, наверное, напичкана гидромассажером и разными другими прибамбасами. Пару штук баксов стоит такая ванна, не меньше. Кран, из которого лилась вода, наверное, тоже стоит кучу денег. Хотя — что деньги. Я подумал, что моя ласточка каждый день, когда идет чистить зубы или подмываться после того, как вдоволь позанимается любовью с голубоглазым красавчиком, прикасается к этим шикарным позолоченным ручкам. Нежные пальчики обхватывают их так же ласково, как когда-то обхватывали мое жалкое жало. Еще я подумал, что и позолоченные ручки, и мое жало будут вечно хранить тепло ее рук. Все, к чему она когда-то прикасалась, будет жить воспоминанием о ней, моей драгоценнейшей… Черт бы ее побрал, такую коварную!

Воды набралось больше половины, кто-то сейчас должен был прийти в ванную, а мне, злодею, предстояло убить свою красотулечку и ее героя-любовника. Я стоял на этой чертовой поскрипывающей лестнице, переминаясь на предпоследней перекладине, и вдруг захотел, чтобы она переломилась, трухлявая эта перекладина, чтобы я свалился к чертям собачьим и свернул себе шею. Я даже успел представить, как утром они выходят из дому и видят под окнами окоченевший труп, рядом с которым валяется сумка с огромным топором, но трухлявая перекладина ни в какую не желала переламываться, хотя я и начал предусмотрительно подпрыгивать на ней. Ни в какую не хотела переламываться, и все тут. Впрочем, удивляться нечему. Давно заметил: никогда ты не получаешь того, чего тебе по-настоящему хочется. Сейчас мне по-настоящему хотелось умереть, свалиться с этой лестницы, но перекладина подвела, черт бы ее побрал, и тогда я, прекратив подпрыгивать, принялся гадать, кто первым войдет в ванную комнату: он или она?

Конечно же, хотелось, чтобы пришла она, но, сами понимаете, как нарочно, первым притащился Павел, красавчик этот, в белом махровом халате, тапочках на босу ногу. Выключив воду, он бухнул в ванну два колпачка шампуня или чего там, не знаю, чтобы пена, значит, образовалась. Мыться он собрался. Чистюля чертов.

4

Потом он сбросил халат, тапочки, и я увидел, что тело у него действительно красивое, мускулистое — любая женщина, наверное, придет от такого в восторг. Он, подлец, знал об этом, знал, какой он красавчик, но все равно подошел к огромному зеркалу и, покрутившись перед ним, словно капризная школьница, еще раз полюбовался на свое отражение. Думал, никто его не видит.

Когда он, налюбовавшись на себя, залез в ванну, в пену эту белоснежную, я вдруг подумал: может быть, мне убить его одного? Залезть в окно и отрубить башку, а ее оставить в живых, выкрасть и, ампутировав ей руки и ноги, чтобы никогда не смогла от меня убежать, заточить в каком-нибудь сыром мрачном подземелье. Черт с ними, с нежными пальчиками, и шрамом на правой коленке, главное — чтобы она всегда была со мной. Каждый день я приходил бы к ней в это подземелье, одетый в мантию палача, и мне доставляло бы неописуемое удовольствие видеть ее, несчастную, плачущую, калеку, и говорить ей всякие слова утешения, ласкать и нежно вылизывать ей зад и культи. Потом я на руках относил бы ее, беспомощную, в ванную и бережно тер бы мочалкой ее нежное тело…

Мечтая об этом, я понимал, что все это — дурь, фантазии неосуществимые. Конечно, можно было бы попытаться выкрасть ее и заточить где-нибудь, посадив на цепь (руки и ноги можно было бы оставить), но сделать так, чтобы она полюбила меня, невозможно. Мне хотелось видеть ее, наслаждаться каждый день ее присутствием, да, но еще хотелось, чтобы и она этого хотела. Вот в чем была вся петрушка. Я-то ей совсем не нужен, совсем-совсем. Не полюбит ни сейчас, ни через год. Никогда не захочет видеть меня, целовать меня и засыпать со мной в одной постели. Поэтому-то я и решил их убить. Обоих.

Топор я вытащил из сумки и положил на карниз. Павел, потенциальный мертвец, торчал в своей ванне, весь в хлопьях пены, и блаженно, как кот, жмурился. Я смотрел на него неодобрительно, на соперника, на оборотня этого, торгующего памперсами и женскими прокладками, и неожиданно мне почудилось, будто это я сам сижу в ванне, весь в пене, и рядом со мной — она, сокровище мое, улыбается мне ласково, — стенки ванны будто бы раздвигаются, пробивают кафель и исчезают за горизонтом. А мы с ней будто бы оказались на одиноком острове посреди океана, и весь этот остров будто совсем безлюдный и лишь пальмы на каждом шагу торчат, на которых резвятся обезьянки породы бонобо. Я и любимая женщина. Кругом — ни души, ни одного подонка. Настоящая идиллия. Голубое небо и синяя гладь безбрежного океана. В чистой воде видны водоросли и яркие экзотические рыбки. Рай для влюбленных сердец. Светит солнце. Я поднимаю к нему лицо и зажмуриваюсь. Когда открываю глаза, видение исчезает, и я опять вижу шикарную ванную комнату и голубоглазого бизнесмена, украшенного хлопьями пены.

Черт его знает, то ли я заснул ненадолго, то ли просто мне это померещилось, но было невероятно здорово видеть голубое небо, гладь океана и свою ласточку рядом с собой. Размышлять, что это было, не было времени, потому что в этот момент в ванную вошла она. Да, она, собственной персоной. Живая, хотя на небольшом деревенском кладбище имеется настоящий памятник с ее именем. Плевать ей на него. Наверное, она совсем забыла про этот памятник, забыла про меня и про весь белый свет. Ни черта для нее сейчас не существовало, кроме этого типа в ванне, на которого она смотрела ласково, нежно, преданно, с обожанием… О, черт побери, как она на него смотрела! Так, по замыслу Шекспира, должна смотреть Джульетта на своего Ромео. Словами не передать, что это был за взгляд. Всю свою никчемную жизнь отдал бы без раздумий за то, чтобы она один-единственный раз так посмотрела на меня.

А сама она была — просто прелесть. Тоже в белоснежном халате, который, сняв, не бросила небрежно, как ее друг, на пол, а аккуратненько повесила на дверь. Уж она не неряха, как некоторые, это точно. И чистоплотная, как кошечка.

Стоит, значит, совсем голая и, улыбаясь, смотрит на него. Он поманил ее, и она заулыбалась еще ласковее. Чудо, а не улыбка! Милая до невозможности. Он снова поманил ее. Она, вытащив заколки, распустила волосы и уверенно шагнула к нему в ванну, прямо в пену, прямо в его объятия…

Я, скривившись от злости, отвернулся, потому что они стали целоваться и дурачиться, а мне не хотелось все это видеть. Однажды уже смотрел по видику, как они занимались любовью на тахте, достаточно с меня этого. Над головой сверкали звезды. Наверное, им было так же одиноко и тоскливо, как мне. Нужно было действовать, и я подумал, что момент благоприятный. Сейчас встану на карниз, одним ударом топора разобью стекло, ввалюсь с осколками в ванную и сделаю то, ради чего и явился. Огрублю им все конечности, а под конец — головы. Свалю все это в ванну и тут же, выбрав один из восемнадцати способов Роберта Дезертиро, совершу суицид.

Я приготовил топор, мысленно попросил у своей возлюбленной прощения за то, что отнимаю у нее жизнь, встал на карниз и… вдруг увидел, что дверь, на которой висит ее халатик, открылась еще раз и в ванную вошел карапуз, мальчик лет двух или того меньше. Я прямо обалдел, когда его увидел. Топор из рук чуть не выронил.

5

Широко расставляя ноги (наверное, только что научился ходить. Совсем недавно, может быть), малыш вошел и остановился, глядя на людей в ванне. Лицо сперва у него было очень серьезное, но потом он весело разулыбался. Пистолет игрушечный был у него в руке, у вояки этого.

Я понял, что мальчик — сын голубоглазого бизнесмена и моей ласточки, карапуз, о котором я ничего не знал. И тетя почему-то ничего не сказала. А он был ничего, светлый такой и волосы растрепанные. Без штанов и в распашонке. Копия мальчика с картины Николая Ярошенко. Правда, в руках вместо хлеба игрушечный пистолет, и еще родинка на левой щеке, прямо как у нее.

Потом этот карапуз подошел к ванне, запустил в воду руку с пистолетом и ну бултыхать. Хлопья белой пены и брызги полетели в разные стороны, от которых его мама и папа, смеясь, стали уворачиваться, а ему только этого и надо. Тоже стал смеяться, так и заливается, и распашонку свою всю намочил. Озорник, слов нет.

Смотрел я на них и плакал от умиления. О своем намерении и не вспоминал. Убить их? Оставить этого хорошенького карапуза сиротой несчастной? Уж лучше я убью себя и отправлюсь на тот чертов свет, чтобы стать Покровителем мертвых и несчастных малышей.

Кап-кап… Падали на землю слезы. Плакал я и остановиться никак не мог. Потом слез с лестницы и отправился в милицию. Сдаваться пошел, значит.

6

В тюрьме, куда меня привезли, я — местная знаменитость. Приходил даже корреспондент из «Столицы „С“» — брать интервью у Роберта Расчленителя, но я послал его куда подальше. Нет у меня никакого желания разговаривать с разными придурками.

В камере Учреждения 3/1 (так называется наш следственный изолятор) кроме меня еще три человека. Один из них сидит по подозрению в совершении убийства, остальные — за какие-то махинации с ценными бумагами. В общем, злодеи, конечно, слов нет, но вполне приличные люди, у меня с ними нормальные, дружеские отношения. Тот, что подозревается в убийстве, целыми днями ничего не делает, только сидит в углу возле крысиной норы и мечтает поймать крысу, чтобы, значит, приручить. Одну он поймал, еще когда меня здесь не было, но приручаться она, правда, не пожелала — укусила его и убежала. Теперь он другую ловит, на руках у него самодельные перчатки — предохраняется от крысиных укусов.

Остальные мошенники целыми днями тоже ни черта не делают, лишь разговаривают друг с другом, обсуждая свое незавидное положение и думая, как им выбраться из дерьма, в которое их угораздило вляпаться. В банке, что ли, они работали, не знаю, не спрашивал. Когда они не обсуждают свои проблемы, а крысолов не торчит, как сыч, в углу, мы садимся за стол и играем в нарды или «мандавошку». Хоть это нас как-то веселит. Игровое поле выцарапано прямо на столе, а фишки и «зарики» вылеплены из хлеба.

Еще хочу сказать вот что. На полосатом матрасе, который мне выдали, раньше спал маньяк Андрей Юркин… Честное слово, не вру! Авторучкой на нем написано: «А. Ю.» — Андрей Юркин. — Все сходится. И еще нарисовано восемь маленьких сердец, пронзенных стрелами. Сами догадайтесь, что это означает. Я-то сразу смекнул, но каждому рассказывать — неохота. Я и с сокамерниками-то мало разговариваю, больше молчу. Все думаю о разной ерунде. Черт бы меня побрал, мыслителя.

7

Здесь, в СИЗО, я четвертый месяц. Сейчас ноябрь, и в камере очень холодно. На прогулки, кроме меня, никто не ходит. Крысолов никак не поймает крысу, а у мошенников скоро суд, к которому они добросовестно подготовились. Каждый из них накатал себе речь, страниц на двадцать, не меньше, и иногда, расхаживая по камере, читает ее нам. Послушали бы вы, что это за убожество, но делать нечего. Мошенники надеются произвести на граждан судей самое благоприятное впечатление. Посмотрите, что за ангелочки порхают перед вами. Смех, и только.

Прогулки — по желанию. Если отказываешься, продолжаешь торчать в камере. Если изъявляешь желание, тебя на сорок минут отводят в бетонную клетку, где сверху, через решетку, видно небо. Сегодня шел снег, сыпался мне прямо на голову, сыпался в этот чертов прогулочный «дворик», и на лавочке, которая одиноко торчит посреди «дворика», был целый сугроб. Я сгребал снег с лавки голыми руками, лепил снежки и, бросая, разбивал их об стену.

Потом я познакомился с человеком, который прогуливался в одиночестве в соседнем «дворике»… Видеть его, конечно, не увидел и вряд ли когда увижу. Мог лишь слышать его голос, так же, как он — мой. Голос почему-то сразу же предложил прочесть собственноручно написанное стихотворение. Название я не расслышал. Что-то о зловещей старости.

— Валяй! — разрешил я.

Голос, прежде чем начать, пару раз кашлянул, а потом вопросил:

Зачем мне старость?

Жизнь — терпенье,

А старость — вовсе ад!

Дай Бог прожить

Не больше сорока.

А сорок — разве не за

Сроком этим —

Начало старости,

Конец терпенья?

Что быть могло бы хуже?

Нет, лучше тридцать

Протянуть! Поесть,

Попить, гульнуть, напиться,

Как вампир, горячей крови.

И сдохнуть! В огне

Погибнуть, утонуть.

Зарезанным быть чьей-то

Жалостливою рукою,

Попасть под супериномарку

Иль захлебнуться собственной

Блевотиной, напившись на

Поминках удавившегося друга.

Подумать страшно — мне

Сейчас за двадцать,

А будет больше.

Тридцать, сорок, пятьдесят

И, может, даже девяносто!

Холодные конечности, беззубый рот.

Жующий что-то бесконечно,

Бессмысленность в мозгу и

Никаких желаний, кроме

Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть!

Голос вдруг прервался и спросил:

— Нравится?

— Нравится! — крикнул я.

— Продолжать?

— Продолжай!

…Иисус Христос — счастливчик.

Молодец, хитрюга. Он умер

В возрасте Христа, и молод

Будет бесконечно. Как вино,

От времени лишь молодеющее.

А те, кого похоронили намного

Позже, чем они погнили,

Изъеденные старостью, болезнями,

Червями. Они — глупцы,

Несчастны безвозвратно.

Ведь жизнь одна,

А в смерти будем вечно…

Голос снова спросил:

— Нравится?

— Нравится, сказал уже. Правда, немного непонятно. И еще: причина должна быть, понимаешь? Я, может быть, тоже хочу умереть, но мне ясно, почему я хочу это сделать. А тебе?

— А мне по херу! — ответил голос.

— Твое имя случайно не Курт Кобейн?

— Нет, меня зовут Иван Осокин, мне двадцать три года, и я дожидаюсь суда за убийство своей бабушки. Она была колдунья. Настоящая ведьма! А ты за что здесь, приятель?

— За то, что любил, — сказал я.

— Разве за это сажают?

— Как видишь.

— И кого же это ты любил?

— Собственную мать, — сказал я. — Свою собственную мать.

— Ты псих, дружище, — дружелюбно сказал голос. — Ненормальный. В доме, где я жил, тоже был один дурачок вроде тебя, который трахал сестру и свою мать. Избивал их и трахал. Его потом в психушку отправили. Ты, видно, тоже ненормальный.

— Да, ненормальный, — подтвердил я. — Но в армии, где я успел немного послужить, мне попалась статья в журнале, и в этой статье утверждалось, что Элвис Пресли и Леонардо да Винчи тоже спали со своими матерями, тоже трахали их, значит. И там утверждалось, что эти отношения — естественные, так как всего лишь развивают и укрепляют взаимосвязь матери и ребенка — в былом единого целого. Много там чего было написано, всего не помню… И журнал как назывался, тоже не помню. Везде я таскал с собой лист из этого журнала, ей показывал, потом потерял…

— Черт с ними, с Пресли и да Винчи, — сказал голос за стеной. — Как с тобой-то все это произошло?

— Очень просто. Прямо как в известной рекламе, где взрослая шикарная телка долго и нежно целует в губы какого-то сопленыша, а потом спрашивает: «Угостишь пепси?» Еще бы не угостить! Ему, сопленышу этому, понравилось, потому что потом он еще одну бутылку притащил, здоровенную, но телка, напившись, смотрела на него снисходительно и явно не понимая, чего он хочет. Так случилось и со мной. Да, скорее всего, так. Однажды ей захотелось пить, и она поцеловала меня, а затем, когда мне это понравилось, я стал ей не нужен. Напилась она, значит…

Я хотел еще рассказать голосу, как в детстве мать почти каждый день брала меня с собой в ванну мыться и как я целовал подушки и простыни, на которых она спала, но в это время дубак загремел ключами, отпирая дверь. Прогулка кончилась.

8

Приходила тетя, принесла мне кучу продуктов, но на свиданке мы почти не разговаривали. Она качала головой и то и дело спрашивала: «Для чего ты все это сделал, Роберт?» (кстати, и Гном, и Элин отчим остались живы. Странно, но факт. Правда, без конечностей). Я молчал. Я уже говорил, что последнее время много молчу. Все думаю. Вчера, например, целый день думал об Эле, жалел, что подвел ее, она меня ждала, чтобы начать перевоплощаться, а я обманул, подонок… Но это только вчера я думал о ней. Все остальное время думаю вот о чем. Думаю, уж не сам ли я причастен к исчезновению Тани Мироновой? Целыми днями сижу и ломаю голову. Если я такой ненормальный, психопат, этого вполне можно от меня ожидать. Может быть, я просто что-то забыл и не хочу вспоминать, выбросил из сознания эпизод, в котором я заманиваю Таню куда-нибудь за гаражи и… Черт побери! Об этом даже думать неохота, но каждый день только и делаю, что думаю! Представляю, чем я мог заниматься с Таней, прежде чем убить ее и закопать где-нибудь. Не знаю, почему я вбил себе это в голову. Может быть, потому, что не нашел на даче Элиного отчима желтого, в наклейках ранца, а может, потому, что она, Таня, тоже мне очень нравилась… Да, нравилась. Наверное, по уши был в нее влюблен, черт бы меня побрал, кретина такого влюбчивого!

Перед уходом тетя рассказала, что недавно в нашем подъезде были похороны. Хоронили девушку-наркоманку из 84-й квартиры. Она вскрыла себе вены, лежа в горячей воде. Возле ванны, на полу, стоял включенный кассетник…

9

Ну, все, закругляюсь. Меня признали вменяемым, хотя относительно моей психической полноценности и были большие сомнения у одного из членов комиссии. Сам он — вылитый мистер Бин, огромный нос и наиглупейшее выражение лица. «Да он же сущий ребенок, коллеги!» — говорил он остальным подлецам из комиссии, но они его и слушать не хотели. «Да, я маленький мальчик, — поддакивал я двойнику мистера Бина. — Мальчик с картины Николая Ярошенко».

Да ладно, черт с ними. Судить меня будет какой-то там выездной трибунал (когда я узнал об этом, принялся громко кричать: «Пусть меня судит Гаагский трибунал! Меня, Милошевича и Хусейна! На меньшее я не согласен!» Придурялся, конечно, от нечего делать). Дезертирство и плюс два тяжких телесных. Все мои грехи. Думаю, дадут лет пять, не больше, раз уж маньяку Юркину почти за десяток трупов дали всего пятнадцать лет. Жаль. Лучше бы меня расстреляли или посадили на электрический стул, чтобы я трясся, как тот бедолага из «Замка ужасов», и хорошо, если бы еще разрешили пригласить на казнь всех, кого бы я пожелал. В первых рядах я хотел бы видеть двух этих обрубков, Гнома и Элиного отчима, можно же привезти на колясочках, а еще — Элиного дедушку, Емелю с друзьями, Михаила Копылова, Ю. А., бывшего классного руководителя, и даже Елкина с его телевизионной антенной. Еще можно было бы пригласить Свету, которая громко пукала в моем присутствии, можно вместе с женихом Вовкой, тот тоже пердун неслабый. Ну и, конечно же, мою ненаглядную под ручку с голубоглазым брюнетом. Пусть сидят и смотрят все эти нормальные люди, как корчится и дымится на электрическом стуле псих Роберт Дезертиро, пропуская через свое тщедушное тельце несколько тысяч вольт. Даже Хизер Козар можно было бы пригласить на казнь, прислав ей в Америку красивую открытку, да разве она приедет? Черта лысого!

К тому же — не расстреливают у нас и на стул электрический не сажают. Гуманизм, черт бы его побрал. Жаль. Зону топтать я не пойду. Для чего? Она все равно не станет меня ждать, ласточка моя, не нужен я ей до смерти, у нее — любимый муж и симпатичный сынишка, карапуз, очень похожий на нее, даже родинка есть на левой щеке. Мой братик. Интересно, узнает ли он когда-нибудь о том, что у него был старший брат? Почему был? Очень просто. Сегодня ночью он исчезнет, растает в ясной лазури небес, как когда-то красиво написал Гарин-Михайловский. Наверное, никто и никогда не скажет ему об этом, мне же никто не сказал, кем был мой отец. Я совсем ничего о нем не знаю. Знаю лишь, как его звали, и все.

Да, сегодня ночью, когда все лягут спать, я залезу под одеяло с головой и зубами прокушу вены на каждой руке. Может быть, по радио, которое орет день и ночь, будет звучать какой-нибудь приличный исполнитель — хотелось, чтобы это был Джордж Майкл или Б. Моисеев с его «Глухонемой любовью».

Пока кровь будет выходить из меня, впитываясь в простыню и полосатый матрас, на котором маньяк Юркин оставил свои инициалы, я, подвывая о том, как глухонемая любовь стучалась в окна, или о том, как я сошел с ума, буду думать о ней. О ней, о ней, только о ней…

Да, наверное, я сошел с ума. Спятил окончательно.

10

Вчера ночью мне снился сон. Я пил молоко любимой женщины. Прямо из ее груди.

Content

Георгий Котлов
НЕСКОЛЬКО МЕРТВЕЦОВ И МОЛОКО ДЛЯ РОБЕРТА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая