Юлия Зонис

Дети богов

Посвящается Б.Л. и М.Э.

Сведущие разберутся.

…мы дети богов -

наша участь известна.

Мельница, «На север»

Автор благодарит за оказанную помощь

Александра Шакилова,

Екатерину Чернявскую,

bret’a и Романа Диброва

Пролог

Yngwe rigs and mining company

Бронированный мерс впереди горел. Горел он красиво и дымно, как горит, в сущности, любое транспортное средство, пораженное противотанковой ракетой. Внутри мерса горели охранники и водитель. Один из охранников, впрочем, распахнул дверцу и вывалился наружу в тщетной попытке спастись, и его тут же скосила короткая автоматная очередь с крыши. Сейчас труп валялся рядом с медленно плавящимися колесами мерса и подгорал.

Здесь следовало бы добавить, что я сидел в задней машине – металлокерамическом Кэдди, точной копии машинки нынешнего американского президента. Не знаю, с какого Нифлинга меня одолели понты и я сделал заказ Дженерал Моторс. Кэдди был прекрасен – противотанковая ракета его не брала. Дверь, подбитая керамикой, и пол, подбитый кевларом, пока что надежно хранили от взрывов, а трехдюймовой толщины тонированные стекла – от дневного света. Однако… Однако у машины имелся серьезный недостаток, который сейчас, в узких переулках Дмитровки, обнаружился во всей красе. Развернуть крупногабаритную зверюгу здесь оказалось совершенно невозможно. Мы надежно застряли между двух желтокирпичных памятников архитектуры девятнадцатого века, с крыши которых нас поливали дружным автоматным огнем. Пожалуй, скоро ребятам надоест впустую изводить амуницию, и они возьмутся за автоген – а вот это было бы уже совсем некстати. Жаркое осеннее солнышко, полдневное светило, стояло прямо в зените, пригревая сквозь перламутровое море смога. Поганцы знали, что делают. Если им удастся выковырять меня из железной банки…

Тут шофер, наконец, очухался и повернул ко мне перекошенное лицо.

– Надо выбираться, Мастер.

– Ага, – безмятежно подтвердил я, щурясь на красиво приплясывающее на лобовом стекле пламя.

Ребята сверху перешли на зажигательные.

Вперед или назад? Сзади дорогу блокировал бронированный фургон, впереди – горящий мерс (и Нифлинг знает что еще). Фургон мы, возможно, снесем, а вот если у Кэдди полопаются шины…

– Давай-ка задний ход, милый.

Водила послушно рванул на себя рычаг коробки передач.

Дальше стало уже и вовсе интересно. Фургон мы снесли, и, провожаемые очередями, понеслись задним ходом по узкому переулку. Спустя несколько секунд машина вылетела на улицу пошире, где уже выли милицейские сирены и вечные московские бабки, которые появляются на месте любого происшествия и воют неизменно, как баньши на покойника. Водила за рулем заматюкался – и когда только успел набраться местной могучей фонетики? Солнце весело поблескивало на стеклах и мигалках гаишников. Ох уж это солнце…

– Мастер, дальше куда?

Нет, придется уволить парня. Нельзя быть таким тупым, для жизни опасно. И его, и, главное, моей.

– В метро, милый, в метро.

– А?

– Спуск в подземный переход видишь сзади? Лестницу, над ней буковка «М»? Вот туда и дуй.

Если у водилы и нашлись возражения, он предпочел удержать их при себе. Нили, мой телохранитель, который в начале перестрелки попытался улечься мне на голову, а теперь нервно теребил кобуру со служебной «береттой», открыл было рот – да тут же и захлопнул его с лязгом, когда Кэдди, по-прежнему задницей вперед, загремел вниз по ступенькам. Народ с визгом разбегался. Шофер ловко повернул, избежав столкновения с противоположной, красивым сортирным кафелем выложенной стеной, снес стеклянную дверь заодно с железным каркасом, ряд автоматов при входе – и вот мы уже в московском метрополитене, седьмом, как известно, чуде столицы. Нили среагировал быстро. Выпрыгнул из машины, радостно помахал пистолетом (новый взрыв воплей) и только потом распахнул мою дверцу.

Когда наша троица скатились вниз по эскалатору, поезд уже отходил от станции. Я помчался за уходящим вагоном и в прыжке плечом протаранил дверь. Дверь вывернуло с мясом и с облокотившейся о створки парочкой. Ничего, в следующий раз серьезней отнесутся к предупреждению «не прислоняться». Шофер и Нили прыгнули следом за мной, и поезд унесло в благословенно черный туннель.

Визит тому лицу, к которому я собирался днем, мы все же нанесли, но уже в удобное время – то есть, вскоре после полуночи. Большинство из птиц его полета закупилось особняками на Рублевке, однако мой человек проявил оригинальность во вкусах и приобрел хоромы новейшей застройки на Краснопресненской набережной. С замками разобрался умелец Нили, а консьержу – а, попросту, лакею – на входе я отвел глаза. В пентхаузе, прямо напротив лифта, тоже дежурила парочка бычар в полной экипировке. Похоже, хозяин ждал поздних гостей. С этими следовало бы разобраться по-свойски – может, как раз они и выцеливали господина иностранного инвестора нынче с крыши – однако я не британский суперагент и не американский шпион, чтобы косить все, что движется. На журнальный столик, на котором двое резалось в карты, шлепнулся здоровенный лаковый пруссак.

– Уй-ё! – завопил младший из телохранителей, белобрысый верзила в бронежилете.

Он вскочил, опрокидывая стул.

– Тапком его мочи, тапком, – заорал второй, роняя карты. Карты разлетелись веселым веером, а охранники умчались вглубь квартиры, преследуя несуществующее насекомое. Так они и прогоняются до утра.

Нили остался на всякий случай у лифта, а я направился в хозяйскую спальню.

Здесь все было минималистично, в духе четырнадцатого императора. Из ансамбля малость выбивалась сама кровать и то, что ее окружало. Меня наверняка ждали. Над ложем гаргантюанских пропорций висели, без особого порядка: ветки омелы и бузины, треснутый аметист на серебряной цепочке, несколько серебряных же распятий, пять шелковых лент с тибетскими заклинаниями против злых духов и, зачем-то, пионерский горн. По полу вокруг кровати тянулась надпись на санскрите. Над всем этим великолепием, там, где у бонз прошлого полагалось быть портрету вождя или, на худой конец, купанию красного коня, обнаружилась икона. Под иконой теплилась лампадка. Раздражающе пахло ладаном. Хорошо еще, что хозяин не догадался украсить стены гирляндами чеснока.

Одеяло мерно вздымалось, являя моему острому в полумраке взору распростертую женскую фигуру отнюдь не журнальных пропорций. Рядом с ней посапывал в две дырочки сам хозяин. Вот, поди ж ты – мимоходом удивился я – и не развелся со своей благоверной, когда повеяло ветром перемен, и не обзавелся десятком длинноногих балетных див. Что ж, пускай благоверная спит и видит приятные сны о приеме у корейского посланника, я не потревожу ее покоя. Что же касается супруга…

Хозяин сел в постели торчком. Пошарив на тумбочке рядом с кроватью, он надел очки и включил лампу. И побелел, как снятое молоко.

– Как вы сюда попали?

– На метле прилетел. Нечего окно оставлять открытым, – мрачно пошутил я.

Хозяин быстро взглянул на окно, будто и впрямь ожидая увидеть поднятое стекло. Впрочем, он почти мгновенно овладел собой. Да, сдержанность практически спартанская, учитывая обстоятельства.

– Я очень сожалею о сегодняшнем инциденте.

– Правда, что ли?

Я придвинул ногой табурет и устроился рядом с кроватью. Сдержанный или нет, но только хозяин все время переводил взгляд с меня на огромное, в полстены, зеркало. Похоже, присутствие в зеркале моего отражения его удивляло.

– Надеюсь, Ингве Драупнирович, вы не думаете, что это была моя акция?

– Этого я как раз не думаю. Ваши акции, милейший, нынче настолько не в цене, что подобное шоу с фейерверками вам просто не по карману.

Тут я, конечно, малость преувеличил – однако хозяин поспешил заглотать крючок.

– Прибыльность предприятия немного упала, это так, но в свете мирового кризиса…

– Кончайте мне баки заливать, – жестко оборвал я. – В свете мирового кризиса, сколько вы нефти качали, столько и будете качать, а цены растут. Вопрос не в этом. И даже не в том, на что вы спустили инвестиции – глядя на вашу нескромную обитель в городе, где квадратный метр подваливает под пять штук зеленых, я это неплохо себе представляю. Вопрос в том, кому вы так не вовремя проболтались о моем визите в Москву и о нашей встрече? Или не проболтались? Или, скажем так, кого надо проинформировали?

Хозяин – назовем его, допустим, Карлом Марковичем, – снял очки, подышал на стекла и старательно протер платочком. И, только вновь водрузив на нос свои окуляры, ответил тихо и прочувствованно:

– Ингве Драупнирович, на нас давят силовики. То есть они на нас всегда давили, и, поверьте, совсем не на излишества я трачу ваши вложения, большая часть идет понятно куда. Однако сейчас они совсем оборзели. Такое впечатление, что что-то затевается, крупная какая-то гадость…

– И поэтому, дорогой мой Карл, вы решили стащить у бедной Клары кораллы, девочку порешить, а с награбленным удалиться в некую островную страну с приятным тропическим климатом?

– Я повторяю, это не мы на вас наехали…

– Имя, сестра, Имя.

И, после некоторых колебаний и легкого убеждения с моей стороны, он назвал имя.

И я бы оставил добрейшего Карла Марковича в живых, если бы не один давнишний инцидент. Тут, пожалуй, стоит перемотать время на пару лет назад, когда мы с моим нынешним хозяином повстречались впервые. Встреча состоялась на веранде ресторана «Москва-Сити», и присутствовал при встрече знаменитый посредник, который, как говорят, мог опосредовать все что угодно, включая переговоры Господа и Дьявола. Исходя из дальнейших событий, я нахожу, что персонаж этот все-таки зарвался: он вызвался вести переговоры между собственной жизнью и смертью, и стороны не сошлись по нескольким ключевым позициям. Однако в тот вечер Вано Вазгенович был еще жив и светски-любезен. Хванчкара и шампанское лились рекой. Сама река то таинственно чернела, то поблескивала внизу в свете электрических цепочек, теряющихся в зеркале огней большого города.

Карл Маркович вел себя пристойно в течение всего нашего суаре, и лишь под конец, разгоряченный то ли вином, то ли открывшимися финансовыми перспективами, малость сплоховал. Перегнувшись ко мне через стол, он поинтересовался доверительным шепотом:

– Ингве Драупнирович, признайтесь: вы – вампир?

Я настолько обалдел от такого вопроса, что в ответ сумел лишь криво ухмыльнуться и спросить:

– А я что, по-вашему, похож на вампира?

– Нет, – раздумчиво сказал банкир, опускаясь на стул. – Вы похожи на своего батюшку.

Чувствительный Вано схватился за сердце и кинулся подливать всем шампанского. Я ничего не сказал тогда, но запомнил.

У свартальвов есть один древний и уважаемый обычай, собезьянненый, впрочем, и некоторыми человеческими племенами. Если дитя урождается хилым – то есть если при ударе новорожденным младенцем о наковальню наковальня не трескается пополам, а, напротив, ребенок начинает плакать и жаловаться праотцу-Имиру на мучителей – так вот, хилое это дитя принято скидывать со скалы в пропасть. Не с какой-то жалкой Тайгетской скалы, а с одного из ледяных уступов Свартальфхейма, обрывающихся прямиком в Хель. Неплохой метод контроля рождаемости, учитывая, что срок жизни свартальвов ничем не ограничен. Так вот, подобная участь должна была постигнуть и меня. Мало того, что наковальню я своей круглой головенкой не расколошматил, так еще и широко открывшиеся от боли детские мои глаза оказались серыми – серыми! Ни у кого в нашем роду нет серых глаз. Отец, конечно, тут же свалил вину на матушку – мол, малопочтенные предки ее путались с ванами. Надо же как-то объяснить родственникам эдакую незадачу. Однако все мои младшие братья и сестренка Нари уродились, как и положено, черноглазыми, и послушно разбивали головой цельнометаллические болванки. Обвинение в примеси ванских кровей было снято. А я так и остался непонятным выродком. О чем папаша не раз, и не два, и не три мне напоминал. Жаль, что мы, свартальвы, столь медленно входим в возраст – иначе злополучный взрыв на шахте, унесший жизнь моего отца и еще нескольких столпов Свартальфхейма, состоялся бы намного раньше.

В пасть хозяину я запихнул горсть хорошо отшлифованных брильянтов. Во-первых, на радость безутешной вдовице (если, конечно, камешки не приберут жадные до вещдоков следственные органы), а, во-вторых, всегда приятно создать небольшую путаницу в умах заинтересованных сторон.

Нили у лифта раскладывал пасьянс «косынка». Из ванной доносились вопли и смачные шлепки – вояки все еще гоняли иллюзорного тараканищу. Я свистнул Нили, и мы тихо удалились. Консьерж на входе проводил нас затуманенным взглядом, и в зарослях сирени у забора залилась разбуженная птаха.

Я находился как раз посреди разработки плана, как добраться до Имени – в отличие от моего свежепокойного партнера по бизнесу, Имя обитало за городом, на бывшей аппаратовской даче, крышуемой не только ведомственной охраной за крепким забором, но еще и свирепого нрава собачками – так вот, я был примерно посреди разработки операции, когда Имя добралось до меня само. Прозвонилось по мобиле. Имя оказалось не абы кем, а густоголосым полковником ФСБ Касьяновым Матвеем Афанасьевичем. ФСБшник рассыпался в извинениях, где часто фигурировали слова «недоразумение» и «ошибка некомпетентных товарищей», и пригласил меня к себе домой. С дружественным, так сказать, визитом. И я поехал.

Господин Касьянов оказался достаточно щепетилен, чтобы для нашего свидания выбрать вечернее время. То есть, после заката. Шины Кэдди мягко шурхнули по гравию подъездной дорожки. Из будки охраны высунулась та еще будка, козырнула и протянула лапу за документами. Из-за забора заливались собачки. Проверка прошла без сучка, без задоринки, и мы вкатились под сень листвы. А, точнее, хвои.

Дом оказался неказист – всего два этажа, выкрашенных облупившихся зеленой краской – зато сложен из крепких бревен. Хозяин принял меня в беседке, в саду. Здесь уже был накрыт стол, где традиционно зеленели свежие и подмаргивали соленые огурчики, между пучками лука рассыпались бордовые грузинские помидоры, а рядом нашлась и буженина, и сыр козий со слезой, и народная колбаска, и колбаска совсем не народная, и икра в хрустальных розетках. Молчаливый буфетчик – хотя, может, и ординарец – принес запотевшие с холода графины с водкой и так же беззвучно растворился в сумерках.

Водку разливал сам хозяин. Вместо правой кисти у него чернела кожаная перчатка протеза. Впрочем, перчаткой этой он орудовал довольно ловко, умащивая между пальцами наполненную стопку.

– Ну, за здоровье дорогого гостя! – провозгласил Афанасьич.

– За него.

Выпили. Конечно, до той браги, что гонят из костей почивших гримтурсов в родных моих подземных чертогах, апперетивчик не дотягивал, но вообще хорошая водка, финская. Закусили.

– Что это у вас с рукой? – спросил я. – Боевые раны?

– Да нет. Не поверите, со зверюгой одной не поладили.

– Крупная же была зверюга.

– Да уж не маленькая.

– Не боитесь вот так, на отшибе? – поинтересовался я, оглядываясь (или, скорее, приглядываясь).

В саду было хорошо. Не жарко, но и не слишком прохладно. От грядок тянуло сыростью и землей, тонко пахли астры. Под потолком беседки в свете галогенных фонариков вилась поздняя, не успокоившаяся к сентябрю мошкара. За оградой вздыхал лес, и отсюда видны были темные кроны сосен, поглаживаемые ветром. Нили, которого я уговорил остаться в машине, из машины все же выбрался и сейчас нагло торчал под толстой елью в десяти саженях от беседки.

– А чего бояться? – крякнул полковник, махнувший уже третью стопку. – Живем однова. Да вы пейте, пейте. И закусывайте. Только для горячего место оставьте.

И так полковнику, невысокому, но крепкому, коренастому, с крепкой же лысиной и кавалерийскими усами все это шло, что можно было подумать – не ФСБэшная крыса передо мной сидит, а хлебосольный русский помещик, какой-нибудь Мефодий Сельянинович Зябликов, прямо сейчас готовый уступить по дешевке дюжину мертвых душ. Впрочем, я был достаточно взрослым, чтобы понимать – крыса останется крысой и с огурчиками и с водкой, а собственная мертвая душа хозяину еще пригодится на этом их Страшном Суде.

– Закормили, – проворчал я, когда давешний ординарец приволок блюдо с шашлыками в обрамлении петрушечных и укропных зарослей.

– Дорогому гостю не пожалеем, что в погребах имеем, – радостно срифмовал хозяин.

Знаю я, что там у вас в погребах – как бы не предыдущие дорогие гости. Впрочем, мой визит крысюку и впрямь встанет дорого.

– Что там у вас за петрушка в ведомстве? – недовольно спросил я, зажевывая духовитый петрушечный стебель.

Афанасьич сокрушенно покачал лысой башкой.

– Кадровые перестановки, то да се. Старая метла совсем не то мела, чего надо бы.

– А чего надо?

– Надо нам… Шашлыка-то возьмите еще, мясо свежее, мой Нуриев сам утром барашка резал.

Я отодвинул тарелку и, обтерев пальцы салфеткой, сцепил их в замок. Хозяин вздохнул.

– Надо бы нам с вами работать. Налаживать, так сказать, плодотворные и взаимовыгодные контакты.

– Взаимовыгодные?

Я задрал бровь. Их-то выгода была более чем очевидна – в нашем холдинге крутилось столько, что хватило бы на покупку Москвы со всей областью впридачу. И еще осталось бы на Питер и парочку мелких европейских стран. Не говоря уже о том, с какой эффективностью наши разведчики обнаруживали новые месторождения. А вот в чем тут моя выгода…

– Взаимовыгодные, да. Мы всегда рады иностранным инвесторам. Как у вас сейчас с налогами дела обстоят?

Я хмыкнул.

– Отлично обстоят у нас дела с налогами.

– Это пока отлично, а власть сменится – кто знает.

– С чего бы это ей меняться?

Полковник, кажется, сообразил, что сболтнул лишнее, потому что решительно утерся салфеткой и сменил тему.

– Я слышал, – добродушно повел он, снова разливая водку, – вы старинными артефактами интересуетесь?

Словечко «артефакты» далось ему с трудом, будто он долго заучивал его по бумажке. Даже более того, чудилось, что подозревает полковник в словечке нехорошее, допустим, старинное шведское ругательство, потому как промелькнуло в его голосе что-то неодобрительное. Ходят тут всякие, артефактами интересуются. А лучше бы уголек в шахте рубили во славу нашей гостеприимной родины.

Угадал я мысли полковника или нет, в сущности, было неважно.

– Не артефактами, – поправил я. – Одним артефактом. Но я, дорогой мой Матвей Афанасьевич, уже давно отчаялся и поиски прекратил.

Полковник пошевелил ушами. Это было интересно и жутковато – смотреть, как его заросшие серым волосом уши ходят вверх и вниз. Что таилось за загадочной мимикой полковника, я так и не понял. Возможно, общее неудовольствие от беседы, порученной ему благодушествующим начальством. Не привык полковник разговаривать с иностранными инвесторами в продуваемом вечерним сквознячком саду и поить их водкой. Привычки полковника, должно быть, отличались гораздо большей прямолинейностью и примерно описывались словами «давить западных гнид, предварительно обобрав до нитки». А, может, я и не прав. Может, просто развезло старичка от выпитого. Как бы то ни было, полковник опрокинул новую стопку, крякнул, закусил огурцом и начал, как ему казалось, издалека.

– Был у меня, когда служил я в Закавказском округе, дружбан один. Тоже на артефактах повернутый. Какие-то там у него темные образовались связи с черными, что ли, копателями. Книжек исторических, опять же, много читал. У нас совещание штаба, а он в углу сидит под фонарем-молнией и страницы перелистывает. Звали его Гармовой Всеволод Петрович. Капитан. Не слыхали? Ну я так и полагал. Так вот, говорил Володька мне, помнится, об одном мече. Очень старый это меч и очень сильный, и бодяга с ним такая, что он всегда возвращается туда, где был откован. То есть, в Рассею.

Я насторожился. Допустим, тот факт, что я ищу некий меч – тайна невеликая. Его и отец мой искал: все музеи, все выставки старинного оружия, все частные коллекции в Европе обползал. Папаша на мече вообще был повернут: то ли власть над всем Альфхеймом и нижними землями ему грезилась, то ли князь Драупнир полагал, что с мечом его красотки полюбят. Я бы тоже не отказался вернуть семейное наследие – хотя бы для того, чтобы папаша заворочался от ярости в своем каменном могильнике.

– И что же случилось с вашим товарищем? – осторожно поинтересовался я.

Понятно, что все это могло быть примитивнейшей разводкой. Но могло ведь и не быть!

Полковник довольно засопел:

– Что, любопытно вам? А вот за чаем и расскажу. Заодно обсудим, кого бы нам в директора совместного предприятия назначить вместо покойного Карла Марковича.

Ну что с ним, с крысой, будешь делать? Я поколебался для виду и кивнул. И, следуя за хозяином в дом, подумал еще: надо же и вправду кого-то назначить. Если бы я знал тогда, во что ввязываюсь…

Часть первая

Князь Свартальфхейма

Дамблдор: Сколько мужчин и женщин погибло у вас на глазах?

Северус Снейп: В последнее время – лишь те, кого я не сумел спасти.

Дж. К. Роулинг, «Гарри Поттер и Дары Смерти»

Глава 1. Охота на нифлинга

Вернулся домой я задолго до рассвета. Квартирка моя в Солнцеве была не из престижных – по крайней мере не из тех престижных, которые агенты по недвижимости стараются впарить по-младенчески доверчивым богачам новорусского розлива. В этом доме квартиры планировались и оборудовались в соответствии с пожеланиями заказчика. Мои пожелания отличались сугубой функциональностью: подземный гараж, две просторные спальни и ванные, хорошая звукоизоляция, железные жалюзи на окнах и вместительный, в стенку встроенный сейф. Некоторые из свартальвов, переселившись на поверхность, стараются обставить новые жилища по последним каталогам Нидавеллира – однако я не был поклонником мраморных унитазов и базальтовых кушеток.

Задвинув жалюзи и отправив Нили в его комнату, я прошел в ванную. Там раскрутил холодный кран до упора и, присев на край ванны, принялся наблюдать, как белый бассейн заполняется водой. Когда вода подступила к краю, я закрутил кран, опустил руку в ледяную белизну и позвал: «Ганна. Гануся».

Некоторые могут заметить, что любовная связь с навкой – не образчик здоровых отношений. Некоторые даже способны глубокомысленно заявить, что ничем хорошим такие дела, по обыкновению, не заканчиваются; что кожа у навок всегда холодная и чуть влажная, как лягушачья шкурка – отсюда, мол, и фольклорный мотив земноводной Василисы – и что наследнику одного из древнейших кланов Свартальфхейма не пристало растрачивать семя на неживую плоть. Некоторые не ошибаются, что, однако, не дает им права совать нос в чужие дела.

История Ганны могла бы стать материалом для поэмы или судебного протокола. В Великую Войну она была санитаркой и, понятное дело, влюбилась в выхоженного ею симпатичного пехотного капитана. Симпатичный пехотный капитан ничего не имел против фронтового романчика с красавицей-хохлушкой. По утверждениям Ганны (которым я, впрочем, верил слабо), они даже оформили что-то вроде официального брака. Как бы то ни было, спустя пару месяцев ППЖ забеременела, как и положено людской природой. В противуречие природе и не желая расставаться с капитаном, от плода Ганна избавилась. Тут большая часть симпатичности с капитана слетела, как гонимая бурей листва – выяснилось, что служивый мечтал о ребенке. Или не мечтал, или просто надоела ему хорошая собой, да слишком уж прилипчивая любовница. Жизненный путь Ганны завершился в реке Буг. Жизненный путь капитана продлился чуть дольше, однако навки плохо умеют забывать и прощать. Страшно подумать, скольких парней увлекло на темное и холодное дно красивое личико Ганны и длинные черные косы, в воде струящиеся, подобно змеям.

Навка поднялась из ванны и протянула ко мне тонкие руки цвета алебастра.

– Любый мий, коханый, як я за тобою скучила! Чого ты так довго до мэнэ не прыходыв? Обийми мэнэ, прыгорны до свойих грудэй, щоб я и зитхнуты не змогла!

Я хмыкнул.

– Гануся, оставь, пожалуйста, свои трюки для поздних купальщиков в Истринском водохранилище. К тому же ты и так не дышишь.

– Мог бы и не напоминать, – обиженно сказала Ганна.

Она ступила на пол. С плеч ее, с волос и с бедер стекала вода, застывая на мгновения росяным бисером. И исчезли стены в потном кафеле, и раскинулся вокруг луг – разноголосье медовых трав. Потянуло откуда-то костерком. Далеко за холмом, в ночном, заржали кони, и загудела сопелка, и звезды сделались огромны и ярки.

– Я ведь и вправду люблю тебя, – прошептала Ганна, прижимаясь к моей груди. – Люблю тебя, глупый.

…Опрокинулось небо.

Мою мать зовут Инфвальт Белое Перышко, и впитавшие ночное небо глаза Ганны чуть-чуть – человеческим бессильным подобием – напоминают ее глаза.

Когда Ганна вернулась туда, куда она всегда возвращалась, я вышел на балкон и закурил. Ветер понес дымок над стадами приземистых гаражей и стайками длинноногих качелей. Приближался рассвет. На пустыре за многоэтажками бомжи жгли костер. Если приглядеться повнимательней, можно было заметить сползавшихся к костру тварей из темноты. Твари не имели названия, что, возможно, и к лучшему, потому что имя придало бы им силы. Сейчас они тупо радовались теплу – не тому, что излучало пламя, а тому, что в обилии изливали в окружающую пустоту перепившиеся растворителя и счастливые бомжи. Бомжам было не жалко поделиться с тварями теплом, и эта необдуманная щедрость одновременно и восхищала меня, и злила.

Выкинув вниз окурок, я вернулся в комнату, опустил жалюзи и включил лаптоп. Пора было пообщаться с моим консильере. Я довольно долго тянул с этой беседой, но события последних дней замолчать все равно бы не удалось.

Веб-камера уставилась на меня глазком-бусинкой, и на экране возникло недовольное лицо Ингри. Когда Ингри вгляделся в меня, физиономия его скривилась еще больше.

– Опять со своей утопленницей барахтался? Посмотри на себя, ты же серый весь, не рожа – теодолит. Она ведь из тебя жизнь сосет! Когда ты наконец поймешь…

– И тебя с добрым утречком, Ингри.

Ингри вздохнул.

– Тебе что, так сложно называть меня Амосом?

Мне было не сложно. Хоть Горшком. Так же безразлично я относился к тому, как же все-таки обозначить должность Ингри: «советник» ли, или позаимствованный у Пьюзо «консильере», или официальный «аналитик». Вот и «Амоса» он у кого-то позаимствовал, непонятно с чего воспылав неприязнью к собственному имени. Имена всех моих одногодков включают руну Ингваз, и это удобно – а вот, поди ж ты, помешанный на порядке Ингри тут решил отклониться от устава.

Когда жизнь моего папаши и его подручных оборвал уже упомянутый взрыв газа, мне пришлось срочно брать бразды правления компанией в свои руки. С Ингри я, будем честными, лоханулся. Он всегда казался тихим, неприметным пареньком – чем не советник? Я искренне полагал, что с этим тихоней смогу творить все, что левой моей ноженьке угодно, а он и не пикнет. Ошибка. Большая, грандиозная ошибка. Тихоня Ингри негромко, но твердо высказывал свое мнение по любому вопросу. Печально было даже не это, а то, что в конечном раскладе он всегда оказывался прав. Вот и сейчас…

– Ты сделал что?!

От возмущения консильере мой поперхнулся, и лицо его побагровело.

– Ты не ори особо, – предупредил я, – у вас там в Басре по дюжине жучков в каждой перегородке.

– Я и без тебя знаю, что у нас в Басре. А вот что ты творишь в Москве – это уже, Мастер Ингве, ни в какие ворота.

Если он начал величать меня «Мастером» – значит, дело пахнет керосином.

– Я что, должен опять объяснять тебе элементарные вещи? Неужели, о Князь-под-Горой, ты не понимаешь, как работает российская власть? Как работает любая власть?

Я поморщился. Ну все, пошла дудеть волынка.

– Любая власть, Мастер Ингве, следует двум простым принципам: купить или убить. На Западе покупательный принцип берет верх, причем лишь потому, что здесь принято платить долги: соответственно, организации, долги не платящие, через некоторое время обнаруживают, что им не на что покупать орудия убийства. И тогда убивают их. В России же, которая, как известно, наследует Риму, заново открыли великое правило Суллы Счастливого, развитое впоследствии Августом: если убить тех, кому должен, и отобрать их деньги, то можно и рыбку съесть, и на электрический стул не сесть. Может, поэтому у вас там и нет электрических стульев…

Ингри сморщил нос и мелко захихикал, будто отвесил невесть какой каламбур. Я кисло ухмыльнулся.

– Все это, безусловно, занимательно…

Если дать Ингри волю, он будет излагать свои геополитические выкладки часами.

– Все это, говорю, интересно и поучительно, друг мой Амос, но, если следовать твоей логике, я поступил ровно так, как предписано здешними обычаями.

– Именно! Именно это ты, Мастер Ингве, и сделал. Ты позволил силовикам твоими руками избавиться от неугодного им банкира, а сам улегся под этого… как бишь там… Афанасьевича. Ведь тот, кого он с твоего согласия назначил, наверняка будет больше отстегивать правильным людям, то есть касьяновским выкормышам, и драть в три шкуры с неправильных, то есть с нас. Погоди, мы еще доживем до того момента, когда придется платить за возможность перестраивать дедами прорытые шахты под их убыточные говноразработки. Неужели ты не понимаешь, что единственный козырь Свартальфхейма – в нашей чуждой человеку природе? Ни запугать, ни купить свартальвов невозможно, и смертные должны это понимать…

– И когда поймут окончательно, решат, что всяко легче и доходней от нас попросту избавиться – так, что ли? И вообще, с чего это ты так разошелся, друг? Покушались, в конце-то концов, не на тебя – не ты в консервной банке торчал под обстрелом посреди бела дня…

– Под обстрелом? Покушались? Не смеши меня, Ингве. Разве так покушаются? По-настоящему покушаются в темной подворотне, в офисе, в квартире любовницы, наконец. А не в центре Москвы, в трех шагах от Кремля. Тебя просто хотели слегка припугнуть и намекнуть, кто здесь главный – и у них это отлично получилось.

Порой мне кажется, что Ингри слишком много времени провел среди людей – вон даже имя сменил – и это плохо сказалось на его умственных способностях. Печальное зрелище – бессмертный, подражающий человеку. Мы не слишком отличаемся внешне, однако внутри сделаны из совершенно разных материалов. Люди во всем подобны глине, которая так часто фигурирует в их мифах о творении. Недосушишь – разлезется под пальцами, перегреешь – растрескается. Из-за малого срока жизни душа их настолько пластична и подвержена изменениям, что достаточно и легкого давления. Поэтому однажды купленный человек всю жизнь будет продаваться, а однажды убивший останется убийцей. Мы, свартальвы, подобны породившему нас камню. Камень может обуглиться и оплавиться снаружи, камень можно раскрошить в песок, но кристаллы, из которых состоит порода, остаются все теми же – пройдись по ним хоть паровым молотом. Очень сложно разрушить кристалл. Поэтому мы можем сколько угодно продаваться и убивать, можем стать лососем, древесным корнем или женщиной, можем тысячу лет просидеть под землей, доить коров и рожать детей – суть наша от этого не изменится.

Так-то оно так, однако, прогуляв по свету без малого шесть сотен лет, поневоле заметишь: даже чистейшие кристаллы кварца подлюка-жизнь ухитряется вмять в свои сплавы…

– Протри глаза, экономист. Ну, потеряем мы на этом деле процентов десять…

– И ты так спокойно об этом говоришь? – ахнул Ингри по другую сторону экрана.

Нет, определенно, блеск златого тельца помутил разум моего советника.

– Кончай считать гроши, жмот, и взгляни на общую картину. Напряги свои пресловутые аналитические способности, за которые ты, между прочим, и получил место в правлении компании. Меня вызывают в Москву, якобы на срочное совещание в связи с падением прибыльности разработок. Тут мне устраивают бесталанное покушение, так?

– Так.

– Затем непосредственно покушавшийся, неплохо, кстати, осведомленный о моей пресловутой вспыльчивости – взять хоть бедного Карла – сам объявляется, приглашает меня в гости, заводит речи о незначительных кадровых перестановках в московском представительстве… Не кажется ли тебе, что овчинка выделки не стоит?

– Не понимаю.

– Это потому, что ты не ушами слушал, а кошельком. Послушай еще раз.

Почему-то я чувствовал себя неуютно в деревянных домах. Понимал, что сказывается старое, давно изжившее себя предубеждение, что честное дерево ничуть не хуже камня, а тем более – стекла, бетона и прогнившей арматуры современных построек, однако вот ведь – голос крови. Почему-то казалось, что коварная древесина так и норовит вспыхнуть, стоит лишь поднести к ней спичку.

Очутившись в гостиной Матвея Афанасьевича, я еще раз убедился в том, как плохо разбираюсь в людях. Обнаружилось, что полковник мой и сам отнюдь не чужд любви к артефактам. Комната была задушена коврами. Толстые ковры покрывали пол и тянулись вверх по стенам, ковры иранские и ковры туркменские, ковры с самыми разнообразными узорами. На коврах были развешаны: вполне настоящий дамасский клинок, чеченский кинжал в красивых чеканных ножнах, русская уланская пика и неплохая коллекция французских мушкетов семнадцатого века. Пригревал камин. На уютных оттоманках горами высились вышитые подушки. В зеркальном шкафу примостилось дружное семейство курительных трубок с чубуками из янтаря и красного дерева. Поверх ковров со стен пялились стеклянными очами головы невинно убиенных кабанов и оленей, и даже одна вполне страшная, оскаленная волчья башка.

В общем, Манилов мой стал то ли Собакевичем, то ли и вовсе лихим охотником Ноздревым. И не крыса уже вроде, а покрупнее зверь. Поопаснее. Хозяин расположился на диване и закурил трубку, ловко вставив вишневый чубук между черных перчаточных пальцев. Мне он предложил сигары «Монте-Кристо» в сувенирной коробке, но я удовольствовался своей початой пачкой «Кента».

Ничего особенно интересного за чаем хозяин мне так и не рассказал. Капитан Гармовой вышел в отставку в семьдесят пятом году, и с тех пор от души предался своему хобби. Обычная история кладолюбителя: порылся друг его в каких-то там курганах в Великой Степи, в княжьих могильниках Ладоги, на речке Калке. Упоминал вроде бы об Атилле – мол, меч его, то ли найденный пастушком, то ли врученный неистовому гунну самой Матерью Коней, и был тем самым проклятым клинком. Тут ничего нового я не услышал: если верить всем досужим россказням, в Европе в разные времена всплывало по меньшей мере двадцать Тирфингов. Все равно как с моим дедуней Дьюрином беседовать. Старикашка еще вполне бодрый, хотя и окончательно выжил из ума. У нас, бессмертных, и так-то память короткая, а когда это еще отягощено прогрессирующим Альцгеймером – совсем беда. Ты ему: «Дед, а дед, ковал или не ковал ты великий меч для русского конунга[1]?» А он тебе: «Вроде, и ковал. Для русского конунга. Великий меч. А, может, и не для русского, и не для конунга, и не ковал. И не меч. И не я. А где тут была моя плошка с кашей?» Порой, перечитывая людские летописи, удивляешься: как это один и тот же герой, чистокровный альв или полукровка, ухитрился и здесь покняжить, и там все разорить, и тому он был сыном, и этому, да еще и обзавестись не менее героическим потомством, причем до собственного рождения? Объяснение простое: бессмертным долгая память ни к чему. Это люди способны перебирать мгновенья, бережно низать из них четки, как из самых драгоценных бусин. Похоже, это им возмещение за слишком короткий век. Наше же прошлое сливается во что-то нелепо-цветное, калейдоскоп, где отдельные события тасуются и вскоре теряют всякое подобие порядка и смысла. Вот и приходится вычитывать о собственных деяниях из человечьих летописей и удивляться: батюшки, неужели и вправду это был я?

Возвращаясь к Тирфингу, первые страницы его истории задокументированы в северных летописях довольно точно, а с берсерком Арнгримом[2] и бешеными его сыновьями скрестить дорожки пришлось как-то раз даже и моему папаше. Однако на внучке Арнгрима Хервор летопись прерывается и начинается что-то несусветное. Несколько поколений викингов – со все разжижающейся кровью альвов в беспокойных венах – убивали братьев, отцов и друзей за треклятый клинок. Затем он вроде бы и впрямь достался великому гунну Атилле, однако после битвы на Каталуанских полях вновь перешел во владение вестлендеров. На несколько веков след меча теряется, а всплывает уже в детских побасенках и спекуляциях мошенников от истории. Мол, меч вернулся на родину с князем Рюриком и братьями его Трювором и Синеусом, а затем угодил во Францию как часть приданого дочери Ярослава Мудрого. Во Франции успела его воздеть хрупкая рука девственной Жанны, воздела, да только не удержала. Египетский поход Наполеона, опять же, вовсе не против турок и англичан был направлен, а против абиссинских пиратов, коварно похитивших меч у честного марсельского купца – потомка некоего барона де Реца. Созданная в тридцатых годах прошедшего века «Анэнербе» тоже вплотную занималась проклятым клинком, якобы почитая его германским наследием – стало быть, законным имуществом Третьего Рейха. Все это было скорее забавно, чем занятно, хотя некое зерно истины в человеческой болтовне имелось. Достоверно известно, что клинок помогал своему владельцу быстро вознестись над толпой – а потом служил причиной еще более быстрого и сокрушительного падения. И горе той стране, где у власти оказывался человек, одержимый Тирфингом. Молниеносный расцвет завершался неизбежными разгромом, и долгими – по человеческим меркам – годами расплаты.

Именно поэтому папаша мой сильно верил в германский след, и, особенно, в сокровище Отто Скорцени. Тайный схрон оберштурмбанфюрера он искал и в Германии, и в солевых копях Австрии, и в Швейцарии, и в Испании, облазил все альпийские озера – проигнорировав лишь Новый Свет, хотя лично я бы поставил на Аргентину. Однако батюшка считал, что дедово изделие не покинет старушку-Евразию. Отец спонсировал и работу Вальтера Хорна[3] – однако ничего, кроме золота, немец не обнаружил, да и то досталось в результате зальцбургскому архиепископу. Если бы за Святым Граалем гонялись с таким же усердием, как отец мой за проклятым клинком, реликвия давно бы уже была обнаружена, благоговейно отполирована и выставлена в Лувре на всеобщее обозрение.

Как я уже говорил, в истории этой ничего нет нового – она стара, как утесы Нидавеллира. Однако, уже завершая наше чаепитие, хозяин обронил пару слов, заставивших меня насторожиться.

– А еще Володька рассказывал, – пропыхтел Афанасьич, истово дуя на блюдце с чаем, – у всех этих, проклятых, которые меч полапали. На ладони у них черное родимое пятно, примерно со старые пять копеек величиной.

А вот этого досужий болтун уже никак знать не мог. Я вспомнил ладонь деда, ладонь левую – дедуня у меня левша – ладонь мозолистую и твердую, как чугунная болванка. В центре этой ладони, пятном окиси на благородном металле, чернело большое пятно. Как раз величиной с советскую пятикопеечную монету.

– Так, – сказал Ингри, когда я закончил рассказ.

В глазах у него загорелись два азартных огонька – как и всегда, когда ему предстояло решить задачу, не имеющую решения.

– Как так?

– Раскладываем по полочкам. Карл перед смертью говорит тебе о том, что на него давят – раз. Причем не на него одного, а «на нас». Тут, конечно, может сказаться и вечная их привычка к круговой поруке, но если «нас» – это не просто СК-Банк и прилегающие к нему организации… Уже интересно. Два: Касьянов намекает тебе о какой-то предстоящей перемене власти. Три: через тебя силовики пытаются выйти на Тирфинг. Что мы имеем в сухом осадке?..

– Стоп, стоп. Разогнался. Какая перемена власти? Ну, сболтнул мой Афанасьич что-то такое сдуру, сменят им генерал-полковника на генерал-лейтенанта…

– А не скажи. Тебе ситуация в России кажется стабильной?

Куда уж стабильней. У власти больше четверти века сидела кучка темных дельцов, в народе именуемых олигархами, а в более компетентных кругах – некромантами. И распухший упырь, которого эта компашка дергала за ниточки, никуда со своего поста уйти не мог: хотя бы потому, что способность к самостоятельному передвижению давно утратил.

– Ну разве что труп совсем уж очевидно начнет разлагаться. Хотя нет, таксидермисты у них отличные еще со времен Третьего Отделения.

Ингри хмыкнул и положил на сцепленные пальцы подбородок, девственно гладкий после многочисленных сеансов электролиза.

– Представь, что кого-то эта ситуация перестала устраивать. И мы даже знаем, кого. Нет, имя я пока назвать не могу, но это может быть любой безвестный подполковник, да хоть твой Касьянов. Тут важны не люди, а организации.

– Полагаешь, чтобы скинуть труповодов, ему понадобился Тирфинг? Из пушки по воробьям…

– Нет. Я полагаю, что Тирфинг ему понадобится для того, что за свержением труповодов последует.

И тут уже я призадумался. Что-то за всем этим заговором теней ворочалось в окончательном и беспросветном мраке, что-то большое и неприятное. Я был свято уверен, что труповоды и силовики – близнецы-братья, даже, скажем прямо, близнецы сиамские, с двумя куриными башками и одним огромным желудком. Просто так саму себя эта птица жрать не станет, но вот если кто-то со стороны решился покуситься на курьеголового дракона, отсечь одну – а то и обе – башки… Тут бы Тирфинг – меч, с равной легкостью рассекающий железо, дерево, камень, и человеческую душу, и душу бессмертного – очень пригодился.

– Хорошо. Допустим. Я-то во всей этой истории с какого боку припека? Если касьяновский дружок и вправду пронюхал что-то о Тирфинге, почему бы им самим до него не добраться?

– А вот этого я тебе не скажу. Не знаю. Скажу другое: Господь смертных, как известно, хранит детей и пьяных, но ты еще не пьян и уже не дитя. Так что держись-ка ты от неприятностей подальше. Лучше всего – сворачивай наш бизнес в России и возвращайся домой. Если в мире опять всплывет Тирфинг, я лично предпочту отсидеться под землей.

Прежде чем я придумал ответ на эту паникерскую тираду, за спиной Ингри захихикало и жеманно просюсюкало по-арабски:

– Амосик, милый, ну ты там скоро? Пора в кроватку.

На заднике нарисовался юный Юсуф – одна из причин, по которым отсидеться в Нидавеллире Ингри не светило. Я постарался не подать виду, что заметил дружка моего консильере, но все же что-то такое на роже у меня, наверное, промелькнуло.

Ингри дернулся, а потом скривил губы в глумливой усмешке.

– По крайней мере, я, в отличие от почтенного Мастера Ингве, не страдаю некрофилией и эдиповым комплексом в особо тяжкой форме.

И отключил камеру.

Очень вовремя – ведь проклятие старшего из наследников Дьюрина вполне способно поразить и через всемирную сеть.

Следующая ночь застала нас – меня и Нили – в Сокольниках. Говорили, что в этом году кроты там особенно расплодились и изрыли все газоны. Пока я сидел на пенечке и любовался ковшом Большой Медведицы (в нашем фольклоре она именуется Тачкой, что отпугнет любого склонного к созерцанию полночных небес романтика), Нили усердно орудовал лопатой. Не успел я вдоволь насладиться звездным великолепием, как Нили бросил лопату и вручил мне теплый бархатный комочек. Кроты – не самая высокотехнологическая связь с подземельем, зато, как ни странно, самая быстрая. Протянуть кабель в чертоги Нидавеллира пока что никто не догадался. Да и стоит ли? Я нашептал кроту свой приказ и выпустил зверька. Через три дня Ингвульф, мой первый капорежиме, будет в Москве. А я в это время буду уже в Непале – куда, по словам Касьянова, пять лет назад удалился наш собиратель древностей.

«Sea King», задыхаясь и покашливая, дотащил нас до трех с половиной тысяч метров и тяжело опустился на плато. Пилот заявил, что лететь дальше на такой высоте и при встречном ветре отказывается – боится, как бы не накрылся двигатель. По плато несло мелким колючим снегом, выпавшим в этом году чуть ли не на два месяца раньше обычного. Близилась ночь. Мы выгрузили вездеход «Витязь» на гусеничном ходу, заблаговременно приобретенный у знакомых барыг с екатеринбургской базы. Вездеход, конечно, не помог бы нам добраться до монастыря, прятавшегося высоко в скалах – однако, прежде чем ломиться туда, имело смысл слегка осмотреться.

Ингри ухитрился проследить передвижения клиента – бывшего капитана советской армии Всеволода Петровича Гармового – до этого самого монастыря с маловнятным названием Недонг. Обычно Ингри достаточно пообщаться с ребятами из компьютерного отдела, поддерживающими плотную связь с теми службами, которые собирают данные по использованию кредитных карт и информацию о регистрации пассажиров. Нынешняя задача, однако, оказалась сложнее. Таинственный капитан за все платил наличностью, а, очутившись в Непале, избегал встреч с соотечественниками и назойливого внимания иммиграционных ведомств. Пришлось обращаться к помощи краснохвостых соек, по-местному именуемых кингуцу. Сойки – дальние родичи ворон, с которыми наша наземная разведка сотрудничает давно и плодотворно. Нельзя сказать, что ворона или сойка – самое незаметное средство наблюдения. Когда за тобой настойчиво следует стайка горланящих соек, поневоле задумаешься: то ли ты в кармане куртки позабыл горсть орехов, то ли твоя прическа напоминает им родное гнездо, то ли дело нечисто. Карлики-цверги для подобных целей используют мясных мух, что намного практичней. Однако отношения между свартальвами и потомками Мотсогнира далеки от дружеских: мы вытеснили цвергов почти со всех их исконных территорий, заставляя ютиться в заболоченных штольнях у самой поверхности, или, наоборот, на ледяной границе Нифльхейма. Говорят, что самые отчаянные устраиваются даже на окраинах эрликова царства[4]. Правда это или нет, но любви между нами издавна не водилось, так что ни о каком обмене информацией можно было и не мечтать. В любом случае, здесь речь шла не о прямом наблюдении, а о событиях пятилетней давности, и тут уж представителям вороньего племени нет равных. Память у них острая и фотографическая. Да, русский путешественник объявился в долине и, да, выспрашивал дорогу к монастырю. Если он и спустился обратно с гор, сойки этого не видели, так что Всеволод наш Петрович либо сгинул на пятикилометровой высоте, где располагалось святилище, либо подался в монахи, либо перевалил хребет и долго шагал пустынными перевалами, пока не выбрался на китайскую сторону. Китайские сойки и вороны сотрудничать с нами отказывались: у них имелся договор о неразглашении с правительством КНР. Учитывая массовую зачистку рисовых полей от воробьев, пернатых я понимал, сочувствовал и давить на них пока не собирался.

Монастырь Недонг в долине пользовался недоброй славой. Местные говорить о нем отказывались, а если и говорили, то лишь в том ключе, что, мол, держались бы вы, белолицые, от этого местечка подальше. Если верить сойкам, Владимир Петрович мотивировал свое желание ознакомиться со святыней жаждой духовного просветления. Глядя на смуглые и неодобрительные лица обитателей долины, я в святости горного приюта и душеспасительных намерениях нашего путешественника сильно усомнился.

Внизу вовсю зеленели и буйствовали джунгли, а здесь поземка секла лобовое стекло вездехода. И без того невысокое закатное солнце так надежно было закрыто западными хребтами и тучами, что я даже пожалел о деньгах, потраченных на установку тонированных стекол, щитков и инфракрасных камер. В водительском кресле сидел Нили, а я устроился сзади и внимательно изучал разворачивающийся перед нами скалистый ландшафт. Абсолютно ничего интересного в ландшафте не было – скалы и скалы, с нависающими над ними более мощными вершинами, укрытыми полотнищами ранних снегов. Лишь однажды мелькнуло корявое деревце, украшенное, по обыкновению, желтыми молитвенными лентами – единственное пятнышко цвета в черно-белом пейзаже.

Если бы монастырь находился где угодно, а не в Гималаях, намного проще и безопасней было бы добраться по нему подземными тропами. Однако азиатские хребты с недавнего времени для нас закрыты. Царство Эрлика, изначально располагавшееся под Алтаем, разрослось до безобразия, захватив Тянь-Шань, Памир и горные районы Тибета. Это было обидно, это было разорительно – мы теряли старые шахты одну за другой – и, наконец, это становилось просто опасно. Если беззаботный путешественник отправлялся на прогулку по одному из больших азиатских туннелей и ненароком сворачивал не в тот коридор, больше его уже не видели. Самое обидное, что Эрлик изначально был из наших. Альв-полукровка, более известный во времена моего деда под именем Альрика Сладкоголосого, достаточно намутил воды, чтобы асы наконец обозлились и устроили на него настоящую охоту. Тогда-то он и подался в гуннские степи, а впоследствии откочевал за Урал. Не знаю, чем уж он так поразил тамошних шаманов – язык у мерзавца, по словам деда, был острее змеиного жала – однако те в испуге объявили его богом смерти и принялись приносить ему человеческие жертвы. Надо сказать, что век полукровок долог, долог, но не бесконечен. По всему, Альрику-Эрлику уже давно пора было упокоиться в могиле, однако тот и не думал помирать. Что неудивительно, поскольку жертвенная кровь – один из немногих способов раскатать жизнь полукровки до пределов, почти сравнимых с нашей вечностью.

Через пару часов поземка улеглась, а на утесе впереди затемнели какие-то пятна. Это была деревня шерпов, последнее в здешних краях людское поселение перед монастырем.

В хижинах помаргивали огни. Последним усилием наш «Витязь» вскарабкался по узкой дорожке к тому, что здесь считалось деревенской площадью, и Нили заглушил мотор. Против ожиданий, местные жители не высыпали из домов встречать чужаков, не приветствовали нас ни хлебом-солью, ни ружейными выстрелами. Было тихо. Было слышно, как на краю деревни гулко бухает здоровенная, судя по голосу, псина, и как снег скребется о стены построек.

– Что они все, вымерли? – проворчал Нили, выскакивая из вездехода. УЗИ, до этого лежавший на пассажирском сидении рядом с ним, телохранитель прихватил с собой.

– Спрячь автомат, – посоветовал я, открывая дверцу.

Будто в ответ на вопрос Нили, дверь ближайшего дома открылась и на пороге показался старик – а, может, и старуха, под несколькими слоями одежды не разберешь. Нили, все еще ворча, спрятал автомат под куртку. Старик спросил что-то на кангпо, которым ни я, ни телохранитель не владели. Увидев, что мы не понимаем, он помахал рукой, повернулся и скрылся в своем жилище.

– Будем считать это приглашением, – сказал я, и, закинув за плечи свой рюкзак, последовал за стариком в дом.

Старик оказался молодой и миловидной женщиной по имени Тенгши. Она разделяла дом с маленьким сыном и престарелыми родителями. Отец ее с грехом пополам говорил по-китайски, и мы выяснили, что муж Тенгши погиб в горах при темных каких-то обстоятельствах. Семья, как и весь их поселок, жила разведением яков.

Мы сидели на циновке. Электричества в поселке не было. Нили предложил притащить лампу из вездехода, но мне хватало и света масляного светильника. Нили вовсю уплетал лапшу из большой миски. Мне, как почетному гостю, выдали алюминиевую ложку, на которой, присмотревшись, я обнаружил клеймо Нижневартовского посудного комбината. Неисповедимы пути кухонной утвари. А, быть может, этой самой ложкой трапезовал капитан Гармовой, и оставил ее в наследство гостеприимным хозяевам? Я уже представил, как бравый вояка извлекает ложку из-за голенища армейского ботинка и протирает ее специально для этого хранимой ветошкой – но в ходе беседы выяснилось, что чужеземец в поселке не останавливался. Это меня малость насторожило: либо он нашел другую дорогу к монастырю, либо никогда и не собирался в эту нифлингову обитель и лишь отвлекал внимание от своей истинной цели. В любом случае, есть вероятность, что мы потеряли след – тогда поиски придется начинать заново.

Пока Нили насыщался, а я задумчиво прихлебывал чаек с тусклыми поплавками жира, из угла на нас таращился малыш Аншти. Круглые черные глазенки мальчика возбужденно поблескивали. За всю свою короткую жизнь он впервые видел чужаков. Даже люди из долины не заходили в это богами забытое местечко, предпочитая осуществлять торговые сделки в одном из нижних поселений.

Когда трапеза завершилась и разговор о здоровье родственников и скотины пошел на убыль, хозяева деликатно оставили нас одних. Нили немедленно растянулся на циновке. Я вынул из рюкзака карманное зеркальце и при неярком свете принялся соскребать отросшую за день щетину. Телохранитель мой возмущенно фыркнул. Сам он, как только мы покинули цивилизованную Европу, отринул всякое подобие маскировки и немедленно заплел бороду и волосы на затылке в традиционные косы.

– Ну что ты ворчишь? Хочешь, одолжу бритву, у меня и запасная есть, – поддел его я. – Тебя снежком присыпать, и как раз выйдет любимый местными сочинителями йети.

– Ты, Мастер Ингве, конечно, умный и все такое, – пробурчал Нили. – А только не свартальв ты. Нету в тебе истинного разумения, и весь сказ. Ты бы еще волосы на спине обрил.

– Нили, – вздохнул я. – Вынужден тебя разочаровать, но у меня на спине нет волос.

– А я о чем? Да ты на рожу свою голую, Мастер Ингве, полюбуйся. Не знал бы я твоего батюшку и твою почтенную матушку, точно решил бы, что с босяком – альвом путешествую. Да Хель меня забери, даже этот пидор Ингри…

Тут его ворчание стало неразборчивым. Я послушно посмотрел в зеркало. Из темного стекла пялилась на меня угрюмая и тощая рожа, какой у свартальва быть не должно. Странно-светлые глаза – как вкрапления серебряной жилы в прибрежном суглинке. Хорошо хоть кожа смуглая и волосы черные, а то и вправду от верхнего альва не отличишь. Где основательность черт, будто из базальтовой глыбы выбитых зубилом, привычным к сотворению каменных идолов? Из дешевой металлической оправы смотрело лицо Инфвальт – лишь пошире лоб и резче скулы. Недаром гадюка-Ингри утверждал, что странная, неестественная моя любовь к матери – всего лишь запущенный случай нарциссизма. Я хмыкнул и запихнул зеркало обратно в рюкзак. Вытянулся на циновке, закинув руки за голову, и прикрыл глаза. И совсем было собрался уплыть в подгорное царство: уже чудились высокие своды и стены в прожилках кварца, железняка и халькопирита, и вечно озабоченное лицо матери – но вот сейчас она увидит сына, и морщинки у переносицы разгладятся – когда кто-то подполз из темноты и дернул меня за штанину. Пока я раздумывал, какое высокогорное чудище могло забраться в хижину, в полумраке блеснули круглые глаза Аншти. Малыш дернул еще раз и настойчиво потянул к двери, шепча: «Катонгуп. Ама. Ама». На всех человеческих языках слово это звучит примерно одинаково.

Тенгши ждала на засыпанной снегом веранде. Женщина куталась в толстый платок, и все же, видно, ей было холодно. Я предложил хозяйке свою куртку, но она только покачала головой, приложила палец к губам и указала на перевернутое корыто. Я смахнул снег и уселся, неудобно подогнув ноги. Ветер завывал в километровой пропасти за селением, гремел листами жести на крышах. Тенгши присела на корточки рядом с корытом и вдруг явственно прошептала по-английски:

– Не ходи к монастырю.

От удивления я распахнул рот, и туда тут же ворвался ледяной сквозняк. Я закашлялся – но, заметив ее расширившиеся глаза, тут же прикрыл лицо ладонью.

– Ты говоришь по-английски? Почему же раньше?..

Тенгши покачала головой.

– Это секрет. Я не могу сказать родителям, иначе они меня проклянут. Я хочу убежать отсюда и взять с собой сына. Я устроюсь внизу работать в баре или уплыву на пароходе. На теплом берегу много баров и туристы очень щедрые, а тем, кто говорит на их языке, платят больше. Я буду посылать деньги отцу и матери, а потом и их заберу отсюда…

Я представил, кем бы могла стать на теплом берегу хорошенькая горянка, и мне стало не по себе. Это как же должна задолбать жизнь на этой высоте, чтобы согласиться ублажать щедрых туристов по барам?

– Как ты здесь выучила английский?

– Меня учил один… человек.

Тенгши опустила голову, так что ее черные косы выскользнули из-под платка и упали ей на колени.

– Из тех, что внизу, в барах…

– Нет!

Если шепотом можно кричать, то это было криком.

– Он благородный человек. Он великий охотник и святой…

– Монах?

– Нет, он не монах. Он святее любого монаха, он – настоящий махатма. Он лечит голосом и прикосновением, и в его сердце нет страха. Он отомстил Тени за смерть моего мужа.

– Постой, постой. Какой Тени? Разве муж твой не разбился, упав со скалы?

– Так старшие велят говорить чужакам. Раньше у нас было много… какое это слово… поднимающиеся на горы…

– Скалолазы?

– Да, скалолазы. Из Америки, из Гоа, отовсюду. Мой муж был проводником и много получал за свою работу. Однажды, когда Ангшти только родился, мой муж повел группу в горы. Мы знали, что в горах появилась Тень, но дело было днем, весной. И никто не думал, что она решится напасть на несколько человек. Мой муж не вернулся, и не вернулся никто из тех, что пошел с ним, и с тех пор Тени хозяйничают на вершинах. Если человек из поселка гонит яков на продажу, он может прийти обратно через три дня с выручкой, а может исчезнуть навсегда. Поэтому я говорю тебе – не ходи к монастырю. Там больше всего Теней.

– А что они делают, эти Тени?

Тенгши снова испуганно оглянулась, как будто ожидала, что из вьюжного мрака на нее наброситься нечто. Даже мне стало зябковато. В вечных снегах и на кромке ледников обитают древние духи, и часть из них отличается скверным характером. Сверху снова грохнуло жестью. Тенгши вскочила и, кажется, готова была метнуться в дом, но я встал, обнял ее за плечи и произнес убежденно и спокойно:

– Не бойся. Никто тебя здесь не тронет.

Смертные верят таким вещам, особенно, когда их произносит рожденный в любой из частей Альфхейма. Очень часто это оказывается ложным обещанием, но я и вправду готов был защитить мою хозяйку от любых притаившихся в ночи страхов. Законы гостеприимства чтятся у нас свято. К тому же, я пока что слабо верил во всю эту историю с Тенями. Намного более вероятным казалось, что в горах угнездилась разбойничья шайка, которых со времен начала войны между Поднебесной и Лхасой становилось все больше. Где есть конфликт, там и мародеры найдутся, а заброшенное под облаками селение было совсем беспомощным. Разбойники вполне могли перейти границу, спасаясь от патрулей, и остаться в окрестностях деревни на зиму. Странно лишь то, что они задержались здесь надолго. Будь я грабителем, я нашел бы себе овечек пожирнее.

Я усадил Тенгши на корыто и укрыл ее плечи курткой, а сам присел на корточки напротив.

– Расскажи мне о Тенях и об этом… смелом охотнике и махатме.

Я не стал добавлять, что смелый охотник и махатма вполне мог оказаться предводителем шайки, положившим взор на симпатичную горяночку. Со времен распада Восточного Блока по Европе, Азии и Африке шаталось немало наемников, из тех, которые уже и сами не могли вспомнить, где их родина, и на каком языке звала их к обеду мать. Странным, опять же, было лишь то, что охотник действовал столь окольными путями. Знакомые мне представители этого племени, вместо баек о Тенях, просто-напросто перерезали бы всю родню Тенгши, а девчонку бы изнасиловали и утащили с собой.

Тенгши спрятала под куртку замерзшие ладошки и тихо заговорила:

– Тени водились на северном склоне с давней поры, и о них знали все старшие. Чудовища особенно сильны ночью, зимой – рассказывают даже, что, когда их становится особенно много, холода приходят раньше. Вот как сейчас. Но даже летом, даже при свете дня они опасны. Нам запрещено было играть далеко от поселка. У меня была младшая сестра, так она однажды погналась за ящерицей и забежала в скалы. Ее не могли найти три дня, а на четвертую ночь она появилась, и глаза у нее были черные, как душа Ямы. Отец схватил ружье и выстрелил ей в сердце. Я спала, поэтому только слышала выстрел. Мать не выпустила меня наружу, но старшая сестра рассказывала, что отец отрубил Хайти голову и похоронил в камнях за деревней, а тело сжег.

Я тихо присвистнул. Неужели байки о Нифлингах так и будут преследовать меня всю жизнь?

Тенгши заглянула мне в глаза и покачала головой.

– Я вижу, ты мне не веришь. Мой старший брат тоже не верил. Он обругал отца. Они страшно поссорились, и брат ушел из дому. Он пошел в нижнее село, хотел наняться там работать в лавку. Когда спустя две луны отец спустился в нижнее село со стадом яков, он завершил сделку и направился в лавку – купить нам ткани на платья, а заодно помириться с Тейгеном. Но Тейген так и не дошел до нижнего села. Нет, подожди, не перебивай: я вижу, ты думаешь, что он выбрал другую дорогу и сейчас, может быть, владеет фермой в долине. Только здесь нет другой дороги вниз.

Помолчав, она продолжила еще тише.

– Тени играют с человеком. Они – неживые и внутри у них чернота, но они читают твое сердце, как Владыка Яма читает в душах умерших. Они могут прикинуться кем угодно: твоей любимой, или твоим старым отцом, или сыном…

Как мне повезло, мысленно усмехнулся я, что любимая и отец у меня покойники, а сына нет вовсе. Кто предупрежден, тот вооружен, как справедливо заметил какой-то из смертных конунгов.

– И, когда ты подойдешь близко, – говорила между тем Тенгши, – они выпьют твою душу, и на ее месте поселится пустота, и ты станешь одним из них.

Ох уж эти вампирские истории – до чего же люди на них падки. В Свартальфхейме детям тоже рассказывают страшные сказки про Нифлингов, тварей из пустоты, чтобы малышня не бегала по заброшенным шахтам и не ломала глупых своих шей в старых раскопах. Однако любой здравомыслящий житель Нидавеллира, которому стукнуло хотя бы две сотни человеческих лет, отлично знает, что Нифлингов в природе не существует. Пустота – это просто пустота, пропасть, расстояние между двумя краями ущелья, заполненное ничем. Туда можно упасть и переломать себе все кости, это правда, однако пустота не кинется на тебя и не высосет из тебя душу. Пустоте нет до тебя никакого дела.

– С Тенями понятно, – сказал я, и в моем тоне, должно быть, прозвучало столько скепсиса, что Тенгши обиженно дернула головой. – А что за охотник?

Женщина неожиданно улыбнулась. Полагаю, она не знала, что я неплохо вижу в темноте и смогу разглядеть ее улыбку. Так улыбаются, когда думают о возлюбленном.

– Он появился в горах вскоре после того, как исчез мой муж. Он спустился с вершины – по крайней мере, никто не видел, как он выходил из долины. Он пришел к старосте, уважаемому Сакья Ишнорти, и предложил избавить нас от Теней. Однако староста испугался и прогнал его, так как опасался, что охотник лишь разозлит Тени, и они нападут на деревню. Мои родители пустили охотника в дом, потому что семья наша все еще горевала по Пелбару, моему мужу. Пускай чужеземец и не мог справиться с Тенями, он хотя бы не потакал их бесчинствам. А потом мы поняли, что он и вправду способен расправиться с порождениями зла…

– И как же зовут доблестного охотника?

– Он назвал мне имя, но оно не похоже на настоящее человеческое имя, поэтому я думаю, что настоящее он скрывает. Если о настоящем имени охотника прознают Тени, им намного легче будет заманить его в ловушку.

– И как же он назвался?

– Охотник попросил называть его Мистером Иаменом.

Иамен? Ничего, кроме английского «йомена», мне в голову не приходило. Кажется, Иаменом еще звали то ли негритянского, то ли индейского проводника из некогда прочитанной мной человеческой книжки, но вот охотник…

– Этот охотник – он белый? Европеец?

– Кожа его светлее, чем у тебя, и глаза светлее, а волосы черные с сединой. Да, я думаю, он европеец или американец.

Это было странно. Кажется, хозяйка моя сомневалась. Когда я только ступил в верхний мир, я часто путал белых с азиатами – но лишь потому, что все смертные казались мне на одно лицо. Сейчас я бы никогда не ошибся, а вот в голосе Тенгши уверенности не было. Однако кое-что в ее словах навело меня на мысли. Сроки появления таинственного охотника, по крайней мере, совпадали с восхождением в горы нашего любителя древностей. Я порылся в нагрудном кармане и вытащил распечатку той единственной фотографии капитана Гармового, которую мне удалось вытащить из армейских архивов. Фото было чуть ли не двадцатилетней давности и очень плохого качества, и все же…

Щелкнув зажигалкой, я осветил листок.

– Посмотри внимательно. Это, случаем, не твой Мистер Иамен?

Тенгши вгляделась, склонившись над фотографией. Ветер трепал выбившуюся из ее косы прядь, и за воротник куртки засыпался мелкий снежок. Взяв бумажку и повертев ее в плохо гнущихся от холода пальцах, женщина вернула листок мне.

– Это может быть он, но Мистер Иамен старше, и у него нету этих глупых планок… Он сказал мне как-то, что не любит военных…

Тут хозяйку, видимо, поразила какая-то мысль, потому что она вскочила с корыта и попятилась к двери.

– Что?

– Ты пришел, чтобы убить Мистера Иамена? Или увести его в долину и посадить в тюрьму? Я подумала, что эта машина, на которой ты приехал – это машина военных, и у твоего друга было оружие…

Я был настолько далек от такой идеи, что на мгновение растерялся. Резким движением скинув с плеч мою куртку и плеснув юбкой, Тенгши исчезла за дверью. Я остался, дурак дураком, на холодной веранде. Одно было понятно – утром нам придется отсюда убираться, и рассказов про охоту на Теней я не дождусь.

Хозяева пробудились еще до рассвета для привычного ухода за скотиной. Мы тоже не стали дожидаться восхода солнца. Я смущенно поблагодарил Тенгши и ее родителей на мандаринском диалекте (Тенгши на меня и не взглянула) и оставил им несколько смятых американских долларов и пачку непальских рупий. День мы провели в вездеходе, отогнав его от деревни на пару сотен метров – в тесноте, духоте и спровоцированной ими перебранке. Нили, разумеется, купился на историю с Тенями, как и положено всякому большому ребенку.

– Нили, – тщетно взывал я к его разуму, – легенды о подобных существах есть у всех народов, и каждому должно быть очевидно…

– Во-во, – перебил меня телохранитель. – если легенды есть у всех народов, каждому должно быть очевидно, что это не пустая болтовня.

– Нили, тебе сколько лет?

– Весной стукнет девятьсот пятнадцать, – гордо откликнулся детина.

– И за все эти девятьсот пятнадцать лет сколько раз тебе приходилось встречаться с Нифлингами?

– Ровно столько же, сколько с Вотаном и его Дикой Охотой. Однако ты же не сомневаешься в том, что Отец Битвы существует?

Если честно, и на этот счет у меня были сомнения, но я предпочел держать их при себе.

– Хорошо, – я попытался зайти с другой стороны. – Даже если допустить на минуту, что Нифлинги есть на свете и здешние скалы ими кишмя кишат – что нам-то они смогут сделать? Мы, как-никак, не дети и не невежественные крестьяне.

– А Нифлингам все равно, дитя ты, крестьянин или князь Альфхейма. Им, Мастер Ингве, надо жрать. А жратве, понимаешь ли, все едино, когда ее жрут – фазан она в перьях или лапша «Доширак».

«Доширак» меня добил.

– Ладно, – говорю, – если тебе так уж невмоготу и поджилки трясутся, иди обратно в деревню. Только пешочком, потому что вездеход я тебе не отдам.

Нили посмотрел на меня, как на полного идиота. И правда, глупая, детская выходка. Солнышко над нами светило ярче яркого, пуская веселые зайчики по склонам.

Разумеется, все истории о том, как прямой солнечный свет превращает свартальвов в камень – чистые побасенки. Однако прогулка под лучами полдневного светила и вправду не сулила нам ничего хорошего: судороги, слепоту, онемение конечностей вплоть до полного паралича. Отсюда, верно, и повелись рассказы про камень. С чего бы у нас развилась такая аллергическая реакция на невинный солнечный спектр – загадка, над которой уже который век бьются лучшие умы Свартальфхейма. Умы более практические, из интендантского ведомства, снабдили нас комбинезонами из светоотражающей – а заодно и маскировочной – материи, лыжными шапками и темными очками, закрывающими пол лица. И все же даже в таком наряде без крайней необходимости разгуливать при дневном свете не рекомендовалось.

Так мы и прогуторили до ночи. Когда на Гималайский хребет пали благословенные сумерки, мы приготовились к вылазке. Нили нацепил бронежилет, а меня заставил надеть под куртку мифрильную кольчугу – дедово наследство. Если честно, я и не сопротивлялся особо, поскольку мифрил весил на порядок меньше кевлара. Хотя и не упустил случая подколоть Нили:

– И как, по-твоему, эта древняя ветошь защитит меня от Теней?

– Никак, – хладнокровно ответил Нили. – А вот от автоматной очереди, которой нас вполне может поприветствовать капитан Гармовой или кто он там есть – очень даже.

Возразить было нечего. Оба мы взяли по автомату с запасными рожками и по пистолету, а Нили вдобавок еще закинул за плечи боевую секиру. Это я уже комментировать не стал, все равно бесполезно. Пыхтя, Нили повесил на другое плечо рюкзачок с инструментами, с которым не расставался ни в шторм, ни в штиль – и мы тронулись.

Дорога наша пролегала вверх, сначала по относительно ровной поверхности. Ровная поверхность, впрочем, была обманчива, потому что хранила осколки древних осыпей. Ступишь не туда – и покатишься кувырком по склону до ближайшей расселины. Потом щебеночные поля закончились и тропка – то, что Нили счел тропкой – запетляла между скалами. В небе высыпали звезды, маленькие и холодные. Ветра не было, и щеки даже под капюшонами курток ощутимо покусывал мороз. Я уже начинал завидовать Нили с его бородищей – сквозь такие заросли редкая пурга пробьется. Было очень тихо, так что падение каждого камешка из-под ноги пыхтящего впереди телохранителя звучало, как пушечный выстрел. Я научился двигаться бесшумно, когда гостил в зеленой Эйре у далекой родни. Племена Богини Дану все же намного ближе к асам и ванам, чем к черным или светлым альвам, потому в наших сварах хранят строгий нейтралитет – и совсем не прочь обучить молодого наследника Чертогов-Под-Горой кое-каким из своих трюков. Как раз сейчас, когда мы завернули за очередное скальное плечо, один из их трюков и пригодился. Нили, недовольно бурча, искал, куда бы поставить свою здоровенную ступню, когда я схватил его за плечо и прижал к скале.

– Что? – прошипел он.

На время вылазки мы договорились общаться по-русски – ибо, как ни прекрасно наречие Свартальфхейма, для быстрого обмена информацией оно не годилось. Немало битв было проиграно нами лишь потому, что командир тратил на проговаривание приказа в три раза больше времени, чем противная сторона.

Я молча выдернул пушинку из шерстяной опушки капюшона и подул на нее. Пушинка немедленно обернулась мошкой и полетела налево, за скалу.

– Что там?

– Там тепло. Похоже, костер.

Нили принюхался и одобрительно кивнул головой.

– Хороший трюк. Хотя мы могли бы воспользоваться инфракрасными очками…

– Заткнись, – попросил я и опустился на четвереньки, так что макушка моя надежно скрылась за валуном. Нили поспешил присесть рядом. Так, прячась за камнями, мы добрались до небольшой площадки, где уже отчетливо пахло костром. Пригнувшись, я высунулся из-за валуна. Расщелинка между двумя высокими скалами была пуста, хотя в кострище еще пробегали искорки, и вверх от углей тянулся легкий дымок.

– Совсем недавно ушли, – прошептал Нили под ухом.

– Это я и без тебя вижу, – ответил я и пригляделся к моей мошке. Та, сверкая – ну точь-в-точь одна из выплюнутых костром искорок – облетела площадку и вновь вернулась к огню.

– Ну?

– Подковы гну. Ничего живого рядом больше нет.

– И это значит…

– Что рядом больше нет ничего живого и теплого.

– Как насчет мертвого и холодного?

Но я уже встал во весь рост и подошел к костру. Разгреб ботинком угли. Топлива было немного, так что костер и впрямь прогорел совсем недавно. Странно, что это вообще был уголь. Обычно местные обогревались чем-то вроде кизяка, а туристы – газовыми горелками. Принюхался. Поверх запаха гари ощутимо несло бензином, а из-под серого пепла высовывался кончик желтого пакета. Э, да здесь просто бивуак какой-то туристический затеяли: угольки из пакета, растопка. Кто бы тут ни резвился, явно это были не пресловутые Тени.

Нили подошел ближе и поинтересовался:

– Что дальше?

– Дальше…

Я снова задумчиво копнул ногой уголь. Следопыты из нас получились паршивые – это искусство не слишком-то нужно в подземных чертогах, где перемещаться можно только по прорезанным в камне коридорам, а коридоры все учтены и закартографированы. Однако ясно, что далеко от своего жилища – где бы оно ни находилось – Мистер Иамен с мешком углей уйти не мог. Если, конечно, топливом его не снабжали деревенские жители, что тоже вполне вероятно.

– Дальше…

Горла моего коснулось острое и холодное, и негромкий голос сзади сказал по-английски: «Не двигайтесь». Я не мог повернуть голову, чтобы увидеть, кто стоит у меня за спиной. Изо всей силы скосив глаза, я обнаружил, что к горлу моему любовно прижимается лезвие катаны. Серебряное острие холодно поблескивало. Нили справа дернулся, но стоявший сзади спокойно сказал: «Вы, с бородой, бросьте автомат, секиру и что еще у вас там есть, и перейдите на ту сторону кострища». Нили уставился на меня. Хотел бы я оглянуться на того, кто так ловко нас подловил. Если бы в руках у него был европейский клинок, я легко бы мог кинуться в сторону, и деньки наглеца были бы сочтены. Однако остро заточенный японский меч к шуткам не располагает. Я чуть прикрыл глаза, и Нили, ругаясь на всех известных ему наречиях, принялся избавляться от оружия. Он бросил на камни лязгнувший автомат, с ворчанием скинул с плеча секиру и уже сделал шаг вперед, когда стоящий у меня за спиной насмешливо прищелкнул языком. Нили вытащил из-под куртки пистолет и присоединил к УЗИ и секире. Снова дернулся перешагнуть костер, но неизвестный наш противник сказал тихо и убедительно: «У вас еще наплечная кобура, метательный нож в рукаве и два пехотных ножа в ботинках». О ножах в ботинках, кстати, не знал даже я. Проклятия Нили сделались так ужасны, что у живых и лежащих в могиле предков моего пленителя волосы должны были встать дыбом и трепещущая плоть отслоиться от костей. Когда груда оружия заметно подросла, Нили наконец разрешили отойти. Он встал напротив, с ненавистью глядя за мое левое плечо. Жаль, что я не мог увидеть отражения в его глазах. Судя по углу, под которым располагалась катана, противник был ниже меня ростом. Рука, освободившая меня от автоматного ремня, а затем старательно обшарившая мою куртку и карманы штанов, оказалась небольшой, но крепкой.

Когда я был избавлен от всего, что хоть отдаленно напоминало оружие – включая, кстати, и электрический фонарик – стоявший за моей спиной сказал: «Теперь можете медленно обернуться». Лезвие слегка отодвинулось, но отнюдь не опустилось. Я сжал зубы и медленно развернулся. В глаза мне ударил яркий электрический луч. От неожиданности я вскрикнул и отшатнулся, закрыв лицо рукой. Если бы пленитель мой вовремя не убрал клинок, с запястьем и правой кистью я мог бы распрощаться.

– Реакция зрачков нормальная, даже слишком, – задумчиво произнес он тоном профессора-окулиста, осматривающего больного глаукомой. – У вас повышенная светочувствительность? Много времени проводите в темноте?

Слегка проморгавшись, я сощурил ослепленные очи и уставился на говорившего.

Он и вправду был невысок, даже низок по человеческим меркам – мне под подбородок – и сложением хрупок. На покрытом альпийским загаром лице выделялись глаза, чуть выпуклые и очень светлые. Острый нос, тонкие губы, небольшой подбородок. Мелкие, нервные черты то ли школяра, то ли хищника из семейства куньих, и заметная проседь в волосах – хотя лицо его было молодо, лет тридцать пять – тридцать семь. Впрочем, я еще плохо умел определять возраст смертных. Такая же, как и на нас с Нили, куртка-ветровка, камуфляжные штаны, на ногах – армейские вибрамы. Через плечо небрежно перекинута перевязь с ножнами от катаны. Он не был похож ни на охотника на вампиров, ни на махатму. И, как бы дурно ни пропечаталось имевшееся у меня фото, он точно не был капитаном Гармовым.

При более близком знакомстве человек по имени Иамен оказался гостеприимным хозяином. Убедившись, что Нили не намерен воспользоваться секирой по назначению, он разрешил ему подобрать оружие и отдал мне УЗИ и «беретту». Мы проследовали за новым знакомцем чуть выше в скалы и вышли к шалашу, сложенному из здоровенных каменных плит. В Средиземноморье в таких шалашах часто ночуют пастухи, а что делал шалаш в пустынных тибетских горах, неизвестно. Ясно одно – постройка была сложена задолго до того, как мистер Иамен пожаловал в эти края. У входа трепыхались традиционные желтые ленточки.

Внутри шалаша нашлось еще несколько мешков с углем, канистра с бензином, запас продовольствия и толстый спальный мешок. Имелся и сильный электрический фонарь, но мы удовольствовались светом от вновь разведенного костра. На огне мистер Иамен подогрел колобки из ячменной муки. Вдобавок к колобкам он оделил нас полосками сушеного мяса яка. Когда я слишком пристально уставился на пакеты с углем, хозяин наш пояснил:

– Не люблю навоза и керосина. Уголь я покупаю в лавочке внизу, а туда его доставляют со склада из долины. Я как раз возвращался из лавки с припасами, когда обнаружил здесь Тенгши. Вы совсем перепугали бедную девочку, и она не побоялась подняться сюда в одиночку и предупредить меня о вашем визите.

Значит, костер внизу был заранее запланированной ловушкой. Ничего не скажешь, умно. Иамен между тем продолжал:

– Бедняжка почему-то решила, что вы американские военные, и явились в горы затем, чтобы со мной расправиться. Представляю, как ей было страшно карабкаться сюда в одиночку. Домой, конечно, я ее проводил – хотя меня очень не любят в деревне.

Я хмыкнул.

– И, посветив мне в глаза фонариком, вы убедились, что Тенгши не права?

Иамен поднял голову и поглядел на меня через костер. Странное дело, но под взглядом его светлых глаз мне стало не по себе и шутить расхотелось.

– Посветив фонариком, я убедился, что у вас в порядке зрачковый рефлекс. Поверьте, не все, побывавшие ночью в горах, могут этим похвастаться. Что касается теории с военными – я пока не слышал, чтобы боевые секиры поступили на вооружение штатовского спецназа.

Лицо мое, наверное, закаменело, потому что он усмехнулся.

– Да, я понял, кто вы такие. И не удивлен. Поверьте, на своем веку мне приходилось встречать намного более причудливых… существ.

Нили утробно зарычал и злобно уставился на мистера Иамена. Ему не понравилось, что какой-то смертный нагло именует нас «существами». Я успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Что более забавно, это то что вы, Ингве, старший в паре – да, я сразу заметил. Вы ведь полукровка?

Теперь утробно зарычать захотелось уже мне, однако я ограничился смешком.

– Не вы первый так думаете.

– Я ошибся? Извините.

Вежливый. Вежливый смертный, запросто говорящий о своем знакомстве с чужаками. Умеющий опознать свартальва и даже заметить мою инаковость, и не побоявшийся приставить к горлу опознанного свартальва очень острый меч. Какие еще сюрпризы таились в этом маленьком человеке? Для проверки я закинул удочку:

– Вы всегда ходите по горам с серебряной катаной? Тенгши была, похоже, очень напугана рассказами о каких-то Тенях…

Смертный улыбнулся. Улыбка эта не коснулась глаз – просто уголки рта чуть поднялись вверх.

– О, Тени существуют, можете быть уверены. Что же касается моего меча – странно, что вы не захотели осмотреть его поближе, я слышал, свартальвы интересуются хорошей кузнечной работой…

Я мог бы заметить, что осмотрел меч достаточно близко – даже слишком близко, на мой вкус – но вместо этого молча принял клинок из рук хозяина. Меч, конечно, оказался стальным: редкое по нынешним временам изделие холодной ковки, с ручной заточкой и серебряным напылением. Самое оно для охоты на нежить…

– Значит, Тени есть. И вы вправду на них охотитесь?

– Должен же я чем-то зарабатывать на хлеб и уголь. Хотя как раз здесь мне платят не особенно охотно. Но в этих краях настолько сильное заражение, что приходится работать на добровольных началах.

Мистер Иамен так спокойно, между делом это сообщил, будто охота за Тенями – самое подходящие занятие для смертного. С другой стороны, что я знаю о Тенях и об охоте на них? И тут Нили, до этого слушавший наш диалог в угрюмом молчании, меня удивил. Он пнул ногой костер и обвинительно ткнул пальцем в мистера Иамена.

– Хватит впаривать нам пустую породу по цене магнитки! Скажите лучше, что вы просто застращали невежественных дурачков нелепыми сказками, чтобы тянуть из них последние гроши.

И это Нили, который битые сутки убеждал меня в том, что округа просто кишит Тенями! Прежде чем я успел привести его в чувство увесистым пинком, мистер Иамен насмешливо заломил бровь и спокойно ответил:

– Вам, Мастер Нили, угодно самому убедиться в существовании Теней?

– Да, нам угодно! – задиристо ответствовал мой телохранитель.

Я, если честно, не слишком удивился бы, если бы хозяин наш вдруг прошипел изменившимся голосом: «Так убедись же!» – и, перегнувшись через костер, выжрал бы из Нили душу. Вместо этого он разбросал угли и, подобрав лежавшую на камнях катану, встал. Не говоря ни слова, охотник на Теней развернулся и направился в темноту.

– Эй, вы куда? – удивленно завопил Нили.

Мистер Иамен оглянулся.

– Если хотите посмотреть, как это делается, идите за мной. Автоматы и прочий хлам можете оставить здесь, а вот секиру захватите.

Мы засели за камнями. Существо, расхаживающее внизу в бледном свете луны, человеком давно уже не было. Оно шагало неуверенно, спотыкаясь, загребая щебенку косолапыми ступнями и наталкиваясь на скальные обломки. Руки его болтались вне всякой зависимости от движений тела, а то, что некогда было лицом, по-мертвецки белело в сумраке. И еще у твари начисто отсутствовала аура. На месте ее оказалась холодная и внимательная пустота.

Скажу честно – это было не самым подходящим моментом для того, чтобы обнаружить, что Нили смертельно боится покойников. Рослый, могучий свартальв трясся, как малое дитя. Зубы его клацали так громко, что, обладай упырь внизу нормальным человеческим слухом, он бы давно нас заметил. Полюбовавшись с минуту, я обернулся к мистеру Иамену. Он внимательно наблюдал за умертвием и на нас не смотрел.

– Достаточно, – прошептал я. – Мы убедились. Давайте отложим охоту до другого раза.

Мистер Иамен оглянулся на меня, и я едва сдержал вопль. Вместо глаз на лице его посверкивали маленькие зеркала. Нили сзади задохнулся и жалобно застонал.

– Заткнитесь, идиот, это просто линзы.

Присмотревшись, я понял, что человек прав.

– Вы же не хрена не видите в них, – прошипел я.

– Все, что мне надо, я вижу прекрасно, и наружные органы зрения мне для этого ни к чему. Когда Тень захватывает новое тело, она всасывается в человека через глаза. Линзы защитят меня, хотя и ненадолго. Важно уловить тот момент, когда Тень покинула прежнее тело, и нанести ему такие повреждения, чтобы оно не могло больше функционировать. Например, отсечь руки, ноги и голову. Еще лучше разрубить пополам, но это требует уже определенной тренировки.

Опять он говорил этим несносным лекторским тоном, который я возненавидел еще со студенческой скамьи. Прежде, чем я успел спросить, что же предлагается делать нам, человек встал во весь рост и шагнул из-за каменной ограды.

Он шел легко, играючи, походкой опытного фехтовальщика, выходящего на арену для показательного поединка. Тень внизу прекратила свои бессмысленные блуждания. Невероятным движением существо вывернуло руки, развернуло шею на сто восемьдесят градусов – мне даже послышалось, как скрипнули терзаемые связки – и спиной вперед пошло на человека. Идя, Тень менялась. Я плохо видел происходящее, но мне показалось, что вокруг Тени возникло черное клубящееся облако. В первую секунду облако оставалось бесформенным, а потом спотыкающаяся уродливая фигура исчезла, и на месте ее появилась Тенгши. Она шла, протянув к Иамену руки, она ковыляла босиком по острым обломкам, спешила из последних сил, звала, жалобно распялив рот, молила о помощи. Тень набежала на Иамена, но едва различимым движением тот отпрянул – и сверкнула под луной серебряная катана, разрезая морок. Однако Тень была слишком быстра, и лезвие ее не задело. Облако схлынуло на мгновение, и снова показался нелепо корчащийся мертвец, и снова с жутким треском, описав полукруг, развернулась голова. Иамен теперь обходил Тень по все сужающейся спирали, чуть поводя острием катаны. Башка Тени следовала за ним. Вдруг, словно мертвецу наскучило ожидание, голова трупа качнулась из стороны в сторону, а затем бледный уродец пропал. Там, где он стоял, объявился старик – самый неуместный здесь старик в фетровой шляпе и с тростью, с газетой под мышкой, похожий на пожилого школьного учителя. Подпрыгивающей походкой он заспешил к Иамену. Трость явственно стучала по камням. И снова – мгновенное соприкосновение, блеск меча, откат.

К третьей атаке Тень готовилась намного основательней. Мертвец встал на цыпочки, вытянулся, запрокинул башку к луне и завыл. Это был безнадежный и унылый вой. Нили снова застонал и заткнул уши. Ничего человеческого не было в этом вое, лишь монотонные тоска и угроза. Иамен, казалось, смущенный воем, отступил на несколько шагов, подняв перед собой катану. Рукоятку меча он держал обеими руками. Лезвие застыло вертикально у него перед грудью. Вес тела он перенес на левую, отставленную назад ногу, и застыл в этой странной позе. Тень опустила башку, перестала выть и, задрав вдруг руку, весело помахала охотнику ладонью. Двух пальцев не хватало – похоже, Иамен все же успел добраться до мертвеца катаной. Тень подняла уже обе руки, свела их на мгновение над головой, а затем опустила, расставив в стороны под прямым углом к телу. И закружилась в танце. И не Тень уже это была, а длинноволосая женщина – сложно сказать, молодая или старая. Ее широкая юбка вздулась колоколом, ноги выступали по щебенке мелко, тщательно и очень быстро. Она плясала вокруг Иамена, все сужая круги, а тот не двигался, лишь медленно поводил головой, не сводя с танцующей взгляда. Тень вскрикнула дико, торжествующе – и тут тучи закрыли луну. В полном мраке я различил только хриплый выдох Иамена и новый, торжествующий вскрик тени, а затем подобное змеиному шипение – и тут, врубаясь в плоть, хакнула сталь. Звякнуло стекло. Иамен закричал, и это был крик боли. Луна показалась снова, и в нелепом оцепенении я обнаружил, что на узкой площадке уже не две фигуры, а четыре. Одна из них была безголова, но две другие быстрой спотыкающейся походкой приближались к Иамену сзади, от дальних скал. Человек стоял, прикрыв глаза рукой и опустив катану, и не видел новых пришельцев. Безголовое тело рухнуло на камни. Иамен вытащил что-то из глаз, что-то, блеснувшее на его ладони двумя пятнышками мрака. Я все ожидал, что вот он сейчас обернется и заново начнет жуткий танец – но он не оборачивался, а двое были уже почти у него за спиной – и тогда, сорвав со спины причитающего Нили секиру, я кинулся вниз…

…и, споткнувшись, конечно же, о булыжник, загрохотал с невысокого обрыва. Пропахав носом щебенку, я сплюнул набившуюся в рот грязь и задрал голову. Надо мной возвышался мертвец. Покачивающаяся башка смотрела на меня задумчиво и как бы оценивающе. Я попытался нащупать рукоятку секиры, но секира отлетела в сторону. Мертвец нагнулся. Черные дыры глазниц надвинулись, задышали… Но тут маленькая крепкая рука схватила меня за шиворот и отшвырнула в сторону – да так основательно, что я со всего маху приложился спиной о скалу, и дух мой вышибло вон. Сморгнув набежавшие на глаза слезы и с усилием пытаясь втянуть в легкие воздух, я смотрел, как мертвецы окружают Иамена. Судя по тому, с каким трудом ему далась первая победа, шансов у охотника не было. Я захрипел и попытался подняться. Не знаю, что толкало меня в этот чужой, вовсе не нужный мне поединок. Почему-то я не мог просто так наблюдать, как умирает разделивший со мной в своем доме трапезу человек – пусть трапеза и состояла из сухого ячменного хлеба, а дом был продуваемым ветром шалашом в горах. Иамен между тем выронил катану. Меч зазвенел о камни. Дело совсем плохо, подумал я и рывком вздернул себя на ноги…

…и опять ошибся. Иамен задрал голову к низким тучам, точь-в-точь как за несколько минут до этого тень, и завыл. Вой его был не менее тоскливым и яростным, но содержался в нем и некий членораздельный, хотя и непонятный мне приказ. Хлопнув ладонями над головой и уже знакомым жестом разведя руки, Иамен заплясал. Он плясал между двух подергивающихся мертвецов, и плясали вместе с ним скалы, в такт дыханию его двигалось небо, зеркальным глазом его, одним-единственным, была белая оскалившаяся луна. Плясали мертвецы. Я ощутил, как и меня втягивает в страшный танец, и с огромным усилием заставил себя отвернуться. Негоже живому смотреть на пляску некроманта.

Из-за скал раздались отвратительные звуки. Нили рвало.

Глава 2. Монастырь Недонг

Обратно к шалашу мы мистера Иамена тащили практически на руках. Все-таки выплясать Тени из двух трупов зараз оказалось нелегкой задачей даже для некроманта его уровня. Смешно представить, как бы с этим разбиралась московская братия. Им-то едва хватает сил, чтобы всем ковеном водить одного несчастного, никакой пакостью не одержимого мертвеца.

Если честно, больше всего мне хотелось запихнуть хозяина в его спальный мешок и по-тихому смыться. Но, во-первых, следовало признать, что я обязан мистеру Иамену жизнью. Если бы не его танец, шкандыбал бы я сейчас по горам, слепо натыкаясь на выступы сланцев. Во-вторых, Нили, доведенный событиями прошедшей ночи почти до истерики, категорически заявил, что без сопровождения некроманта он ни к какому монастырю не пойдет. Напрасно мистер Иамен, слабо и устало улыбаясь, пытался убедить его, что больше нечисти в округе покамест нет. Отчаявшись спорить с моим трясущимся и лязгающим зубами телохранителем, мистер Иамен выдул полфляжки чистого спирта, обнаружившегося у него в заначке, завернулся в спальник и заснул. Остатки спирта я отдал Нили, а сам уселся с секирой у входа в шалаш. На всякий случай.

День мы провели под прикрытием каменных плит. На рассвете из безопасной тени шалаша я наблюдал, как вьются над далекими снежными пиками почти прозрачные в утренней ясности духи ледников. Духов не волновали дела маленькой земли внизу – они были увлечены лишь своими бесконечными играми с потоками теплого воздуха, поднимавшимися из долины.

К полудню мистер Иамен проснулся. На сером его после вчерашнего лице даже появилась бледная краска. Я развел костер и подогрел ячменные колобки, и мы угостились скудным завтраком. Нили все жался вглубь шалаша, опасаясь зловредного излучения. Я же, наоборот, устроился у самой границы тени. Солнечный свет манил меня с детства, хотя я и понимал прекрасно, что не стоит поддаваться на этот зов сирены. Но, Фенрир меня задери, до чего же красиво!

Мистер Иамен внимательно наблюдал за мной из своего спальника. Наконец, откинув полость, он выбрался из пухового мешка и подошел ко мне.

– Вам, как я погляжу, нравится солнце? Нетипично для вашего народа.

Не оборачиваясь, я хмыкнул.

– Кончайте меня анализировать. Расскажите лучше про монастырь.

Мистер Иамен устроился рядом, положив подбородок на острые колени.

– Разрешите полюбопытствовать, а зачем вам вообще понадобился монастырь?

– А если не разрешу?

– Ваше право.

Я поморщился. Этот тихий человечек убивал меня своей вежливостью.

– Мы ищем одного… э-э… друга.

– Друга?

– Ага. По моим сведениям, он удалился в Недонг лет пять назад, дабы предаться размышлению и молитве.

Мистер Иамен негромко рассмеялся. Я обернулся к нему и недружелюбно на него уставился.

– Чего вы ржете?

– Из всех тибетских монастырей, которых, как известно, намного больше сорока сороков, Недонг, пожалуй, самое неподходящее место для перечисленных вами духовных практик.

– Это еще почему?

Мистер Иамен свел ладони перед лицом, так что низкое еще солнце устроилось на кончиках его пальцев.

– Некогда монастырь и вправду был известным религиозным центром для последователей Тзонг-капы. Лет, я бы сказал, по меньшей мере триста тому назад. Я заинтересовался этой обителью значительно позже, как вы можете догадаться. А интерес мой был вызван вот чем: концентрация Теней в окрестностях Недонга зашкаливала за все разумные представления. Такое количество можно встретить разве что в больших городах во время эпидемий, да и то вряд ли, потому что по неизвестной мне причине Тени не любят городов. Возможно, не хотят конкуренции с урбанизированной нечистью. Как бы то ни было, я провел небольшое расследование, и мне открылась необычайно интересная история. Один из здешних настоятелей, в восемнадцатом, кажется, веке, открыл… назовем это для простоты коротким путем к Нирване. Я не буду утомлять вас описанием ритуалов Гелуг-па: может быть, вам известна история о буддийских колесницах добродетели, может, нет, по сути это и не важно. Как бы то ни было, путем определенных очистительных техник ученик, вставший на путь Кунг-Нарья, достигал Нирваны, минуя всю необходимую цепь перерождений и ловко обходя кармический закон.

– Что же в этом плохого?

– Ничего особенно плохого, но, как и в любом шарлатанском средстве, в практике Кунг-Нарьи имелось довольно основательное двойное дно. Бессмертным это понимать не обязательно, а вот любой смертный к зрелым годам, по идее, должен бы сообразить, что дешевых путей в вечность не бывает. Однако соображают, увы, немногие, поэтому учеников и послушников в монастыре было навалом. И настоятель действительно ловко спроваживал в Нирвану их нематериальные сущности – для простоты будем считать их душами. Однако, душа-то в Нирване, а тело оставалось на грешной земле. Более того, в результате проведенных настоятелем ритуалов в тонком плане над ним открывалась здоровенная дыра, а через дыру жаловало в наш мир уже известно вам что. Настоятель, надо отметить, был не дурак и прекрасно понимал, что в стенах монастыря творить это безобразие невместно, иначе его же первого Тени и заедят. Недонг вырублен в скалах, и единственный вход в него – весьма длинный и узкий туннель в сплошном горном массиве. Так вот, настоятель покрыл стенки, пол и потолок туннеля зеркалами. Самый верный способ уловить Тень – это поймать ее в коридор между двух зеркал. Таким образом, настоятель устроил настоящую полосу препятствий, которую не могла пересечь ни одна Тень. Кандидатов в Будды почтенный святой выводил за стены монастыря в особую ритуальную беседку, быстренько проводил обряд и сматывался обратно в скалу. Душа посвященного удалялась в Нирвану, а тело отправлялось бродить по горам и мордовать ни в чем не повинных крестьян.

– Лихо, – ухмыльнулся я. – А настоятелю-то какая со всего этого была выгода? Ученики, что ли, отписывали ему свои состояния? Или у него был договор с Тенями на поставку свежих трупов?

Иамен, щурясь на ярко блестящий ледник, пожал плечами.

– Вот уж этого я не знаю. По-моему, почтенный занимался своими темными делишками из чистой любви к искусству. Иначе зачем бы ему попросту не проводить ритуал в зеркальной комнате?

– Хороша любовь.

– Каково искусство, такова и любовь.

Этого я оспорить не мог.

– И что же случилось с учителем мудрости?

Иамен обернулся ко мне, вновь улыбаясь своей не затронувшей глаз улыбкой.

– Говорят, что один из учеников – по слухам, некогда славный Охотник – разбил все зеркала. Память у одержимых Тенями неважная: они сохраняют лишь смутные образы своего человеческого бытия. Но ритуал, проводимый учителем, был, видимо, очень запоминающимся.

Меня так и подмывало спросить, а не наш ли хозяин тот самый знаменитый охотник – однако по всему выходило, что нет. Если верить сведениям из долины, монастырь пустовал больше сотни лет.

– И что же, с тех пор тут царит запустение и безлюдие? Цирк уехал, клоуны разбежались?

Не уверен, что мистер Иамен был знаком с идиомой, и все же суть он уловил верно.

– О, отнюдь. Цирк приехал как раз после того, как Тени разобрались с просветленным ламой. В опустевших человеческих постройках с дурной историей очень любят селиться драконы. Вот и сюда заселился дракон. Если я не ошибаюсь, обитает он в монастыре и сейчас.

Должен признаться – при этих словах я отвалил челюсть.

История свартальвов и драконов уходит в темное и мрачное прошлое, в то прошлое, когда облик земли еще не был окончательно определен всполохами древнего огня и ударами молота. Почти в любой саге о моем народе вы встретите древнего ящера, который только и ждет, как бы покуситься на сотворенные искусными кузнецами сокровища. Большая часть этих рассказов, конечно, брехня. К примеру, так и не доказано, что меч Наглинг – последний из наших великих мечей – погиб в поединке между ловким проходимцем Беовульфом и терроризировавшим его готское королевство змеем. В то же время история Фафнира и Зигфрида правдива, насколько может быть правдива людская хроника. С Фафниром довелось встретиться и моему деду – естественно, до того, как германец прикончил ящера и подзакусил его языком.

Достоверно известно о драконах немногое. Так, ни один дракон никогда не скажет слова правды, кроме тех слов, что произносит при последнем издыхании. Многие из европейских героев, окончательно запутавшиеся в собственных подвигах и причудливых извивах шаловницы-судьбы, только затем и охотились на драконов, чтобы услышать это последнее изречение. Столь многие, что в Европе драконов извели задолго до моего рождения. Если честно, и я не знал, что в Тибете они до сих пор благоденствуют.

Между тем, Нили, до этого прислушивающийся к нашему разговору без особого интереса, при слове «дракон» подобрался ближе и радостно зарычал. Ему, как и всякому воину, одержимому жаждой подвигов и бессмертной славы, не терпелось сразиться с чудовищем и испытать, наконец, всю мощь наследственной секиры. Меня купить было чуть труднее.

– Дракон? Почему же в долине о нем ничего не слышали? Да и в поселке Тенгши… Разве не пристало ящеру вылетать из горы в дыму и пламени и пожирать беззащитных путников?

Мистер Иамен тихо засмеялся.

– Мастер Ингве, у вас такие детские представления о драконах. Драконы – порождения древнего хаоса, существовавшего задолго до того, как вода отделилась от неба и тверди. Хаос – их первородная стихия и среда обитания. При драконе монастырь процвел. Конечно, здешний дракон был не столь дураковат, чтобы предстать людям в своем истинном обличье. Он прикинулся буддийским монахом, последователем Пути Добродетели, и лет двести назад тут все кишело Желтыми Шапками. Они развили разнородную деятельность, сколь бурную, столь и бессмысленную. Драконы вообще любители ритуалов, ибо, как правило, ни на что не тратится столько энергии при таком ничтожно малом выходе, как на религиозный ритуал. А ящеры – верные адепты первого закона энтропии. Половина китайских церковников и бюрократов – замаскированные драконы. И, если честно, я совсем не уверен, что в других частях света дела обстоят иначе.

– Все страньше и страньше, – пробормотал я, вспоминая знакомых мне чиновников шведского посольства. Ох, чует сердце, драконами там так и пованивает. Мистер Иамен продолжал:

– Здешний дракон, увы, был довольно молодым и неопытным змеем. Его старшие коллеги ухитряются протянуть в своих епархиях тысячелетиями, да еще и организовать попутно парочку новых сект. А местный сиделец просто-напросто проголодался. Так что в один прекрасный день он сожрал всех монахов и всю скотину. Видимо, родители предупреждали беднягу, что после таких эксцессов лучше залечь на дно на несколько столетий. Вот он и притаился. Иногда сюда забредают туристы, скалолазы, порой через горы гонят караваны скота или грузы оружия – тут уж он отводит душеньку. Но вообще это необыкновенно смирный дракон. За все то время, что я здесь ошиваюсь, он ни разу не покинул обители.

– Почему же вы так уверены, что он все еще там?

Некромант легко прищелкнул пальцами. Налетевший ветерок шелестнул желтыми молитвенными ленточками.

– У меня есть свои способы.

И я ему поверил.

Туннель, ведущий к монастырю, оказался всего-то навсего узкой расщелиной, заросшей к тому же неведомо откуда взявшимся здесь кустарником. Без помощи мистера Иамена мы бы его ни за что не нашли. Я наполовину ожидал увидеть покрытую слизью и чешуей дорожку, ведущую к черной дыре – так, по крайней мере, описывались драконьи норы в наших легендах. Однако ни обожженной земли, ни объеденных трупов, ни рыцарских скелетов в ржавых доспехах, ни, наконец, дыма, гари и специфического едкого запаха – ничего этого не обнаружилось. Над нашими головами стояла полная луна. Яркий круг ее чуть размывался по бокам дымчатым ореолом. Воздух звенел морозом. Ледники перешептывались со звездами – такими же острыми и покрытыми снегом вершинами небесных гор. Над расщелиной стлался туман. Мистер Иамен отвел в сторону ветки кустарника и сделал приглашающий жест:

– Прошу.

Нили, пригнувшись, чтобы не задеть макушкой низкий потолок, первым ступил в проход. Секиру он держал на вытянутых руках. Следом шагал мистер Иамен, как и всегда, невозмутимый. Я с автоматом наперевес замыкал шествие. Коридор вился в скалах. Под ногами изредка позвякивало битое стекло, судя по всему, не до конца выметенное добродетельными монахами при драконе. Нили, перекинув секиру в левую руку (он был левша, как и мой дед), засветил фонарик и тут же прикрыл его ладонью, чтобы не привлекать светом притаившееся в монастыре чудовище. Обнаружилось, что телохранитель мой при желании может ступать тише кошки. Шагов мистера Иамена я тоже не слышал.

Воздух становился все теплее и все удушливей. От стен в пляшущем луче фонарика валил пар. То ли скалы разогрелись от драконова дыхания, то ли неподалеку пролегали теплые источники. Проход становился все более наклонным, и вскоре мне и Нили пришлось цепляться за стены, чтобы не поскользнуться на влажном полу. Мистер Иамен наклона, казалось, не замечал. Наконец, пол выровнялся, и наш сопровождающий поднял руку. Мы замедлили шаги и прислушались. Было тихо. Как-то слишком тихо. Такая тишина бывает лишь в старых театрах: труппа давно разбрелась по кабакам и разъездным постановкам, импресарио разорился, здание закрыто и ждет сноса. Где-то под куполом гнездятся голуби. Ты знаешь, что голуби там, ты каждую секунду ждешь шелеста и плеска их крыльев, но голуби все не взлетают – и тишина начинает действовать на нервы, впиваясь под лопатку тонкой иглой. Неподалеку раздается звук приближающего мотора, рокот, и – бум! – на стену обрушивается удар железной бабы, летит известка, рушится кирпич и арматура, чтобы похоронить тебя в ливне обломков…

Я очнулся, когда мистер Иамен довольно грубо тряхнул меня за плечо.

– Ингве, – прошептал он. – Я не подозревал, что вы так внушаемы. Это же обычный драконий морок. Он пока и не пытается до нас добраться, просто генерирует что-то вроде фонового излучения. Как вы намерены с ним беседовать, если так легко поддаетесь иллюзиям?

Я пожал плечами. Уж как-нибудь. Тем временем Нили, сделавший несколько осторожных шагов вглубь прохода, вдруг исчез за поворотом. Отодвинув мистера Иамена, я поспешил за своим телохранителем. Еще не хватало вояке в одиночку схватиться с ящером. С разгона я завернул за угол – и замер, будто уткнувшись в стену. В глаза мне ударил жемчужный свет, вроде бы не яркий, но до того пронзительный, что перехватило дыхание. Через пару секунд, когда слезящиеся глаза приспособились к освещению, я обнаружил, что проход загораживает широкая спина Нили. Отпихнув телохранителя в сторону, я шагнул вперед.

Небольшой зал заливало сияние. Я никак не мог разглядеть источника света, потому что ни окон, ни фонарей, ни флюоресцентных или иных ламп в зале видно не было. Оставалось предположить, что свет излучает маленький сухой старик в желтом шелковом одеянии, сидящий посреди комнаты в инвалидном кресле. Костлявые руки старика в сетке голубых вен аккуратно лежали на коленях, бритую макушку испестрили коричневые пигментные пятна, а глаза глядели на нас из-под морщинистых век с кротким любопытством. Под потолком зала тянулась широкая лента того же цвета, что и одеяния старца. Никаких знаков на ленте не было – похоже, она висела там просто для красоты.

– Чем обязан я, ничтожный, честью вашего визита? – негромко, но певуче и явственно проговорил старик. – Нечасто князья Свартальфхейма и их благородные слуги навещают мою скромную обитель.

Самое интересное, что я не мог определить, на каком языке ко мне обращается инвалид. Голос, кажется, звучал прямо у меня в голове. Согласно некоторым из наших легенд, драконы отлично владеют телепатией. Это становится более понятным, когда начинаешь размышлять, каким образом трехсаженная, оснащенная полуметровой длины зубищами глотка могла бы издавать звуки членораздельной речи.

Я оглянулся через плечо, ожидая увидеть стоящего сзади мистера Иамена – но того и след простыл. Заметив, что я оглядываюсь, Нили удовлетворенно пробормотал: «Сдрейфил некромантишка».

Это он сделал зря, потому что старик в кресле немедленно и радостно вопросил:

– Не ослышался ли я? Не только князь Свартальфхейма и верный его вассал, но и великий маг, обладающий даром говорить с мертвыми, пожаловал в сии недостойные чертоги?

Первое правило общения с драконами: никогда не обращайтесь к ним напрямую. Второе правило общения с драконами: никогда не называйте своего истинного имени. Третье правило общения с драконами: не общайтесь с драконами.

Повернувшись к Нили, как будто никакого старичка в зале и не было, я раздумчиво произнес:

– Доводилось мне слышать, что не так давно обитель Недонг посетил русский путешественник. Как думаешь, Нили, досужие ли это сплетни или есть в слухах и зерно правды?

Любопытство – ахиллесова пята драконов (как, впрочем, и многих иных, не столь древних и зловещих созданий). Старик в кресле насторожился.

Нили хмыкнул и ответил, небрежно помахивая секирой.

– Досужие, Мастер Ингве, сплетни, без всякого сомнения. Что бы русскому путешественнику могло понадобиться в диких и неприветливых горах?

Старичок, если и обиделся на «дикие и неприветливые горы», виду не подал. Голос у него оставался все таким же медовым.

– Ах, господа свартальвы и маги интересуются русским путешественником? Как же, как же, заходил сюда человечек, жаждущий просвещения… То есть человечек лишь делал вид, что жаждет просвещения, на самом деле желания его простирались в совсем другую область и были безграничны, как голод забытого хозяином на цепи пса… Недостойный интересуется – а каковы ваши желания, молодые господа?

Вот тут бы нам повернуться и уйти. Никогда не отвечайте на прямой вопрос, заданный драконом. Однако на меня все еще, кажется, действовал жемчужный наговор тишины, потому что я развернулся к старичку лицом и ляпнул:

– Не говорил ли русский путешественник о мече по имени Тирфинг?

Старик улыбнулся радостно и светло, как будто я поведал ему о школьных успехах его любимого внука.

– Недостойный как будто бы помнит, что подобный псу русский спрашивал его о проклятом оружии. Недостойный, как бы ни претило ему множить скорби мира, даже дал русскому ответ – ибо, в конце-то концов, разве вправе недостойный решать, что будет с миром и с его обитателями? Всякий следует закону дхармы, а недостойный знает лишь, как выращивать редьку на огороде и молитвой приветствовать восходящее светило. И первый луч светила встает над горой Чан, как конь, увенчанный гривой пламени. Второй луч светила встает над горой Син, как дева в свадебном убранстве. Третий луч светила подобен мечу разящему, четвертый – птице Симург, что рождает семерых птенцов и кормит их кровью сердца, пятый же луч…

– Заткнулись бы вы, господин Хозяин горы Недонг, а?

Я вздрогнул и очнулся. И, очнувшись, обнаружил, что мы с Нили почти вплотную подошли к креслу тихого старичка, а сидящий в кресле уже разинул пасть с зубищами-иглами – впору морскому зверю Окуню, пожирающему заблудившиеся в тумане корабли. Я отпрянул. Нили, поминая Хель, Нифлингов и молот Тора, поспешил за мной.

У входа в бывший зеркальный коридор стоял мистер Иамен и лениво чертил узоры по пыльному полу острием своей катаны. Голос, избавивший нас от морока, принадлежал, без сомнения, ему. Приглядевшись к узору, я опознал руну Ингваз, руну Ансуз и руну Совильо, хотя большая часть знаков оказалась мне незнакома. Были там, кажется, странно искаженные литеры айн и вав из арамейского, и еще китайские иероглифы.

Старичок в инвалидном кресле исчез. На месте его прижалось к полу двадцатисаженное чудовище в серо-стальной чешуе. Огромные янтарные зенки чудовища пялились зло и яростно, а из разинутой пасти раздался рев, смешанный с шипением и пощелкиванием. Так вот оно какое, драконово наречье. В ответ на тираду ящера мистер Иамен поднял голову и прямо поглядел на дракона.

– Нет, я так не думаю, – сказал он. – И давайте перейдем на язык, понятный всем собравшимся.

В первое мгновение мне показалось, что ящер прижался к земле, изготовившись для прыжка – но сейчас я понял, что ошибался. Лапы его и широкие крылья были прибиты к каменному полу огромными железными костылями. У входных отверстий запеклась черная кровь. Костыли увенчивались толстыми поперечинами, мешающими змею освободить конечности. Какую же силищу пришлось приложить, чтобы так уходить могучего ящера?

Дракон проигнорировал просьбу мистера Иамена и продолжал выть, шипеть и пощелкивать. Выражение лица у некроманта сделалось кислым. Он обернулся ко мне.

– Мистер Дракон утверждает, что то, что вы ищете, находится у него под брюхом. И предлагает нам вытащить костыли, чтобы мы могли до искомого добраться.

– Врет, – ту же заявил Нили, который уже примеривался, как бы половчее огладить тварь по шее секирой. Примеривался, впрочем, без особого энтузиазма – в победе над обездвиженным противником чести немного.

– Врет, – подтвердил некромант. – Но не совсем. Что-то под ним действительно есть, хотя то ли, что вы, господа, ожидаете там найти – большой вопрос.

Дракон опустил башку и принялся лизать переднюю лапу длинным оранжевым языком. Ни дать ни взять бедная дворовая шавка, занозившая лапку. Если ящер надеялся этой демонстрацией нас разжалобить, то не на тех напал.

– Пусть расскажет, что он сделал с Гармовым, – потребовал я. – Тогда подумаем, стоит ли его освобождать.

Дракон поднял морду и издал еще одну серию странных звуков. Рева на сей раз было меньше, зато намного больше шипения – похоже, крайнего проявления змеевой ярости.

– Хозяин Недонга говорит, что ровно ничего не сделал с русским. Русский сам с ним все сделал.

Ай да Гармовой, ай да сукин сын! Вот тебе и искатель древностей, вот тебе и капитан-отставник. Если такие у них отставники, каковы же ребята на действительной службе?

Я подумал еще немного и решился. Спросил у Нили:

– Ножовка при тебе?

Мог бы и не спрашивать. С любимым набором инструментов телохранитель мой не расстался бы и на ледяных полях Нифльхейма.

– Делаем так. Я буду пилить. Вы с мистером Иаменом сторожите дракона. И если он хоть облачко пара из ноздри выпустит…

– Если бы эта рептилия была огнедышащей, вы бы, Мастер Ингве, уже здесь не стояли, – педантично заметил некромант.

– Неважно. Если дернется, сади его секирой по шее. Ну и вы, мистер Иамен, вашими методами…

Костыли поддавались с трудом. Тут-то я и пожалел, что как от чумы бегал от дедовской кузни. Совсем отвертеться от уроков ремесла мне не удалось, но никогда мое сердце к кузнечному делу не лежало. Правильно Нили говорит – какой из меня свартальв? Сплести кольчугу – это еще ладно, хотя работенка нудная и кропотливая. Но орудовать молотом, упаси меня Имир! После того, как я заявил деду, что подшипники и горбыли намного быстрее и дешевле закупать в Срединном Мире, а мастерскую его следует оборудовать хотя бы паровыми механизмами, старик меня чуть не проклял.

После часа возни ножовкой туда-сюда мне удалось освободить три драконьих лапы, крыло и хвост. Металлическая крошка набились мне под ногти, и штанины были облеплены железной пылью. Нили все это время преданно стоял на страже, занеся секиру над шеей змея. Я как раз перешел к левой передней лапе, когда Нили на секунду опустил секиру, чтобы перекинуть ее в другую руку. Делать этого не следовало. Ящер взревел и стеганул хвостом. Нили с придушенным хрипом отлетел к стене. Взбесившаяся тварь рванулась, с мясом выдирая костыль, хлопнула крылом – меня сшибло с ног поднявшимся ветром – и занесла для удара свободную правую лапу. Высверкнули огромные черные когти, в лицо дохнуло жаром и гнилью, волосы обдуло сквозняком… я закрыл глаза. Да, я закрыл глаза от ужаса, да, Нифлинг вас задери, я, как последний трус, закрыл глаза! На меня упало что-то, но оно не могло быть драконовой лапой – оно было легче и без когтей, и пихнуло меня в сторону, так что я заскользил по гладкому полу. Послышался яростный крик Нили, каменное ложе пещеры сотряс удар, человеческий стон, злобный вопль дракона. Не прошло и секунды с того момента, когда я зажмурился. Я открыл глаза и обнаружил рядом со своей щекой небольшую кисть. В кисти зажата была серебряная катана, но рука не двигалась – хозяин ее лежал вниз лицом, придавленный тяжестью драконовой лапы, лежал в луже крови. Имир, опять меня спас этот коротышка, да сколько же можно! – я выдрал из не желающих разжиматься пальцев катану и отсек чешуйчатую конечность, а потом рубил и рубил бьющееся туловище, и рядом хакал и хекал Нили, как древоруб в разгар рабочего дня, и всюду была черная драконья кровь и красная – моя?..

…А бой наш продолжался, наверное, не больше двух минут. Спустя эти две бесконечные минуты глаза ящера подернула пленка. Могучее тело еще содрогалось, но без всякого смысла и толку. Ящер подыхал. И когда задние лапы его в последний раз скребнули пол, оставляя глубокие борозды от когтей – вот тогда дракон развернул ко мне уродливую, еще более нами обезображенную башку и с покидающим его дыханием прошипел – тихо, но явственно:

– Радуйся, свартальв! Отныне ты связан долгом крови с сыном Черного Эрлика.

Шипение перешло в бульканье, и я не сразу понял, что дракон смеется. А когда наконец понял, яростный огонь в желтых глазах змея мигнул и потух навсегда.

Нили за моей спиной прерывисто втянул в грудь воздух. Я обернулся. Раненый некромант поднимал себя с пола. Мне не надо было знать о том, что умирающий дракон не солжет никогда – хватило одного взгляда в лицо мистера Иамена, чтобы убедиться: Хозяин Недонга сказал правду.

То, что последовало за драконьим откровением, ввергает меня в краску стыда до сих пор.

Некромант поднимался с пола. Он почти уже вздернул себя на ноги, когда Нили подошел к нему и ударил кулаком в лицо. Удар снова бросил Иамена на землю. Я не остановил телохранителя. Не остановил я его и тогда, когда, порывшись в рюкзаке, он достал моток изоленты. Изоленту Нили считал одним из лучших изобретений человечества. Прижав раненого коленом к полу (тот застонал – Нили давил ему на разодранное драконьим когтем плечо), воин деловито обмотал его сведенные за спиной локти и запястья. Еще один кусок Нили шлепнул некроманту на рот, и это было правильно: мало ли какие проклятья мог призвать на наши головы чародей. Только тут я разлепил губы и пробормотал:

– Слезь с него, ты его удушишь.

– А и удушу, – радостно отозвался Нили. – Непременно удушу, но только потом, после того, как мы его обо всем очень подробно расспросим.

Наверное, меня основательно перекосило, потому что Нили озабоченно нахмурился. Оглядевшись, он ткнул пальцем в маленькую дверь, ведущую в соединенную с залом комнатушку.

– Ты вот что, Мастер Ингве. Дракон тебя чуть не измордовал, вон какой ты зеленый. И вообще, негоже князю наблюдать за тем, как такие вещи делаются.

– А что князю гоже?

– Князю гоже посидеть тут у стеночки и выпить воды из фляжки, пока я погуторю с нашим труповодом вон в той комнатке. И не стоит князю туда заходить, пока я его не покличу.

Он вздернул пленника на ноги и поволок к двери. На пути залез в рюкзак и швырнул мне булькнувшую флягу. Я инстинктивно поймал фляжку, прежде чем она врезалась мне в скулу, и слабо улыбнулся: фляга была иаменовская и до сих пор едва ощутима пахла спиртом. Устало опустившись на пол, я оперся спиной о холодную стенку и сделал глоток. Вода была горькой – или это все еще в горле у меня стояла железная крошка и пыль схватки?

Я прикрыл глаза и, кажется, отключился. Вывел меня из забытья крик. Потом еще один. И еще. Так кричит человек в смертельной муке. Нили в свое время служил в нашей гвардии – недаром отец приписал его мне в телохранители – и участвовал во взятии крепостей альвов на Туманном Берегу. Побывал он и при осаде Тир-на-Ногта. Гвардия Свартальфхейма – практически тот же спецназ, только вооружение малость отличается. А вот набор необходимых навыков неизменен. Нили умел пытать пленников.

Я попытался не слушать крики Иамена. Я боролся с сильным искушением зажать уши ладонями, только это было бы уже совсем малодушно. Я хотел убедить себя в том, что дитя Эрлика-Предателя ничего хорошего нам наверняка не готовило. Я напоминал себе, как не люблю некромантов. А перед глазами стояло одно и то же, одно и то же: дышащие зрачки мертвеца; оскаленная драконья пасть в острых иглах зубов; черный длинный коготь. Трижды некромант спасал меня, трижды: в первый раз отдав за меня силу, во второй – слово, и скрепив все это собственной кровью. Я сжал зубы. Я отбросил фляжку в сторону и встал. На негнущихся ногах я пересек зал и вошел в маленькую комнату.

Толстые столярные гвозди вовсе не предназначены для того, чтобы их загонять людям под ногти. Намного больше для такой цели подходят мелкие обивочные гвоздики, а еще лучше – зубочистки. Нили, кажется, не был знаком с этим золотым правилом, или просто его проигнорировал. Нили вовсю отыгрывался за страшную мертвецкую ночь. Тупой гвоздь никак не хотел входить под ноготь Иамену, а Нили все давил, давил, текла кровь, на лбу старательного ката выступили бисеринки пота. Честно – я не знаю, что со мной сделалось. Очухался я уже тогда, когда стена комнатушки трещала от ударов. Приглядевшись, я понял, что, ухватив Нили за ворот куртки, колочу им о стену, да так энергично колочу, что уже сыплются мелкие камушки, а непробиваемый затылок Нили при каждом ударе оставляет на стене красные отпечатки.

– Мастер Ингве, – прохрипел телохранитель.

Сзади раздался слабый голос:

– Прекратите, вы же его убиваете.

И тогда я отпустил свою жертву. Нили мешком рухнул мне под ноги, жадно хватая воздух. Я присел рядом и, приблизив лицо к его перекошенной роже, прошипел:

– Если ты его хоть пальцем еще раз тронешь – добью.

– Но…

– И если он у тебя сбежит – тоже добью.

Встал, развернулся и – все той же походкой железного болвана – вышел из комнаты. Чтобы мучиться вот этим, наверное, уже до могилы.

Я стянул с себя остатки куртки. В дырки серебром просвечивала дедовская кольчуга. В схватке с драконом она незаметно и не раз, наверное, спасла мне жизнь, потому что рубашка над ней была искромсана в клочки. Я промыл длинную рану на плече Иамена водой из фляжки и, как мог, перевязал некроманта обрывками рубахи. Делал я это неловко, потому что лекарскому искусству обучен был еще менее, чем кузнечному ремеслу. Иамен только зубами поскрипывал. Нили наблюдал за всем этим обиженно и неодобрительно. Верный мой друг, слышишь ли ты меня из тех областей, где находится сейчас твоя душа, видишь ли позднее мое раскаяние?

Вместе мы с трудом перевалили драконью тушу на бок. Под брюхом твари в каменном сером полу обнаружилась черная дыра колодца. Я принюхался. Из дыры ужасно смердело. Нили посветил фонариком. В луче света блеснули железные скобы в колодезной стене, облепленные потеками какой-то слизи. Колодец был неглубок – саженей семь, не больше. Внизу мерцала вода и темнели камни.

– Этого, – Нили с отвращением кивнул на некроманта, – здесь оставим? Пакость еще всякую с собой тащить.

Я призадумался. Хель знает, куда ведет проход. Возможно, возвращаться нам придется другой дорогой. Судя по ласкающему ноздри аромату, это мог быть и один из старых карликовых туннелей, которые обладали зловредным свойством: расстояние, пройденное под землей, никак не соотносилось с дистанциями в Срединном Мире. Войдешь в такой колодец, скажем, в Неаполе, сделаешь два шага – и ты уже на Филипинах. А обратного ходу в цверговых туннелях тоже не было. Только потомки Мотсогнира знали, как ими пользоваться. Оставлять же связанного некроманта в заброшенном монастыре, не будучи уверенным, что я смогу за ним вернуться, мне не хотелось.

– Иамен, вы можете идти самостоятельно?

Тот кивнул.

– Тогда решено. Нили, спускайся первым. Иамен второй, я замыкаю.

Еще поворчав, телохранитель мой навьючил на себя рюкзак, автоматы и секиру. Я взял фонарик в зубы и закинул за плечи перевязь с катаной. Иамен попробовал встать, пошатнулся. Скулы его посерели от боли. Я протянул ему руку, и с грехом пополам некромант утвердился на ногах. И, мысленно помолившись Отцу Воинов и Светлой Фрейе, хранящей от порождений нифльхеймского мрака, я нырнул следом за Иаменом в зловонную утробу туннеля.

Здесь было холодно. В теплом верхнем зале монастыря я и позабыл, что по гребням гор уже метет снегом. Порванная куртка с лезущим из дыр синтепоном от мороза ничуть не спасала. Некромант впереди спотыкался и едва волочил ноги. Луч фонарика прыгал по мокрым стенам и низкому потолку. Под ногами чавкала коричневая грязь. Вонь оглушала, хотя источник ее так и оставался непонятным.

Я ожидал, что от основного коридора будут ответвляться боковые проходы, и заранее запасся терпением. Заблудиться под землей свартальв не может, но это отнюдь не значило, что нам не суждено проплутать по подземелью часами. Однако туннель был прям, как стрела. Похоже, строители его вполне ясно представляли, куда хотят нас завести. Иамен впереди споткнулся. Я как раз собирался объявить передышку и уже посветил фонариком, выискивая местечко посуше, как вдруг некромант завопил:

– Нили, стойте!

Нили и не подумал остановиться. Озадаченный криком, я направил луч вперед – и увидел тонкую проволоку, протянутую над полом на уровне щиколоток. Нили как раз сделал шаг, и нога его задела струну…

Стены вздрогнули. Будто вздохнула огромная грудь, нет, не вздохнула – выдохнула с облегчением, сбрасывая с плеч опостылевший груз. Трещины побежали от пола вверх, и спустя мгновение на нас посыпались камни.

– Назад! – заорал я, но было уже поздно. Нили поймало в камнепад. Уклоняясь от рушащихся глыб, он развернулся и со всей силы толкнул Иамена обратно по коридору. Некромант отлетел, по пути врезавшись в меня. Со скрежетом каменная плита потолка накренилась… Нили подставил плечи. В дрожащем луче фонарика я видел, как вздулись на лбу его жилы, как напряглись могучие мышцы. И все же он склонялся под страшной тяжестью все ниже – а на плиту уже давили сверху другие камни, только и ожидавшие, когда Нили выпустит свой груз и им вольно будет рухнуть вниз, окончательно завалив проход.

– Уходите, – проскрипел Нили.

– Какая неумная ловушка, – задумчиво проговорил некромант за моей спиной. – Хотя соорудившему ее нельзя отказать в мрачном чувстве юмора.

Вместо ответа, я встал рядом с Нили и подставил плечо. И задохнулся под бременем каменного свода.

– По-честному, – продолжал Мистер Иамен, склонив к плечу голову и, кажется, от души забавляясь, – мне следовало бы оставить вас здесь.

– Ну и вали, гнида, – хрипанул Нили.

Я тоже ничего хорошего не подумал.

– Мастер Ингве, Имира ради, вылезайте из-под плиты. Вы еще успеете уйти по проходу. Я один удержу…

– Пошел на Хель.

Иамен, нагнувшись, поднял фонарик и посветил назад.

– Пока вы соперничаете в самопожертвовании, господа свартальвы, могу порадовать вас известием, что тот конец коридора тоже завалило.

И вправду, луч фонаря осветил сплошную стену обломков и клубы пыли. Мне стало смешно. Вся эта возня с драконом, вся бездарная суета вокруг меча – и лишь затем, чтобы быть расплющенными в каменной могиле.

– Ну что же вы, мистер Иамен, – сказал я. – Призовите нам на помощь духов преисподней или кого-нибудь покруче.

– Духи преисподней тут ни к чему. Достаточно нажать на ручку сливного бачка. И Мастер Нили это уже проделал.

– Что?

На голову мне шлепнулась капля влаги. И еще одна. И еще. Зловонная и горячая жижа уже текла по моей макушке ручейком.

– На вашем месте, господа, я бы набрал в грудь побольше воздуха…

– Что он несет?..

Сверху раздался еще более ужасающий рев, рокот, плеск, камень под моими руками вдруг начал расползаться в вонючую кашу – и, пока я пытался сообразить, что к чему, нас захлестнуло грохочущим водопадом.

Брезгливый Нили сидел на обломке скалы и плевался. Отплеваться он никак не мог, да это и не имело смысла – мы с ног до головы были облеплены бурой гадостью. Река дряни, истончившаяся, впрочем, уже до мелкого ручейка, весело журчала по камешкам. За горами на востоке собиралось всходить солнце – но беременные им тучи, кажется, настолько были увлечены созерцанием наших перекошенных рож, что родовые схватки откладывались.

– Драконье дерьмо! – взывал Нили, грозя кулаком то ли небу, то ли входу в монастырь, располагавшемуся саженях в пятидесяти у нас над головой, то ли неведомому шутнику. Шутник, впрочем, был мне как раз очень ведом.

Иамен сидел, опершись спиной о валун, и улыбался во весь рот. Впервые я видел, как улыбка коснулась светлых глаз. Странные же у некоторых поводы для веселья, подумал я.

– Нет, согласитесь, Ингве, это смешно. Направить нас в отхожее место, полное замерзшего драконьего кала… я бы хотел познакомиться с господином Гармовым поближе. По крайней мере, он ясно дал понять, что думает о тех, кто соберется его преследовать.

Я соскреб с лица особенно липкий комок дерьма и мрачно поинтересовался:

– Вы же сразу сообразили, куда мы лезем. Могли бы и предупредить.

– Но, Ингве, вы так целеустремленно ринулись в эту дыру… Потом, признаюсь, я был несколько зол на господина Нили, который настолько упорно хотел выведать мои жуткие секреты, что извел весь имеющийся при нем запас гвоздей.

– А если бы мы захлебнулись?

– Захлебнуться в дерьме – это ли не интересная смерть?

Возражений у меня не нашлось.

Тучи все же решили разродиться восходом, и нам пришлось срочно убираться обратно в треклятый монастырь Недонг.

Нили злобно пинал драконью тушу. В дальних комнатах мы обнаружили фонтанчик с тепловатой, пованивающими тухлыми яйцами водой, и кое-как соскребли верхний слой грязи. Иамен, с прилипшими ко лбу мокрыми темными волосами, внимательно осматривал желтую тряпку под потолком.

– Ну и чего мы добились? – в который раз воскликнул мой телохранитель.

Он уже довольно давно вымещал обиды от неудачной экспедиции в подземелье на дохлом ящере. Я подозревал, что намного охотней Нили отпинал бы сейчас мистера Иамена, но приказ мой твердо засел в его упрямой башке.

– В дерьме искупались. Дракон нас исполосовал. Обзавелись пиявкой-некромантом, который еще и сынок старой гадины-Эрлика.

– Я бы на вашем месте, почтенный Нили, не стал орать имя моего отца во всю глотку. Мы находимся как раз над его царством. Не думаю, что в завершение сегодняшних приключений вам хотелось бы повстречаться с ним лицом к лицу.

Я вяло прислушивался к их перепалке. Жемчужный свет, похоже, все же поддерживался драконовыми заклинаниями. Сейчас он почти угас. Темнота копилась по углам. Поминать Эрлика всуе, пожалуй, и вправду не стоило.

Наконец я встал и подошел к неподвижной туше. Пнул ее пару раз ногой в брюхо. И вытащил из ножен катану.

– Он уже мертвый, – с сочувствием в голосе сказал Нили.

Видимо, честный вояка решил, что в результате выпавших на нашу долю испытаний я слегка поехал рассудком. Я оглянулся на некроманта. Тот кивнул.

– Гадание на драконовых внутренностях, – сказал я поучительным тоном (который, будем честными, слямзил у нового знакомца), – есть один из вернейших способов определения судьбы. Те благородные рыцари, которым не удавалось разговорить дракона при жизни, весьма часто к нему прибегали.

Я развернул лезвие параллельно полу и одним длинным ударом вспорол драконье брюхо. Пахнуло гнилью. На пол вывалились перевязанные узлами багрово-черные кишки.

– Не хочу вмешиваться в ваше увлекательное занятие, – сухо сказал Иамен, – но у меня появился вопрос: кто здесь умеет гадать по драконьим внутренностям?

Я обернулся.

– Мне казалось, вы, Иамен…

– Увы, этим полезным искусством я овладеть не успел.

Я почесал рукояткой катаны в затылке. Нили зарылся в рюкзак. Основательно там пошарив, он извлек спутниковый телефон. Включил его. К счастью, рюкзак Нили был водонепроницаемым – когда мы откопали пожитки в ложе навозного ручейка, все внутри оказалось сухим и целым.

– Позвони пидору, – предложил Нили.

Иначе он Ингри и не называл.

Некромант склонил голову к плечу.

– Пидор умеет гадать на драконьих кишках?

– Нет, – ответил я, мысленно проклиная Нили, – пидор найдет нам гадателя.

– Не хочу, опять же, критиковать ваши планы, но если гадатель не прибудет сюда в течение ближайших двадцати четырех часов, предсказание будет… несвежим. У вас на телефоне есть камера?

Камеры на спутниковой мобиле не было. Я озадаченно посмотрел на Нили. Нили озадаченно посмотрел на меня. Иамен задумчиво посмотрел на желтую ленту под потолком.

– Если уважаемый Нили залезет на драконью лопатку и достанет это полотнище…

Отпечаток кишок на шелке вышел неожиданно четким. Я набрал номер Ингри. Спустя два десятка гудков трубка отозвалась сонным голосом:

– Слушаю, мой повелитель, и повинуюсь. Прикажешь ли построить дворец или разрушить город?

– Ингри, кончай молоть чепуху. Брось все дела и срочно добудь мне координаты гадателя по драконьим потрохам.

Трубка ответила изумленным молчанием.

Глава 3. Разговорчики в Пхукете

Гадатель – а, точнее, гадательница – по драконьим внутренностям обнаружилась в Пхукете. Непал пришлось покинуть с непристойной поспешностью – отчего-то нами стали активно интересоваться здешние органы охраны порядка. Так, Нили чуть не арестовали в ирландском пивном баре (а он даже и не думал проламывать бармену череп табуреткой, как это происходит обычно), а за моей съемной тачкой два часа подряд следовала какая-то старушонка в коробчонке, а, точнее, полицейской «Тойоте». К счастью, у мистера Иамена нашлась огромная коллекция фальшивых паспортов, в которые он с немалым мастерством вклеил наши фотографии. Есть ли предел талантам этого человека? Ах да, потроха дракона.

В Пхукет мы прибыли на маленьком и тряском самолетике в два часа ночи – очень вовремя, потому что никакой подземной стоянки такси в аэропорту, конечно же, не было. Ингри ухитрился снять для нас бунгало в одном из самых дешевых отелей на побережье – прикрываясь, конечно, отнюдь не собственным крохоборством, а заботами о нашей безопасности. В результате мы час дребезжали в довоенном, кажется, «Форде». Нили основательно растрясло, и, когда «Форд», пыхтя и кашляя, доставил нас наконец к месту назначения, он со стоном вывалился на песок и тут же полез в дом. В бунгало имелось две комнаты и две, соответственно, кровати. Нили безапелляционно заявил, что мы с некромантом, если нам угодно, можем разделить ложе, а он забивает одну из коек и удаляется на боковую. Дело кончилось тем, что я разбудил администратора, и с грехом пополам сумел втолковать ему, что нам нужен гамак. Наконец устроились. На столе обнаружился лаптоп, помаргивающий заставкой. Лаптоп вроде бы презентовала нам щедрая администрация отеля, хотя, конечно, это была задумка Ингри. По замыслу, следовало бы тут же связаться со скотиной и сказать, что я обо всем этом думаю – но слишком уж тиха и звездна оказалась тропическая ночь за порогом. В аэропорту было удушливо жарко, а здесь слабый ветерок от моря шевелил занавески и нес запах и звук прибоя. Я скинул ботинки и босиком по песку прошлепал к берегу. Волны мягко накатывались на пляж. Небо над головой раскинулось широко и щедро. Таких звезд не увидишь и в Асгарде – где ночные светила остры и холодны, как и полагается там, на Севере. Я сел на песок, обняв колени. Ступни мои лизал прибой.

Через некоторое время сзади послышались шаги. Для Нили шедший ступал слишком легко, почти бесшумно. Значит, Иамен решил ко мне присоединиться. Шурхнув песком, некромант присел рядом со мной. Рубашки на нем не было, и в темноте отчетливо белел залепивший плечо пластырь. Мы помолчали. Когда созвездия сдвинулись в небе на пядь, я обернулся к Иамену.

– Странно. Там, в горах, все еще властвует древний мир. А здесь и не верится, что такое бывает.

Иамен усмехнулся.

– Живущие в море, как правило, намного старше обитателей суши. Здесь их тоже хватает, но они не любят докучать людям.

Он поднес сложенные домиком ладони ко рту и вдруг засвистел и защелкал. Чем-то эти звуки напоминали драконью речь, но были на несколько октав выше. Море вздохнуло. Недалеко от берега черная гладь раздалась, и над ней показалась огромная головы с покатым лбом и заостренным рылом. Присмотревшись, я обнаружил, что на спине небывалых размеров дельфина сидит маленькая тень. Девочка лет пятнадцати. Тень бледно светилась. С волос девочки срывались фосфорические капли. Дельфин кивнул некроманту и испустил длинную серию щелчков и потрескиваний. Иамен обернулся ко мне.

– Мать Дельфинов приветствует подгорного князя. Она желает удачи во всех его начинаниях и просит ее извинить – в заливе потерпело крушение рыбацкое судно, и ей следует поторопиться.

Дельфин глубоко вздохнул и ушел под воду. Еще некоторое время на поверхности светлело пятно – там, где в волнах скрылась макушка девочки.

– А кто это у нее?..

– Дельфины часто спасают тонущих моряков. А когда не успевают, порой поднимают человеческие души со дна, чтобы они не гнили там или не стали игрушками Рыбьего Царя. Эта девочка, похоже, не захотела расстаться со своей спасительницей, и они теперь путешествуют вместе.

– Сколько вам по-настоящему лет, Иамен?

– Чуть больше сотни. А что?

– Нет, просто… Вы многое знаете. Странно много для того, кто не прожил и пары веков.

Иамен хмыкнул.

– Было бы желание учиться, Ингве, а учителя найдутся всегда.

Я покачал головой.

– Не понимаю.

– Чего вы не понимаете?

– Вы ведь и в самом деле сын Эрлика?

– Ну да. А что, не похож?

– Не очень.

– А вы похожи на своего отца, Ингве?

Я поморщился, а затем неохотно ответил:

– Я похож на свою мать.

Иамен сгреб горсть песка и разжал пальцы. Песок просыпался с тихим шелестом.

– Что ж, возможно, ваша мать – достойный образец для подражания. А вот мне, Ингве, сильно повезло, что я не слишком похож ни на одного из своих родителей.

Он обернулся ко мне, и на секунду почудилось, что вместо глаз у него снова маленькие зеркала – но то было лишь отражением звездного света.

– Мою мать звали Медея. Нет, не колхидская Медея, но… Как вы яхту назовете, так она и поплывет – кажется, есть такая поговорка в России?

Последние слова он произнес на чистейшем, без малейшего акцента русском. Я не особенно удивился. На русском он и продолжал.

– Мать неохотно рассказывала о своей молодости, да, если честно, рассказам ее верить и не стоило. Когда я подрос достаточно, чтобы хоть что-нибудь понимать, она была уже совершенно не в себе. Потом я, конечно, кое-что выяснил. Мать моя была цыганка и пела в цыганском хоре в Петербурге. Там ее и заметил молодой военный, кавалерист, что ли – в общем, неважно. Заметил и полюбил. Даже по моим воспоминаниям мать была очень красива, такой цыганистой, яркой красотой – хотя, конечно, здорово смахивала на ведьму. В молодости она, должно быть, не одному вскружила голову. Но этот вот офицерик ей полюбился. Она ушла из хора, он вышел в отставку – сопровождаемый, естественно, проклятиями родителей. И они обвенчались. Прожили сколько-то лет вместе, родили детей. Нет, не меня, Ингве, еще не меня. А потом мать офицерику надоела. И вправду, он был еще молод и свеж, а она подсохла, сжалась – знаете ведь, как женщин сушат годы, особенно южных женщин? Ну вот. Бывший офицерик, а ныне чиновник канцелярии начал гулять – сначала по горничным и актеркам, дальше – больше. Мать – цыганка ведь, понимаете – стерпеть этого не могла. Каждый день скандалы. Кончилось тем, что мать потребовала развода. А он расхохотался ей в лицо: дура, мол, неужели ты решила, что мы и вправду обвенчаны? Да ведь венчал нас поп-расстрига, и сама ты мне не жена, и пащенки твои – незаконные. И выгнал мать со двора в одном пальтишке, в петербургскую-то метель. Детей, правда, оставил пока. Хотя, как потом оказалось, лучше бы не оставлял. Тогда, блуждая по питерским вьюжным улицам и мало что от злости и горя видя, мать, думаю, и тронулась рассудком. На следующую ночь стащила она где-то хлебный нож и пробралась в дом мужа. Зарезала его, его любовницу, ну и детей своих заодно, чтобы, видимо, совсем уже соответствовать легенде. И сидела там над ними, воя, пока ее не обнаружили и не повязали. И сослали Медею в Сибирь. Примерно тогда ей, видимо, и пришла на ум блестящая идея обзавестись ребенком-мстителем. Цыгане неплохо разбираются в ворожбе, а на поселении она наверняка встретилась и с местными шаманами… Короче, совершила бедная безумица обряд инвокации, и родился я. Мать моя свято была убеждена в том, что породила эдакого Антихриста, и каждому, кто соглашался выслушать, об этом сообщала. Вскоре даже туповатые местные чины сообразили, что на каторге ей не место, а место в приюте для скорбных духом. Туда и отправили. А меня забрали родители ее мужа. Я родился недоношенным, и у стариков были все основания считать, что я последнее, оставшееся им от сына. Они меня и вырастили. Впрочем, Медея пару раз из желтого дома сбегала и меня, так сказать, навещала. Скажу вам честно, Ингве – неприятно, когда тебя боится собственная мать. Даже если она очень больная и совершенно безумная женщина. Впрочем, вы же ее видели…

Я вспомнил длинноволосую Тень-танцовщицу. Вспомнил и вздрогнул.

Море бормотало у наших ног, повторяло свою бесконечную колыбельную. Спи, усни на темном прохладном дне, в соленой и горькой волне.

– А отца своего… Эрлика… вы хоть раз видели?

Иамен снова улыбнулся.

– Хотите на него посмотреть?

Я вздрогнул.

– Да нет, не особо.

– Ингве, надеюсь, вы не считаете, что я намерен сейчас заняться вызыванием духов бездны? Я имею в виду портрет.

На портрет, если честно, мне тоже смотреть не хотелось, но я кивнул. Иамен порылся в кармане штанов – карманов на его хаки было несчитано – и извлек свернутый вчетверо лист журнального формата. Я щелкнул зажигалкой. Это и вправду оказалась страница из журнала или каталога какой-то выставки.

– Творение Жана Поля Де Ре. Он, хотя и постконцептуалист, а суть уловил верно.

С листа пялилась страшная харя. Поражала она, во-первых, размерами: гуляющие по залу любители постконцептуализма, почему-то все как один зажимавшие носы платочками, казались по сравнению с кошмарным ликом пигмеями. Во-вторых, это было что-то вроде негатива: с черно-бурой рожи таращились выпуклые белесые моргала. Глаза эти были сделаны то ли из воздушных шаров (но странная резина пошла на эти шары), то ли из вываренных до белизны и надутых газом бычьих пузырей. По-любому, умельцу-художнику удалось достигнуть нужного эффекта. Глаза точь-в-точь напоминали зенки основательно полежавшего в воде утопленника, которые пялятся с обсосаных гальяшками и прочей мелкой речной нечистью костей. Вот оттого, наверное, я всегда предпочитал наземных покойников. На земле честные вороны выклевывают мертвецам глаза, чтобы те не оскверняли небо взглядом белых буркал. Присмотревшись внимательней, я наконец-то понял, отчего посетители выставки зажимают носы. И еще – причину мрачного веселья Иамена во время нашего навозного купания. Картина была выполнена из дерьма. Заметив мою реакцию, некромант ухмыльнулся.

– Говорят, для того, чтобы заделаться царем мертвых, папаша мой вывернулся наизнанку. А с изнанки у любого, что у смертного, что у бессмертного – если, конечно, верить господину Умберто Эко – с изнанки у любого из нас дерьмо.

Я с отвращением отодвинул картинку.

– Вы что, всегда таскаете с собой этот ужас?

– Всегда, Ингве, всегда. Мне очень нужно напоминать себе время от времени, в кого я не хочу превратиться.

Небесное колесо повернулось на треть. Море заливало наши лодыжки – начинался прилив. Иамен встал с песка, отряхнул ладони.

– Ингве, пойдемте купаться.

– Я не умею плавать.

– Жаль. Вода очень теплая.

Он скинул брюки и шагнул в темное марево. Сделал еще несколько шагов, нырнул и поплыл, рассекая воду сильными беззвучными гребками.

Днем на пляж обрушились полотнища солнечного света. Море призывно заголубело. Вдали от берега по воде побежали полосы цвета малахита. Я задвинул занавески и включил лаптоп. Нили все еще дрых, Иамен в гамаке читал приобретенный в аэропорту роман. Как ни странно, для чтения некромант пользовался очками. Я, между прочим, прошлой ночью честно предложил ему кровать – раненому в гамаке ютиться не слишком комфортно – но Иамен отказался. Пока загружался чат, некромант отложил книгу и обернулся ко мне.

– Почему вы так боитесь солнца, Ингве?

Я изумленно задрал брови.

– Что это за вопрос, Иамен? Вы же знаете, кто я такой.

Тот хмыкнул, и, ничего не ответив, вернулся к своему роману. Я подхватил лаптоп и от греха подальше ушел в соседнюю комнату.

Ингри на той стороне экрана разве что не подпрыгивал.

– Ну давай, – мрачно сказал я. – Колись, что ты там нарыл.

– Меч. Этот меч, Ингве…

Он сделал театральную паузу. Я поморщился. Порой мой консильере был просто невыносим.

– Что с мечом?

– Короче, так. Я похерил древнюю историю и обратился к современности. И вот твердый факт – последним настоящим владельцем меча был принц Евгений Савойский.

Он выдал информацию с таким видом, будто от восторга я должен расцеловать его в обе щеки.

– И?

– Слушай дальше. От Савойского меч на короткое время перешел к этому шведскому щенку, Карлу – но Петр Первый быстренько избавил выскочку от клинка под Полтавой. Русский царь, конечно, был полным невеждой и о мече ничего не знал, так что закинул Тирфинг в какую-то из дворцовых кладовых и забыл. Затем, уже при советской власти, сокровище пылилось в спецхране Эрмитажа. А вот мессер Шикльгрубер со товарищи в истории разбирались всяко лучше, спасибо «Анэнербе». Когда остатки музейной экспозиции вывозили по льду из уже осажденного Ленинграда, немцам кто-то стукнул: был у них, видать, среди музейных работников свой человечек. И они напали на колонну. Ночью. Десант. Выстрелы, взрывы и прочие спецэффекты…

– Если ты мне скажешь сейчас, что грузовик с мечом затонул в реке, я тебя укокошу.

– В том-то и дело, что не затонул. Вылазка прошла удачно. Так что не зря твой почтенный папаша гонялся за сокровищами Скорцени. Судя по всему, Тирфинг захоронен в одном из альпийских озер.

– Спасибо тебе за эти свежие новости шестидесятилетней давности.

– Не благодари меня прежде времени. Слушай дальше. Главная-то фишка не в этом.

– Я надеюсь.

– А главная фишка в том, что не всякий, владеющий мечом – настоящий хозяин оружия.

– И что бы это значило?

– То, что ни Карлу, ни Петру, ни нацистам меч не дался. Повторяю – последним настоящим хозяином клинка был душка Савойский.

– Откуда такие сведения?

– А вот послушай. Мне удалось раскопать дневники принца. Меч ему никто не передавал, ни у кого он меча не крал, ну и так далее. Меч нашел его сам. Однажды ночью на лагерной стоянке явилось принцу видение. Как он пишет, привиделся ему одноглазый старик в широкополой шляпе и с посохом. Старик шагал по голой равнине без единого деревца. Савойский удивился – что-то такое из нордических саг он читал и старика опознал, однако с чего бы Вотану являться в сны полководца семнадцатого века?

– В самом деле, с чего?

– Дальше было так: старик остановился, оглянулся на бедного Евгения и вонзил посох в землю. Посох немедленно обернулся древесным ростком и, не прошло и минуты, вымахал в здоровенный ясень. Дальше тут что-то невнятное, о червяках, зайцах и утках, но смысл такой, что под корнями ясеня и был тот самый меч. Когда принц проснулся в своей палатке, он не без удивления обнаружил, что сжимает в руке клинок из сна. Ну и пошло…

Я устало вздохнул.

– Ладно. Я понял. Твое увлечение фольклором, дорогой мой Амос, уже давно не новость. И, между прочим, как-то я не заметил, чтобы принц Евгений Савойский стал императором Священной Римской Империи или новым джихангиром.

– Может, ему не хотелось? Может, выбор тут не только за мечом?

– Все может быть. Говорят, по утрам над горой Чан встает конь, увенчанный гривой пламени, а из горы Син навстречу ему лезет девка в наряде невесты…

– А это ты откуда знаешь?

Я утомленно вздохнул. Ингри поджал губы и неодобрительно покачал головой.

– Ну что же ты за Фома неверующий такой? Неужели тебе непременно надо вложить пальцы в раны Христа, чтобы убедиться, что он воскресе?

– Как-то ты слишком увлекаешься Христом. В ваших краях, Амосик, это может плохо закончиться. Хотя он вроде и признан пророком, на твоем месте я все же публично бы чтил Аллаха, а то мало ли что…

Тут Ингри основательно обозлился. Редкое зрелище – обычно наш тихоня ярких эмоций не проявляет.

– Все, забудь про Христа. В пустую глазницу, блин, Вотана пальчики тебе надо засунуть?

– Хрен свой засунь Вотану в глазницу. Чтобы оттуда, значит, ясень Иггдрассиль возрос.

От такой наглости Ингри аж посинел. Я, между тем, продолжал:

– Расскажи мне лучше, голубь сизый, что у нас происходит с капитаном Гармовым.

Ингри мрачно отозвался:

– Про Гармового тебе Ингвульф послезавтра все расскажет.

В ответ на мой недоуменный взгляд он нахмурился.

– Ты почту-то вообще проверял? Он тебе уже три мыла посылал. В общем, если коротко: Касьянов каким-то образом очень быстро пронюхал про ваши тибетские похождения. Я даже заподозрил, что кто-то из моих стучит, но, похоже, у него контакты с министерством внутренних дел в Непале.

Ага, вот значит как.

– И так его все это разобрало, что он сам вышел на Ингвульфа и передал ему особо секретную папочку. С личным делом капитана. В среду Ингвульф садится в самолет и привозит тебе эту папочку, потому что сказали конкретно: только из рук в руки.

А вот это уже было интересно. Пока я в задумчивости потирал обросший щетиной подбородок, храп сзади прервался, и Нили заворочался на кровати. Продрав глаза, он хмуро уставился на экран:

– А, привет, пидор.

Ингри тут же сколбасило и, не сказав даже «пока», он отключился. Эти двое друг друга терпеть не могли. Я втайне надеялся, что Нили перенесет большую часть своих дурных чувств на Иамена, однако, похоже, его ресурсов хватало на обоих зараз.

Встреча с гадалкой была назначена в городской кафешке под названием – не смейтесь – «Ус дракона». Над входом призывно поблескивали гирлянды цветных фонариков. Рядом шумел рынок, за которым в обе стороны простирался Веселый Квартал.

Внимательно поглядев на то, чем в кафешке кормили, Иамен протянул задумчиво:

– Знаете, господа, если бы название этого заведения было написано по-русски, я бы предположил, что в первом слове маляр перепутал согласные.

Нили заржал. Я угрюмо хмыкнул. Только еще отпускающего пошлые шуточки некроманта мне для полного счастья не хватало.

Кормили, кстати, неплохо. Когда я, с некоторым трудом, сумел справиться с комком щупалец и чего-то, напоминавшего волосы утопленницы, в чашке, вкус у волос оказался вполне пристойным. Иамен ловко орудовал палочками. Нили глотать местные яства отказался наотрез.

Насытившись, мы в ожидании уставились на двери заведения. Поэтому не сразу сообразили, что ярко накрашенная девица в топике и в обтягивающей кожаной юбке обращается к нам.

– Девочка, – прочувствованно сказал Нили, – за услуги подобных тебе мы не платим. Все, что скрывается под этой юбочкой, можно получить и задарма.

Девица возмущенно тряхнула перистой шевелюрой и ответила на чистом английском:

– Меня зовут Ли Чин. Мне сказали, что вам нужна гадалка.

При мысли о гадалке мне скорее рисовалась эдакая согнутая под грузом лет и чужих судеб вельва, однако что есть, то есть. Девица с мужским именем Ли весело помахала свирепому мужику с тесаком за прилавком и велела следовать за собой.

Привела она нас, конечно, в один из домиков Веселого Квартала. В драпированной полупрозрачной тканью комнате приторно пахло ванилью и лотосом от курительных палочек. Войдя в жилище и заперев дверь, девица немедленно присоединила еще одну палочку к ее тлеющим на подставке собратьям.

– Ну, что у вас там есть, давайте.

Нили скинул с плеча рюкзак и вытащил завернутое в пакет желтое полотнище. Девица, отпихнув несколько подвернувшихся под ноги оранжевых пуфиков, расстелила ткань на полу. Откуда-то она добыла кисточку, чернильницу и полоску папируса.

– Как тут все основательно поставлено, – восхитился Нили.

Девица на него шикнула.

Покрутившись над желтой тряпкой с бурыми отпечатками кишок, она склонилась к папирусу и вывела строчку китайских иероглифов. Надпись смотрелась скудно.

– И это все? – продолжал издеваться Нили. – Так много кишок и так мало букв? Не по труду берете, дамочка.

Тут девка неожиданно вскочила и, вскинув кисточку, поднесла ее к нилиному носу. Тот захлопал глазами. Некромант мягко взял моего телохранителя за руку и оттащил от девицы.

– Нили, прекратите паясничать. Вам совсем не понравится, если эта девушка вас пометит.

Нили сник. Девка, еще немного пораздував ноздри, процедила сквозь стиснутые зубы.

– Это все, что сказали мне узоры на вашей тряпке. Лучше надо было пропечатывать.

Она сунула папирус мне.

– И что я должен с этим делать? – спросил я.

Изъясняться по-китайски я мог с грехом пополам, а вот иероглифическому письму обучен не был.

– Милая, прочитайте хотя бы, что здесь написано. За две штуки баксов вы это сделать можете?

Девица мотнула головой, так что пряди у нее надо лбом разлетелись в стороны. Симпатичная, кстати, девица.

– Читать вслух не могу. Прочесть может лишь тот, кому предназначено предсказание.

Иамен вытащил свиток у меня из пальцев.

– Это не иероглифы, просто стилизованный алфавит, – сказал он, изучив папирус. – «Ты найдешь то, что ищешь, на горе Будды, в глазу Кришны». А почему «Будда» с одной «д»?

– Девочка у нас неграмотная, – снова заржал Нили.

– Идиот, – вспыхнула гадалка. – Я записала лишь то, что сказали мне внутренности. В точности.

Я почесал в затылке.

– Ну, в горах Будды мы уже побывали, и не нашли ничего, кроме нескольких тонн дерьма.

– Постойте, – сказал некромант.

Он еще раз повертел в пальцах записку.

– Не могли бы вы, – обратился Иамен к гадалке, – записать то же самое иероглифами?

Девочка передернула плечами, но, снова взяв в руки кисть, просьбу Иамена выполнила. Он внимательно наблюдал за ее работой.

– Это не символ, обозначающий Будду. Это название города.

– Будапешт?

– Думаю, да. Причем именно старая часть Будапешта.

Нили, между тем, обходил комнату. Перевернув один из пуфиков, он поднял кружевной женский бюстгальтер и завертел на пальце.

– Кажется, девочка Ли Чин живет не только предсказаниями судьбы. Сколько ты берешь за вечер, мордашка?

Девка подскочила к нему и влепила звонкую пощечину. Нили перехватил ее руку, подтянул девицу ближе к себе и смачно поцеловал в губы. Я вздохнул. Иамен сделал шаг, чтобы вмешаться в потасовку – уж не знаю, на чьей стороне – но я вовремя его перехватил и потащил из комнаты.

– Ингве, что…

– Сами разберутся.

И они разобрались. Нили заявился в наше бунгало только под утро. Плюхнулся на стул, вытащил из кармана бутылку «Гиннеса», пальцами содрал крышку и опрокинул пиво себе в глотку. Вид у него был довольный и победительный. Мы с Иаменом укоризненно на него посмотрели.

– Ну че, че? – с вызовом вопросил мой телохранитель, вытирая пену с бороды. – Уже и личной жизни честный служака позволить себе не может?

Иамен покачал головой.

– А если бы, Мастер Нили, за время вашего отсутствия мне пришло в голову прикончить уважаемого конунга Ингве и нафаршировать его труп заклинаниями – что тогда?

– Сам был бы виноват, – торжествующе сказал Нили. – Потому что не надо со всякой швалью связываться.

Что да, то да.

– Мы с Личинкой изучали новую позу, – продолжал между тем Нили, как будто новая поза могла послужить оправданием его отлучки. – Очень продвинутый тантрический секс.

– И как же называется эта поза? – поинтересовался я.

Сосредоточенно нахмурившись, Нили с трудом выдал фразу на тайском. Иамен захохотал. Я к нему спустя секунду присоединился.

– Чего вы ржете? Ну, чего?

Иамен перестал смеяться, хотя в глазах его все еще бегали шальные искорки.

– В приблизительном переводе, название вашей позы звучит как «Лисица, наебывающая глупого баклана».

– И что это значит?

– Это значит, – сказал я, – проверь кошелек.

Кошелька, естественно, и след простыл.

– А я думал, чего так дешево, всего пятьдесят баксов за ночь… – обиженно протянул Нили.

Я не выдержал и снова расхохотался.

Ингвульф прибыл на следующий вечер. Прибытие его было отмечено ревом девятисоткубового мотоциклетного мотора. Мой капорежиме не признавал автомобилей.

«Сузуки-SX» вспахал песок перед ступеньками крыльца, и Ингвульф бодро спешился. Содрав с рыжей башки шлем, он взбежал по ступенькам и заключил меня в медвежьи объятия. Косточки мои хрустнули.

Ингвульфа и Нили можно было бы принять за братьев-близнецов, если бы не рыжие космы первого. Не самая обычная для свартальва окраска. Пока Ингвульф жадно насыщался заказанной по такому случаю пиццей, я задумчиво за ним наблюдал. Странную, на самом-то деле, я подобрал себе команду. Консильере мой пидор, заместитель – рыжий, не говоря уже обо мне, неизвестно под какой кучей шлака найденном. Не Совет Хранителей Свартальфхейма, а какая-то банда выродков. Бедный мой дед, к чему неудачный внук ведет твое великое Подгорное Царство?

После ужина Нили мягко, но настойчиво вывел Иамена на прогулку по морскому бережку, а я приготовился выслушать московские новости. Ингвульф приехал всего на день, ибо дела московского офиса были таковы, что оставлять его без присмотра не представлялось возможным.

– Нефть пропадает во всех скважинах. Будто в Хель утекает, Гарм ее побери. Сейчас мы с этим… новым человечком Касьянова… думаем уже о нефтяных песках. На мировом рынке цены подскочили до полутора сотен за баррель, так что вроде должно окупиться.

– Ага, – рассеянно сказал я.

Эта часть бизнеса интересовала меня в последнюю очередь, тем более что в Ираке нефть пока никуда не делась. И тут уж можно было положиться на Амоса – он свой кус поимеет.

– А дома что?

– Дома…

Ингвульф нахмурился. Толстые брови сошлись на переносице, как две повздорившие гусеницы.

– Старик хворает.

– Подумаешь, он уже тысячу лет хворает.

Ингвульф поднял на меня черные глаза. Выражение его лица мне не понравилось.

– Мастер Ингве… Не хочу каркать, но как бы ни пришлось тебе в ближайшие месяцы принимать Нидавель-Нирр.

Я присвистнул.

– Что, все так плохо?

Ингвульф кивнул. И это мне совсем не понравилось.

Официально, Царем-под-Горой все еще считался мой дед. И правильно, потому что венец властителей Нидавеллира у меня разве что на ушах не вис. Неофициально, большей частью дел управлял уже несколько лет я со своей командой. И не так уж чтобы совсем уж паршиво управляли, однако принимать титул мне совсем не хотелось. Хотя бы потому, что придется безвылазно торчать под землей, а это в мои планы отнюдь не входило. Я встряхнулся.

– Что-то ты, Вульфи, раскис. Бессмертные от старости не умирают. Старина Дьюрин еще попляшет на твоей помолвке.

Ингвульф некоторое время смотрел на меня, ничего не говоря. Потом, наконец, отверз уста и медленно, как бы неохотно произнес:

– Ингве, можно с тобой по-честному?

– Ты что, побратим? С чего ты такие глупости спрашиваешь?

Ингвульф потеребил огненно-красную бороду и – отвел глаза. С каких это пор мой капорежиме не решается смотреть на меня прямо?

– Вот что, князь. Я, когда вы на пару с Ингри тот взрыв устроили, ничего не сказал. Хотя мог бы.

– Я думал, ты…

– Не перебивай, конунг.

От волнения он переходил то на русский, то на шведский, то на родной нахрваз.

– Мог бы сказать, что, каким бы дураком не был твой папаша, а только он твердо знал: в один прекрасный день ему придется принимать власть. Потому что от преклонного возраста бессмертные, конечно, не умирают, но не может же старик, рожденный еще до того, как Локи прикрутили к скале кишками собственного сына – не может он вечно крутить эту лебедку. И князь Драупнир Темный, хоть и сволочь он был порядочная, это понимал. А вот ты, побратим, не понимаешь или прикидываешься, или просто понять не хочешь. Поэтому я говорю – тогда, пять лет назад, я тебе не возразил и не остановил, а зря. И плевать, что сейчас я бы киркой на шахте ворочал, а не посиживал в кресле в красивом офисе. Нахрен мне это кресло и этот офис сдались. И еще скажу – если бы ты понимал наш обычай по-настоящему, вернулся бы сейчас вместе со мной. Разобрались бы мы по-быстрому с делами и домой отправились, и ты бы провел зиму, не шкандыляясь Фенрир знает где, как какой-то, прости Имир, принц Флорентинский, а слушая уроки деда. Потому что, сдается мне, Мастер Ингве, никогда ты к ним особенно не прислушивался.

Если первая часть его речи меня почему-то обеспокоила, то упоминание несчастного принца Флоризеля из уст моего капорежиме звучало настолько комично… Я улыбнулся и накрыл своей ладонью его лапищу.

– Что-то ты слишком много в последнее время думаешь. Что, совсем в Москве не с кем устроить хорошей драчки?

Ингвульф молча убрал руку. Порывшись в своем дипломате, который уместил под столом, он вытащил и бросил на столешницу толстую желтую папку.

– Вот, почитай на досуге. Может, хоть тогда немного одумаешься. И еще – если ты и вправду за этим человеком хочешь гоняться, на одного Нили я тебя не оставлю. Будешь у меня ходить с шестеркой телохранителей, как князю и пристало.

– Ну уж это ты размечтался.

Ингвульф снова посмотрел на меня по-медвежьи. Недаром говорят, что смертные из клана Вульфингов мешали кровь со свартальвами – а Вульфинги, все как один, были оборотнями.

Тем временем мой заместитель встал, со скрипом отодвинув стул, и направился к двери.

– Ты куда?

– Пойду, продышусь. А то мне через час обратно в аэропорт, а я в самолете отсидел всю задницу. И выпивка у них хоть и халявная, а мерзкая.

Называется, поговорили. Я проводил его взглядом. Небось, побежал обсуждать с Нили усиление мер моей безопасности. Дай-то Имир, чтобы Нили не растрепался ему про некроманта. Эта мысль так меня озаботила, что я встал и крадучись вышел из бунгало. Не хватало еще, чтобы они вдвоем с Нили ненароком замочили Иамена. Или он их, что тоже вполне возможно.

Однако все тихо было на берегу. Ни криков, ни звуков побоища – ничего, кроме вечной песни прибоя.

К утру электричество в отеле вырубилось. Нили дрых или делал вид, что дрыхнет, а у меня сна не было ни в одном глазу. Несчастный администратор, уже, наверное, не раз помолившийся Будде о скорейшем избавлении от беспокойных гостей, снабдил меня большим запасом свечей. Свечи горели весело, но одуряюще воняли жасмином. Я устроился на кровати с папкой. Иамен в своем гамаке нацепил очки и перелистывал страницы уже следующего романа. Скорочтец.

– Интересная книжка? – без особого любопытства спросил я.

Иамен поднял голову от книги и сдвинул очки на лоб.

– Забавный у автора взгляд на мир. Редкое сочетание цинизма и беспомощной веры в человека. К сожалению, даже я, не проживший на этом свете многих эонов, понимаю, как он далек от истины.

– А что есть истина?

– Возможно, истина кроется в желтой папке, которую вы так нервно теребите. Читайте себе. Обещаю не подглядывать.

Что-то я слабо верил его обещаниям. Отвернувшись на всякий случай к стене, я развязал тесемки – и на покрывало обрушился бумажный водопад.

Содержимое желтой папки внушило мне равно оторопь и грусть. Оторопь потому, что я и не подозревал об исследованиях, ведущимися российскими вооруженными силами. Оказывается, у немцев потырили не только бомбу, но и почти все разработки по программе «Вервольф» (в русской интерпретации «Оборотень». В погонах…). Было у меня нехорошее подозрение, что документацию советским шпионам сплавил все тот же вездесущий Скорцени, в конце войны приложивший руку к германским ликантропам, и весьма жадный до чужого злата. Что же касается грусти… посудите сами.

…Мальчик жег белый тополиный пух. Пух вспыхивал, как порох, и сгорал быстро и яростно. Если повезет, от одной спички выгорит вся улица, а то и парочка соседних. Это было его любимой и единственной игрой.

Во дворе его обзывали: вонючкой, пердилой, хилым, байстрюком, пасюком, говнолизом и Рыжим-Бесстыжим. Мать его была уборщицей, скребла подъезды, а в подъездах вечный срач, матерные каракули по стенам, у батареи – лужи: то ли кот нассал, то ли постарались пьяные. В выходные мать, напившись до полного отупения, прижимала буйно-рыжую голову Володьки (она звала его Севкой. Она одна звала его Севкой) к переднику и ревела ревмя. Потом лупила армейским ремнем с большой латунной пряжкой. Иногда, подвыпив, подпирала щеку кулаком и заводила длинное, бесконечное: «Папаша наш, Севка, не фраер какой-нибудь, не инженер в пиджачке чесучевом. Петр Гармовой честный фартовый! Петр Гармовой в законе. Вот выйдет папаша наш с зоны, вину честно искупивши, кровью своей искупивши вину, выйдет и все-ем покажет! Всех к ногтю прижмет!» И так до полуночи, пока кран не зафырчит надменно и яростно. Ночами в южном городишке отключали воду. Отключали и днем, и тогда Володька бегал с канистрами к цистерне или к крану в профилактории. На обратном пути его подстерегали Жмых и Жука, канистру отбирали и переворачивали Володьке на голову. Затем канистра летела в кусты сирени, а мокрый Володька – в другие кусты, по противоположную сторону от вымощенной плитами дорожки. Дома мать драла ремнем за измятую канистру и грязную рубашку.

Материнским рассказам про отца Володька сначала верил, потому что заражался силой веры от матери. Сначала – верил. Потом сомневался. Глядя в мутное, заплеванное зеркало в ванной, из собственных мальчишеских черт пытался выстроить портрет отца. Вот его вихрастые рыжие волосы, а у матери серые, тусклые, плоские под платком – значит, в отца. Вот темно-карие его глаза, а у матери белесые, невские, питерские – опять в отца. Вот облупившийся от загара прямой нос, вот рот, подбородок с маленьким белым шрамом – разбил, когда Жмых и Жука столкнули с лестницы. Жмых и Жука, проклятые. Они на два года старше Володьки. Оба тоже безотцовщина, только у них безотцовщина хорошая, почетная: лейтенант Михальский, отец Жуки, и старший сержант Рябушкин, жмыхов папаша – оба сгинули в Великой Войне. Они – герои. А ты – то ли урки сын, то ли вообще байстрюк. Потому что родился двумя годами позже, в холодном сорок седьмом, и никак – ну никак – не мог твой папаша сгинуть на фронтах. Так что сиди и не рыпайся. Молчи.

Он и молчал. Молчал на уроках, когда учителя спрашивали – хотя и знал материал. Молчал, когда ржали над ним девчонки – сначала в школьной форме и белых бантиках, потом в платьях с пышными рукавами, спешащие на танцплощадку, цокающие каблучками о плавящийся от жары асфальт так сладко и призывно. Молчал в военкомате, когда спросили: где хочешь служить? Молчал на медкомиссии. Молчал в поезде на Ростов, когда остальные бухали купленный на полустанках самогон. Молчал, когда гнали пешком через Грозный. Молчал на сортировке новобранцев, молчал, когда определили его в группу старшего лейтенанта Черепина, начальника разведки ракетного дивизиона и редкой сволочи. Молчал весь первый месяц армейской доподготовки. И когда присягу заставляли произносить, кажется, тоже молчал. И уж наверняка молчал, когда били его по почкам и по яйцам, совали мордой в мокрый сортирный кафель, не могли не бить и не совать, потому что на два года старшие Жуки и Жмыхи как раз готовились к дембелю. Его били. А он молчал. В том-то и дело, что он молчал слишком долго. Неестественно человеку так долго молчать, подобная тишина всегда завершается страшным криком или страшным поступком.

Жара плавила военный городок. Над горами тарахтел кукурузник, тянущий за собой полосатый желто-красный матерчатый конус. На западе серели корпуса цементного завода, а вокруг – ничего живого, вокруг – бетонный забор с колючкой. Над забором, над горами и городом плыли дымные султаны нефтяных факелов. В столовке – длинные лавки, ведра с перловкой. По утрам – двадцать грамм масла цилиндриком, хочешь – клади в кашу, хочешь – жри так. Борщ, суп, капустняк – от него потом весь день бурчит в кишках и отрыжка воняет кислой капустой. Ноги стерты в кровь, потому что – марши с полной выкладкой, а портянки заворачивать так толком и не научился. В столовой нет вилок. В чае нет сахара. Страна, блин, на подъеме. На побудке в пять утра. Двухъярусные кровати, поролоновые матрасы, синие солдатские одеяла. В тумбочке: зубная щетка, станок, лезвие. Еще в тумбочке письменные принадлежности. Чтобы, значит, писать письма домой. Девушке. Или маме.

Я читал его письма. Первые, написанные неуверенным, кругловатым почерком не привычной к перу руки. В более поздних документах почерк изменился. Стал острее. Тверже. Настоящее золотое дно для графолога. Последние подписи (на ксерокопиях документов об увольнении из рядов) – как острая линия кардиограммы у больного тахикардией. Но это было потом, сильно потом, а сейчас Володька Гармовой выводил буквы неумелой детской рукой.

Я представил, как он писал эти письма и аккуратно отсылал каждую неделю, и письма копились на почте, потому что мать давно отравилась политурой и нашли ее, распухшую, в запертой квартире через две недели по запаху. А какому-то почтарю было лень сразу шлепнуть печать «адресат выбыл в вечность», и вот письма копились, копились и, наконец, вернулись обратно огромной пачкой. И Гармовому сказали, сержант-подлец наверняка сказал: «Тебе письмо, дух, пляши!» – и Гармовой плясал, неумело и жалко. Ему говорили: «Еще, зажигай, блин, как пляшешь?!» – и он плясал еще. Как же он выл позже в тот вечер, как рвался из собственной кожи и рыдал на плосколицую злую луну!.. Нет, этого я как раз представить не мог. Потому что это и стало тем, что в желтой папке по-канцелярски именовалось «инициирующим событием», в общепринятой лексике – «триггером», а если по-правде, первым обращением. Подлец-сержант инициирующего события, кстати, не пережил, как и многие соседи по казарме, из дембельского, преимущественно, состава. Дело замял старший лейтенант Черепин, которому за такую находку выдали сразу две звездочки на новенькие погоны.

И понеслось. Положительная реакция на тест Бромгекфельца. Положительная реакция на тест А. Положительная реакция на тест Б. Что за тесты? Физиометрические данные. В человеческом обличье. И в волчьем. Справки о переводах, зачислениях, назначениях… Отпечаток лапы – здоровенная какая зверюга! Рентгеновские снимки пострадавших в инциденте, а вот и сами пострадавшие – кровавым солнечным колесом на снегу, где там руки, где ноги. Да, свиреп зверь, свиреп. Фамилия Касьянова в досье не всплыла ни разу, но, кажется, я знал теперь, с каким хищником не поладил бравый ФСБшник.

Волчий нрав пер из Гармового все сильнее, как бы ни дрессировали зверя горе-егеря, кудесники из спецслужб. Замалчивать «инциденты», следующие один за другим, становилось трудней и трудней. Кажется, его пытались убить – темная история об охоте партийных бонз на матерого волка была упомянута мельком, но вот фотография имелась: хряковатый мужик в полушубке идет по засыпанному снегом полю, на плече – двустволка, на снегу – волчьи следы в бисеринках красного. Потом решили, что дешевле просто выпихнуть ими же порожденное чудище в отставку. И вот тут-то началось самое интересное.

Нет, любитель древностей успел побывать не только на речке Калке и Мамаевом кургане. Он смылся вон из страны (в семьдесят пятом? Как он, засекреченный, бежал через границу: опять, что ли, по снегу, волоча за собой серое полено хвоста?). Поступил в Иностранный Легион. Так, Сьерра-Леоне, Эфиопия, Нигерия. А вот уже и без всякого легиона: Чад, Боливия, Эквадор. Черные эскадроны. Серые гусары. Красные повязки. Всякой твари по паре. Не обошел служивый своим вниманием и Палестину. Гонял, гонял чаи с Арафатом, и в Сирии общался со штурмбманфюрером Зиммером, который очень интересовался организацией и вооружением тамошней армии.

Любитель древностей, кажется, увлечен был и инкским и ацтекским золотишком. Наследил в Мексике и Перу. И, конечно же, Аргентина. Как жаль, что герр Скорцени подох как раз в тот год, когда бравого капитана отпустили на все четыре стороны из бывшей красной, ныне советской. Иначе непременно, непременно бы им встретиться, и каждый почуял бы родственную душу, и побегали бы они вместе по пампе, и повыли бы на черную аргентинскую луну.

И вот пять лет назад след капитана Гармового действительно затерялся в окрестностях монастыря Недонг. Понятно, что из папочки тщательно изъяли все документы, касавшиеся непосредственно операций, проведенных с участием вервольфа. Ни одного значимого имени. Ни одной даты. Кто тренировал оборотней, как, где находилась их база, сколько их там всего набралось: рота? Батальон? Полк? Об этом мне знать было не положено. Но и имеющихся сведений хватало, чтобы понять: достать капитана Гармового будет ой как непросто. А достать надо – потому что если меч Тирфинг попадет ему в руки, а, точнее, в лапы… Привет, Рагнарек. Я вгляделся в последнюю страницу досье, к которой прикреплена была самая свежая из фотографий Гармового. Фотографий в досье вообще накопилось много, но большая часть – либо старые, черно-белые, юношеские и детские (Маленький белый шрам на подбородке. Облупившийся нос. В ниточку сжатые губы без тени улыбки – а на заднике нарисованное море, нарисованный пляж с коньком-горбунком и веселыми нарисованными детьми. Или – обритая шевелюра. Взгляд уже волчий из-под густых бровей. Белейший воротничок гимнастерки), либо нечеткие распечатки с видеокамер наружного наблюдения. А вот последнее фото было вполне качественным. Капитан Гармовой, в костюме от хорошего кутюрье, сидел за столиком уличной кафешки. Названия города на заднике фотографии не было – то ли Вена, то ли Париж, то ли Берлин. Он сидел, перекинув левую руку за спинку стула, свесив крупную кисть, и без улыбки смотрел в камеру. В рыжих волосах чуть наметилась седина, загорелое лицо едва тронуто морщинами. Человеку на снимке можно было дать от силы лет сорок, хотя, если верить дате в правом нижнем углу, стукнуло ему уже все пятьдесят пять. Впрочем, оборотни стареют медленно. Темные глаза, казалось, наблюдают за мной из глянцевого прямоугольника, следят холодно и внимательно. Давно известный оптический эффект: помести зрачок в центр радужки… и все же мне сделалось не по себе.

…А еще – смейтесь, смейтесь, разумные – я подумал: что было бы, если бы мы трое: я, Иамен и вот этот Всеволод… Что было бы, если бы мы родились и выросли в одном дворе? Удалось ли бы нам стать друзьями, побратимами, как мне с Ингви и Ингвульфом? И почему-то я порадовался, что не рос в этом дворе, и еще подумал: наверное, ни у Гармового, ни у Иамена друзей в детстве не было. И я, дурак, их пожалел, хотя ясно было: ни волчина-наемник, ни умник-некромант в жалости моей совсем не нуждаются.

С жучиным треском под потолком вспыхнула лампочка. Иамен отложил на минуту книжку, чтобы аккуратно задуть свечу. За окном серело. Над морем крался рассвет – а ночью нас уже ждал самолет авиакомпании «Малев», вылетающий рейсом Бангкок-Будапешт.

Глава 4. Гора Буды, глаз Кришны

Что я люблю в больших международных аэропортах – так это их унифицированный стиль. В Шарле ли ты Де Голе, в Бен-Гурионе, Гэтвике или в третьем терминале Джи-Эф-Кей – нипочем не угадаешь. Те же самые магазины, торгующие беспошлинным барахлом и электроникой, те же тележки и эскалаторы, чахлые бамбучины в кадках, ряды пластиковых кресел, англо-французско-немецкие вопли интеркома, интернет-терминалы и все тот же безвкусный кофе в идентичных, как две обертки от Биг Мака, кафешках. Аэропорты – апогей футуристических чаяний человечества, они обращены в будущее. В то самое будущее, когда придуманная людьми глобализация наконец-то восторжествует, и весь мир превратится в огромный международный аэропорт.

Рейс наш откладывался по техническим причинам – а, скорее, потому, что пилот загулял по местным борделям. Мы сидели в «Старбаксе». Нили и я угрюмо глотали обжигающий кофе под оптимистическим названием «Колумбийский рассвет» (а лучше бы другой продукт из Колумбии, право). Иамен пил латте. Серебряная катана, которую он ухитрился протащить через все детекторы – а нам, между прочим, с оружием пришлось распроститься еще в Непале – серебряная катана лежала рядом с ним на столе и казалась инженерским тубусом.

Отставив пустой стакан в фирменном зеленом пояске, Нили обратился ко мне:

– Один вопрос, босс.

– Хоть два.

Вот видите: под зловещим влиянием аэропортной ноосферы уже и Нили вместо привычного «Мастера» величал меня каким-то уродским «боссом».

– Один. Вопрос такой: за чем мы все-таки охотимся?

– В смысле?

– В смысле, за оборотнем или за мечом?

Я пожал плечами.

– Нифлинг его знает.

При упоминании о Нифлингах телохранитель мой посерел, так что я поспешно протянул ему свой стакан.

– Нили, объясняю на пальцах: в пророчестве было сказано «найдете то, что ищете». Драконьи потроха, видимо, лучше знают, что же мы все-таки ищем.

Иамен, между тем, не прислушиваясь к нашей беседе, внимательно смотрел куда-то в сторону забитых индусами кресел у выхода 45В. Индусы, если верить надписи на табло, направлялись в Мумбаи. Логично. Куда бы еще лететь индусам?

– Иамен, что вы там выглядываете? Или факир упустил свою гадательную кобру, и нам следует спасаться?

– Насчет гадательной кобры не поручусь, но вот наша знакомая гадательница, похоже, зарабатывает на жизнь очень разнообразными способами.

Мы с Нили уставились на индийский ряд. И вправду – девушка по имени Ли Чин сновала между кресел. Время от времени она нагибалась то к тому, то к другому прикорнувшему индусу (выбирая при этом не обряженных в тюрбаны), и что-то такое краткое над ними проделывала. Еще присмотревшись, я обнаружил, что девица орудует маленькими маникюрными ножничками. Ножничками этими она ловко состригала выбивавшиеся из индусьих причесок черные прядки и прятала их в небольшую, расшитую бисером сумочку, висящую у нее на шее. Среди российских хиппи подобные сумочки принято именовать ксивниками.

– Это ж Личинка! – осклабился Нили, до которого в последнее время все доходило, как до башенного крана. – Пойду, вытрясу из нее душу…

– Сидите, – остановил его Иамен, и, как ни странно, верзила послушался.

– Что она делает? – спросил я у некроманта. – Порчу наводит?

– Нет, тут все куда интересней. Если не ошибаюсь, девочка собирает материал для Ловца Снов.

– Дримкетчер?[5] – я недоуменно нахмурился. – Такая индейская хрень…

– Не индейская хрень, а, скорее, индейский хрен, простите меня за прямолинейность. Эти ребята живут тем, что воруют чужие сны и употребляют их в пищу. Младшие братцы столь не понравившихся вам, Мастер Нили, Теней. Хотя смахивают они скорее на пауков…

Нили содрогнулся. О его нелюбви к паукам я знал давно.

– Как-то вы, Иамен, драматизируете. Ну, уворуют ваши дримкетчеры парочку снов, кому от этого хуже?

Иамен обернулся ко мне, сведя брови домиком.

– Мастер Ингве, вам бы понравилось, если бы, заснув, вы каждый раз проваливались в серое ничто? Липкое как паутина, так что проснуться вам не удастся до того, как зазвонит будильник – если он вообще зазвонит. Люди, на которых паразитируют дримкетчеры, проживают в среднем от двух недель до полугода. Обычно они пытаются не заснуть, используя для этого разнообразные стимулирующие средства: и кончают либо передозом, либо – те, кто порешительней – пускают себе пулю в лоб.

Я встал, да так резво, что чуть не опрокинул столик. Нили вскочил следом за мной.

– Вы куда? – с настоящим или деланым изумлением спросил мистер Иамен.

– Как куда? Надо же ее остановить?

– Кому надо?

Вот за это я и люблю некромантов.

Пока мы чухались, девушка по имени Ли Чин успела собрать свою страшную жатву, и сейчас решительно удалялась по коридору. Мы поспешили за ней. Отойдя метров на двести, девица оглянулась и шмыгнула в мужской сортир, ловко обогнув перегородившую вход тележку уборщика.

– Нили! – сказал я.

– Мастер Ингве, неужели вы считаете, что я девку от мужика не отличу?!

Не думаю, что Нили захотелось бы выслушать мое искреннее мнение по данному вопросу. Не говоря худого слова, я распахнул дверь сортира.

В сортире было весело. Девица Ли Чин стояла спиной к нам. Как раз в этот момент она протягивала ксивник с волосами невысокому человечку. Человечек, судя по всему, был индейцем. Из-под желтого шелкового цилиндра, увенчивающего его макушку, свисали пряди масляных волос цвета воронова крыла. Еще индеец был обряжен в желтый фрак с неимоверно длинными фалдами, широкие штаны и мокасины.

Прежде, чем деловые партнеры успели отреагировать на наш визит, Нили взревел и ухватил Ли Чин за подол ее летнего платьишка. Девица взвизгнула. Платье слезло с нее, как ящериный хвост, обнажив симпатичную узкую спинку и не менее симпатичный рыжий хвостик.

– Лисица! – заорал Нили, который, как дурак, застыл с платьем в руках.

– Кицунэ[6], – поправил я.

Не дав нам возможности закончить наш научный диспут, девка влетела в кабинку и прыгнула прямиком в толчок. Зажурчала сливающаяся вода, и девицы и след простыл. Между тем ее компаньон прошествовал в ту же кабинку, скорбно кряхтя, развел полы фрака, спустил штаны и опустился на сиденье.

– Это еще что… – пробормотал Нили.

Маленький негодяй поднял на нас взгляд, исполненный бесконечной кротости.

– Орлиный Зуб хотел бы осведомиться, что нужно бледнолицым господам от бедного индейца?

– Ты что, издеваешься?! – зарычал Нили.

Я подошел к делу более практически и сказал:

– Кошелечек-то отдай.

– Вот уж не подумал бы, что бледнолицым господам понадобятся жалкие сбережения старого Орлиного Зуба.

Без лишних церемоний я подошел к сидящему на унитазе и вцепился в кошелек. И тут случилось странное. Индеец подскочил в воздух чуть ли не на две сажени – и там, где у нормального краснокожего должны быть ноги, обнаружились мохнатые паучьи лапы. Этими лапами индеец быстро и деловито принялся опутывать меня на редкость липкой нитью. Нить тянулась оттуда, где у нормального краснокожего должны бы быть…

– Ты чего?! – заорал Нили.

Он ухватился за нить, пытаясь меня освободить – и ту же влип сам.

– Так-так-так, – приговаривал паук, ловко орудуя лапами, – Тихо-тихо-тихо. Сейчас-сейчас-сейчас.

Я уже начал задыхаться. Нили жалобно выл и драл паутину, однако тонкая нитка оказалась прочнее стали.

– Осторожно-осторожно-осторожно, – напевал паук, работая с усердием.

Из того места, где у всех нормальных краснокожих мужского пола находится детородный орган, показалось гнусное на вид жало. На кончике жала подрагивала капля желтоватого яда. Тут я сдался и заорал во всю глотку:

– Спасите! Помогите!

– Никто-никто нас не спасет, – радостно напевал паук. – Никто-никто нам не поможет.

– Иамен! – взвыл я, отбросив всякий стыд.

Неожиданно паук остановился. Склонив ко мне жуткую харю, на которой уже прорезались нехилые жвала, он спросил:

– Простите, как вы сказали? Кого-кого вы позвали на помощь?

– Иамен – наш некромант, и он надерет тебе задницу, гнусный ты паучара! – заорал Нили, выплевывая паутину.

– Ага, – сказал паук.

Утратив к нам всякий интерес, он шлепнулся на пол и быстро-быстро пополз вон. А мы остались в кабинке, спеленутые паутиной, как две куколки шелкопряда.

– Да что же это за некромант такой, от одного имени которого нечисть разбегается? – вопросил Нили, стараясь освободить левую кисть.

От его рывков мы утратили равновесие и, покачнувшись, вывалились из кабинки. Кафель холодил обожженные паутиной щеки, но в остальном приятного было мало.

– Чтобы ты провалился в Хель, Нили, – ласково пожелал я. – Не мог, что ли, стоять спокойно?

– А какая разница – торчать в кабинке или на полу валяться?

Ответ был резонный, но тут по интеркому – звучавшему несколько глухо из-за захлопнутой двери – объявили наш рейс.

– Что будем делать?

– Поползем? – предложил Нили.

Лучшего варианта у меня не нашлось, и мы, извиваясь, как дождевой червяк под ботинком фермера, поползли к двери. По счастью, выползать из нее нам не пришлось. Створка распахнулась, и на пороге показался мистер Иамен с катаной. Некоторое время он стоял неподвижно, впитывая глазами открывшееся ему чудное зрелище.

– Иамен, вы паршивец, – прочувствованно сказал я. – Почему вы никогда не предупреждаете нас о том, что мы лезем к Фенриру в жопу?

– Хорошо, – покладисто согласился некромант, – Когда вы в следующий раз соберетесь залезть в анальное отверстие Фенрира, Ингве, я вас об этом заблаговременно извещу.

Едва лишь серебряное лезвие освободило нас от большей части паутины, я поднял одеревеневшую руку и торжествующе помахал ксивником.

– Чем бы дитя ни тешилось… – не преминул заметить некромант.

Я бы нашел, что возразить – но тут интерком снова разразился воплями, и мы рванули на посадку.

В самолете Нили опять дрых, я злобно обирал я себя клочки паутины (некоторая часть из них так надежно приклеила меня к спинке кресла, что я здорово опасался унести его с собой по прибытии), Иамен читал очередную книжку. Похоже, он ими питался. Правда, на сей раз это был не роман, а что-то по астрофизике. Отчаявшись бороться с липкими нитями, я уставился через плечо некроманта на страницу, испещренную интегралами. Заметив мое внимание, Иамен спросил, не оборачиваясь:

– Как я погляжу, вас, Ингве, тоже интересуют возможные решения уравнения Дрэйка?

Из Дрейков я знал только пирата, и было у меня смутное ощущение, что речь идет не о нем. Чтобы скрыть смущение, я ответил с великолепным апломбом:

– Нет, не особенно. Просто удивляюсь, как вы, Иамен, тратите время на подобную чепуху. Ведь человеческое представление о Вселенной примерно так же далеко от действительности, как яичница от божьего дара.

Иамен захлопнул книжку и сдвинул очки на лоб.

– Во-первых, вы не правы насчет яичницы. Горячая, с пылу с жару яичница вполне может оказаться божьим даром, особенно если до этого ты три дня ничего не ел. Во-вторых, не поделитесь ли своими взглядами на устройство Вселенной?

Я пожал плечами и высказал то, что доселе считал аксиомой:

– Вселенной не существует. Вселенная – просто бесконечное число производных, придуманное физиками, чтобы объяснить те законы, которые физике не подчиняются в принципе.

Иамен потер переносицу и произнес тоном легкого сочувствия, каким, возможно, обращаются к милому, но придурковатому ребенку:

– Потрясающе, Ингве. Я вам аплодирую. Вы и вправду верите в эту глупость?

– А во что же верите вы?

Он отвернулся к окну и довольно долго молчал – я уже решил, что не дождусь ответа.

– Возьмем, к примеру, Марс, – ни с того ни с сего сказал Иамен. – Лет через пятьдесят обнаружится, что на этой планете когда-то – очень давно – существовала жизнь. И существовала цивилизация, чуть более развитая, чем теперешняя человеческая. А потом случилась крайне паршивая война, и жизнь исчезла. Но не в этом дело. Неважно, в общем, что такое Марс – умершая планета или драчливый бог войны. Интересно лишь то, что люди, понятия не имевшие о разразившейся там бойне, назвали планету Марсом.

Иамен обернулся ко мне и продолжил:

– Так вот, если уж говорить о вере, то я бы с радостью поверил в совпадения. В милые маленькие чудеса, вроде этого казуса с Марсом, или любезных нынешним экономистам рядов Фибоначчи, или вашей, довольно-таки шарлатанской, магии.

– Что же вам мешает?

– То, что Марс красный.

– А если бы он был зеленым?

– Тогда, вероятно, в вашем гипотетическом мире цвет окислов железа тоже был бы не красный, а зеленый. Люди истекали бы зеленой кровью, и Марс остался бы Марсом.

– Значит, нет ничего необъяснимого?

– Нет.

– Все поддается исчислению?

– Абсолютно верно.

– Как насчет принципа неопределенности?

Иамен усмехнулся.

– Уж вам бы к аргументации из квантовой механики точно прибегать не стоило. Хорошо. Принцип неопределенности. Открою вам секрет, Ингве: он нужен лишь тому, кто не может в каждый момент проследить движение фотона. Для того, кто может, все намного проще. Фотон в данной точке пространства либо есть, либо его там нет. Причем намного чаще нет, чем есть.

– А вы можете проследить движение фотона?

Некромант улыбнулся.

– Я много чего могу. Только по большей части мои умения не из тех, которым стоит завидовать.

В Будапешт мы прилетели далеко заполночь, спасибо пунктуальной авиакомпании. Тащиться сейчас в замок не имело ни малейшего смысла. К тому же мы с Нили все еще толком не пришли в себя после встречи с дримкетчером. Ингри прозвонился нам, как только шасси коснулись посадочной полосы, и радостно сообщил адрес отеля. Было в его веселом голосе что-то, заставившее меня насторожиться, однако тут уж не до жиру – быть бы живу. До отеля, расположенного почему-то в новой части города, мы добирались на метро. В отличие от Нили, отдавшему свое сердце изоленте, лучшим изобретением человечества я считаю подземку. Впрочем, сомнительное это изобретение: идею людям подал цверг-перебежчик, в рассчете на то, что смертные докопаются до наших туннелей и начнется заварушка. Мерзкий народ цверги. Смертные, впрочем, на большие глубины не лезли, так что тарахтящие над головой поезда доставали разве что все тех же мотсогнировских ублюдков.

Когда мы выбрались на поверхность и подошли к зданию отеля, я в полной мере осознал источник ингриного веселья. Отель был никаким не отелем, а студенческим хостелем, да еще и перестроенным из старого монастыря. Консьерж на входе долго и подозрительно нас разглядывал, что и понятно: если я еще с грехом пополам мог прокатить за эдакого потрепанного жизнью второгодника, то Нили и Иамен на студентов не тянули никак. Наконец нам выдали ключи от комнат, и – новый сюрприз. Если для Иамена Ингри хотя бы заказал отдельный номер, нам с Нили предстояло ютиться в одной келье.

Келья напоминала гроб. Если бы мне хотелось оказаться в шкуре русского Раскольникова, кельей я был бы, несомненно, доволен. В нынешнем своем настроении я чуть ли не рыдал. Где номер люкс с арабесками по стенам, фонтаном и, главное, ложем королевских пропорций? В келью едва вместились два узеньких топчана и умывальник. Общий душ был в коридоре. Подхватив полотенце, Нили немедленно туда удалился, и вскоре из коридора раздался его рык:

– Ой, какие жопы симпатичные!

Студентики прыснули из душа, как лягушата из-под колес трактора. Заплескалась вода. Стены в бывшем монастыре были толстые, и все же они не смогли полностью оградить мой слух от неблагозвучного нилиного пения. Я застонал, и, вцепившись в телефонную трубку, набрал номер Ингри.

– Ну как, устроились? – прощебетала трубка. – Хорошую я вам нашел хазеру?

– Ингри, – сказал я тихо и внятно, – если ты еще раз попытаешься на мне сэкономить, я тебя лично удушу.

– При чем тут экономия? – возмутилась трубка. – Ты что, Ингве, совсем тупой? Это же монастырь, освященная земля. За вами же волколак охотится! Вам нужна защита!

– Мне нужны чистые простыни! – заорал я. – Желательно, льняные и открахмаленные! Мне нужна сауна! И спа! С джакузи! Мне нужен вид на королевский дворец и парк! А свой монастырь со своим гребаным Христом ты можешь засунуть себе в жопу, псих ненормальный! Иди в пустыню, пророчествуй и акриды жри, я-то тут причем?

– Не говори так про Христа. Ты не понимаешь…

– Да пошел ты в пень со своим Христом!

Я так осатанел, что со всей силы шваркнул трубкой о стену. Хрупкий аппарат разлетелся вдребезги. На мои вопли из душа выскочил голый Нили – вид его обросших шерстью ляжек ничуть не смирил мой мятежный дух. Спустя секунду к нему присоединился Иамен с катаной наперевес.

Нили оглядел учиненный мной разгром и сокрушенно покачал головой:

– Я думал, тебя тут убивают…

Иамен подобрал останки телефона, подержал в руке и выронил в помойное ведро.

– Вы, Ингве, как ребенок малый, – сказал он. – Вас оставишь на минуту – и все игрушки переломаны, изгрызен торшер…

– Какой торшер?!

Из распахнутых дверей соседних комнат выглядывали синюшные от табака и недосыпа студенческие физиономии. Выглядывали и тут же прятались, потому что голый гвардеец-свартальв – зрелище не для чистых студенческих глаз.

Чтобы успокоиться, я вылез покурить на крышу. Небо затянуло тучами, лишь Марс подмигивал в просвет кровавым зраком. Кругом тянулись крыши, трубы, трубы. Острый шпиль собора торчал справа, слева – тополя маленького парка. Громада замкового холма едва намечалась на западе, за темной лентой реки.

Я с наслаждением затянулся, и тут заметил справа некое движение. Не то чтобы меня напугали слова Ингри о рыщущем за нами оборотне – покамест это как раз мы гонялись за оборотнем – и не то чтобы полуночная встреча с городскими химерами или грабителями таила особенную опасность для взрослого свартальва, однако на всякий случай я замер, следя за движущейся тенью уголком глаза. Сомнения мои, впрочем, разрешились быстро.

– Иамен, вы что – меня караулите? Не буду я больше спутниковые телефоны ломать. У нас их, кстати, и не осталось.

Некромант подошел. Катана в ножнах висела, по обычаю, у него за плечом.

– Я и не собирался вас беспокоить. Я, собственно, вышел на прогулку.

– На прогулку? По крыше?

– Вы когда-нибудь слышали про ямакаси?

Про ямакаси я слышал, однако…

– Это японские подростки, бегающие по стенам, как орангутаны?

Иамен усмехнулся.

– Да, суть вы передали верно. Правда, не японские, а французские. И не только подростки. Они предпочитают называть себя «свободными».

– Хороша свобода – носиться по крышам.

– Свобода, – назидательно произнес Иамен, – свобода, Ингве, бывает разная. И у каждого, как правило, своя. В основном она определяется тем, что нам делать запрещено.

– А не наоборот?

– Увы, нет. Хотите присоединиться?

Я с легким ужасом посмотрел на противоположную крышу. До нее было добрых три сажени по прямой. Правда, соседнее здание на пару этажей ниже, так что перепрыгнуть, в принципе, возможно – отбив себе по приземлении все ноги.

– Признайтесь, Иамен: вы хотите моей смерти?

– Если бы я хотел вашей смерти, Ингве, – мягко ответил некромант, – вы бы были уже покойником.

Да, с самооценкой у него явно все в порядке. А вот с головой… Не говоря больше ни слова, Иамен подошел к краю крыши и легко прыгнул. Без разбега. Наверное, в предках у него были не только духи преисподней, но еще и ягуары – его перенесло на соседнюю крышу без всяких усилий, будто он не через двадцатиметровую пропасть скакал, а через лужицу в сквере. Я подошел к краю. В противоположность общепринятому мнению, свартальвы не боятся высоты. Мы часто работаем под сводами таких пещер, что куда там монтажникам-высотникам. Это в целом. В частности же, я под сводами пещер никогда не работал. В самолетах, конечно, летал постоянно, но там высота неощутима. Внизу текла узкая речка улицы в оторочке оранжевых фонарей. Хорошо хоть машин нет, глупо подумал я – как будто, навернувшись с двадцати саженей, для достижения полного эффекта надо еще и угодить под машину.

И я прыгнул. Это оказалось совсем несложно.

Мы двигались к реке. Плоские крыши сменялись двускатными, черепичными – я скользил, но не падал. Меня несло вперед на крыльях бешеного восторга. Ветер бил в лицо. Нили бы, наверное, свихнулся, узнав, чем я занимаюсь. Эта озорная мысль придала мне еще сил, и я почти поравнялся с Иаменом. У того даже дыхание не участилось – хотя, в отличие от меня, некромант не просто прыгал с крыши на крышу, а выплясывал какой-то сложный танец между пожарных лестниц, флюгеров и труб. Мы продолжали свой бег. Пальцы мои покрылись ржавчиной от спасавшей не раз от падения жести, джинсы порвались на коленях, в легких гудело и похрипывало. Спустя какое-то время я заметил, что мы уже не одни. За нами, впереди и вокруг нас неслись легкие тени, бледные огоньки. Когда они подлетали чуть ближе, мне казалось, что я вижу тонкие, будто бы детские фигурки.

– Кто это? – прохрипел я, цепляясь за водосток. – Городские химеры?

Для химер они были слишком бесплотны, для болотных огоньков – слишком далеки от родных болот.

– Тени маленьких самоубийц, – ответил Иамен, приземляясь в двух шагах от меня и протягивая мне руку.

Я перевалился на крышу и так и остался лежать на брюхе, отдуваясь. Огоньки приблизились – я уже различал их шепот и голоса. Между лопатками пробежал холодок.

– Вы шутите?

– Отнюдь.

Иамен присел на черепицу рядом со мной, положив на колени катану. Огоньки окружили нас. Я выпрямился. Наш дом был в каких-то полутора сотнях метров от реки. Внизу протянулась широкая набережная. Дунай катил медленные воды. Подсвеченное здание парламента пристально наблюдало за старым замком на другом берегу. Скалились мостовые львы. Где-то неподалеку брякнул ранний трамвай.

– Что им от нас надо?

– От вас, Ингве – ничего. Со мной они хотят поиграть.

– А?

Иамен встал и отошел на несколько шагов, ближе к коньку крыши. Теперь я различил столпившиеся вокруг него маленькие фигурки, видел и лица в толпе. В основном это были мальчишки, хотя попадались и девочки. Некоторые – во вполне современных свитерах с капюшонами и джинсах, кое-кто – в костюмчиках прошлого века, рубашках с короткими рукавами, матросках… различил я и несколько пионерских галстуков. Дети тянулись к Иамену. Самые смелые уже успели облапать катану, те, что потише, старались протиснуться вперед. Некромант повысил голос:

– Души взрослых самоубийц, в конце концов, обычно находят, к какому берегу приткнуться. А дети верят лишь в то, что видят, а видят они только этот город… Дети хотят играть. Они пробуют подружиться со своими живыми ровесниками, но те в лучшем случае убегают с ревом. В худшем игры заканчиваются довольно печально. Я взял с них обещание не лезть к живым, а взамен поклялся, что буду приходить иногда и играть с ними.

– Играть во что?

Иамен улыбнулся.

– В основном я рассказываю им истории. Иногда мы затеиваем салки или пятнашки на чердаках, или угадываем желания.

– Вы хотите, чтобы я пошел с вами?

– Нет, не стоит. Тут справа должна быть пожарная лестница. До хостеля добирайтесь лучше понизу, а то как бы вам не сверзиться ненароком.

Дети тянули некроманта за руки. Он еще раз махнул мне на прощанье, и вся компания: взрослый с катаной за плечами и маленькие мерцающие призраки – перевалила за конек крыши и побрела обратно в город. Иамен что-то говорил детям, но поднявшийся утренний ветерок уносил слова.

Я смотрел им вслед. Будь на моем месте Ингри, он наверняка бы припомнил какую-нибудь Нагорную проповедь – мол, Белый Христос проповедует детям. Я не видел никакого Христа. По-честному, я и Иамена уже не видел. Мне казалось, он слился с толпой теней, стал одним из них: бледным темноволосым призраком своего несчастливого детства.

Нили, конечно, просторожил меня до утра. Когда я наконец ввалился в комнату, грязный, исцарапанный и покрытый с ног до головы ржавчиной, изволновавшийся телохранитель уже чуть ли не на стену лез. Как выяснилось, он успел оббегать все окрестные кварталы, вернуться, снова побежать. Для начала он меня облапил, а потом принялся ругать и поносить – да так, что, по всему, следовало бы законопатить его на тысячу лет в темницу за оскорбление княжеского дома. Но я только устало отбрехивался, а потом вообще натянул на уши одеяло и заснул на своем стремном топчанчике, как мертвец. И проспал до заката.

Когда солнце рухнуло за гору Буды, мы тронулись в путь. Ноги после вчерашнего болели так, что идти пешком я категорически отказался. Взяли такси. В каком-то сумрачном отупении я наблюдал, как проносятся за окнами высокие здания – некоторые еще в щербинах от снарядов – неоновые вывески, трамвайные линии, соборы с острыми маковками, львы и ограда моста. Иамен сидел рядом и был свеж, как огурчик, что меня изрядно бесило. Наконец машина, порыкивая и разгоняя гудками загулявших туристов, вскарабкалась на холм. Мы выгрузились. Впереди возвышался замок, вниз убегали знакомые крыши и купы вишневых садов. Должно быть, прекрасен этот высокий берег весной, весь в мареве белого цветения. Хорош бы он был и сейчас, если бы не вечные сумерки. Фонари на том берегу горели ярко. От дворца били вверх зеленые лучи прожекторов, но этот клочок между замком и набережной оставался чернильным пятном на шкуре холма. Я потопал усталыми ступнями по булыжнику мостовой и спросил:

– Ну, и что дальше?

Иамен пожал плечами. Я нахмурился и добавил:

– Я думал, у вас есть какой-нибудь план.

Некромант усмехнулся.

– А почему план должен быть у меня?

Действительно, почему? Тем временем Нили, рыскающий, по обыкновению, в поисках паба или иного питейного заведения, замахал нам рукой с противоположной стороны улицы.

– Эй, идите сюда!

Мы подошли. Нили стоял перед невзрачной на вид дверкой, на которой значилось «Dungeons of the Buda Castle».

– Свинья везде грязь найдет, – хмуро пробормотал я.

Несмотря на долгий надземельный стаж, мой телохранитель, казалось, все еще чувствовал себя неуютно на поверхности, и при случает так и норовил нырнуть в какой-нибудь погреб. Не этим ли объяснялась и любовь его к пабам, многие из которых располагались в подвалах, и вела в них замусоренная окурками лесенка?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Иамен. – Все равно мы понятия не имеем, где и, главное, что искать. Надо же с чего-то начать.

И мы начали с подземелья замка Буды. Честно закупившись билетами – а некромант даже прихватил маленький путеводитель – мы устремились в тускло освещенные коридоры. Подземелье, надо сказать, было такой же дешевой подделкой, как и чумной Лондон под Лондоном настоящим. Меня слегка позабавили фальшивые пещерные росписи на стенах в одном из первых залов, но дальше уже пошли какие-то абстракции, и я приуныл. До закрытия оставалось около получаса, так что туристов, кроме нас, не было. Похоже, они вообще нечасто посещали эту сумеречную обитель – слишком уж ловко она замаскировалась между двух сереньких неприметных домов. Мы прошли еще немного вперед, когда слух наш порадовало монотонное журчание и негромкая музыка в стиле барокко. Иамен сверился с путеводителем и сообщил: «Зал Ренессанса».

– Вижу, что не постмодерна, – откликнулся я.

Нили принюхался и радостно осклабился.

– Вино. Разрази меня Хель, вино.

И вправду, это было вино. Вино текло из небольшого фонтанчика в центре комнаты. Фонтанчик окружала узорчатая железная скамья. Кузнец отчаянно старался подражать стилю позднего Возрождения. Скамьи тянулись и вдоль стен: видимо, многие туристы предпочитали задержаться именно в этом зале. Тихо, ненавязчиво играл клавесин. На скамье обнаружилась стопка чистых пластиковых стаканчиков. Нили немедленно к ним потянулся. Я тоже вдруг сообразил, что меня мучит страшная жажда. Я подхватил стакан и зачерпнул из фонтана.

– Ингве, я бы на вашем месте воздержался, – сказал Иамен. – Этот напиток не кажется мне достаточно… гигиеничным.

С этими словами он вытолкнул носком ботинка из-под скамьи два угнездившихся там использованных презерватива и порванные женские трусики.

– Да ладно, волков бояться – в лес не ходить, – беззаботно заявил я.

От вина тянуло гнилой кислятиной, но почему-то не было в тот момент для меня более желанного питья. Я опрокинул стакан в глотку. У напитка оказался вкус железистой воды из-под крана. Нили уже распахнул пасть, чтобы тоже отведать халявной браги, когда Иамен, подозрительно принюхивающийся к фонтанчику все это время, завопил:

– Нет! – и толкнул моего телохранителя под локоть.

Вино выплеснулось на рубашку Нили веселым водопадиком. Опасно лишать гвардейца-свартальва его последнего утешения. С ревом: «Ну все, этот мудак меня достал!» Нили ухватил Иамена за загривок и макнул башкой в наполненный вином каменный бассейн. Я застыл в оторопении. Некромант забулькал. Вырваться из могучего захвата он не мог, как ни дергался. Я понял, что Иамена придется спасать, иначе совсем захлебнется… И тут из темного перехода справа раздался звонкий смех. Я крутанулся на месте. Нили тоже бросил некроманта и уставился в проход. Там, в луче синеватого света, льющегося от круглого потолочного фонаря, стояла Ли Чин. На сей раз девушка предусмотрительно обрядилась в сплошную кожу, и облегающий костюм выгодно подчеркивал ее острые грудки.

– С-сучка, – отчетливо сказал Нили и ринулся в коридор.

И влип с разбега в невидимую, от стенки до стенки растянутую паутину. В коридоре заскребло, прошуршало восемью мохнатыми лапами. Ли Чин грациозно развернулась, отставила попку и не спеша пошла прочь, поцокивая каблуками. Под потолком над ее головой семенила восьминогая тень. Только тут я очухался и кинулся извлекать своего воющего от бессильной ярости телохранителя из липких сетей.

Когда мне удалось наконец освободить Нили, некромант уже вытащил голову из бассейна. Он сидел на скамье. С волос его капало. Я оттолкнул Нили, который все еще порывался кинуться в погоню, и присел рядом.

– Так. И чем же нас отравили?

Иамен смахнул со лба мокрую прядь и неожиданно ухмыльнулся.

– Ну, отравлением я бы это не назвал. Не буквально. Вы, Ингве, слышали историю о Тристане и Изольде? Помните, что сердобольная служанка добавила в кубок?

Я поперхнулся. Нили, тоже знакомый с легендой, замычал. Некромант поднял на него поблескивающие глаза:

– Вы-то что воете, любезный? Вас я спас от нелегкой судьбы. А то гонялись бы сейчас за своим князем с букетом гвоздик и признаниями в любови вечной и пылкой. Или прямо здесь, на лавочке…

Нили занес над головой Иамена огромный кулак. Я среагировал прежде, чем успел сообразить, что происходит. Мой телохранитель отлетел в коридор и снова прилип, как большая нелепая бабочка. Мне было уже все равно.

– И что, Иамен, теперь мы навсегда?..

Кажется, я даже тихонько поскуливал от ужаса. Некромант, напротив, выглядел так, будто получает от происходящего немалый кайф.

– Нет, Ингве, все не так мрачно. Зельице, конечно, разбавлено до невозможности, примерно как и само вино. Но где-то на сутки нам с вами хватит.

– Так что, мы теперь сутки будем мучиться невозможной любовью друг к другу?

– Ну почему же невозможной, – хмыкнул Иамен. – Все в наших руках. Для пущей гармонии следовало бы, конечно, напоить и Мастера Нили…

Я начал осознавать черный юмор ситуации. Мой телохранитель выпутался наконец из сетей и пялился сейчас на нас двоих со все возрастающим ужасом. Как бы ненарочно, я напружинил руки и бочком-бочком двинулся к нему. Нили отшатнулся и завопил жалобно и злобно:

– Я вас убью! Не подходите, педики гребаные! Не притрагивайтесь ко мне, слышите?!

Иамен веселился вовсю. Я вывернул кисть руки в лучшем клубном стиле и протянул, старательно имитируя тон Юсуфика:

– Не-ет, он пра-ативный. Большой, толстый и волосатый. Он, Иаменчик, чужой на нашем празднике жизни.

Иамен расхохотался. Нили сплюнул и отвернулся.

А серьезно, хотите узнать, каково это – большая и чистая любовь к мистеру Иамену в дворцовом подвале? Нет, конечно, ни его я не представлял в виде грудастой блондинки, ни себя. Мне даже переспать с ним не слишком хотелось. То есть хотелось, но терпимо. Скорее, дотронуться – только и это опять же не главное, а разве что как награда. Награда за что, спросите? Больше всего я желал снова очутиться в Недонге, когда Нили пытал некроманта. И тогда бы я Нили убил. Или умер сам, пытаясь защитить Иамена. Да при чем тут Нили, я бы встал между ним и всем миром, и мне было абсолютно плевать – затопчут меня в свалке, нет ли. Я хотел за него умереть. Мне хотелось бесконечно, каждую секунду за него умирать. Примерно так. Никогда не испытывал подобного и надеюсь, что не испытаю и впредь.

Что при этом чувствовал сам мистер Иамен, сказать не могу. На поверхности он был совершенно спокоен. Он, впрочем, на поверхности спокоен всегда.

Да, в качестве последнего комментария: больше всего мне запомнился жалобный шепот Нили. Преодолев отвращение, он все же подобрался ко мне и прошептал на ухо:

– Слушай, только не делай с ним этого, а? Он-то все равно пидор опущенный, но ты…

В ответ я зачерпнул вина щедрой горстью и выплеснул прямо в бородатую харю своему телохранителю. Тот отскочил, как ошпаренный, и принялся судорожно обтираться рукавом. Почему-то мне было очень весело. Весело и легко – примерно как вчера, когда мы носились по крышам, минус страх падения. Мне казалось – у меня за спиной наконец-то выросли крылья.

Говорят, юная и неопытная дочка венецианского сенатора поцеловала однажды привезенного ей из сказочной Мавритании удава. Или, может, питона. Чем уж так ее очаровала змея, понятия не имею. Говорят, от девичьего поцелуя удав превратился в стройного чернокожего воина по имени Отелло. Говорят также, что девушка ни разу не пожалела о своем необдуманном поступке. Чем кончилась эта история, вы знаете и без меня.

Пока Нили отплевывался, а я пытался примириться со своим новым статусом безнадежно влюбленного, Иамен деловито закатал рукава и снова полез в бассейн.

– Что вы делаете? – уныло спросил я. – Решили утопиться от пылкой страсти?

– Научитесь мыслить шире, Ингве, и многое вам откроется. К примеру, пока Мастер Нили купал меня в любовном зелье, мне открылось кое-что интересное. Смотрите.

Я без особой охоты встал и уставился на дно бассейна. Там поблескивало что-то вроде бутылочной пробки. Приглядевшись, я понял, что кругляш вделан в каменную чашу.

– Нили, у тебя фонарик с собой?

Телохранитель приблизился ко мне с опаской и протянул фонарь. Я направил луч в фонтан. На кругляше имелась печать – змея, пожирающая свой хвост.

– Уроборос? – задумчиво произнес Иамен. – Не самый очевидный символ Возрождения.

– Никакой это не символ возрождения, а карликово клеймо, – пробурчал бывший гвардеец. – Так отродия Мотсогнира помечают свои туннели. Червяк, от голода гложущий свой хвост. Как оно поганым карлам и пристало.

– Да вы, Мастер Нили, расист, – протянул некромант.

– Заткнулся бы ты…

– Эй, кончайте базар, – вмешался я. – Смотрите.

В кольцо змеиного тела заключена была маленькая поперечная черточка. Получался то ли рептильный глаз с вертикальным зрачком, то ли…

– Заешь меня Фенрир, князь! Это же меч. Неужто тот самый?..

– А вот это мы сейчас и проверим.

Я с силой надавил на печать, и кругляш – а, точнее, кнопка, – ушла вниз. Раздался скрежет. Бассейн вместе со всем своим содержимым медленно поехал в пол и куда-то в сторону, а на месте его обнаружилось круглое отверстие люка. Вниз вели уже знакомые железные скобы, слишком маленькие для человеческой – или свартальвовской – руки. Я посветил фонарем. Этот колодец, в отличие от монастырского, был очень глубок. Луч фонарика не достигал дна. Я вытащил из кармана пригоршню монет и швырнул вниз. Зазвенело нескоро.

– Что ж, по крайней мере, дно у него есть – и то хорошо.

Некромант кашлянул. Я обернулся.

– Ингве, вы просили предупредить вас в следующий раз, когда вы соберетесь в гости к седалищу Фенрира. Мне кажется, это как раз тот случай.

– Волков бояться… – начал я, но вовремя заткнулся.

И разозлился.

– Вы, Иамен, можете с нами не идти.

– Спасибо за разрешение. Идти с вами или нет, это я уж как-нибудь сам разберусь. Просто будьте осторожны.

– Благодарю за заботу.

Смотреть ему в лицо я не мог, поэтому взял в зубы фонарик и с немалым облегчением начал спускаться в холодное чрево туннеля.

Пока мы пробирались по цверговой штольне с низким и плохо обработанным потолком, я размышлял: в какой момент Иамен перестал быть нашим пленником и стал спутником? Все мои размышления вели к неутешительному выводу, что пленником он никогда и не был. В самом деле, руки я ему освободил почти сразу. По всему, хотел бы он сбежать – сбежал бы. Мог бы еще и мертвого змея поднять и на нас натравить. Выходит… Но что выходит, я так и не успел придумать, поскольку коридор закончился еще одной шахтой, ведущей вертикально вверх.

– Вот и пришли, – непривычно тихо сказал Нили.

Несмотря на его любовь к подземелью, в карликовом ходу моему телохранителю было не по себе. И мне было не по себе. Непривычные углы, странные пропорции – геометрия этих туннелей настолько отличалась от нашей или человеческой, что прогулка по ним вела к полной дезориентации. И еще казалось, что у тебя за спиной сидит что-то маленькое, тяжелое, мохнатое, и смрадно дышит тебе через плечо. Недаром говорят, что цверги вывелись из червей, пиршествующих на костях Имира. Кем бы не обзывал нас Иамен: хоть расистами, хоть коллаборационистами – а прогрызенный червяками ход и есть прогрызенный червяками ход. Я с радостью выпрямился – в самом коридоре нам порой приходилось чуть ли не четвереньках ползти – и стал карабкаться вверх. Железные скобы были скользкими, кое-где их и вовсе не хватало, и тогда приходилось виснуть на руках или тянуться, опираясь о камни. В душе я не раз и не два вежливо попросил Вотана, чтобы крышка колодца не оказалась заперта или прижата чем-нибудь неподъемным. И чтобы наверху была ночь.

Как попросил, так и сбылось. Крышка в этом колодце оказалась из старого щелястого дерева, легкого, как пробка. Я без усилий откинул ее. В глаза мне ударил острый свет звезд. Судя по положению созвездий, дело шло к полуночи. Я высунулся из колодца, подтянулся, опираясь о заросшую мхом каменную кладку, и спрыгнул в сухую траву. В лицо мне пахнуло прохладным ветром. Ветер нес в себе запах далеких ледников, и сладость луговых трав, уже подвявших, но еще подставляющих каждое утро головки неяркому солнцу. Пахнуло и озерной сыростью, и тучной черной землей, и сосновой хвоей.

– Альпы, – сказал я.

И вылезший за мной Нили распрямился, вдохнул воздух полной грудью и, раскинув руки, блаженно выдохнул:

– Альпы.

После душного карликового хода хотелось кататься по траве и визжать, как щенку. Я бы и покатился, если бы не было со мной Нили и некроманта. Телохранитель-то еще ладно, то ли он видал, а вот Иамен, кажется, и так считал меня чем-то вроде полудурка. Так что я просто шел вниз по пологому склону, запрокинув в небо лицо, шел к небольшому озеру, шумевшему зарослями рогоза. И все же на ходу подпрыгнул пару раз, словно веселящийся жеребенок. Давешнее ощущение крыльев за спиной усиливалось. Как ни странно, я не думал об Иамене: мне хотелось подняться ввысь и лететь над этим озером, над горами, чтобы мое отражение плыло внизу. А лучше бы – моя тень. Я, кажется, совсем одурел, но больше всего мне хотелось увидеть голубой водный зрак, жмурящийся под лучами солнца. Если бы не ночь кругом…

– Не увлекайтесь, Ингве, – прозвучал негромкий голос сзади. – Это только побочное действие снадобья.

И я рухнул с небес на землю, разроняв по пути все свои белые лебяжьи перья. Никакого голубого зрака не привиделось. Черной была вода. Черной, с белыми поплавками звезд…

– Не знаю, о чем вы думаете, но еще два шага – и вы провалитесь в болото.

И вправду, у берега было топко. Из вязкой почвы с лужицами воды у меня под ногами поднимались копья тростника, серые, как посеченный дождями частокол.

– Значит, все-таки альпийское озеро, – сказал я, присаживаясь на корточки и задумчиво поплескивая пальцами в холодной воде. – Странно. Мне казалось, лорд Драупнир прочесал все озера в этих краях.

– Ваш отец?

Я кивнул. Только такой безумец, как мой дед, мог наречь сына в честь им же откованного священного оружия. И вышел сынок: прям как копье, туп, как незакаленный наконечник. Э, да что говорить…

Иамен присел на корточки рядом со мной. Я отодвинулся. Еще не хватало тереться с ним плечами. Некромант тоже опустил руку в болотную муть и нахмурился.

– Странное какое-то озеро.

– Почему странное?

Он повозился в тине и вытащил длинную белесую нить водоросли.

– Рогоз тут необычный. С какими-то неправильными метелками. И эта серебрянка… это донная трава.

– Ну и что? Вынесло волной на берег.

Иамен, не слушая меня, поднял голову и всмотрелся в небо.

– Ингве, вам не кажется, что ручка Ковша перевернута?

– Что?

– Дайте мне ваши сигареты.

– С каких это пор вы курите?

– Я не курю. Дайте.

Я полез в карман, вытащил сигареты и кинул ему… левой рукой.

– С каких это пор вы заделались левшой, Ингве?

– К чему вы ведете?

В панике я уставился на небо. Дело шло к полуночи, и Большая Медведица низко висела над северным горизонтом. Ручка Ковша смотрела вправо. Вправо!

– Так мы что, не в Альпах?

– В Альпах-то в Альпах… С какой стороны у вас сердце?

Я, как дурак, полез щупать собственную грудь. Сердце билось справа. Я вскочил, дико оглядываясь.

– Иамен, что происходит?

Некромант тяжело поднялся с колен. Таким я его еще не видел. Даже когда Нили пытал его гвоздями, даже когда он рассказывал о своей матери… Похожее выражение у него на лице появилось лишь однажды – когда он мне показывал журнальную фотографию с выставки. Фотографию с портретом своего отца.

– Иамен, не молчите.

– Ингве, только давайте без паники. Мы не в настоящих Альпах. Мы в их отражении. И нам надо отсюда очень срочно выбираться, потому что подобные отражения – часть эрликова домена. Я не могу долго здесь находиться, потому что… потому что то, что вы вскоре увидите вместо меня, вам не понравится.

Проклятые цверги! Я оглянулся на Нили, который беззаботно пыхтел в камышах, как бегемот, достигший наконец-то желанной речной прохлады.

– Вы можете нас отсюда вытащить?

– Могу. Только, когда заклинание распадется, мы с вами окажемся на дне озера. Я понятия не имею, какая здесь глубина. Полагаю, ваш телохранитель тоже не умеет плавать?

Я покачал головой. Иамен в задумчивости потер подбородок.

– Одного из вас я сумею вытащить. Двоих… не уверен.

Я закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. И сказал сквозь зубы:

– Иамен, я вам соврал. Я умею плавать. Просто я не решался лезть с вами в воду на том пляже. Мне очень не понравился ваш рассказ.

Я заглянул в светлые глаза некроманта. Поверил? Не поверил? Он с минуту смотрел на меня изучающе, потом ответил:

– Ничего страшного. Если, конечно, вы не врете мне сейчас.

И, помолчав, добавил:

– Найдите мне плоскую гальку.

Плоскую гальку найти было не так-то легко – это вам не морской бережок. Вдобавок, небо закрыли тучи, и даже мое ночное зрение помогало слабо. Тем не менее, после четверти часа рытья в вязком, как гудрон, иле, галька нашлась. Иамен отмыл ее в озерной водичке, а потом вытащил катану и острием принялся выцарапывать на камешке какие-то знаки. После чего порезал палец и добавил к письменам каплю собственной крови. Затем прошел дальше по берегу, туда, где камышовые заросли обрывались, и открывалась чистая водная гладь.

– Позовите Нили.

Я позвал. Нили вывалился из рогоза, как преследуемый борзыми кабан.

– Станьте рядом со мной.

– Что тут происходит? – вопросил мой телохранитель.

– Ничего. Просто иди сюда. Стань рядом с Иаменом.

– Зачем? – подозрительно спросил Нили.

– Затем, что я так приказываю.

Усмешку некроманта я проигнорировал. Тот встал, чуть отведя назад руку с галькой. Такую позу принимают мальчишки, пускающие блинчики по воде.

– Когда я кину камень, вы, Нили, и Ингве – наберите побольше воздуха. На третьем прыжке начнется. Готовы?

– Что начнется? К чему готовы? Что вы тут с этим труповодом затеяли?

– Заткнись и делай, как он сказал.

Нили обиженно замолчал. Иамен напружинил руку, дернул кистью и без замаха швырнул камень. Галька поскакала по озеру. Раз. Два. Три.

Меня оглушило ревом, легкие и грудь сжало как в тисках, на глаза надавило, в ушах раздался колокольный звон. Я отчаянно оттолкнулся от мягкого дна и поплыл наверх, поплыл, осознавая, что не выплыву. Вокруг было так черно, что вскоре я потерялся: где поверхность, где дно, куда я плыву? Легкие разрывало. Я сжал зубы, и все же в рот мне залилась вода, выталкивая последние пузырьки воздуха. Я сделал безнадежный рывок, захлебнулся и провалился в черноту, где не было ни низа, ни верха, лишь быстрый-быстрый стук моего сердца.

Тук. Тук.

– Он дышит!

Я попробовал открыть глаза, но прежде, чем успел что-нибудь рассмотреть, из меня хлынула вода. Кто-то помог мне перевернуться на бок. Задыхаясь и кашляя, я боролся со спазмами, а вода все лилась и лилась в жидкую грязь, в которую упиралось мое лицо. Наконец поток иссяк, только в груди нестерпимо жгло. Я сплюнул последние капли и перевернулся на спину. В лицо мне уставился ковш Большой Медведицы. Ручка у ковша была, как и положено, слева.

– Мастер Ингве!

– Коханый!

– Идиот.

Последняя реплика окончательно привела меня в чувство. Надо мной склонились три бледных лица. Одно из них было бледным всегда, потому что у навок по жизни кожа выбелена водой. На фоне чернющей и мокрой насквозь бороды белизна щек Нили выглядела особенно пугающе. Иамен был просто бледен и, по традиции, мокр с головы до ног. Впрочем, вода лилась со всей троицы.

Увидев, что я очнулся и смотрю осмысленно, Ганна упала мне на грудь и запричитала по-украински. Однако, не прошло и минуты, как причитания сменились гневными воплями, и, провизжав: «Ты йолоп! Дурэнь! Як ты злякав мэнэ! Я вжэ гадала, що ты помэр!» – Ганна отвесила мне две звонких пощечины.

Я рефлекторно перехватил ее руку, занесенную для третьего удара.

– Отпустите девушку, – сказал Иамен. – Она вам жизнь спасла.

И, тише, добавил:

– А могла бы и не спасать.

Ганна вздрогнула и отвела глаза. Но что-то в них такое промелькнуть успело, отчего я понял: не сразу, ох не сразу навочка моя кинулась меня, утопающего, вытаскивать. Были бы мы сейчас с ней на дне, в темной прохладной мгле, вдвоем навсегда.

Ганна поднялась с земли и, отступив на шаг, сказала тихо:

– Я и не думала.

Иамен усмехнулся обычной своей суховатой усмешкой:

– Думали, милая, думали. И поделом бы ему было.

Ганна встрепенулась, и я подумал: все, некроманту несдобровать. Выцарапает моя коханая ему сейчас ясные очыньки. Иамен, кажется, тоже так решил, потому что быстро попятился. Но тут не успевшая начаться свара прервалась странными звуками. Мы оглянулись. Нили стоял на коленях, по пояс в прибрежной траве, и рыдал во весь голос. Сжатые кулаки его упирались в болотистый грунт, плечи тряслись, по щекам катились слезы.

– Ты чего? – обалдело спросил я.

Попробовал встать, поскользнулся и снова плюхнулся на задницу. Нили, ни слова не говоря, грузно поднялся, смахнул влагу с лица и, сгорбившись, пошел в темноту вверх по склону.

– Что с ним?

Иамен пожал плечами.

– А как вы думаете? Смысл его жизни, его долг… по-вашему, кажется, храдвар, честь, – ваша безопасность. А вы такие штучки откалываете. Вы, Ингве, ему практически в глаза плюнули. Показали, что считаете бесполезным грузом. Он, между прочим, когда вы с Ганной еще не вынырнули, в озеро прыгнул – пришлось мне его два раза вытаскивать.

На душе у меня сделалось нехорошо, но, чтобы скрыть смущение, я нагло ухмыльнулся:

– Подумаешь, какая фифа. Мало ли что я от него терпел.

Ганна зашипела, как обваренная кипятком кошка, и сиганула в озеро – только круги по воде пошли. И остался я один на один с Иаменом. Он снова посмотрел на меня своим странным взглядом, то ли сочувствующим, то ли оценивающим. После долгого молчания некромант наконец сказал:

– Вам, Ингве, совсем не интересно, что вы притащили со дна? Вы так вцепились в эту железяку, что Нили пришлось разжимать вам пальцы, я не смог.

– Я притащил?..

Я оглянулся. На мокрой траве у меня под правой рукой лежал меч. Длинный прямой клинок с тонкой насечкой по лезвию. Удобная, без лишних украшений рукоять, уравновешенная маленькой стальной головой дракона. Моя добыча ничем не напоминала сто раз описанный дедом меч-гигант с золотой рукоятью. Я взглянул на свою правую ладонь. Потом на левую. Не считая озерной грязи, никаких пятен на них не было. Подтащив клинок поближе, я присмотрелся. И длинно, смачно выругался. Иамен удивленно заломил бровь.

– Разве это не то, что вы искали? Насколько я понимаю, этот меч вышел из кузни свартальвского кузнеца?

Взгляд, которым я наградил некроманта, был полон чистой и искренней злобы.

– Этот меч вышел из кузни Хродгара Черного, и зовут его Наглинг. И мне он нужен, как собаке пятая нога, жирафу коньки и вам, Иамен – встреча с вашим батюшкой.

Это был разгром впечатляющих масштабов. Казалось бы – чего я дергаюсь, Наглинг тоже не Гарм из ноздри вычихал. Описать мои чувства можно разве что с помощью метафоры. Представьте охотника, который преследует чудного зверя: куницу там, или песца. И вот охотник двое суток гоняется за свои песцом с двустволкой наперевес, только для того, чтобы, поразив добычу метким выстрелом, обнаружить, что все это время он преследовал драную белку.

Вид у меня был до того унылый, что бедняга Нили забыл о своих обидах, да еще и меня утешал:

– Ну что вы так близко все к сердцу берете, Мастер Ингве? Потом, Наглинг – меч славный. Ингвульф обрадуется. Беовульф-то был то ли внучатым племянником его папаши, то ли еще кем-то вроде. То есть родственник. Смертных наследников Вульфингов не осталось, так мы можем с чистой совестью меч Ингвульфу отдать. Или, лучше еще, самому Хродгару, а то он на прошлом Совете что-то был хмурый. Уважите родича…

– Вот ты и отдавай.

Нили передернулся. Я поспешно добавил:

– Извини. Я что-то нынче совсем не в себе.

– Да я понимаю.

Иамен внимательно изучал клинок. Пробежал пальцами по лезвию, проверил центр тяжести, заточку. Погладил драконью голову на рукояти. Сделал несколько пробных выпадов. Красиво работал, сволочь, красиво – сразу видно мастера. Нили смотрел, смотрел да и брякнул:

– А, может, некроманту нашему отдадим?

– Берите, – вяло согласился я.

Иамен отложил клинок и серьезно на меня посмотрел:

– Такими клинками, Ингве, не разбрасываются. Потом, я вполне доволен своим мечом.

Я вздохнул. Нили нахмурился. Свартальв, добровольно отдающий выкованный соплеменником меч – дело неслыханное. А некромант отмахнулся от подарка, будто его пробкой от бутылки с сидром одарили.

– Что это за меч, – проворчал честный вояка, – у которого даже имени нет?

– А и не надо имени, – спокойно ответил Иамен. – Основная беда ваших клинков – эти имена. Получившее имя оружия начинает слишком много о себе думать.

Нили фыркнул. Я тоже вяло улыбнулся. Свежее слово в оружейной технике. Бедные «катюши», «пантеры» и «томагавки», интересно, что они подумывают в тишине тесных складов и братских могил? Мой телохранитель, кажется, неправильно истолковал мою улыбку – возможно, он решил, что это новая гримаса горя. Нили сплюнул в сердцах и хлопнул меня по плечу так, что все косточки загудели:

– Да не переживайте вы так, Мастер. Не сегодня, так завтра мы Тирфинг отыщем.

Вот тут уж я взбеленился и заорал:

– Да пошел ты на! Вместе с Тирфингом! Пусть его волчина позорный ищет, если ему так приспичило. А я с этим делом – все, завязал!

Нили поглядел на меня с опаской.

– Куда же мы теперь?

– Как куда? В Москву, потом в этот, как его там… Нижневартовск, что ли? Нефтяные пески копать. А зимой домой отправимся. Прав Ингвульф – нечего мне, как гопнику малолетнему, по горам и канавам скакать. Надо заниматься делом, потому что дело…

Тут я опять сник. Потому что дело меня совсем, ну совсем не привлекало. Никак. Нили все это понимал и только вздохнул тяжко. А я запустил пальцы в мокрую шевелюру и закрыл глаза. Не знаю, может, то был эффект от выдыхающегося любовного зелья. Или не поэтому меня так ломало, а оттого что казалось – наконец-то, хоть пальцем, хоть мизинчиком прикоснулся я к чуду. Смешно, правда? Мало ли чудес в Семи Мирах, мало ли чудного в чертогах Нидавеллира или в светлом Асгарде? Не поверите – мало.

Из приступа черного отчаяния вывел меня голос Иамена:

– Не печальтесь, Ингве. Гадатель из меня плохой, но тут и без рун видно – чудесное вас не минует.

Он что, мысли мои читал? Я поднял глаза. Некромант стоял чуть выше по склону. Сереющее предрассветное небо четко обрисовало его неширокие плечи и высовывающуюся из-за правого плеча рукоятку катаны. Где-то там, за его спиной, просыпалось солнце. От озера вверх по холму полз туман. Туман поднимался все выше, и в этот туман он и ушел, кивнув на прощание Нили. Ушел легкой походкой человека, который знает, что все предстоящие беды ему по плечу. Таким я его и запомнил. Надолго. Но не навсегда.

Глава 5. Подземелье

Осень промелькнула незаметно, не считая маленького казуса, приключившегося с новым человеком Касьянова. Слишком уж нахально он прикарманивал наши прибыли с нижневартовских разработок. Крал отчаянно, как будто последние дни мира настали, и небо изготовилось рухнуть на землю. Для него оно, впрочем, и рухнуло. Ингвульф в бухгалтерии смыслил еще меньше меня, зато отлично умел устраивать аккуратные инциденты с минимальным количеством жертв и максимальным, как говорят наши англо-саксонские свойственники, импактом.

И вот я дома. Дом, дом, милый дом, поет сердце. Поет? Как бы не так. Открою вам страшную тайну: я не любил подземелья. Тесно мне было и в грановитых палатах, и в малахитовых, и в лазуритовых, не влекли меня ни сапфиры, ни алмазы, ни эльфийский берилл, ни таинственными свойствами обладавший камень кошачий глаз. Единственное, что мне нравилось в детстве: это когда, подпив светлого октябрьского эля, дед заводил повесть о былых временах, о подвигах и славе. В основном, конечно, о подвигах и славе нашего оружия, потому что размахивающие им без смысла и толка смертные и даже асы были, по дедовской версии, так – инструментами. Главное – откованные свартальвами копья, щиты и мечи. Но даже и этих рассказов мне хватало, чтобы, стянув из кузни какую-нибудь едва обработанную болванку, носиться по подземным переходам во главе шумной ватаги. Кем я себя только не воображал! Больше всего, конечно, меня чаровали подвиги Зигфрида – лишь потом я узнал, каким бедняга-германец был недотыкомкой. Иногда прикидывался я и бешеным берсерком Арнгримом, или каким-нибудь из его непутевых сыновей. А то и наоборот, истребившим их шведским героем Хьялмаром. Тогда Ингвульфу волей-неволей приходилось изображать моего побратима Орвар-Одда, а Ингри, за неимением девчонок в нашей компании, становился прекрасной Ингеборг. Как красиво я умирал на страшном острове Самсо – маленьком островке посреди подземного озера Хиддальмирр! Какую песнь я пел, обложенный трупами врагов! Как плакала бедная Ингеборг-Ингри, как падала она замертво, сраженная известием о моей гибели! Эх, да что вспоминать…

Сейчас деду было не до рассказов. Выставив на покрывало седую бороду, он вытянулся на каменном своем ложе и медленно моргал тяжелыми веками. Моргал так редко, что казался готовым памятником самому себе на крышке саркофага. Рядом за бесконечной пряжей сидела мать. За годы, прошедшие с тех пор, как мы виделись в последний раз, госпожа Инфвальт неожиданно постарела и стала еще более тонкой и легкой. Дунь – унесет, закружит под теряющимся во мраке сводом. В первый же день после возвращения я предложил перевести деда в одну из частных американских клиник. Предложение, в общем, не такое уж глупое – если все чародейство свартальвов не в силах поднять его на ноги, почему бы не попробовать человеческую магию, которую обитатели Митгарта именуют медициной? Мать только улыбнулась и покачала головой, уронив на пряжу черные косы. В косах я с ужасом заметил проблеск седины. «Как же так, ведь мы не стареем!» – хотелось закричать во весь голос, но вместо этого я лишь подошел к ней и, склонив голову, поцеловал прохладную руку. Эта рука, такая хрупкая, часто спасала меня от тяжкого отцовского кулака. Потом, конечно, уже я защищал мать – если Драупнир хотя бы голос на нее повышал, ему об этом быстро приходилось пожалеть. Однако мы растем до обидного медленно. Сколько часов провел я в темной кладовке, скрипя зубами от горя и злобы: не потому, что боялся темноты или обещанных мне каменных гулей с червями Мотсогнира, а потому, что знал – там, в светлых палатах, отец отыгрывается на матери за минутное унижение. Как-то я заявил ей: «Когда я вырасту, я убью отца и женюсь на тебе». И честно собирался так поступить. И даже осуществил первую часть обещанного – только мать совсем не обрадовалась. Нет, она ничего мне не сказала. Инфвальт вообще славилась молчаливостью, что среди наших женщин большая редкость. Но за молчанием этим крылась такая твердость, что куда там Зигфриду, куда там Беовульфу и Хродгару со всей их дружиной. И не надо, не надо, пожалуйста, никаких рассказов о том, как я подглядывал за ней, юной еще тогда, купающейся в озере, и детскими своими пальчиками так и теребил ширинку! Не подглядывал. Не было. Не теребил. Я любил мать, подобно всем этим, рыцарским и легендарным, готовым жизнь положить за перчаточный пальчик своих прекрасных дам. Живущим даже не любовью, не воспоминанием о любви, но левым каким-то о ней представлением. А Инфвальт хотела всего-то навсего нормального сына. Природа взяла свое на моих братьях. Все они выросли честными свартальвами и давно, переженившись, разбрелись по соседним и не таким уж соседним кланам. Таков обычай: наследник у Царя-под-Горой должен быть только один. Деду просто не повезло.

На третий день после моего возвращения мать собрала рукоделье и вышла из комнаты, оставив меня наедине со стариком. Тот опустил веки, веля подойти поближе. Я подчинился. Старик поднял узловатый, годами кузнечной работы выдубленный палец, и указал на стоящий рядом с ложем табурет. Я присел. Облизнув сухие губы, Дьюрин тихо сказал:

– Готовься, Ингве. К тебе переходит Нидавель-Нирр.

– Да что ты, дед…

Он поднял пергаментную ладонь, приказывая мне молчать.

– Ты унаследуешь наш древний венец в страшные дни, мальчик. Зараза поразила наш дом…

Я насторожился. Какая еще зараза? Свартальвы не подвержены болезням смертных, а то всем бы нам уже загнуться от рака легких и силикоза.

– Смерть и распад, – продолжал дед.

Я решил, что старик бредит, и поднес ему кубок с водой – однако Дьюрин отвел мою руку.

– Мне трудно говорить, а сказать надобно многое. Когда мир был еще молод… Когда жизнь не утекала между пальцами, а плескалась, как вино в кубке, наполненном до краев, и кровь моя была горяча… Я совершил неслыханное. Непревзойденное. Ни один из наших кузнецов…

Тут он замолчал надолго – настолько, что мне надоело ждать, и я решил взбодрить беседу.

– Да, дед, твое мастерство славилось издавна.

– Ты спешишь, – печально сказал дед. – Все вы, молодые, спешите. Спешил и я…

Вдруг он бросил на меня тревожный взгляд, и пальцы его сжали покрывало.

– Ты хочешь моей смерти. Тебе не терпится примерить мой венец, я вижу!

– Да живи еще тысячу лет, на кой мне сдался твой венец?! Век бы его не видать.

Терпение мое быстро подходило к концу. Я с усилием напомнил себе, что передо мной умирающий старик, мой дед, и его последние слова надо выслушать во что бы то ни стало.

– Вы все хотите моей смерти, все, – продолжал между тем бушевать Дьюрин, горячечно посверкивая глазками. – Мать твоя подливает мне в питье ядовитое зелье.

Я прикрыл глаза, медленно сосчитал до двенадцати и снова открыл. Как я жалел, что рядом не было некроманта! Вот у него бы точно хватило терпения выслушать все дедовы бредни и отделить крупицу истины от бессмысленного бормотания. Вдруг старик подскочил на кровати и дико уставился на меня:

– Меч! Нашел ли ты меч?!

– Дед, лежи, Имира ради.

– Ты должен найти меч.

Наглинг я, кстати, так и таскал с собой. После слов Иамена я по-другому взглянул на древнее оружие и решил, что нечего разбрасываться пусть и чужим, а добром. Сейчас меч лежал у порога комнаты. Входить к деду с оружием – это было как-то уж слишком, но в Нидавеллире меня так любили, что любое средство защиты могло оказаться не лишним. Убедившись, что свернуть дедовскую мысль к более практичным вещам мне не удастся, я встал, вытащил клинок из ножен и протянул старику. Я ожидал, что Дьюрин в своей горячке вцепится в Наглинг, как во вновь обретенного блудного сына. Старик мимоходом ощупал клинок и с неожиданной силой отшвырнул в сторону. Меч обиженно зазвенел по камням.

– Меч… – прохрипел он.

– Да какой меч, дед? О чем ты говоришь?

Внезапно глаза старика прояснились. Игнорируя все мои попытки уложить его обратно в постель, он сел прямо и ровно и глухо сказал:

– Более шестнадцати веков назад по счету смертных я подчинил себе древнего демона и вложил его сущность в откованный мной клинок. Я назвал меч Тирфингом – Разрывателем, ибо нет ничего, что не поддалось бы власти клинка, в Митгарте, в Свартальфхейме, в Муспеле, в Хель или в иных мирах. Мой Тирфинг разрубает с равной легкостью железо, камень, человеческую душу и душу бессмертного…

– Постой, дед. Какой демон? Демонов не существует, это и малые дети знают.

Старик перевел на меня замутненные временем зрачки, и на секунду мне почудилось, что это совсем не дед мой глядит: с лица Дьюрина смотрели насмешливые глаза некроманта.

«Нифлингов не существует…» Неужели я вечно буду наступать на одно и то же кайло, причем любимой мозолью?

– …душу бессмертного, – продолжал Дьюрин, как ни в чем не бывало, – и ту пуповину, что связывает все сущее в семи мирах, ствол ясеня Игдрассиль. Срок его на исходе… Мир постарел, холодеет солнце, время жизни сменяется временем смерти и обновления. Грядет Рагнарек. Воет ведьма в Железном Лесу, наступает зима Фимбул, спешат боги на последнюю битву. Волк Фенрир пожирает солнце, рвет землю в клочья мировой змей Ермунгард. Корабль Нагльфар отплывает из Хель, на борту его празднует освобождение Локи Убийца Богов. С ним Утгарт-Локи и брат его Хрюмр и все етуны. Битва кипит, рушатся стены Асгарда…

Я утомленно вздохнул. Выслушивать «Старшую Эдду», да еще и в скверном шамкающем пересказе, мне было совершенно не в тему.

– Дед, ты говорил о демоне.

– Я говорил о мече. Найди меч. Передай его Бальдру сыну Вотана, чтобы могучим ударом перерубил он ствол мирового древа…

– Дед, Бальдр погиб еще до твоего рождения. Ты предлагаешь мне воспользоваться услугами некроманта? Тогда тебе подфартило: у меня как раз найдется знакомый. Берет недорого, специалист широкого профиля, по выходным работает с двадцатипроцентной скидкой…

Короче, меня понесло. С таким темпераментом, как утверждает Ингри, в древности меня бы непременно прикрутили к скале кишками собственного сына. Какое счастье, что наследником я не успел обзавестись. И, если верить деду, уже не успею.

Пока я изгалялся, как мог, старик продолжал пересказывать «Старшую Эдду» – которая, я был твердо уверен, имеет к реальности не большее отношение, чем теория Большого Взрыва. Наконец в глотке Дьюрина, видимо, пересохло, и он упал на постель.

– Тебе воды дать, дед?

Старик слабо махнул рукой.

Я пожал плечами и вышел из царской опочивальни. За порогом уже стояла мать со свежим кубком лекарства. Ничего мне не сказав, она скользнула в спальню деда и прикрыла за собой тяжелую дверь.

А на следующее утро я покинул Нидавеллир навсегда. То, что над миром царит утро, я узнал, лишь вернувшись на поверхность – день и ночь в вечной тьме Сваральфхейма сменяются незаметно. Да, я покинул дом своего деда, чтобы не вернуться туда никогда, но прежде…

Тем вечером я сидел в отведенных мне комнатах – точнее, в комнате, которую привык считать кабинетом – и от нечего делать полировал меч Наглинг. Клинок самодовольно поблескивал. Вдоль лезвия тянулась руническая надпись, обозначающая не более и не менее как «Убийца драконов». Обычное хвастовство моего двоюродного кузена. Не успел меч выйти из-под молота Хродгара Черного, а он уже нарек новорожденного Драконоубийцей. То ли дело серебряная катана некроманта: дракона она действительно извела, и, возможно, что и не одного, однако о своих успехах скромно помалкивает. И я подумал, что Иамен прав: нечего раздавать клинкам громкие имена. Взять Наглинг, к примеру: если он уже и так Убийца Драконов, зачем ему еще что-то доказывать? Не лучше ли обернуться против собственного хозяина, как частенько проделывают свартальвовские мечи (особенно, кстати, славен этим все тот же треклятый Тирфинг)? Или попросту выскользнуть в решающий момент из руки, провалиться в озеро или болото, чтобы драконье пламя не попортило ненароком красивой чеканки?

– Нет, дорогуша, – пробормотал я, откладывая в сторону смазанную асидолом тряпицу. – Ты у меня поработаешь добросовестно, а то мигом лишишься всех своих регалий. Уж на это моего мастерства достанет.

Меч обиженно загудел в том смысле, что сам я дурак, а он – оружие честное. Ишь ты, какой гордый. А как ты, братец, в озеро угодил, а? И не говори, что тебя туда запрятал вездесущий оберштурмбанфюрер: на все мечи оберштурмбанфюреров не напасешься. Клинок уже собрался ответить, как в дверь тихо постучали.

– Входи, мама, – сказал я.

Ее стук и ее шаги я узнал бы из тысячи. Дверь приотворилась, и Инфвальт вошла. Тихо села на кресло у окна – того, что я величал окном. На самом деле это было голографическое фото альпийского луга. Свет отражался от фотографии так, будто и впрямь из прямоугольника било солнце. Мать смотрела на картинку с минуту, а потом сказала:

– Ингве, ты так любишь свет.

– Ты не знала?

Мать помолчала, комкая в руках расшитый крупным бисером платок. Она всегда была мастерицей, да кому только нужно ее мастерство? Разве что мне – а как раз мне мать никогда не дарила ничего из своих поделок.

Наконец она подняла черные, запавшие от бессонных ночей глаза и сказала:

– Мой мальчик, я так виновата перед тобой.

Я удивленно нахмурился.

– О чем ты говоришь, мама?

– Все эти годы… я лишила тебя того, что ты любишь больше всего на свете.

– Я люблю тебя, мама. Но я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она опустила взгляд на вышивку и негромко произнесла:

– У этих стен слишком много ушей, Ингве. Прогуляйся со мной к озеру.

Озеро Хиддальмирр простиралось перед нами зеркальной гладью, над которой бледно светились наплывы сталактитов. По-моему, это было самое красивое место в Нидавеллире. Несущая известняк вода украсила берег причудливыми узорами: беседки и водопады, и каменные птицы, и слоны, и конница, и бесконечные, уходящие вдаль колоннады дворцов. Когда-то в детстве я придумывал, что вода творит свои скульптуры не просто так. Вода течет из верхнего мира и приносит нам эхо его событий. Поэтому слоны были не просто слоны, а знаменитые элефанты Ганнибала, а конница – конницей бешеного Двурогого Искандера, с которой он дошел до сказочной Индии; дворцы не просто дворцы, а палаты Шехерезады. Мать знала много преданий Митгарта и охотно мне их пересказывала, и порой героям северных саг и дедовских хвастливых историй я предпочитал земных полководцев. Мои приятели ворчали: им-то вовсе не хотелось запоминать всех этих Юлиев, Ксерксов и Александров, им хватало и нашего, с младенчества знакомого. И только я рвался Имир знает куда…

Мать опустилась на глыбу известняка, которую я прозвал Троном Двалина. Руки ее так и были сцеплены на коленях и все терзали и терзали платочек. На меня она не смотрела. Взгляд ее был направлен туда, где темная поверхность озера сливалась со сводом пещеры.

– Ингве… Ты не любил своего отца.

Вот те раз! Неужели она решилась на пять лет подразумевавшийся разговор? Я немедленно ощетинился.

– А было за что его любить?

– Не перебивай, пожалуйста, – тихо сказала Инфвальт. – Мне и так тяжело.

– Да что ты хочешь мне сказать?!

Мать продолжала смотреть на озеро. Поэтому, наверное – потому, что она так и не решилась взглянуть мне в глаза – поэтому так и окончился наш разговор.

– Драупнир не был твоим отцом. Молчи. Я была молода и глупа, а твой отец… Твой настоящий отец. Он был… он и сейчас, наверное, где-то есть. Он был всем, о чем может мечтать наивная девочка. Я была так счастлива, когда он впервые мне улыбнулся. Он не сразу назвал свое имя, но с первой встречи я поняла – он не тот, за кого себя выдает. Он всегда менял обличья, как смертные на карнавале меняют маски, или как старая листва в лесу сменяется новой листвой. Возможно, в этом секрет его очарования. Или бессмертия. Я не знаю.

Тут бы мне и схватить ее за плечи, развернуть лицом к себе, затрясти, заорать: «Да кто же он, кто?!» – и тогда не пролегла бы между мной и государыней Инфвальт невидимая стена. Но я стоял молча, будто скованный льдом. Все эти годы, мама, все эти годы…

– Драупнир был очень добр. Я уже носила тебя под сердцем, когда он предложил мне стать его женой – женой князя! И я не смогла ему солгать. Я сказала правду. И он… он согласился признать ребенка своим. Сейчас я понимаю, что лучше бы я смолчала, а еще лучше – отказалась выходить за него. Он сумел простить меня. Но не сумел забыть. И тебя, Ингве, он ненавидел: потому что это было так ясно, что ты не его сын, потому что ты похож на того, другого…

Наконец-то она обернулась. Встала, протянула руки, взяла мое лицо в свои маленькие жесткие ладони. Я молчал. Мне показалось, что глаза ее блестят от слез – но это могло быть и отражением водных бликов.

– Что же ты молчишь, Ингве? Что же ты не спросишь, как зовут твоего настоящего отца?

Ни слова не говоря, я освободился из хрупкого кольца ее рук и пошел вон. Имя моего настоящего отца она прокричала мне вслед, и звук отразился тысячекратно от сводов пещеры. И свод загудел, как в предчувствии землетрясения, когда дрожат материки и километры суши уходят под воду. Имя захлестнуло меня, как цунами, и поволокло прочь, прочь по широким и узким, освещенным и темным коридорам, через высокие залы, прочь через анфилады комнат, прочь, прочь! Встреченные мной отшатывались.

Хорошо, что Наглинг я прихватил с собой к озеру – будто знал, что домой мне больше не суждено вернуться.

Вы скажете, я так озверел потому, что в одночасье из наследника Свартальфхейма превратился в Хель знает что? Скажете и ошибетесь. Представьте, что всю жизнь вас продержали в темной комнате. Там, за шторами, за железными створами ставней, апрельское солнце играло в лужах, там ветер плясал в свежей весенней листве, там гнулись над миром разноцветные радуги. А вы сидели в четырех стенах и пялились в заросший паутиной угол. Представьте теперь, что на двери не было замка: просто с рождения вам твердили, что малейшее прикосновение этих жарких лучей к вашей коже закончится болезнью или смертью. А так, пожалуйста, выходи. И вы сидели в проклятой комнате и пялились в заросший паутиной угол, потому что боялись – вы смертельно боялись того, что не могло причинить вам не малейшего вреда. Конечно, я слегка сгущаю краски, но благородная Инфвальт угадала правильно. Она всегда понимала меня лучше, чем я сам себя понимал. Меня взбесило не то, что венца Нидавель-Нирр мне не видать теперь как собственных ушей. Нет, скрутившее меня бешенство имело совсем другую природу.

Над Москвой набрякшие дождем тучи прятали рассвет. В человеческом мире была уже ранняя весна: ведь время в Свартальфхейме и Митгарте течет по-разному. Интересно, что сказал бы на это мистер Дрэйк со своими уравнениями? Я шагал по улице, разгребая ботинками подтаявший снег. Солнце пряталось – снова пряталось от меня за облаками, за смогом, за дымами теплостанций – как будто и оно не решалось показаться мне на глаза. Впрочем, отчасти я и радовался раннему часу. Не уверен, что спешащим на работу прохожим понравился бы мрачный, щетиной заросший мужик, шкандыбающий по Солнцево с мечом наперевес.

Распахнув подъездную дверь, я единым махом взлетел на четырнадцатый этаж. Вытащил из кармана ключи. Вот теперь мой дом, с сегодняшнего дня и впредь – уже единственный. Потому что в доме моего настоящего отца меня, конечно, тоже не ждали.

Замок почему-то поддался с трудом, будто заржавел от долгого ожидания – хотя Нили-то остался в Москве, и Ингвульф, вроде бы, сюда захаживал. Нили, кстати, придется отпустить, подумал я, и пожалел себя мимоходом: как-то я к вечно ворчащему телохранителю за долгие века привык. Ну да ладно, он хотя бы обрадуется – ему-то все наверху поперек горла, вот и отправится в любимое подземелье. Хоть кому-то будет хорошо. Тут замок наконец-то щелкнул, я с грохотом отворил железную дверь – и меня оглушили музыка и голоса. Ввалившись в гостиную, я застыл столбом и отвесил челюсть.

Вся честная компания была в сборе. Ингвульф и его ребята расположились перед телевизором и смотрели футбольный матч. На диване обнаружились: Ингри в шароварах, Юсуфик в моем (!) банном халате, еще какой-то юноша восточной наружности, огромная миска попкорна и – это уже, правда, на журнальном столике – кофейник с отбитым носиком и остатки пиццы. Музыкальный центр на полу, неизвестно откуда взявшийся, давился бодреньким регги. На звук громыхнувшей двери из кухни выглянул Нили, еще более заросший и мрачный, как туча. Юсуфик поднял на меня глаза цвета спелых каштанов и на чистейшем русском сказал:

– Ребята, песец. К нам приехал ревизор.

И все смешалось в доме Облонских.

Когда пыль слегка улеглась, музыкальный центр и телек заткнули, и плечи мои покрылись синяками от дружеских тумаков, я воздел длани горе и заорал:

– Цыц! Говорите по очереди.

Обернувшись к Ингвульфу, старшему здесь и самому разумному, я ткнул в него пальцем:

– Ты, отвечай! Что это за бардак?

Ингвульф сначала было нахмурился, затем расплылся в широкой улыбке, затем снова посерьезнел:

– Тут такое творилось, князь! В Москве буча, переворот. Труповодов свергли, посадили кого-то нового. Труповодов тоже посадили, но не туда, куда бы им хотелось. По улицам два месяца танки катались: к Белому дому, от Белого дома, к Кремлю, от Кремля. Чехарда, задницу со смеху порвешь. Касьянов наш уже не полковник, а генерал и важный человек. Просил насчет Нижневартовска и прочего не беспокоиться, за всем, мол, будет присмотрено. Ну я тоже проследил, пока вроде дела идут, как шли. Лучше даже идут.

– Понятно. Теперь ты, – я кивнул Ингри. – Ты что вообще тут делаешь? Почему не в Ираке? Нафиг ты мне свой гарем притащил?

Ингри ухмыльнулся и ущипнул взвизгнувшего Юсуфика за задницу. Нили сплюнул на ковер (тоже, между прочим, непонятно откуда объявившийся).

– Так в Ираке чехарда еще больше. Американцы вышли совсем, у них своих проблем по горло. Суни с шиитами тут же сцепились, им сейчас не до нефти. Режут кого попало. Ну, я руки в ноги и сюда. Это еще не самое прикольное. Иранец объявил, что сделал наконец-то атомную бомбу, да не одну, а много, да не малой и средней дальности, а чего покруче. И горит, значит, желанием возжечь всемирный джихад. Собирается для начала уронить парочку на Израиль, но понятно, что если на Израиль ронять, то надо тогда уж сразу и на Америку, а для верности и на ЕС… Короче, дрожим и ждем финала. Мы уже к тебе собрались всем кагалом, думали, приютишь ты нас, бедных, в царских чертогах, или пошлешь обратно на землю помирать от страшной лучевой болезни…

Тут он, наконец, заметил, что со мной что-то не так, и замолчал. В опустившейся на комнату тишине я протянул:

– Та-ак. Воет, значит, ведьма в Железном Лесу, грядет Рагнарек. Волк Фенрир пожирает солнце, змей Ермунгард сушей закусывает…

Ингри удивленно моргнул:

– Ты чего, Ингве, серьезно перепугался? Мы ж не хотели, извини. Сколько уже было таких кризисов, все живы пока.

– Всё? Изложили приятные новости?

Я прошел к креслу, согнал с него расположившегося там юного араба, вытянул ноги, руки на подлокотники возложил: ну прямо государь Дьюрин во время церемониала освящения нового горна – и говорю:

– Теперь послушайте, что я вам скажу.

И рассказал. Рассказал, что никакой я им с сегодняшнего дня не князь, не бог и не герой, поэтому – подчиняться вы мне не обязаны, вольному воля, невольному – тоже воля, идите, короче, ребятки, на все четыре стороны и не поминайте лихом.

Они выслушали. Тихо выслушали. Внимательно. Как будто и не самозванец с ними беседует, а истинный наследник дьюринова престола. Когда я закончил, переглянулись. Долго переглядывались. Так долго, что Юсуфик успел было открыть пасть и вякнуть:

– Так кто же, Ингве, настоящий ваш… – но тут Нили быстро охолодил его крепким подзатыльником.

Наконец ребятам надоело играть в гляделки, и все, как по команде, уставились на меня. Заговорил, к моему удивлению, Ингвульф. Я-то ожидал, что первым выскажется языкатый Ингри, но тот скромненько помалкивал во втором ряду. И вправду, что ли, конец дней настает…

– Ингве, – сказал мой капорежиме. – Ты редкостный дурак.

– Спасибо. Это я уже слышал. Причем неоднократно.

– Так послушай еще раз. Неужели ты думаешь, что все мы за тобой пошли из-за какого-то титула? И в Хьяльмара с Орвар-Оддом мы, по-твоему, играли только потому, что ты – наследник князя и князь?

– Да при чем здесь Хьяльмар?

– При том. Мы же побратимы, князь. Не дергайся: что тебе мать сказала, то между тобой и благородной Инфвальт. А венец тебе все же принимать придется.

– С какой еще радости?

– А ты подумай башкой, Ингве: кто, кроме тебя?

Тут я расхохотался. Невеселый это был смех.

– Кто? Думаешь, желающих мало? Да любому из моих братцев только протяни Нидавель-Нирр – с руками оторвут. А если и не они, Хродгар зубами вцепится. Он давно на дедово место метит. И правильно – отец его Глойн Дьюрину был племянником, сестриным сыном. Все права на престол у него…

– Это так, князь. И именно поэтому никакого венца им давать нельзя. Да ты представь, что в Свартальфхейме начнется, если ты от престола отречешься. Ведь будет, брат мой Ингве, война. Посмотри вокруг: тебе этого хочется? Чтобы не только в Митгарте, но и в Нидавеллире бомбы мастерили? Ну, что же ты замолчал? Давай, расскажи нам, как хорошо будет делить дьюриново наследие под бомбежкой.

И что я на это мог сказать? Ничего. Почему, Хель меня забери, я всегда и во всем остаюсь в дураках, и последнее слово – вечно за кем-то другим?

Когда ребята Ингвульфа убрались на стрелку с людьми Касьянова – я уже и не стал спрашивать, что они там на пару с органами в охреневшей Москве проворачивают – а Юсуфик с новым другом умотали по магазинам, в квартире остались только я, Нили и Ингри. Нили удалился на кухню, запихивать в посудомойку тарелки (перебив из них половину) и варить свежий кофе. Ингри остался со мной в комнате. Я подошел к окну. Балконную дверь плотно прикрывали жалюзи, но даже из-за них пригревало. Я порылся в кармане, уныло оглядел смятую пачку.

– Под диваном твои сигареты, – сказал Ингри.

Я залез под диван. Новая пачка нашлась между старым носком и маленькой деревянной лошадкой (откуда, асы и альвы мои, откуда?). Я вытащил лошадку и вручил Ингри. Тот обрадовался:

– О, а Юсуфчик ее полдня искал.

Я не стал спрашивать, зачем арапчонку понадобилась коняшка. Лучше не знать. Многого, как я понял за эти дни, лучше не знать.

– Ты бы вышел в спальню, – предложил я Ингри.

– Нет, я от двери посмотрю.

– Интересно тебе?

– А то как же.

Ингри спрятался за дверью – только острый нос торчал. Я заорал: «Нили, посиди пока на кухне» – и распахнул занавески. Потянул вверх жалюзи. Откинул шпингалет. И вышел на балкон.

Ингри, по-моему, все-таки ждал, что я воспламенюсь или обращусь в камень. Дудки. И все же сощуриться мне пришлось – солнце вывалилось из-за туч и, мокрое, засверкало неожиданно ярко. Надо будет купить темные очки, подумал я. Подставил лицо под свет. И решил не покупать. Потому что, господа мои, вот там, на узком этом балконе, над коробками многоэтажек, над ползшей внизу поливальной машиной: что поливала она в восемь утра? растаявший снег? – и над бегущими за ней маленькими радугами – там вернулось ко мне дивное чувство крыльев. В лицо пахнуло ветром, и почудилось – я лечу. Лечу над городом, лечу над драконьей лентой реки, над бесконечной толкучкой МКАДа, над пригородным редким леском в дымке новой листвы – и дальше, над иными лесами и горами. Солнце било мне в глаза, вечно-юное живое солнце, умывшееся в первом весеннем дожде и в струях воды от поливальной машины.

Шторы и жалюзи все же пришлось задвинуть – не перекрикиваться же мне с Ингри через полквартиры? Он подошел, посмотрел уважительно. Почесал длинный нос.

– Ну что я могу сказать? Круто. Завидую. Жаль, что я весь из себя такой законный…

Я немедленно отвесил ему пинка. Он ответил дружеской зуботычиной. А потом консильере мой вдруг резко посерьезнел.

– Я вот что… Не хотел тебе при всех говорить.

– Ох, не пугай. Какие еще приятные новости?

Ингри порылся в барахолке на журнальном столике и вытащил из-под коробки с пиццей газету почти полугодовой давности. Протянул ее мне.

– Тридцатая страница. Читай. Тут о твоем Наглинге.

Я так и сел на диван.

– Если скажешь, что подделка – убью.

– В том-то и дело, что не подделка. А лучше бы был подделкой.

Я поспешно зашелестел газетой. На развороте, как раз напротив светской хроники, было большая статья. Перепечатка из «Нью-Йорк Таймс», перевод бездарный – но все, что надо, я понял. И фотография-то, фотография…

– Причем, – сказал Ингри, когда я закончил чтение, – обрати внимание. Скотина молчала, пока меч полеживал себе в сейфе. А как стырили, разоралась на всю Ивановскую.

– «По примерной оценке, стоимость похищенного артефакта по сегодняшнему курсу превышает два миллиона долларов», – процитировал я. – Еще бы не разораться.

– Нет, ну ты понял?

– Понял. Не тупой.

– Это ты посмотри, как тебя классно вели. Наглинг стырили в первых числах сентября, так? Ты когда с Касьяновым говорил? Второго, третьего?

– Пятого.

– Во-во. Пятого. Очень все четко сработано. Выкрасть меч, подкинуть в озеро, тебя привести туда же…

– Думаешь, Касьянов?

– А кто еще знал?

– Мало ли. У него начальство, у тебя куча каких-то левых людей работает.

– У меня все люди правые. А насчет начальства… Что-то сдается мне, что мужик этот – сам себе начальство.

Я подумал еще. Покачал головой.

– Нет. Не сходится.

– Почему не сходится?

– Про гадалку он откуда пронюхал? Как он мог вообще знать, что нам приспичит погадать по внутренностям дракона? Вроде, у них это не самый общепринятый метод.

– Хель его разберет, какие у них методы. Про волков-то мы не знали.

– В общем, знали. Про «Вервольфов». В частности… очень уж меня плотно должны были курировать.

Мы переглянулись. И завопили одновременно:

– Некромант!

Нили вылетел из кухни с полотенцем в руках.

– Где некромант?

– Вот именно, – сказал я. – Именно что «где некромант»?

Если это и есть желанное последнее слово – пусть пожрет его волк Фенрир.

Глава 6. Рагнарек

Следующие недели прошли в какой-то нелепой суете.

Казалось, что проще всего прижать к ногтю Касьянова моего Афанасьича. Однако матерый волкодавище и раньше был непрост, а при нынешней ситуации как бы не получилось, что к ногтю прижмут нас. Ингвульфовых-то ребят в Москве квартировало всего две дюжины, ну, по миру еще можно пособирать, но развязывать открытую войну нам было не ко времени. В общем, назначили мы новую встречу в Старом Бору – так называлась касьяновская дача.

Параллельно я отправил группу под начальством Нили на охоту за единственной нашей ниточкой – лисичкой Ли Чин. Нили, с одной стороны, очень не хотелось меня оставлять, когда вокруг все так шатко. С другой, он горел желанием поквитаться с рыжей бестией. Поворчав и взяв с ингвульфовых ребятишек слово, что за мной – глаз да глаз – он отбыл в Таиланд. А мы отправились на свидание под елями.

Кэдди вновь прошуршал по гравию. Казалось, ничего не изменилось, только вместо опавшей хвои звук колес заглушала теперь весенняя грязь вперемешку со снегом. В лесу снег лежал еще плотно, лишь под корнями елей кое-где подтаяло, да на солнечных днем пригорках вылезла первая трава. Встреча вновь назначена была на вечер. Мне совсем не хотелось, чтобы старина Касьянов пронюхал еще и о моем новом статусе полукровки. Его ведомство столь увлечено внутренней политикой, что не погнушается при случае перейти и на внешнюю.

Беседку тоже окружал талый снег, однако я настоял на том, чтобы разговор происходил на свежем воздухе. В этот раз двое из ребятишек Ингвульфа, не скрываясь, маячили у меня за спиной. Касьянов уже сидел в беседке, облаченный в потрепанный армейский полушубок и смушковую шапку – прямо боец Первого Белорусского. Или, точнее, партизан. На столе красовался самовар и блюдца с вареньями. Фонарики все так же сияли под навесом, только теперь вместо мошки в белых лучах кружились редкие и мелкие снежинки.

Хозяин встал и пошел навстречу мне, с улыбкой протягивая левую руку. Интересно, подумал я, а если правую пожать – протез отвалится?

– Чайку?

– Спасибо, уже пил.

– Чего покрепче?

– И с этим подождем.

Уселись. Скамейки укрыты были плоскими подушками, так что холод не ощущался.

– Если вы, Ингве Драупнирович, обеспокоены обстановкой – я могу гарантировать, что на наших деловых отношениях и на работе предприятий это никак не скажется.

Если ФСБшник и прикидывался, у него это очень хорошо получалось. Я задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Матвей Афанасьевич, что вам известно о мече по имени Наглинг?

Тот пожевал губами, будто припоминая.

– Кажется, это последнее оружие Беовульфа? То, с которым он вышел на дракона?

Я усмехнулся.

– Пятерка по нордической мифологии. Не подозревал, что у вас такая широкая эрудиция.

– Э-э, батенька. С нашей-то работой… Как говорится, «хочу все знать».

Мне ту же припомнился скорочтец-некромант.

– А как насчет возможных решений уравнения Дрэйка?

Афанасьич мигнул.

– К чему вы ведете?

– Откуда вы узнали, дорогой мой человек, что произошло в Непале?

Афанасьич, как ни странно, от последнего вопроса расслабился.

– Да это не секрет, Ингве Драупнирович. Мы за тем монастырем давно наблюдаем. Не так чтобы совсем уж круглосуточное наблюдение, но интересуемся. Есть в деревне человечек один, староста – Сакья Ишнорти, слышали, может? Такое трудно запоминающееся имечко. Так вот он, поверите ли, курс заканчивал в нашем Лумумбарии. Потом решил вернуться на родину, и, как бы это сказать, заново ассимилироваться. Но связи поддерживаем. Кстати, давно я у вас хотел спросить, да вы из Москвы осенью как-то быстро убыли: что там за третий к вам привязался? Господин Ишнорти уже довольно долго нам намекает, что надо бы поинтересоваться одним их…. охотником, что ли? Только каждый раз, как мы начинаем интересоваться, он как сквозь землю проваливается.

Я уставился прямо в бледно-серые зенки Афанасьича. Долго смотрел. А смысл? Их в гляделки так играть научили – куда там моим побратимам. Что-то меня смутно беспокоило во всей этой истории, какая-то была несостыковка. Зачем, думал я, глядя в холодные северные глаза ФСБшника, зачем им вся эта чехарда понадобилась? Гармового с моей помощью отловить? Но Гармовым в Тибете и не пахло – точнее, еще как пахло, а пользы ноль. Подкупить меня Наглингом? Так не лучше ли прямо мне его вручить, за чаем и бубликами: мол, от вашего стола нашему, не погнушайтесь, примите угощеньице. В знак, так сказать, взаимовыгодного и плодотворного. Они обычно работают прямо и просто, солдатики эти бумажные – и уж точно бы их не смутил тот факт, что меч уворован из частной коллекции нью-йоркского миллионера. А все эти махинации с гадалкой и подземельем, да еще и с отраженным озером… Нет, что-то тут не то. Не то, не то. А что? И я решился.

– Вам знакомо имя «Иамен»?

Афанасьич нахмурился.

– Не припоминаю.

– Лет тридцать пять-сорок на вид, невысокий, худощавый, глаза серые, волосы темные с сединой, для чтения пользуется очками. Всюду с собой таскает посеребренную катану. Некромант.

Никогда я не видел, чтобы человеческая физиономия менялась столь быстро. Куда делся старичок-моховичок в ушанке? Лицо Касьянова окостенело, так что резко проступили скулы, пролегли глубокие вертикальные морщины от носа к подбородку, в серых глазах вспыхнул огонь. Он вскочил так резво, что, если бы я не удержал, стол вместе с самоваром и блюдцами полетел бы вверх тормашками. Оскалив зубы, ФСБшник прошипел длинное какое-то слово, больше всего смахивающее на матерное ругательство на наречье Нифльхейма.

– Что с вами?

Касьянов встал против меня, сгорбившись, упираясь руками о стол. И ростом он, кажется, сделался выше. Сильно выше. Полушубок нелепо задрался у стоящего на плечах.

– Уберите своих людей.

– И не подумаю.

– Да не собираюсь я на вас покушаться! Пусть следят из машины, от дома, бога ради, пусть хоть под оптическим прицелом меня держат, только я не хочу, чтобы нас слышали.

Поколебавшись, я кивнул и обернулся к ребятам. Те рассыпались: двое к машине, двое к крыльцу. Солдатики из ведомственной охраны, до этого шнырявшие у будки и вдоль забора, насторожились – однако действий никаких не предпринимали. Хорошая у солдатиков выучка.

Касьянов несколько раз глубоко вздохнул, поджался и сел. Провел живой ладонью по лицу. И – как водой смыло страшную маску. Опять передо мной был хлебосольный хозяин подмосковной дачки. Только левый кулак собеседника все сжимался и разжимался.

– Слушайте, Ингве, – сказал он, хмурясь из-под тяжелых бровей. – Пора нам, кажется, выложить карты на стол, говоря фигурально. Я знаю, кто вы такой.

– Да? – я ухмыльнулся. – Не поверите, я тоже.

– Не перебивать!

Хозяин треснул кулаком по столу, так что блюдца и чашки вновь подскочили и жалобно зазвенели.

– Не перебивать, щенок, – продолжал он тише. – Видишь фонарики под потолком? Это лампы дневного света. Будь ты тем, за кого себя выдаешь – давно бы скопытился. А ты ж как огурчик… Хорошо благородная Инфвальт погуляла, ничего не скажешь – знала девка, с кем блудить…

Продолжить старик не успел, потому что я перегнулся через стол и вцепился ему в глотку. От забора и будки заорали. Что-то кричали и мои ребята, однако мне было пофиг – я сдавил изо всех сил, желая одного: чтобы эти белесые глаза выкатились вон из орбит и вывалился из хулящей пасти распухший язык… Не знаю, что происходило вокруг, и почему никто никого перестрелять не успел. Знаю только, что старичок поднял руку: левую, господа, левую – и одной этой рукой без особых усилий отцепил две моих, а потом швырнул меня обратно на лавку, как кутенка. Такое было не под силу никому из смертных. Подумавши, скажу, что такое и свартальву не под силу. Ведь тогда, в монастыре, я чуть не придушил Нили – а, несмотря на всю свою преданность, собственную жизнь гвардеец защищал бы до конца. Я сидел, отдуваясь, и ошеломленно глядел на Касьянова. Он снова помахал своим и обернулся ко мне. Сбросил полушубок. Выпрямился во весь рост: головой под потолок беседки. Прищурился. И сказал:

– Я, племянничек, рукоприкладства и отцу твоему не позволял, уж на что он был бешеный. А тебе и подавно.

– Какой я тебе, старая сволочь, племянничек?

– Мы с твоим родителем были побратимы. Значит, племянничек и есть.

Я искренне пожелал, чтобы все мои новоявленные родственники отправились прямиком в Хель.

– Ну что ж, – говорю, – дядюшка, давай побеседуем. Выкладывай свои карты, руны или что у тебя там есть. Чего вы все от меня хотите?

Однорукий сел, выложил на стол свою культю. Будто я должен был умилиться, на него, инвалида, глядючи.

– Ты не борзей, племянничек. С дедом своим говорил?

Я усмехнулся.

– Дьюрин мне не дед.

– Не дед, значит? А кто тебя, сопляка, на коленях качал? Кто тебе сказки рассказывал? Кто тебя поил, кормил, одевал, какашки твои подтирал, пока ты сам и на горшок-то ходить не умел, а? Быстро, племяш, от родства отказываешься.

– Да пошел ты.

– Я-то пойду. А ты послушаешь. Что тебе дед сказал?

Я пожал плечами.

– Муть какую-то нес про Рагнарек.

– Муть, значит, – протянул Однорукий. – Не такую уж муть. Малыш Дьюрин всегда был парнишкой шустрым, все на лету схватывал. Вижу, и на старости лет остался остер.

– Ты мне, дядя, мозги не пудри. Говори, что имеешь сказать.

– Хорошо. Я имею сказать следующее: дед твой прав. Близится Рагнарек. И ты, мальчик, к этом имеешь очень прямое отношение.

Я почувствовал, что снова зверею. Привстав, я прошипел в лицо Однорукому:

– Я тебе кто: Фенрир? Мировой змей Ермунгард? Или, может, сам Локи?

– Ни то, ни другое, ни третье. С Фенриром мы и без тебя разберемся.

Я кивнул на его протез.

– Вижу я, как вы с Фенриром разобрались.

– У зверя – натура звериная. Ничего, он еще к нам сам на брюхе приползет, когда дотумкает наконец, что в одиночку Рагнарек ему никак не спроворить.

Вот этого я не ожидал.

– А он что, хочет?

– Капитан-то наш? Из шкуры рвется. Только вот слово «сотрудничество» ему плохо знакомо. Хотя волк, вроде, животное стайное – должен понимать иерархию.

– Какие мы слова знаем. Может, он одиночка?

– Ага. Он-то одиночка. Но звериной лапой меч Тирфинг не поднять. Не дастся волчине клинок. Его дело: солнце жрать, и ничего более. А меч воздеть должен человек…

– Я не человек!

Однорукий усмехнулся.

– Я знаю, кто ты такой. А ты-то сам знаешь?

Туше. Я потер подбородок.

– Этот твой Гармовой. Он что, и правда сын Локи?

– Сын. Почему бы ему не быть сыном?

– А как же водопад, кишки?

– Кишки, – хмыкнул Однорукий. – Кишки, племянничек – это все литература. Для таких вот дурачков, как ты, чтобы не совались, куда не след. Давно сбежал Локи, гуляет где-то, урка поганая. Совсем уже от дури оскотинился.

Я снова забарабанил по столу.

– Хорошо, Фенрир у вас есть. Энтузиаст. Наверняка и другие энтузиасты найдутся. Зачем я вам сдался?

– Ну ты что, племянник, совсем тупой? А не должен бы, с такими генами. Ты – своего отца последний сын. Кому, как не тебе? Нету у Воина больше детей, нету, понимаешь? Все кончились.

– А Рыжебородый?

– Нет у нас нынче Рыжебородого. Да ты на грозу глянь: электричество одно. Такие ли грозы были…

Он пригорюнился. Я поморщился.

– Все. Закрываем вечер воспоминаний. Ты поговорил, дядя? А теперь я скажу. Пошли вы со своим Рагнареком знаете куда? Ага, вот туда и идите.

Я встал, сделал знак своим бойцам. Старик молчал. Я обернулся к нему.

– Бывай, Касьянов Матвей Афанасьевич. И если ты мне будешь палки в колеса ставить, в Москве или еще где… Пеняй на себя.

Я уже выходил из беседки, когда он негромко сказал мне вслед:

– Ты, Ингве, очень похож на своего отца. Тебе говорили?

Я остановился. Старик продолжал:

– Он тоже никого слушать не хотел. Только в конце концов все равно пришлось.

– И где же он сейчас? – спросил я.

– Там, где ему быть и следует. И ему, понимаешь ли, очень обидно будет узнать, как тебя окрутил некромант.

Я вернулся в беседку. Сел.

– Что же ты остановился, племянничек? Хотел уходить, уходи.

Я скрипнул зубами.

– Вот только играть со мной не надо. Каким боком во всей этой истории замешан Иамен?

– Иаме-ен… – Однорукий ухмыльнулся.

Вытащил из кармана полушубка трубку, неспешно набил ее, раскурил. Я почувствовал, что снова хочу его удавить. Очень хочу. Жаль, руки коротки. Пока.

Старик выпустил колечко сизого дыма.

– Иамен, – повторил старик. – Вот какое он, значит, сейчас носит имечко.

– А раньше?

– Раньше он по-разному назывался. Обычай у него такой – имена менять каждую декаду.

– На себя посмотри.

– А что мне на себя посмотреть? Себя я знаю, каждое утро, когда бреюсь, в зеркале вижу. А его, представь, не видел ни разу. Хи-итрая бестия. Осторожная.

– С вами станешь осторожным.

– Не льсти, племяш, не льсти. Нам до твоего Иамена… Примерно как тебе с твоими побратимами голозадыми до нас.

Я сжал кулаки.

– Дядя, ты либо трепись, либо говори по делу. Откуда ты о нем слышал? Что? Чего он добивается? Зачем водил меня за Наглингом?

Однорукий отложил трубку и задумчиво посмотрел на меня.

– А чего добивается пшеничная ржа? Чего хочет гангрена? Ты хоть знаешь, кто твоему Иамену папаша?

– Представь, знаю.

Кажется, старик удивился.

– А как же этот ваш слоган, дядюшка: «Сын за отца не отвечает»?

Однорукий подергал ус и сказал:

– Это смотря какой отец. И какой сын. В общем, трепаться тут и вправду нечего. Если не срубить старое дерево, сожрет его гниль. Вот этого твой Иамен и добивается.

Я нахмурился. С одной стороны, понятно. Сын Эрлика и сам некромант – чего он еще может хотеть? С другой…

– А если дерево срубить, что останется?

– Останется место под новый саженец.

– Типа, когда Бали и Бальдр будут гулять по заливным лугам под новыми луной и солнцем? Мне всегда казалось, что это утешение для смертных, которые боятся заглянуть в глаза собственной судьбе.

– Про Бали и Бальдра я не знаю. Об этом тебе лучше Тирфинг расскажет. Если ты его, конечно, отыщешь. И ты ищи, племянничек, ищи – иначе скоро всем нам под некромантову дудку плясать придется.

Полагаете, тут он Ингве сына Воителя и купил? Воля ваша, полагайте и дальше. Что касается меня, я твердо запомнил одно: не оставляй за противником последнего слова. Ухмыльнувшись во всю пасть, я сказал:

– Дядя, ну ты актер. Судьбы вселенной тебя беспокоят, да? Типа, весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, так?

– Ну, допустим?

– Допустим. А еще я допускаю, что господ Высоких просто-напросто задрало то, что водит вас вокруг пальца всем кагалом не полукровка даже, а какой-то квартерон. И вы моими чистыми ручками от него хотите избавиться. А вот на тебе!

И свернул у него перед носом здоровенный кукиш. Пока новоявленный дядюшка хлопал очами, я встал, картинно запахнул плащ и удалился, весь в белом. Хотя на душе у меня было ой как погано.

На обратном пути я размышлял о птицах. Как это, Хель побери, характерно для господ Высоких: подкинуть птенца в чужое гнездо и умчаться вдаль с веселым «Ку-ку. Расти подкидыша, пташка». И бедная птица растит, трудолюбиво носит чужому птенцу жуков и червей в клюве. В благодарность за такую заботу прожорливый кукушонок, конечно, выпихнет из гнезда всех родных птичьих детей, а под конец еще и продолбит приемному родителю клювиком голову. Понятно, что князь Драупнир меня ненавидел. Да я и сам себя, если честно, в последнее время не слишком любил. Потянувшись к мечу Наглинг в новеньких ножнах – дедовский, между прочим, последний подарок – я обнажил светлое лезвие и погладил кончиками пальцев.

– Одни мы с тобой остались, старина. Что хорошего скажешь? Думаешь, променяю я тебя на злой меч Тирфинг?

Клинок обиженно молчал. С той беседы в моих покоях в Нидавеллире он вообще помалкивал – как ни пытался я выведать, какая ловкая сволочь похитила его из хранившего столько лет сейфа. Ничего, в конце концов разговорится. Мечи свартальвов не приучены держать язык за зубами (и опять, опять пришла мне на ум катана треклятого Иамена. Хотя, кто знает – что говорит она хозяину в подзвездной тишине?).

Размышлял я и о кое-чем другом.

Вернувшись в солнцевскую квартиру, я обнаружил, что там опять многолюдно. А конкретно, тусовался в моем жилище Ингри с гаремом. Сразу по возвращении я купил ему пятикомнатную хату в том же доме – надо ведь учитывать и возможное расширение семейства – однако компашка предпочитала заседать у меня в гостях, к вечному раздражению гомофоба-Нили. Сейчас, когда Нили гонялся за лисичкой в Таиланде, им сделалось и вовсе вольготно.

Юсуфик свернулся в кресле и жевал большую желтую грушу. Сок капал на рубашку. Второй арапчонок, по имени Омар, щелкал телевизионным пультом. Сам Ингри раскинулся на диване: ни дать ни взять Сулейман в предчувствии визита Шехерезады. Осознав, что пришла к нему с приветом отнюдь не персидская шахиня, красавец слегка приуныл и быстро убрал копыта с подушек. Я бросил меч на стол и присел рядом. Ингри полюбовался моим каменным ликом и спросил озабоченно:

– Какие новости?

И поспешно добавил:

– Мальчишек я уберу.

– Да пусть сидят. Слушай, друг Ингри… что ты знаешь о демонах?

Ингри изумленно задрал брови.

– О демонах? Спроси Юсуфика.

Почему бы и нет?

– Юсуфик, – сказал я, – что ты знаешь о демонах?

Юсуфик поспешно проглотил кусок груши и выдал:

– Демонов не существует. Зато есть джинны. Ты, Ингве, любишь джинн «Кабаллито»? Нили в буфете заначил бутылку, а я нашел.

Ингри улыбнулся так гордо, будто Юсуфик был его любимым сыном и сказал что умное.

– Каков, а?

– Да уж. Нет, а серьезно?

Все же не дурак мой консильере: понимает, когда просто так треп, а когда по делу. Он нахмурился.

– О демонах, дон Ингве, я знаю до обидного мало. Считается, что демоны – существа из прошлой Вселенной, пережившие ее коллапс и Большой Взрыв. Видимо, очень сильные сущности, если способны были в такой мясорубке выжить. Состоят из высокоэнергетических полей. Какова природа поля, пока не установлено – но точно не электромагнит и не гравитация. Обитают одновременно во всех измерениях, сколько их там физики насчитали: одиннадцать, двадцать восемь? И, соответственно, сразу во всех Семи Мирах. Бессмертны. Характером скверные. Любят вселяться в предметы. А что?

– Да так, ничего. Слушай, а какое решение у уравнения Дрэйка?

Ингве захлопал глазами.

– Ладно, не заморачивайся. Это я так. Нили не звонил?

– Пока нет.

Нили прозвонился через три дня, довольный, как кот после кормежки.

– Нашли мы гребаную кицуну! – заорал он в трубку.

– Не уверен, что это слово склоняется, – осторожно заметил я.

– Слово, может и нет, а девка – очень даже.

– Ты что, с ней переспал? – ужаснулся я.

– Пока нет. Да и не надо: она сейчас при деле. Одного голливудского хлыща охаживает. Представляешь, приехал мудак в Таиланд на уикенд со своей герлфрендой. Думал: на песочке позагораю, поплаваю, потрахаюсь слегка вдали от публики и суеты. Тут она его и зацепила. Сидит дурак уже две недели в Пхукете. Герлфренду свою бросил. Переехал из бунгало в шикарный пятизвездочный отель. Жрут они омаров, запивают шампанским. Чувак с каждым днем все печальнее. Чует сердце, дальше так пойдет, получать своего Оскара он будет постмортем.

– Спасем, – говорю, – звезду экрана?

– А то как же, спасем, – деловито отозвался Нили. – Девку в Москву тащить?

– Да ты что? Она у тебя сбежит. А если и не сбежит, нафиг мне надо ее перед касьяновским коблом светить? Нет, ты сиди на месте, глаз с нее не спускай. Но и не спугни. Я к вам вечером вылетаю.

И вылетел.

Пхукет встретил меня таким беспощадным солнцем, что все же пришлось обзавестись очками в первой же туристической лавочке. Нили снял номер в том же отеле, где проживала сладкая парочка, с оригинальным названием «Тайская звезда». Звезд, и вправду, было пять. При встрече Нили гордо разулыбался:

– Все, как ты любишь, босс. Спа. Джакузи. Сауна. Даже три сауны. Тренажерный зал. Аромотерапия и грязелечение.

– Ты что, в отельные менеджеры податься решил? Что ты мне рекламный буклет впариваешь?

Нили тут же сдулся. Я хмыкнул, хлопнул его по плечу и, захватив полотенце, пошел к морю. Наткнуться на лисицу и ее новую пассию я не опасался: любовники из номера уже третий день не выходили.

На пляже не было никого. Все пятизвездочные туристы, как выяснилось, предпочитали бассейны с аромотерапической, грязелечебной, а то и просто пресной водой. Свет падал на побережье отвесно, не оставляя места теням: разве что жалкие коротышки скукожились у стволов беспокоившихся листвой пальм. Ветер растрепал их зелено-бурые прически, ветер нес вдоль берега обрывки пакетов, ветер ворочал клочками пены на кромке сердитого моря. И чего я сюда притащился, подумал я? Не умею ведь плавать. Скинул шорты и шлепанцы – пятки тут же обжег раскаленный песок – и пошел к воде. Волна лизнула щиколотки и откатилась, и накатилась снова, и откатилась, оставляя на коже крупицы соли. У вас бывает так? Берете в руку кисть и неожиданно – ни мазка до этого в жизни своей не положив на холст – рисуете картину? Или вдруг, ни с того ни с сего, задача, которая два месяца крутилась в голове, не давая покоя, выстраивается изящным решением? Или: вы летали во сне? Я разбежался и в фонтанах брызг кинулся в море. И вода, злая, страшная вода, которая до этого так меня не любила – а, может, любила до того, что не хотела выпускать из тяжелых объятий – вода стала легкой и доброй. В глубине она была прохладной, а на поверхности теплой, как молоко. От этой ли разницы температур, от ласкающих кожу подводных течений, оттого ли, что я парил над прозрачной лазоревой толщей, насквозь просвеченной солнцем, с яркими пятнами кораллов и волнующимся морем актиний внизу – от этого или от чего другого, но опять мне казалось, что я лечу. Ну что за наваждение?

Вечером плечи горели, и Нили, злобно ругаясь, смазывал мою покрасневшую спину невесть откуда добытым облепиховым маслом.

– Нет, в одном был прав поганый некромант, – сообщил мне Нили, закрывая тюбик и кидая его на кровать. – Ты, князь, точно как малое дитя. Если торшер не изгрызешь, так чего-нибудь поломаешь, не поломаешь – обожжешься.

– Да откуда я знал?! Я же никогда до этого не загорал.

Нили кинул мне на плечи майку, и я невольно охнул – даже мягкая ткань как будто продрала наждаком.

– А голова тебе на что, Мастер Ингве? Гвозди заколачивать?

– Голова мне, чтобы думать о важных государственных делах. А не о влиянии ультрафиолета на кожу.

– Ты мне, босс, зубы не заговаривай со своими ультрафиолетами. Еще раз на пляже увижу…

– Ну, и что ты мне сделаешь? На солнышко за мной побежишь?

– И побегу.

Я знал, что он побежит – потому твердо обещал не снимать рубашку до конца таиландского сидения.

Конец, впрочем, стремительно приближался. Команда Нили установила в номере наших голубков жучок нынешним утром, когда парочка нежилась в спа. Куда бы ребята ни звонили, попадали они к нам. В пол-одиннадцатого вечера телефон звякнул, и Нили подхватил трубку. Я снял трубку с параллельного аппарата. Томный мужской голос сказал по-английски:

– Room service, please. Room 413. Do you have more caviar? Oh yes, and the same shampagne we had before. Do me a favor, pal, could you please send it up right now?[7]

Судя по голосу, мужику на свете осталось прожить пару недель от силы. Так что мы, в принципе, делали ему тот самый favor[8]. Поэтому, когда мужик в ответ на наш вежливый стук распахнул дверь и огреб полицейской дубинкой (второй подарок Нили от благодарного человечества) по черепу, особых угрызений совести я не почувствовал.

Лисичка Ли Чин восседала в позе лотоса на гигантской кровати среди смятых простыней. На девушке не было ничего, кроме кожаных трусиков, кожаного же бюстгальтера в комплекте с кожаным шипастым ошейником. И как смертные могут быть настолько слепыми, чтобы не заметить высовывающийся из-под трусов рыжий хвост? Впрочем, если подумать, и Нили от них недалеко ушел. В одной руке у девицы обнаружилась двухвостная плеть, в другой – плитка шоколада.

Увидев Нили, Ли Чин широко распахнула раскосые глазки, взвизгнула и ринулась к двери ванной: однако гвардеец был уже тут как тут и, недолго думая, ухватил красавицу за хвост. Лисица взвыла. Мой телохранитель, а ныне еще и охотник на лис, радостно принялся наматывать хвост на кулак. В глазах Ли Чин показались слезы.

– Пусти-и! – простонала она.

– Что, попалась, красавица? – ликовал Нили. – Будешь знать, как морочить голову честным свартальвам? Будешь кошельки воровать?

– Я отдам, – плакала лисичка. – У меня есть. Под подушкой и в тумбочке, возьми, возьми все.

Я вошел в номер следом за Нили. Увлеченная бегством, Ли Чин поначалу меня не заметила. Решив, что девушка дошла до нужной кондиции, я прошагал к креслу и опустился в него, закинув ногу на ногу. Когда лисичка увидела меня, ее хорошенькое скуластое личико побелело – до того, что смуглая кожа стала зеленоватой. Еще раз взвизгнув, она вцепилась в Нили всеми четырьмя конечностями и завыла:

– Любимый, добрый, не отдавай меня ему! Я все-все для тебя сделаю. Помнишь, как нам с тобой было хорошо? Ты помнишь?

Мой телохранитель отодрал от себя лисицу – не выпуская, впрочем, хвоста.

– Что это вы, девушка, так перепугались? – добродушно спросил я. – Никто вас убивать не собирается. Расскажите только о своем приятеле с катаной – и мы мигом вас отпустим.

Ли Чин молчала. Нили еще раз от души крутанул хвост. На глазах девушки выступили слезы.

– Нили, – сказал я, – по-моему, эта рыжая штука у нашей Ли Чины сзади – только помеха в ее бизнесе. Нет, правда. Клиент подготовился, штаны спустил и все такое – и тут хвост. Эдак у кого угодно эрекция пропадет. Просто импотентом сделаешься. Если ты, конечно, не зоофил. Вот ты, Нили, зоофил?

Нили, не понимая еще, куда я клоню, помотал башкой.

– Так и я о чем. Давай избавим девушку от лишнего груза.

Нили радостно ухмыльнулся и, тряхнув лисицу еще раз, полез в сапог за ножом. Когда Ли Чин увидела тусклое лезвие, она снова застонала.

– Ну, милая, решайте: некромант или хвост. Выбор за вами.

– Чего вы хотите? – прошипела девица.

– Где мы можем его найти?

– Я не знаю.

Нили поднес нож к основанию хвоста. Ли Чин задрожала, будто ее било электрическим током.

– Я правда не знаю! Он приходит и уходит, когда хочет. Он сам находит меня!

Кажется, это было правдой – по крайней мере, соответствовало тому, что я знал о некроманте.

– Допустим. Нили, убери пока нож. Это он тебе приказал таскаться за нами?

Девица помедлила и кивнула.

– И пауку?

Еще один кивок.

– Зачем?

– Он мне не говорил. Только попросил о помощи.

– Попроси-ил? – недоверчиво протянул я. – Попросил? Не приказал?

Девка подняла на меня бешеные глаза.

– Он никогда не приказывает.

– Хорошо. Кто меч воровал у коллекционера?

– Орлиный Зуб. Оззи.

Я усмехнулся. Неужели и вправду у индейского паука такое имечко?

– Что еще он у вас попросил?

– Ничего. Только предупредил, чтобы мы с Оззи на глаза вам не попадались.

– Какая редкая заботливость. Нили, дерни-ка ее еще раз, чтобы слушала внимательней.

Нили потянул за хвост. Лисица забилась. Когда она слегка успокоилась, я мягко сказал:

– Сейчас ты мне, милая, расскажешь все, что о нем знаешь. А именно: как вы познакомились? Как он тебе представился? Какие дела вы вместе проворачивали? Что ты вообще о нем слышала? И еще…

Я собирался спросить ее о любовном зелье – но, взглянув на Нили, почему-то передумал. Не хотелось ему напоминать. Да и мне вспоминать было неловко.

– Ладно, пока все. Говори.

Ли Чин молчала. Нили оттянул ее хвост и провел по основанию ножом. И зажал ей рот ладонью. Девушку так скорчило, что мне захотелось отвернуться – но я не отвернулся. На пол закапала кровь. Очень красная на белой плитке под мрамор.

Спустя минуту девица сникла. Она бы упала, если бы Нили ее не удержал. Подождав еще немного, он убрал руку.

– Ну? Мы ждем.

Ли Чин подняла на меня глаза, злые, как два уголька.

– Мы называем его Учителем. И он меня спас. Вытащил из лап охотников, когда я была еще глупым лисенком.

– Охотников?

– Да!

Похоже, к девице возвращались силы.

– Охотников! Таких же козлов, как вы! И он вас найдет, ублюдки. Вот тебя, – она дернула в мою сторону подбородком, – тебя найдет и убьет! Зарежет, как курицу…

– Ты с ним спишь?

Лиса зашипела.

– Да я бы подстилкой его была! Я бы ноги ему мыла… Я бы все что угодно для него сделала, понимаешь, ты, чурбан бесчувственный? Только ему не надо. Ему ничего не надо, и он всегда один. Один против всех, против таких как вы, а вы же всегда ходите стаей, шакалы, псы, волчары позорные, ищете, кого бы загрызть…

Тут Нили надоело слушать ее вопли, и он снова дернул лису за хвост. Обвинительная тирада прервалась стоном. Опять потекла кровь. Ли Чин, висевшая на руках у Нили мешком, прошептала:

– Что тебе еще от меня надо? Я рассказала все, что знаю.

– Негусто. Ладно, вот тебе последний вопрос: что на самом деле было в том предсказании? Вспомни хорошенько, это важно.

Ли Чин не отвечала.

– Нили?

Новый рывок, новые, приглушенные пятерней вопли.

– Вспомнила?

Ли Чин замотала головой:

– Там была какая-то чепуха про ларец на дереве, зайца, и утку, и яйцо, и Кощееву смерть. Я даже не знаю, кто такой Кощей.

Я хмыкнул.

– Кто-то навроде твоего Учителя.

– Не смей его оскорблять, ты, сволочь! Ты недостоин целовать следы от его ног в пыли! Он великий человек, он святой…

– Ага. И махатма и живое воплощение Будды. Это я уже слышал. Не тебе первой, милая, он башку заморочил. Ладно, Нили, бросай ее и пойдем – все равно больше ничего полезного не услышим.

Нили медленно покачал головой.

– Вы идите себе, Мастер Ингве. А я с ней еще погуторю.

Я взглянул на Ли Чин. Девушка ничего не сказала, но огромные глазища ее умоляли… Я отвернулся.

– Не задерживайся.

Встал, вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

На обратном пути в Москву мы молчали. Тогда, в номере, я больше всего опасался, что Нили заявится к утру с обрубком хвоста. Обошлось. И все же…

В московской квартире было непривычно пусто. В раковине на кухне валялась гора грязной посуды. У кресла догнивал огрызок большой желтой груши.

– Ну, Ингри, гадина, – зловеще протянул Нили. – Попадется мне этот пидор носатый – жопу на уши натяну.

Он засучил рукава и проковылял на кухню, где с грохотом принялся перекладывать тарелки из раковины в посудомойку. Я прошел в ванную. Перевязь с мечом оставил у порога. Наглинг я брал с собой и в Таиланд, по примеру некроманта добросовестно отводя глаза таможенникам.

Ванну я принимать не стал – не было у меня настроения общаться сейчас с Ганной. Залез под душ. Стоя под прохладными струями, я снова вспоминал бледное личико Ли Чин. Ее последний взгляд. Кровь на белой мраморной плитке… Жаль, что не всякую грязь можно смыть водой.

Зеркало запотело. Я протер стекло и уставился на свое отражение.

– И правда, – сказал я сам себе, – совсем ты, брат, волчиной заделался. У Гармового хоть оправдание имеется: детство у него было тяжелое. А у тебя что?

Отражение молчало. Из зеркала, поджав губы, смотрел смуглый мужик лет тридцати. Мокрая шевелюра. По-северному холодные глаза. Теперь-то я знал, от кого их унаследовал – только от этого было не легче.

Выходя из ванны, я потянулся за халатом – но плечи все еще ныли, так что в коридор я выбрался голышом. Подобрав Наглинг, еще успел подумать, что надо бы отвести мечу достойное место – нечего его по всему полу валять, и так клинок на меня обижен. И тут услышал:

– Ингве, бросьте меч и сделайте два шага вперед.

Я поднял голову. В лицо мне смотрел пистолетный ствол с аккуратно прикрученным глушителем.

– Здравствуйте, Иамен.

Наставивший на меня пистолет некромант сухо улыбнулся.

– Мне жаль, Ингве, что я не могу пожелать вам того же.

Я сделал два шага вперед, не выпуская при этом рукояти меча, и вошел в комнату. Из комнаты открывался вид на кухню. Квартира с открытой планировкой. Нили лежал на полу, лицом к раковине, и под головой у него растекалась здоровенная красная лужа. Кругом валялись разбитые тарелки. Как же я не услышал? Ах да, душ.

– Его-то за что?

Ответа я не ждал, но некромант ответил.

– Я, Ингве, довольно злопамятен. Когда издеваются надо мной, еще могу простить, хотя и не забыть. Но вот когда мучают моих друзей… Нили-то ладно, но от вас, Ингве, я не ожидал.

– И поэтому вы собираетесь меня пристрелить?

Иамен вздохнул.

– Поверьте, я был бы рад, если бы дело разрешилось иначе. Я искренне надеялся, что вы успокоитесь на Наглинге. По всему, вам следовало бы решить, что Тирфинг утерян навсегда, вернуться домой и мирно править дедовским королевством. Но вы упрямы, Ингве. Вы не оставляете мне другого выбора.

Я сделал еще шаг вперед, сжимая рукоять меча.

– Не двигайтесь, Ингве. Еще шаг – и я выстрелю.

Я скривил губы в невеселой улыбке.

– Что же вы, Иамен, так, по-касьяновски. Пистолет… Может, вытащите свою катану?

Некромант помолчал, как будто обдумывая мое предложение. Надумав, покачал головой.

– Не доросли вы, Ингве, до того, чтобы нам с вами клинки скрещивать. И, боюсь, уже не дорастете.

Вот значит как. Собаке – собачья смерть.

– Бросьте меч.

Наглинг брякнул о паркет. Странно, как я успел привязаться к мечу – вот без него я и вправду почувствовал себя голым. Стоять босиком на полу было холодно. От балконной двери тянуло сквозняком.

– Иамен, может, поговорим? Вы мне расскажите все, что знаете о Тирфинге и об этой истории с Рагнареком. Я ведь так и не разобрался, что к чему. Может быть, я пойму, что вы правы…

Я сообразил, что в голосе моем прорезались просящие нотки, и заткнулся. Иамен подумал еще немного и покачал головой.

– Нет, Ингве, поздно нам говорить. Как там у вас: норны спряли нить судьбы. Мне-то казалось, что можно спутать их пряжу, но, как видите, я ошибался. Жаль. Вы были мне симпатичны.

Был. Трусливое мое сердце…

– Можно один вопрос перед смертью?

– Да?

– Зачем вам понадобилось поить меня любовным зельем?

Иамен посмотрел на меня как-то странно.

– Какое любовное зелье, Ингве? Я же просто решил подшутить над вашим медведем-охранником. Мне казалось, вы так здорово подыгрываете…

– Ясно. Паршивые у вас шутки, Иамен.

И снова быстрое, почти неощутимое промелькнуло в его лице, словно что-то живое пробежало под маской. Показалось – или рука с пистолетом чуть дрогнула? Понять я этого не успел, потому что Иамен надавил на спуск. Хлопнул выстрел. Левый глаз мой пронзило острой болью. В затылок садануло чем-то твердым. Это, наверное, я грохнулся на пол – еще успело подуматься. Вырубился свет. И я умер.

Первое, что я почувствовал, был пронизывающий до костей ветер. Ветер дышал равномерно и свирепо над этой равниной, покрытой сухой травой. Я опустил глаза. Все такой же голый, я стоял на жесткой, как шкура ящера, земле. В правой руке я сжимал меч Наглинг. Я провел пальцами по лицу. Крови не было, но на месте левого глаза обнаружилась дыра. Края дыры на ощупь были гладкими, обтянутыми шрамом – как будто некромант стрелял в меня по меньшей мере год назад.

– Я мертв, – сказал я.

И повторил, роняя слова на ветер, пробуя их на вкус:

– Я – мертвый.

Мне ответило молчание и свист вихря.

Я обернулся. Он был привязан к дереву – хотя никаких веревок или гвоздей я не заметил. Ветки образовывали поперечник, вдоль которого раскинулись его руки. Ступни прижимались к морщинистому стволу. Из левого бока торчало копье. Древко копья упиралось в землю. По выступающим из-под сухой кожи ребрам тянулись черные потеки. Грудь вздымалась медленно, так медленно, что, казалось, он давно должен был задохнуться. Однако Повешенный дышал. Дыхание пошевеливало волоски его усов и длинной седой бороды. На месте левого глаза Повешенного зиял черный провал.

Заметив, что я обратил на него внимание, Повешенный раздвинул темные губы и сипло произнес:

– Хорошо же тебя отделал Книжник.

Я подошел к дереву. Листвы на ветках почти не осталось – то ли ее сдуло ветром, то ли осыпалась сама. Дерево умирало. Ни одной зеленой веточки. Оставшиеся листья ясеня, бурые и сморщенные, шелестели неуверенно и печально.

– Это все, что ты можешь мне сказать? Негусто, папа. Почему «Книжник»?

Повешенный издал хриплый смешок.

– Потому что много читает. Почему бы еще? Вот мы с тобой, сын – какие из нас читатели?

Я почти обиделся: прочел на своем веку я не то чтобы слишком много, но и не мало.

– Что ты тут делаешь?

– Вроде бы правый глаз у тебя, сынок, зрячий? Не видишь, что ли – вишу.

– Зачем?

– Затем, что копье, пронзившее мой бок, подпирает готовый обрушиться Ясень. Затем, что жизнь моя поит его корни. Затем, что руки мои – его ветки, кожа моя – его кора, из раны моей сочится древесный сок.

Я присмотрелся. Он и вправду врос в дерево – вот почему я не заметил веревок.

– Чего ты от меня хочешь?

– Сруби старое дерево. Освободи меня.

– Но ведь ты умрешь вместе с ним?

– Я не боюсь смерти. Я боюсь гнили.

Я подошел еще ближе. По темной коре тянулись мокрые склизкие пятна. В ране Повешенного копошились черви.

– Что будет дальше? После того, как я срублю Ясень?

– Ага, значит, ты согласен?

– А что, тебе нужно мое согласие?

Повешенный попробовал кивнуть, но его затылок так плотно прирос к стволу, что кивка не получилось. Я хмыкнул.

– Ты тоже никому не приказываешь? Как Книжник?

– Время приказов прошло.

– Так все-таки – что будет потом?

– Разве Однорукий не говорил тебе? Мы не знаем. Спроси меч Тирфинг, он древнее нас. Он пережил не один закат и рассвет.

Я пнул ногой пучок сухой травы.

– У меня нет меча.

– Ты знаешь, где его найти.

– Нет, не знаю. Не предлагаешь же ты мне разыскивать его в ларце, зайце и утке, как старине Евгению?

Это я сказал уже со злости. Ну почему, Хель их забери, почему они все ведут себя так, как будто мне и вправду открыты какие-то тайны? И дед, и Однорукий, и Книжник-Иамен, а теперь еще и этот Повешенный.

Висящий на дереве скосил глаза вниз. Я проследил направление его взгляда. У корней дерева виднелось огромное дупло. Из дупла тянуло мертвецкой гнилью.

– Там?..

Повешенный снова прикрыл глаза.

– Что меня там ожидает?

– Этого я сказать не могу, – ответил Повешенный. – Я туда не заглядывал. Но на твоем месте я бы покрепче держался за рукоять меча.

Я вздохнул. Ну что ж, наконец-то проверю свой Наглинг в деле. Надеюсь, в дупле обнаружится все же не заяц и не гигантская зубастая утка, а дракон. Перед тем, как нырнуть в зловонную черноту, я поднял голову и спросил отца:

– Почему сейчас?

– Мы ждали, – ответил он. – Мы ждали, пока ты вырастешь. Жаль, что наши дети взрослеют так медленно.

Да уж. Точно, что жаль.

В дупле было гадко. Ход уходил куда-то под землю. Свод нависал над головой, и я и то и дело трескался макушкой о торчащие корни. Под ногами чавкала древесная гниль. Гнилушки бледно фосфоресцировали, так что хотя бы света хватало.

Впервые я чувствовал себя неуверенно под землей. Больше всего, если честно, мне хотелось побежать назад, выскочить вон из мерзкой норы. Но я шел вперед, давя босыми ступнями изобильных червяков и мокриц. Сияние гнилого дерева становилось все слабее, и вскоре я уже не был уверен, что не врежусь башкой в противоположную стенку дупла или хода – чем бы эта гнилая дыра не оказалась. Как раз тогда, когда я уже решился остановиться и осмотреться – точнее, хотя бы ощупать стенки – впереди что-то заворочалось. Что-то огромное, что-то склизко блестящее, что-то живое. «Дракон?»– подумал я. Но извивающаяся во мраке тварь не была драконом. Гигантский бледный червяк, вяло крутящий кольца – вот что точило корни ясеня, испражняясь дрянью и гнилью. Я бы не удивился, если бы у червяка оказалось навозное лицо с картины Де Ре или бледные глаза некроманта, но червяк был просто червяком. Разинув пасть пошире туннеля подземки, червяк пополз на меня. Я поднял меч Наглинг, и руническая надпись на лезвии вспыхнула своенравным золотом.

– В конце-то концов, – сказал я себе, или, может, мечу, – драконы – те же земляные черви.

Меч зазвенел согласно. И тут навалилось.

К чему описывать нашу схватку – в ней не было никакой чести и никакого геройства. Червяк пытался меня проглотить. Я рубил и рубил мерзкие кольца, сочащиеся желтоватым гноем, рубил податливую плоть, а на смену отрубленному являлись новые сегменты бесконечного тела. У меня устала рука. Глаза заливал пот. В подземной дыре было трудно дышать – и от недостатка воздуха, и от червячьей вони. Это была долгая, нудная, мясницкая работа. Когда я уже почти отчаялся, червяк перестал извиваться. Огромная белесая туша валялась передо мной, перегораживая проход. Я подумал, что надо прорубаться дальше, и изо всей силы вспорол эту вязкую мякоть. Из червяка хлынули какие-то внутренности, то ли кишки, то ли яичники, все в желтоватой пленке. И там, среди сыро вонявшего мяса, вдруг что-то блеснуло золотом. Я протянул левую руку – и пальцы мои сомкнулись на рукоятке меча. Я дернул. Внутренности червяка раздались с чавканьем, и на свет выполз огромный клинок. Он был больше любого из виденных мной мечей. Больше двуручников, которыми орудовали наемники-ландскнехты в те лета, когда первый мой крик прозвучал под сводами Нидавеллира. Больше и тяжелее. По крайней мере, я понял теперь, почему господа Высокие не сумели бы взять на роль древоруба человека, свартальва или даже сына Богини Дану. Им было бы просто не поднять меча.

– Ну здравствуй, Тирфинг, – сказал я.

Меч отозвался далеким подземным гулом. Наглинг задрожал в моей правой руке – казалось, он хотел отодвинуться как можно дальше от нового пришлеца. Я взвалил Тирфинг на плечо, придерживая ладонью, и развернулся, чтобы идти обратно – потому что вперед ходу не было. Но меч тянул меня назад. Я сделал покачивающийся шаг, поскользнулся на червиных потрохах, грохнулся наземь и здорово треснулся затылком о выступающий, твердый, как кость, корень. Левый глаз мой пронзило болью…

…и я очнулся. Я лежал на полу солнцевской квартиры, залитой желтым электрическим светом. Надо мной нависала перевернутая дверь ванной. На зеркале все еще виднелись разводы там, где я протер его – пять минут назад? Десять? Левая сторона головы болела так, что, казалось, я сейчас вновь потеряю сознание. Простреленный глаз ничего не видел. Я облизнул губы, соленые и мокрые от крови. И – дурак, дурак! – попытался развернуть голову, чтобы увидеть меч Тирфинг в своей левой руке. За это я чуть не поплатился новым приступом беспамятства, но что надо было увидеть – увидел. Никакого меча, конечно же, там не оказалось. В пяти вершках от моих вытянутых пальцев лежал добрый старый Наглинг в ножнах, а больше – ничего, ничего. Со стоном – даже меня поразило, насколько жалобным – я поднял левую ладонь. В центре ее виднелось черное пятно размером с пятикопеечную монету. Стиснув зубы, я уперся левым локтем и медленно, медленно потянул непослушное тело по полу к стоявшему на тумбочке телефону.

Интерлюдия. Всеволод Петрович Гармовой

В больничной палате нестерпимо воняло цветами. Почему-то каждый из навестивших меня считал своим долгом оставить букет. Мне бы радоваться, что не булыжник – на могилы свартальвов обычно приносили камни. Но я страдал. Доктор объяснил, что это временное нарушение обонятельных центров, поврежденных пулей, и что повышенная чувствительность к запахам со временем пойдет на убыль. Хотелось ему верить.

В остальном, как ни странно, я был в порядке. Ну, скажем так, в относительном порядке. Как выразился Ингри: если мне когда-нибудь приспичит провозить на себе пакетики с героином, появилась дополнительная емкость. Спасибо, господин некромант.

Сейчас Ингри сидел на стуле рядом с моей кроватью и покачивался, как правоверный во время намаза. Или, вернее, как Шалтай-Болтай на стене. Ножки стула скрипели. Я с нетерпением ждал, когда они вместе со стулом грохнутся, но не случилось мне такой радости.

– Ну, что ты ерзаешь, как еж на игле? Я же вижу, ты уже два дня пытаешься мне что-то сказать. Говори.

Ингри сморщил нос.

– Ты больной. Тебя волновать нельзя.

– Все меня можно.

Ингри с грохотом опустил стул на все четыре ноги, и физиономия у него сделалась торжественной.

– Ну что ты пыжишься? Бумажку с речью забыл?

Ингри задрал палец, и пошло, и пошло.

– Ингве, тут не раз будут говорить, как тебе повезло. Но я скажу, что таки да, Белый Христос хранит детей и пьяных, и еще дураков, а ты как раз ужасный дурак. Ты вообще представляешь, с кем связался?

– Это ты про мистера Иамена, что ли? Да уж представляю.

Для большей наглядности я ткнул пальцем в окутывающие мой череп бинты.

– Глаз-то твой? Так это фигня.

– Фигня? Давай тебе глазик выковыряем и посмотрим, как ты тогда запоешь.

Ингри привстал, порылся под своей задницей и вытащил большой бумажный конверт. Открыв его, он высыпал на одеяло передо мной стопку фотографий. Многие из них выцвели и пожелтели от времени, как будто вышли из мастерской самого господина Тальбота[9], хотя попадались и сравнительно новые. Я тут же припомнил файл Гармового. Взяв в руку пару снимков, я вяло спросил:

– Это что?

Ингри возбужденно почесал нос.

– Это, господин мой Ингве, evidence[10]. Наши ребята наконец-то запустили программу, позволяющую распознавать человека по фотографии. Я скормил поисковику гигантскую выборку из интернета и кучу сканов. И смотри, что мы накопали.

Ингри подхватил одну из самых ранних карточек и торжественно помахал ею перед моим забинтованным лицом.

– Пожалуйста. Первая Мировая война. Молодой, но многообещающий офицер Вермахта. Блестящая идея – испытать действие некоего боевого газа в районе городка Ипр. Чуть позже…

Тут он ткнул пальцем в другую фотку.

– …вот этот вот элегантный танцор во фраке, обрати внимание – закадычный дружок Эйхмана. Уничтожение шести миллионов евреев, это как, а? Перелистываем страницы дальше, вот он уже, наш проныра, генерал американского генштаба, и угадай, какое предложение он проводит? Правильно, уроним ядерные бомбы на Хиросиму и Нагасаки! Ну дальше там уже по мелочи: Корея, Куба, Вьетнам, Афганистан. Любимый мой Ирак. И, отметим, всю эту роскошь мы сумели накопать только за последнее столетие, когда появилось важнейшее искусство фотографии и еще более важное искусство подшивания фоток к личным делам. Что он раньше творил, боюсь и предположить. Ты видишь? Нет, ты это видишь?!

Я без особого энтузиазма пожал плечами. Что-то в последнее время удивить меня было трудно, заинтересовать – еще труднее. Ингри обиженно засопел. Я сказал, просто, чтобы что-то сказать:

– Амос, друг мой, ну и где же ты раньше был со своей программой?

Тут Ингри взорвался, как ядерный фугас.

– Да разве я знал?! Как я мог предполагать, что ты свяжешься с величайшим преступником в истории Митгарта? И, кстати, я совсем не уверен, что только Митгарта, масштабы у него просто космические… Где были твои дурацкие глаза?!!

– Знаешь, Ингри. Ты извини, но меня куда больше волнует вопрос, где мои дурацкие глаза сейчас.

Ингри вздохнул.

– Я ж говорил – больной ты. Хилый. Квелый. Я же хотел этот разговор отложить.

Я отвернулся к занавешенному окну. За окном, судя по всему, бушевало апрельское солнце. Видеть его мне совсем не хотелось.

– Ты раскис! – продолжал разоряться мой консильере. – Соберись. Война не кончена. Поймаем мы этого козла…

– Или он нас.

– Ты что, трусишь? Ингве?!

Я перевел на него взгляд, исполненный – судя по его реакции – величайшего равнодушия.

– Нет, не боюсь. Мне просто не интересно.

– Это депрессия.

– Это реальность, брат. Ты лучше мне расскажи, что творится внизу…

Как ни старался, я не мог больше называть Свартальфхейм «домом». Ингри открыл было рот, но тут за дверью послышалась какая-то возня.

– Что там происходит?

Консильере мой вскочил и побежал к двери. Высунулся наружу. Побазарил там с кем-то – наверное, с одним из ингвульфовых ребят, которые сторожили мою палату преданно, как хорошие овчарки. Преданно… Эта мыль потянула за собой цепочку, и в конце этой цепочки был Нили, лежащий лицом вниз в луже крови. С усилием я заставил себя не думать.

Ингри снова сунулся в палату.

– Там Касьянов. Рвется к тебе.

– Впусти и дверь закрой. С той стороны.

Ингри, кажется, хотел что-то сказать – но под взглядом моего единственного уцелевшего ока быстро стушевался и пропустил в комнату Касьянова. И закрыл дверь с той стороны. При виде старого пердуна я даже обрадовался.

– Слава Имиру!

– Что?

– Хотя бы вы не притащили букет.

– Я принес вам нечто гораздо более полезное.

Касьянов порылся в кармане пиджака и извлек аккуратно запечатанный пакетик. Распечатал. В пакетике обнаружилась черная наглазная повязка.

– Ну и что мне с ней делать?

– Бинты снимут, будете носить. Будете настоящий пират. Отпустите длинную бороду, назоветесь Барбароссой…

– Барбаросса был рыжий.

– Перекраситесь.

Я подержал повязку в руке и уронил на тумбочку.

Касьянов уселся на стул, освобожденный Ингри.

– Что-то ты мне не нравишься, племяш.

– Да и я от тебя, дядюшка, не в восторге.

– Амос твой тебе фотографии передал?

– Это вы что, вместе копали? У вас теперь мир да любовь?

– На безрыбье и рак рыба, мон шер ами. Пока герои хворают, вкалывать приходится бюрократам. А бюрократы всех мастей общий язык непременно найдут.

– Скажите лучше, что сфабриковали эту муть в Фотошопе и подсунули бедняге Ингри. Дурачок от счастья и описался…

Касьянов уставился на меня, как бы в ошеломлении от моей нечеловеческой проницательности. В конце концов ошеломляться ему надоело, и он покачал головой.

– Сфабриковали, да не все. Часть.

– Какую часть?

Он не ответил. А мне, по-честному, было и не интересно. Помолчали. Касьянов все покачивал головой, как китайский болванчик. Ну что за день такой, всех качает?

Минуты через две мотать башкой ФСБшник перестал и уставился на мою левую кисть, перемотанную бинтом.

– С рукой у тебя что?

– Пытался лицо заслонить, – без особого энтузиазма соврал я.

– Ох, не свисти, племяш, не морочь старого дядьку. Покажи свою черную метку.

– Да пошел ты в жопу, дядя.

Касьянов озабоченно нахмурился.

– Нет, точно с тобой что-то не в порядке.

Во мне проснулась тень былой ярости.

– Да! – заорал я. – Со мной все не в порядке! Меня чуть не пристрелили! Глаз выбили!

Злость, как вспыхнула, так и сдохла. Я отвернулся.

– Не то, не то, – бормотал Однорукий. – Не глаз тебе выбили, племяш, а, похоже, оторвали яйца.

– Идите на хрен, – сказал я.

И заорал во всю глотку:

– Эй, кто там! Господин Касьянов хочет выйти.

На пороге немедленно возникла пара дюжих бойцов с автоматами. У всех были удостоверения частного охранного агентства: не подкопаешься. Странные нынче пошли охранники: бороды в косички заплетают, вместо бронежилетов носят мифрил. Мифрильная кольчуга, кстати, была и на мне и неприятно холодила тело под больничной пижамой. Очень бы она мне помогла там, на пороге ванной! Захотят пристрелить – пристрелят, хоть в бункере прячься.

Однорукий еще раз сокрушенно покачал головой и вышел. Ингри было сунулся ко мне, но как сунулся, так и высунулся. Я закрыл глаза. Глаз. И, кажется, задремал. Во сне явились мне кишки червя. Они были бесконечны, как жизнь, и так же бессмысленны и унылы. Во сне я подумал, что некромант добился-таки своего. Ингри прав, это, наверное, депрессия. Мне не хотелось охотиться за Тирфингом. Мне вообще ничего не хотелось.

Разбудил меня шум в коридоре, на сей раз на порядок более громкий. Я накрыл голову подушкой и простонал:

– Ну что там еще? Неужели это так трудно – оставить меня в покое?!

К моему удивлению, шум не затих, а, скорее, сделался громче. Я убрал подушку – и вовремя, потому что в палату влетел взмыленный Ингвульф. Он немедленно распахнул занавески – за окном, оказывается, уже стемнело – и высунулся на пожарную лестницу. Обернулся:

– Ты идти сам можешь?

– Да в чем дело?

– Там к тебе мужик какой-то рвется.

– Ну и что?

– И то, что четверо моих бойцов его едва держат.

– А автоматы вам на что? – вяло откликнулся я. – Пристрелите придурка, разрядите в стенку пистолет, суньте ему в лапы.

– Да вставай же ты! – заорал Ингвульф, подбежал к постели и постарался меня поднять.

Я его легонько отпихнул. Ингвульф впечатался в стену. Я как-то и призабыл, что надо быть осторожным – после моей скоропостижной кончины и привидевшейся схватки с червем сил у меня было, как у бронепоезда. Продышавшись, Ингвульф взвыл:

– Он автоматы у нас сразу вышиб. Как-то так быстро, мы и охнуть не успели. Я ему: ты кто, а он – вашему главному представлюсь, а тебе хер. Да вставай, он сейчас сюда ворвется!

– Пусть врывается. Хоть какое-то развлечение.

Тут дверь распахнулась, и в комнату и вправду ввалился мужик, волочивший на себе четверых матерящихся свартальвов. В правой руке мой гостенек сжимал потрепанный кожаный портфель, в левой, под мышкой, шею одного из охранников. Я присмотрелся. Потом еще присмотрелся. И сказал:

– Какие гости! Где же, Вульфи, были твои глаза. А ну соскребись-ка с пола и быстренько извинись перед Гармовым Всеволодом Петровичем, бывшим капитаном советской армии и нынешним волком Фенриром.

Часть вторая

Некромант

Из двух неправд я выбираю

Наименее не мою…

Д. Быков

Глава 1. Письмо

Извиняться, конечно, никто и не подумал. Бравый капитан стряхнул с себя, наконец, ингвульфовых ребят и оправил пиджак. Он мало изменился за пять лет. Да что там – не изменился вообще, разве что чуть гуще стал загар на все том же жестком, чуть отмеченном морщинами лице. В рыжей прическе полубоксом не прибавилось седины. Даже костюм, хоть и отличался, а вышел, кажется, из того же отелье – или, скорее, модельного дома. Форсил, голодранец бывший, умел держать фасон.

Я кивнул Ингвульфу и его овчаркам:

– Все в порядке, ребята. Можете идти.

Ингвульф тормозил. Я вздохнул и сказал:

– Выйдите.

Чем повелительное наклонение отличается от всех остальных? Что есть в нем такого, мгновенно заменяющего живой блеск в глазах любого служаки оловянным взором Щелкунчика? Ингвульф отсалютовал мне, развернулся кругом и промаршировал из комнаты, прихватив с собой всю команду. И мы с капитаном остались одни.

– Садитесь, Всеволод Петрович.

Тот подошел к кровати и присел на многострадальный стул. Снова аккуратно оправил пиджак.

– С чем пожаловали?

Всеволод Петрович оглядел меня без особого почтения и ухмыльнулся:

– Так ты, значит, и есть герой?

Во второй раз за сегодняшний день меня обозвали героем, и это мне нравилось все меньше и меньше.

– Вы можете называть меня Ингве. И мы, кажется, на брудершафт не пили.

– Можем и выпить, Ингве, – неожиданно покладисто заявил Гармовой и извлек из своего портфеля бутылку. Портвейн. «Три семерки».

– Спасибо, я воздержусь.

– Какой-то ты, герой, парнишка не компанейский.

– Послушайте. У меня болит голова. Мне все остоебенело. И, поверьте, Всеволод Петрович, еще минута этого бессмысленного разговора – и я вышвырну вас в окошко к едрене фене. А этаж, между прочим, высокий.

Гармовой осклабился.

– Очень бы хотелось посмотреть. Хотелось бы мне, братан, полюбоваться, как ты меня из окна кидаешь. Че-то твои волки не сильно мной раскидались.

С еще одним сокрушенным вздохом я встал с кровати, взялся за ее металлическую спинку и спокойно сложил каркас пополам. Оглянулся на Гармового. Тот снова оскалился.

– Дешевые, брат, понты. Дешевые.

Принял кровать из моих рук и расправил все, как было. После чего снова уселся на стул и плюхнул на покрывало свой задрипанный портфельчик.

– Ну что, так и будем пиписьками меряться или за дело поговорим?

Я плюхнулся на многое за этот беспокойный день пережившее ложе и сказал:

– Отчего бы и не поговорить. Поговорим. О чем будем разговаривать?

Экс– капитан отщелкнул замок на своем портфельчике и зашелестел какими-то бумагами. Наконец вытащил письмо в потрепанном конверте с многочисленными марками. Меня что, все сегодня конвертами будут потчевать?

– Ты, Ингве, по-фрицевски читать обучен?

– Да уж как-нибудь.

– Ну, почитай, – сказал он, вручая мне конверт. – А потом побеседуем. Я пока, если ваше гномское величество не возражает, оскоромлюсь.

За «гномское величество» надо было бы ему жопу на уши натянуть, но я лишь сдержанно улыбнулся.

– Да че уж там. Гуляй, волчина.

Гармовой захохотал и, разом скрутив пробку, опрокинул портвешек себе в пасть. Я развернул пожелтевшие от времени листки, исписанные острым готическим почерком – школяр писал, не военный и не работяга – и взялся за чтение.

«Здравствуйте, милый Генрих!

Очень приятно было получить Ваше письмо. Рад был узнать, что с Мартой у Вас все наладилось: видит Бог, жизнь и без того потрепала нас достаточно, а семейные неурядицы здоровья никому не прибавляют. Говоря о здоровье: я, как Вы знаете, нахожусь сейчас в госпитале в маленьком бразильском городишке (извините, что не привожу здесь его названия – таких вещей я предпочитаю не доверять бумаге). Врачи отводят мне от силы два месяца, и только поэтому я решился ответить на заданный Вами вопрос. Что взять с мертвеца? В окошко я вижу двор, по которому индейские ребятишки гоняют кур и собаки лежат на солнцепеке, грея лишайные бока. Не правда ли, это не совсем то, чего мы ожидали от жизни? Впрочем, к черту старческое брюзжание!

Сейчас я припоминаю, что в руководимом Вами отделе относились к нашим исследованиям со здоровой долей скепсиса. Поэтому Ваш интерес слегка меня озадачил. Надо сказать, что, в свою очередь, и мы втихомолку посмеивались над вашими поисками Атлантиды. Полагаю, что и в любом научном заведении подобного рода каждая группа зациклена на своей работе, и на соседей смотрит в лучшем случае как на безобидных маразматиков, спускающих на ветер государственные субсидии.

Итак. Как Вы знаете, отдел наш занимался германским наследием в Европе, сосредоточившись преимущественно на упомянутом Вами клинке. Не буду перечислять характеристики этого оружия: Вы, кажется, присутствовали на двух или трех летучках, проводимых незабвенным Отто. Да, еще одно: в письме я не буду упоминать фамилий. Как знать, может быть, кто-нибудь из участников этой истории выжил, и мне бы не хотелось подвергать моих былых товарищей малейшему риску. Полагаю, Вы вспомните, о ком я веду речь.

Отто, один из поразительнейших людей, с которыми я за всю мою жизнь имел честь познакомиться, пригласил меня присоединиться к его отделу в феврале сорок четвертого года. Тогда уже было понятно, что в войне наступил перелом. Наша операция под Сталинградом благополучно провалилась, унеся жизни тысяч и тысяч германских солдат. Союзники готовились к высадке в Нормандии. Говоря кратко, нам необходимо было нечто, могущее обернуть вспять ход компании. Отто искренне верил, что меч по имени Тирфинг может оказаться как раз таким могущественным артефактом. Под большим секретом на второй день после моего зачисления в отдел он провел меня в одно из подземных хранилищ, отведенных нашему ведомству в Луре (как вы знаете, большая часть сотрудников уже успела к тому времени перекочевать в Стейнхауз, однако мы задержались в Берлине). Каково же было мое изумление, когда, отперев сейф, Отто предъявил мне столь долго взыскуемый клинок. Химический и развитый лично мной изотопный анализ подтверждал неимоверный возраст артефакта. Поражал и состав стали, отличный от всех известных нам человеческих сплавов. Мы разрабатывали также новые методы анализа, в частности, ЭМР… впрочем, Вам будут неинтересны эти детали. Как бы то ни было, я пришел в неимоверное возбуждение. Однако Отто быстро охладил мой пыл. Как он объяснил, клинок был неполон. Поначалу я даже не понял, о чем мой новый начальник говорит. На первый взгляд, этот огромный меч с золотой рукоятью, видом напоминавший средневековый эспадон, не содержал никакого изъяна. Это было удивительно: никто из наших, конечно, не решался притронуться к клинку с полировальной мазью или, не дай Бог, точильным аппаратом, и в то же время заточка меча была безупречна и на лезвии не нашлось ни малейшего пятнышка ржавчины. Я спросил, что Отто имеет в виду. Горько усмехнувшись, мой новый начальник объяснил мне, что, согласно легенде, Тирфинг можно отличить по нескольким признакам. Во-первых, клинок с равной легкостью разрезает любой, сколь угодно твердый материал (за исключением, понятно, собственных заколдованных ножен). Во-вторых, если говорить о ножнах, меч-убийца не возвращается в них, не отведав крови. И, в-третьих, на ладони всякого, кто прикоснется к рукоятке меча, остается след: большое черное пятно, наподобие родимого. Как с легкостью можно убедиться, добавил Отто, ни одной из перечисленных характеристик добытый нами клинок не обладает. Будто в доказательство, он положил руку на рукоять меча, отнял и показал мне. Действительно, никакой метки на ладони Отто не осталось.

Тут я вынужден сделать одно признание: в силу ли природного скептицизма, или критического способа мышления, который со временем вырабатывается у всех адептов точных и естественных наук, я воспринял слова Отто без должной серьезности. Мне представлялся значительным сам тот факт, что древнее германское наследие наконец-то вернулось к законным владельцам. Что же касается магической силы меча, скажу откровенно – вплоть до событий, которым я посвящаю вторую часть этого письма, убеждение Отто казалось мне несколько мальчишеским, или, вернее, романтическим.

Я поинтересовался, каким же образом удалось овладеть артефактом. Отто без особой охоты поведал мне, что наша историко-аналитическая секция обнаружила список дневников принца Евгения Савойского, последнего достоверно известного владельца меча. Естественно, принц не использовал меч в сражениях: уже к семнадцатому веку такие клинки совершенно вышли из употребления. Не говоря о том, что одному человеку, сколь угодно сильному, в бою его было просто не поднять. Поверьте, Генрих, я пробовал и скажу откровенно: если кто-то когда-то и орудовал этим мечом-великаном в битве, то был не человек, а дитя древнего бога, или, быть может, дьявола. Принц возил меч с собой, как забавную диковину или, скорее, талисман. Известно, однако, что до 1702-го года он с Тирфингом не расставался.

По завещанию принца, дневники его не должны были быть преданы широкой огласке, и их следовало хранить в семье. Наследники соблюдали последнюю волю великого полководца вплоть до начала двадцатого века, когда некий молодой и вконец обнищавший потомок принца тайно передал дневники на аукцион Солтби в Лондоне. Записки были приобретены частным коллекционером, известным бостонским профессором. Нашему отделу удалось связаться с семьей этого человека и, за немалые деньги и с немалыми ухищрениями (не забудьте, Генрих, ведь шла война, и речь идет о переговорах с противной стороной) приобрести дневник. Согласно этим запискам, в 1702 году принц неожиданно решил избавиться от меча и подарил его юному и честолюбивому полководцу, шведскому королю Карлу Двенадцатому. Меч, однако, у Карла задержался недолго. Поскольку эта часть истории не столь важна для моего рассказа, скажу лишь, что меч попал к русскому медведю Петру – несомненно, не самым честным путем. Впрочем, мои собственные руки не столь чисты, чтобы упрекать других в бесчестности. Эх, Генрих, Генрих! Сколько мы суетимся, сколько грешим, а что из этого всего выходит: палата на восьмерых человек, где на соседней койке справа храпит огромная негритянская матрона, на койке слева умирает от лейкоза маленький сухой индеец, мухи вьются под потолком и садятся мне на лицо… Все, все, прекращаю скулить и жаловаться на судьбу. Возвращаюсь к рассказу. Меч находился в течение последних столетий в Санкт-Петербурге, впоследствии переименованном красными в Ленинград. Путем немалых политических интриг и сложнейшей диверсионной операции меч удалось доставить в Берлин. Каково же было разочарование Отто, когда, получив желанный артефакт, он обнаружил, что оказался обладателем несомненно прекрасного и исторически ценного, но совершенно бесполезного в виду наших целей клинка! Другой человек на его месте сдался бы и распустил отдел (как ему и предлагали, причем отнюдь не в мягкой форме – ведь за подобные ошибки многие из наших коллег отправлялись прямиком в Дахау), но Отто был Отто. Вы помните, к примеру, как он настоял на том, чтобы изображение Тирфинга было включено в эмблему нашей организации? Даже сейчас, спустя много лет, когда старый мой друг и учитель, я уверен, давно покоится в могиле, я не устаю восхищаться его мужеством и непреклонной целеустремленностью. Там, где другой в отчаянии опустил бы руки, Отто вновь засучил рукава и вернулся к истокам своей работы: а именно, к дневникам принца. К сожалению, документ этот, по моим сведениям, не сохранился. Быть может, я – последний из живущих, причастный к тайне, последний из тех, кто переворачивал хрупкие желтые страницы. Кстати, о страницах: хочу подчеркнуть то, что страницы в дневнике принца не были пронумерованы. Похоже, некогда это было отдельными листками, вложенными, скажем, в записную книжку. Большая часть из них потерялась задолго до того, как предприимчивый молодой господин решил нагреть руки на прапрапрадедовской славе. Видимо, юный предприниматель сложил страницы в спешке, не особенно внимательно их читая и ориентируясь лишь по общему смыслу написанного. В частности, описание знаменитого сна Евгения, того, в котором меч ему был дарован самим Отцом Битвы (несомненно, иносказание – но до чего яркое!) в самой середине прерывалось страницей из гораздо более поздних записей, что можно было определить и по качеству бумаги, и по изменившемуся почерку. Большая часть страницы была исчеркана пером, как будто хроникер – или некто иной – пытался избавиться от написанного. При первом прочтении дневника наши аналитики просто проигнорировали этот отрывок. Надо обладать оригинальным подходом Отто, чтобы, вернувшись к записям, изучить случайную, казалось бы, вставку, с гораздо большим тщанием. Мы подвергли страницу рентгеноскопическому анализу, пытаясь восстановить утраченные слова. И все же смысл отрывка был неясен. Мы смогли прочесть лишь несколько слов об изгнании злого духа и некоем святом монахе, а также почему-то зайце и утке, и, наконец, мече (видимо, оттого наследник и включил отрывок в описание сна): в общем, совершенная белиберда. Кто-то из наших даже предположил, что с возрастом рассудок принца помутился. Повторяю, надо обладать широтой мышления, присущей Отто, чтобы извлечь из бессвязных слов хоть какой-то смысл. Тем не менее, поразмышляв над отрывком некоторое время, Отто высказал многообещающую, на первый взгляд, гипотезу. Отто предположил, что принц догадывался о магических свойствах меча, в частности, о заключенной в нем инопланетной (тогда у нас была такая теория) сущности. Принц не славился редкой набожностью, однако для всякого человека того времени это выглядело бы как одержимость бесом. Известен был и рецепт борьбы с подобной одержимостью: экзорцизм. Что, продолжал Отто, если монах некоего монастыря произвел ритуал, избавивший меч от заключенной в нем посторонней и могущественной силы? Тогда становится понятным, почему меч утратил для принца всякую ценность, и полководец впоследствии подарил его своему молодому поклоннику (в ранней юности стокгольмец чуть ли не обожествлял военный талант принца) в качестве интересной безделушки. Мы согласились, что все это, конечно, могло произойти, однако в таком случае меч, а, точнее, великий дух, содержавшийся в мече, потерян для нас безвозвратно. Отто, ничуть не смущенный нашим отсутствием энтузиазма, возразил, что это отнюдь не так: как известно, подобные создания не могут существовать сами по себе и нуждаются в неком вместилище. К тому же, если припомнить многие из практикуемых обрядов экзорцизма, беса следовало переселить из одержимого им человека или вещи в новый сосуд. И, продолжил Отто, в записках принц даже описывает некоторые свойства этого сосуда. Разумеется, это не могли быть настоящие животные, потому что никакой заяц и никакая утка просто не выдержат тяжести вселенного в них чуждого разума и тут же издохнут. Скорее, речь идет о скульптуре, картине или барельефе. Если же вспомнить, что на изображениях святого Франциска Ассизского часто фигурируют разнообразные животные и птицы, и учесть возможную дату проведения обряда, круг наших поисков существенно сужается. И мы взялись за работу.

Чтобы не перегружать письма излишними деталями, скажу лишь, что мы составили список возможных монастырей на севере Италии (где, по имеющимся у нас сведениям, как раз и находился принц зимой 1701-го года) и начали поиски. Параллельно с самостоятельным обследованием всех возможных монастырей и церквей мы направили запрос в Ватикан. Поскольку группа наша числилась за „Обществом по изучению материального культурного наследия“, никаких затруднений политического характера тут не должно было возникнуть. Тем не менее, запрос наш проблуждал до лета 1944-го года. В августе мы неожиданно получили любезный ответ из канцелярии некоего францисканского епископа, его преосвященства Игнацио Висконти. Нас известили, что барельеф, соответствующий нашему описанию, действительно имеется в небольшом монастыре недалеко от Сондрио, в горной местности. Судя по всему, это один из ранних францисканских барельефов тринадцатого века. Поскольку мы достоверно установили, что принц Евгений Савойский посещал Бергамо, от которого до Сондрио не больше сорока миль, возбуждение наше и интерес трудно описать словами. Мы немедленно направили в монастырь группу, состоящую из трех моих дорогих товарищей: Фридриха, Гельмута и Карла. Сам Отто рвался поехать с ними, однако положение в Берлине и, в частности, в нашем департаменте было таково, что требовало его присутствия в столице. Вы, должно быть, помните, Генрих, что творилось после покушения на рейхсфюрера. Для охраны троих наших коллег было выделено подразделение Ваффен СС, поскольку в Италии тогда уже было неспокойно.

Тут, милый Генрих, хроникер и историк вынужден уступить место испуганному старику. То, что я собираюсь сообщить Вам в продолжение этого письма, звучит как мистика самого дешевого пошиба, и, тем не менее, я Вас уверяю, что так оно все и было. Я – адепт точных наук и никогда не был чрезмерно суеверен. По роду нашей работы в той организации, к которой мы оба принадлежали, нам всем, если и не приходилось напрямую сталкиваться со сверхъестественным, то хотя бы ощущать на своем лице его дуновение. Каждому человеку присуще любопытство и жажда чуда. И все же, милый Генрих, прошу Вас: воспринимайте мое письмо как забавный курьез или мистическую историю в духе По, но не пытайтесь – не пытайтесь, Генрих, заклинаю Вас здоровьем Марты и Ваших дорогих дочерей – раскапывать это темное дело. Любопытство не принесет Вам никакого добра. В лучшем случае прибавит седины, в худшем же… я и сам слабо представляю, каков может быть худший исход (и слава Богу – хотя, казалось бы, что может быть хуже тянущихся из меня трубок).

Вам, наверное, уже изрядно надоели мои предуведомления, так что вернусь к рассказу. В тот день, когда, по нашим расчетам, группа должна была достигнуть монастыря, я задержался на работе, перепроверяя результаты некоторых тестов. Я не слишком доверял своему лаборанту, который легко научился готовить нужные растворы, но был весьма неаккуратен в записях. Итак, я остался на работе допоздна и – судя по тому, что произошло позже – задремал, сидя у своего стола. Мне, однако, казалось, что я не сплю, а продолжаю возиться с записями нерадивого лаборанта, когда в противоположном конце лаборатории вдруг появилось бледное свечение, и в центре этого свечения я с удивлением увидел Фридриха. Мы все практиковали выход в астральные тела, так что Вы понимаете, о чем я говорю. В то же время фигура моего коллеги была более четкой и плотной, чем любое из виденных мною прежде астральных тел. Что самое ужасное, на горле Фридриха я заметил узкий и длинный разрез, в котором запеклась черная кровь. Обернувшись ко мне, привидение проговорило… Нет, не так. Фридрих не говорил ничего. Помните ли Вы эксперименты доктора Шварца с медиумами и передачей мыслей на расстоянии? Сейчас это, если я не ошибаюсь, именуется телепатией. Так вот, Фридрих не произнес вслух ни слова, и образы и мысли, передаваемые им, возникали, казалось, прямо у меня в голове. Для начала Фридрих сказал (я употребляю это слово для простоты): „Дитти (я был самым младшим в отделе, отсюда и уменьшительное имя), тебе следует немедленно забрать меч и бежать из страны. Беги, скройся как можно дальше, и, умоляю тебя, никому не сообщай о месте своего пребывания. И главное – никому не отдавай меча и не пытайся сам им воспользоваться, не приближайся к монастырю“. Естественно, я был напуган и озадачен, однако в тогдашнем моем состоянии, близком к сну или кошмару, не смог ему возразить. Добавлю, что в течение всего явления я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни говорить, ни, кажется, даже дышать. Осознав, похоже, что его предостережение меня не убедило, Фридрих показал мне то, что случилось в монастыре. Это было как бы рядом картин, промелькнувших перед моим внутренним зрением.

Когда грузовик с солдатами и нашей группой взобрался по гористой дороге к монастырю, их встретил в воротах угрюмый человек огромного роста и полностью лысый, представившийся помощником настоятеля. Верзила сообщил, что сам аббат находится в отъезде, и пожелал захлопнуть ворота, однако был остановлен солдатами. В монастырском дворе столпилось несколько монахов, с испугом наблюдавших за действиями военных. Фридрих, как руководитель группы, уверил верзилу, что не собирается причинять обитателям монастыря никакого вреда и лишь хочет осмотреть имеющийся у них в часовне барельеф с изображением Святого Франциска. Высокий монах неохотно проводил исследователей в часовню. Солдаты, оставшиеся во дворе, в это время шутили с выбежавшими на звуки подъехавшего грузовика детьми. Дети, как выяснилось, были по преимуществу военными сиротами, жили при монастыре и там же обучались в школе.

Далее произошло следующее. Пока Фриц, Карл и Гельмут бродили по часовне в поисках барельефа, во дворе началось какое-то столпотворение. Как оказалось, один из монахов сообщил по секрету командующему отрядом, эдакому отсиживающемуся в тылу унтерштурмфюреру, что среди детей есть несколько евреев, которых прячет настоятель. Этот же человек назвал имена, и вскоре маленьких евреев уже вытащили во двор и собрали группой у стены трапезной. Унтер собирался отвезти их в Бергамо и сдать в тамошнее отделение жандармерии, откуда бы малышей, несомненно, отправили в концлагерь. Фриц и остальные, естественно, выбежали из часовни и попытались уговорить солдафона оставить детей в покое, однако тот заявил (если перевести его слова на человеческий язык), что не дело книжным червям определять политику Третьего Рейха в отношении жидовской сволочи. Добавлю, что высокий и лысый монах во главе нескольких братьев попробовал вмешаться, но солдаты довольно быстро усмирили святых братьев ударами прикладов и пинками. В разгар всего этого непотребства в воротах послышался звук мотора, и на старом „опеле“ в монастырь въехал настоятель. Опишу этого человека, или, точнее, это существо подробней, поскольку он играет ключевую роль в дальнейшей истории и является, милый Генрих, частым героем моих ночных кошмаров. Настоятель был невысок и обряжен в мирское, не считая белого воротничка, который более пристал бы лютеранскому пастору. Он ничуть не походил на итальянца, скорее, немец или англичанин. Волосы у него были темные с проседью, черты лица тонкие и острые, и с лица этого смотрели странно светлые глаза.

Настоятель на чистом немецком предложил солдатам отпустить детей и убираться вон из святой обители. Унтер, грубая сволочь, естественно, только загоготал и поинтересовался, что святой отец собирается сделать, если он и его солдаты не подчинятся приказу. Настоятель ничуть не смутился. Он сказал, что еще раз просит господ эсэсовцев удалиться, иначе они сильно пожалеют о творимом ими святотатстве. Унтер в ответ лишь пожал плечами и, отвернувшись, велел грузить детей в кузов. Добавлю, что каналья еще и улыбался малышам и даже погладил одного из них по голове. Фридрих не выдержал и, подойдя к машине, сказал, что приказывает остановить погрузку. Как старший по чину, он имел право отдать такой приказ, однако тут коса нашла на камень. Унтер, ухмыльнувшись, ответил, что, как солдат, обязан выполнить распоряжение господина штурмфюрера, однако, как член партии, не может не доложить об инциденте сразу же по возвращении в Берлин. Как поступили бы вы, Генрих? Как поступил бы я? Я представляю, как повел бы себя в этой щекотливой ситуации Отто, но, увы, не всем быть смельчаками. Фриц понял, что дальнейший разговор бесполезен, и присоединился к товарищам у часовни. Военные с шутками и прибаутками продолжили свое дело. И тут снова вмешался аббат, до этого бесстрастно наблюдавший за стычкой. Он подошел к унтеру и сказал ему что-то, чего Фриц не расслышал. От слов настоятеля скотина позеленела и схватилась за пистолет. Однако воспользоваться оружием ему не удалось. Непонятно откуда в руках аббата возникла сабля или шпага – длинный, узкий, чуть изогнутый клинок – и, двигаясь с невозможной для человека быстротой, аббат зарубил и командира, и всех собравшихся во дворе солдат. Его жертвы не то что выстрелить не успели, а не успели, кажется, и просто сообразить, что происходит. Фриц, Гельмут и Карл в оцепенении наблюдали за бойней от дверей часовни. Закончив свое страшное дело, аббат, как ни в чем ни бывало, обратился к высокому монаху и велел тому увести детей – куда точно, Фриц не уловил. Товарищи высокого монаха между тем собрали автоматы убитых. Добавлю, что у тройки моих товарищей было служебное оружие, однако они почему-то и не подумали стрелять. Более того, первым пришедший в себя Карл даже высказался в том духе, что поделом досталось зажравшейся в тылу гадине, что он бы сам с удовольствием выпустил негодяю кишки, и что действиям странного аббата он аплодирует – побольше бы таких аббатов. Впрочем, боюсь, с аплодисментами бедный Карл поспешил.

Когда первая суета во дворе улеглась, высокий монах с детьми ушел, а остальные принялись убирать трупы, настоятель приблизился к моим друзьям и поинтересовался, для какой цели господа нацисты прибыли в порученную его заботам обитель. Фриц объяснил ему, что к чинимому солдатами самоуправству они не имеют никакого отношения, они – всего лишь историки, приехавшие в монастырь в поисках некоего барельефа. Он даже извинился за действия солдат, хотя, учитывая, чья кровь растекалась ручьями по двору, извинения звучали не слишком убедительно. Услышав про барельеф, настоятель, до этого сохранявший спокойное и даже безмятежное выражение лица, заметно помрачнел. Он предложил, или, скорее, приказал троице пройти за ним в часовню. Те подчинились. Настоятель немедленно захлопнул дверь часовни, запер изнутри на ключ и, обернувшись к моим коллегам, велел подробно рассказать: какую организацию они представляют, зачем им понадобился барельеф, откуда им стало известно о барельефе, а также перечислить имена всех лиц, вовлеченных в наши исследования. Естественно, Фриц ответил, что разглашать подобную информацию они не имеют права. Задним умом я думаю, что ему следовало соврать что-нибудь более или менее правдоподобное, хотя и не уверен, что ложь остановила бы странного монаха. Аббат покачал головой и сказал, что нужную ему информацию он все равно получит, но тот способ, которым ему придется добывать сведения, очень не понравится господам историкам. Фриц возразил, что не пристало священнику угрожать невинным людям. Монах ответил, что ему лучше знать, что священнику пристало, и еще раз настойчиво попросил ответить на его вопросы. Тут Карл, всегда думавший прежде сердцем, чем головой, потянулся за пистолетом. Дотянуться он не успел, потому что в руках священника возник все та же сабля, как будто материализовавшаяся из воздуха. И этой саблей в мгновение ока аббат отсек Карлу правую кисть. Тот упал на пол, обливаясь кровью. Фриц и Гельмут закричали и попытались бежать вглубь часовни, однако другого выхода из здания не было – имелась лишь лестница, ведущая вниз, в подземные крипты, но и та была перегорожена крепкой железной решеткой. Пока Фриц и Гельмут в отчаянии трясли решетку, убийца-священник, не подходя к лестнице, снова предложил им ответить на его вопросы. Еще он добавил, что не стремится к ненужному кровопролитию, и отпустит моих друзей, если те подчинятся его требованиям. Тогда, видя, что им не уйти, Гельмут достал пистолет и выстрелил себе в подбородок. Пуля пробила его череп навылет. Фриц снова завопил от ужаса и кинулся вверх по лестнице, где чуть не столкнулся с аббатом-убийцей. Мой друг решил, что тут-то ему и конец, однако аббат и не подумал причинять ему вреда. Он велел Фрицу перевязать руку Карла и ждать наверху. Фриц склонился над раненым и оказал ему ту помощь, на которую был способен при сложившихся обстоятельствах.

К этому моменту рассказа Фридриха, если бы не сковавшее все тело оцепенение, меня бы наверняка стошнило. В моем неумелом пересказе события эти кажутся не столь страшными, сколь абсурдными, однако, уверяю, мне было не до смеха. Я видел происходящее как бы сквозь глаза Фрица и мог уловить тень его чувств, а он был смертельно напуган.

Спустя минуту, священник поднялся по лестнице, волоча за собой труп Гельмута. Собрав последние силы, Фриц потребовал, чтобы убийца хотя бы тело оставил в покое, однако священник даже не обернулся. Заслоняя собой истекающего кровью Карла, Фриц наблюдал, как аббат наносит на лоб и щеки мертвеца острием своего клинка странные рунические символы. К сожалению, я мало смыслю в рунах, так что не понял их значения. Закрыв глаза, я вспомню их и сейчас, однако не хочу воспроизводить на бумаге эти сатанинские знаки. После того, как колдун (полагаю, Вы уже поняли, что никаким священником или даже человеком эта тварь не была) изуродовал таким образом тело Гельмута, он свел ладони над головой и издал что-то вроде воя или стона, от которого волосы у Фрица на голове встали дыбом. Затем медленно развел руки и поднял одну из них над покойником. Как марионетка на ниточках, мертвец поднялся по приказу колдуна и начал говорить. Голос у него был совершенно замогильный, но, возможно, оттого, что выстрелом Гельмут повредил себе связки. Тем не менее, понять его было можно. Мертвец рассказал все о наших исследованиях: о дневнике принца, о том, как нам удалось добыть меч, о догадке Отто и об оказавшем нам помощь францисканском епископе. Он назвал все имена, описал, как найти наши лаборатории в Берлине, и где точно находится меч. После этого аббат снова хлопнул в ладоши над головой, мертвец упал и больше не двигался.

Когда колдун обернулся к Карлу и Гельмуту, выражение лица у него было хмурым. Приблизившись к моим друзьям, убийца сказал, что, как это ни огорчительно, он не может позволить людям, причастным тайне, разгуливать по миру. Однако, добавил колдун, у вас есть выбор. К сожалению, он не может стереть человеческую память, не повредив при этом мозг. Таким образом, выбор, который он предоставил Фрицу и Карлу, был между смертью и безумием. Карл, и так едва живой от потери крови, ответил, что предпочитает быть психом, нежели покойником. Аббат немедленно начертил на лбу Карла очередную руну своим клинком, и тот, забыв о ране и о боли, принялся улыбаться и пускать слюни. Поглядев на это, Фриц заявил, что желал бы умереть. Колдун сказал, что подобный выбор – право Фридриха. Фридрих поднялся с пола, и убийца одним движением сабли распорол ему горло. Тут видения оборвались, и Фридрих, еще раз поглядев на меня тревожно и печально, повторил, чтобы я немедленно бежал из Берлина и увез с собой меч. После этих слов сияние померкло, унося с собой моего друга.

Представляю выражение Вашего лица, когда Вы прочтете эти строки. Вы, наверное, решили, что мой рак добрался до мозга, и я просто-напросто брежу. Но мне-то было каково, в пустой лаборатории, в поздний час, абсолютно уверенному, что увиденное мной – правда, и так оно все и произошло? Выйдя из своего транса, я взял из стола Отто ключ от сейфа, вытащил меч (я с трудом мог удержать его в обеих руках, а ведь с детства занимался атлетикой), обернул его в какие-то тряпки и поспешил на трамвае домой. Там я собрал небольшой чемоданчик, взял все имеющиеся у меня деньги (оставив лишь то, что я должен был за месяц квартирной хозяйке) и с первым же утренним поездом покинул Берлин. Да, я бежал, бежал так далеко, как только мог, подкупая военных и чиновников. Я бежал в Бразилию и два года, до окончания войны и дальше, провел в небольшой деревеньке в самом сердце амазонского леса, на берегу реки Хапура, где лишь владелец лавки с грехом пополам мог связать два слова по-английски. О родном языке я мог и не вспоминать. Я выучил португальский.

Дальнейшее опишу кратко. В конце 1946-го года моя жизнь отшельника настолько мне осточертела, что я решился связаться кое с кем из моих бывших берлинских друзей по Университету (конечно, о том, чтобы заводить переписку с кем-то из наших, не могло быть и речи). Один из них сообщил мне, что, ко всеобщему изумлению, в 44-м году из города исчез не только я, но и Отто, и многие другие из сотрудников нашего отдела. По слухам, их арестовало гестапо. Я был в полном недоумении и уже размышлял о том, а не покинуть ли мне мое убежище и не разобраться ли во всей этой истории подробней, когда однажды утром у моего дома объявилось каноэ, а в каноэ оказался Отто собственной персоной. Он был почти неузнаваем: отпустил бороду и очень похудел. Казалось, ему не тридцать семь лет, а все шестьдесят. Он пробыл у меня всего один вечер. Не пожелал рассказать, как меня отыскал. Он вообще говорил мало, лишь упомянул – в ответ на мой страстный и испуганный рассказ о берлинских событиях – что в ту же ночь дух Фридриха явился и ему и велел бежать из города, забрав с собой дневники принца. Никаких видений в этом случае, правда, бедняга Фриц явить не успел: видимо, дух его не мог задержаться в нашем плане бытия достаточно долго и устремился в иные области. Так что мой рассказ Отто воспринял довольно скептически и в колдуна не поверил. По его словам, сон (Отто счел видение сном) его обеспокоил, и он поутру первым делом отправился в хранилище, чтобы проверить, в порядке ли Тирфинг. Обнаружив исчезновение меча, он поднял на ноги всех сотрудников, и тут-то и выяснилось, что меня нет в городе. Отдел и до этого держался на волоске, а когда гестапо пронюхало о моем бегстве с мечом, все разработки прикрыли, а Отто и многих других арестовали. Отто умолял, чтобы ему позволили хотя бы узнать о судьбе отправившейся в монастырь группы, но все впустую. Восемь месяцев он провел в концлагере. Его пытали, подвергали унижениям, но больше всего его мучило то, что он подвел под топор своих подчиненных. В общем, с его точки зрения я сыграл в этой истории очень неприглядную роль. Я пытался его разубедить, уверить, что, не похить я меч из хранилища, за ним бы наверняка явился колдун, но оправдания мои чем дальше, тем больше отдавали глупостью и суеверием. Впрочем, он меня не упрекал. Отто всегда был благороден и никого, кроме себя, в происшедшем не винил. Когда союзники освободили его из концлагеря, он все же попытался установить, что случилось с Фрицем и остальными. По его сведениям, они попали в горах в партизанскую засаду и погибли, даже не добравшись до монастыря. Я не стал возражать, потому что никаких доказательств истории с аббатом-колдуном у меня, конечно, не нашлось. В конце нашей беседы Отто попросил меня отдать ему меч, чтобы он смог довершить начатое, и чтобы семь лет работы вкупе с жизнями многих достойных людей не пропали втуне.

Я не уверен до конца, что им двигало: прежнее ли научное любопытство и стремление узнать истину, или вполне прозаическая, хотя и горазда более безумная надежда с помощью меча продлить свою угасающую жизнь. Отто умирал от рака. Когда я попытался отговорить его от возвращения в проклятый монастырь, он поднял рубашку и, взяв мою руку в свою худую ладонь, предложил мне пощупать опухоль у него в боку. И сказал, что не боится уже ни бога, ни черта, ни тем более приснившихся мне колдунов с саблями. Я с ужасом выдрал руку, как будто болезнь Отто была заразна. Ни слова не говоря, я прошел в комнату и отпер большой, купленный мной в соседнем городишке сундук, где хранился меч. Если честно, все эти годы я втайне надеялся, что индейцы обворуют мой дом и заодно приберут и проклятый клинок. Присутствие меча меня тяготило. Отто не стал делиться подробностями своего плана, лишь сказал, что собирается пробираться к монастырю через Швейцарские Альпы. Сондрио расположен недалеко от границы, и оттуда до монастыря всего два часа ходьбы. Италия тогда кишела патрулями союзников, и, несмотря на лагерный стаж, бывший член нашей организации, путешествующий с огромным мечом, несомненно угодил бы в лапы американских спецслужб. Те как раз интересовались исследованиями нашего ведомства намного больше, чем собственное руководство. Как я понял, в Швейцарии Отто ожидал надежный проводник, который проведет его к монастырю горными тропами. Утром Отто покинул мой дом, и с тех пор ни его, ни клинка я не видел.

Вот и все, милый Генрих, что я могу рассказать Вам о проклятом мече Тирфинг. Как Вы знаете, с момента моего приезда сюда я не покидал Бразилии, и, похоже, уже не покину. Вы вправе счесть меня трусом, но с того дня тридцать пять лет назад, когда меня посетил Отто и увез с собой меч, кошмары мои не пошли на убыль, а лишь участились. Как знать, может, они и послужили причиной болезни? В любом случае, надеюсь, что приведенные мной сведения окажутся Вам полезны. Еще раз заклинаю – держитесь подальше от чертова клинка. Однако, если Вам известно что-то о дальнейшей судьбе Отто и его поисков, мне бы хотелось перед смертью узнать: нашел ли мой бывший друг и учитель то, что так долго и страстно преследовал? Прошу Вас, напишите мне и передайте письмо нашему общему знакомому, который доставит его сюда. Поспешите, дорогой Генрих, потому что недолго осталось мне коптить этот свет. Передайте мой привет Марте и девочкам, и пожелания здоровья и счастья.

Искренне Ваш,

Дитрих»

Я отложил письмо. Гармовой, успевший заглотать все содержимое бутылки, но ни на йоту не захмелевший, смотрел на меня с ухмылкой:

– Ну?

– Что «ну»?

– Красиво колдун нагрел фрицев?

Я поморгал уставшим от чтения глазом и неохотно признал:

– Красиво.

Поганцу-Иамену нельзя было отказать в неплохом знании психологии. Меня, «гер-роя», он поманил приключениями. Труса – напугал. Человека посмелее и порешительней (и, с огорчением вынужден признать, поумнее, чем господин Ингве Конунг) отдал на растерзание гестапо. Да, красиво. Подловато, конечно, но красиво.

Перед волком я откровенничать не стал, но больше всего в письме мне не понравилось отнюдь не кровавая расправа с немцами (проверяли на себе) и не ушлость некроманта в манипулировании малыми сими, а вот эта история с детьми. Зачем некромант приютил в монастыре еврейских сироток? Зачем играл в непонятные игры с юными самоубийцами на крышах Будапешта? Зачем спас лисенка Ли Чин? Троица, триада, золотое сечение логики: просто так один и тот же паттерн три раза не повторяется, руны не складываются трижды в один и тот же узор. Как высказался бы на эту тему Ингри, «какое уж тут везение – в третий раз на десятый этаж карабкаться?». Правда ли некромант был неравнодушен к детишкам, беззаботным, безжалостным и безгрешным? Или же создавал он какую-то свою армию, тайную армию, которая в нужный момент вдруг воспрянет из-под земли или нарисуется на горизонте? Все, что я знал о мистере Иамене, склоняло ко второй версии. И версия эта меня тревожила.

– Чего хмуришься, герой?

Я коротко глянул на Гармового:

– Еще раз «героем» меня обзовешь, волчина – пеняй на себя.

Тот осклабился:

– Ой, не пугай, гражданин начальник. Пуганые.

– Ты зачем мне вообще эту страшилку притащил? Кто такой Генрих?

– Генрих Зиммер, его превосходительство штурмбанфюрер СС, кавалер Железного, Рыцарского и прочих крестов. Хитрая лисица. Никакой Атлантиды эта сволочь, конечно, не искала, а строили они военную базу в Антарктике. Для испытаний нового сверхсекретного оружия. Только оружие то – опаньки – не сработало. Иначе сидеть бы нам с тобой, не-герой Ингве, на астероиде, лапу сосать. Планету бы к чертям разнесло. Потом еще у них еще всякие мудреные были планы: тарелку на Вашингтон посадить, прикинуться инопланетянами. С воображением подходец.

Я почесал под повязкой. Свеженький шрам чесался невыносимо.

– Не чеши, Штауффенберг – инфекцию занесешь.

– Не плакай, Штирлиц – у меня иммунитет ко всем вашим инфекциям. Так что с письмом? Вы с Генрихом, я так понимаю, тут же кинулись в Сондрио, барельеф разыскивать?

Гармовой оскалил крепкие белые зубы.

– Кинулись. Только фига мы нашли. Монастырь заброшен, часовня разбита вдребезги: саданули в нее союзнички бомбой еще в войну. Пробовали подкопаться, так нас чуть не завалило. Да хер с ней, с часовней. Я тебе лучше скажу. Этот самый Отто, корпус раковый – он ведь живехонек.

Вот этого я не ожидал. Гармовой полюбовался на мою рожу, поигрывая застежкой портфельчика.

– Что, удивлен, касатик? И я тоже вот удивился. Мужик, конечно, здорово изменился и конспирировался тщательно, но нашлись людишки, опознали дедушку.

– Постой. Если ему в сорок шестом тридцать семь стукнуло, значит, сейчас…

– Во-во. Никаких раков, никаких крабов. Столетний старикашка, бодрый, как моя печень. С палочкой только ходит, с такой козырной тросточкой, на тросточке пуделиная башка.

…Тросточка. Старик с тростью, в фетровой шляпе, под мышкой газета. Похож на старого школьного учителя. Только что учителю делать в тибетских горах, Тень моя мама? Трость стучит по камням, зубаста луна, на острие катаны – звездное серебро…

– Чего это тебя так перекосило, князь?

Стакан с водой, стоявший на тумбочке, глазные капли, книжка, пакет с апельсинами – все с грохотом полетело на пол. Гармовой отшатнулся, уворачиваясь от водяной струи и осколков стекла. Дверь вынесло, в палату ворвался Ингвульф во главе своей четверки, стволы наизготовку.

Гармовой отскочил к окну, отряхиваясь, принял на всякий случай оборонительную стойку и заорал:

– Да в чем дело?!

Я медленно поднялся: так мертвец, наверное, лезет из могилы или вздергивается над каменным полом часовни.

– Твой Отто… Скотина отдала меч некроманту. Добровольно.

– Так а я, блин, о чем?..

Глава 2. Разговор с Отто

В Торонто уже вовсю цвели тюльпаны. Попадались, конечно, и нарциссы, и прочая цветочная пестрота, но тюльпанов было море. В аккуратных палисадничках перед домами, в парках, на клумбах перед муниципальными зданиями, всех цветов, от белого до бордового и черно-бархатного. Тюльпаны обычные, тюльпаны махровые, тюльпаны с вырезанными, будто лобзиком по ним прошлись, лепестками. Пока надо мной трудился гример, я успел расспросить его о причинах такого тюльпанного изобилия. Канадец не без гордости объяснил, что цветы – подарок голландской королевской фамилии. Во время войны их, видно, хорошо принимали в Оттаве, вот и снабжает королева гостеприимных хозяев каждый год новым запасом селекционных луковиц.

…Впервые услышав о плане Гармового, я сначала выругался, а потом долго ржал. Если что-то и способно было вывести меня из серого депрессивного морока, так это именно подобная авантюра.

Сам Гармовой к старичку подкатился полгода назад. Бывший член интересной организации «Анэнербе», глава отдела, занимавшегося германским материальным культурным наследием (какое, Тирфинг, к Фенриру, их наследие? Скорее уж русское), жил в Торонто уже более сорока лет. Преподавал в университете, на пенсию вышел всего три года назад, когда память совсем уже стала подводить пожилого историка. Чудесное там излечение или нет, а время своего не упустит. В факультетском списке ушедших в отставку профессоров он значился под фамилией Йововиц. Национальность и паспортный возраст сменил, а вот имя оставил прежнее. Сейчас пенсионер обитал в двухэтажном коттедже на одной из городских окраин. Выращивал – сюрприз, сюрприз! – тюльпаны. Каждый день выводил на прогулку черного пуделя по кличке Арлекин. Не расставался с фетровой шляпой и тросточкой.

Когда бравый капитан навестил старика, во всей красоте и блеске длинных белых зубов, Отто посмотрел на болезного, посмотрел да и захлопнул дверь у него перед носом. Успев, впрочем, известить Гармового, что меча у него нет, и искать клинок бесполезно.

– Странно, как это вы беднягу на дыбе не растянули, – сказал я, выслушав краткое повествование капитана.

Мы снова перешли на «вы» и сохраняли подобие ледяного нейтралитета.

– А чего его растягивать? – хмыкнул волк. – Его породу я очень хорошо знаю. Таких растягивай, не растягивай – будут молчать, пока от болевого шока или потери крови не подохнут. Железный, блин, старичок.

Откровения волка особой радости мне не доставили. Меня, например, господин Фенрир явно не считал породистым и железным, так что следовало прикрывать спину и беречь горло.

План капитана был прост, как топор, и столь же эффективен. Любуясь моей физиономией, перечеркнутой черной повязкой, Гармовой вздыхал:

– Ну как живой. Протезик у однорукой сволочи Касьянова одолжить – и будешь вылитый фон Клаус. Крестик тебе на грудь нацепим, форму, сапожки хромовые…

Медленно, но верно одолеваемый Альцгеймером Отто беседовал по вечерам с мертвецами. Они являлись ему. Все эти Карлы, Фрицы и Генрихи далекого прошлого, они сидели на кожаном диване в его обширной сумрачной библиотеке, они пили с ним кофе и рассуждали о прошлом. Гестапо интересовалось Отто отнюдь не из-за увлечения германскими древностями. Судя по всему, он, если и не напрямую, а все же приложил руку к июльскому заговору. С графом Клаусом фон Штауффенбергом Отто познакомился на одной из вечеринок «востоковеда» Вюста, столь славных в предвоенном Берлине, и сохранял дружеские отношения вплоть до безвременной кончины первого. Ладно хоть что Гармовой обнаружил во мне сходство с Клаусом, потому что изображать, скажем, трусливого Дитриха было бы уже совсем гадко.

Я вглядывался в черно-белую фотографию графа в книжке с веселым названием «Энциклопедия нацизма». Нет, конечно, не один в один, но при неверном свете камина да в гриме – пожалуй, могло и получиться.

В дом старика я пробрался еще днем и вальяжно раскинулся на диване в библиотеке. Серый вермахтовский мундир здорово давил под мышками. В комнате было жарко: дед врубал отопление на всю катушку. Как видно, холод той стороны, куда не пустил его больше шестидесяти лет назад некромант, уже снова крался за Отто и заставлял ныть его старые кости. Мои старые кости исходили потом, а сделанная под протез перчатка на правой руке была на редкость неудобной.

Гармовой установил за мистером Отто Йововицем круглосуточное наблюдение еще больше полугода назад, так что привычки старика нам были известны. Он до вечера сидел в парке: что в снег, что в зной – перелистывая книгу или газету и слушая заливистый лай пуделя, гоняющегося за белками. К восьми часам вечера приходил домой, варил кофе. Включал в библиотеке электрический камин и до ночи читал.

За то время, пока старик ошивался в парке, я успел неплохо изучить его литературные вкусы. Высокая комната в центре дома была под потолок заставлена книгами. Были тут и новые издания, но по преимуществу старые тома. Антиквариат, раритеты, мечта любого букиниста. Первое издание Гете, Шиллер, запрещенный некогда Гейне. Кант, Гегель и еще целый выводок немецких философов (странно, что не обнаружил я среди них Ницше). Много трудов по древнеримской истории, от Тита Ливия до Плутарха. Книги на английском, на французском, на испанском, итальянском и даже на русском – например, рассказы Бабеля и стихи Пушкина и Мандельштама. Попалось и несколько японских и китайских томов. Учебники по физике, химии, астрономии и литературоведению, альбомы с репродукциями – старичок был не только полиглотом, а и вообще человеком широких интересов. От книг приятно пахло пылью и немного тлением. Глядя на эту коллекцию, я подумал, во-первых, что вот кого бы следовало назвать Книжником. Куда там Иамену – тот-то все на бегу читает, деловой наш, нет в нем основательного академического подхода. Во-вторых, понятно стало, что общего нашли некромант и бывший член «Анэнербе». Обсуждения любимых книжек им явно хватило бы на всю дорогу от швейцарской границы и до самого монастыря. Окна в библиотеке сделаны были из витражного стекла, и по темным переплетам бежали синие, зеленые и красные прямоугольники и ромбы, бежали до тех пор, пока солнце не рухнуло за крыши коттеджей на противоположной стороне улицы.

В прихожей стукнуло, скрипнули половицы, и под закрытой дверью библиотеки вспыхнула желтая полоска. Я подобрался. Сейчас или никогда: либо старик завопит от ужаса и огреет меня по башке своей тростью с пуделиным набалдашником, либо спокойно предложит опрокинуть с ним стаканчик вермута и побеседовать за старые времена.

Распахнулась створка двери, из прихожей внесло прямоугольник света. В прямоугольнике показался уже знакомый мне высокий, чуть сутулящийся силуэт. Будто и не замечая меня, старик, постукивая по ковру тросточкой, прошел к камину и повернул выключатель. В каминной пасти вспыхнуло искусственное, но почти неотличимое от настоящего пламя. Вернувшись к столу, старик засветил лампу, уселся на стул. В электрическом сиянии хозяин дома казался очень бледным и по-костяному хрупким. Когда он наклонил голову, сквозь седину по-младенчески зарозовела кожа. Как там у Осипа Эмильевича сказано? «Холодок щекочет темя, и нельзя признаться вдруг, – и меня срезает время, как скосило твой каблук». Перчатку с правой руки Отто не снял – возможно, донимала экзема. Или последствия концлагеря? Вытащив из кармана очки, старик протер их тряпицей и нацепил на нос. И только тут, кажется, заметил расположившегося на диване меня. Он не вскрикнул и не вскочил. Благожелательно улыбнувшись, Отто сказал по-немецки:

– Ну, здравствуйте, Клаус. Ко мне как раз вчера заходил ваш давний приятель (тут мое сердце ёкнуло – это какой еще давний приятель?) и мы вас вспоминали. Хотите кофе? Я себе налью, и вы присоединяйтесь.

«Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь», мрачно и тихо пробормотал я.

– Вы что-то сказали?

– Я не пью кофе. Можно закурить?

– Курите, Клаус. Мне казалось, вы бросили?

– Трудно отказаться от старых привычек.

Старик кивнул, проворчал что-то себе под нос и вышел из комнаты. За стенкой тявкнул пес, Отто забормотал успокоительно. Через пару минут он вернулся с кофейником на подносе и чашками.

– Это на случай, если вы передумаете. Отличный я вчера купил кофе в русском магазине…

Сюрреализм ситуации медленно, но верно начал зашкаливать. Я нервно вытащил из кармана серебряный портсигар и вставил в мундштук папиросу. Хорошо, что ребята на киностудии снабдили меня аутентичной зажигалкой и прочими причиндалами, а то красиво бы я смотрелся с пластиковым «Биком» и пачкой «Кента». Хорошие ребята, работают споро, не задают лишних вопросов – надо будет запомнить адресок. Надеюсь только, что они не сочли меня извращенцем, старательно готовящимся к садомазохистской оргии с нацистскими мотивами.

Пока я нервничал и возился с никак не желающей работать древней зажигалкой, Отто продолжал говорить, как ни в чем не бывало:

– Поверите ли, Клаус, лишь сейчас я начал понимать, какими мы все были наивными дурачками. Мы казались себе молодыми богами, спешащими на битву с драконом, и упрямо не хотели замечать, что дракон наш – никакой не дракон, а червяк, пляшущий на крючке у совсем других сил. Нити судьбы сплелись так аккуратно, что преступлением было бы нарушить их точный узор. Да у нас бы и не получилось…

Я прочел кое-что о заговоре, но недостаточно, чтобы долго поддерживать беседу в этом ключе. Надо было срочно менять тему. Я не нашел ничего лучшего, чем брякнуть:

– Как вы жили все эти годы?

Отто снова посмотрел на меня со старческой благожелательностью.

– Хорошо жил. Хотелось бы, конечно, пожить и еще, однако я и так нахватал у судьбы лишнего. Я не боюсь смерти. Скажите, Клаус, как оно там?

– А ваш вчерашний гость вам не рассказывал?

– Эрвин? Нет, старый лис расспрашивал меня об Африке[11]. Он успел влюбиться в их сухие равнины и очень сожалел, что не мог сопровождать меня в моем путешествии по Нилу. Поверите ли, мне удалось обнаружить очень интересные статуи…

Разговор явно уклонялся не туда. Я пошел на второй виток.

– Вы говорили о нитях судьбы. Вам, Отто, никогда не приходило в голову, что их можно… разрубить?

Старик нахмурился и отставил чашку. Некоторое время он вглядывался в меня, в красноватых отблесках искусственного огня и желтом ореоле лампы. Наконец, пожевав тонкими морщинистыми губами, произнес:

– Знаете, мне кажется, что вы не Клаус.

«Приехали», – подумал я.

– А кто же, по-вашему?

Старик повозил по столу длинными пальцами, нащупал переключатель лампы и вдруг повернул его так, что светильник вспыхнул на полную мощность. Я вскинул руку к лицу: мой зрачок все еще не привык к резким перепадам света.

– Да, вы не Клаус, – сухо сказал старик. – Можете снять повязку.

Я хмыкнул и стащил черный наглазник. Отто некоторое время смотрел на меня, склонившись вперед и положив руки на колени. Наконец сочувственно покачал головой и спросил:

– Было очень больно?

Такого вопроса я не ожидал и слегка растерялся.

– Не слишком приятно, когда вытекает глаз.

Старик опять пожевал губами и неожиданно выдал следующее:

– Вы не должны его винить. Конечно, Йозеф иногда ошибается, и цена его ошибок велика. Однако представьте, что случилось бы, если бы он бездействовал.

Так, с меня хватит. Я сдернул фальшивый протез и снова нацепил повязку, и только потом поинтересовался:

– Кто такой Йозеф?

– Йозеф Менне. Так, по крайней мере, он представился мне тогда, в сорок шестом. Возможно, вы знаете его под другим именем.

– Давайте сразу договоримся. Я, как вы понимаете, не собираюсь причинять вам вреда. Но хотел бы услышать правду. Для начала, удостоверимся, что мы говорим об одном и том же… человеке. Тридцать пять-сорок лет, темные волосы с сединой. Невысокий, светлые глаза, серые или серо-голубые…

– Да, да, да, – нетерпеливо ответил старик. – Йозеф Менне. Чудотворец, убийца, провидец и поэт.

– Поэт?

– А вы не знали?

– Не успел познакомиться с этой стороной его многогранной личности.

Старик с усилием поднялся и прошаркал к книжным полкам. Роясь среди каких-то старых разнокалиберных томов, он спросил, не оборачиваясь:

– Вы читаете по-русски?

– И на многих других языках.

– Хорошо.

Тяжело опираясь на трость, Отто развернулся и проковылял к столу. Бросил на диван рядом со мной тонкую тетрадку.

– Пролистайте на досуге. Не Гейне и не Байрон, конечно, но, может быть, вам понравится.

Я открыл тетрадь на развороте. Пожелтевшая от времени бумага. Чернильные строчки: действительно, стихи. «Погляди-ка, Грег…». Поглядим позже.

– Он часто вас навещает?

– Не так чтобы часто. Я бы предпочел, чтобы он заходил почаще: все-таки, согласитесь, мертвые – хотя и благодарная, но скучноватая аудитория.

А старик, оказывается, не столь уж безумен…

– Мертвые не сообщают последних новостей и не задают вопросов.

– А он?

– С ним мы подолгу беседуем. Многие его взгляды мне неприятны, я бы даже сказал, отвратительны…

– Тем не менее, меч вы ему отдали? Чем он вас подкупил: излечением от рака? Вселенскими тайнами?

Отто строго поглядел на меня:

– Вы, молодой человек, забываетесь. Йозеф ничем меня не подкупал. Я выслушал его. Точнее, мы долго говорили – в горах было холодно, мы жгли костры в пастушеских шалашах, совсем растрепавшихся за зиму. Костры жгли в ямах, чтобы не заметили патрули. Я не мог спать, да и не хотелось – казалось ведь тогда, что дни мои сочтены. Зачем же тратить на сон последнее? И мы беседовали. Правда, под конец уже больше молчали. Я стал так слаб, что едва мог проглотить кусок хлеба и сделать пару глотков воды. Когда мы подходили к монастырю, Йозеф практически тащил меня на себе.

– И меч…

– Меч я не отдавал ему до самого монастыря.

– Ага, – сказал я по-русски, – я понесу чемоданы, а ты, Крокодил Гена, понеси меня.

– Что?

– Не обращайте внимания. Глупая шутка. Так о чем же вы говорили?

– Всего не описать. О жизни. О смерти. О книгах. Об истории. О нашем детстве – я почему-то чувствовал, что многое ему могу рассказать. О старых богах. Об его отце. О берсерке Арнгриме и его сыновьях… вы ведь знаете эту сагу?

– Вроде бы знаю. Многодетный папаша, который отобрал меч у русского конунга? Одна из первых жертв меча?

Старик усмехнулся.

– Боги и над ним зло подшутили. Вы, кажется, не в курсе, что господин Менне продолжает, в некотором роде, дело своего отца?

– Могу себе представить.

Старик покачал головой.

– Вы либо делаете вид, что меня не понимаете, либо мы говорим о разных вещах. Эрлик Черный ведь не всегда был тем, кто – или что – он есть сейчас. Некогда он был королем и бардом…

– Так вот откуда взялись поэтические таланты нашего общего друга.

– Не смейтесь, молодой человек. В этой давней печальной истории очень мало смешного. Известные вам господа – на старом Севере их именовали Высокими – затеяли свою грязную возню с мечом отнюдь не в первый раз.

Вот тебе новость!

– Я слушаю.

– Послушайте. Арнгрим, как вам, возможно, известно, а, может, и нет, был сыном Рыжебородого…

– Еще один полукровка?!

– А вы считаете себя исключением? Единственным и неповторимым? Ошибаетесь, молодой человек. Впрочем, мысль о собственной исключительности присуща молодости…

– Я старше вас по крайней мере на пять сотен лет.

– А я говорю не о возрасте. Не о биологическом, или, если вам угодно, хронологическом возрасте. Я говорю о психологии.

Медленно, но верно я начал закипать. Еще не хватало ненароком прибить старикашку! Нет, ну в самом деле – с чего это старая ухмыляющаяся развалина взялась меня поучать? Да еще таким менторским тоном… и тут я сообразил, что от Иамена – а он был, если верить его словам, ненамного этого дряхлого призрака старше – я еще и не такое выслушивал. Неужели я и вправду расист, и чистота крови для меня важнее здравого смысла?

– Ладно, – сказал я, скрипнув зубами. – Оставим мой возраст в покое. Что вы хотели рассказать об Арнгриме?

– Арнгрим был полукровкой, – как ни в чем ни бывало, продолжал старикан, ничуть не напуганный моей вспышкой. – Старший из его сыновей, Ангантир, унаследовал силу. Второй по старшинству, Хьорвард, был волком.

Я поморщился.

– Сладкая парочка.

– В те годы Ясень уже начал подсыхать, и Червь завелся у его корней. Господа Высокие решили, что время пришло. По их задумке, Ангантиру следовало перерубить ствол, а брат его Хьорвард готовился пожрать солнце. И так бы и произошло, если бы пряжу не спутал Черный Эрлик, в те времена именовавшийся Альриком Сладкоголосым. Заявившись на подворье сыновей Арнгрима, он столь красноречиво описал прелести прекрасной Ингреборг, что терзаемый волчьими страстями Хьорвард возгорелся желанием овладеть шведской принцессой. Вместе с братьями он отправился ко двору шведского короля и потребовал руки девушки. Однако та уже давно и верно любила Хьяльмара, самого смелого и достойного из королевской дружины. Отец предоставил девушке выбор, и, естественно, она предпочла героя волку. Что за этим последовало, вы слышали наверняка.

Ага, и не только слышал. Мелькнуло у меня перед глазами подземное озеро Хиддальмирр в отсверках белых кристаллов, маленький островок – мой собственный остров Самсо, место моей безнадежной схватки. Как пел я, сраженный предательским мечом, как плакала прекрасная Ингеборг и как падала замертво… Вот, значит, оно как. «История повторяется, Ингве», – как будто шепнул мне на ухо знакомый и ненавистный голос. Она, сука, повторяется всегда.

Наверное, я задумался слишком глубоко, потому что старик обеспокоенно кашлянул.

– С вами все в порядке? Я чем-то вас оскорбил?

– Не вы, Отто, не вы. Вам не кажется, что судьба – редкостная потаскуха?

Он поразмыслил над ответом, как будто я задал ему серьезный вопрос.

– Нет, не кажется. Мне кажется, что судьба оберегает нас от необдуманных поступков.

– Ага. Например, от того, чтобы срубить загнивающее дерево и разобраться с этой херней навсегда.

Отто посмотрел на меня печально.

– Юношеский максимализм никого не доводил до добра. То, что вы называете херней, мой странно похожий на Карла гость – это миллионы, миллиарды жизней. Это счастливая улыбка роженицы, это радость старика на прогулке, когда снег похрустывает под ботинками, гомонят снегири и кажется, что перед тобой не два-три последних года, что впереди – еще вся жизнь. Это первые шаги ребенка и первые слова, и творения Гауди и Ботичелли, и фрески Джотто, и взгляд на планету из космоса, и осенний лес, и крик ворон, и ветер, несущий к западу тучи, и озеро на закате… вам не жалко будет все это уничтожить одним ударом клинка?

Я подумал. И честно ответил:

– Нет. Не жалко.

Старик со скрипом отодвинул стул и поднялся.

– Тогда нам не о чем больше говорить. Я прошу вас покинуть мой дом.

Однако меня уже опять понесло.

– А если нет? – осклабился я в лучшем стиле Гармового. – Если не покину?

– Чем вы можете меня испугать? – улыбнулся старик. – Я видел такое, молодой человек, что вам и не снилось в самых страшных кошмарах.

– Что вы знаете про мои кошмары?! – заорал я. – Вам приходилось стоять по колено в гнили, дышать гнилью и рубить, рубить бесконечную гнилую тварь? Вам приходилось видеть червей, копошащихся в ране? Вы со своим некромантом, вы этого хотите – чтобы все ваши рассветы, закаты и первые улыбки превратились в гнилье?

Отто стоял, тяжело опираясь на трость, скрестив на набалдашнике руки, ладонь левой поверх перчатки на правой. На мои вопли он ответил:

– Знаю больше, чем вы думаете.

Помолчав немного, хозяин снова сел на стул. Подвинул кофейную чашку и, не глядя на меня, заговорил:

– В молодости это трудно понять. Молодость тянется к свежести и силе, однако мир состоит и из многих других вещей. Гниение – процесс естественный. Все мы когда-нибудь удобрим эту землю, чтобы на ней смогли взойти новые семена.

Я взял себя в руки, хотя рот мой все еще кривился в оскале.

– Я не тороплюсь. А вот вы, Отто, только что чуть не удобрили. Если ваш дружок так заботился о вашей безопасности, что же он вас не предупредил о моем визите?

Старик неожиданно улыбнулся.

– Он предупреждал. Он очень настойчиво просил, чтобы я переменил адрес и, желательно, имя. Весьма подробно описал вашу внешность. Иначе как бы, по-вашему, я понял, кто вы такой? Я не чтец рун и не гадатель по птичьим внутренностям. После той ночи в монастыре, когда Йозеф с мечом спустился в крипты и долго не возвращался, и мне казалось, что все духи ада собрались поплясать на монастырской крыше… А потом часовня и вовсе обрушилась, и я решил, что он погиб там, внизу, и уже собирался, сам едва живой, лезть его откапывать… После этого я вообще постарался завязать со сверхъестественным.

– Ага, но от лечения все же не отказались?

Он медленно покачал головой.

– Йозеф меня не лечил.

Я недоверчиво хмыкнул:

– А как же?..

– Не знаю. Так вот само получилось. Нет, не подумайте – он мне предлагал, предложил на второй же день. Йозеф быстро принимает решения. Понимаете, Ингве – вы позволите называть вас этим именем? – хорошо. Так вот, Йозеф, в сущности, не намного мудрее и старше вас. Ему кажется, что он превосходно разбирается в людях, и он с большой неохотой изменяет свое начальное, порой слишком поспешное мнение. Эта ошибка, свойственная всем, да простится мне такой эпитет, манипуляторам. Для них очень важно отнести человека к определенной категории, это ведь сильно упрощает их работу. Однако большинство людей не укладываются в рамки любой классификации. Например, Йозеф, кажется, до сих пор не знает, что в первую ночь, когда мы заночевали на сеновале одной доброй крестьянской семьи, я почти решился его убить.

Мой смешок был еще более недоверчивым.

– Да, Ингве, да. Он заснул, а я вытащил пистолет и наставил ему прямо вот сюда…

Старик ткнул пальцем в собственную переносицу.

– Я ведь не такой уж Фома Неверующий. Он представился мне проводником, показал документы. Его рекомендовал мне один старый знакомый, подвизающийся в организации под названием «О.Д.Е.С.С.А.», я не имею в виду советский портовый город…

– Я знаю, – нетерпеливо перебил я.

– Так вот, пообщавшись весьма короткое время со своим так называемым проводником и разглядев как следует его лицо, я быстро припомнил рассказ бедного Дитриха. Господи, как я пожалел тогда, что так плохо обошелся с Дитти! Бедняга пытался меня предупредить, он рассказал мне чистую правду, а я не поверил и смотрел на него, как на труса, паникера и предателя. Я пробовал его потом найти, чтобы извиниться, но он опять бежал и спрятался где-то столь тщательно, что отыскать его мне не удалось…

Мне надоело слушать покаяние старца, и я довольно резко напомнил:

– Йозеф Менне, сеновал…

– Ах, да. Так вот, я быстро сообразил, с кем имею дело. В тот первый день мы отмахали немалое расстояние – я почему-то почувствовал себя намного лучше. Наверное, меня окрыляла близость цели. Добавлю, что я всюду носил с собой ампулы с морфием, чтобы облегчить боли. Когда я сообразил, что спутник мой и есть тот самый зловещий колдун, я незаметно подлил морфия в его кружку с молоком, которым нас угостили хозяева. Он очень быстро заснул. Я не решился споить ему весь морфий. Обезболивающее ведь могло понадобиться мне самому, поэтому я не был уверен, что господин колдун опочил навсегда. Я вытащил пистолет, у меня был тогда старый револьвер системы «Смит-Вессон», проверил патроны, навел на лоб Йозефа и взвел курок…

– И что же вас остановило?

– Честно? Не знаю. Мне противно было убивать спящего, но дело было даже не в этом. Я подумал: кто я, в сущности, такой? Заживо гниющий труп. А этот человек, или не человек, неважно, может прожить тридцать, сорок, пятьдесят лет. Кто дал мне право отнимать у него эти годы? И я убрал револьвер, лег на сено и прикинулся, что тоже сплю, хотя так и не смог заснуть до самого утра.

Я почесал в затылке забытым на диване протезом и подумал: обрадовать, что ли, старичка? Сообщить ему, что морфий на полукровок действует примерно как холодная водица на подгулявшего матроса и кристал мет на любителя светских развлечений? Так сказать, освежает? Взбадривает? Подумал и промолчал. Пусть тешится старикан иллюзиями о том, как подержал жизнь некроманта в своих мозолистых руках. Ну его. А мне в копилку лишнее доказательство: проклятый труповод никогда не действует наобум.

– Ладно. Значит, Йозеф предлагал вам бесплатный курс лечения и предупредил о моем визите, и в обоих случая вы его доброту похерили? Жаль. Когда я выпущу из господина некроманта кишки и отправлю его прямиком в царство его сладкоголосого папаши, парочка добрых дел на счету ему бы очень не помешала. Для облегчения кармы.

Старик медленно покачал головой:

– Я бы на вашем месте не стал этого делать.

– Что, полагаете, он неуязвим?

– Нет, этого я как раз не полагаю. Но я считаю, что, как бы часто Йозеф ни ошибался, каких бы неприглядных дел за ним ни числилось, а в итоге правда все равно на его стороне. Иначе, поверьте, я не отдал бы ему меча.

На то, чтобы удержаться от хохота, сдержанности моей на сей раз не хватило. Пока я катался по дивану, предаваясь чистому детскому веселью, старик придвинул лампу поближе к себе по столу. И наконец-то стянул с правой руки перчатку. Мой смех как отрезало. На ладони Отто было совершенно такое же, как и у меня, черное пятно размером со старую пятикопеечную монету. Пока я пытался сообразить, что бы это значило, старик молча выключил лампу и, пошаркивая, вышел из комнаты. Камин он оставил включенным.

Тетрадку я прихватил с собой и в метро, игнорируя шокированные взгляды публики (часто ли в торонтской подземке им приходилось видеть одноглазых офицеров Вермахта? хотя Хель их знает…), развернул на той самой странице. Стихи, да. Прочитав несколько, я запихнул тетрадь обратно в карман. Отдам некроманту при встрече. Пусть почитает мне из тетрадки вслух и с выражением, прежде чем я вырежу его поганый язык.

В гостиничном номере, который мы делили с Гармовым – ни одному из нас не хотелось оставлять другого без присмотра – меня, однако, ждали совсем иные забавы. Как раз когда я вошел, капитан, по пояс голый, вывалился из ванной. Правой рукой он сматывал жгут, от которого на руке левой виднелся отчетливый красный след. Еще на левом предплечье капитана обнаружились синяки и пятна многочисленных инъекций. В глазах Гармового трепетал нездоровый героиновый блеск, плечи заметно подрагивали. Не обращая внимания на мое яростное выражение, он швырнул жгут на кровать и поинтересовался:

– Что рассказал нам дедушка?

– То, что мы и ожидали. Меч у некроманта, – процедил я. – Некромант Хель знает где.

О черной метке я благоразумно промолчал. Зато неблагоразумно добавил:

– Гармовой, а вы, оказывается, еще и наркоман?

Вопрос был, что называется, риторическим. Капитан хмыкнул:

– В небе полная луна, княже. Ох, и повеселюсь я нынче, ох, и побегаю.

– Никуда вы не побежите.

С этими словами я стал спиной к двери.

– Отойди, сука.

– И не подумаю.

– Отойди!

В голосе капитана явственно послышалось звериное рычание. Я ухмыльнулся в его оскаленную рожу. Если уж придется выяснять, кто здесь главный, лучше сделать это прямо сейчас – а то выйдет, как у Ангантира с Хьорвардом. По счастью, оборотень не был мне братом.

Закинув башку, Гармовой завыл. Тело его выгнулось, затрещал позвоночник – и капитан вывернулся наизнанку. Я присвистнул. Вот оно, значит, как делается. Мелькнуло бурое и склизко-красное, и на месте Гармового ощерился здоровенный волк. Впрочем, нет – волка эта тварь напоминала только на первый взгляд. На второй – огромную крысу. Длинная морда, невероятной ширины пасть с рядом острых клыков, серая с рыжиной шерсть. Оборотень зашипел и присел, изготовившись к прыжку. Я потянул из ножен Наглинг, незримый сейчас для смертных. Волчара, впрочем, меч разглядел хорошо. Шипение его оборвалось резким и злобным рыком. Тварь попятилась к стене, буравя меня огромными зенками, в которых мелькали зеленые злые искорки. И – подчинилась. Кувыркнувшись через голову, волк приземлился на пол уже в человеческом обличьи. Как ни в чем не бывало, капитан прошел к кровати и плюхнулся на покрывало.

– Рубашку хоть наденьте, – сказал я, убирая Наглинг обратно в ножны.

– А че, кот, у тебя от моей мускулистой груди стояк наметился?

– Тебе, гляжу, отсосать невтерпеж?

Капитан заржал.

– Вот это по-нашему.

– Пасть захлопни, блатота.

– Мать я твою ебал…

Так переругиваться мы могли бы долго, но я решил свернуть дискуссию.

– Зачем вы эту дрянь колете?

Капитан сверкнул глазами.

– А ты, братан, попробуй. Вдруг понравится.

– Что вы из себя вечно какого-то урку корчите? – устало спросил я, садясь на вторую кровать. – Отцовская слава вам покоя не дает? Так отец-отцом, а ваши письма к матери я читал, между прочим. Незачем передо мной комедию ломать…

Гармовой вдруг сел на кровати и уставился на меня со странным, но хорошо знакомым мне выражением. Так смотрят на умственно отсталых писюнов, сморозивших очередную глупость. Так не раз смотрел на меня некромант.

– Что вы на меня так пялитесь?

– Пи-исьма? – протянул капитан. – Так вот они чем тебя купили. А я-то все думал: как же этот, чистенький, со мной, грязненьким, работать собрался? А он писем начитался. Вот, блин, умора.

– Вы о чем?

– Письма те писал рядовой духовицкого состава Лебедушкин М.К. за полпайки каши и хлеба осьмушку. И за то, чтобы я его, болезного, в жопу трахал не слишком больно.

Да твою же мать! Почему, ну почему я вечно так накалываюсь?! Вот вам и тайна изменившегося почерка, вот вам и радость графолога, вот вам и жопа с ручкой, и синее море, и старушка-мама. Не было никакого Жмыха, и Жуки никакого не было, все это я, идиотик добренький, сам себе вообразил и дрочил на эту прекрасную картинку, как рядовой Лебедушкин М.К. – на фотку Майи Песецкой. Сам он, мразь, был и Жмыхом, и Жуком, и плесенью, и гнилью, и всей той болотной мерзостью, против которой я тут затеял войну. Надо было, конечно, и виду не показывать, не радовать эту скотину, но я, задохнувшись, вылетел на балкон и полез за сигаретной пачкой. Пальцы задрожали. На ногу мне грохнулся серебряный портсигар.

– Эй, братан, ты в порядке? – проорал Гармовой из-за балконной двери. – Че это тебя так скорчило?

А вот запихну тебе эту серебряную дуру в глотку, и узнаешь, с чего, мрачно подумал я. И пожалел, что нету у меня под рукой некромантовой катаны.

Глава 3. Моя белая пайка

Вернувшись в Москву, я вызвал к себе побратимов и сказал им дословно следующее:

– Если я не приеду обратно… Не перебивать! Если я не вернусь, Нидавель-Нирр, в случае дедовской смерти, переходит к Ингвульфу. Все свитки я уже подписал и поставил печати. Ингре остается советником, и на него я переписал контрольный пакет акций. Братья и Нари, что бы не случилось, продолжают получать свою часть прибылей. Все должно идти как всегда.

Не раз я принимал решения, не посоветовавшись с ребятами, но впервые они мне не возразили. Рта не раскрыли. Не пикнули.

По замыслу, следовало передать Ингвульфу и перстень наследников Свартальфхейма, знаменитый Гёрдлинг, да вот незадачка: перстень сгинул в обвале вместе с моим приемным папашей, и их так и не удалось откопать.

Выслушав мой план, Гармовой сначала неистово обрадовался – очень уж в его вкусе получалась задумка – а потом так же резко поскучнел.

– Не придет он.

– Придет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Волк заворчал.

– Скажи лучше, сколько зверей у тебя в стае?

Сначала капитан долго вилял, однако все же разродился точным ответом:

– Две дюжины.

– Мало.

– Ты че, охуел? Да они вдвенадцатером кого угодно порвут, а уж если все вместе, разом, навалимся…

– Мало, говорю.

Я отправил заказ вниз, кузену Хродгару Черному. Для оплаты заказа мне пришлось расстаться со всеми личными сбережениями и со своей долей акций. Хорошо, что успел переписать основное на Ингри, а то совсем охреневший от жадности Хродгар потянул бы пальчики и к контрольному пакету. Вот и стал наследник Свартальфхейма нищебродом. Какой, впрочем, к Хель, я наследник?

Заказ прибыл через три недели, когда рощи под Москвой уже вовсю зеленели. Воробьи чирикали, как одуревшие. Коты отвыли свое в подворотнях и на пожарных лестницах, и все кошки ходили беременные, подметая асфальт отвисшими брюхами. Солнце пробивалось сквозь занавески. Мне было плевать и на воробьев, и на котов, и на солнце. Первые дни меня грызло отвращение к себе, но потом и оно исчезло, и осталась лишь тошнотная пустота. С такой пустотой в животе и в душе, наверное, самоубийцы бросаются с крыш, чтобы превратиться внизу в кровянистое месиво. Еще повсюду меня преследовал запах цветов. Он крался за мной по улицам, запрыгивал на балкон, вся комната моя пропахла цветами. Нарушение обонятельных центров, говорите? Я надеялся, что хотя бы в Тибете запах отстанет, сменившись чистым дыханием ледников, но и там все склоны были покрыты какими-то мелкими, то синими, то красными цветочками.

Стая поджидала нас в поселке мужественной девочки Тенгши. Я искренне надеялся, что за прошедшие месяцы молодая мать осуществила свой план и бежала прочь с этих проклятых гор. Зря надеялся. Вот она – стоит в толпе поселян, положив руки на плечи сына, смотрит на меня зло и испуганно. Поселковую площадь окружили волки Гармового, пока еще в человеческом обличьи, в военной форме с невнятными знаками различия и при оружии. Отпихнув одного из волков плечом, я подошел к Тенгши и сказал:

– Переведи своим то, что я сейчас скажу.

– Убийца! – не замедлила сообщить мне моя тибетская красавица, крепче прижимая к юбке сына.

– Пока еще нет. И не стану убийцей, если вы будете вести себя разумно и подчиняться приказам. Переведи.

В принципе, мог бы я использовать для перевода и доброго стукача Сакью Ишнорти: вон он стоит, задрав козлиную бородку, ежится на прохладном ветру. Поселян согнали на площадь в чем были, не дав прихватить даже верхней одежды. И я не возражал. Коли уж берешь заложников, делай это так, чтобы поверили: если не выполнят твоих требований, начнешь стрелять.

– Уважаемые жители деревни! – заорал я с непонятным садистским весельем в душе, – Мы с коллегами не собираемся причинять вам вреда, и вскоре вы сможете разойтись по домам и вернуться к своей повседневной трудовой жизни. При одном условии: если разыскиваемый нами преступник по имени Мистер Иамен, известный также как Охотник, явится сюда и добровольно сдастся. Если он этого не сделает, мы будем каждый день, повторяю – КАЖДЫЙ ДЕНЬ – расстреливать по одному человеку. Начнем…

Тут я радостно ткнул пальцем в окончательно съежившегося старосту.

– Начнем с тебя.

Староста, отлично понявший мои слова, мешком рухнул на землю и застонал от ужаса. Он-то не сомневался, что я исполню обещание. Я сомневался, а он нет. После того, как Тенгши прокричала перевод на кангпо, не усомнились и остальные жители деревни. Поднялся плач вселенский и вой. Матери закрывали руками головы детей, мужчины пытались спрятать за спину жен, охали старики – как будто я уже отдал приказ и сейчас их всех скосят автоматные очереди. Кто-то решился бежать и огреб волчьим прикладом в брюхо. Кто-то упал на колени и бился башкой о камни и грязь, молясь Будде. Меня, почему-то, при виде разгоравшейся паники все сильней и сильней разбирало свирепое веселье. Оглянувшись, я наткнулся на точно такой же, свирепо-веселый взгляд Гармового. Этот-то был в своей стихии. Сколько таких деревенек пожег он в Судане и в Сомали? Правду говорят – с кем поведешься… Я, кажется, усиленными темпами превращался в редкостную мразь. Клин клином? Меньшее зло? Увольте – от происходящего я получал садистское удовольствие. Так, наверное, радуется идиот, копаясь в собственной кровящей ране, поигрывая струнками сухожилий. Так радуется юродивый брошенным в него камням и плевкам, облепившим его харю. Любуйся, мир, на мое непотребство! Вот он я весь. Вот он я, скотина, вот он я, сволочь, вот он я, сын человеческий, радуйтесь – я ваша плоть и кровь…

Кажется, я расхохотался, и Гармовой озабоченно ткнул меня кулаком в бок.

– Ты, братишка, не увлекайся. Я знаю, оно в башку ударяет по первому разу. Чистый кайф, лучше наркоты. Но меру знай, а то с катушек поедешь. На хер ты мне чокнутый сдался?

– Пошел вон, тварь, – радостно ответил я, но смеяться все же перестал.

Проходя мимо меня, Тенгши подняла голову и плюнула мне в лицо. Я задумчиво стер плевок.

Оставив примолкшую в душном ужасе деревню за собой, я поднялся в скалы. У меня не было никакой уверенности, что Иамен сейчас ошивается где-то поблизости. В то же время, непонятно с какого перепою, я был твердо убежден, что некромант меня услышит. Забравшись на круто срезанный давним камнепадом валун, я приложил руки воронкой ко рту и заорал:

– Иамен, сволочь, выходи! Клянусь именем матери своей, высокорожденной Инфвальт Белое Перышко – если ты не придешь и не принесешь мне меч, я убью их всех!

«Всех-всех-всех» – откликнулось горное эхо.

«Убью», – тихо подтвердил я.

На горы спустился вечер. Подморозило, лужи сковало ледком. Я велел выдать деревенским, скучившимся на площади тесной группой, теплую одежду, питье и еду. Плакали дети. Кормящих матерей я все же отпустил по домам, хотя твердо был уверен, что утром мы кое-кого не досчитаемся. Жаль, что в деревне не нашлось достаточно большого здания, чтобы согнать туда всех людей. Если ночью ударит мороз, вместо заложников нам останутся трупы. Я приказал жечь костры.

У самого большого костра веселились волки. Они поджаривали целую ногу яка. Тошнотно тянуло паленым мясом. Звенели бутылки. Мне есть не хотелось. Я сидел на крыльце дома старосты, выходящего фасадом на площадь, и размышлял о крыльях.

Я помнил те, белые, на которых меня солнцевским рассветом несло над Москвой. Я помнил… ладно, оставим в стороне несостоявшееся любовное зелье, или что там было. Я помнил мягкий шепот тайской воды, помнил, как проплывали подо мной анемоновые поля и сновали мелкие пестрые рыбки. Сегодня днем, на площади, я тоже летел на крыльях. Красивые черные нетопыриные крылья с торжествующим шелестом разворачивались за моей спиной. Значит, бывает и так.

По ступенькам простучало. Я обернулся. Гармовой устроился рядом, вытащил расшитый бисером кисет. Вот уж не подозревал, что он увлекается народными промыслами. Капитан ловко свернул самокрутку, щелкнул зажигалкой и лишь после этого заговорил.

– Снег пойдет.

– Вижу.

– Померзнут люди.

– Тебе-то что?

Капитан хмыкнул.

– Останемся без заложников – чем некроманта за жопу будем брать?

– Ты – ничем.

Капитан стряхнул пепел и обернулся ко мне.

– Что-то он не спешит.

– Придет.

– А если не придет?

Я пожал плечами.

– Смотри, командир.

Он озабоченно глянул на собравшуюся у костра стаю. Не хватало четверых, отправленных в дозор. Еще двое сторожили вертолет.

– Смотри.

Он легко поднялся, отщелкнул окурок и пошагал к костру. Что-то такое сказал своим, те загоготали. Любят старшого. Любят-то любят, но непонятно, насколько он их мог контролировать. Как бы не перерезали они мне всех деревенских…

Я поглядел на часы. Стрелки неуклонно ползли к двенадцати. Когда я поднял голову, перед крыльцом обнаружилась Тенгши. Сына с ней не было.

– Ну, что ты хочешь мне сказать, красавица? – развязно поинтересовался я. – Пожелать, чтобы Мистер Охотник вышиб мне и второй глаз? Наградить страшным проклятием, от которого черви сгрызут мои кости?

Она молчала. С неба посыпался мелкий снег, оседая на ее полушубке белыми звездочками.

– Ну?

– Он не придет.

– Что?

Тенгши медленно подняла к лицу покрасневшие руки, погрела дыханием.

– Мистер Иамен не придет.

– Откуда такая уверенность?

Она уставила мне в лицо черные раскосые глаза. Красивая девочка. Как жаль…

– Мистер Иамен появился в деревне три недели назад и вошел в дом старосты. Они сильно повздорили. Я хотела вмешаться, но меня не пустили родители. Они заперли меня в доме, привязали веревкой дверь. Остальные собрались у дома старосты. И когда Охотник вышел, принялись швыряться в него камнями и грязью.

– Узнаю людскую благодарность, – пробормотал я. – Только вряд ли камни и грязь его остановят.

– Нет. Но, когда Мистер Иамен покинул деревню, староста призвал из горного храма просвещенного монаха. Монах начертил на камнях, окружающих деревню, мандалы и святые знаки. Мистер Иамен не сможет подойти к деревне ближе чем на две мили.

Я присвистнул и почесал в затылке. Вот так незадачка.

– А если стереть эти знаки?

Женщина молчала.

– Ты знаешь, какие камни пометил монах?

Она помедлила и кивнула.

– Сможешь мне показать?

Тенгши молчала.

– Послушай, девочка, я ведь и вправду не хочу никого убивать. Что бы ты обо мне ни думала. Мне нужен только некромант… Мистер Иамен. И даже его я убивать не собираюсь. Он забрал у меня одну вещь… как только он мне отдаст эту вещь, я его отпущу. А вот если он не появится…

Я спрыгнул с крыльца, крепко взял ее за плечо и развернул лицом к площади.

– Видишь этих людей у костра? Так вот, никакие они не люди. Они звери. Оборотни. И единственное, что удерживает их от того, чтобы начать резню – это убеждение, что твой Мистер Иамен раньше или позже сюда заявится. Если этого не произойдет… я за них не отвечаю.

Я не стал уточнять, что это не совсем так. Если бы волкам приспичило тут порезвиться, они сильно бы об этом пожалели. Однако сильно пожалел бы и я. С двумя дюжинами – будем честными – мне не справиться. Так что, в итоге, не так уж я и уклонился от истины.

Тенгши выдрала у меня руку и снова кивнула.

– Покажешь?

– Да.

– Тогда пошли.

Мы нырнули в темноту за домом старосты. Если я что-то помнил об охранных знаках, достаточно было стереть один, чтобы рухнула вся стена. Не так уж много работы.

У последней, ближней к скалам хижины тусовался один из волков. Часовой угрюмо поглядывал в направлении площади, где гуляли его товарищи. Заметив нас, волк подобрался, но тут же расслабился и опустил автомат.

– Мы прошвырнемся с девочкой.

Волк осклабился и пожелал мне успеха. Тенгши едва ощутимо вздрогнула: неужели девчонка и вправду полагала, что я намерен ее изнасиловать? Хорошенькую же я заработал репутацию, ничего не скажешь…

На камнях за деревней белел снег. Снег засыпал хрупкие стебельки травы, лишь недавно пробившиеся из морозного плена. Я не понимал, как Тенгши находит дорогу – по мне, все эти скальные россыпи выглядели совершенно одинаково. Подобрав юбку, та карабкалась с камня на камень, кое-где оскальзываясь – я подхватывал ее под локоть, и она каждый раз стряхивала мою ладонь. Мы отошли, наверное, уже метров на четыреста. Отсюда деревня смотрелась темным пятном, наростом мха на плече горы, и лишь в центре прыгал огонь: разведенные на площади костры. Если бы не мое хорошее ночное зрение, я бы уже сто раз оступился и свернул себе шею. А так гора серела передо мной, в небо – чуть темнее земли – возносилась ее укрытая снегом вершина. Наконец, мы выбрались на относительно ровную площадку – то ли ложе бывшей реки, то ли просто каменную осыпь. Тенгши остановилась и ткнула пальцем вперед.

– Где?

Она указывала на большой черный валун. Никаких мандал и знаков я с такого расстояния не разглядел. Оставив Тенгши у края площадки, я направился к скале. Нет, точно, никаких знаков. Я решил, что женщина ошиблась, но на всякий случай наклонился ближе. И тут плечо мое опалило болью. Я отшатнулся. Тенгши, незаметно подкравшаяся ко мне со спины, снова занесла нож и выкрикнула что-то на родном языке: должно быть, проклятье. Я легко перехватил ее руку. По моему левому рукаву стекало теплое, куртка быстро промокала. Я подтащил девчонку поближе и прошипел ей в лицо:

– Дура! Если бы я здесь сдох, от твоей родни к утру и клочка бы не осталось. Всех бы сожрали, всех…

Девка снова плюнула мне в физиономию. Я усмехнулся, должно быть, зло и криво, прижал Тенгши к себе и крепко поцеловал. Она забилась. Рывком я притиснул девчонку к скале, задрал юбку. Облапал теплую кожу ее бедра – плоть, Хель побери, такую мягкую и податливую… Девчонка кричала. Меня снова подхватило темным нетопырьим потоком, я разодрал ее одежду – вывалилась бело блестящая грудь, я сжал эту грудь в ладони, ощутил твердый набухший сосок, кажется, впился в него зубами, десны омыло соленым…

И тут меня оторвало от девушки и так приложило башкой о камень, что из глаз посыпались разноцветные искры. Я рухнул на четвереньки, мотая головой.

И знакомый, ненавистный голос процедил сзади:

– Каждый раз, когда я снова встречаюсь с вами, Ингве, вы мне все гаже и гаже.

Я крутанулся, вскочил – горы качнулись, но я удержался на ногах. Уперся спиной о камень и вытянул Наглинг из ножен.

– Какое огорчение, – процедил я с не меньшей долей яда, слизывая с губ кровь.

Кровь сочилась из разбитого лба. Я искоса взглянул на Тенгши. Женщина сидела под скалой, пряча в коленях лицо. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

– Но и вы, Иамен, не образчик рыцарства, – сказал я, снова глядя на некроманта.

Он так и не вытащил из ножен свою катану. Не оборачиваясь, колдун скинул с плеча куртку и швырнул Тенгши, и добавил несколько слов на кангпо. Та с трудом поднялась, цепляясь руками за валун, прикрыла курткой обнаженную грудь и медленно, спотыкаясь, пошла к деревне.

– Выманить меня из поселка с помощью глупой девчонки, да еще велеть ей меня зарезать – это, конечно, вершина благородства, – продолжил я.

Иамен смотрел на меня без выражения. Наконец удостоил ответом:

– Конечно, я не приказывал ей вас убивать. Не представляю, как она достала нож. Похоже, вы ей крайне отвратительны.

– Похоже, – сказал я, – вам все же придется, говоря куртуазно, скрестить со мной клинки. Ну как, готовы сразиться за честь дамы?

Я поднял Наглинг, блестевший зло и холодно. Такая же холодная ярость клокотала во мне.

– Штаны застегните, герой.

– А что, щепетильность не велит вам вступать в бой с противником, у которого портки расстегнуты?

Некромант отошел на пару шагов и уселся на камень, выставив перед собой ножны с катаной.

– Перестаньте выламываться, Ингве. Я вам не нянька и не школьный учитель. Вы хотели со мной поговорить? Говорите.

Хотеть-то я хотел, да не при таких обстоятельствах. Почему-то мне, дураку, представлялось, что Иамен заявится в деревню при свете дня, эдакий одинокий самурай, защитник обиженных и угнетенных – тут-то мы его и сцапаем. А что я мог сказать ему сейчас? «Отдайте меч»? Ага, разбежится и отдаст. Потом догонит и отдаст еще раз. Так и не придумав ничего лучшего, я застегнул штаны и сел на камень напротив. Набрал в горсть снега, отер лоб. Наглинг положил на колени.

– Мы с вами, Иамен, находимся в крайне двусмысленном положении. Внизу, в деревне, сидит волчья стая.

Хорошо, что у меня хотя бы хватило ума не уточнять числа волков.

– Вы можете меня сейчас убить, допускаю. Только волков это не остановит, а, напротив, разозлит. Вы можете даже попытаться взять меня в заложники и начать с ними переговоры, однако, насколько я знаю Гармового, на сохранность моей шкуры ему глубоко плевать. Он до сих пор уверен, что и сам прекрасно управится с мечом. Тирфинг вы мне, похоже, отдавать тоже не собираетесь. И какие будут предложения?

– Я не собираюсь ни убивать вас, ни брать в заложники, – ответил некромант, – Я пришел сказать, что меча у меня нет и отдать его вам я не могу.

– А где меч?

– В ножнах.

Я подавил желание вскочить с камня и удавить собеседника.

– Вы понимаете, что так мы с вами ни до чего не договоримся?

Иамен промолчал.

Ветер усиливался. Снегопад медленно, но верно превращался в буран. Снег засыпал плечи некроманта. Наверное, ему было холодно. Мне так точно. Валун морозил зад. Я встал, развернулся и пошел вниз.

– Вы их не убьете.

Я оглянулся.

– Убью, Иамен, убью. Не вам одному полосовать невинных налево и направо. Кстати, не поделитесь ли адреском того ведомства, где вам выписывают индульгенции?

Некромант не ответил. Я подождал немного и стал спускаться к деревне. Служивый на шухере ухмыльнулся мне во всю пасть и выставил большой палец. Мне очень захотелось отрубить этот палец заодно с рукой.

Рассвет пробрался в деревню украдкой, как кошка к хозяйской тарелке. Рассвет позолотил крыши, выбелил выпавший за ночь снег, розовым мазанул по далеким склонам. На рассвете я вышел из деревни и, став лицом к горе, проорал:

– В последний раз тебя, сука, прошу: отдай меч.

Ответом мне было молчание. Даже эхо заткнулось.

Я вернулся на площадь. Площадь просматривалась со скал хорошо, так что я был уверен: зрелища некромант не упустит. Два наемника выволокли вперед трясущегося, как желе, старосту, швырнули передо мной на колени. Он что-то такое пытался бормотать, давясь слюной и слезами, но я не слушал. Вытащил свою «беретту». Передернул затвор. Приставил ствол к затылку старика. Бежали секунды. Секунды бежали. Секунды сливались в минуты. Одна минута. Полторы. Ко мне сзади подошел Гармовой и тихо и зло сказал:

– Если ты сейчас, падла, не выстрелишь, я за ребят не отвечаю.

Мало ли я убивал людей? Немало. Но всегда за дело – или мне так казалось. Или в приступе ярости, бывало и такое. Хладнокровно, выстрелом в затылок – ни разу. Ни разу, господа.

Я опустил пистолет и так же тихо ответил.

– Уберите это чмо обоссавшееся. Будем поднимать ставки. Приведите девчонку.

Гармовой кивнул и что-то гавкнул своим. Причитающего старика уволокли. Во что я ввязываюсь, асы и альвы мои, во что?!

Тенгши шла сама. Она была бледнее обычного, да, но не белее, чем прошлой ночью. Отпихнув удерживающие ее руки, она аккуратно одернула юбку и опустилась на колени, затылком ко мне. Волки сзади заржали – похоже, часовой в красках описал им нашу ночную прогулку. Зачем она вернулась в деревню? Неужели это ей приказал некромант? Зачем? Полагал, что после вчерашнего у меня рука не подымется? Зря полагал. В толпе деревенских послышался шум. Отчаянно завыла женщина. Мать?

Девушка держала спину очень прямо и глядела на спуск в долину. Что она видела там – несбывшийся бар с веселыми матросами? Счастливое свое, теплое и сытое будущее? Будущее, которое вот сейчас я разбрызгаю по чистому с утра снегу кровавой слякотью? И, задрав в бессильной злобе лицо к небу, я заорал:

– Да появись же ты, сволочь! Я выстрелю!

Небо глядело на меня светло и холодно. Очень знакомый взгляд. Я стиснул зубы и надавил на спуск. По руке брызнуло теплым. Я недоуменно уставился на бело-красные капли. Не надо было так близко к затылку ствол держать, подумал я, и принялся утирать руку и пистолет рукавом куртки. Я не сразу услышал, как сзади завопили. Я не сразу поднял голову. А когда поднял…

Он шел совершенно так, как мне представлялось. Он почему-то шел из долины, и наконец я понял, на что смотрела Тенгши, за каким черным пятном на белом снегу она следила, когда моя пуля взорвала ее мозг. Почему же я не заметил раньше, он ведь был так ясно виден, черный штрих на белом, ясно очерченный силуэт на камнях? Он шел совершенно не скрываясь, и это было глупо, Хель, невероятно глупо – ему следовало бы появиться со скал, возникнуть на площади чертиком из табакерки, перерезать наши кордоны и прокрасться на чердак одного из домов. С ледяной, навсегда, казалось, заморозившей губы улыбкой я припомнил слова Отто. Что-то вроде «он не намного мудрее и старше вас». Да, на его месте я шел бы ровно так же. На площади поднялась суета, заревел двигатель вертолета. За моей спиной послышались редкие хлопки, будто в микроволновке рвался поп корн. Я обернулся. Людей на площади не было. Люди разбежались. На снегу, прижимаясь брюхами к земле и нервно поводя хвостами, рассыпалось два десятка волков. Гармового я отличил по серой с рыжими подпалинами шерсти. Он стоял сзади, вытянувшись, вытянув вверх морду, и хрипло выл приказ. Волки сорвались с места и помчались вниз по склону. Одновременно в небо взмыл вертолет. А я, как дурак, все еще торчал столбом у тела Тенгши, и густая кровь все еще капала в снег с моей руки и со ствола «беретты». И тогда я выронил пистолет, обтер ладонь о ткань куртки, чтобы не скользила, и уже на бегу выхватил из ножен Наглинг. Я несся вниз, к центру свалки, где визжали и рявкали волки, где сверкало серебро катаны, бросая на снег красные росчерки звериной крови, я летел на крыльях свирепой радости – радости без капли веселья. Потому что я бежал убивать. Или умирать. Все равно.

Я вломился в кипящую завывающую бучу, и волки передо мной рассыпались. Два серых трупа уже валялись недвижно, еще несколько зверей корчились в смертных судорогах – мало, говорил я вам, капитан Гармовой. Мало. На чистом клочке стоял некромант. Он стоял, держа катану чуть на отводе, и смотрел на меня, и впервые я увидел в глазах его живую человеческую ненависть. Рот мой все еще раздирала безумная ледяная улыбка, и с этой улыбкой, подняв Наглинг, я ринулся в бой. Бой наш продолжался меньше секунды. Одним быстрым движением некромант подвел катану под лезвие Наглинга и резко ударил вверх. От силы удара кисть моя и предплечье мгновенно онемели. Меня швырнуло на землю. Наглинг, описав в воздухе красивую сверкающую дугу, зазвенел о камни. Иамен небрежно отмахнулся от кинувшегося на него волка – зверюга взвизгнула и поползла назад, оставив на снегу кровавый обрубок лапы – и, незаметным и длинным шагом сократив расстояние между нами, некромант снова занес катану. Я не увидел его движения. Увидел лишь ударивший мне в глаз серебряный блеск, нависшее брюхо вертолета, услышал рев мотора – и, сливаясь с блеском катаны, на моего противника рухнула серебристая сетка. И случилось невероятное. Катана, черкнув в воздухе, распорола сетку надвое. Ни один металл, никакая сталь не разрубит мифрил!

– Еще! – заорал я в панике. – Кидайте все!

Из дверцы вертолета полетела целая стопка сетей. Некромант пошатнулся. Этого мне хватило. Вскочив, я протаранил головой клубок сетей и сшиб Иамена с ног.

Дальше уже все было просто. С хлопками выжившие волки обернулись, и мы быстро и деловито запутали бьющегося в сетях Иамена. И началось веселье.

Как мы его били! Били ботинками, били прикладами. Особенно здоровый волчара подобрал огромный камень и трижды обрушил его на то место, где, по замыслу, была некромантова голова. Когда он поднял камень в четвертый раз, я его оттолкнул:

– Не убей, зверина. Он нужен мне живым.

Били его, наверное, полчаса, до тех пор, пока сетка дергалась разве что от наших ударов. И даже когда серебристый – то ли куколка бабочки, то ли саван – сверток уже лежал неподвижно, отдувающиеся волки не поспешили распутать сеть.

– Может, так в вертолет и погрузим? – предложил один из зверей.

– Ты что, кретин? Он же очухается.

Гармовой взглянул на меня и с ухмылкой предложил:

– Вот ты, князь, и распутывай.

Я подошел к комку сетей. Где-то там, внутри, таилась моя серебряная быстрая смерть. Встав на колени, я принялся разворачивать сетку.

Конечно, он потерял сознание. Некромант не был неуязвимым. Мифрил предохраняет от лезвия меча или от пули и отчасти гасит силу удара, но вместо лица у нашего пленника была распухшая кровавая маска. Катану он так и сжимал в кулаке, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разжать пальцы. Кажется, волки вокруг вздохнули с облегчением.

Мы связали ему ноги, в рот запихнули кляп, руки спутали пластиком. И загрузили в вертолет. Гармовой нерешительно оглянулся на деревню.

– Может, отпустим ребят погулять? Они сейчас злые. Пять трупов…

Он недоверчиво покачал головой.

– Я вас предупреждал.

– Ты-то не больно развоевался, воитель. Если бы не сетка, выпустил бы труповод из тебя кишки.

– Ну и правильно бы сделал.

– Чего?

– Не чего, а грузитесь. И трупы приберите.

Гармовой пожал плечами.

– Как скажешь, начальник.

Перегруженная машина – даром что транспортник – взревела винтами и пошла прочь от деревни. Я выглянул из дверцы, щурясь от налетевшего ветра. Жители поселка медленно выбирались из домов. Несколько собралось у трупа Тенгши. Я не стал разглядывать, что там происходит, и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл наконец свой единственный глаз. В воцарившейся под веками шумной тьме я все пытался сообразить, почему Иамен не убил меня ночью. Казалось бы, так просто: нет героя, нет проблемы. Тем более один раз он уже пытался, почему бы не повторить попытку? Естественно, двигало им не душевное благородство. Тогда что? Неужели Однорукий соврал, и у господ Высоких есть запасной вариант? И так мне захотелось сказать этому запасному варианту: слушай, брат, держись ты от них подальше… А самому-то что мешало?

В городишке Паданг, где волки устроили временное логово, к нашему приезду неплохо подготовились. А именно, сняли старое, полуразваленное здание полицейского участка, некогда совмещенного с тюрьмой. Тюрьма уже тридцать лет как переехала в новые хоромы – но мы не гонялись за красотой или удобством. В подвале сохранились камеры со сплошными железными дверями – надежными, добротными, не то что хилые решетки современных кутузок. В небольшом зале, судя по пыльным остаткам мебели – бывшей канцелярии – оборудована была и необходимая в нашем деле комнатка. Комнатка содержала полный набор инструментов, несколько отдающий средневековьем, однако вполне действенный. Среди инструментов преобладали клещи, разнообразные зажимы, молотки и железные пруты. Для подогревания железа до нужной температуры в комнатке поставили жаровню. Имелась там и почти настоящая дыба, сооруженная на основе какого-то спортивного тренажера. Верхняя планка дыбы скользила вверх по центральному стержню станка при повороте лебедки. Чем не последнее слово пыточной техники?

Мы оставили Иамена валяться в камере до следующего вечера, как пояснил Гармовой, чтобы девочка созрела. Сам капитан разве что не приплясывал. Любимое дело! Я быстро охладил его пыл, сказав, что для начала с пленником пообщаюсь сам. Гармовой прищурился:

– Ага. И ребрышки, князек, ты ему будешь ломать? И ногти выдирать? Рученьками своими белыми?

Рученьки белые у меня чесались давно, поэтому я развернулся и с разворота съездил бравому капитану в рыло. Скотина хрюкнула и мешком свалилась на пол. Благо, подчиненных его поблизости не было, и авторитет вожака не пострадал. Сам я, не дожидаясь, пока капитан соскребется с бетона, ввалился в сортир и запер дверь. Над умывальником тускло посвечивал осколок зеркала. Я протер стекло, но все равно ни хрена ни увидел. Невидимкой заделался. То-то бы незабвенный Карл Маркович порадовался: наконец его худшие ожидания оправдались, и деловой партнер перестал отражаться в зеркалах. Я подошел к стенке, положил на нее ладони и несколько раз треснулся башкой о холодную штукатурку. Отбитая штукатурка посыпалась на пол. Из ссадины на лбу вновь потекла кровь. Болело порезанное Тенгши плечо. Сильно болело. Странно, на мне же все заживает обычно, как на собаке. Или покойница и впрямь прокляла лезвие?

В камеру за Иаменом я не пошел, и как его к дыбе прилаживали, тоже не смотрел. Гармовой вывалился из избы-пытальни в сопровождении одного из своих головорезов, отвесил мне шутовской поклон и еще добавил:

– Прошу.

Следа от моей зуботычины на чеканном его лице не наблюдалось. А жаль.

Зато на лице Иамена явственно читались следы всех щедро отвешенных ему пинков и затрещин. И парочка новых кровоподтеков, кажется, прибавилась – видно, пока тащили его вверх по лестнице, некромант пытался сопротивляться. Ну и зря.

Я вошел, захлопнул дверь и встал перед дыбой, сложив руки на груди. Самая та поза для инквизитора. Некромант поднял голову и посмотрел на меня без особого интереса. Один глаз у него совершенно заплыл, второй подернулся красными прожилками. И не было, Хель побери, не была у него на лице ни следа той ненависти, которая так бы мне сейчас помогла. Скука – пожалуй. Отвращение – возможно. Но не ненависть.

Что говорят в таких случаях? «Покайся, грешник, в своих злодеяниях?» «Ваша карта бита, гроссмейстер, отдавайте Грааль?» «А ну, Иван, быстро-быстро сказать, где прячутся рюсиш партизанен?» Я не знал. Возможно, знал Иамен, но помогать он мне явно не собирался. И я довольно жалобно пробормотал:

– Иамен, какого ётуна мы с вами маемся дурью? Зачем вам все это понадобилось? Отдали бы мне поганый меч, и дело с концом. Девочка из-за вас погибла.

Последние слова несколько оживили некроманта. Он снова вскинул голову, и единственный – как и у меня, правый, – здоровый глаз сфокусировал на мне.

– Из-за меня?

– А из-за кого же?

– Отрадно наблюдать за работой вашего так называемого рассудка.

– Перестаньте трепаться. Хотя бы сейчас. Это уже не смешно. Тенгши погибла из-за вас. Не хотел я в нее стрелять…

Я понял, что оправдываюсь перед пленником, растянутым на дыбе. Нет, срочно меня в гвардейскую школу, срочно. Техника допроса – главнейшее из искусств.

Иамен усмехнулся. Зубы у него были окровавлены, два так и вообще отсутствовали. Усмешка получилась жутенькая.

– Не хотели бы, Ингве, не стреляли. Повторяю – я вам не нянька и не отец-исповедник. Учитесь хотя бы нести собственную вину, не переваливая на чужие плечи. Она с вами будет до могилы. Или до тех пор, пока не научитесь забывать.

Так. Этот козел мне еще и проповеди читает. Святой отец, аббат наш Хаббад.

– Как вы забыли о Фрице, Карле и как его там… Гельмуте? Как насчет Нили? Тоже не помните?

На меня медленно снисходила благословенная ярость. И тут некромант мне сильно помог.

– Ваш Нили был подонком, – сказал Иамен.

Я прыгнул к лебедке и крутанул ворот. Кажется, с непривычки слишком сильно, потому что чуть не оглох от крика. Я поспешно отвел рычаг назад. Не хватало еще руки ему оторвать в первые пять минут допроса. Оставив лебедку в покое, я подошел к Иамену и выплюнул в его перекошенное болью лицо:

– Нили был в сто раз лучше вас. И любого из тех, кого вы защищаете.

Иамен с усилием втянул воздух и повторил:

– Нили был подонком. Он был вашим верным цепным подонком, но истины это не отменяет.

– А у вас что, приоритет на истину? Что такое, по-вашему, истина?

Опять я говорил не то. Некромант не замедлил этим воспользоваться:

– Истина – это то, что вы, Ингве, надавили на спуск. И от этого из ствола вылетела пуля. От чего, в свою очередь…

Отвернувшись, я швырнул на старательно раздутые уголья жаровни железный прут. Иамен замолчал. Надо не забыть нацепить асбестовую перчатку, подумал я, а то как бы самому без руки не остаться. Не оборачиваясь, я спросил:

– Скажите, Иамен… Вы пытались меня убить или не пытались?

– Пытался. Если это вас утешит.

– Меня не надо утешать.

– А по-моему, – мягко прозвучало из-за спины, – надо, Ингве. Герои плохо приспособлены для палаческой работы. Лучше предоставьте дело профессионалам.

Я крутанулся на месте и со злобой на него уставился.

– Вам что, так не терпится умереть?

– Если говорить о смерти, то намного скорее меня измордуете ненароком вы. Вы же не умеете ни черта.

– А вы умеете?

– Умею.

– Отлично. Если я не буду уверен, куда ставить зажим, попрошу вашей консультации.

Железка между тем разогрелась вовсю, до малинового жара, но хвататься за нее мне пока совершенно не хотелось.

– Если вы пытались меня убить, почему не убили? Позавчера, например?

– Потому что не судьба.

– При чем здесь судьба?

– При том, Ингве, при том. Я стреляю довольно порядочно, а уж с пяти шагов и точно бы не промахнулся. Однако вы выжили.

– Зачем?

– Зачем что?

– Зачем выжил?

Некромант, кажется, удивился.

– А вот этого я, извините, не знаю. А вам хотелось бы умереть?

Хель, о чем мы говорим?! Я должен ведь спрашивать о мече… Между тем уста мои, тяжелые, как мрамор, отверзлись и сами по себе изрекли:

– Не знаю. Возможно.

– Вы уж определитесь. Я, к сожалению, ничем вам в разрешении этого вопроса помочь сейчас не могу.

Правильно, издевайся. Еще немного посмотрев на калеющюю железку, я, не оборачиваясь, спросил:

– Скажите честно. Вы поили меня любовным зельем или нет?

– Я точно не поил.

– Хорошо. Ваши подручные.

– Почему это вам так важно?

– Если спрашиваю, значит, важно.

– Ладно. Признаюсь. Поил.

– Для чего?

Некромант молчал. Я подошел к дыбе и крутанул ворот лебедки. Тело его вздернулось вверх. Я видел, что он пытается удержать крик – однако удержать не сумел, и крик разнесся по комнате, отражаясь от высоких стен. Капитан Гармовой наверняка искренне радуется сейчас за дверью моим успехам. Подержав Иамена немного в этой нелепой растяжке, я ослабил ворот.

– Повторяю вопрос: для чего?

– Вы быстро учитесь, Ингве, но плохо пока разбираетесь в психологических типах заключенных. К примеру, ваш друг Гармовой сейчас на моем месте бы грязно выругался и попытался отгрызть вам ухо. Вы, скорее всего, гордо бы промолчали.

– А вы?

– А я, как вы видите, читаю вам лекцию по технике ведения допроса.

На сей раз я растянул его так, что крик успел перейти в негромкий стон. Очень странно было слышать эти жалобные звуки из уст некроманта. Как-то слишком по-человечески. Меня это доконало, и я вновь опустил верхнюю планку. Иамен повис, хрипло и жадно дыша. По лбу его катился пот. Тощие ребра, сплошь в синяках и кровоподтеках, тяжело вздымались. «Что я творю?!» – сказал кто-то трезвый в глубине моего сознания. Я попятился к двери. Неожиданно некромант заговорил:

– Я хотел преподать вам урок. Это было довольно жестоко с моей стороны.

– Что? Зелье?

Он тряхнул головой, сбрасывая соленые капли с ресниц и со лба.

– Какой, в Хель, урок?! – заорал я, – Не пей, сестрица, из копытца, козленочком станешь?

– При первой нашей встрече мне показалось, что вы, Ингве – что-то вроде маленького избалованного мальчика, привыкшего любить лишь собственные прихоти. Я ошибся, так что шутка с зельем и вправду вышла паршивая.

– Теперь вы поняли, что я не маленький избалованный мальчик? Или что никаким любовным зельем мне уже не помочь?

Он молчал, кажется, утратив ко мне всякий интерес.

– Почему вы не хотите, чтобы я перерубил ствол Ясеня?

– Потому что тогда мир погибнет, – бесстрастно ответил некромант.

– А если нет, сгниет.

– Папаша ваш, может, и сгниет. Ясень сгниет. А с миром ничего не сделается. Мир не ограничивается горсткой старых бородатых вояк и их ущербных потомков.

– Где вы прячете меч?

– Нигде я его не прячу. Я сказал вам ясно – нет у меня меча.

– Вы врете, – ответил я и взялся за раскаленную железку. Рукой. Без перчатки.

Нет, рука не сгорела – все же я был наполовину свартальв, а наши кузнецы выхватывают мечи из горна голыми ладонями. Однако паленым все же запахло. Некромант с изумлением на меня смотрел.

– Это что, новый метод ведения допроса? Палач пытает сам себя, допрашиваемый от ужаса выдает все секреты? Ингве, вы лучше приют сиротский проспонсируйте, если так уж вас замучило раскаяние…

Тут-то я и огрел его по ребрышкам раскаленной железной кочергой. Крику было… Когда вопли малость поутихли, я снова положил железку в жаровню, раздул угли и только затем обернулся к нему.

– Где меч?

Некромант молчал.

Подумав, я взялся за плоскогубцы.

– Как специалист, Иамен, подскажите: какой палец лучше ломать первым?

– Свой собственный.

– Как скажете.

Я запихнул в плоскогубцы указательный палец левой руки и сдавил рукоятки. Было больно.

– Прекратите юродствовать, – сказал Иамен. – Если вы хотели меня убедить в собственной невменяемости, вам это удалось.

– Ошибаетесь. Я как раз пытаюсь остаться в здравом уме.

Я надавил сильнее и взвыл. Кость хрустнула.

– Прекратите!

– Вы не любите, когда другим больно, так ведь, Иамен?

– Я не люблю, когда ломают вещи. Тем более, вещи, сделанные не вами.

Я швырнул плоскогубцы в жаровню и, кривясь от боли в руке, прошипел:

– А что вы любите?

Ответа я не ожидал. Однако некромант, усмехнувшись, ответил:

– Я люблю слушать песню жаворонка на рассвете.

После фиаско с первым допросом в избу-пытальню я больше не заходил. Иногда подбирался к двери и слушал вопли Иамена (с каждым днем они делались все тише – силы у некроманта кончались) и радостное рычание Гармового и его своры. Те перед каждым допросом накачивались дурью и балдели вовсю. Палец я замотал обнаруженным в сортире столетним бинтом. Им же замотал и обожженную руку. Бинт немедленно покрылся грязью, и теперь я смахивал на бомжа, доставленного в приемный покой госпиталя с обморожением конечностей.

Гармовой, увидев мои боевые раны, не сказал ничего (ученый, скотина), зато многое, видать, подумал. Ну и хер с ним. Я валандался по пустым верхним этажам, заставленным какими-то бесконечными рядами ящиков, сейфов, засыпанным бумагой и шелушащейся краской. Из-под ног моих разлеталась пыль. С улицы доносились гудки автомобилей, велосипедные звонки, говор, смех, шарканье подошв по асфальту. На улицу мне не хотелось. Один раз в ту комнату, которую я уныло мерил шагами, залетел воробей, птичка малая. Залетел, почирикал, нагадил на подоконник и вылетел восвояси. Хотел бы я быть этим воробьем.

На седьмой день стоны некроманта совсем уже не слышались за восхищенным уханьем команды Гармового. Дождавшись, пока веселье окончится и Иамена снова запрут в его камере, я спустился по лестнице в тускло освещенный подвал. Поглядел в зарешеченное окошко и ничего не увидел. Предположив, что мистер Иамен вряд ли затаился у двери с мыслью огреть первого вошедшего по черепу (да и чем огревать-то? парашей?), я отпер замок и вошел. Иамен валялся у самого порога – волки не удосужились даже отнести его подальше, в угол, где на пол брошен был тощий и грязный полосатый матрас. Зато не забыли нацепить наручники. В камере омерзительно воняло. Над ведром, заменявшим ту самую парашу, кружились мухи. Некромант был давно и прочно в отключке, и я сделал мысленную заметку: надо проверить, в сознании ли он хотя бы на этих их допросах. С окосевших от наркоты глаз могут и не разобрать. Я сел у стены неподалеку от лежащего, подтянул колени к подбородку и пригорюнился. Мушиное жужжание становилось все назойливей. Мигала слабосильная лампочка. Через некоторое время мне уже казалось, что не Иамен здесь узник, а я, что это не за ним, а за мной вскоре явятся волки для свежей порции издевательств. Я, кажется, даже слышал их шаги, отстукивающие в коридоре, посылающие по сырому подземелью эхо, да-да, слышны, слышней. И вот подходят. Шаги все ближе падают в тиши, как будто отчисленье производят моей несостоявшейся души – из тех краев, где жилось и любилось, из тех краев, где, расточая свет, душа моя пропащая делилась всем тем, чего в ней, кажется, и нет. И в те края, где серые казармы за рядом ряд потянутся, стройны, и где бесцеремонные жандармы со мною делать все вольны. Вольны…

– Ингве!

Я очнулся от ступора. Некромант сидел, опираясь об изгвазданный бетон скованными кистями рук, и смотрел на меня, как мне показалось, с легким ужасом.

– Что?

– Ничего особенного. Просто вы качались и бились затылком о стенку, как в трансе, притом декламируя стихи. Извините, я не узнал авторства.

– Наверное, автор – я.

– Вы пишете стихи?

– Нет, не пишу я стихов. По-моему, я схожу с ума. Но вы мне очень кстати напомнили…

Я полез в карман и извлек тощую тетрадку, ради которой, собственно, и спустился в подвал. Бросил ее на пол рядом с Иаменом.

– Вот. Думал, вы захотите получить их обратно.

Иамен придвинул тетрадку к себе.

– Где вы это откопали?

– А то вы не помните? У Отто.

Я посмотрел на его пальцы и спросил:

– Перелистать для вас?

– Спасибо, не стоит.

Тут в коридоре и вправду послышались шаги, и на пороге объявился Гармовой. Дверь, кстати, за собой я запереть забыл.

– Какая сука… – начал капитан и быстро осекся, заметив начальство.

Некоторое время он на меня пялился, а затем широко и понимающе ухмыльнулся. Я встал с пола, отряхнул штаны.

– Вечерний сеанс пыток отменяется. Пойдите, огорчите своих голубков.

Я вышел из камеры вслед за капитаном и, затворив за собой дверь, тщательно запер замок. Когда мы отошли дальше по коридору, капитан жизнерадостно хлопнул меня по плечу и высказался:

– А ты, фон Клаус, не такой уж лопух. Как я не додумался! Добрый коп – злой коп, это ж в прописях. Ты у нас для доброго копа самое оно.

«Когда же ты сдохнешь, скотина?!» – кажется, вслух простонал я и взбежал по лестнице. Гармовой проводил меня недоуменным взглядом.

Терпение мое лопнуло на десятый день.

Утро началось с того, что капитан, бодрый и свежий, хоть прям сейчас на смотр общевойсковых частей, подкатился ко мне с радостной, почти молитвенной улыбкой.

– Чего вам надо? – мрачно спросил я.

Я как раз собирался побриться при помощи мистического осколка зеркала и раздумывал, как бы проявить в нем свою персону.

– Есть идея.

– Горю желанием ее выслушать.

Гармовой, не обращая внимания на мой саркастический тон, продолжал:

– Помнишь то письмо? Ну, милый Генрих, милый Дитти, отсосать ли не хотите?

– Помню.

– Помнишь, там про детишек? Вот я тут и прикинул: а что, если правда труповод к деткам неравнодушен? Ну там запущенный случай педофилии, мамочка совала пальчик Ванечке, Ванечка совал мамочке и все такое?

Я с трудом, в который раз за последние дни, подавил желание избить капитана Гармового сапогами. По почкам.

– И?

– И то, что я отправил уже Серого и Рудака на улицы. Наловят они нам десятка два беспризорников, приведем мы их в нашу каморочку. Привяжем к станочку – и посмотрим тогда, как наша пташка зачирикает.

Во мне что-то лопнуло с высоким и резким звоном. Наверное, это и было терпение. Возможно, глаз мой единственный побелел от бешенства, или еще что такое приключилось, только Гармовой из ванной быстро ретировался, пятясь притом задом. Хотя, в сущности, с чего мне беситься? Волчина лишь развивает идеи начальства, как и пристало добросовестному служаке. Я обернулся и поглядел в зеркало. Отражалась в стекле какая-то серая муть, и больше ничего.

В этот день я впервые за полторы наши недели в Паданге вышел на улицу и развил лихорадочную активность. Лихорадочная моя активность поутихла уже ближе к закату. Спустившись в подвал, я отпер дверь некромантовой камеры. Иамен слабо завозился на полу.

– Вставайте, – сказал я.

Было что-то такое, наверное, в моем голосе, отчего некромант ухитрился подняться на четвереньки. Но не более. Я ухватил его за шиворот и поволок прочь из камеры, прочь из затхлого этого подземелья, прочь. Пока я тащил Иамена по лестнице, он молчал, хотя, наверное, было ему больно. В конце подъема я довольно грубо приложил искореженную ступню некроманта о ребро ступеньки, и он не выдержал.

– Ингве, а в камере нельзя было меня удавить? Или вы решили дать мне возможность напоследок полюбоваться…

Тут он глянул в окно.

– …закатным небом?

Я не ответил. Проволочив его через весь первый этаж, я вывалился на крыльцо и усадил своего пленника на ступеньку. Отомкнул наручники, вышвырнул в высокую траву у стены. И протянул Иамену ключ с болтающимся номерком.

– Что это?

– Ключ от камеры хранения на вокзале. Там найдете свою катану. Я вызвал вам такси, но оно что-то запаздывает.

Он некоторое время молчал, переваривая информацию.

– Ключ возьмите.

Некромант попробовал сомкнуть пальцы на небольшом ключике, однако сделать это у него не вышло. Я запихнул ключ в карман его разодранных в клочья и обугленных по местам штанов. Кроме них, на Иамене ничего не было, и я, подумав, стянул рубашку и накинул ему на плечи.

Иамен поднял голову.

– Вы соображаете, что волки с вами за это сделают?

– Волки сейчас вряд ли что-то способны сделать. Я пообщался с их поставщиком, и он продал мне особо очищенный продукт. Они все в лежку лежат.

Я не стал уточнять, что заплатил диллеру, мягко говоря, эльфийским золотом – деньги должны были раствориться в воздухе в ближайшие два часа. Наловленных на улицах беспризорников я тоже распустил. Некоторые малыши еще пытались клянчить у меня подачку. Непробиваемый народец.

– Хорошо. В таком случае, вы соображаете, что я всех ваших волков переловлю и отправлю к их волчьим праотцам?

– И правильно сделаете.

Он попробовал улыбнуться. Учитывая, что и говорить-то он мог с трудом, улыбка вышла еще та.

– Забавный вы человек, Ингве.

– Во-первых, я не человек. Во-вторых, забавный я потому, что у меня едет крыша.

– Это я заметил.

Мы посидели на крылечке еще некоторое время, греясь в мягких лучах закатного солнца. Наконец, не глядя на меня, некромант сказал:

– Я оставил меч в царстве своего отца.

Я удивился.

– Сейчас-то вы зачем мне это говорите?

– Долг, Мастер Ингве, платежом красен. Впрочем, это не совсем честный платеж.

– Ничего вы мне не должны. Я сделал это не для вас.

– Я догадываюсь. Тем не менее… Вы твердо решили отправиться за мечом? Даже зная, куда именно придется отправляться?

Я кивнул.

– Что ж… Пожелал бы вам успеха, но сильно в этом успехе сомневаюсь.

Я почесал основательно заросший подбородок.

– А что там?

– Там…

Некромант, казалось, задумался. Потом ответил:

– Вы помните свою схватку с Червем?

Я кивнул. Откуда он узнал про Червя, спрашивать, я думаю, было бесполезно.

– Так вот представьте, что этот Червь вас проглотил. И сейчас медленно переваривает. Сначала кожу. Потом мышцы и сухожилия. Потом внутренние органы. Потом кости. А вы все это время живы. И когда он вас, казалось бы, уже переварил целиком, и вы отмучились, все начинается по новой.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Вы что, Иамен, меня пугаете?

Он посмотрел, казалось, сочувственно – хотя выражение трудно было определить по его заплывшим синяками глазам.

– Я вас не пугаю, Ингве, а предупреждаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Тут, гуднув, подъехало наконец такси. Я помог Иамену подняться с крыльца и устроиться на заднем сидении. Когда я уже закрывал дверцу, он придержал мою руку.

– Вот что, Ингве, – сказал он, глядя на меня снизу вверх. – Если вам там станет невыносимо, нестерпимо хреново – повторите три раза мое имя.

– И эта мантра утешит меня в моих печалях?

– Вряд ли. Эта, как вы выразились, мантра призовет туда меня. И я помогу вам выбраться.

Я не понял.

– Почему, Иамен?

– Потому что долг платежом красен.

– Да какой, к Фенриру, долг?!

Он снова попытался улыбнуться.

– Вы, Ингве, уже столько барахтаетесь в паутине судьбы, что пора бы вам уяснить: потянешь за одну ниточку, задрожит вся сетка. Вы спасли мне жизнь…

– Вы мне тоже. Потом, правда, убили…

– Вот именно. Вы мне не должны ничего. Я вам – должен.

Я устал стоять согнувшись, придерживая дверцу машины.

– Счастливого пути, Иамен. Надеюсь, мы больше с вами не встретимся.

Я уже отходил, когда он прокричал мне вслед:

– Еще одно. Там вам придется смотреть левым глазом.

Моим левым отсутствующим глазом? Благодарю за совет.

Такси задребезжало вниз по улице, и я невольно подумал: как он такими руками теперь с катаной… А, в Хель все оно провались! Позову я тебя, когда рак на горе свистнет и Вотан перекрестится.

Да, о стихах. Вернувшись в полицейский участок, чтобы собрать кой-какое оружие и припасы, я заглянул в бывшую камеру Иамена. Большая часть тетрадки перекочевала в нужное ведро. Я сильно пожалел о своем широком жесте. Подобрал единственный уцелевший листок. И спрятал в карман.

Глава 4. Царство Черного Эрлика

И снова над Будапештом готовилось взойти солнце, окрашивая черные воды Дуная стылой предутренней синью. Я не стал дожидаться открытия подземелья и просто взломал замок. Сделал я это без особого изящества – надо было учиться, пока Нили крутился рядом, а сейчас учиться не у кого. Сигнализацию в здании, по счастью, включить никто не додумался. Если она вообще имелась. И в самом деле, что отсюда можно вынести: пенопластовые копии модернистов? Стенку с псевдопещерными антилопами и охотниками? Фонтан?

Фонтан, кстати, отключен был на ночь. В сухом и отмытом бассейне сиротливо поблескивала медная кнопка-Уроборос. Жрущий свой собственный хвост червяк. Я надавил на кнопку – и, оправив Наглинг на поясе, полез в открывшуюся черную дыру.

На сей раз над маленьким альпийским озерком простирались сумерки, то ли утренние, то ли вечерние – не поймешь. Ни ночь, ни день, так – полусвет. Над долиной нависло нехорошее предгрозовое безмолвие. Парило. Вода металлически поблескивала. Заросли тростника молчали. Небо подернулось серой рябью туч, и я не смог определить, куда смотрит ручка Ковша.

Я подошел к воде, присел на корточки. Давно ли, казалось… По счету Митгарта – семь месяцев, но я не знал, как течет время в отражениях, на самой границе эрликова домена. Вот здесь Ганна выволокла меня из озера – а я ее тогда и не поблагодарил даже. И не видел с тех пор. Вот здесь Иамен приводил меня в чувство: зачем? Лучше бы оставил валяться с полными легкими воды. И Нили был бы жив. И Тенгши была бы жива. Все были бы живы…

В жирной грязи виднелись следы босых ступней. Траву примяло ведьмиными кругами: утопленницы, что ли, водили здесь хороводы? Я опустил руку в озеро и, тихонько плеснув водой, позвал:

– Ганна. Гануся.

Ничто не потревожило свинцового зеркала. Я погрузил руку по самый локоть и позвал уже громче:

– Ганна!

И тут в мое запястье впились ледяные пальцы. От неожиданности я вскрикнул и отшатнулся, однако пальцы и не подумали разжаться. Я пополз прочь от озера. За мной из воды потянулись бледные руки. Над поверхностью возникла вороная мокрая макушка.

– Ганна! – облегченно проговорил я. – Что за дебильные шуточки?

Девушка тряхнула волосами, рассыпала холодные капли и затянула привычное:

– Любый, коханый…

И резко остановилась. Вгляделась в мое лицо. Вскрикнув, протянула руку к повязке… я перехватил и крепко сжал ее ладонь.

– Ингве, миленький, что с тобой сделали?!

Плача, он затрясла меня за плечи. Я вздохнул и потянул ее верх по склону. Слезы так и брызгали из черных глаз. Худенькие плечи вздрагивали, ходуном ходила тонкая спина. Я усадил девушку в траву, погладил пропитанные водой волосы, обнял.

– Ганна, ну перестань. Подумаешь, окривел. Ты что, любить теперь меня такого некрасивого не будешь?

– Дурной, при чем тут это!

Она все же вырвала ладонь, заскользила кончиками пальцев по моему лицу, ощупывая мельчайшие черточки, как будто не узнавая. Не признавая своим.

– Хочешь – иди, – сказал я.

И опустил удерживающую ее руку. Она в ответ охнула, прижалась, спрятала лицо у меня на груди. Я вздохнул. Она подняла глаза.

– У тебя сердце бьется…

– А ты не знала?

– Не так бьется.

Я медленно развязал расшитый ворот ее рубашки, отвел влажную ткань. Девушка прерывисто вздохнула. Можно было поверить, что и в ее груди стучит неспокойно – не знал бы, точно поверил. Я притянул ее к себе и поцеловал в соленые от слез губы – и она, после секундного промедления, ответила. Я опустил ее в траву. Мелкие стебельки укололи мои ладони, когда я стягивал с ее плеч рубаху. Кожа Ганны была прохладной и чуть отдавала озерной тиной – а глаза, как и всегда, когда мы были вместе, распахнулись на пол-лица, невероятные глазищи, огромные…

Потом мы лежали в траве, обратив лица к затянутому тучами небу. Она нащупала мои пальцы и сплела со своими. Все, как и полагается счастливым любовникам, только сверху сыпался моросящий дождь. Колени девушки, и без того мокрые, покрылись мелкими капельками и стали напоминать листья росянки. Неожиданно она села, тряхнула головой и уставилась на меня сверху вниз.

– Ингве, а давай поженимся?

– Ты чего?

– Нет, правда. Деток народим.

Я тоже сел и принялся натягивать рубашку, бормоча при этом:

– Какие детки, Ганна? Не может у нас быть детей.

Я ожидал, что она заплачет, но девушка только прерывисто вздохнула.

– Ты так редко обо мне вспоминаешь. А мне там так одиноко и холодно…

– Скоро лето. Будет теплее.

И замолчал, сообразив, что сморозил глупость. Какое дело мертвой до солнечного тепла? Ее солнце – бледная луна, ее дом – утроба ледяного омута…

Она закинула руки за голову, оправила волосы и сказала:

– Проводи меня хотя бы до воды.

Я встал, застегнул на поясе ножны с мечом. По лицу Ганны пробежала недовольная гримаска. Кажется, она вполне уже пришла в себя.

– Ты теперь всегда с этой железякой таскаешься?

Я пожал плечами. Действительно, нафиг мне сдался меч? До сих пор от славного Наглинга помощи было с гулькин чих.

– Сувенир. Ты же мне и помогла его выловить.

Она снова капризно поджала губы и протянула:

– А бородатый твой где? Он же вечно с тобой, как пес цепной.

– Нету больше бородатого.

Ганна резко вскочила с колен, одним движением набросила на себя широкую рубаху. Оглянулась.

– Ты опять через год придешь?

– Я не знаю, когда я приду…

И приду ли вообще, подумалось мне, но вслух я этого не сказал. Ганна крепко взяла меня за руку. И мы стали спускаться к озеру.

Серое водяное зеркало было недвижно, не считая многочисленных пузырьков от секущих поверхность капель. Ганна попробовала воду босой ступней, будто ей и вправду было холодно.

– А капитан мой, – неожиданно сказала она, – на руках обещал перенести через порог. Когда поженимся.

– Чего это ты о нем вспомнила?

– Захотела и вспомнила. Ну?

– Что «ну»?

– Ты на руки меня возьмешь или как?

Я усмехнулся. Вот капризная стервочка! Я подхватил ее, легонькую, на руки и пошел в воду, оскальзывясь на раздававшемся под ногами иле. Правду Иамен говорил: нехорошее это озеро, не бывает в Альпах таких болотищ. Я вошел в воду по колено. Поплескивало. Болотный запах усилился.

– Удовлетворена?

– Зайди глубже.

Я пожал плечами и сделал еще несколько шагов. Озерное дно было неприятно мягким, обволакивало ступни тиной, почавкивало.

– Хватит с тебя?

– Еще.

Хотя плавать я и научился, отчего-то мне стало не по себе.

– Еще!

Я глянул вниз, в запрокинутое лицо Ганны. Черные глаза лихорадочно и зло блестели. Я присвистнул.

– Э, милая, ты, как я погляжу, плохое замыслила…

Я попробовал отпустить руки – но навка крепко держала меня за плечи. Ноги ее плеснули, погружаясь в озеро. Пальцы впились мне в шею.

– Ганна, ты что, спятила? Отпусти.

Она замотала головой и, упираясь пятками в дно, медленно потащила меня на глубину.

– Ганна!

Утопленница не отвечала. Я попробовал расцепить ее руки, однако не тут-то было. Пальцы мертвой сомкнулись, как каменные. Тогда я попытался идти назад, но и этого не получилось – тина под ногами зачавкала сильнее, и я заскользил по откосу на глубину. Только сейчас я окончательно понял, что дело неладно.

– Ганна! Отпусти немедленно!

Плеск, плеск, сказало озеро. Будешь лежать на дне, сказало озеро, в темной прохладной мгле. Один раз ушел, второй не отпустим.

– Ганна!!

На руках навы напряглись синеватые – то ли вены, то ли сухожилия. Лицо сделалось сосредоточенно-бледным, и сквозь эту бледность начала проступать тухлая болотная зелень. Отдуваясь и все еще пытаясь идти задом, но погрузившись уже по грудь, я прохрипел:

– Ты вообще Ганна?

Судорога пробежала по губам утопленницы. И вдруг я вспомнил прощальные слова Иамена. Отпустив на минуту ее запястья, я содрал с левого глаза повязку.

Лучше бы не сдирал. Синее, белое и зеленое, смотрело на меня раздувшееся лицо мертвеца. Сквозь прозрачную, выбеленную водой кожу тянулись синяковые линии сосудов. Вместо черных глаз пялились белесые выпученные зенки. Мертвая оскалилась и замычала что-то невнятное, растянув губы, вывалив распухший огрызок языка. Я взвыл и ломанулся назад, на мелководье. Почти выбрался, рванулся изо всех сил – но из воды уже тянулись в помощь навье руки ее сестер, хватали меня за штаны, цеплялись за ножны Наглинга. Судорожно нащупав рукоять, я выхватил меч и вонзил в эту белую, склизкую, водой набухшую плоть. Клинок погрузился с чавканьем, как в тину. Мертвец захрипел. Из раны хлынула водянистая муть. Я потянул Наглинг, однако лезвие перехватили две бледных руки, перехватили, потянули, насаживая тело все глубже. Подводная нечисть заперхала – из глотки у нее с брызгами слюны вылетела маленькая раковина прудовика. И снова напряглись тонкие руки, снова поползло оно, мертвое, по лезвию, поближе, лишь бы ко мне поближе… я отпустил рукоять и кинулся вон из воды. Сзади глухо булькнуло. На четвереньках, на локтях и коленях карабкаясь на берег, я обернулся. Озеро снова было спокойно, словно ничего здесь и не случилось. Размеренно покачивался рогоз. Плясали по воде дождевые капли.

Пятясь, я отступил от берега, поднялся выше по склону и там плюхнулся на траву. Долго сидел, бездумно отирая тину с ладоней. Вот и нету больше у меня Наглинга. Ничего у меня больше нет.

Спустя некоторое время, выйдя из ступора, я встал, отряхнул штаны и стал карабкаться вверх по холму.

Чем выше, тем гуще делался туман. Что-то здорово мешало мне, что-то раздражало, и наконец я понял, в чем дело: левый мой глаз видел блестящую от влаги траву, глаз правый – только косы тумана. Я разжал кулак, в котором все еще была смята черная повязка. И нацепил ее на правый глаз.

Перевалив за вершину холма, я вышел на грунтовую разъезженную дорогу. В двух колеях от ребристых шин стояла вода. Лес, тянущийся по обе стороны от дороги, был, напротив, сух и мертв. С серых веток свешивалась паутина, желтели куртинки лишайников на стволах. Над лесом и над дорогой нависла тишина, прерываемая редким стуком капель. Витала над этой местностью неизбывная унылая тоска. Не тоска даже кладбища, а тоска разграбленного вражеским нашествием городка: покачиваются на ветру ставни, во дворах свалены то ли обломки мебели, то ли отбросы, на соседней улице дымятся развалины. И никого. И такая же безнадежная тишина. Я приложил руки воронкой ко рту и заорал: «Эге-гей!» Крик мой заглох, не добравшись и до ближайших зарослей. Пожав плечами, я спустился с холма и зашлепал по дороге.

Я шел, казалось, несколько часов. Молчание действовало мне на нервы, и я бездумно принялся напевать песенку, которую, бывало, так часто орал в душе Нили: что-то про веселую молодайку, которая изобретательно обманывает старого мужа. И с удивлением обнаружил, что не помню слова. Начал другую песню, дошел до второго куплета и понял, что забыл и ее. Третью. Четвертую. Слова вылетали из памяти прежде, чем я успевал произнести их вслух. Я нахмурился и попытался припомнить недавно читаный роман Стивена Кинга. Ни фига. Хайнлайн. Набоков. Тот же результат. Я мог вспомнить обложку, картинку на форзаце, а дальше дело не шло. С ужасом я перебрал еще несколько книжек. Тот же результат. Казалось, чем больше я старался вытащить из своей памяти, тем больше просеивается в никуда. Лес по сторонам дороги равнодушно молчал.

– Под сводом дедовских пещер… – завел я балладу о Двалине, которую выучил прежде, чем толком научился понимать слова.

Баллада, как началась, так и оборвалась. Я лихорадочно порылся в кармане и вытащил листок со стихом Иамена. Наполовину я ожидал, что сейчас обнаружу пустую бумажку, что написанное съела нависшая над лесом тишина – однако чернильные строчки сохранились. И я заорал во весь голос:

Погляди-ка, Грег, как глаза черны

У моей луны, у твоей луны.

Слушай, сучий сын, как поет она —

Не моя луна, не твоя луна…

Вместо лунной песни на мои вопли откликнулся недалекий рокот мотора. Я вздохнул с облегчением – кто бы ни ехал в машине, все лучше, чем удушливое лесное молчание.

Я ошибался.

Из-за поворота вынырнул грузовой джип, весь обляпанный грязью. Под толстой грязевой коркой было непонятно, какого цвета машина, кто за рулем и как он ухитряется что-нибудь видеть. В кузове обнаружилось человек пять, в серой униформе и с винтовками. Присмотревшись внимательней, я понял, что это не люди. У сидящих в кузове были шакальи головы – или даже не шакальи, а песьи. Башки стайных бродячих псов с вечно слезящимися глазами и заляпанной черным мордой. Джип затормозил метрах в десяти от меня, и собакоголовые посыпались на дорогу.

– Беглый! Стоять!

Сухо треснул винтовочный выстрел, и я и вправду кинулся в чащу. Я вломился в густую древесную поросль. Сучья лопались со щелчками, напоминавшими звук выстрела – или по мне и вправду стреляли? На бегу я сдернул ножны с пояса и сжал в руке – хоть какая-то, а защита. В лесу за моей спиной топотало, перекрикивались голоса. Заслонив лицо ладонью от острых веток, я бежал и бежал, проваливался в какие-то овражины, спотыкался о бурелом, бежал, пока хватало дыхания. Потом рухнул на негустую подстилку и затаился. Погоня, кажется, отстала. Я осторожно поднял голову над корягой, за которой прятался. Лес молчал. Прежнее предгрозовое безмолвие, рыжий мох, желтая хвоя, ветки, иссохшие до белизны. Над ними – набрякшее тучами небо.

– И это все? – прошептал я. – Это пресловутые ужасы эрликова царства?

И тут меня огрели чем-то тяжелым по затылку.

Когда я очнулся, немилосердно болели плечи и спина. Я сидел, опираясь на что-то твердое. Руки были скручены сзади. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в яме. Посреди ямы торчал высокий столб, к которому меня и привязали. Вверх тянулись земляные стены. Пахло прелью и свежим раскопом. Я подогнул под себя ноги и попробовал встать. Со второй попытки мне это удалось, и, поднявшись на цыпочки, я попытался выглянуть за край. Не вышло – до поверхности было еще добрых полсажени. Над ямой нависло все то же угрюмое небо, теперь вдобавок побуревшее и подсвеченное оранжевыми всполохами. Откуда-то неподалеку доносились глухие удары.

– Эй! – заорал я. – Кто-нибудь!

Никто не откликнулся. Я оглянулся и осмотрел столб внимательней. Пожелтевшая от дряхлости древесина. Казалось, дерни посильнее – развалится в труху, однако от всех моих рывков столб и не шелохнулся. Устав рыпаться, я присел на землю и принялся ждать. Ничего не происходило. Цвет неба не менялся – если солнце и собиралось зайти, то передумало. Все те же сотрясавшие стенки ямы глухие удары не прекращались. Комки земли осыпались с тихим шелестом. Устав сидеть неподвижно, я опять затряс столб, задергал веревки. Добился лишь того, что до крови содрал запястья. И снова закричал:

– Эй!

Ничего. Что самое поганое, я не чувствовал ни обычной злобы, ни страха. Только очень хотелось пить.

– Эй, воды! Дайте воды! Эй, люди! Кто-нибудь!

Я орал, пока не сорвал голос. Потом улегся у подножия столба и уставился вверх.

Так прошло дня три.

То, что мне показалось тремя днями.

Я устал кричать.

Я уже не пытался свалить столб.

Я перестал надеяться, что за мной придут.

Удары. Буровато-оранжевое небо. Тихий шелест земляных комьев.

На четвертый день пошел дождь. Засмеявшись или заплакав от радости, я подставил рот под редкие капли.

Вода оказалась горькой и только увеличила жажду.

Они начали приходить, кажется, на пятый день. Или это была наконец ночь – мне показалось, что стемнело. Или просто потемнело у меня в глазах.

Они присаживались у края ямы. Тут были все: и Карл Маркович, и его неудачливый преемник, и люди, и свартальвы, и цверги, и даже несколько верхних альвов – хотя вроде из них я никого не успел прикончить.

Некоторые молча смотрели.

Некоторые швырялись в меня камнями и палками, не особенно, впрочем, больно – или от усталости я не чувствовал боли.

Некоторые бормотали оскорбления или жалобы.

Я плохо слышал.

Один, которого я не признал, помочился мне на голову. Я наклонился к образовавшейся лужице, чтобы выпить мочу, но она быстро впиталась в сухую землю.

На седьмой день я начал биться затылком о столб в надежде потерять сознание. Видения мои от этого стали лишь причудливей. Например, появилась мать, улыбнулась, поманила пальцем, бесстыдно расстегнув лиф платья.

Последней пришла Тенгши. Я почти ожидал, что она присядет у края ямы на корточки и опорожнит кишечник, однако поздняя гостья не делала ничего. Стояла, теребила платок на плечах.

Я с трудом разлепил губы в сухой корке и прокаркал:

– Чего тебе надо?

Не говоря ни слова, она размотала веревочную лестницу и сбросила ее в яму. И кинула к моим ногам нож – быть может, тот самый. И ушла.

Казалось, годы у меня заняло подцепить нож и подвинуть ближе. Еще несколько десятилетий я распиливал веревку. Наконец веревка подалась. Я подполз к лестнице и стал карабкаться наверх. Из последних сил подтянулся к краю. Вывалился из ямы. Поднял голову, чтобы оглядеться…

И тут меня огрели чем-то тяжелым по затылку.

– Очухался, братело? Долго же ты был в отключке.

Я заморгал на резкий свет. Кругом тарахтело, чувствовался отчетливый запах бензина. Я попытался рассмотреть склонившееся надо мной бородатое лицо, и тут пол хорошенько тряхнуло. Я клацнул зубами, чуть не прикусив кончик языка.

– А то, – раздумчиво протянул обладатель бородатой хари. – Хреновые здесь дороги, одни колдобины. З-32567 так язык и отхватил, с тех пор мычит только. Так что ты пасть больно-то не распахивай.

– Ты кто?

Вопрос мой, кажется, мужика удивил.

– Как кто? Как и ты, беглый. Поймали нас Церберы на Гнилой Развилке…

Я никакой Гнилой Развилки не помнил в упор. Не помнил почти ничего с того момента, как отошел от озера с утопленницей. Кажется, от кого-то бежал. Где-то сидел. Пить хотелось зверски.

– Вода есть?

Мужик порылся где-то под ногами и вытянул пластиковую бутылку с водой. Я попробовал приподняться и обнаружил, что руки у меня связаны – или скованы – за спиной. Мужик понимающе хмыкнул.

– Это потому, что ты сопротивление оказал при задержании.

– А что, не надо было?

– Вообще не стоит. Поймали – сдавайся.

Добрый попутчик открутил пробку и сунул мне в рот бутылочное горлышко. Потекла теплая, с горьковатым привкусом вода. Я жадно глотал, и тут грузовик тряхнуло опять. Вода хлынула не в то горло. Я закашлялся. Попутчик треснул меня по спине.

Между бортом грузовика и брезентовым верхом было порядочное расстояние. В дыру пробивался оранжево-ржавый свет. Сейчас, когда я попривык, он уже не казался таким резким.

– Сколько мы уже едем?

– В смысле?

– Сколько времени?

– С тех пор, как в грузовик нас засадили.

– Сколько часов?

– Часов?

Мужик, кажется, не понимал. У них тут что, время не считают?

– Ну, когда загрузили нас – полдень был? Утро? Вечер?

– Ты о чем говоришь?

Та-ак. Приехали. Я снова вгляделся в оранжевый свет. Это был не закат. А если не закат, то что?

Устав таращиться на кислотного оттенка сияние, я оглядел своего спутника. На нем была примерно такая же униформа, как на тех, от кого я убегал. Как их там? Церберы? На груди пришит номер. К-72563.

– Тебя как зовут, друг?

Мужик ткнул пальцем в бирку.

– Имя у тебя какое?

Бородатый снова заморгал. Хорошенькое дело.

Итак, что мы имеем: какая-то тюрьма. Лагерь. Зона. Заключенные, у которых нет имен, только номера. Охранники-Псоглавцы. На границе зоны, откуда нас, судя по всему, везут – Гнилая Развилка. Тоже пригодится на случай повторного побега. Вечно-оранжевый цвет неба. Негусто.

Задрав голову к верху грузовика, я ухмыльнулся и сказал:

– Без воображения работаете, господин Черный Эрлик.

Бородатый уставился на меня, как на психа:

– Ты с кем сейчас говорил?

– Так. Молюсь местным богам. Куда нас транспортируют, знаешь?

– Как куда. Обратно.

– Обратно – это куда?

Мужик открыл было рот, но тут меня снова саданули по затылку чем-то тяжелым.

От боли раскалывалась голова. Очнувшись, я обнаружил, что валяюсь на бетонном полу в небольшой комнатке или камере. Покрытые серой штукатуркой стены. Железная дверь. Под потолком – маловаттная лампочка. Напротив стены – деревянный канцелярский стол с ящиками и одинокий стул. Еще зачем-то водосток в полу. Ничего больше.

На сей раз руки были не связаны, и я со стоном ощупал затылок, ожидая обнаружить по меньшей мере кровь, по большей – нехилых размеров дыру. Ни крови, ни дыры, ни даже захудалой шишки не наблюдалось.

Тут в замке заскребло ключом. Я приподнялся. Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое в серой форме и, почему-то, противогазах. Один из них тащил здоровенный шланг, второй – какой-то мешок. Третий был Цербером. Двое в противогазах остались у порога. Цербер прошел к столу. Отодвинув стул, уселся. Кроме собачьей башки, имелся у него и лохматый хвост. Собакоголовый бросил на стол принесенную им папку. Порывшись в кармане, извлек очки и водрузил их на переносицу. Выглядело это забавно, и я засмеялся.

Цербер поднял морду и оглядел меня с брюзгливым выражением брыластой хари.

– Номер? – отчетливо спросил он.

– Какой номер? Телефона? Я вам не девушка по вызову.

Если Цербер и не ожидал такого ответа, то виду не подал. Перелистнув содержимое папки, он сказал:

– К-72563.

– К-72563 – это не я, а бородатый мужик в кузове.

– Второе предупреждение, – непонятно высказался Собакоголовый.

И продолжил:

– К-72563, вам инкриминируется вторичная попытка побега, что, соответственно статье УК 23, параграф 15а…

– Кончайте чушь молоть, – перебил я. – Мне надо видеть вашего начальника.

– Третье предупреждение, – вздохнул Цербер и кивнул обряженному в противогаз охраннику со шлангом. Тот обернулся и гавкнул что-то в коридор. Шланг зашипел. Прежде, чем я успел сообразить, что происходит, в лицо мне ударила тугая струя холодной воды.

Меня никогда не била копытом лошадь, но подозреваю, что ощущения схожие. Силой водяного напора меня отбросило к стене. Я закрыл лицо руками, но вода, казалось, просачивается и сквозь них, заливается в глаза, в горло – я не мог дышать. Я сжался в комок, пряча голову – и тут светопреставление кончилось. Хрипло кашляя, я остался лежать у стены. Из шланга тянулась тонкая струйка.

– К-72563, сдайте одежду и личные вещи.

– Пошел ты нахер.

Хлестнула вода. На сей раз меня поливали дольше. Неожиданно посреди экзекуции я вспомнил о листке со стихами у меня в кармане и отчаянно подумал: размыло! Я выставил вперед руки и попытался прокричать «Хватит», но дыхательное горло тут же залило водой. Я захлебнулся и снова закашлялся. Вода схлынула.

– Пройдите на санитарную обработку, – как ни в чем не бывало, продолжал Цербер.

Я сунул руку в карман и сжал мокрый листок в кулаке – будто была это невесть какая ценность.

Дальнейшее скучно описывать. Меня раздели. Поставили рожей к стене. Велели раздвинуть ноги. Обыскали – так что пришлось ловко жонглировать смятым в комок листком. Залезли в задницу, как будто я там храню золотые запасы Форта Нокс. Я попробовал дернуться, и снова меня полили водичкой. Просушили струей воздуха из того же шланга. Потом морда в противогазе высыпала на меня какой-то едкий белый порошок, от которого я долго чихал и кашлял, и зудела кожа. Бросили мне серый комбинезон с номером К-72563 на груди. Я его натянул. Защелкнули на запястьях наручники, зачитали что-то еще из папки – я уже не стал слушать – и, вытолкнув из камеры, передали другим охранникам. У этих собачьих голов не имелось, зато имелись заплетенные в косы черные бороды. Охранники были свартальвами. Я решился обратиться к ним на родном языке, огреб дубинкой в живот и заткнулся. Меня провели по длинным коридорам, где из-за решетчатых дверей пялились морды разной степени урковатости. Спустили на нижний уровень. И втолкнули в мою камеру.

Когда засов с лязгом опустился у меня за спиной, я поднял голову. И встретился взглядом с восседающим на нижних нарах Нили.

– Нили! – заорал я и кинулся к нему.

Меня перехватили сзади за руки. Я оглянулся. В камере, оказывается, было еще семь обитателей, все свартальвы. Двое самых здоровых заломили мне локти за спину. Нили медленно поднялся и вразвалочку подошел ко мне. Взял мое лицо в горсть.

– Какой я тебе Нили, суч-чара?

Говоря это, он всадил мне под дых кулак. Я согнулся и захрипел.

– Я тебе, – продолжал Нили, вздернув вверх мое лицо и комкая в жестких пальцах, – я тебе отец, я тебе мать, я тебе и гражданин начальник.

Каждое слово он сопровождал ударом в живот. Державшие меня за локти не давали упасть.

– Я тебе и господь бог, – завершил свою речь Нили и без замаха съездил мне кулаком в челюсть.

Руки отпустили, и я ничком грохнулся на пол. Сплюнул кровь. Вокруг заржало. Обитатели соседних камер сопровождали экзекуцию радостным уханьем и хлопками ладоней о решетку.

Я приподнялся с пола. Один из свартальвов, здоровенный детина, несильно пихнул меня ботинком в лицо и сказал:

– Ползи под нары. Места тут на вас, гопота сраная, нет уже совсем.

Я откатился к двери. Камера была забита. Кто-то сидел на верхних нарах. На нижних расположились картежники. Нили, закончив меня избивать, вернулся на свое место и вступил в игру. Один пацан, лет на двести, наверное, меня младше, скорчился у умывальника. Второй сидел рядом с парашей. Места, и вправду, не хватало. Играющие в карты беззлобно переругивались и ботали на такой страшной фене, что я не понимал ни слова.

Часа через два вырубили свет. Я кое-как скорчился у решетки и задремал.

Отдыхать пришлось недолго. Проснулся я оттого, что по телу шарили чьи-то руки. Спросонок я не стал разбираться что к чему и лягнул в темноту. Лодыжку перехватили. Волосатая лапа зажала мне рот. Я забился. Меня швырнули на пол лицом вниз, прижали. Затрещали застежки комбинезона.

«Если со мной это сделают, я умру», – подумал я.

«Если со мной это сделают…»

«Если…»

Однако, не умер. Хотя задница болела изрядно.

Когда в камере все затихло, я сел у решетки. Зубами оторвал лямку комбинезона. Смотал петельку. Я помнил, где были нары Нили. Поднялся. Тихо подошел. Кажется, с верхних левых нар меня проводили внимательным взглядом. Блестело там что-то… Не обращая внимания, я закинул петлю Нили под бороду, откинулся и потянул. Тот вздернулся, попытался сесть – но у меня была лучше точка упора. Убиваемый захрипел, заклокотал, протянул руки к горлу, заскреб ногтями удавку. Я держал. С трудом держал, потому что Нили все-таки здоровый был кабан, но ноги мои упирались в нары – а он не мог ни за что ухватиться. Через несколько десятков конвульсий урка, наконец, обмяк. Я сдернул с его горла петлю, обернулся и сказал во внимательную темноту:

– Если еще хоть раз одна сука…

И получил чем-то тяжелым по затылку.

Распорядок дня был такой:

1) Побудка.

2) Полчаса на туалет.

3) Полчаса на завтрак.

4) Трудотерапия.

5) Перерыв на час на обед.

6) Трудотерапия.

7) Полчаса на ужин.

8) Полчаса свободного времени.

9) Отбой.

10) Четыре часа на сон.

1) Побудка…

После инцидента с Нили меня перевели в одиночную камеру. То есть нары там были двухъярусные, но соседей пока не имелось. Уже роскошь. Собственный умывальник, собственная параша – это же настоящее сибаритство! В столовке я тоже сидел один. Похоже, убийство пахана в первую же ночь заслужило мне мрачную репутацию. На одиночество я не жаловался, тем более что в цеху народу хватало.

Если честно, я удивился, когда наказания за душегубство не последовало. Впрочем, в здешней колонии «особо строгого» это оказалось не единственной странностью. К примеру, цех. Меня поставили в длинную цепочку зека, передающую по конвейеру то, что здесь именовали металлоломом. На самом деле это были шлемы, щиты, кубки и браслеты дивной кузнечной работы. Мы забирали их из огромной кучи в конце цеха. Передавали вперед по цепочке. Больше всего рисковал последний в ряду, потому что посреди цеха стоял здоровенный горн, мехи и наковальня. Изделия сваливали горой у наковальни. Возвышающийся там чернобородый великан, вдобавок совершенно слепой, протягивал трехпалую клешню, хватал что попадется из груды (а иногда и последнего в цепи) и швырял в огонь. Потом подмастерья доставали раскалившийся металл огромными щипцами, и великан лупил молотом, сплющивая все в бесформенную массу. Молотобойца звали Больверк, и был он одним из славнейших мастеров племени огненных турсов. Как бедняга угодил сюда, я понятия не имел. Расплющенные щиты и кубки передавали дальше по цепочке в другой цех, где искусные кузнецы-свартальвы возвращали им прежний вид. Охлаждали. И, опять с помощью того же живого конвейера, сваливали в кучу на полу нашего цеха.

На потолке бесновались отблески огня. От грохота молотов гудело в ушах. Бессмысленность работы завораживала. И отупляла. Стоило ли бегать из дедовской кузни, думал я, чтобы оказаться в конце концов частью этого идиотского конвейера, высмеивающего самую сущность работы кузнеца?

Так прошло две недели – или чуть больше. По истечении двух недель у меня завелся сосед.

Как раз оставалось немного свободного времени до отбоя. Я лежал на верхних нарах, ближе к тускло светящей лампочке, и в который уже раз перечитывал спасенный мной стих. Как его не размыло, как не потерял я бумажку в сутолоке мордобоя и всего, что за этим последовало – непонятно. Вцепился я так в стихотворение потому, что за прошедшее время убедился: я напрочь забыл все, что когда-то читал, или читали мне, или даже рассказывали. Более того, каждый день я забывал и что-то новое: когда празднуется День Первого Горна? Сколько лет моему деду? Что подарила мне мать на совершеннолетие? Какого цвета зимний рассвет над Москвой? В тупом оцепенении я ожидал, когда, наконец, я забуду и то, зачем я здесь, и единственное, что мне останется – эти пять четверостиший.

Разделяет нас неглубокий брод.

Слушай, козопас, как луна поет.

Слушай волчий вой, причитанья вдов.

Разбирай слова, пусть не слыша слов.

Путь не слыша фраз, мерь на свой аршин.

Сам я, козопас, с тех пришел вершин

Где снега лежат. Каждый год за два.

Разбирай слова, разбирай слова.

И в травы дыханье, и в песий скок —

Здесь во все вложил свои речи бог.

Так развесь же уши, считай на три,

За науку после благодари.

Я попытался вспомнить, как выглядел снег на вершинах за деревней Тенгши – и не смог. Зато песий, а, точнее, псоглавий скок помнился прекрасно… Тут в коридоре застучали шаги. Зеки в соседних камерах возбужденно загомонили: либо шмон, либо прибавление нашего уркаганского состава. Любое событие, выбивающее из привычного распорядка, здесь приветствовали, как иудеи в пустыне – дождь из манны.

Это было не шмоном. Дверь моей камеры распахнулась, и кого-то впихнули внутрь. Я свесил голову с нар.

Новичок оказался свартальвом, и лет ему стукнуло три сотни от силы: то есть, по человеческому счету, около пятнадцати. Таких молодых я тут еще не видел. Он стоял, прижимая к груди тощий бумажный пакет, и с испугом смотрел на меня. Я пошевелился, и шкет со всхлипом кинулся в угол. Понятно. Мальчишка уже успел ознакомиться с тюремными нравами.

– Тебя-то за что, мошка? – спросил я как можно мягче.

Новый сосед снова всхлипнул и закрыл пакетом голову. Вопрос мой был чисто риторическим. Ответ – не за что. Я спрыгнул с нар и вытащил пацана из угла. От ужаса он застонал. Что-то знакомое почудилось мне в круглом черноглазом лице, а вот что? Вздохнув, я раздельно проговорил:

– Слушай сюда, шпендрик. Бить я тебя не буду. Насиловать, не поверишь, тоже. Так что перестань пускать сопли и устраивайся.

Кажется, он ни слова не понял из сказанного, а отреагировал, скорее, на тон голоса. Подняв испуганные глазища, круглолицый прошептал:

– Я ботинки чистить умею. Хотите, вам почищу?

Я пожал плечами.

– Ну, чисть.

Он лихорадочно зарылся в свой пакет, вытащил коробку с ваксой и основательно грязную тряпицу и приступил к делу.

Забраться на нары мой новый сосед в первую ночь так и не решился и вздремнул в обнимку с умывальником.

Когда я вернулся из цеха следующим вечером – или днем, или утром, не поймешь – сосед уже скорчился на нижних нарах. Увидев меня, он мигом слетел с тощего матраса.

– Извините, я только на минуту прилег.

– Да лежи себе, – ответил я и полез наверх. Бедняга облегченно вздохнул и завозился внизу.

– Зовут тебя как? – спросил я спустя минуту.

Он снова вскочил и вытянулся, как на плаце.

– К-45378.

«К» – номер нашего блока.

– Настоящее имя помнишь?

Он замотал башкой.

– А что помнишь?

Пацан вздохнул и повесил голову.

– Ясно. Истории какие-нибудь рассказывать можешь?

Он радостно закивал. Я удивился. Перевернувшись на бок, я подпер щеку кулаком и предложил:

– Тогда рассказывай.

Пацан помнил, как ни странно, многое. Помнил балладу о Двалине, которую из меня выдуло в первый же день. Помнил о похождениях Однорукого. Помнил Песнь Хьорда, Сказание о Рисе Маге, Плач Девы Сигюн, помнил имена родоначальников всех Двенадцати Кланов Свартальфхейма. Теперь у меня было развлечение. Каждый вечер я, вместо того, чтобы читать опостылевшие вирши, заставлял малолетнего соседа потчевать себя байками. По-моему, не так уж и жестоко – особенно по сравнению с тем, что творилось в камерах слева и справа. Неуверенным глуховатым голосом пацан рассказывал о деяниях моих и чужих предков, и я по-новому удивлялся, ждал продолжения и нетерпеливо предвкушал развязку. Все рассказанное я забывал на следующее же утро, так что мальчишка повторял одни и те же истории по пять-шесть раз подряд. Мне не надоедало. Моя личная Шахерезада, кажется, наконец-то осознала, что мордовать ее здесь не будут, и рассказы сделались еще более обстоятельными и внятными.

А однажды вечером… В тот день я стоял последним в цепочке и три раза чуть не попал под клешню Больверка. В четвертый раз я наконец взъярился настолько, что подхватил переданный мне щит и здорово съездил бедного слепца по пальцам. Делать этого не стоило. Великан обиженно завопил. Ко мне подскочили два охранника-Цербера с дубинками и электрошокерами. Тут бы мне и бросить дурацкую железяку, однако я уже вошел в раж и, заорав:

– Мочи легавых! – или еще какой-то идиотизм в том же духе, снова поднял щит.

И огреб чем-то тяжелым по затылку.

Очухался я уже в камере. Круглолицый поливал меня водой из раковины и хлопал по щекам. Увидев, что я зашевелился, пацан просиял от радости.

– Я думал, вы уже все…

– А тебе-то что?

– Как – что? А если бы вы умерли, и кого-нибудь другого сюда бы подселили…

Я понял причину заботливости малолетки и грустно усмехнулся. Обмотал ноющую черепушку мокрым полотенцем и улегся на нижние нары, потому как башка кружилась довольно сильно. Пацан, сопя, полез наверх. Спросил оттуда:

– Рассказывать?

Я подумал. Затылок ныл. И все же…

– Давай.

– Хочите, я вам сегодня из жизни расскажу?

– Это смотря из чьей жизни.

– Из своей.

Жизнь малолетки вряд ли была особенно интересной – и уж точно короткой – но я согласился:

– Ну давай.

Парнишка наверху завозился, устраиваясь поудобней. Мне представилось, как он лежит там, закинув руки за голову, мечтательно прищурив глаза.

– На Празднике Первого Горна… Давно, дома еще… Я встретил девчонку одну.

Я обреченно вздохнул. Вот только еще пубертатных влюбленностей мне не хватало.

– Там было много гостей из клана Альвингов. У старшей дочери их конунга помолвка была назначена с наследником Вульфингов, и все знакомились, понимаете, это так принято – чтобы высокорожденные нареченные впервые встретились в Нидавеллире…

– И что?

– А эта девочка, она была из свиты княжны… Альвингов у нас считают вроде как не совсем нормальными, потому что они в родстве с верхними альвами, и во время осады Туманного Берега нейтралитет держали, и вообще. А мне так девчонка эта понравилась…

Что-то меня настораживало в его рассказе, только вот что?

– Она, представляете, вышла плясать первый танец, такая смелая, а меня не старше. И потом шутила с сыном конунга и даже выпила вина из его кубка…

– Потаскуха малолетняя, – мрачно завершил я.

– Нет, Инфвальт гордая, просто она умеет радоваться празднику…

Тут меня и ударило. Я понял, отчего знакомым мне показалось лицо соседа-малолетки. И в полном молчании дослушал семейное предание о том, как Драупнир и мать повстречались впервые на помолвке наследника Вульфингов и старшей княжны из клана Альвингов, и как юная красавица Инфвальт посмеялась над неловким мальчишкой, решившимся пригласить ее на танец. Сказала, что спляшет с ним завтра, если откует он за ночь браслет такой же, как у их княжны. И бедняга Драупнир всю ночь провел в кузне – зато на следующий вечер все гости признали, что да, браслетов не отличить. И пошли будущие супруги в танце Новорожденного Огня первой парой…

Должно быть, молчание мое затянулось, потому что мальчишка спросил с верхних нар:

– Вам что, не понравилось?

– Отчего же, – проскрипел я. – Очень интересная история.

Я бы мог рассказать ему значительно более интересную историю с пророческими мотивами, однако не стал. Как и всякая Кассандра, благодарности от аудитории я бы дождался вряд ли.

Он не нравился мне взрослым, не особенно любил я его и сейчас. Пацан был обычной шестеркой, ласковой, как теля, на все согласной шестеркой. Предложи я ему полировать ботинки не тряпкой, а собственным языком – Драупнир тут же вывалил бы язык, и еще за счастье почел бы услужить старшому. Сам я и в его лета был подростком мрачным. Нет, за мной никогда не задерживалось – но томительное, тоскливое чувство поднималось в груди всякий раз, когда я смотрел на его горящее желанием угодить лицо. И я не ругал пацана, когда он становился чрезмерно назойлив. Не давал ему подзатыльников. Не заставлял отскребать парашу. Не мешал счастливо болтать о том, о чем слышать мне было неприятно. Будил, когда мальчишка орал от приснившихся кошмаров. Как-то раз он попытался забраться ко мне на нары, пидоренок несчастный, хотел приласкаться. И я тогда его не тронул, лишь сшиб пинком вниз.

И лишь однажды…

После мордобоя в кузнечном цеху меня перевели на работу в токарную мастерскую. Я обтачивал на станке бесчисленные болванки, делал винты и шурупы, стараясь не прислушиваться к пронзительному визгу фрезы в соседнем цеху. По крайней мере, в этой работе имелось хотя бы подобие смысла. Впрочем, я не был уверен, что в соседнем цеху со всех моих прекрасных винтов не стачивают нарезку и не отправляют их на переплавку. Под ногти мне въелся металлический порошок. Многие в цеху кашляли. Иногда плохо закрепленная заготовка срывалась с чьего-нибудь станка и принималась скакать по комнате, сея смерть и разрушение. А в целом, работа как работа. Я привыкал. Уже привык. В этом-то и заключалось самое страшное. Побудка, миска бурды, кружка отравы, работа, жрачка, сон. Я привыкал к тюремному ритму, я почти уже с ним сжился. Единственное, что еще держало меня на поверхности: истории Драупнира. Они напоминали мне, кто я такой и зачем я здесь. Мысль о мече казалось с каждым прошедшим днем все невозможней – просто еще одна сказка. И все же была она, эта мысль, была.

Посреди ночи врубили свет, и по решеткам застучало.

– Заключенные, на выход.

Это был шмон. Еще пару дней назад проверка меня бы не смутила: что они могли отобрать, кроме жалкого листочка с врезавшимся в память стихом? Сегодня, однако, шмон оказался не в тему. Как раз днем я ухитрился сделать аккуратную заточку и спрятать в рукаве, ловко избежав внимания охранника. Особых планов на заточку у меня пока не имелось. Замки в камерах были электрические, стены – толстые. И все же заточка – она и есть заточка, на что-нибудь да сгодится. Я лихорадочно заозирался. И сунул металлический штырь в узкую щель за раковиной.

Проверяли нас не особенно тщательно. Зачем, если всегда и везде взбунтовавшегося зека можно было утихомирить ударом из-за спины? Мы с Драупниром вывалились в коридор, где подверглись личному досмотру. Два Цербера вяло ворошили матрасы. И тут я заметил, что пацан испуганно пялится на раковину. К сожалению, заметили это и Церберы. Один из них шагнул к умывальнику, и тут мальчишка заорал:

– Это не мое! Это его!

И ткнул, гаденыш, в меня пальцем.

Когда я очухался – отметелили на сей раз основательно, и в отключке я провалялся почти до побудки – на лбу моем оказалось степлившееся полотенце. Я выругался и скинул мокрую тряпку. Драпнир испуганно шарахнулся в угол и оттуда провыл:

– А у меня они ваксу забрали!

Это меня и доконало.

Я забил щенка под нары. Я избивал его радостно и вдохновенно, вымещая скопившуюся за недели ярость. Я вытащил икающего пацана из-под нар, вздернул на ноги и врезал пару раз под дых, снова уронил на пол и доканчивал дело уже ногами. Парнишка кричал, цеплялся за штанины комбинезона, заливал их соплями и кровью из разбитого носа. Нет, я не изувечил его. Когда я закруглился, у пацана еще хватало сил подвывать и всхлипывать, размазывая слезы и юшку по лицу. Кажется, он рыдал в основном о своей ваксе. Я рухнул на матрас, отвернулся к стенке и закрыл глаза. Приснились мне, по обыкновению, кишки Червя.

На следующий день в цеху я был мрачен. Драупнир с утра выглядел неважно. Едва на ногах держался, в столовке с тоской поглядел на обычную миску с бурдой – и отставил в сторону. Угрызения совести меня не мучили, как не мучили и тогда, когда взрывом разнесло злополучную шахту. Пять лет назад или тысячу лет вперед, кто скажет? Кого это вообще колышет? И все же на душе свербело.

После обеда, убедившись, что гнусное чувство просто так никуда не денется, я подошел к местному барыге по кличке Жук. Жук обладал поистине мистической способностью раздобыть все, что угодно, от журналов с фотками голой Марлен Дитрих (никогда неглиже не фотографировавшейся) и до сигарет. Карманов в наших комбинезонах не полагалось, но все зека раньше или позже обшивались внутренними – так вот у Жука под его серым одеянием нашито было столько, что он и вправду напоминал разожравшегося скарабея. Увидев меня, жучара засеменил лапками и попятился к своему станку. К этому времени в блоке «К» за мной уже прочно укрепилась репутация психопата – увы, вполне заслуженная.

– Жук, – задушевно сказал я. – Достань мне ваксу.

– К-когда? – вякнул Жук.

– Да вот прямо сейчас.

К концу смены в потайном кармане моего комбинезона лежала новенькая, блестящая жестянка с ваксой.

Когда я вошел в камеру и протянул испуганно отпрянувшему пацану коробку с ваксой… Пожалуй, это единственное светлое мое воспоминание об этих жутких неделях.

Вечером, едва ботинки были отполированы до зеркального блеска, Драупнир спросил по обыкновению с нижних нар:

– Рассказывать?

– Гони, – согласился я.

– «Сказание об Ингви Лорде и Мече-Демоне», – тожественно начал мальчишка.

Повезло мне, что я нынче обитал наверху – а то непременно пробил бы башкой второй уровень.

– Что?! Как ты сказал?

– Я могу что-нибудь другое, – поспешно выпалил Драупнир.

– Нет, нет, давай. Откуда ты эту историю знаешь?

Судя по голосу пацана, он гордо улыбался.

– «Сказание» – одна из древних саг, дошедших к нам из прошлого мира, где Солнце было всадником в огненном венце, несомым квадригой борзых коней…

Я слегка расслабился. Если борзых коней, тогда ладно. Мало ли кого как зовут?

– Ингви и друг его и побратим Агни были подмастерьями в кузне Небесного Кузнеца Ильмариннена. Добавлю, что была у Ильмариннена прекрасная, как луна и солнце, дочь Бьорг, и Ингви и Бьорг полюбили друг друга с детства. Весело звенели молоты в Небесной Кузне, и лишь одно печалило Ингви и его побратима: когда глядели они вниз, на окутанную облачными грядами землю, взорам их открывались неисчислимые несчастья и беды. Свирепые чудовища и жестокие деспоты изводили род людской, вызывая в сердцах побратимов великую жалость. И тогда друзья поклялись, что покинут Небесную Кузню и не вернутся, пока не избавят человечество от напастей. Долго плакала прекрасная Бьорг, но Ингви сказал ей: «Возлюбленная моя, как можем мы быть счастливы на небесах, когда на земле столько страданий? Подумай о будущих детях наших – что увидят они, если обратить вниз свой чистый взгляд? Подумай и о том, что сватался к тебе сам свирепый Бог Грома, великий герой и воитель. Клянусь – мы сочетаемся браком, когда земля будет свободна, и когда сравнюсь я в славе и силе с Громом». Бьорг заплакала еще горше, ибо не нужны были ей ни слава, ни сила, нужен ей был один лишь Ингви – однако видя, что решение возлюбленного непреклонно, смирилась и обещала ждать.

В Небесной Кузне ковали оружие для Бога Грома, ковали точно бьющие молнии, но для той битвы, на которую устремились побратимы, нужно было иное. Издавна в Облачной Стране бытовала легенда о древнем Мече-Демоне, сильнее которого нету во всех Семи Мирах. Меч этот нельзя было ни купить, ни украсть. Можно лишь взять его в честном поединке, получить в дар или же заслужить. Только так Изначальные Боги, отковавшие клинок из воздуха и огня, из стали и ярости, и заключившие в него своего мятежного собрата, могли быть уверены, что всесильное оружие не достанется недостойному. Однако страшная колдовская сила клинка так напугала его последнего хозяина, что он зашвырнул Меч-Демон далеко в Болото Теней, непроходимую топь, кишащую змеями и призраками-кровопийцами. Воин тот давно погиб где-то в дальнем краю, и века меч ржавел под водяной толщей.

Побратимы решились добыть меч. Долго шли они через болото, отбиваясь от змей и призраков обычным оружием и светлыми небесными молниями. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Безгранична была топь, и наконец Агни отчаялся. «Ингви, брат, – сказал он. – Цель наша благородна, однако достичь ее можно и с помощью смертного оружия. Давай же повернем обратно и покинем это ужасное место». Однако Ингви, твердо решивший добыть колдовской клинок, лишь упрямо покачал головой. Агни, убедившись, что побратима ему не остановить, вознамерился идти обратно. Тогда Ингви отдал ему свой волшебный рог, рог, который подарила ему на прощание прекрасная Бьорг, и сказал так: «Побратим Агни, если понадобится тебе когда-нибудь моя помощь – протруби в этот рог, и я приду». И ушел он туда, где сгущались туманы и посверкивали болотные огоньки. Агни же со многими усилиями выбрался из болот, вооружился смертным оружием, и вскоре возглавил великую армию. А Ингви все шагал через топь. Наконец, когда сердце его совсем захлестнуло черное отчаяние, увидел он, как под водой что-то блеснуло. С радостным криком кинулся он в зловещую трясину. Трясина долго не хотела выпускать его из своих смрадных объятий, а, когда выпустила, в руке его зажат был старый и ржавый меч. «Горе мне! – вскричал Ингви, – неужели месяцы я боролся с болотом и со всеми его кошмарами ради этой бесполезной железки». И тут раздался тихий то ли стон, то ли шелест. То был едва слышный голос меча.

«Напои меня своей кровью, Ингви, – сказал меч. – Отдай мне свою кровь, и ты увидишь, что усилия твои пропали не зря.»

И тогда Ингви взрезал собственные запястья ржавым лезвием и напоил Меч-Демон своею кровью. Вмиг исчезла ржавчина с клинка, и заблистал он ярче самых ярких небесных молний. Возрадовалось сердце Ингви, хотя и слаб он был от потери крови и опасался, что не выйти ему из страшного болотища. Но страхи его были напрасны. Одного лишь холодного блеска меча хватило, чтобы разбежались все чудовища и все призраки, и вскоре Ингви вышел из Болота Теней невредимым.

Вскоре слава его превзошла славу побратима. Агни сражался с чудищами мрака с помощью огромной армии, Ингви же хватало его меча. Затрепетали ведьмы и злобные карлы в пещерах, запричитали от ужаса кровожадные тролли и великаны, шипя, уползли в самые дальние болота ядовитые гидры. Ингви не знал поражения, и всюду с ним был Демон-Меч, чей голос окреп, напитавшись кровью из вен своего хозяина. И однажды случилось так, что отряд побратима-Агни попал в засаду в глубоком ущелье. Окружили их со всех сторон враги, закрыли выход из ущелья, и гибель была неизбежна. И тогда поднял Агни к губам волшебный рог и протрубил трижды, зовя побратима на помощь. Ингви, хоть и был в этот момент на другом краю земли, услышал и за три шага преодолел расстояние до ущелья. И тут услышал он голос меча. «Господин мой, – сказал ему Меч-Демон, – помнишь ли ты, как друг покинул тебя в сердце смрадного болота? Чего же стоит подобная дружба? Отдай ее мне, отдай свою дружбу мне, и засияю я еще ярче» И остановился Ингви, и подарил он мечу свою дружбу. Не пришел к побратиму на помощь, и славный Агни погиб.

Прошли годы. Гремела слава Ингви, не знали чудовища спасения от его меча. Все боготворили героя, и лишь прекрасная Бьорг в Облачных Чертогах не знала покоя. И однажды, решившись, покинула она дом своего отца, и спустилась вниз. Найдя возлюбленного, она так сказала ему: «Возлюбленный Ингви, годы мои уходят. Хоть и вечно молоды живущие в Облачных Чертогах, а в косах моих уже заблестела седина. Хоть и вечно юны, а ясные глаза мои замутились от слез. Ингви Лорд, как бы ни был ты велик и славен, но не победить тебе всех чудищ мрака, потому что много их, а ты один. Прошу тебя, вернись домой и выполни свое обещание, стань моим мужем». Слезы выступили на глазах воителя от скорбной мольбы девы, и совсем уж собрался он обнять ее и ответить согласием, когда услышал голос Меча-Демона. «Господин мой, – сказал меч. – Разве не обещала дочь Ильмариннена ждать тебя, пока ты не победишь всех чудищ бездны и не очистишь землю от зла? Чего стоит ее любовь, если не может она вынести ожидания? Отдай мне любовь, отдай мне свою любовь, и сердце твое станет спокойно, и ничто не помешает тебе исполнить назначенное». И выполнил Ингви просьбу меча, и отдал он Мечу-Демону свою любовь, и с усмешкой сказал после этого прекрасной Бьорг: «Ступай прочь и не мешай мне исполнять назначенное». Горько заплакала прекрасная Бьорг, но не тронули героя ее рыдания. И пошла она прочь, поднялась на самую высокую из Облачных Гряд и кинулась вниз, и подхватила тело ее Небесная Река, и погибла прекрасная Бьорг.

Прошли еще долгие годы. Очистил Ингви Лорд землю от чудищ, очистил Срединный Мир и все подземные миры, и тогда последние чудовища взмолились о пощаде. Поклялись они тихо таиться в своих кавернах и никогда не грозить больше богам или смертным. Жалкими были мольбы их, протягивали великанши и женщины горных троллей к воителю своих младенцев и молили: «Не ради нас, но ради малых детей наших просим пощады». Дрогнуло сердце Ингви, и собрался он пощадить последних из рода великанов и горных троллей. И тут заговорил его Демон-Меч: «Коварство задумали горные тролли и великаны. Погляди на детей их, мой господин – когда вырастут эти дети, возжаждают они плоти человеческой, вылезут из смрадных своих пещер, чтобы вновь сеять смерть. Если пожалеешь ты их, пропадут втуне все твои усилия, и снова заселят землю чудовища. Отдай мне свою жалость, господин, она тебе ни к чему. Отдай свою жалость мне». И герой послушался меча, и отдал ему свою жалость, и истребил последних из рода чудовищ.

Свободно вздохнули освобожденные народы и провозгласили победителя чудищ своим властелином. Принял он корону. День и ночь гремели пиры в его дворце, день и ночь раздавал он приближенным богатые подарки и улыбался слугам. Не было горя в его царстве, и любой мог рассчитывать на царскую милость. И однажды услышал Ингви Лорд голос меча: «Слишком милостиво обходишься ты, мой лорд, с подданными, которые обманывают тебя и грабят. Слишком много смеешься на дворцовых праздниках, вот и считает народ тебя простаком, не заслуживающим уважения. Отдай мне свой смех, господин, отдай мне свою улыбку, не к лицу они властелину». И послушался Ингви Меча-Демона, отдал царь свой смех и свою улыбку, и мрачно сделалось в его стране, протянувшейся от моря и до моря. Не было там больше ни шумных пиров, ни веселых праздников. Никого больше царь не одарял богатыми подарками, а, напротив, обложил народ суровой податью. Бледны и печальны стали лица людей.

Годы шли, и в волосах Ингви Лорда заметна стала седина – однако все еще крепка была рука его на рукояти Меча-Демона, и не слышно было о чудовищах, что осмелились бы тревожить покой его царства. Но однажды с отдаленной границы прибыл купеческий караван. Бледны были погонщики верблюдов, страхом перекошены лица охраны. Караванщик поспешил в царский дворец и поведал, что, идя через горы, вышел караван его на некий перевал. Дорога проходила через узкое ущелье – то самое, где некогда погиб побратим Агни – и не было через те вершины другой дороги. По рассказу караванщика, сплел в ущелье свою сеть огромный Паук, протянул ее от края до края, и согласился пропустить караван лишь после того, как заплатили ему страшную пошлину. Двенадцать человек пожрал Паук и сказал, что отныне требует по двенадцать жертв с каждого каравана. Нахмурился Ингви Лорд, услышав такие вести, сжал рукоять Меча-Демона на поясе и поспешил в далекие горы. Спустился он в указанное караванщиком ущелье, и вправду увидел огромную паутину, что протянулась от края и до края. В центре паутины сидел Паук – больше любого из тех чудовищ, с которыми приходилось сражаться Ингви. Выхватил Ингви Меч-Демон и вступил в схватку. Долго бились они, и стал побеждать Паук.

«Меч-Демон, – взмолился Ингви, – помоги мне победить Паука, ведь раньше ты не ведал поражения»

И ответил Меч-Демон: «Помог бы я тебе, но породило этого Паука твое собственное предательство. Не Паук это, а побратим твой Агни, и хочет он отмщения. Не смогу я победить его, если не отдашь ты мне того, что у тебя осталось»

«Демон-Меч, – сказал Ингви, задыхающийся в паучьей сетке, – все отдал я тебе, что имел, ничего у меня не осталось»

– «Неправда, господин мой. Отдай мне свою душу, отдай мне душу свою, и тогда мы сможем победить Паука»

И отдал Ингви Лорд душу свою Мечу-Демону, и победили они в схватке…

Тут пацан окончательно сорвал голос, заперхал и потянулся к раковине. Когда он напился, я мрачно спросил:

– Ну и чем же закончилась эта поучительная история?

– Одни говорят, – хрипло ответил Драупнир, – что после того, как Ингви Лорд отдал душу мечу, он стал первым Нифлингом. А другие говорят, что не только Нифлингом, но еще и оброс жесткой паучьей щетиной. Меч он оставил в центре сетки, чтобы приманивать его блеском героев, а сам затаился во мраке у подножия скал в ожиданье добычи…

– М-да, – протянул я. – Что-то мне эти байки из мира солнечной квадриги не очень нравятся. У них ничего повеселее нет?

– Почему же, – неожиданно хихикнул пацан, – есть. Например, «Сказание о том, как лорд Хумли хотел срубить Мировой Ясень, и что из этого вышло».

Я чуть не подавился собственным языком.

– Это – смешная история?

– Очень смешная.

– Ладно. Завтра расскажешь. Пора нам на боковую, а то прошлая ночка была веселая.

Он завозился внизу, устраиваясь поудобней на жестком ложе. Уже засыпая, я услышал:

– Спасибо вам за ваксу…

Однако посмеяться над тем, как лорд Хумли рубил Мировой Ясень, мне так и не удалось. Когда я притащился из мастерской, у нашей камеры было многолюдно. А конкретно, кучковалось там два или три Цербера и еще пара морд из тюремного начальства. Один из Церберов что-то волочил по полу, уцепив длинным железным крюком. Так здесь транспортировали покойников. Зека в соседних камерах возбужденно гомонили. Любое событие – хоть мордобой, хоть смерть – вносило разнообразие в их суровые будни.

Подойдя поближе, я остановился. Крюкатый цербер вытаскивал из камеры тело Драупнира. Круглые глаза пацана выпучились еще больше, лицо посинело, а на горле виднелась удавка. Петля. Сделанная из двух связанных лямок комбинезона…

– Удавился, – шепнули за спиной.

Но пацан не удавился. Из окровавленного его и разбитого рта торчала жестянка ваксы.

В дальнем конце коридора брякнула дверь, и появилась еще парочка Церберов. Они волокли отбивающегося Жука. Увидев меня, барыга дернулся и заорал:

– Это он! Это он, сука-падла! Он ваксу требовал, душегубец!

Я развернулся и, ни слова не говоря, вцепился ближайшему Церберу в глотку.

И тут меня звезданули чем-то тяжелым по затылку.

Очнулся я в темноте. Не в привычной уже темноте камеры, где ночи не бывает никогда из-за круглосуточно горящих в коридоре ламп. Я ощупал себя. Одежды на мне не было. Пощупал вокруг. Четыре стены, четыре квадратных метра пространства. Карцер, сообразил я. Что ж, пора мне познакомиться и с карцером…

Тьма была полной, как будто мне выкололи оба глаза. Поначалу меня это не пугало. Я сидел, прижавшись к холодной стене, подтянув к подбородку колени, и пытался вспомнить какую-нибудь из историй Драупнира. Ничего не вспоминалось. Я попытался пожалеть о Драупнире. И не жалелось. Драупнира не было, сказал я себе. Это всего лишь еще одна насмешка Эрлика, пытающегося меня доконать. Подловить на острый крючок совести. Жестянка ваксы во искупление… Смешно. Там, в последней чернильной тьме, я понял наконец: нет никакого искупления. И не было. И не будет. И Драупнира нет, сказал я себе. И не было. И не будет. Сказал – и Драупнира и вправду не стало, как не стало тогда, в шахте.

Главное – вовремя себе что-то сказать.

Я вытянулся на полу и заснул.

Разбудил меня звук открывающейся двери. Прежде, чем я успел хотя бы поднять голову, в спину ударила водяная струя. Она била и била, я пробовал извернуться, но прибывающая вода прижала меня к задней стенке.

Когда наводнение схлынуло, я едва дышал. Поэтому те, кто ввалился в карцер с дубинками, могли чувствовать себя в полной безопасности.

Дни без света. Дни без света. Дни, когда меня поливали водой из шланга. Дни, когда просто били. Дни, когда я покорно позволял делать с собой все, что угодно, лишь бы увидеть полоску света из-за двери. Дни, когда они поняли наконец, чем меня можно достать. Это оказалось так просто. Темнота. Полная темнота.

На некоторое время я, кажется, сошел с ума. Не бывает у нормальных такого отчаяния. Я, выросший под землей – ну что мне тусклая тюремная лампочка, что мне и совершенный мрак?

Я колотил кулаками в дверь – или, быть может, в глухую стенку. Я орал неразборчивое и бессвязное. Я молчал, свернувшись клубком. Я грыз пальцы. Я понял неожиданно, что нет ничего за границами этой тьмы. Я превратился в копошащегося в могиле червя, я снова вернулся в себя, я был и собой, и червем в своей темной могиле. Мир исчез. Раскачиваясь, я бормотал последнее, что мог вспомнить:

Зазвенит железо ли, конь заржет —

Золотой зенит, верно, не солжет.

Умирает ночь, но поет она —

Не моя луна. Не твоя луна.

Ночь не умирала никак.

Тогда я понял, что легче умереть мне.

И я вспомнил слова некроманта.

Внутренности червя.

Там тоже наверняка мало света.

И вспомнил, что он сказал мне при расставании.

«Три раза повторите мое имя».

И я бы повторил, какая уж тут гордость.

Гордости не осталось.

Одна беда – имя я тоже напрочь забыл.

…………………………..

Блестящая идея разбить голову о стену посетила меня неожиданно, в припадке озарения. Разбегаться в карцере было особенно негде, да и слаб я стал, чтобы бегать, и все же хватило меня на три полновесных удара. На третьем ударе в темноте вспыхнули редкие искры, и я порадовался им, как родным…

Глава 5. Серебряная катана

День третий

Костер горел синеватым пламенем, почти не дающим тепла. Иамен, белее бумаги, расположился поближе к огню и черкал в своей книжке. Я угрюмо оглядывался по сторонам, надеясь увидеть хоть что-то, где-то – но не видел, понятно, ничего, кроме привычной уже серовато-рыжей равнины.

Иамен поднял голову от своих писаний и спросил:

– Что, герой, оглядываетесь? Ищете очередных ведьм, нуждающихся во спасении?

Я подбросил в костер несколько страниц и, поморщившись, ответил:

– Не надоело обзывать меня героем?

– А кто же вы? Герой и есть.

– Благодарю.

– Это не комплимент, это склад характера.

– Обычный у меня характер.

– По-счастью, нет. Если бы все были героями, не понадобилось бы и Тирфинга.

– Да что вы ко мне привязались? Чем, по-вашему, я отличаюсь от нормальных людей?

Иамен заложил карандашом страницу книжки и дидактически пояснил:

– Герои, Ингве, это довольно странный народ. Все поступки вы совершаете перед некой внутренней аудиторией, от которой непрерывно ждете оваций. Если оваций долго не поступает, хиреете, вот примерно как сейчас. В особо запущенных случаях внутренняя аудитория еще и путается с внешней, и потом всякие Дон Кихоты и Ланцелоты удивляются, отчего это крестьяне их не благодарят, а побивают мотыгами и лопатами… Что это вы на меня так смотрите?

Я кинул в костер еще один том. На обложке значилось «Джон Мильтон. „Потерянный рай“». Потерянный Рай зашевелил пустыми страницами и, скукожившись от жара, потерялся снова. Вспыхнуло веселее.

– Да вот, удивляюсь вашему философскому спокойствию. Ведь вы, Иамен, умираете…

Он подобрал свою книжку. Снова взялся за карандаш и только потом сказал:

– Это называется не спокойствие, а сдержанность. На самом деле мне очень страшно.

Я искоса взглянул на его катану. Ползшая по лезвию ржавчина почти достигла рукояти.

Прошло три дня с тех пор, как я бился лбом о стенку в карцере. Впрочем, не скажу наверняка: закатные облака в небе над равниной не меняли своего цвета. Здесь не было ночи. Но не было и дня.

День первый

…Красноватое сияние пробилось сквозь веки. Веко. Еще не придя толком в сознание, я поднял руку и ощупал лицо. Кто-то заботливо передвинул мою черную повязку справа налево. Если этого не сделал я сам…

Я наконец-то справился с непокорным веком, и в глаза мне ударило зеленым и ослепительно-белым. Пришлось срочно закрыться ладонью, потому что оно жгло, жгло красным даже сквозь пальцы, жгло и невыносимо слепило меня, тюремного червяка – это ликующее летнее солнце!

Когда я решился взглянуть снова, вокруг проявился сад. Я недоверчиво ощупал то, на чем сидел. Деревянная скамейка. Свежая зеленая краска. Зеленые столбы беседки. Зеленые листья яблонь, коричневые стволы. Белые лепестки. Так много белого… Солнечные пятна в траве. Ветер пахнул мне в лицо цветочным ароматом, водой. Нагретой на солнце крышей. Скипидаром от перил.

– Я сплю, – пробормотал я и нерешительно шевельнулся, боясь спугнуть чудесный сон.

Что-то потянуло меня за левую руку. Я перевел взгляд – и обнаружил, что на моем левом запястье блестит металлический наручник. Короткая цепь соединяла его со вторым наручником, защелкнутом на огораживающей беседку решетке. Решетка была железной. Я подергал – держало прочно. Что еще интересней, на мне оказался все тот же опостылевший тюремный комбинезон с большим оранжевым номером. Я протянул руку, чтобы оторвать ненавистную бирку…

И тут наконец я узнал беседку. Ее недавно перекрасили, да я никогда и не видел этого сада в цветении – вот почему не сообразил сразу. Я попробовал приподняться, чтобы разглядеть дом за стволами яблонь. Не тут-то было. Кто-то надежно приковал мою щиколотку ко все той же решетке.

– Касьянов! – заорал я. – Сволочь однорукая! Ты что творишь?!

То есть хотел заорать. Голос мой прозвучал так слабо и хрипло, что я и сам удивился. Сглотнул. В горле было суше, чем на душе у скряги. А, ну правильно, в последний раз пил я из лужи на полу карцера. Остатки воды. Которой меня так щедро поливали из брандспойта. И было это сколько – неделю назад? Десять дней?

Карцер. Блок «К». Тюрьма. Царство Эрлика. Где я, Хель меня задери?

– Касьянов? – нерешительно повторил я.

И голос, несомненно знакомый – только вот чей? – ответил из-за яблоневых стволов:

– Боюсь, вы находитесь в заблуждении. Касьянова Матвея Афанасьевича здесь нет. Пока.

Чей же голос? Я попытался высмотреть говорящего, но не увидел ничего, кроме цветущих яблонь.

– Пока что? Где вы? С кем я вообще разговариваю?

– Я предпочел бы вести беседу отсюда, если вы не возражаете. По крайней мере, до того момента, пока вы не придете в себя.

– Я в себе.

Из зарослей хмыкнуло.

– Сомневаюсь. Вы довольно многое перенесли за последние недели. Я, если честно, надеялся, что наша встреча состоится раньше. Как бы то ни было… я бы на вашем месте подкрепился.

Я так увлечен был разглядыванием солнечного сада и поисками моего невидимого собеседника, что лишь сейчас заметил: в беседке накрыт стол. Белая скатерть. Графины с апельсиновым соком, блюдо с бутербродами, глубокая миска со свежей клубникой. Знакомые фарфоровые чашки. Масло в масленке, украшенной чеканкой. Серебряный кофейник. Печенье. Шоколад. Сливки. В глазах у меня помутилось.

Когда я запихивал в глотку третий или четвертый бутерброд, заливая все это вторым по счету графином сока, Голос-Из-Зарослей произнес озабоченно:

– Не увлекайтесь. А то как бы вам не стало дурно после долгой голодовки.

Я поспешно дожрал остатки хлеба, жадно оглядел поднос и лишь затем ответил:

– Послушайте, кто вы там есть. Может, прекратим играть в Красавицу и Чудовище? Давайте вы выйдите оттуда, где прячетесь, и расскажете, что вам от меня надо.

Голос хмыкнул.

– Мне от вас ничего не надо. А вот вам, похоже, от меня что-то нужно. Могу даже предположить, что. Поглядите направо.

И я поглядел. На скамейке напротив меня – так, чтобы едва-едва дотянуться кончиками пальцев свободной руки – лежал большой меч в ножнах. Сердце мое глухо стукнуло. И ножны, и рукоять меча были покрыты толстым слоем ржавчины. Кожаные ножны! Откуда, Фенрир заешь, на них взяться ржавчине?! Однако вот она, ползет и пошевеливается, обволакивает несчастное оружие все новыми и новыми слоями.

За моей спиной скрипнули деревянные доски.

– Вы хотели меня видеть?

Я резко обернулся и сквозь секундное головокружение уставился в светло-серые глаза.

– Вы?!

Обладатель светлых глаз улыбнулся очень знакомой улыбкой.

– А кого вы ожидали встретить?

Моя рука сама дернулась к мечу. Пальцы уже почти коснулись осыпающей ржавую чешую рукояти, когда стоящий у входа в беседку вытянул катану из ножен. Да, из тех самых ножен за спиной. Только лезвие катаны не отразило солнечного света. Катана была ржавая.

Я отдернул пальцы.

Я усмехнулся. Усмешка, правда, вышла довольно кривой – и все же я сумел усмехнуться.

Я сказал:

– Эрлик Владыка Мертвых, если вы хотели сойти за собственного сына, вам следовало бы лучше заботиться об оружии.

И сорвал повязку с левого глаза.

Не было никакого сада. Все тот же волглый лес, сухие серые ветки, лишайник, набрякшее бурыми тучами небо без солнца. Не беседка, а развалина в трухе и древесной гнили. Ржавое железо решетки. Я оглянулся на стол, и к горлу подкатила тошнота. Тухлая болотная вода наполняла графины. В хлебной мякоти копошились черви. Когда я перевел взгляд на хозяина этих мест, меня наконец вывернуло.

– Жаль, очень жаль, – услышал я сквозь звуки собственных спазмов.

Я отер кислую слюну и, не разгибаясь и не поднимая головы, вновь натянул повязку.

Он очень походил на некроманта. Только не было седины в темных волосах и морщинок у глаз. Хозяина Мертвой Страны не коснулась тень возраста. И все же молодым тюремщик не выглядел. Его форма, все того же мутно-серого цвета, напомнила о чем-то недавнем. Ах да. Мой вермахтовский полковничий мундир.

Аккуратно обогнув стол, Эрлик присел на скамью рядом с мечом. Подержал пальцы над рукоятью. Подержал. И убрал.

Ржавую катану он положил на колени. Небрежно побарабанил по лезвию и заговорил:

– Что ж, К-72563, вы чуть умнее, чем я полагал. Надеюсь, достаточно умны, чтобы понимать – меня вам не победить. Не здесь. Не в моем царстве. Поэтому отдайте мне меч, и я вас отпущу.

Я снова криво улыбнулся.

– Вот же он, рядом с вами.

Владыка Мертвых поднял на меня глаза – чуть более светлые, чем у некроманта. Почти белые.

– Не корчите из себя идиота. Меч-Демон можно взять в бою – но драться со мной вы не пожелали. Можно получить в подарок. Или заслужить. Вы его заслужили. Подарите Тирфинг мне.

Я задумчиво посмотрел на свою левую ладонь над тускло блестящим браслетом наручника. Так вот ты к чему, Черная Метка. Как, должно быть, забавлялся старик в библиотеке с витражными стеклами (имя старика?), слушая мои вопли о битве с Червем. Он и сам, в пути ли до итальянского монастыря, или еще раньше, в концлагере… Неужели недостаточно одного раза, и этого Червя надо побеждать вечно?

– Итак?

Собеседник мой так и излучал нетерпение.

– Попросите об этом вашего сына.

Эрлик Черный покачал головой.

– Что, вы с ним не общаетесь? Проблемы на семейном фронте?

Бледные глаза чуть сузились.

– Не нарывайтесь, К-72563.

– Меня зовут не К-72563.

– А как же?

Я открыл рот, чтобы ответить – и понял, что позабыл собственное имя.

Тюремщик усмехнулся.

– Что и требовалось доказать. Меньше пяти земных суток в моем карцере, и вы уже не помните, как вас зовут. Представляете, что с вами станет за две недели? Месяц? Тысячу лет?

Я пожал плечами.

– Я умру.

– Нет, – со знакомой мягкостью проговорил Эрлик. – Не умрете. Здесь умереть нельзя.

И, повысив голос, приказал:

– Снимете повязку, К-72563. Посмотрите на меня.

И расправил бледные червиные кольца.

Представьте, что этот Червь вас проглотил. И сейчас медленно переваривает. Сначала кожу. Потом мышцы и сухожилия. Потом внутренние органы. Потом кости. А вы все это время живы. И когда он вас, казалось бы, уже переварил целиком, и вы отмучились, все начинается по новой.

Он не столько походил на червя, сколько на раздувшуюся белую личинку. Личинку размером с автобус.

– Возьмите меч, – прозвучало откуда-то из глубины рыхлого тела. – И отдайте мне.

– Нет.

– Возьмите меч и деритесь.

– Снимите с меня наручники.

Личинка заколыхалась от смеха. Никогда прежде не видел смеющихся личинок.

Как хотелось мне схватиться за рукоять! Казалось, ничего не стоит вспороть это пухлое брюхо. Вывалить бледные внутренности, раскромсать в клочки водянистую плоть. Чтобы избежать искушения, я спрятал свободную руку за спину.

Хозяин Страны Мертвых, видимый моему правому глазу, задумчиво пожевал губами. Личинка, видимая левому, не шевелилась.

– Я вас не убью, К-72563, – сказал он наконец. – Я не убью вас. Сначала я отберу вашу память. Потом – ваше бессмертие. Потом – вашу жизнь, но вы не умрете. Вы останетесь здесь, со мной…

Тут снова заколыхались белесые сегменты огромного брюха.

– Отдайте мне меч.

– Пошли вы на хрен.

День второй

– Да перестаньте вы каждые пять минут проверять вашу катану. Это раздражает. К тому же, я свалюсь с лошади.

– Заткнитесь, Ингве. Не хотите свалиться, держитесь за мой пояс.

– За что еще мне подержаться?

Мы ехали то ли быстрым шагом, то ли какой-то очень вялой рысью – в лошадиных аллюрах я совершенно не разбирался. Я и на лошади до сих пор не разу не сидел. Когда мы нашли этих кляч – выглядящих не так даже, будто пора им на скотобойню, а так, словно оттуда они и пожаловали – Иамен поинтересовался кратко:

– Ездить умеете?

– Где я, по-вашему, мог научиться ездить верхом – в парадной зале Нидавеллира?

– Почему вы огрызаетесь в ответ на любой мой вопрос?

И в самом деле, почему? Мне бы ножки ему целовать. Наверное. Я почесал отросшую за время сидения в блоке «К» бороду и пробормотал:

– У меня травма.

– Мозгочерепная. Врожденная, – не замедлил уточнить мой спаситель.

Кончили мы тем, что взгромоздились на одну клячу – Иамен спереди, я сзади – а вторую некромант вел на поводу. Каждую секунду я ожидал, что ноги у бедной лошаденки разъедутся, и она, испустив последнее издыхание, брякнется в траву. Однако пока шла.

Иамен перевесил ножны на пояс и проверял катану если не каждые пять минут, как я сказал, то наверняка каждые полчаса. Зря, если честно, я к нему прикапывался – ржавчина ползла вверх по лезвию. Ржавчина ползла.

День первый

…Правым глазом я увидел, как Хозяин Страны Мертвых медленно встает с лавки и делает шаг ко мне. Катана, соскользнув с его колен, с глухим бряканьем стукнула о настил беседки. Я еще успел подумать, что некромант никогда бы так не обошелся с любимым оружием.

Левым глазом я увидел, как тело личинки вытягивается.

Правым глазом я увидел, как Эрлик наклоняется надо мной и без малейшего усилия просовывает руку в мою грудную клетку.

Левым – как хвост гигантского червя пробивает мне грудь.

Боль была такая, что способность видеть на секунду утратили оба глаза.

– К-72563, вы приговариваетесь… – прошелестело надо мной.

Но я и так знал, к чему приговариваюсь. Когда холодные пальцы – или кольца червя – сжали мое сердце, я понял. Я не умру. Я не умру, я стану частицей, мельчайшей клеточкой, волоском пищеварительного тракта этой ненасытной твари. Я буду жить вечно, и вечно сосать, грызть, переваривать и испражняться, я буду вечно мучиться голодом и жаждой, не знающими утоления. Я буду…

Я не мог даже вспомнить собственного имени.

Вокруг резко потемнело.

Кольца сжались сильнее.

Кажется, я закричал.

Имя.

У меня ведь было имя.

И слово пришло. Оно не было моим именем, но я прохрипел в нависшую надо мной белесую прорву: «Иамен».

– Что?

– Иамен.

День второй, позже

Мы ехали по каменистой равнине, протянувшейся рыжевато-серым платом – от горизонта до горизонта. Рыжей была земля. Серой была трава. Над равниной катились вереницы малиново-бурых закатных облаков.

– Здесь что, никогда не темнеет?

– Если очень захотите, потемнеет. А зачем вам? У вас же, Ингве, боязнь темноты.

– Посидели бы вы в том карцере…

Иамен, кажется, усмехнулся: созерцая лишь его коротко стриженый затылок, наверняка сказать я не мог.

– Ингве, вы еще не поняли? Я сижу в этом карцере всегда.

– Что-то я вас там не заметил.

Разговаривать, обращаясь к плечам и затылку собеседника, оказалось удивительно неудобно.

– Если бы меня там не было, вас бы попросту сожрали.

– Вы что, и вправду с Эрликом перевертыши?

– Смотря что вы называете «перевертышем».

Я подумал.

– Вот Гармовой. Снаружи у него человек. Внутри волк. Он выворачивается наизнанку. И вы…

Он кивнул лошадиной гриве.

– У нас с папашей посложнее, но да… Примерно так.

День первый

– …Иамен!

Сначала ничего не изменилось. Потом червь исчез, пропал заодно с солнечным светом и садом. Оба моих глаза: и мертвый левый, и живой правый – увидели, как проступает седина в волосах стоящего надо мной человека. Как темнеет радужка глаз. Зрачки его расширились…

И с криком отвращения некромант выдернул руку из моей груди.

– Меня зовут Ингве, сын Драупнира, сына Дьюрина, – сообщил я себе самому – или серому миру вокруг, или некроманту.

– Будем знакомы, – мрачно ответил Иамен, не сводя взгляда с собственной ладони.

Пальцы у него сплошь были измазаны липким и красным. Подняв голову, некромант огляделся – выражение отвращения у него при этом с лица не сходило. Оно и понятно. Стол с остатками червивой трапезы кого угодно смутил бы.

– Как-то мне хреново, Иамен, – пожаловался я. – Холодно. И почти ничего не видно.

Он обернулся ко мне.

– Ингве, у вас в груди здоровенная дыра. Вы умираете.

– А здесь можно умереть?

– Умереть везде можно.

– И то хорошо.

Я хмыкнул. Он нахмурился.

– Вы нашли что-то смешное в своем положении?

– Да нет. Просто не ожидал, что вы будете последним, кого я увижу в жизни. Без обид, но вы, Иамен – не самый очевидный выбор.

Некромант присел на скамью рядом с мечом – туда, где еще так недавно восседал его отец.

– А кого бы вам хотелось сейчас увидеть?

Я подумал. И понял, что никого. Обидно…

Становилось все темнее. Боль в груди меня почти уже не донимала, и только вот эта темнота… Опять, Хель, ну почему же вечно меня заносит в какой-то мрак? Я пошевелил губами, понял, что еще могу говорить, и ответил:

– Мне хотелось бы, чтобы светило солнце.

День второй, позже

Я не мог понять, с чего меня так колбасит. Казалось бы, после тесной кутузки ехать и радоваться бескрайней равнине. Я не радовался. Равнина почему-то казалась мне воплощением той самой прорвы, куда я чуть не угодил. Куда все проваливается и проваливается…

Иамен потянул за повод. Кляча остановилась. Он обернулся ко мне и недовольно сказал:

– Кончайте заниматься творением лишних сущностей, иначе мы никогда не доедем.

– Чем?

– На кой черт вы пытаетесь заполнить окружающее пространство всякой дрянью? Я же говорил – нам надо спешить. Или не терпится опять повстречаться с моим папашей?

– Проверьте катану.

Он послушался. Ржавчина поднялась по серебряной стороне чуть более, чем на четверть.

Когда я снова взглянул на равнину, то обнаружил, что местность изменилась. Мы ехали по мощеной улице средневекового города. Дико воняло отбросами, гнилым мясом и кошками. По бокам почти вплотную сходились грязные стены домов. Нашу улицу пересекала другая, и по ней двигалась угрюмого вида процессия. Факельщики. Солдаты. За ними повозка. На повозке возвышались два столба, и к ним за руки привязаны были две тощие, наголо обритые женщины в саванах. Там же стояли священник и палач. Палач как раз натягивал на голову одной из женщин желтый бумажный колпак.

Рядом присвистнул Иамен.

– Ну все, Ингве, вы доигрались.

День первый

Умирать оказалось темно.

Я напряг зрение, пытаясь увидеть хоть что-нибудь сквозь сгущающуюся пелену. Увидел. Все того же некроманта.

Выражение его глаз было непередаваемым, дикая смесь: сожаление, гнев, растерянность, обреченность. Гадливость?

– Не пяльтесь на меня так, Иамен. Лучше отвернитесь. Мне и без того скверно.

Он действительно отвернулся. Протянул руку, взялся за покрытые ржавчиной ножны. И подсунул рукоять под мои пальцы.

– Возьмите меч.

– Что?

– Возьмите меч, быстро. Только, всего святого ради, не вытаскивайте его из ножен.

– Какого…

– Перестаньте трепаться и возьмите меч.

Я напряг не желавшие подчиняться мышцы и сжал пальцы на рукояти. Хрустнула и осыпалась ржа, и ладонь коснулась первородного золота.

«Ну здравствуй, Тирфинг».

И клинок ответил мне уже знакомым подземным гулом.

Нет, никто не путал страницы, как в дневнике злополучного Евгения. Кстати, я до сих пор не уверен, что записки принадлежали именно перу военачальника Священной Римской Империи. Вполне возможно, что приложил к ним руку Иамен, который в своей охоте за Тирфингом пользовался довольно своеобразными средствами. Ну да не об этом речь. Я пытаюсь записывать события в том порядке, в котором они мне запомнились. А эти первые дни на Мертвой Равнине запомнились мне именно так: кусками, осколками. Калейдоскопом. Может быть, все еще сказывались последствия карцера. Может быть, я и сам не хочу вспоминать. Так расползаются по швам обрывки дурного сна. Я даже не уверен сейчас, что и вправду все это было. Пытался ли я освободить призрачных ведьм? Если да, то и в самом ли деле освобожденные мной тетки меланхолично полезли обратно на телегу, водрузили себе на голову колпаки, и младшая подожгла хворост подобранным на дороге факелом? И как насчет маленького площадного цирка, где фокусник распиливал надвое живую собаку, и собака визжала так, что до сих пор я просыпаюсь иногда в холодном поту от этого визга? А спортивный зал без крыши, где странные толстые дети ползали по канатам, и сталкивали друг друга, и, падая вниз, подскакивали, как мячи – соревновались, кто подскочит выше? Хорошо хотя бы то, что после казуса с ведьмами я не пытался вмешаться в происходящее. У нас было очень мало времени. Совсем мало.

…Лишь в одном я уверен твердо: Иамен отдал мне Трифинг. Отдал, потому что иначе я бы умер там и тогда, в гнилой развалившейся беседке, в лесу без времени. Рана в моей груди была не призрачной. Сейчас на ее месте красуется здоровенный уродливый шрам.

– …Зачем вы это сделали?

– Чтобы вы, Ингве, не подохли.

Я моргнул. Зрение постепенно восстанавливалось. Проступала из смертной пелены решетка, трухлявое дерево беседки, серый лес без листвы. Из моей правой ладони, из рукоятки меча бил сплошной и мощный поток силы. Я взглянул вниз. Рана на груди начала затягиваться, медленно обрастать бурой коркой. Что ж, теперь, по крайней мере, я знал, почему Отто не понадобилось лечение. Я снова взглянул на некроманта. Он стоял над катаной и сокрушенно рассматривал поблескивающее серебром лезвие.

– Я понял, не тупой. Почему?

Иамен обернулся.

– Потому что я обещал помочь вам. Я слишком редко даю подобные обещания, чтобы их нарушать.

И, помолчав, добавил:

– Все же жаль, что вы не позвали меня хотя бы чуть раньше. Гордость мешала?

Я невесело хмыкнул.

– Какая гордость? Нету уже у меня гордости. Я просто забыл ваше имя. Я и свое-то забыл.

Некромант заломил бровь.

– Ах. Вот к чему было это «сын Драупнира сына Дьюрина». Кстати, почему Драупнира?

Я не ответил. Я угрюмо пытался справиться с наручниками. Решетка покачивалась от моих рывков, но не сдавалась. Иамен порылся в карманах серого мундира, ничего не обнаружил и поднял с пола катану.

– Уберите руку.

Серебряное лезвие взлетело, и цепь лопнула с глухим лязгом. Но я даже не посмотрел на оставшийся на запястье браслет. Я изумленно пялился на клинок некроманта. Одна сторона катаны была привычно-серебряной. Вторая – ржавой. Иамен заметил мой взгляд и криво усмехнулся.

– Как я и говорил, лучше бы вы позвали меня раньше.

Пока я смотрел, на серебряной стороне клинка медленно, медленно проступали первые рыжие точки.

– Серебро не ржавеет, – тупо выдал я прописную истину.

– Да при чем здесь серебро…

– Что происходит, Иамен?

Он отвернулся, постучал клинком о лавку – будто надеялся, что поганая ржа осыпется, как осыпалась с рукояти Тирфинга. Нет, не надеялся, конечно…

– Вы умудрились позвать меня как раз в тот момент, когда мой родитель уже распахнул на вас пасть. И даже почти заглотал. А когда эта пасть распахивается… Захлопнуть ее нельзя. Только заткнуть чем-то другим.

– Чем?

Иамен, не отвечая, смотрел на меня. Мое едва очухавшееся от червиных объятий сердце пропустило два удара.

– Собой?! Вы запихнули ему в глотку себя? Это вас он сейчас жрет?!

– Что-то вроде того.

– И сколько?..

– Не так быстро.

Некромант снова поднял катану. Выставил вперед на вытянутой руке, повертел, будто что-то прикидывая.

– Пока мы никуда не тронулись… Дайте мне, Ингве, одно обещание.

– Какое?

– Когда ржавчина покроет мою катану целиком… Если покроет. Отрубите мне голову этой самой катаной.

– Что?!

– Не «что», а обещайте.

– Прямо так и отрубить? – с максимальным количеством яда в голосе процедил я.

Некромант усмехнулся.

– Лучше прямо, чем криво. Обещайте.

– Ладно. Обещаю.

– Что обещаете? – с обычной педантичностью уточнил он.

– Обещаю отсечь вам башку вашей собственной катаной, если она целиком заржавеет, – злобно выпалил я. – И поучаствовать в любых других задуманных вами извращенных ритуалах, например, сплясать голышом на Лысой Горе в полночь с четверга на пятницу…

Иамен неожиданно улыбнулся.

– Не давайте опрометчивых обещаний, Ингве – а то ведь заставлю плясать.

И тут я рассмеялся – впервые за очень долгое время.

Вот так и началось наше путешествие. Хотя путешествием это назвать не совсем правильно, потому что, в сущности, мы никуда не шли – катилась однообразная равнина под нами. Скорее, это было странствие – то, которое от слова «странный».

Когда Иамен освободил меня и от оков на ноге, я попробовал встать. К счастью, длины Тирфинга хватало, чтобы я мог стоять, опираясь на его рукоятку. Гарда оказалась как раз вровень с поясом, и все же настоящий Тирфинг заметно уступал мечу в моем видении. Или это я там, в червячьей норе, стал меньше ростом?

– Идти можете?

Я кивнул. Потом добавил:

– Вы не переживайте, Иамен. Тут недалеко. Лес был совсем рядом с озером.

Некромант утешенным не казался.

– Озеро давно засыпали. Что касается леса…

Он посмотрел в сторону зарослей – и, то ли под его взглядом, то ли еще отчего, лес пропал, как и не бывало. Пропала беседка с решеткой. Все пропало. Мы стояли посреди совершенно пустой, гладкой, как стол, равнины. Лишь неподалеку виднелись небольшие холмики кротовьих нор. То есть мне хотелось думать, что это кротовьи норы… Я ошарашенно огляделся.

– А где же тюрьма?

– Какая тюрьма?

Выражение лица у меня, должно быть, стало очень озадаченным, потому что некромант снизошел до пояснения.

– Нет здесь ничего. Все, что вы видели – и нет, я совсем не жажду выслушать рассказ о ваших мытарствах, так что закройте рот – все это порождения вашего, Ингве, болезного ума. Способ вас поломать. Боитесь несвободы – угодите в застенок. Боитесь болезни – в чумной госпиталь. Боитесь потери близких… впрочем, это как раз не про вас…

– Перестаньте издеваться, – мрачно сказал я. – Если вы меня спасли, это еще не дает вам права…

Он ничего не ответил и, сунув катану в ножны, посмотрел вверх. Вверху тянулись вереницы облаков цвета ржавчины. Солнца не наблюдалось.

– Что вы там высматриваете?

– Дым.

– Какой дым?

– Дым, Ингве, бывает от костра.

– Да какого костра?! Перестаньте говорить загадками.

Некромант вздохнул.

– Поскольку озеро, благодаря вам, засыпали, придется искать проводника. Проводник, предупреждая ваш вопрос, это одна из немногих тварей, способных выжить в обоих царствах. И здесь, и на земле. Потому что они, как правило, наполовину мертвые. В нашем случае проводником может быть известный вам паук Оззи. Дримкетчер.

Сообщив все это, он развернулся и зашагал в том направлении, куда несло ветром тяжелые тучи. У земли ветер был совсем слабым, и все же я порадовался, что он дует в спину. Хоть какая-то помощь. Взвалив на плечо меч Тирфинг и еще раз окинув мрачным взглядом площадку с кротовьими холмиками, я последовал за некромантом.

Довольно долго мы шли в полном молчании. Иамен был не расположен к беседе. Пару раз он вытаскивал катану и озабоченно проверял лезвие. Ржавых крапинок становилось все больше – у острия они уже сливались в одно большое пятно. Когда он извлек катану в третий или четвертый раз, я не выдержал.

– Сколько нам идти?

– Не знаю.

– Как не знаете?

– Так – не знаю. Может быть, день. Может быть, год.

– Год вы не продержитесь.

– Спасибо за информацию.

Я отчаянно поискал другую тему для разговора.

– Сколько времени прошло наверху, пока я тут парился?

Некромант обернулся.

– Наверху – не совсем правильный термин.

– Ну, вы поняли.

– Около месяца.

Так мало… Заметив мое вытянувшееся лицо, Иамен сказал:

– Время здесь субъективно.

– Вы исполнили свое обещание?

Он удивленно спросил:

– Какое обещание?

– Вы хотели разобраться с волками.

Некромант усмехнулся и автоматически протянул ладонь к рукояти за плечом – наверное, чтобы приласкать любимое оружие. Протянул и опустил.

– Разобрался. Правда, не со всеми. Гармовой ваш поджал хвост и смылся под защиту Касьянова. Тот своего Фенрира куда-то запрятал…

Я посмотрел на его пальцы. Переломанные в недавней патангской заварухе руки некроманта здесь выглядели нормально. Здесь, впрочем, все выглядело…

– Как у вас с руками?

Тут Иамен резко остановился, развернулся ко мне и с нарочитым спокойствием сказал:

– Ингве. Уясните, пожалуйста, одно. Если я пришел к вам на помощь, это еще не означает, что я возлюбил вас, как брата. Не стоит со мной разговаривать, а тем более не стоит полагать, что я вас простил. Мне плевать на то, что вы и Гармовой проделывали со мной, но Тенгши я вам не забуду.

Еще три недели назад за такую тираду некромант схлопотал бы ботинком по яйцам, но карцер и все за ним последовавшее здорово меня обломали. Я улыбнулся без капли веселья.

– Иамен, вы мне ближе любого брата. Ни один из братьев не может похвастаться тем, что подержал мое сердце в руках.

Некромант поморщился.

– Как вы любите красивые слова. Считайте меня кардиохирургом.

Вот вам и все братство…

Так мы и шли в молчании, шагали между ржавым небом и пустошью цвета ржавчины. Тащились до тех пор, пока ноги у меня не начали заплетаться. Наконец я мешком рухнул в пыль. Некромант остановился. Оглянулся с тем же неприятным выражением, с каким смотрел на меня всегда. Я попробовал возмутиться.

– Да, вот такой я! Слабый. Старый. Не железный, не стальной и не серебряный. У меня ноги болят. И все болит. Я вас на пять веков старше, я вам в прадедушки гожусь…

Возмущение мое перешло в жалобное бормотание.

Иамен легко опустился на колени, снял с плеча перевязь с катаной.

– Перестаньте ныть. Не можете идти, устроим привал.

Я с облегчением вытянулся на жесткой земле и тут же уснул. Кишки Червя, по счастью, мне не снились. Снилась все та же равнина.

Вскоре после того, как мы снова тронулись в путь, Иамен нашел лошадей. Теперь, когда ногам стало привольно, фантазия у меня разыгралась и выродила кучу всякого шлака. Ведьмы и спортзал с толстыми детьми были еще не худшим. Фокусник, пилящий живую собаку. Живая собака, пилящая фокусника… Иамен, глядя на весь этот бред, только изумленно посвистывал. Неоднократно просил меня воздержаться, но воздержаться я, увы, не мог, очень уж перло…

– М-да, – высказался наконец некромант. – Не хотелось бы мне жить в мире, сотворенном вами.

– Вы удивитесь, – ядовито заметил я, – но в мире, сотворенном вами, мне бы тоже жить не хотелось.

– Что ж, тогда вместе порадуемся тому, что этот мир сотворил кто-то другой.

– Кто?

Некромант оставил мой вопрос без ответа.

Ах да. Одну полезную вещь мне все же удалось создать. Точнее, даже две.

Вскоре после спортзала и арены, где медведи катали бочки с засевшими в них философами (философы были все как один бородатые и в хитонах), на обочине показался букинистический магазинчик. Я решил, что Иамен туда радостно ломанется, однако некромант приветствовал очередное порождение моего ума без малейшего энтузиазма.

– Книжки, Иамен, – сказал я тоном базарного зазывалы.

– Нету там никаких книжек.

Я все же спешился и толкнул стеклянную дверь.

Книжки в магазине были – полки за полками, уходящие в пыльную и затянутую паутиной бесконечность. В книжках даже имелись страницы. К сожалению, ни одного слова, кроме названий на обложках, в этих изданиях не нашлось.

Когда я направился к выходу, некромант стоял у прилавка с кассой. В руках у него обнаружилась одна из пустых книг и карандаш.

– Правильно, – с дебильной веселостью сказал я. – Ничто так не возбуждает литератора, как чистая белая страница.

– Вы уверены, что в узилище моего батюшками вас не накачали наркотиками?

– Нет, просто характер у меня живой и бойкий. И вот кстати…

Я подхватил несколько висящих за прилавком цветастых пластиковых пакетов и принялся набивать их фальшивыми книгами. Некромант наблюдал за мной с сомнением во взоре. Сомневался он, понятно, в моей адекватности.

– Зачем вам?

– А на растопку. Нежарко здесь. Будем на привалах греться у костерка.

– Костерок вы чем будете разводить, пальцем?

Хороший вопрос. Я посмотрел на вермахтовский мундирчик некроманта, так похожий на одежды незабвенного Клауса, и изо всей силы представил…

– Иамен, проверьте свой карман.

– Вас так впечатлил затеянный вами цирк, что вы решили податься в фокусники?

– Не спорьте, просто проверьте.

Некромант порылся в брюках и с выражением легкого удивления вытащил оттуда древнюю фрицевскую зажигалку. Вдохновленный успехом, я тут же попытался воплотить еще и портсигар с желанным куревом, но тут уж Иамен возмутился:

– Кончайте плодить фантомы у меня по карманам. Хотите развлекаться, развлекайтесь с собственными.

– Нету у меня карманов. Был один, да и тот ваш батяня раскурочил.

Я с сожалением взглянул на дыру в своем комбезе, как раз в том месте, где Драупнир старательно и прилежно пристегал мне потайной карман.

– Из уха вытащите. Тоже излюбленное трюкачами место.

Я припомнил виденные мной по телевизору шоу престидижитаторов и попытался извлечь пачку «Кента» из-за шиворота. Пачка возникла. Сигарет в ней только не было. От моих усилий по углам букинистического магазинчика поползли зловещие тени. Книги зашевелили страницами, и одна даже попыталась взлететь с полки…

– Пойдемте отсюда, – сказал я, пугливо оглядываясь через плечо на то, что складывалось в глубине магазинчика из оживших страниц.

– И давно пора, – откликнулся некромант.

На третий день фантомы исчезли – наверное, я ими переболел. Опять потянулась ровная, гладкая, безжизненная пустошь. Один раз над горизонтом возник мираж солончакового озера. Возник, повисел, растаял. Хорошо еще, что не мучили меня ни голод, ни жажда – потому что закусить здесь можно было разве что пылью, и ей же запить трапезу.

А вечером третьего дня, на привале, у синевато горящего костерка и состоялся самый длинный наш разговор.

Иамену становилось все хуже. Пару раз он свешивался с лошади, и его тошнило какой-то гадостью – черви, скользкие хвосты мокриц. Я удерживал некроманта за пояс, чтобы он не грохнулся вниз. После приступа Иамен, ни слова не говоря, отирал губы, выпрямлялся в седле, и мы снова продолжали путь. Когда лошади уже с трудом перебирали разбитыми копытами, на горизонте засинели горы. Некромант обрадовался.

– Кажется, мы успеем.

Однако, мы не успевали. Ржавчина почти сожрала серебро, лошади падали с ног, а синяя горная цепь все отодвигалась и отодвигалась, словно издеваясь над нами. Пришлось устраиваться на привал. Некроманта трясло. Я старался развести огонь побольше, но фальшивые книги горели неохотно, будто в воздухе не хватало кислорода. Или будто само время тянулось здесь медленнее обычного, затрудняя процесс горения.

– …Что, герой, оглядываетесь?

– …В особо запущенных случаях внутренняя аудитория еще и путается с внешней…

– …На самом деле, мне очень страшно.

Кажется, это были первые искренние слова, которые я от него услышал. Иначе, подбросив в костер сочинения лорда Байрона, я бы не решился сказать:

– В первый день, когда мы только вышли… Вы сказали, что не возлюбили меня, как брата.

Он оторвался от своих записок и взглянул на меня.

– И что?

– Вы поэтому так много возитесь с детьми? Вас мучит вина оттого, что ваша мать… Что она убила ваших братьев… сестер?

Иамен усмехнулся.

– С каких это пор, Ингве, вы заделались психоаналитиком?

Я угрюмо огрызнулся:

– Вам, значит, можно, а мне нельзя?

– Из вас психоаналитик, как из меня Папа Римский.

– По-моему, как раз из вас бы получился неплохой Папа Римский.

– Нет. Плохой. Я не люблю тратить время понапрасну. А времени у меня как раз осталось мало.

Иамен захлопнул книжку и отложил в сторону. Если бы на нем были очки, снял бы и засунул в нагрудный карман – но очков не было. Поэтому, наклоняясь к своим запискам, он слегка щурился. Сейчас некромант смотрел на меня прямо. В светлых глазах пробегали синеватые отблески пламени.

– Я вижу, вам хочется поговорить. Пора нам, действительно, объясниться, больше шанса может и не представиться. Задавайте свои вопросы. Я постараюсь ответить с максимальной честностью.

С максимальной. Не абсолютной. Ага.

– Что произойдет, если я срублю Ясень? О гибели мира я уже слышал, так что напрягите фантазию.

– Я же говорил – я не собираюсь вам врать. Произойдет ровно то, что происходит всегда. Что произошло уже тысячу или больше раз. Все повторится. История замкнется в кольцо. Снова из костей Имира зародится суша, если верить вашей космогонии. Или вода отделится от тверди. Или грянет Большой Взрыв. Все это, в сущности, явления равнозначные. Снова вырастет Ясень. Снова Один оседлает Слейпнира и поедет к источнику Урд. Снова Локи привяжут к скале кишками собственного сына. Снова убьют Бальдра. Снова обвалится Вавилонская Башня, падет Троя, построят Рим, разрушат Карфаген, сожгут Александрийскую библиотеку. Снова под корнями дерева заведется Червь. Снова родится герой. Возможно, его даже будут звать Ингве. Снова он возьмется за меч…

– Не продолжайте, я понял. Как насчет вас?

– А что насчет меня?

– Если все повторится… Если все уже случается не в первый раз, значит, во всех этих погибших мирах был свой Иамен, который пытался остановить… придурка с мечом, так?

– Значит, был.

– Но не остановил?

– Как видите.

Мне стало страшно. Вот тут мне стало по-настоящему страшно.

– Почему?

Он пожал плечами и поворошил ножнами катаны угли костра.

– Судьба, Ингве. Предопределение, дхарма. Та сеть, в которой мы все запутались. Как же я ее ненавижу…

Но в голосе некроманта не было ненависти – скорее, многолетняя усталость.

– Да ведь вы же сами верите в судьбу! Когда я спросил вас, почему вы не попытались снова меня убить…

– Конечно, верю. Точнее, знаю.

Он отложил катану и снова взглянул на меня.

– Мне, Ингве, не верить в судьбу так же глупо, как паровому котлу не верить в законы термодинамики. Можно строить в свободное время перпетуум мобиле, но если купил «кадиллак», изволь заправлять его бензином, иначе далеко не уедешь.

Я уставился в неверное голубоватое пламя. От слов некроманта меня пробрало холодом – древним, привычным, безнадежным холодом.

– Но, Хель побери, разве вам не обидно? Разве не страшно осознавать, что то, что вы делаете, заранее обречено на провал? Как вы вообще можете продолжать…

Он пожал плечами.

– А что мне остается?

И, внезапно развеселившись, добавил:

– Помните такой стишок из английской сказки: «Еще не родился желудь, что станет могучим дубом, из которого вырежут люльку, что будет качать ребенка, что отпустит меня на волю». Как, по-вашему, стоит мне ждать рождения желудя? И, кстати, у вас была не дубовая люлька?

Я мрачно хмыкнул.

– Каменная у меня была люлька. Бросили бы вы уже сидеть под дубом и махнули во Флориду. Или в Таиланд. Ли Чин была бы рада…

Некромант не ответил – да я ответа и не ждал.

…Так вот, значит, каким ему представлялся мир. Не расширяющаяся Вселенная. Не Семь Миров, нанизанные на ствол Ясеня. Не отделенная от тверди вода. Сетка, огромная паучья сетка. Можно ходить по паутинкам, которые неизменно ведут к центру, к ожидающему там пауку. Паук уже приготовился: предвкушает, чувствует, как дрожат под его вцепившимися в сетку мохнатыми лапами тонкие нити. Или можно провалиться в дыру между нитями и исчезнуть в никуда. Мысль, что за этой дырой существует целый мир, целый офигительно разноцветный трехмерный мир, некроманту была недоступна. И вот тут-то я его пожалел. Бедный слепец, пытающийся отстроить светлое будущее для зрячих – будущее, в котором он навеки остался бы темным чудовищем. Бедный Моисей, сорок лет водивший свой народ по пустыне и застрявший на самой границе, в двух шагах от земли обетованной, куда ему так и не суждено вступить.

Я мог бы попытаться объяснить, в чем ошибка его логики. Но тогда, для начала, мне пришлось бы объяснить, почему Нили – тот самый Нили, которого я собственноручно удавил без зазрения совести, который, что уж там говорить, был подонком, который со смешками и прибауточками рассказывал, как они с корешками порезвились во взятых крепостях альвов на Туманном Берегу – почему такой вот ублюдок Нили, не именовавший Ингри иначе как «пидором» – почему он плел кукол из растущего в одном из многих фьордов озера Хиддальмирр черного тростника и раздаривал детям. И у меня была такая кукла. И у Ингри. И у Ингвульфа. Почему? Я не мог объяснить, потому что и сам не понимал.

Вместо объяснения я подкормил огонек очередным ненаписанным сочинением и задумчиво пробормотал:

– Так вот к чему ваше дурацкое зелье. Вы уж, бедняга, не знали, что выдумать…

Иамен удивленно на меня посмотрел.

– Далось вам мое зелье, Ингве. Вы что, не уверены в собственной ориентации? Чем оно вас так зацепило?

– Нет, смешно просто. По-вашему, испытывай я – или, скажем, испытывай гипотетический герой – к вам пылкую страсть, он бы не стал рубить дерево? И для этого надо споить ему любовный отвар?

Книжный переплет выстрелил вверх столб фиолетовых искр.

– Интересно, цвет пламени зависит от авторства? – отвлеченно поинтересовался Иамен.

И, взглянув на меня, добавил:

– Жаль, что вы не успели разжиться Томасом Мором. Топить костерок «Утопией» – вот это было бы символично…

– Не уклоняйтесь от темы.

Он усмехнулся.

– Ладно, если так уж у вас свербит… Это было не любовное зелье. Точнее, не совсем любовное зелье.

Я злобно пнул костер.

– Иамен, вы когда-нибудь перестанете мне врать? Можете не отвечать, вопрос риторический. Что же это было: экстракт яичников летучей мыши-вампира?

Не предполагал, что мои слова его рассмешат – однако некромант фыркнул.

– Не совсем, но… Две части любовного зелья, одна часть того, что незадолго до вашего рождения именовали sanguis sanctus.

Я возмущенно уставился на него.

– Кровь Белого Христа? Вы спятили? Где вы вообще ее раздобыли?

– Никакая это не кровь. Алхимический состав, вызывающий в реципиенте высокую склонность к самопожертвованию. К сожалению, это соединение и компоненты любовного зелья взаимно нейтрализуют друг друга в течение часа. А теперь, если уж вы об этом заговорили, ответьте мне на один вопрос: что вы почувствовали, когда его выпили?

Да пошел ты в Хель со своим научным любопытством!

– А сами-то? Или вы не пили? Только сделали вид, что наглотались?..

– Нет, выпить мне пришлось. Иначе бы не подействовали первые две части.

– Ну и нафиг вы тогда меня спрашиваете?

Он снова поворошил в костре ржавеющей катаной.

– Видите ли, Ингве… У меня стопроцентный иммунитет к любовным зельям. Я патологически не способен испытывать любовь. Видимо, это генетическое.

Я мрачно хмыкнул.

– Прям уж и генетическое? Матушка у вас, если, конечно, вы мне опять не соврали, на любовь была более чем способна.

В зрачках некроманта блеснули фиолетовые искры.

– Она-то была. Много ли это ей принесло радости?

А вот этого тебе никогда не узнать, подумал я. А вслух сказал:

– Знаете, почему Тенгши схватилась за нож?

– И почему же?

Ему явно не хотелось продолжать беседу. Но я уже завелся. Какого Фенрира? Сидит тут, читает мне лекции о судьбе и мирах, с томным видом заявляет, что высокие чувства ему недоступны… И кто из нас после этого падок на красивые слова?

– Хотела защитить вас.

Он вяло пожал плечами.

– Возможно.

– Не возможно, а точно.

Пальцы некроманта, лежащие на рукояти катаны, побелели – похоже, ему очень хотелось распороть мне глотку. Но, в отличие от меня, с самообладанием у Иамена все было в порядке.

– Слушайте, Ингве, – сказал он, без прищура глядя сквозь пламя. – Шутки в сторону. Сдается мне, что вы находитесь под влиянием заблуждения.

Где-то я это уже слышал.

– И в чем же я заблуждаюсь?

– Вам кажется, что я – человек.

– На три четверти, да.

– Ни на три, ни на одну. Вообще никаким местом.

– Кто же вы такой? – спросил я.

И услышал в ответ:

– Я – та часть Альрика Сладкоголосого, которая не захотела становиться Черным Эрликом. К сожалению, очень небольшая часть.

И я бы ему, несомненно, поверил, если бы раньше у нас не состоялся другой короткий разговор.

Мы тогда только устроились на привал. Иамен полулежал, опираясь о снятое с одной из кляч седло, и писал в своей книжке. Я разводил костер. Фашистская зажигалка упорно не желала давать искру, я все щелкал и щелкал. Наконец вспыхнул огонек. Я поднес его к страницам толстенной книжки, судя по названию на обложке – энциклопедического словаря, но плотная бумага не хотела загораться. Понаблюдав за моими мучениями, Иамен вырвал несколько листков из собственных записей, смял и протянул руку за зажигалкой.

– Дайте сюда.

Вместо этого я подобрал и расправил один листок. Стихи.

– Иамен, что у вас за дурацкая привычка: то в нужник собственные творения спускать, то костер ими растапливать?

– У вас есть идеи получше?

– Ага, есть. Отдайте мне.

– Ну оставьте себе это.

Остальные он все-таки сжег.

Я не стал рассказывать, как его обращение к неизвестному Грегу стало, пожалуй, единственным, что удержало меня на грани безумия в проклятом карцере. Вместо этого я поднес листок к огню и прочел:

в чем мое утешение?

ну конечно же, в умножении

в умножении всех нелепостей

и во взятии черной крепости.

а вода под ней взбаламучена —

значит, надо стремиться к лучшему.

к счастью всех… ну хотя бы каждого

опаленного общей жаждою.

коростели гремят костяшками.

эх, родиться бы нам двойняшками

чтобы вместе шагать туманами

чтоб давиться чужими ранами

чтобы здесь, на древесной поросли

перепутались наши повести.

Поэтому сейчас, вместо того, чтобы развесить уши, я выдал по памяти:

– Однажды ночью маленький мальчик посмотрел на небо и увидел падающие звезды. Звезды падали, как ему показалось, на другом краю пустыни. И вот мальчик отправился в пустыню, и до сих пор идет по этой пустыне, надеясь найти то место, где упала звезда.

– Это что еще за высокопарный бред? – не замедлил откликнуться некромант.

– Вы, Иамен, как я погляжу, кинематографом не увлекаетесь? Жаль. Так говорилось об одном не шибко добродетельном персонаже в фильме «Присевший тигр, спрятавшийся дракон».

– В самом деле? А вы никогда не задумывались над тем, от кого же ваш дракон прячется? А также, перед кем приседает тигр?

Прежде, чем я успел ответить, на Иамена опять накатил приступ дурноты. Он извергал червей и мокриц так долго, что, казалось, уже не придет в себя. Когда спазмы прекратились, некромант без сил растянулся на земле, лицом вниз.

– Такие вот, блин, звезды… – пробормотал он и немедленно уснул.

Я бы накрыл его чем-нибудь, но ничего у нас не было, даже лошадиных попон. И воплотить их из местного скудного воздуха мне оказалось уже не под силу.

В эту ночь мне приснилась паутина, а еще красивые разноцветные бабочки, летящие на синий огонь. Во сне я наполовину ожидал, что, пробудившись, увижу рассыпанные вокруг костра узорчатые опаленные крылышки.

Глава 6. Вербное воскресенье

Я уже привык просыпаться оттого, что Иамен трясет меня за плечо – и это в лучшем случае. В худшем без лишних затей отвешивает пинка. Поэтому самостоятельное пробуждение оказалось в новинку. Я долго смотрел на сочащийся с неба рыжий свет. Наконец позвал:

– Иамен?

Нет ответа. Меня подбросило, как на пружине.

Некромант никуда не делся. Он лежал, перевернувшись на спину, откинув руку в остывший пепел костра. На губах его блуждала улыбка. Глаза были закрыты. Странная какая-то улыбка. Взрослые так не улыбаются. Такое выражение бывает у пятилетних мальчишек, впервые попавших на карнавал или ярмарку. Или нет, вру: такое выражение лица бывает у пятилетних мальчишек, после долгой разлуки увидевших маму.

– Иамен!

Он не проснулся. Я встал, подошел и потряс его за плечо. Ноль внимания.

– Иамен, очнитесь!

Пришлось тряхнуть его еще два или три раза, прежде чем он, наконец, открыл глаза. Поглядел на меня из сонного далека, и улыбка радости медленно угасла. Он потер лоб рукой, будто плохо еще понимал, где находится. Сел. Огляделся.

– Что вы там увидели такого радостного? Как ваш папаша вручает нам ключи от царства?

Иамен не ответил. Он трудом поднялся, споткнулся, чуть не упал. Я протянул руку, чтобы его поддержать – но некромант помощью не воспользовался и утвердился на ногах самостоятельно. Подобрал с земли седло…

Он даже не стал проверять катану – и так понятно было, что серебра там осталось всего ничего.

В это день мы наконец-то достигли гор. Клячи наотрез отказались тащиться вверх, да и не было там дороги – одни бронзового цвета скалы и осыпи. Лошадей пришлось оставить.

С некромантом творилось что-то непонятное. То он карабкался впереди, то замирал на месте. Глаза у него то и дело закрывались, он клевал носом, оступался, вздрагивал, снова приходил в себя. Несколько раз я заметил все ту же блуждающую улыбку. Наконец, когда Иамен в очередной раз отключился и скатился вниз по каменной осыпи, я не выдержал:

– Да вы же едва телепаетесь! Так мы не дойдем никогда. Давайте я вас потащу.

– Идите, Ингве.

– Что, гордость заела?

Некромант тряхнул головой и неожиданно со всей силы всадил кулак в плоский лоб скалы. Ободрал до крови костяшки и прошипел:

– Вы что, не видите: я засыпаю.

– Ну и спите себе.

– Ингве, вы кретин? Он же меня уводит.

– Куда?

– Туда. В яму меня швырять бесполезно, я сам себе самая темная яма. Но любого можно увести Дорогой Сна. Поэтому закройте рот и идите. Если я засну, будите. Любым способом, хоть пятки мне жгите своей зажигалкой. Если не проснусь… вы знаете, что делать. Помните, вы обещали.

Обещал, да.

Когда тропинка – то, что мы сочли тропинкой – стала круче, спутник мой слегка оживился. Принялся насвистывать под нос что-то, неприятно напоминавшее военные германские марши. Последние несколько саженей до вершины нам пришлось карабкаться, упираясь ногами в трещины и подтягиваясь. Мы оба едва дышали, когда, наконец, перевалились через край скалы и растянулись на жесткой поверхности. Впереди было широкое плато, с несколькими нагромождениями обломков побольше, напоминавшими древние курганы. За ним тянулась следующая цепь гор, уже не свинцовых и бронзовых, а гранитно-красных. Из-за этой цепи поднимался столб дыма.

На плато царило безмолвие. Ни птиц, ни ветра. Только по-прежнему нависали над головой дождевые облака, и в них, прямой, словно по линейке проведенный, упирался дымовой столб.

– Ну вот мы и дома, – пробормотал я.

Как оказалось, преждевременно.

Теперь, когда идти можно было по ровному, некромант снова начал клевать носом. Он спотыкался на каждом шагу, и, полюбовавшись на это дело какое-то время, я все же ухватил его за руку и поволок за собой. Иамен вяло сопротивлялся. Ноги у него так заплетались, что периодически мы вдвоем спотыкались и чуть не падали. Намного легче мне было бы взвалить его на плечо – некромант и так тучностью не отличался, а за последние дни высох до почти полной прозрачности – но куда там.

– Идите, – бормотал он, – Ингве. Идите.

Мы прошли где-то половину расстояния до красных гор, когда силы отказали Иамену окончательно. Я как раз отпустил его руку и, приложив ладонь ко лбу, пытался точно определить, откуда валит дым. Сзади раздался глухой стук. Я обернулся. Иамен валялся на камнях лицом вниз и, похоже, спал. Я шлепнулся на колени рядом с некромантом и затряс его за плечо:

– Просыпайтесь! Просыпайтесь, эй!

Как бы ни так. Лишь после того, как я отвесил ему несколько пощечин, ресницы Иамена дрогнули. Под веками сверкнули белки закатившихся глаз. Я врезал ему еще раз, так что голова некроманта от удара стукнулась об осколок гранита. Он сфокусировал взгляд на мне. Долго собирался с мыслями. Наконец пошевелил губами и пробормотал:

– Хотели понести меня? Ну, несите.

О своем великодушии я пожалел довольно быстро. Каким бы легким ни оказался некромант (а он и вправду почти ничего не весил), но тащить его на одном плече, а на другом меч, да еще Хель знает сколько времени ни хрена не жравши, было не столь уж приятно. Меня то и дело заносило, и двигался я вихляющей походкой пьяного.

Облака на небе застыли плотной ржаво-бурой массой. Хорошо хоть и столб дыма никуда не девался, задавая направление.

После нескольких, как мне показалось, часов этого веселого марша, когда башка Иамена то и дело стукалась мне о ребра, а меч совсем отдавил плечо, я услышал веселое журчание ручейка. Сначала решил, что это слуховая галлюцинация – воды до этого в мертвых землях мы не встречали. Остановился. Прислушался. Звон родника по камням никуда не делся, а, напротив, сделался громче – сейчас его не заглушало мое лихорадочное дыхание. Родник звенел слева. Радостно выругавшись, я повернул к ближайшей группке скал.

В отличие от преобладавшего здесь красного, эти осколки гор были чернее черноты. Базальт. Огромные глыбы камня наваливались друг на друга, упирались лбами, как компания подгулявших алкашей. Протиснувшись в узкий проход между двух столбов, я выбрался в небольшую расселинку. Голос воды усилился, отражаясь в тесном пространстве. Я сбросил Иамена и меч на землю и поспешил к родничку, сочившемуся, казалось, прямо из черной скалы. Небольшим водопадиком он обрушивался в каменную чашу, дно которой устилали белые голыши. Упав на колени рядом с родником, я погрузил в воду руки…

– Не пейте, – раздалось сзади.

Я обернулся. Некромант силился подняться на локтях.

– Это мертвая вода.

Я посмотрел на влагу в своих ладонях. С усилием разжал пальцы. Вода вытекла тонкими струйками.

– А будет и живая? – прохрипел я.

– Будет. Чуть дальше. Вы узнаете…

Он приподнялся чуть выше и всмотрелся в мое лицо, щурясь от усилия.

– Знаете, я вас где-то видел…

Здрасьте.

– И неоднократно. Причем с каждым разом я вам все гаже и гаже.

– Нет, раньше…

– О чем вы?..

Но некромант уже снова спал.

Чего дались мне эти последние – километры? метры? – до Источника, лучше не вспоминать. Лучше, Хель побери, и не спрашивать. Мертвый родник пробудил невероятную жажду. В горло будто насыпали два пуда соли. Сердце бухало в самой гортани. Пот заливал глаза. Когда впереди блеснула долгожданная влага, ноги у меня уже подкашивались.

Завидев маленький пруд, я с радостным воем уронил свою ношу и спотыкающимися шагами кинулся к берегу. На четвереньках подполз к воде. И – отшатнулся. Из темного зеркала на меня смотрела страшная бородатая харя. Лицо человека, глядящего из пруда, было изуродовано шрамом. Левого глаза недоставало. Половина головы седая, по щекам топорщится жесткая борода, кожа высохла до черноты, на лбу запеклись ссадины… До меня не сразу дошло, что в воде отражаюсь я сам.

Когда я, наконец, сообразил, чье лицо меня так напугало, я хрипло расхохотался. А потом упал у пруда ничком и пил долго и жадно, пил, пока из меня не полилось обратно. Живая вода была чуть солоноватой, солоновато-горькой, как в северных морях. Закашлявшись, я отер губы и снова вгляделся. Дно Источника испятнали разноцветные камни, и там, между камнями…. я взвыл и на карачках пополз назад.

– Не тревожьтесь, он здесь в полной сохранности, – прошелестело за моей спиной. Я крутанулся на месте, ожидая увидеть проснувшегося Иамена. Но голос принадлежал не некроманту.

Как я сразу их не заметил? Должно быть, слишком спешил напиться. В воде полоскал корни трухлявый древесный ствол. Возможно, когда-то дерево было ясенем. У подножия ясеня сидело три женщины. Нет, поправился я, одна взрослая женщина и две девочки. У старшей спутанные вороные пряди свисали на черные глаза. В волосах ее поблескивала седина, а на коленях лежала наполовину связанная рубашка из шерсти непонятного цвета. Девочки, устроившиеся по обе стороны от рукодельницы, были совсем маленькие, лет по пять-шесть, и, кажется, близняшки. На обеих – одинаковые темно-синие платьица с белыми кружевными воротничками, в косичках – синие бархатные банты. На земле перед девочками лежали грудки овечьей шерсти: черная перед левой, белая перед правой. Обе ловко сучили нитки тонкими пальчиками. Их – наставница, мать? – перенимала нити и, сплетая в одно черно-белое волокно, вывязывала петли рубашки. В рубашке не хватало обоих рукавов, и недовязан был низ. Судя по размеру, предназначалась она ребенку. Мальчику лет восьми.

Я ошарашенно замотал головой. Оглянулся на Иамена. Некромант спал, как ни в чем не бывало. На лице его застыла все та же блаженная улыбка.

Правая девочка встала и, отложив пряжу, подошла к спящему некроманту. Вторая последовала за ней. Только сейчас я сообразил, кого эти пигалицы мне напоминают. Серые глаза. Темные волосы. Мелкие, тонкие черты лица. Они могли быть его дочерями, или?..

– Это наш братик? – одна из девочек обернулась к сидящей под ясенем. – Он такой большой…

Я сжал кулаки. Для галлюцинации и женщина, и странные дети, и дерево – все это было слишком реально. Или я схожу с ума?

Вязальщица подняла голову. Волосы рассыпались, открывая изможденное лицо. Кожу ее, по-южному матово-смуглую, но сейчас очень бледную, исчертили морщины. Глаза смотрели тускло. Она заговорщицки улыбнулась мне, кивнула на свое рукоделье и сказала:

– Видите, я специально не довязываю рукава. И знаете что?

Она подозрительно заозиралась, будто в этих пустынных горах кто-то мог нас подслушивать, и закончила свистящим шепотом:

– Я довяжу, а потом распущу. Довяжу и распущу, и никогда до конца не довязываю. Так он нескоро придет сюда.

Я обмакнул руку в пруд и провел мокрой ладонью по лбу. Видение никуда не делось.

Женщина неожиданно посерьезнела. Озабоченно взглянув на некроманта, она сказала:

– Вам надо его разбудить.

Я встал, обогнул таращащихся на Иамена близняшек и, нагнувшись, потряс спящего за плечо. Ничего. Тряхнул сильнее.

– Он не проснется. Он сейчас далеко…

Я обернулся. Вязальщица поднесла свою работу ко рту и перекусила нитку, обтягивающую воротник рубашки. Вытянула растрепавшееся черно-белое волоконце, протянула мне.

– Возьмите.

Я недоуменно сжал кончик нити в руке.

– Я пока за ним присмотрю, – сказала черноволосая, вставая. – Передайте ему, что мама…

Дослушать я не успел – потому что, резко выкинув вперед костлявые руки, она с неожиданной силой толкнула меня в грудь. Пальцы ее были холоднее льда. Я пошатнулся и, все еще сжимая черно-белую нитку в пальцах, плюхнулся в пруд.

Пушистые шарики вербы смотрели на меня из-за всех заборов. Гомонили воробьи, барахтаясь в солнечной грязи. Дети пускали в ручьях кораблики. Мимо прошла девушка в зимнем пальто и заляпанных туфлях. Из-под косынки ее выбивались темные кудрявые волосы. В руке девушка держала ветку мимозы, тоже пушистую, цыплячье-желтую. Сдувая со лба непокорные пряди и помахивая своей мимозой, симпатичная прохожая улыбалась. Когда ее взгляд упал на меня, улыбку словно ластиком стерло. Отвернувшись, она поспешила на другую сторону улицы, хотя там и протянулась зловещего вида лужа. Мальчишка, притаившийся у забора, стеганул по воде прутом, и девушку окатило брызгами. Я не стал слушать их перепалку и поспешил туда, откуда доносилась музыка и людская многоголосица.

Я шел мимо выбеленных и выкрашенных зеленой краской оград. Мимо двухэтажных и одноэтажных домиков с голубыми ставнями, резными наличниками, жестяными флюгерами на крышах. Миновал и несколько кирпичных зданий за казенно-серыми заборами: то ли казармы пожарной части, то ли тюрьма, то ли гимназия. Кое-где еще лежал снег. Кое-где подтаяло. На кустах сирени набухли почки, березы готовились обрядиться в свежие сережки. На колокольне маленькой церкви расселись галки. Лошадь, потряхивая желтой, словно пакля, гривой, протащила мимо телегу. Пахло весной. Весна в предместье, незамысловатая музычка городских окраин. Лужи косо отражали белые редкие облака и летящее сквозь них солнце. В палисадниках среди черных комьев земли пробивалось что-то трепетно-нежно-зеленое. Я задрал голову и, замерев на безлюдном перекрестке, долго смотрел на пробегающие облака. Долго стоял, закрыв глаза, позволяя ветру тешиться с моей нечесаной шевелюрой, долго, пока от солнца под веками – веком – не сделалось сине.

На площади гомонила ярмарка. Торговали ярко-карамельными петушками на палочках. В балагане что-то долдонил петрушка, дети смеялись высокими голосами. Под шарманочную скрипучую мелодию крутилась маленькая карусель. Я остановился перед торговкой сладостями и так долго и жадно смотрел на красного сахарного петушка, что бедная женщина уже не знала, как от меня избавиться.

– Охти болезный. Ну пойди, к церкви пойди, там подадут копеечку. Хлебушка себе купишь.

Я мрачно сглотнул слюну и ретировался. Хотелось жрать. Хотелось завалиться на солнечное крыльцо и пролежать там до вечера, не двигаясь, прислушиваясь к голосам ярмарки. Однако невидимая нитка в моих руках подергивалась – будто вязальщица на том конце напоминала, что мне следует торопиться.

За площадью сделалось потише. Пошли сонные переулочки, побольше луж, пооблезлей краска на стенах. Из окошек на меня пялились мутноглазые бабки – тоже вылезли порадоваться первому теплу. Где-то редко и беззлобно гавкала собака.

На воротах, перед которыми я остановился, имелась латунная табличка. Табличка гласила: «Дом коллежского асессора Нечаева И. М.» Из-за забора тянулись к белесому небу голые ветки яблонь. Я прошел чуть дальше и толкнул калитку. Она подалась со скрипом, и я заглянул в сад.

Тот же снег, комья земли, сухой малинник. На покосившемся крыльце дома большая черная собака чесала задней лапой за ухом. Увидев меня, собака решительно развернулась и побрела с крыльца туда, откуда доносился равномерный скрип. Я вошел, прикрыл за собой калитку – и только тут заметил привязанные к ветке яблони качели. Простая веревка с доской. На доске, не доставая до земли ногами, сидел мальчишка лет восьми. Бледное лицо. Темные волосы. На носу – бледная россыпь веснушек. Серые глаза. Под глазами – синеватые круги, как от бессонницы или болезни. Он медленно раскачивался, и каждый раз, когда доска уходила вверх, ветка яблони отвечала брюзгливым скрипом. Ничем не примечательный пацан, в завернутых до колен матерчатых штанах и рубашке с расстегнутым воротом. И все же при взгляде на него меня пробрало холодком. Игрушечная сабля, та, что все нормальные человеческие мальчишки таскают за поясом, висела у пацана за спиной. Из-за левого плеча знакомо торчала рукоятка.

Мальчик заметил меня и перестал раскачиваться. Открыл рот – но тут неподалеку стукнула ставня. Я, как дурак, заговорщицки приложил палец к губам и нырнул в кусты сирени. Из окна прокричали: «Илюша, а ну ступай в дом! Простудишься!»

Илюша. Илья. Элиягу. А что, ему подходит.

Мальчишка крикнул, не оборачиваясь: «Я сейчас!» и спрыгнул с качелей. Глаз он с меня не спускал, и снова мне стало не по себе: очень пристальный для ребенка взгляд. Очень внимательный. Вот протянет руку к торчащей за плечом рукояти, и окажется не дерево вовсе, а серебро.

Сабельку свою он пока, впрочем, не трогал, а подошел к кустам и молча на меня уставился. И я сообразил, что совершенно не знаю, что ему сказать. Во-первых, я вообще не умею с детьми разговаривать. Во-вторых, не брякнешь же: «Мальчик, ты вырастешь колдуном и убийцей, а потом попадешь в Царство Мертвых – откуда, между прочим, будешь меня, урода одноглазого, спасать, – и поэтому идем сейчас со мной»? Взгляд мальчишки становился все более недружелюбным. Собравшись с духом, я неуверенно улыбнулся и выдал:

– Ну, привет, Илия-пророк.

– Я не пророк, – спокойно ответил мальчик.

– Вырастешь – будешь пророком, – щедро посулил я. – А еще поэтом и чародеем.

Убийцу я все же решил не поминать.

– Я не вырасту, – так же спокойно ответил пацан.

Я обалдело мотнул башкой. С восьмилетним Иаменом общаться, оказывается, ничуть не приятней, чем со взрослой версией.

– Почему это не вырастешь?

– Я болен, – сказал мальчик. – Вы зачем пришли?

– Я зачем пришел…. Я пришел за тобой.

– Вы от мамы?

Я вздрогнул – и только потом сообразил, как выгляжу. Страшный бородатый чувак в рванине. Ну да. Самый тот посланец из дурдома.

– Ага, от мамы.

– Она опять убежала?

– Опять.

Что за Фенрир – иду на поводу у этого шкета. С другой стороны, может, оно и к лучшему? Будто в подтверждение моих мыслей, пацан протянул мне маленькую ладошку.

– А?

– Пошли.

Я взял его за руку. Рука была тощей и очень холодной.

– Куртку хоть надень.

– Спасибо, мне не холодно.

– А что твои?

Я кивнул на дом. Он передернул плечами.

– Ничего. Мы ведь скоро вернемся?

Хороший вопрос. Мальчик поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его отражалась небесная голубизна, по щекам бегали солнечные пятна и тени от веток. И мне на секунду показалось…

– Я уже видел тебя, – сказал я.

И мысленно добавил: ночью, в Будапеште, на крыше. Он нахмурился, может быть, вспоминая, а потом сказал тоном приказа:

– Отведите меня к маме.

Куда-то подевалось все карамельное веселье городка. Небо подернуло тучами. Померкли лужи, ветки осин торчали редко и голо. Похолодало так резко, что даже маленький упрямец рядом со мной не мог больше крепиться. Пальцы его в моей руке задрожали, зубы клацали. А у меня, как назло, опять ничего теплого с собой не имелось.

– Я же говорил – надень куртку. Или пальто, что у тебя там…

– Мне. Не. Холодно.

– Ага. Вижу.

Я понятия не имел, сколько нам еще предстоит идти. Невидимая нить в моей руке тянула упрямо и мерно, но очень медленно.

Из переулка вывалился какой-то мужик: то ли мастеровой, то ли подгулявший на ярмарке купчик. На нем был длинный пиджак с потертыми лацканами. Недолго думая, я велел мальчишке: «Стой здесь» и подошел к пьяному. Тот мутно уставился на меня.

– Ты чего, а?

– Пиджак снимай, – тихо, но убедительно сказал я.

– Нет, ты чего? Ты чего сейчас такое…

Я без размаха съездил ему в челюсть. Подхватил осевшего, содрал с него пиджак и усадил свою отключившуюся жертву у забора. Ничего, ему прохладиться полезно.

Мальчишка, к моему удивлению, не убежал и на помощь звать не стал. Я протянул ему пиджак.

– Я не хочу. Он грязный.

– Он грязный. А ты, если замерзнешь, будешь дохлый.

– Наденьте вы, вы тоже без пальто.

– Я переживу.

Он посмотрел на меня снизу вверх еще несколько долгих секунд и все-таки натянул пиджак – и стал смахивать то ли на Оливера Твиста, то ли на Гавроша. Горбатенького такого Гавроша с сабельной рукояткой под пиджаком. Я снова взял его за руку и потянул вперед. После минутного молчания пацан негромко спросил:

– Вы с мамой любовники?

Ну все, приехали.

– Еще чего.

– Нет?

– Нет.

Он еще помолчал. Потом заговорил:

– Когда я был маленький…

А сейчас ты, значит, большой.

– Года три назад. Мама меня украла. У нее был любовник. Священник. Они меня заперли в комнате и читали молитвы. Говорили, что хотят изгнать из меня злого духа. Мама просила мне хотя бы молока дать, но священник не разрешал, говорил, что этим она питает дьявола. Что у меня должны кончится силы, и тогда дьявол изойдет.

– Вот скоты, – пробормотал я.

Он замолчал.

– И кто же тебя вызволил? Дед с бабкой нашли?

Мальчик мотнул головой.

– Нет.

– А кто же?

– Никто.

– В смысле?

Пацан остановился. Я поглядел на него. И вдруг понял: он не жалуется. И не выговаривает свой тайный страх. Нет. Он меня предупреждает.

Я усмехнулся.

– Ну, что там произошло? Дом загорелся? Мебель начала цитировать Евангелие? Священника посреди молебствования хватила кондрашка?

Он опять промолчал – но я догадывался, что если и промахнулся, то не намного. Что-то там случилось у них нехорошее. И вдруг пацан сказал:

– У меня приступ начался. Очень сильный.

– Приступ чего?

Мальчишка не ответил. Упрямо сжав губы, потянул меня за руку. И мы снова зашагали.

Дома пошли все реже, чаще попадались пустыри, заросшие кустарником и сухой прошлогодней травой. Потянулись березовые и еловые рощицы. Деревья кое-где подступали вплотную к улице, которая становилась уже и не улицей, а дорогой. С темнеющего неба посыпалась мелкая крупа. Под ногами захлюпала проселочная грязь. Невидимая нить потянула сильнее, как будто ей передалось мое беспокойство.

Я и сам не понимал, куда мы идем, пока впереди, за редкой цепочкой елей, не зачернела невысокая железная ограда, и не вылез в небо купол церквушки с крестом. Тут уже затормозил я. Мальчик нахмурился.

– Это кладбище.

– Похоже на то.

– Это…

И вдруг он вырвал у меня руку и побежал вперед, в распахнутые ворота. Я несколько секунд хлопал глазами, и только потом кинулся за ним. И, конечно, опоздал.

У открытой могилы было совсем немного народу. Священник. Молодой человек в очках, с бородкой клинышком, в хорошем пальто и с кожаным саквояжиком – видимо, врач. Два каких-то полицейских чина. И двое с лопатами. И все. Груду свежераскопанной земли у края ямы уже успело присыпать снежной крупой.

Он остановился, не доходя до могилы, за высоким крестом. В этой части кладбища каменных надгробий почти не было, одни деревянные перекрестия, да и те покосившиеся, неухоженные. Над церковью глухо каркало – вороны готовились к ночевке. За колокольню валилось выглянувшее напоследок из туч багровое – словно брюшко насосавшегося крови клопа – солнце.

Длинные тени от крестов. Закат.

Я не добежал всего пару саженей – и не успел его подхватить. Затылок мальчика глухо стукнулся о землю. Тело скрутила судорога. Я все же подбежал и тупо смотрел теперь, как он бьется, закатив под веки глаза, как выворачивает под нелепыми углами руки и ноги, изо рта ползет то ли слюна, то ли пена… Я не сразу сообразил, что мне что-то кричат, и очухался, только когда человек с бородкой – врач? – отпихнув меня, упал на колени в грязь рядом с мальчишкой. Подняв на меня перекошенное от ярости лицо, он проорал:

– Вы что, с ума сошли – его сюда притаскивать? У мальчика же эпилепсия! Найдите мне быстро палку…

Я лихорадочно заоглядывался в поисках палки – и тут от могилы заверещало. Тряхнув окончательно обалдевшей башкой, я уставился туда, откуда впереди собственного визга неслись священник, обгоняемый полицейскими чинами и преследуемый могильщиками. А из разрытой ямы вставала…

И я бы почти наверняка последовал за спасавшимися, если бы солнечный клоп не коснулся наконец раздувшимся брюхом церковного креста, и верхняя планка не пропорола бы брюхо, и не затопила бы все вокруг закатная кровь цвета ржавчины…

– Fuck! Fuck! Fuck!

Я не был поклонником скудной англосаксонской обсценной лексики, однако иными словами свои чувства выразить не мог.

У меня снова немилосердно болел затылок. Я лежал на спине, наполовину погрузившись в пруд. Затылок упирался в чрезвычайно твердый, выступающий из воды камень. В глаза мне пялился остоебеневший ржавый небоскат.

– Мама, что это было? – жалобно спросил я у ненавистного неба.

– Это, – слабо прозвучало откуда-то сбоку, – был мой последний припадок эпилепсии. Или моя первая пляска некроманта, смотря в какой системе координат отсчитывать.

– Опять вы мне врете, Илья… Михайлович, – предположил я и воздвигся из Источника.

Соленая минеральная водичка полилась с меня ручьями.

– Какой я вам Илья Михайлович?

Некромант лежал значительно ближе к пруду, чем я его оставил: то ли хотел помочь мне выбраться, то ли просто полз к воде. Полз, да не дополз.

Я пожал плечами:

– Ну не Михайлович. Максимович. Все равно врете.

Он усмехнулся.

– Ладно. Вы меня раскусили. Вру. Первых я не помню, мал был.

Надо бы его напоить, подумал я. Вид у некроманта лучше не стал: все та же мертвецкая с синевой бледность, запавшие в темноту глазниц нездоровые глаза. Он еще и губы себе раскусал до крови. Надо бы ему помочь, только вот дотрагиваться до некроманта мне не хотелось. Совсем. Заметив мои колебания. Иамен снова хмыкнул.

– Это нормально.

– Что именно?

– Внутренняя аудитория, Ингве.

Он приподнялся на вытянутых руках, упираясь ладонями в землю.

– Внутренняя аудитория говорит вам, что следует меня пожалеть. Бедный ребенок. В то же время разум и чувства во весь голос орут, что когда маленький мальчик бьется в судорогах, с пеной изо рта, а кругом из могил лезут мертвецы – это такое непотребство, которого быть на земле не должно. Разум и чувства не подсказывают вам ничего, кроме отвращения. И они правы. Вы вправе испытывать отвращение, Ингве, это нормально.

– Вы же не виноваты.

– До чего вы упрямы, – улыбнулся некромант. – Не хотите расставаться с красивыми иллюзиями? Ладно, открою еще один секрет: в детстве я препарировал живых кошек. Мне было интересно, как у них бьется сердце. И как останавливается.

Ни слова не говоря, я подхватил его под мышки и поволок к источнику. Он рухнул у края воды и пил долго и жадно.

Я присел рядом, у корней дерева. Никаким деревом это, впрочем, не было – так, окаменевший обрубок ствола. Норн с их зловещей пряжей тоже рядом не наблюдалось. Норны…

– Я понимаю – мать. А сестер вы зачем вытащили?

Иамен обернулся.

– Они мне не сестры.

– Сестры, сестры. Я же их видел. Вы похожи.

– Мало ли кто на кого похож…

– Хорошо. Не сестры. Зачем вы их? Мало девчонки и без вас настрадались?

Некромант с усилием выпрямился. Вода его несколько оживила – может, и вправду целебная? Нарзан, Фенрир его вылакай.

– Это что, по-вашему, выглядело как сознательный акт, к которому я долго и тщательно готовился? Я себя не контролировал.

Возможно. А, может, и нет. Трудовые будни юного некроманта – что сестры, что кошки…

– Допустим. Но вы же умеете и обратное. Почему вы их не упокоили?

Иамен посмотрел на меня без выражения.

– Поднятых мною тогда… до последнего приступа, которому вы были свидетелем… их упокоить обратно нельзя.

– А я и вправду там был?

Он слабо улыбнулся.

– Вам лучше знать. Вы же меня притащили на кладбище. Я потом долго гадал: что за странный дядька? Вас никто не видел, кроме врача, да и тот сомневался… Кстати, забыл вас поблагодарить – похоже, вы меня излечили. Падучая с тех пор не возвращалась.

– Рад, что сумел вам услужить. Надеюсь, вы поставили за меня в церкви свечку?

Против ожидания, мои слова Иамена не разозлили. Он продолжал улыбаться.

– Нет, свечки не поставил. Зато я выпустил за вас жаворонка.

– Что?

– У нас был такой обычай – покупать весной жаворонка и выпускать на волю. Примерно в тех числах, когда вы меня… навестили. После приступа я довольно долго приходил в себя, зато следующей весной выпустил жаворонка за вас. Имени вот только не знал, так что, извините, сформулировано это было примерно как «за одноглазого старика в лохмотьях». Ничего, в следующий раз уточню.

Одноглазый старик в лохмотьях, мать моя вельва… Я понял, что лучше мне в эту историю не углубляться, а то последние гайки в черепушке развинтятся.

Поднявшись с окаменевших корней, я угрюмо оглядел основательно просоленные штаны. Когда оно засохнет – а засохнет очень скоро – то-то будет мне радости.

– Встать можете?

– Встану. Только сначала идите сюда.

Он шарил рукой в Источнике, внимательно во что-то вглядываясь.

– Что вы там ищете? Воды нам все равно набрать не во что.

– Не нужна нам вода… Нам нужно… Да подойдите же, я не могу за вами гоняться.

Я подошел.

– Станьте на колени рядом со мной.

– Что еще сделать? Земной поклон отвесить?

– Не огрызайтесь, пожалуйста. Я хочу вам кое-что показать.

Я опустился рядом с ним на колени. Некромант держал что-то на раскрытой ладони. Ах да, я и забыл совсем…

На ладони Иамена лежал глаз. Некогда бывшей темно-серой радужка выцвела, будто ее основательно отполоскала вода Источника. В остальном глаз как глаз. Со зрительным нервом, или что у него там торчало сзади.

– Ближе.

– Зачем?..

И тут некромант ухватил меня за подбородок жесткими пальцами и придвинул к себе. Я попытался вырваться – но не тут-то было. Иамен поднес руку к моему лицу… левую глазницу пронзила острая боль.

Пока я орал и дергался, пытаясь выцарапать то, что он запихнул мне в череп, Иамен моего подбородка не выпускал. Сказал только:

– Он должен был хорошо сохраниться. Почти физиологический раствор, без бактерий… Сделаете пластику левого века, будет как новенький. Вы можете видеть?

Я злобно уставился на него. Обоими глазами.

– Я и до этого видел неплохо. Какого Фенрира?..

– Откройте левый глаз пошире. Посмотрите на меня.

Снимете повязку, К-72563. Посмотрите на меня.

Под тонкой пленкой человеческой плоти, почти напрочь уже сожранной, возилась белая жирная гнусь. Спеша и давясь, личинка выжирала то, что осталось. Я подавился криком – однако этим дело не кончилось. Мой левый глаз, омытый водами Источника Знания, беспощадно срывал покров за покровом. То, что пожирала личинка, лишь на поверхности было человеком. Чуть глубже я видел жесткую щетину паука, восемь длинных лап – и понял, откуда у некроманта такая ловкость с катаной. Восемью оно, конечно, сподручней… В чреве ли паука возилась личинка, личинку ли жрал паук – мерзость эта больше всего напоминала рентгеновский снимок жертвы осы-наездника. Жизнь насекомых. К горлу подкатила тошнота. Я снова дернулся. Некромант не пускал.

Он держал меня всего на секунду дольше, чем следовало бы. И за эту секунду, кратким промельком, левый глаз мой увидел и иное. Между вцепившихся друг в друга монстров, в темной этой и гнусной яме (В яму меня швырять бесполезно, Ингве. Я сам себе самая темная яма), стоял знакомый мне пацан. Стоял спокойно, будто и не возились вокруг кошмарные чудища. Будто с него – того самого, который, и замерзая, не желал напялить на себя грязный чужой пиджак – будто с него с легкостью слезла бы паучья щетина, будто личинку он мог раздавить одним движением башмака.

Тут мой подбородок наконец-то высвободился из тисков. Рухнув на спину, я ободрал локти о камни в стремлении отползти подальше.

– Ну что? Убедились?

Некромант смотрел на меня внимательно и даже с некоторым сочувствием.

– Зачем… Зачем вы мне эту дрянь показали?

– Затем, Ингве, что мне не нужна ваша жалость. Мне нужно, чтобы вы исполнили данное мне обещание.

– Какое обещание?!

Он протянул руку за спину, вытащил из ножен катану и швырнул на гальку рядом со мной. Лезвие было целиком ржавым. Лишь на самом острие посверкивала одинокая серебряная точка.

Я поднялся и носком ботинка пихнул катану обратно к нему.

– Не понадобится. Мы уже почти дошли.

Некромант ничего не ответил.

Знал ли сам Иамен про запертого в нем пацана?

Знал?

Не знал?

Я пообещал себе, что, когда доберусь наконец до нормального зеркала и смогу побриться – левый глаз закрою не просто повязкой, а заслонкой. Из трехдюймовой толщины свинца.

Нам повезло – или так показалось вначале. Цепь красных гор разрезало ущелье, ровное, будто гряду распороли надвое мечом. Я обрадовался – карабкаться по склонам мне было не по силам даже теперь, когда Иамен вышагивал самостоятельно. Хотя спотыкался он не меньше и пару раз его вывернуло уже привычной дрянью, я не мог заставить себя не то что тащить некроманта – просто протянуть ему руку. Он поднимался сам. Поднимался, вытирал рот ладонью, шел дальше. В чем – в чем, а в упорстве ему отказать было нельзя.

Иамен молчал всю дорогу, не считая редких приступов кашля, от которого у него на губах показывалась кровь. И лишь когда мы вступили в холодную тень ущелья, он негромко сказал:

– Ну здравствуй опять, мой Ронсенваль.

Обращался некромант явно не ко мне, и все же я мрачно вякнул:

– С каких это пор вы записались в Роланды?

Он улыбнулся.

– Не в Роланды. В Ганелоны.

Я, традиционно, не понял, о чем он.

В конце ущелья виден был свет. Вертикальный, знакомо-рыжий, перечеркнутый надвое синим столбом дыма. До выхода из горы оставалось совсем немного. Может быть, около километра. А там…

Что «там», я придумать не успел, потому что сзади раздался какой-то лязг. Я крутанулся на месте. Иамен стоял, напружинившись, сжимая в руке катану. Я огляделся. Никого в ущелье, кроме нас, не было. Что за?..

– Эй, вы что задумали?

– Заткнитесь, Ингве, и идите вперед.

– Уберите меч.

Иамен бледно усмехнулся.

– Если бы я хотел ударить вас в спину, давно бы это проделал. Идите. Я за вами.

Я пожал плечами и развернулся. Фенрир его знает, что там у него творится в башке – надоело гадать. Я сделал пару шагов вперед, и тут с края обрыва у меня над головой полетел камень. А за ним еще один. И еще. Я отпрыгнул, прячась под защиту козырька скалы на другой стороне ущелья. По горам прокатилось эхо, больше всего напоминавшее боевой клич многотысячной армии. Загремели мечи о щиты. Сквозь гвалт прорезался звук трубящего рога.

– Что происходит?

– Бегите, Ингве, – крикнул мне некромант. – Они вас пропустят.

– Да кто они?

И тут я увидел. Бледно, бледно, едва заметно даже всезрячему левому глазу, сквозь тысячи лет или сотни слоев иных реальностей, они спешили на бой. Их было множество. Высокие воины в странных доспехах, не принадлежавших ни одной из человеческих армий. Пешие. И всадники. С мечами и копьями. С зияющими пробоинами в нагрудной броне. С оскалами неживых лиц. С клинками, застрявшими между ребер. С выклеванными вороньем глазами. Мертвые лошади и мертвые всадники. Впереди, на высоком вороном жеребце, скакал молодой полководец. На груди его, на поблескивающей золотом цепочке, висел окованный серебром рог. Кровь запеклась на обоих висках всадника – как будто и вправду лопнули от напряжения вены, когда он в последний раз трубил в свой олифант.

– Что это за херня, Иамен? Что им нужно?

Некромант мотнул головой.

– Да бегите же вы, идиот. Они не причинят вам вреда. Скажите Оззи…

Я вылез из-под скального козырька и положил ладонь на рукоять Трифинга.

– Вот сами ему и скажете.

И шагнул к Иамену, намереваясь встать рядом с ним – однако некромант лишь невесело рассмеялся.

– Ничего вы им не сделаете. Я вообще не понимаю, как вы их видите – они же просто-напросто моя память. Или, вернее, даже не моя. Хороший я дал вам глаз…

– Не ваш глаз, не вы и дали. Чего им надо?

– Им надо меня.

Призрак, ехавший впереди, остановился шагах в десяти. Жеребец его нервно переступал с ноги на ногу. Да, совсем еще юный воин, с едва пробившейся острой бородкой. Пустые глазницы уставились на нас.

– Ты обещал, побратим, – пошелестело в ущелье, – ты пообещал прийти на помощь, если я трижды протрублю в свой рог. Выполни свое обещание.

Я обернулся к Иамену. Некромант выглядел удивленным.

– Что?..

– Не понимаю, что он несет.

– Ой ли?

Мои слова заглушил пронзительный сигнал рога. В ущелье прокатилось эхо.

Иамен от неожиданности выронил катану, зажал уши и, согнувшись, прошипел:

– Не были они никакими побратимами. Были родными братьями. Ингве, это опять ваш бред полез?

Я недоуменно нахмурился – и тут меня осенило. Драупнир. «Сказание об Ингви Лорде и Мече-Демоне». Ингви. Агни. Братец Агни…

Пустые глазницы смотрели не на некроманта. Смотрели они на меня.

– Fuck!

– Это я уже слышал.

Несмотря на всю серьезность ситуации, некромант, похоже, нашел наконец-то повод повеселиться.

– Ну давайте, поспешите ему на помощь, вы же, кажется, обещали.

– А вы что ему обещали?

– А это вам знать не обязательно. Однако, похоже, мы основательно вляпались. Придется исполнить его просьбу.

– Вы рехнулись? У нас нет времени. Да что они могут нам сделать, это же просто призраки…

Тут снова заревел рог. Стены ущелья подернулись нехорошей серой дымкой. Мертвые лица всадников проступили четче… Молодой военачальник поднес рог к губам в третий раз, когда Иамен оттолкнул меня и выпалил:

– Не надо! Вы нас убедили. Мы вам поможем.

Юноша с рогом обернулся к своим и что-то прокричал. Двое призраков подвели к нам коней.

– Поспешим же на битву, брат, – обратился ко мне предводитель.

– Да какой я тебе брат…

Некромант пихнул меня в ребра рукоятью катаны, и я заткнулся.

– Не надо коней. Мы обойдем их с тыла.

Юноша поразмыслил, а затем коротко кивнул. Копыта снова загремели по ущелью.

– Ловко вы их обманули, – сказал я, когда всадники скрылись в серой мгле.

Иамен некоторое время задумчиво смотрел на меня. Наконец разлепил губы и сказал:

– Я, Ингве, своих обещаний не нарушаю. А вы можете идти.

С этими словами некромант развернулся, закинул катану в ножны и пошел к отвесной стене ущелья. Подпрыгнул. Вцепился руками в выступающий камень. Подтянулся. И начал карабкаться, распластавшись по скале.

Я пробормотал: «Кретин ты, князь, и гонор у тебя кретинский». И полез за некромантом.

Пока мы взбирались, я коротко пересказал Иамену байку своего соседа по камере. Некромант никак не откомментировал – впрочем, ему не хватало на это дыхания. Он еще и мне помогал, потому что ползти вверх по отвесной скале, волоча за собой тяжеленный Тирфинг, оказалось упражнением не из легких. Когда мы все-таки перевалились за край, я вознес хвалу Имиру. Хвала, впрочем, была преждевременной.

Ближе к горловине ущелья, по обе стороны пропасти, суетился большой отряд. Воины в кольчужных рубахах деловито катали камни и швыряли их вниз, откуда уже доносились вопли и шум схватки. Выцеливали кого-то лучники.

– Что будем делать? – пропыхтел я. – Заходить в тыл? Они нас в капусту нашинкуют.

– Не нас. Вас.

– Что?

– Отвлеките их внимание.

– Слушайте, – нахмурившись, я развернулся к Иамену. – Я, может, и приложил руку к этому балагану, но и у вас совесть должна быть нечиста – даром вы, что ли, поминали Ганелона-предателя? Не буду я один отдуваться.

– Вас никто и не просит, – терпеливо ответил некромант. – Мне просто надо собраться с силами. И еще надо, чтобы они не смотрели сюда.

Он взял меня за плечо и ткнул пальцем в чернокожего верзилу в красном плаще – должно быть, командира засадного отряда. Тот разорялся, отдавая распоряжения лучникам.

– Вызовите его на поединок.

– И с какого же перепоя он согласится?

– Потому что так принято.

– Кем принято?..

Но Иамен уже вытолкнул меня из-за камня.

Я шагал по краю ущелья и думал, что вот, сбылись мои детские мечты. Вот я и угодил в седую героическую древность. Что-то мало мне это доставило радости… Внизу погибал отряд юного полководца. Вверху, увидев меня, закричали.

Я поднял голову и проорал:

– Эй, кто тут главный? Я, Ингве сын Драупнира, князь Свартальфхейма, вызываю тебя на бой!

Сколько раз я повторял эту фразу на берегах подземного озера! Сколько раз отвечало мне одно эхо, и в руке моей был не меч – так, заготовка. Я потянулся к рукояти Тирфинга и услышал:

– Я, король Марсилий, владыка свободного города Сарагосса, принимаю твой вызов.

Какая еще, к Фенриру, Сарагосса?

Выступивший вперед оказался высок и тощ, как скелет. Впрочем, он и был скелетом, лишь кое-где обтянутым темной кожей. За плечами воина пыльной тряпкой висел красный плащ. Кольчужная рубаха болталась на костяных ребрах, торчала спутанная черная борода. В руке ответившего на вызов тускло блестел иззубренный ятаган. Его солдаты расступились, давая дорогу военачальнику и оставляя нам место для поединка. Я сжал в ладони рукоять меча – и тут над ущельем пронесся низкий вой. Я обернулся.

Некромант стоял на плоском клочке земли между двух скал и выл, выл, задрав голову. Руки его поднялись. Сошлись. Опустились. Иамен заплясал.

Над горами повеяло ледяным ветром. В ржаво-сером небе остро сверкнули звезды. Будто и не было всех этих страшных месяцев, будто в спину нам глядели тибетские ледники, будто Тень только что склонялась надо мной, распростертым в снегу и беззащитным… Иамен плясал. С неба скалилась черная зубастая луна, и шептала, и пела, и корчилась в такт движениям некроманта. Моя ладонь соскользнула с рукоятки Тирфинга, и рухнула ночь.

Очнулся я на дне ущелья. По сторонам вздымались отвесные стены без малейшей трещинки – при одном взгляде на них становилось понятно, что вскарабкаться здесь наверх не было ни малейшего шанса. Я услышал скребущий звук и завертел головой.

Некромант сидел на каменной плите в нескольких шагах от меня и чертил катаной какие-то знаки на обломке песчаника. Или просто рисовал. Выглядел он так, будто спешить нам совершенно некуда.

Я сел, привычно потер затылок – скоро у меня там уже трудовая мозоль образуется – и сумрачно спросил:

– Что это было?

Некромант поднял голову.

– Это, Ингве, был Страж. Стражи. Пограничники.

– И что вы с ними не поделили? Откуда вообще вы знакомы со средневековыми вояками? Или соврали насчет возраста?..

Интересно, как он может быть старше – я же сам видел его ребенком?

Иамен пожал плечами.

– Они тут поставлены не для того, чтобы стеречь меня. Или вас. Хотя, признаюсь, в кои-то веки ваша разыгравшаяся фантазия принесла пользу. Я даже не думал, что так впечатлю вас упоминанием Ронсенваля. Притащить сюда Марсилия… Нет, хорошо, что они попросили только о помощи.

Я огляделся в поисках Тирфинга. Меч лежал рядом со мной.

– Если они стерегут не меня и не вас, чего им было надо?

Некромант поднял катану и ткнул ею в сторону выхода из ущелья.

– Там уже ничейная земля. Стражи стерегут выход из Мертвого Царства.

– Чтобы покойники не разбежались? – угрюмо поинтересовался я.

– Нет. Чтобы не сбежал их хозяин.

Помолчав, он добавил:

– Эрлик, еще будучи Альриком, когда-то здорово насолил тому, кто впоследствии стал Стражем. Вот теперь мой родитель и расплачивается за предательство.

Ах да. Я вспомнил. Кажется, именно тогда нынешний Владыка Мертвых впервые сменил имя и из Альрика Сладкоголосого превратился в Альрика Братоубийцу.

– А мы здесь причем?

Некромант неохотно ответил:

– Стражи не заметили разницы. Она сейчас между мной и моим папашей уже очень невелика. Он близко. Что плавно подводит нас к сути беседы…

Он швырнул катану мне под ноги.

– Пора вам исполнить обещание. Надеюсь, со мной вы поступите честнее, чем с беднягой Агни.

Я посмотрел на клинок. Ни одной крапинки серебра на нем не осталось. Ни единой точки.

Не глядя на некроманта, я пробормотал:

– Не думал, что вы так легко сдадитесь.

– По-вашему, это было легко?

Я вскинул голову.

– Вы сами сказали – мы уже у выхода. Продержитесь еще немного…

И заглох.

Я же видел, как он дрался за каждый шаг. Я видел…

Некромант с неприятной усмешкой смотрел на меня.

– Ингве, вас погубит сентиментальность. Утешьтесь той мыслью, что я бы на вашем месте не колебался.

– Не сомневаюсь.

– Возьмите катану. Вы обещали.

Я поднял ржавый меч. Держать его в руке оказалось неприятно. Гнилое, чуждое. Не мое. Представляю, как отвратно было некроманту.

Я пересек разделяющие нас несколько шагов и остановился перед ним.

– Обычно, – мягко сказал Иамен, – это делают из-за спины. Впрочем, я не настаиваю.

– Встаньте на колени.

Некромант с усилием сполз с камня. Встал, упираясь о землю руками, ссутулив узкие плечи. Шея выглянула из воротника… Хель, если бы он хотя бы держался прямо. Тенгши стояла не так. Но у некроманта уже не осталось ни сил, ни желания что-то кому-то доказывать… а, может, и никогда не было. Это же все поза, усмехнулся я. Внутренняя аудитория. Цветы и овации. Это я бы задрал подбородок, мешая палачу. Он – подставил шею.

Я опустил катану и отступил. Иамен поднял голову. Посмотрел на меня. Даже отвращения не было в его взгляде, даже ненависти, только усталость и огромное сожаление.

– Какой же вы, Ингве, все-таки бесхребетный червяк.

– Да уж, до вашего хитинового панциря мне далеко, – огрызнулся я, чисто по инерции.

Я бросил катану и отошел к лежащему среди камней Тирфингу. Сел, подтянул к подбородку колени.

Иамен перекатился на спину и лег, опираясь затылком об исчерканный им кусок песчаника.

– Надеюсь, – сказал он после минутного молчания, – у вас хотя бы хватит мозгов не тащить меня из ущелья, когда я потеряю сознание. Потому что Страж нас пропустил, и дальнейшее не в его власти, а притащите вы в мир совершенно другое…

– Можете не объяснять.

– Если могу не объяснять, что же вы еще сидите? По батюшке моему соскучились?

– Ага. Горю желанием с ним пообщаться. Особенно за жестянку с ваксой.

Иамен к мои бредням не прислушивался. Он смотрел в небо.

– Будет дождь.

– Что?

– Дождь, Ингве, дождь. Странно…

Что именно странно, он не пояснил. Зато неожиданно спросил:

– Так вы любите киноцитаты?

– А?

– Опознайте.

Все это время мы общались по-русски, но сейчас Иамен вдруг перешел на английский. И сказал, глядя в набухшее дождем и все никак не могущее разродиться небо:

– I've seen things you people wouldn't believe. Attack ships on fire off the shoulder of Orion. I watched C-beams glitter in the darkness at Tan Hauser Gate. All those moments will be lost in time like tears in rain. Time to die[12].

– Рой Батти, «Бегущий по лезвию», – автоматически ответил я.

– Молодец, угадали.

Это были его последние слова.

Я сидел и ждал. В груди осталась одна пустота. Не было даже злости, которая как раз сейчас очень бы мне пригодилась. Я сидел и старательно взвинчивал себя. «Ты все у меня украл, сволочь, ты: родину, дом, Марусю»… Да нет. Ничего он у меня не крал. Я все разбазарил сам.

По-счастью, ждать мне пришлось недолго.

Ничего особенно не изменилось. Ну, исчезла седина. Чуть посветлели уставившиеся в небо глаза. Может, все это издержки предгрозового освещения.

А обещанный некромантом дождь все не начинался.

Эрлик Черный подобрал катану и встал.

Склонив голову к плечу, тюремщик внимательно посмотрел на меня. Я смотрел на него. Злость не приходила.

Владыка Мертвых убрал катану в ножны и сказал:

– К-72563, ваш приговор аннулируется. Вы свободны.

Он развернулся и пошел прочь. Пошел даже не к выходу из ущелья, что могло бы меня наконец расшевелить. Эрлик двинулся обратно, в по праву принадлежащее ему царство.

И только тогда я разогнул колени. Подобрал Тирфинг. Сомкнул пальцы на золотой рукояти меча. Поднялся на ноги. И сказал уходящему в спину:

– Эрлик Владыка Мертвых. Я, Ингве сын Драупнира, князь Свартальфхейма, вызываю тебя на поединок.

Он остановился. Некоторое время постоял недвижно. Медленно развернулся. И с жалостью – да, Хель побери, с жалостью! – поглядел на меня.

– Вот как. Здорово мой сын вас окрутил.

– Он не ваш сын, – тихо и зло ответил я.

– Мой, К-72563, мой. Моя плоть и кровь. Только он намного сильнее и страшнее меня. Я бы вас просто сожрал. Быстро. А он будет вас жрать долго, и вы еще будете при этом голосить от радости…

Да он меня и так уже почти что сожрал, мог бы ответить я. Радости, правда, нету.

Вместо ответа я наконец-то вытянул Тирфинг из ножен. Честно – я наполовину ожидал, что меч рассыпется у меня в пальцах грудой трухи. Нет. Не рассыпался. Дедовский клинок, светлая полоса стали в моей руке, самое светлое, что было в этих мертвых горах – кроме взгляда их владыки.

Эрлик смотрел на меня прозрачными глазами.

– Подумайте еще раз, К-72563. Кем бы вы его не считали, он мой. Он – это я. И поэтому, независимо от исхода придуманного вами дурацкого поединка, войну вы уже проиграли…

В ответ я хрипло расхохотался, и расхохоталась в моей руке древняя колдовская сталь. И в этот миг небо прорвалось столь долго собиравшимся ливнем.

Никакой особой чести не было в этой схватке, и уж точно никакой красоты. Мы скользили в грязи, которая потоками рушилась с отвесных склонов. Я пару раз падал. Он, удивительно, тоже. Когда я падал, он пытался меня достать. Я уворачивался, и ржавое лезвие полосовало воду. Когда падал он, все повторялось в обратном порядке. Нас обоих слепил дождь. Эрлик фехтовал лучше меня, но намного хуже Иамена. Он был слишком уверен в своих силах Он пытался играть. Я, напротив, совсем не был уверен, но на моей стороне оказалось прекрасное безразличие к собственной участи. Мой приговор аннулировали. Я был свободен жить – или умирать, неважно. Все было неважно под этой грозой, в ущелье, чьи стены тысячекратно отражали громовые раскаты. При каждой вспышке молний я восторженно орал, уклоняясь от его выпадов. Я плясал под дождем, стряхивая капли и мокрые волосы с лица. Когда наши клинки скрещивались, ржавая катана жалобно дребезжала. А Тирфинг? Убийца Тирфинг, истосковавшийся по настоящей схватке – он пел. И с каждым ударом лицо моего противника, то, что видно было под коркой рыжей грязи, корежил все более человеческий страх.

Наконец он ушел в сплошные защиты, и в одной, верхней, мне удалось его подловить. Отражая мой выпад, Эрлик слишком высоко завел руку с катаной – и, крутанувшись, я просто и бесхитростно заехал ему локтем по зубам. Он мешком свалился в лужу. Надо же, оказывается, и эта мертвецкая тварь может потерять сознание. Из разбитого носа Владыки потекла черная кровь. Тирфинг задрожал в моей руке. Трифинг звенел предвкушением – никогда не вытаскивай Меч-Демон из ножен, если не собираешься кого-то убить, иначе оружие обернется против тебя.

– Пасть закрой. – сказал я Тирфингу. – А то оставлю здесь навсегда.

Меч так рассвирепел, что где-то с секунду я ожидал удара. И все же удара не последовало. Тогда я отшвырнул клинок прочь и упал на колени рядом с… рядом с тем, кто лежал в грязи. Даже мысленно я не решался назвать его Эрликом, потому что это значило бы, что я признал собственное поражение.

Я тряс его за плечи. Я хлопал его по щекам. Я орал: «Иамен, очнитесь!». Я плескал в его лицо смешанной с глиной водой – хотя все вокруг и так было мокрее мокрого. Я даже пытался воспользоваться зажигалкой, но она совершенно отсырела, и подпалить некроманту пятки мне, к сожалению, не удалось.

Иамен не приходил в себя. Одно хорошо – не приходил в себя и его черный двойник. Не знаю, что у них там внутри происходило. Вполне возможно, что схватка почище нашего короткого поединка. Может быть, ничего. Наконец, совершенно отчаявшись, я вцепился ему в плечи и заорал в перемазанное грязью и кровью лицо:

Погляди-ка, Грег, как глаза черны,

У моей луны, у твоей луны.

Слушай, сучий сын, как поет она —

Не моя луна, не твоя луна…

Я досказал почти все стихотворение, я сорвал голос, перекрикивая плеск ливня и рев селевых потоков, когда снизу слабо прозвучало:

– Заткнитесь, Ингве. Декламатор вы отвратительный, а заклятие на меня все равно не подействует…

– К-какое заклятие? – простучал зубами я.

Только сейчас я заметил, как резко похолодало. Меня колотило. Промокшую и прилипшую к телу одежду насквозь продувало ледяным ветром.

– Ингве, – улыбнулся спасенный мной человек, – вы или дурак, или прикидываетесь. Первые два четверостишия – это же беллетризованный призыв некроманта.

Вот тут я плюхнулся на задницу и долго-долго молчал. Так долго, что, по всему, дождю следовало бы кончиться, а в промытом небе заиграть радугам. Однако никаких радуг не состоялось. Последние капли съела быстро высыхающая земля, и опять наползли рыжие рваные тучи.

Некромант, между тем, едва очухавшись, ухватился за свою возлюбленную катану. Нет, ржавчина никуда не делась. Но под ней, под уродливой бурой коростой, уверенно посверкивало серебро.

Почему я его спас? Почему не предоставил пауку сожрать паука, личинке закусить личинкой? Я не знаю. Не из благодарности. Какая, Хель, благодарность? Он засадил меня в эту яму, он и вытащил, невеликий подвиг. Не из жалости. Он добился-таки своего – я его не жалел. Не из дружеских чувств, не из долга. Даже не от восхищения его проклятым мужеством, хотя, пожалуй, это ближе всего к истине. А самый простой и правдивый ответ: не из-за чего. Из-за того же, что заставляло Нили плести кукол из черного тростника, растущего по берегам озера Хиддальмирр, и раздаривать игрушки детям. Из-за того, чего сам Иамен не видел в упор, не знал и не желал знать.

Оставшуюся часть дороги: последние сажени по ущелью и спуск в долину – мы проделали в молчании. Один раз некромант спросил, не хочу ли я вернуть ему меч. В ответ я предложил Иамену отправиться обратно в царство его папаши. Он поинтересовался, цитирую, «чем вам так дорога эта чертова железяка». Я ответил, что это законное имущество моего клана, откованное моим дедом и принадлежащее мне по праву. Он спросил, с каких это пор Дьюрин стал моим дедом. Мне сильно захотелось прояснить это обстоятельство при помощи удара в челюсть, но нехорошо бить слабого. Впрочем, некромант оправлялся быстро. Шел, правда, пошатываясь, но вполне самостоятельно. Говорят, у членистоногих высокая способность к регенерации.

В долине, совсем недалеко от того места, где мы выбрались из ущелья, стоял типи. Или вигвам. А, в общем, большая, длинная палатка, крытая бизоньими шкурами. Из отверстия в крыше валил синий дым.

Когда мы подошли к палатке на расстояние крика, Иамен приложил руки ко рту и заорал: «Оззи, старая сволочь, это мы, Ингве и я. Не плюйся в нас паутиной». И добавил что-то на незнакомом мне наречии, то ли дакота, то ли сиу. Плеваться в нас паутиной не стали.

Иамен откинул полог и пропустил меня вперед. В вигваме было дымно. Вдоль стен тянулись то ли нары, то ли лежанки, крытые волчьими шкурами. Еще больше шкур свисало с потолка, перемежаясь пучками сухих трав и кореньев. На одной из лежанок валялись лук, колчан со стрелами и древний, но тщательно отполированный мушкет. Волчьи шкуры настороженно косились на меня пустыми дырами глаз. В центре палатки, в сложенном из покрытых копотью камней очаге, горел небольшой костерок. У костерка сидел уже знакомый мне маленький индеец, и здесь не расставшийся с желтым цилиндром.

Увидев Иамена, он вскочил и приветствовал некроманта вежливым поднятием шляпы. На меня паучара даже не посмотрел. Они с Иаменом отошли в угол палатки и принялись вполголоса о чем-то совещаться. Я не прислушивался. Я шлепнулся на земляной пол у костерка и закрыл глаза. С левым, впрочем, вышла незадачка: поврежденное веко никак до конца на глаз не натягивалось, и пришлось мне прикрыть лицо руками. От дыма и сильного травяного запаха кружилась голова.

Когда я вновь огляделся, оказалось, что Иамен сидит рядом со мной в своей обычной позе, подогнув колени. Паучара возился под потолком, сплетая какую-то сложную сетку.

– Тут-то нас и съедят, – мрачно сказал я, ни к кому особенно не обращаясь.

– Это вряд ли, – отозвался Иамен. – Вы спали? Спите дальше.

Но спать мне как-то резко расхотелось. Между тем паук сполз вниз и подбросил в костер трав, отчего дым позеленел, погустел и, вместо того чтобы подниматься ровным столбом в отверстие, стал растекаться над полом палатки. Оззи ему еще и помогал: достал откуда-то опахало, сделанного из койотьего хвоста, и погнал дым ко мне. И снова принялся бормотать. Я вяло прислушивался к его пришептыванию, не понимая ни слова. Наконец манипуляции с хвостом койота индейцу надоели. Паук Оззи бросил метелку на пол и обиженно заявил:

– Он не засыпает.

– А что, я должен? – угрюмо поинтересовался я.

– К сожалению, да.

Это уже заговорил Иамен.

– Иначе не совершить перехода.

От жары в палатке я потел, под мышками чесалось, и спать не хотелось совершенно.

– Ну спойте мне колыбельную. Только, чур, не про Грега – некромантских штучек мне на всю оставшуюся жизнь хватит.

Иамен усмехнулся. Помолчал. От дыма щипало глаза, особенно левый. Хорошо, что некромант устроился сбоку – нагляделся я на него за прошедшие дни более чем достаточно.

– Вот что. Вы, кажется, любите стихи?

– Не ваши.

– К сожалению, других не имеется. Слушайте внимательно мой голос.

Я и рад был бы не слушать – но, в отличие от моей, декламация некроманта прислушаться заставляла. Он говорил одновременно напевно и четко, подчиняя слова неспешному ритму:

Из тех Тегеранов, где небо одно,

Где вода превращается богом в вино,

Мой летучий кораблик, лети не спеша,

Как летит разделенная с телом душа.

От равнин, где бетон напирает на сталь,

Где хрустит под ногами оконный хрусталь,

Мой кораблик летучий, лети на заре,

Как кричащие птицы на юг в октябре.

Ведьмы, черти и оводы, духи земли,

Мой кораблик летучий поймать не смогли.

Сквозь осенних расплаканных туч пелену,

Сквозь разбившую слезы о камень волну,

Сквозь долину теней, не замысливших зла,

Сквозь прозрачных и призрачных церкв купола,

Мой кораблик летучий, поребриком дня

Улетай, оставляя за бортом меня…

Последние строки прозвучали уже во сне.

Приснилось мне странное.

Мы с Иаменом стояли на крыше будапештского дома. Перед нами катила черные воды река. За рекой простиралась серая пустошь, заросшая серебристыми метелками травы. Время дня я определить не мог: то ли рассветные, то ли закатные сумерки. Полусвет.

На равнине выстроились друг напротив друга две армии. По составу они ничем не отличались: и в той, и в другой были люди, и карлики, и великаны, и живые, и мертвые. В пустом пространстве между изготовившимися к бою армиями тянулось к небу одинокое дерево. Высохший ствол, безлистые ветки, отслаивающаяся кора. Возможно, это был ясень. На ветвях ясеня, слева и справа, сидело по черному жирному ворону. Правого ворона звали Хугин. Левого – Мунин. Обе птицы голодно поглядывали вниз. У корней ясеня валялось чье-то облаченное в доспехи тело. Неведомо откуда, я знал, что труп, скорая воронья пища, принадлежит одному из нас. Либо это был Иамен. Либо я. Всматриваться получше мне не хотелось.

Над равниной глухо протрубил рог, и со скрежетом многих сочленений и звоном металла армии двинулись друг на друга. Я обернулся к некроманту.

Тот стоял, заложив руки за спину. Заметив, что я смотрю на него, Иамен сказал:

– Еще со времен Столетней войны полководцы поняли, что не стоит соваться в первые ряды атакующих армий.

Вместо того, чтобы ответить что-то разумное, я уставился вверх. Над пустошью, полем скорой и кровавой битвы, висел Марс. Правым глазом я видел мертвую красноватую поверхность планеты, изрытую метеоритными кратерами. Глазом левым: бородатого мужика в тунике, с коротким мечом гладиус. Вдоволь насладившись зрелищем, я сказал с идиотской убежденностью в голосе:

– Марс – это не мертвая планета и тем более не мужик в тунике и с мечом. Марс – это орехи, карамель и толстый, толстый, охренительно толстый слой шоколада.

Иамен задумчиво на меня посмотрел, будто осмысливая новую информацию. Только тут я заметил, что он обряжен в черные рыцарские доспехи, сапоги со шпорами, а за плечами его красивыми складками падает черный бархатный плащ. Заломив бровь, некромант наконец ответил:

– Вы в этом твердо уверены?

– Абсолютно.

И тут, видимо, в качестве прощального привета от душки-Эрлика, что-то здорово звездануло меня по затылку.

Знакомый голос издевательски процедил:

– Толстый, толстый, охренительно толстый слой шоколада? Ингве, вы не перестаете меня удивлять.

Я распахнул глаза. Сначала мне показалось, что мы все еще на дне ущелья. Такая же красноватая скальная стена поднималась справа от меня. Красный песок, кирпичного оттенка пыль… Потом я поглядел выше и понял, что мы дома. Дома. С каких пор я стал считать Митгарт домом? Может быть, с тех, когда я смог открыто стоять под небом цвета сильно размытой цикориевой голубизны.

Я попробовал приподняться и ощутил, что руки и ноги у меня крепко связаны чем-то липким. Паутина. Так, уже проходили.

И еще я увидел некроманта. Иамен сидел, прислонившись спиной к большому красному камню, и привычно чертил в пыли острием катаны. Лезвие меча блестело чистым – без единого пятнышка ржавчины – серебром.

Я разлепил губы и хрипло прокаркал:

– Вы не могли бы меня развязать?

Иамен перестал чертить и взглянул на меня.

– Мог бы. А вы не могли бы отдать мне меч?

Ах, вот оно все к чему. Старая наша песня… Я завертел головой. Меч лежал в нескольких шагах от меня – там, где тень от скалы уступала место жаркому солнечному сиянию.

– Не отдам я вам меча.

– Очень жаль.

Он встал, взглянул вверх, на ползущее по небу раскаленное светило.

– Тени вам хватит примерно на полчаса. Желаю приятно провести время.

Я сцепил зубы. Не упрашивать. Не упрашивать, Хель побери! И все же не выдержал:

– Вы обещали мне помочь. И пыжились тем, как не нарушаете данного обещания.

Некромант смущенным отнюдь не выглядел.

– Я обещал помочь вам выбраться из царства Эрлика. Как видите, помог. Помогать вам во всех последующих начинаниях я не обещал и делать этого не собираюсь.

Во мне начала закипать дикая – особенно потому, что совершенно бессильная – злоба.

– По-вашему, это все, чего я заслужил? Сдохнуть в гребаной пустыне от жажды?

Некромант подумал над моим вопросом. Снова присел у камня.

– Разрешите мне, Ингве, прояснить кое-что насчет ваших заслуг. Полагаю, в биологии вы разбираетесь неважно, поэтому я постараюсь говорить с максимальной доходчивостью. Так вот. У смертных для борьбы с инфекциями существует иммунная система. Она состоит из нескольких типов клеток, но сейчас я хочу сосредоточиться на одном. Этот класс лимфоцитов называется Т-киллерами. Одна из многих их функций – борьба с раковыми новообразованиями, то есть, в принципе, уничтожение собственных переродившихся клеток организма. Однако иногда происходит сбой программы – например, в случае аутоиммунных заболеваний. И взбесившиеся Т-киллеры начинают уничтожать здоровые ткани. Если позволить им продолжать в том же духе, человек довольно скоро отдаст концы. Поэтому больным прописывают иммунодепрессанты. Тоже очень неприятные. А, главное, представьте себе негодование бедного Т-киллера: он занимается тем, чем занимался и всегда, доблестно, не щадя живота своего, защищает хозяйское тело – а его за это же и убивают. Очень печальная и поучительная история, не правда ли?

А чего я еще мог ожидать? Я облизнул пересохшие губы и сказал не без горечи:

– Вы меня еще К-72563 обзовите. А что, звучит: Т-киллер К-72563. А вы будете иммунодепрессант У-32675. Очень продвинутый иммунодепрессант, на досуге стишочки пописывает, любит серебряную катану…

Некромант ничего не ответил. Но мне уже и не надо было ответа, меня несло.

– Просветите меня, Иамен: применение иприта в Первой Мировой – это ваша затея? И еще: это и вправду вы организовали ядерную бомбежку Хиросимы и Нагасаки?

Некромант слушал с выражением легкого изумления – должно быть, решил, что начинает действовать жара. Не дождавшись продолжения, он встал с земли, поправил перевязь с катаной. И спокойно сказал:

– Нет, только Хиросимы. С Нагасаки разобралась добрая волшебница Стелла.

Иприт он комментировать никак не стал, а мне было бы как раз очень любопытно послушать.

Опорочив светлую память волшебницы Стеллы, Иамен развернулся и пошел прочь. Он ступал легко и небрежно, отбрасывая короткую бледную тень, и вскоре исчез в трепещущем солнечном блеске.

Ах да. В качестве заключительного аккорда он швырнул мне флягу. Фляга булькнула, покатилась по песку и остановилась как раз напротив моего лица. Как жаль, что я не умею отвинчивать крышки взглядом. Нет, правда, очень жаль.

Вот так. Вот так, господа. В прекрасном трехмерном мире обитают пестрокрылые бабочки. Еще там водятся черные мохнатые пауки. И некоторая плоскость мышления отнюдь не мешает паукам плести прочные двухмерные сети для охоты на беспечных красавиц. Не стоит сочувствовать паукам – они никогда не остаются внакладе.

Для начала я попробовал подползти к мечу. Если бы я мог хотя бы пошевелить кистями рук, чего проще – вытянуть клинок из ножен, разрезать сетку. Однако абориген Оззи работал не на страх, а на совесть. Пошевелить я не мог даже мизинчиком. Отчаявшись, я отполз обратно в тень.

Обещанные некромантом полчаса истекли, и лицо мне пощекотали первые выглянувшие из-за скалы лучи. Потом еще пощекотали. Сильнее. И началось веселье.

Я пробовал звать на помощь, хотя сразу было понятно – безнадега. Вряд ли некромант оставил меня в двух десятках саженей от бойкого туристского кемпинга. Наоравшись вволю, я заткнулся. Надо беречь голос. В глотке пересохло. Я облизывал губы, глотал горькую слюну – ничего не помогало. Солнце жгло. Палило солнце. Я повернулся к нему затылком и уставился в пыль. Через некоторое время в башке зазвенело, и я развернулся обратно.

Хоть бы меня койоты сожрали. Лисы. Суслики, наконец. В пустыне не было ни души – лишь высоко, в выцветшей до белизны бесконечности, кружили две черные точки. Птицы. Птахи. Орлы? Грифы? Вороны Хугин и Мунин?

– Хей, – заорал я, срывая остатки голоса. – Птицы! Пташки! Летите сюда и сожрите меня, дурака! Выклюйте мне сердце. И мозги. И глаза. Особенно глаза. Они очень вкусные. Начните с левого.

Птицы никак не реагировали, продолжая свое мерное кружение. Орущий серый сверток, наверное, не казался им подходящей пищей. Вот пролетай надо мной гигантский чернокрылый воробей, он бы сразу сообразил, что внизу, на земле, дергается очень аппетитная гусеница. Куколка шелкопряда. Увы, не было мне воробья.

Я поизгалялся еще немного и вынужден был заткнуться – из горла не вылетало уже ничего, кроме хриплого свиста. Солнце залезло под веки, и веки, пытавшиеся вместить все эти мегатонны сияния, распухли. Заплыли глаза. Я периодически смаргивал. Откуда-то явились назойливо жужжащие мухи. Возможно, они сочли меня дохлой коровой. От мух не было никакого спасения. Я бился о камни, мотал башкой – мухи взлетали и возвращались снова, приводя сестер и кузин.

Солнце пекло. До звона в ушах, до болезненной белизны, до того, что шеей ворочать стало невозможно – ее спалило напрочь, мою бедную шею.

Что самое стыдное, в какой-то момент я заплакал.

Я рыдал, как дитя, как плачет ни за что ни про что отшлепанный родителями карапуз. Жалостно распялив рот. Всхлипывая и подвывая. Щедро тратя так нужную мне влагу на слезы. Обида, детская глупая обида терзала меня. Я был очень обижен на некроманта. Оказывается, где-то в глубине своей дурацкой души я полагал, что человек по имени Иамен способен на благодарность. Оказывается, я считал, что со мной поступили несправедливо и жестоко. Ну не глупость ли? Хорошо, что никто не видел моих слез – а то я бы сдох на месте от стыда.

Когда слезы кончились, я задремал.

Проснувшись, обнаружил, что правый глаз не открывается – ресницы слиплись от гноя. Хорошо хоть, что никаких ресниц на левом веке у меня не было, и поэтому я смог увидеть, как солнечный клоп проваливается в дрожащее алое море – то ли облака, то ли соседние скалы. Это было красиво, очень красиво, и неожиданно я понял – так вот он какой, последний подарок Иамена. Я вспомнил, как, сидя в гнилой беседке, бормотал, что перед смертью хочу увидеть солнце. Я забыл. А он, наверное, запомнил. Я бы рассмеялся, если бы рот не спекся и не наполнился мелким соленым песком.

Небо медленно наливалось ночью. Сначала я испугался, что света не будет. Мне бы радоваться, а я дрожал – или нет, дрожал я все-таки от резко наступившего холода. Я вспомнил что-то о собиравшейся на камнях росе, но роса, наверное, появлялась утром, и зря я лизал горячие пыльные камни.

Потом обнаружилось, что и ночью света полно. Одна, две, три, и вот уже чернильная синева надо мной усыпана звездами. Они переливались, как камни в драгоценнейшем из наших ожерелий, но, в отличие от камней, были живыми. Всевидящий левый глаз открылся как мог широко – и вся эта блистательная жизнь, все розоватые шлейфы туманностей, кольца и спирали галактик, темные пятна астероидных полей и короны голубых гигантов – все это рухнуло мне в зрачок, и я задохнулся от счастья. Значит, она все же есть, вселенная, она существует совершенно отдельно от меня. Присмотревшись, я смог различить кружение дальних планет, от газовых гигантов до подобных Меркурию карликов, и на планетах поблескивали какие-то искорки – наверное, чужая и интересная жизнь. И мне снова стало обидно, что всей этой удивительной жизни, и галактикам, и скоплениям квазаров, и людям и нелюдям на дальних планетах – все им нет до меня ни малейшего дела. Им все равно, что я валяюсь в пустыне, и умираю, и плачу от радости. И плачу от горя, потому что новое знание умрет вместе со мной.

Потом из-за дальних утесов взошла в белом шлейфе сияния злодейка-луна и заглотала сразу полнеба, и звезды померкли.

Вместе с луной пришел койот.

Сначала я услышал скрежет когтей по камням и мягкие шаги, и даже вздохнул с облегчением – если их много, следующий день солнечных пыток отменяется. Но койот был один. В белом лунном свете шерсть его казалась серебристой, а в глазах застыли маленькие линзы – будто осколки зеркала. Где-то я уже видел подобный взгляд. Мы с койотом смотрели друг на друга некоторое время. Потом он подошел и обнюхал меня. Понюхал и фляжку и отпихнул лапой. Ткнул в щеку носом, холодным и мокрым – и неожиданно облизал мое лицо, будто не койотом был, а самой обычной дворовой шавкой. Жесткий, как терка, язык смывал следы слез и грязевые дорожки, промыл мой несчастный затекший глаз – и мне стало легче.

– Кто ты? – силился прошептать я.

Я боялся спугнуть койота своим шепотом, да и все равно спросить не вышло – из горла вырвался только тихий вздох. Койот покрутился и устроился рядом с моей головой, положив морду на лапы. Похоже, он меня сторожил. Ждал, когда подохну и можно будет начать трапезу? Вряд ли. Зеркальные глаза пристально уставились мне в лицо, слишком внимательные для взгляда зверя.

– Ты кто? – снова прошептал я.

И на сей раз получилось, будто одно присутствие молчаливого стража возвращало мне силы. Койот ничего не ответил. Вместо этого он вскочил и, вздыбив шерсть на загривке, тихо зарычал. Рычал он не на меня, а на что-то, двигавшееся от скал. Его сородичи? Я напряг мышцы и поднял голову. От скал катилось, ползло, перебирало многими лапами что-то вздувшееся и черное, что-то огромное, что-то, поросшее жесткой щетиной паука. Я бы взвыл от ужаса, но смог только со всхлипом втянуть воздух.

Койот рядом со мной напружинил лапы, оскалил крепкие белые зубы. Пригнул узкую морду, тихо и грозно рыча. Ползшее от скал остановилось. Оно было намного больше моего стража и, вероятно, намного сильней, во всеоружии хитина, зацепочек, коготков и ядовитых желез. Оно могло бы разобраться с койотом одним ударом, а потом уж взяться за готовенького, отлежавшегося в сетке меня. Однако темная тварь колебалась. Наконец развернулась и с таким же тихим шелестом и поцокиванием убралась прочь.

Победивший койот сел на задние лапы, задрал башку к огромной белой луне и завыл. Слышалось в его вое что-то знакомое, что-то повторявшееся не раз и не два… ах да.

Слушай волчий вой, причитанья вдов,

Разбирай слова, пусть не слыша слов…

Койот говорил с луной на языке, общем для поэтов, зверей и некромантов. И мне стало казаться, что я понимаю отдельные слова этого языка, и тогда неожиданная, глупая, безумная мысль осенила меня. Обернувшись к койоту, я прошептал: «Иамен?» Ничего не ответив, зверь продолжал выть, унося мою уставшую душу на волнах белоснежного лунного сияния.

Я не видел восхода солнца – зато услышал стук копыт. Я открыл глаза. Полдень или около того. Меня накрывала короткая тень от скалы. Внизу, где-то за кромкой камней и песка, двигалась лошадь. Возможно, даже со всадником. Брякала упряжь. Койота не оказалось рядом, не нашлось и следов его присутствия – возможно, зверь мне просто приснился. В любом случае, сейчас мне было не до койотов. Примерно определив направление, откуда исходят звуки, я, отчаянно забарахтавшись, пополз туда, свистя и шипя:

– Помогите! Help! Please! Кто-нибудь.

Стук копыт стал громче. Прозвучал совсем рядом. Затих. Я услышал изумленное ругательство и удар каблуков о землю. Шаги. А потом тень упала мне на лицо, и надо мной склонился небритый загорелый мужик в ковбойской шляпе.

Прокуренный голос сказал с техасским акцентом:

– What the fuck! Ты человек или инопланетная гусеница?

– Человек, – прохрипел я. – Воды.

Воды у моего спасителя не оказалось – только бутылка виски, которым он смочил мне губы, а пить не дал. Зато нашелся складной нож, что было очень кстати – потому что лошадь скорее позволила бы себя пристрелить, чем взвалить на спину омерзительный серый кокон. Нашлись у заросшей трехдневной щетиной валькирии и сигареты – и это было даже лучше ножа. Пока мужик, удивленно чертыхаясь, резал паутину, я выкурил штук пять – их с сокрушенными вздохами прикуривал для меня одну за другой сам владелец пачки – и малость пришел в себя.

Белый солнечный шарик перевалил зенит, но все еще палил нещадно. Мужик то и дело утирал пот своей шляпой, затем скинул рубаху и остался в одних кожаных штанах. На ногах его были щегольские сапоги со шпорами. На поясе висела кобура, откуда торчала рукоятка револьвера. Когда ковбой наконец освободил мои руки, он удивленно присвистнул:

– Ты что, беглый?

Только тут я вспомнил, что на левом запястье все еще красуется браслет от наручников.

– Точно. Беглый. Из Хель, – прохрипел я.

– Hell, – сказал мужик. – Из ада, значит? По тебе заметно. А этот здоровенный меч ты свистнул у самого дьявола? За это он тебя повязал?

Я бы не поверил, что смогу сейчас рассмеялся. Но вот, рассмеялся.

Спаситель мой обнаружил и откатившуюся за камни флягу, однако ни напоить из нее меня, ни пить самому я ему не позволил – вспомнил манипуляции ночного зеркалоглазого гостя.

– Отрава.

Ковбой пожал плечами и, ни словом не возразив, вылил жидкость на землю. Доверчивый. Интересная у них тут, наверное, жизнь, в красной пыльной пустыне.

В конце концов я с помощью ковбоя вскарабкался на ноги, подтянул к себе меч и, покачиваясь, двинулся к лошади. Уперся плечом в лошадиный бок и, обернувшись к своему спасителю, спросил:

– Тебя как зовут, добрый человек?

– Грег, – ответил он. – Грегори Митчинсон, приятель, но ты зови меня, так и быть, Грегом. Все равно все мои сигареты ты уже скурил.

Грег. Ага. Ну как же его еще могли звать, если не Грегом?

– А чего ты вообще сюда притащился, в такую задницу? – продолжил я.

Мужик хмыкнул, осклабил крепкие желтые зубы.

– Тебя спасать. Мне твой ангел-хранитель сделал звоночек.

– Нет, а серьезно?

Мужик задумчиво погладил свою кобуру.

– Да койот тут один завелся. Лошадей в загоне пугал, наглая тварь, всю ночь развлекался. Выл, как резаный. Я его и решил выследить, но след потерял тут неподалеку в скалах. Ты его, кстати, не видел? Небольшой такой койот, а голосистый, сука…

Я покачал головой.

Лошадь нервно переступила ногами, и я снова чуть не грохнулся.

Грег усадил меня спереди, чтобы я не соскользнул ненароком. Меч я положил поперек колен. Бедная лошаденка не ждала двойного груза. Вечно мне, что ли, утруждать колченогих Боливаров, изображая дурного сиамского близнеца их седоков?

Мы двинулись медленным трюхающим шагом вниз по тропе, осыпая мелкие камешки, минуя стволы одиноких кактусов. Я прилег лицом в жесткую, пахучую лошадиную гриву и закрыл глаза. Грег за моей спиной завел вполголоса песню и забулькал виски. Наконец дал отхлебнуть и мне, и время потекло быстрее, быстрее, быстрей, под горку и к закату. Последние лучи солнца вспыхнули красным, и почти мгновенно сделалось темно. Ночь опускалась на напахавшуюся за день землю. Тонко зазвенели москиты, и в зарослях – чаппараля? – завыл, затявкал койот. Судя по голосу, это был какой-то другой койот. Небо изукрасило звездной сыпью, но я не смотрел на небо. Я смотрел только вперед. Я возвращался домой.

Глава 7. Песня Жаворонка

В солнцевской квартире было нестерпимо жарко. Не сухой пустынной жарой, а душной, плотной, почти ощутимой на ощупь. Кто-то отодвинул занавески, и солнце нагрело паркет до того, что, казалось, лак сейчас вздуется пузырями. Кондиционер не работал.

Я распахнул балконную дверь. Легче не стало. Окна соседних домов блестели слепо и маслянисто, будто покрытые бензиновой пленкой. Внизу погибала и без того чахлая растительность. От асфальта струились вверх дрожащие потоки воздуха, струились и не достигали, прихлопнутые тяжелой ладонью зноя. Не бывает в середине июня такой засухи, ненормальная погода, неестественная. Последние дни мира, как сказали бы апокалиптики любых сект. Что ж, может, и последние.

Я захлопнул балкон и, срывая по пути одежду, нырнул в относительно изолированную от свирепства стихий ванную. Открутил до упора холодный кран. Когда белый бассейн наполнился почти до края, опустил руку в зелень и холод и позвал без особой надежды: «Ганна». Водопровод ответил мне скорбным мычанием, а больше – ничего. По-честному, я и не ждал другого.

На поверхности плавали изобильные серые чешуйки – моя отслаивающаяся с обожженного лица кожа. Пришлось долго смывать ее струей из душа, чуть не забив при этом сток. Закончив санитарную обработку, я с мрачным предчувствием обернулся к зеркалу. Но равнодушное стекло не отразило ничего, кроме моей угрюмой, худой, до красноты опаленной физиономии. Правый глаз, темно-серый, зло и холодно щурился. Глаз левый, на несколько оттенков светлее, смотрел из багровой оторочки шрама. На груди, как раз в районе четвертого и пятого ребра, тоже был еще тот шрамина. Красавец, Хель – хоть сейчас в чертоги Нидавеллира, в первую пару Осеннего Танца.

Ах да, забыл упомянуть. Едва вернувшись в объятия цивилизации, я связался с Ингри – который уже успел вновь перебраться на столь любимый им Ближний Восток. Связался и потребовал невъебенную – по здешним масштабам – сумму. Ингри без слова перевел мне на счет в два раза больше запрошенного. Так что снова я стал богат. Завидный жених, первый парень на столице. Я собирался этим в самом скором времени воспользоваться. А пока надо было расплатиться по старым задолженностям.

Каждый раз, когда я навещал эту дачку, охрана становилась основательней и основательней. Однако сегодня все будто вымерло. Пустовала даже будка на въезде. По оцепленному колючей проволокой забору скакали воробьи – значит, и ток отключили. Сосны сыпали желтой хвоей. Хворали липы на подъездной аллее. Жара.

Подготовленный картиной запустения, я ожидал, что и хозяина дома не окажется. Однако Касьянов Матвей Афанасьевич ждал меня в саду. В ненавистной беседке. По-счастью, яблони уже отцвели, или цвет сгубила засуха – я не заметил среди редких листьев ни единой завязи.

Увидев меня, хозяин поднялся и пошел мне навстречу. Пока он шел, я развлекался тем, что рассматривал окружающую местность своим новоприобретенным левым оком. Ничего хорошего я, понятно, не увидел. Не было никакой дачи. Под низким небом, среди каменистых холмов, вырыта была большая яма с крутыми скатами. На дне ямы завывали то ли псы, то ли волки: здоровенные, свирепые твари. Служители в серых рубахах швыряли в яму пленников, и их, стонущих от ужаса, тут же раздирали крепкие желтые клыки. Некоторые, впрочем, пытались драться короткими деревянными мечами, под свист и улюлюканье зрителей. Вокруг ямы столпились высокие бородатые воины в доспехах и при оружии. Они азартно орали и колотили мечами в щиты всякий раз, когда волк особенно кроваво расправлялся с рабом в яме – или когда раб особенно картинно душил волка. Ни яма, ни воители, ни их игры мне совершенно не понравились. Если это Вальгалла – увольте. Если это остров Авалон, жрите сами свои гнилые яблоки – я к вам, господа, не ходок.

Заметив выражение моего лица, Однорукий остановился и усмехнулся.

– Ты, как я погляжу, разжился новым глазом, племянничек. С обновкой. Обмоем приобретение?

– Оно уже достаточно обмывалось, – зло заметил я. – Пошли в дом.

Что яма, что яблоневый сад были мне равно отвратительны.

Когда хозяин расположился на диване, а я – в кресле у не работающего, слава Имиру, камина – Однорукий смерил меня не слишком приязненным взглядом.

– Говорят, ты не только новым моргалом разжился. Кстати, не припоминаю, чтобы побратим упоминал в своем завещании право распоряжаться его органами…

– Кончайте Ваньку валять, – устало ответил я. – Меч у меня. Что дальше?

Касьянов неторопливо набил трубку, все еще внимательно меня разглядывая. Прикидывал, как бы сплавить гостенька посподручней в волчью яму? Наконец он вздохнул – по-старчески так, астматическим вздохом зажившегося не по мерке человека – и сказал:

– Ты вот что, племянник. Ты не злись. Сам понимаешь – если бы можно было тебя отпустить на все четыре стороны, гулять по заливным лугам, помахивая веткой омелы – отпустил бы.

– Руки у тебя коротки меня отпускать или не отпускать. Скажи лучше, где Гармового прячешь?

Однорукий покачал головой.

– Извини, не могу. Если твой дружок до него доберется…

– Иамен мне не дружок.

– Как бы ты его ни называл. Ну вот зачем, зачем ты его из преисподней вытаскивал, а? Объяснить можешь? Чтобы он тебя же из большой благодарности и пришил…

– Слушайте, если вы и дальше будете мне голову морочить, я развернусь и уйду. И меч этот поганый выброшу. Бегайте за ним потом сами.

Хозяин отложил трубку и поднял руки в примирительном жесте.

– Все. Кончаем срач, говорим по делу. Летнее Солнцестояние через неделю. Тогда и сможешь продемонстрировать свою ушлость в обращении с оружием. Потому что – какой бы лапши тебе Книжник на уши ни навешал – а в дерево он зубами вцепится, и близко тебя к нему не подпустит.

– Посмотрим.

– Вот и посмотрим.

– Где?

– Где, извини, тоже пока не скажу. Встречаемся здесь вечером двадцатого. Подъезжай часам к десяти.

– И что там?..

Однорукий прикрыл глаза, как будто вспоминая.

– Там… Там, мальчик, будет бойня. Там придется идти на принцип…

– А поконкретней нельзя?

Хозяин мой усмехнулся.

– Почему же нельзя. Можно и поконкретней. Ты, небось, уже видел, как он мертвецов поднимает?

– И?

– И краткое. А теперь представь, что покойничек не один. Не два. Тысячи, десятки тысяч. Целая армия. Я, конечно, ребят своих подгоню. Будет нам и огневая поддержка, да только что мертвым сделается? Ты его надвое рубишь, а половинки разрубленные к тебе ползут, за ноги хватают, кусаются…

– Спасибо, я понял.

Однорукий распахнул глаза. В черных зрачках вовсю бушевало древнее пламя. Он даже привстал с дивана, обронив на пол трубку. Угольки раскатились по ковру…

– Да ни хрена ты не понял! Некроманта надо будет достать! Потому что, пока он живой, пока плясать может эту свою гнусную пляску, мертвецы будут лезть новые и новые. Много их лежит в земле-матушке…

– Да какая земля вам матушка?

– Такая же, как тебе. Всем нам она кормилица, всех примет на грудь…

Слушать его фальшивые откровения у меня не было ни малейшего желания. Когда ФСБшная крыса начинает рассуждать о земле-кормилице, это все, господа, тушите свечи. Я поднялся с кресла, развернулся и пошел вон. Он, зараза, еще что-то такое орал мне вслед, ура-патриотическое. Я подумал и плюнул на порог дома. Пусть в саду его загнутся все яблони, пусть поганые эти стены сгинут в дыму и пламени…

Все последующие семь дней я не видел солнца. Только ночь и предрассветные сумерки – совсем как в старые добрые времена. Ночь освещена была неоном реклам и клубных вывесок. Рассвет являл в зеркале мое перекошенное, опухшее от пьянки лицо, все более приобретавшее сходство со свинячьей харей.

За шестьсот с лишним лет своей жизни – ну ладно, за те четыреста, что я мог добраться до выпивки – я не помнил себя пьяным. В эту неделю я не помнил себя трезвым. Каждый вечер, подняв жалюзи, я выходил на балкон и, перегнувшись через перила, щедро блевал на тротуар. Или на пристроившиеся у обочины автомобили – мне было пофиг. Проблевавшись, я тащился в ванную, выливал на себя пол-литра одеколона, облачался в новенький костюм – каждый день новый, Ингри бы сдох, узнав, на что я спускаю фамильные капиталы – и выходил на охоту. Ночь приветствовала меня остатками дневного жара и запахом пыли. Кэдди я совсем забросил, и он угрюмо сиротствовал в гараже. Я заказывал лимузины. Белые или черные, длинные, как гробовозки, они выныривали из полумрака и неизменно ослепляли меня светом фар. Я забирался внутрь, вольготно раскидывался на кожаных сиденьях. Я ехал в клуб. Неважно, в какой – хотя прихотливая лимузинная судьба почему-то неизменно приводила меня в район Нового Арбата.

Клуб приветствовал меня огнями поярче тысячи солнц. Гремела музыка – я выбирал те, где играли хауз, хип-хоп или тяжелый метал, где в шуме невозможно было расслышать слова соседа по барной стойке, что-то пьяно орущего тебе в ухо. В лучах строб-лайтс выдрючивались группки и пары. Напитки всех оттенков и степеней крепости лились рекой, и вскоре я переставал различать, что опрокидываю себе в глотку: водку? Коньяк? Бурбон? Абсент цвета тоски и полыни? Избегал лишь разноцветных коктейлей с зонтиками и без, с оливками на зубочистках – это уже напоминало что-то из кабинета зубного. Зато оливки и зонтики очень любили клубные девки, хрупкие бабочки, которые липли ко мне, как мошкара к керосиновому пламени. Всех их до чрезвычайности интересовал мой шрам – тонкие наманикюренные пальчики так и тянулись к моей роже, густо накрашенные глаза восхищенно и жадно распахивались. Я сулил девкам показать еще и не такие шрамы, и клуб покидал обычно в компании двух-трех фей полумрака. Начинали мы в лимузине, предусмотрительно снабженном запасом охлажденного шампанского. Кожа сидений скрипела, пропечатывалась коленками и ягодицами. Продолжали у меня. Смятые простыни валялись по всей квартире. В комнатах тяжело, неприятно пахло. На зеркале засыхала губная помада. В бледном, скудненьком предрассветном освещении все подцепленные мной девки оказывались такими страшными, что дрожь пробирала. Или, может, виноват был мой пророческий левый глаз? Вынести присутствия этих размалеванных призраков в собственной постели я не мог и вежливо девок спроваживал, снабдив на прощанье запасом стодолларовых купюр. Иногда девки хотели продолжить знакомство. Тогда я без затей спускал их с лестницы. Милиции я мог не бояться. Не с такими деньгами, не в Москве, не в нынешнем жестоком к полуночным насекомым веке. Разве что отчаявшиеся соседи иногда долбили в стенку, если веселые девки слишком активно восхищались моими многочисленными шрамами.

Оборвался безобразный загул так же внезапно, как и начался. В ту ночь я как раз вывалился из «Метелицы» под ручку с двумя длинноногими дивами. Дивы были похожи, как сестры, и обряжены – это в июньскую-то мертвую жару! – в одинаковые норковые шубки. Одна дива оказалась при ближайшем рассмотрении блондинкой. Вторая – брюнеткой. У обеих, похоже, напрочь отсутствовали потовые железы. Я уже распахнул перед красотками дверцу лимузина, отпихнув рвавшегося услужить шофера, когда кто-то потянул меня за руку. Я оглянулся – и челюсть моя упала со стуком. На тротуаре, в оранжевом топике и оранжевых же коротких шортиках, стояла лисичка Ли Чин. В переменчивом свете клубной вывески – огромного рулеточного колеса – она выглядела совсем ребенком. Через плечо ее свисала большая плетеная сумка.

Отпустив дверцу, я выпрямился и процедил с наивозможной глумливостью:

– А-а, давно не виделись. Вот кто еще мне в рожу не плевал. Только, милая, для плевка тебе придется расчистить место – и так все заплевано. Или ты просто решила сменить место работы? Так я нынче забит под завязку. Вот завтра – милости просим…

В продолжение моей идиотской тирады Ли Чин молчала. Смотрела на меня с неопределенным выражением в раскосых глазищах. Когда я закончил, засунула руку в свою суму и извлекла оттуда двухлитровую пластиковую бутылку без этикетки, наполненную до горлышка прозрачной жидкостью. Протянула мне. Я уставился на бутылку, все еще ухмыляясь.

– Ты, девочка, совсем глупая, да? Неужели ты считаешь, что я у тебя из рук возьму даже запечатанную банку колы?

– Это не для тебя, – наконец соизволила отозваться Ли Чин. – Это для твоего деда. Он же болен? Так вот это лекарство. Ему поможет.

Я поглядел на девиц. Похоже, барышни заподозрили в юной лисе конкурентку, и пялились на нее без особой любви. И то правда – по сравнению с Ли Чин они показались мне редкостными страшилищами. Особенно светловолосая.

– Так, дорогие мои, – сказал я. – Веселье отменяется. Топайте отсюда. Вот вам компенсация за труды.

Я традиционно сунул им по комку смятых банкнот. Светловолосая запихнула подачку в сумочку и, смерив Ли Чин презрительным взглядом, удалилась. Брюнетка швырнула купюры мне в рожу. Может, и правда не за кошельком моим гонялась, а честно прельстилась романтическим шрамом? Ах, несостоявшаяся любовь, белой акации гроздья душистые… Обозвав меня скотиной, ушла и она. Я кивнул на машину и сказал Ли Чин:

– Садись. Побеседуем. Обещаю, трогать я тебя не буду.

Этого можно было бы и не говорить. Лисичка изогнула губы с не меньшей презрительностью, чем ее блондинистая сестра, и скользнула на сиденье. Я залез следом и захлопнул дверцу. Постучал в перегородку шоферу и велел ехать куда-нибудь. Лимузин послушно отплыл от тротуара и влился в редкий поток ночного трафика.

Ли Чин сидела, обернувшись к окну. Фонари и фары проезжающих автомобилей высвечивали ее профиль, резкий и тонкий, как гравюра японского мастера. Я поневоле залюбовался. Хоть какая-то радость глазам после целой вереницы уродливых потаскух. Почувствовав мой взгляд, она отвернулась от окна и поджала губы в недовольной гримаске.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ты хотел мне что-то сказать? Я слушаю.

– Нет, милая, – мягко ответил я. – Выслушать хотелось бы мне. Тебя Иамен подослал?

Она резко мотнула головой. Правдивого ответа я и не ожидал.

– Честно – что за дрянь в бутылке?

Вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, Ли Чин поднесла руку к лицу и вдруг что было силы укусила себя за запястье.

– What the fuck?! – поперхнулся я.

Красная, очень яркая даже в полумраке салона кровь хлынула на ее майку и на подушки сиденья. Зубы у Ли Чин были, похоже, чисто лисьи. Игнорируя мои попытки поймать ее руку и унять кровь платком, девушка отвинтила крышечку бутылки и плеснула пару капель на открытую рану. Кровь мгновенно перестала течь. Девушка отняла у меня платок и провела им по запястью, смывая красное. Раны не было. Не было и шрама. Вообще никакого следа. Подняв ко мне бледное личико, лисичка сказала:

– Это Живая Вода. Она лечит любые болезни и раны. У смертных и у бессмертных, одинаково. Достаточно пары глотков, чтобы поднять на ноги умирающего. Или даже меньше…

– Постой. Видел я уже живую воду. Никакая она была не живая. Обычная минералка….

Ли Чин усмехнулась.

– Это в Источнике Урд, что ли? Там же вода Всезнания. А я тебе принесла, – тут она тряхнула бутылкой, – воду из Вечного Сада. Не возьмешь, будешь большой дурак. Ты, впрочем, и так дурак, хотя и наглотался из Источника. Любой бы уже поумнел…

– Да какого еще Вечного Сада?! – заорал я.

Так громко заорал, что машина тревожно вильнула, и пришлось крикнуть в интерком: «На дорогу смотри, водила, мать твою». Лимузин выровнялся. Ли Чин глядела на меня с очень хорошо знакомой смесью жалости и презрения.

– Ну что ты так на меня уставилась, умница? Либо объясняй про сад, либо выметайся из машины со своим снадобьем.

Девушка пожала плечами.

– Вечный Сад, который над Садом Расходящихся Тропок. Всякий дурак знает. Там круглый год лето и растут всякие полезные деревья. Вокруг сада – ограда…

Неожиданно она улыбнулась. Личико ее оживилось.

– Вот мы, лисы-оборотни, по-твоему, откуда взялись?

– Из мамы-лисицы? – предположил я.

– Ха-ха, очень смешно. Наши предки были обычными лисами. Не могли разговаривать и жили от силы лет двадцать. А потом один хитрый лисовин подкопался под ограду сада. Дело было зимой, и он стал есть яблочную падалицу. Без витамина С зубы очень портятся. Вот он ел ее, и ел, и приводил свою семью, и другие семьи. И мы стали умными…

– Охренеть какими…

– Поумнее некоторых.

– Угу. А на той яблоне случайно не сидели две тоже шибко умных обезьяны, по имени Адам и Ева? Не они в вас швырялись гнилыми яблоками?

Лиса зашипела.

– Не хочешь слушать – я не буду рассказывать.

– Ладно, ладно. Извини. Неудачно пошутил.

Ли Чин слегка успокоилась, хотя ноздри ее все еще гневно раздувались. Нет, все же она была на редкость хорошенькой, особенно когда злилась. Я даже слегка позавидовал Нили – и тут же пожалел, что вспомнил. Надо же, сколько времени прошло, а все равно болит… Залечить, что ли, волшебной водичкой?

– Так вот, – продолжала лиса, – кроме деревьев, там еще есть источник. Если пить из него, будешь жить долго… вечно. И никакая болезнь тебя не тронет. Мы иногда пробираемся туда через подкоп и лакаем потихоньку…

– А почему «потихоньку»? Сторож с двустволкой гоняет?

Ли Чин поморщилась.

– Если бы с двустволкой. Здоровенный амбал с мечом. Когда я была маленькая, он меня однажды чуть…

И внезапно заткнулась. Недостаточно внезапно. Я задумчиво присвистнул:

– Так вот от каких охотников тебя Иамен спасал. То-то ты его возлюбила… Не просто спас, а еще и бессмертие обеспечил. Тебе. Или и твоим сородичам заодно?

Лисичка, гордо отвернувшись, промолчала. А мне неожиданно сделалось весело. Я живо представил себе Иамена, сражающегося с архангелом Михаилом за несовершеннолетнюю лисицу. Вот уж и вправду на стыке миров и верований…

– Он-то что в том саду делал? Финики воровал? Или трепался с господином Яхве за судьбы мира?

Лиса сказала звенящим от злобы голосом:

– Останови машину.

– Да не ерепенься ты…

– Останови.

– Хорошо. Остановлю. Ответь мне только сначала на один вопрос. Твой Иамен… он, случаем, не оборотень? Не превращается ли он, к примеру, в койота?

Ли Чин крутанулась на сиденье так резко, что бутылка с водой полетела на пол. Горящие глазищи уставились на меня.

– А ты откуда…

И, сообразив, что проговорилась, зажала рот руками.

Некоторое время мы ехали в молчании. Я пытался осмыслить то, что услышал. Ли Чин, кажется, пыталась отгрызть себе язык. Наконец она убрала руки и тихо произнесла:

– Он не оборотень.

– Да?

Опять меня пытались надурить. Хель, сколько ж можно?

– Не оборотень, значит? А как называется человек, превращающийся в зверя?

Ли Чин покусала костяшки пальцев. И ответила:

– Он называется человеком, превращающимся в зверя.

Тут лисичка цапнула себя от души, так что снова выступили капельки крови. Я молча отодрал ее кисть ото рта и вытер кровь платком – смочив его предварительно водой из бутыли. Маленькие ранки тут же исчезли. Другого я уже и не ожидал. Кажется, и вправду вода живая…

– Ты не знаешь его, – неожиданно выдала лиса.

– Ага, не знаю. Совершенно. Я его не…

Я мог бы сказать, как волок некроманта на спине через каменную пустыню. Или как держал его маленькую ладонь в своей руке, там, в весеннем предместье, на другом конце жизни… Мог, но не сказал. Вместо этого пожал плечами и ухмыльнулся.

– Не знаю. Он же у тебя святой. Махатма. Живой Будда. А мне все кажется – подлец и убийца.

Ли Чин по-прежнему сверлила меня глазами. Помолчав, неохотно, медленно произнесла:

– Он святой не потому, что творит направо и налево добрые дела. Это каждый дурак может, вот хоть ты. Он святой потому, что…

Тут она снова попыталась вгрызться в свои пальцы, но я ее удержал. Скорчившись на сиденье, Ли Чин затравленно уставилась на меня. И сказала:

– Мы, лисы, можем видеть внутрь. То, что у людей внутри.

Я пожал плечами.

– Я теперь тоже могу. И насмотрелся, поверь…

– Ничего ты не можешь! Глаз Всеотца покажет тебе лишь то, что ты способен представить. А то, что у Учителя внутри, представить нельзя.

А вот следующего признания я совсем не ожидал. Лиса еще больше съежилась и тихо прошептала:

– Там, в саду… Он держал меня на руках. У меня лапа была сломана, текла кровь, он хотел помочь – перевязать, наверное, или… И я заглянула. Одним глазком. И так испугалась, что укусила его за палец, вырвалась и убежала. И бежала, и бежала, пока не прибежала в монастырь Желтого Господина, и там семь лет пряталась… Потому что…. Потому что то, что я увидела, было самым страшным. И до сих пор самое страшное.

Вот так. Я от удивления отпустил ее руку, и она тут же снова впилась зубами в костяшки пальцев. Ну что за дурацкая привычка? Блох они, что ли, выкусывали…

– Что же там было такого страшного?

Паук, конечно, тварь неприятная – но вряд ли Ли Чин страдала арахнофобией, иначе откуда бы дружба с Оззи? Да и потом, таких ли еще паучар в себе таскают лучшие из сынов и дочерей человеческих…

Лиса отвернулась к окну, уставилась на разворачивающуюся за низким парапетом набережной тусклую ленту реки. И тихо сказала:

– У него нет души.

– Что?!

– Нет души, – повторила Ли Чин. – Он ребенок-мститель. Ему вырвали душу в ту же минуту, когда он родился. И превратили в оружие. Ты же видел его катану…

Сталь, разрезающая мифрил. Серебро, покрывающееся ржавчиной. Да, это я как раз видел…

– Если у Иамена нет души, – медленно проговорил я, – то что же есть?

Лисичка вновь крутанулась ко мне и, сузив глаза, выпалила:

– То, чего нет у тебя. Мозги. Разум. Логика.

Ах да. Что ж – я и не отрицаю, что на той веселой ярмарке, где раздавали задарма ум, честь и совесть, первого и последнего я явно недобрал. Да и со вторым как-то… Нет, нормально у меня со вторым, возразил себе я. Только с ним и нормально. Да, интересная получается картинка. Если Иамену достался ум, мне – честь, кому же отошла совесть? Я покосился на Ли Чин. Совестливая лиса… тот еще выбор. Нет, с чувством юмора у Господина Распределителя Благ явно что-то не в порядке.

Между тем лиса, оказывается, продолжала все это время говорить. Я оставил Господина Распределителя наедине с его собственной больной совестью и прислушался.

– Представь маленькую темную комнатушку, – говорила лиса, сплетая и расплетая пальцы. – И в ней нет пола. Вместо пола – дыра. Бездонная дыра, и туда все проваливается. Свет, радость, жизнь… все. А по краям дыры очень узкие мостки. Шириной в три бамбучины. В ладонь – не больше. И он все время должен ходить по этим мосткам. Очень медленно. Очень точно. Иначе провалится. И тогда…. тогда всем будет очень плохо. А он не может себе позволить… ни одного резкого жеста. Никогда. Даже если увидит, как в дыру падает ребенок, как туда швыряют невинных – он не может поспешить им на помощь. Мостки не выдержат…

– Хорошая отговорка, – пробормотал я.

Лисица не обратила внимания.

– И вот когда ему становится совсем плохо… Когда помост трещит, и он не понимает, почему, не может понять, что происходит… Потому что ему нечем понимать, ведь логика работает не всегда… тогда он превращается. Но он не оборотень.

– А разница? – пожал я плечами.

Душевные терзания некроманта – вот честно – трогали меня не слишком. Тем более если никакой душой там и не пахло…

Ли Чин вздохнула.

– Ну как тебе объяснить, если ты сам не оборотень? Мы – лисы-оборотни, или даже волки – обращаясь, мы остаемся собой. Или, вернее, так. На самом деле я лиса. Но могу выглядеть человеком. А остаюсь собой всегда. И в лисьем теле, и в человечьем у меня тот же разум. Инстинкты чуть сильнее – волки, к примеру, становятся более кровожадными. Мы… неважно. А он…. Иамен… он полностью перестает быть собой. И становится просто зверем. Он не может говорить – по крайней мере, ты его не поймешь. Не может думать, как человек. И очень плохо помнит, что делал, когда был койотом.

Хоть одно облегчение. Представить некроманта, в здравом уме и твердой памяти облизывающего мне рожу – это было бы пострашнее ядерной бомбежки.

Я задумчиво забарабанил по стеклу со своей стороны.

– Так воду он послал?

Лиса мотнула головой.

– Чего же ты мне ее притащила? В благодарность за то, что мы с Нили тебя чуть не изувечили?

Ли Чин прерывисто вздохнула.

– Нет. Он… пришел ко мне несколько дней назад. Не в тот дом, который ты видел – я там не живу. Только работаю. У меня есть маленький дом в горах. В Китае, рядом с… неважно. Он пришел койотом. Лежал, свернувшись, на заднем дворе. Даже кур не гонял, хотя он иногда любит…

Я поневоле хмыкнул. Ли Чин взглянула на меня – и я с удивлением обнаружил в ее глазах слезы.

– Ты не понимаешь… Это так унизительно. Для него быть зверем – это ужасно. И так долго… я боялась, что он не вернется на этот раз. Тогда я позвала Оззи, и он мне рассказал… не все, наверное. Но достаточно, чтобы я поняла: ты Иамену помог там, в Мертвой Земле. А он тебя бросил умирать.

Я пожал плечами.

– Чего плечами пожимаешь? Неправда, что ли?

– Не знаю.

– Как – не знаешь?

– А вот так! – заорал я, непонятно с чего взъярившись. – Не знаю. То ли бросил. То ли нет. И не хочу знать, хватит с меня. Шла бы ты, милая, со своим Иаменом и с подарками своими… Не надо мне от вас ничего.

Лиса посмотрела на меня, как мне показалось, укоризненно. Покачала головой.

– Ну и дурак. Это же не для тебя. Для твоего деда. Он же выздоровел бы от одного глотка. А сейчас умрет из-за твоей глупой гордости. Или ты хочешь, чтобы он умер?

Ни слова не говоря, я распахнул дверцу и вышвырнул лисицу вон. Не на проезжую часть, правда. На тротуар. Да и машина едва тащилась, ничего девчонке не сделается. Прожила три тысячи лет, переживет и это.

Я полез под сиденье, чтобы вышвырнуть и бутылку – но тут сзади взвыла дурным голосом сирена гаишников. Хель, что за невезуха – из какой бездны вывалилась их тачка на Краснопресненскую набережную в три часа утра?..

С гаишниками я, впрочем, разобрался быстро и ко всеобщему удовлетворению. Поссорились с девочкой, она выскочила на ходу из машины. Споткнулась маленько. Когда серые братья пожелали снять показания и с пострадавшей, той уже и след простыл. Непосещение участка обошлось мне всего-то в две сотни. Что ж, надо жить ведь и серым братьям, кормить волчат и волчицу в теплом семейном логове.

Лимузин я отпустил. Водила с лакейским поклоном потянулся за дверцей – и на свет снова явилась злополучная бутылка.

– Вот, вы забыли. Или выкинуть?

– Да нет, – ответил я. – Пожалуй, не выкинуть.

И прихватил я бутылку с собой. Так и шагал по набережной с дурацкой бутылью. Река Москва подмигивала мне отражениями фонарей…

Последняя правда о мистере Иамене далась мне с неожиданной легкостью. Нет души? Ну, нету и нету. Пожалуй, если бы Ли Чин заявила, что Учитель ее, святой и махатма – пришелец с мертвой планеты Марс, меня не удивило бы и это. Не удивило бы, нет, зато слова Однорукого обрели новый зловещий смысл. Мне-то казалось, что ФСБшник просто решил меня постращать. Армия мертвецов, экие страсти… Сейчас я готов был поверить и в армию. Ну что ж – видели мы и мертвецов, сразимся и с мертвецами.

Шел я как-то странно, восьмерками и кругами. Только что мелькнула сигаретная пачка парламента, и вот уже справа нависают массивные купола нового-старого Храма, слева, из-за реки, таращится капитан Хук-переросток. Мелькнули арки Крымского моста. Прошелестел темной листвою Нескучный. Левый глаз я старался не слишком фокусировать, иначе из-под тонкой холстины здешней реальности выползала удивительно неприглядная изнанка. Не ключик папы Карло и не маленькая дверка, не банька даже с пауками, а что-то уже совсем и окончательно отвратное – особенно, почему-то, в Нескучном. Там, на маленьком островке посреди пересохшего пруда, у корней криволапой ивы…. а, ладно, не хочу вспоминать.

В конце концов я снова выбрел к Арбату, все еще сжимая в руке дурацкую бутылку. Двигался я если и не с определенной целью, то с некой смутной мыслью – и двигался, как выяснилось, правильно. Нужный мне дом прятался в одном из арбатских переулков, за узорчатой железной решеткой и за липами маленького сада.

Не то чтобы я не поверил в действенность Воды Жизни. Поверил. И все же, прежде, чем спаивать ее деду… Я постоял немного в ажурной тени лип, в оранжевом свете фонаря, отдаленно напомнившем мне о другом оранжевом свете. Зачем вы тащили Иамена из преисподней, князь? Зачем не оставили его в вечном сиянии ржавого и оранжевого? Здесь, в молчаливом переулке, где даже шелест шин и гудки пролетающих по Новому Арбату автомобилей не были слышны, я понял ясно – вот так он и встретит меня однажды, новый старый свет. Оранжевым блеском в листве. Сиянием одинокого фонаря. Небом без единой звезды, потому что звезды не видны за кислотного цвета свечением. Я толкнул калитку и вошел в сад. Липам цвести было еще рано, поэтому аккуратные дорожки и потаенная тень за стволами пахли, как и все пахло этим летом в Москве, бензином и пылью. Но сквозь привычные запахи тонко просачивался еще один, который ни с каким другим не спутаешь, даже если сам никогда не валялся на узкой госпитальной койке. А я-то повалялся вдосталь, и еще недавно. Запах безнадежный и муторный, лекарственная вонь болезни.

Об открытии нового хосписа для больных – а, точнее, для умирающих от рака – трубили недавно все газеты. Хоспис был благотворительный, хотя Хель его разберет – чьи грязные бабки отмывались с изнанки здешней благотворительности. Невидимый для смертных, я распахнул дверь, миновал клюющую носом дежурную медсестру и поднялся на второй этаж. Я выбрал палату случайно: здесь все было одинаковым. Тусклый свет ночника или полная тьма. Блестящие в темноте столбики кроватей. Подмигивающие красным приборы, измеряющие то ли сердечный ритм, то ли давление. И прикрепленный к стойке прозрачный пакет, в нем – жидкость для внутривенного вливания. То ли просто физраствор, то ли лекарство. Тонкая трубка капельницы тянулась к запястью лежащей в кровати старухи. Игла уходила под прямоугольник пластыря.

Может, умирающая и не была старухой, но болезнь и страшное здешнее лечение изменили черты ее лица до неузнаваемости. Белая, светящаяся в полумраке кожа обтягивала лысый череп и резко выступающие скулы. Запавшие глаза. Заострившийся подбородок с маленькой складкой. Ниточка слюны… Я достал из кармана одноразовый шприц – сувенир моих недавних развлечений – и, набрав из бутылки чуть больше половины шприца, ввел жидкость в капельницу. Уселся на стул у кровати и стал ждать.

Ждать пришлось совсем недолго. Стало глубже дыхание спящей. На щеках появилась краска. Медленно налились жизнью сухие губы, и лоб перестал напоминать лоб мертвеца. Расправились морщины на веках. Поползли по подушке отрастающие темные волосы. Не прошло и минуты, как вместо угасающей старухи в кровати лежала красивая женщина лет тридцати. Действительно красивая – что правым глазом на нее смотри, что левым. Левым я заметил в груди ее маленький клубочек сияния. Я не стал вглядываться – почудилось в этом что-то непристойное. Тихо поднялся и пошел прочь из палаты.

Хоспис был маленьким – скудная местная благотворительность. Всего двадцать четыре палаты. В эту ночь я обошел их все, и всюду повторялось одно и то же. Шприц протыкает мешок капельницы. Несколько минут – и безнадежно больной превращается в столь же безнадежно здорового, хотя и крепко спящего. То ли среди пациентов и вправду не было стариков, то ли вода заодно и омолаживала – никто из спасенных мной не выглядел старше тридцати пяти.

«Живите долго», – бормотал я и брел в следующую палату. С полной уверенностью, что так оно и будет.

Лишь за одной из дверей горел свет. Обитательница комнаты не спала. Пыталась читать книжку – но книжка все выскальзывала и выскальзывала из слабых пальцев, голова женщины – или девушки, или девочки – запрокидывалась. Я неслышно приоткрыл дверь и просочился внутрь. Книжка снова упала, разбудив больную. Она широко раскрыла глаза. И увидела меня.

Нет, не полукровка. Не квартеронка, даже восьмой части бессмертной крови в ней не нашлось бы – иначе страшная болезнь не сумела бы к ней подобраться. В лучшем случае одна шестнадцатая. Или одна тридцать вторая. Мало, очень мало, слишком мало, чтобы спасти ее – но вполне достаточно, чтобы разглядеть меня сквозь вуаль. Женщина широко открыла глаза и прижалась к спинке кровати. Ах, ну да. Расхристанный, полупьяный, с уродливым шрамом и дебильной бутылкой – хорошо я, наверное, смотрелся в ночном доме скорби. Главное, уместно.

Женщина пошевелила губами. Ну все, сейчас на помощь позовет, подумал я – и придется мне убираться. Нет. Она смотрела на бутылку в моей руке.

– Это у вас вода?

Я кивнул.

Она покосилась на прикроватную тумбочку, где стоял пустой пластиковый стакан.

– Налейте мне, пожалуйста.

Я без слова подчинился. Подержал стакан у ее губ, пока она, жадно, обливаясь, пила. Утер мокрый подбородок больной висящим на спинке кровати полотенцем.

Женщина облегченно вздохнула.

– Как-то мне странно…

Да нет, какая там женщина – девушка лет семнадцати. Я смотрел, как быстро – намного быстрее, чем в предыдущих палатах – на голове ее распускается цветок густых светлых волос. Ванья. В девушке была кровь ванов.

– У вас кто-то здесь?

Я кивнул.

– Кто? Я, кажется, всех по именам знаю…

Она уже засыпала, и поэтому я ответил:

– Ее зовут Тенгши.

– Странно, не помню такой. Она ваша девушка?

Ресницы светловолосой затрепетали, опускаясь.

– Да.

– Пусть выздоравливает…

Юная ванья спала. Я сел на стул у ее кровати, закрыл лицо руками и долго сидел так, в молчании. Жаль, что пустыня высушила все мои слезы – а то бы, наверное, заплакал.

Рассвет я встретил на Воробьевых Горах. Как я туда успел дотащиться от Арбата самой короткой ночью в году – не помню совершенно. Миновав зиккурат Университета и пустой бассейн, я вышел на смотровую площадку. В лицо мне пахнуло открывшимся простором. Первые солнечные лучи позолотили маленькие отсюда купола Храма. Река заиграла. Белый кораблик у пристани казался щепкой в половодье. Здания светлые и кирпично-красные, высотки и круглые – то ли стадионы, то ли дворцы – рассыпались среди кленов, лип, акаций, платанов и вечных ясеней, которые белокаменную, несомненно, красили. Застроено все, насколько видит глаз и дальше. Огромный густо заселенный блин, стойбище так и не покинувшей эти места Орды – недаром то тут, то там сверкнет забытое чингизидами золото. С горизонта тянулись тучи. В воздухе впервые за многие дни потянуло свежестью. Неужели собирается дождь?

Я оперся об ограждение и сделал большой глоток из бутылки. Казалось, по венам должен хлынуть жидкий огонь, живой концентрат бытия – но ничего такого не случилось. Лишь расслабилось наконец-то левое веко. Я поднял руку к лицу. Шрам исчез, как не бывало. Неожиданно испугавшись, я запустил ладонь под рубашку – однако рубец над четвертым и пятым ребром никуда не делся. Да мне и не хотелось.

Сзади раздались веселые голоса. Я обернулся. Парни и девушки, совсем молодые, в праздничных – парни костюмах, девочки – платьях. С цветами. С бутылками и неизменными пластиковыми стаканчиками. Выпускники, вчерашние школяры. Отгуляли свой выпускной и тоже вышли встречать рассвет. Бессонная ночь оставила под глазами некоторых синеватые круги – но компашка, несмотря на усталость, ржала во весь голос. Молодые, полупьяные…

Один из подростков, долговязый, в пиджаке и рубашке нараспашку со съехавшим набок галстуком, подвалил ко мне.

– Братан, это у тебя в бутылке вода?

– Да уж не вино.

– Глотнуть дай? С шампуня дикая сушка.

Я протянул бутылку парнишке. Воды оставалось больше двух третей, авось, все не вылакает. Он сделал несколько глотков и вернул бутылку мне. Встал рядом, облокотился спиной о балюстраду.

– Красиво, да?

Он смотрел не на город внизу. Смотрел на серый колосс ГЗ МГУ, порозовевший сейчас от солнца.

– Грубо. Но да, красиво.

– Ты здесь учишься?

Я ухмыльнулся. Похоже, вода не только шрам мой убрала, а и скинула лет четыреста, набежавшие за последние полгода.

– Учился. Не здесь, правда. На Моховой.

Что самое смешное, я даже не соврал.

– У вас там, говорят, горело? – напряг память паренек.

– И неоднократно.

– А я сюда поступать буду. На геологический. Завтра документы подам. У меня батяня геолог. Из тайги такие камешки привозил…

Дальше я уже не слушал. Просто смотрел на его оживившееся – то ли от решительно взявшегося за дело утра, то ли от моей водицы – лицо. Вряд ли парнишка нуждался в лечении, так что вода в лучшем случае прибавила ему жизни. Лет десять. Или пятьдесят. Мне было не жалко, а ему, я думаю, не интересно. Ему и так казалось, что у него впереди вечность.

Он поболтал еще немного и присоединился к своим друзьям, таким же сиюминутным для меня. Был – и быть перестал. И таким же вечным, как это вновь и вновь пробивающееся сквозь тучи утро. Они посмеялись еще и пошли себе дальше: узкие пиджачные спины, короткие платьица, уже начавшие увядать букеты. Я смотрел им вслед и завидовал дикой, нечеловеческой завистью. Да, у них впереди была вечность. У меня – меньше одного дня.

Именно здесь, на этих высотах, обернувшись к серебряной ленте реки – некстати напомнившей мне серебро некромантовой катаны – я понял: что бы ни случилось завтра, мне этого не пережить. Нынешнее утро было прощанием. Прощанием с городом, который я неизвестно как, когда и за что успел полюбить. Прощанием с Митгартом. И прощанием с солнечным светом – недаром, будто услышав мои мысли, скопившиеся на горизонте тучи поднабрались сил и проглотили розовый шар светила. И сразу сделалось зябко.

Я развернулся и побрел прочь. Спать. Мне сильно захотелось спать, и ничего больше.

Воду я передал под землю уже вечером. Для этого мне пришлось разбудить крупного крота, патриарха московских кротов – похожую на плюшевого медведя тварь размером со средней величины собаку. То-то радости было бы здешним искателям сенсаций, которые ловят в подземке и все никак не могут поймать гигантских крыс! Крот недовольно поворчал, и все же, нагрузившись бутылкой и взяв эскорт из шести молодых и тоже немаленьких внуков, нырнул в подземелье. Я понадеялся, что вода деду поможет. Последние дни или не последние, а в Нидавеллире творился страшный бардак. Хродгар Черный каждый день устраивал сходки, где – и совершенно справедливо – заявлял, что на царский венец у Ингвульфа нет ни малейшего права. И, если наследник гуляет Фенрир знает где, почему бы не отдать корону ему, Хродгару? Ингвульф пока что удерживал ропщущих под контролем, но напряжение росло. В самый раз бы деду очухаться и навести порядок.

Ах да. Прежде чем отправиться за кротом, я по привычке изучил в интернете заголовки газет. Как оказалось, я тоже мастер порождать нездоровые сенсации нешуточного масштаба. О чудесном исцелении всех пациентов хосписа уже раструбила вся московская пресса и некоторая часть заграничной. Маленькая ванья была совсем не настолько сонной, как я посчитал, и довольно точно описала мою внешность. Описание, впрочем, уже не соответствовало оригиналу, и то хлеб. Газетчики обзывали таинственного ночного гостя то народным целителем, то чародеем, то пришельцем с мертвой планеты Марс, то – посмеемся вместе – мессией. А мессия меж тем, преисполнившись самых эсхатологических замыслов, швырнул меч Тирфинг на пассажирское сиденье и вывел Кэдди с подземной стоянки.

– Ну что, придется поработать? – спросил я у меча.

Тирфинг обиженно молчал. С того момента, как я не дал ему порешить Владыку Мертвой Земли, древний клинок на меня дулся. И очень жаль, потому что мне о многом хотелось его расспросить. А, впрочем, и Хель с ним – еще только мечи мне не врали.

В Старом Бору было оживленно. В дом и из дома то и дело выбегали какие-то людишки, в военной форме и в гражданском. У забора, опустив хобот пулемета, торчал БТР. Солдаты курили, рассевшись на броне – в наступающей темноте то и дело вспыхивали огоньки сигарет. Я присмотрелся внимательней. Яма с волками куда-то благополучно запропастилась. Вместо нее на серой равнине, окруженной холмами, стояли ряды мрачных зданий – то ли казарм, то ли викингских подворий. Там тоже царила суета, бряцало оружие.

Запарковав Кэдди на стоянке, я взвалил Тирфинг на плечо и направился к дому. Навстречу мне уже поспешал Касьянов. Увидел меч, и глазки загорелись.

– Хорошо выглядите, племянничек. Посвежели. Идите в столовую, сейчас ужинать будем.

– Сами жрите свой ужин. Велите подать мне виски, стакан, лед и проводить в какую-нибудь тихую комнату.

Касьянов поглядел на меня сомнительно, но ничего не сказал. Обернувшись, прогавкал приказ ординарцу. Тот кинулся за бутылкой.

Спускавшиеся с крыльца и поднимавшиеся – все, как один, провожали меня косыми взглядами. Было в их глазах и любопытство, была и неприязнь, был и плохо скрываемый страх. А уж хари до чего гнусные… и с ними-то мне идти в мой последний и решительный бой? Запершись, наконец, в библиотеке наедине со стаканом и бутылкой «Гленморанжа», я молча дал себе обещание: не буду я рядом с такими уродами умирать. Буду, назло им, жить вечно и, желательно, подальше отсюда. Асы от слова arse, Фенрир их заешь.

В библиотеке и почитать-то оказалось нечего. Полки забиты были какими-то трактатами по стратегии и тактике, вперемешку с описаниями знаменитых баталий, и, почему-то, огромным количеством технической документации по немецким танкам периода Второй Мировой. Панцерваффе, мать вашу… Понятно, что еще побратимам изучать? Какие из них вообще читатели? Единственное, что меня порадовало – это книжка в веселенькой желтой глянцевой обложке под названием «Internet for dummies». Нелегко даются старичкам технические новинки.

Пока я заливал глаза халявной выпивкой, в столовой происходил то ли военный совет, то ли тривиальная драка. Кто-то визгливо орал. Кто-то швырялся мебелью. Периодически сквозь гвалт пробивался густой бас Касьянова, но прислушиваться к его словам мне совершенно не хотелось. Я засел в кресло с прошлогодней газетой и внимательно изучал светскую хронику – будто до ужаса было мне интересно, с кем переспал тот и где делала аборт эта. Кажется, я и задремал, потому что растолкал меня Касьянов уже тогда, когда за окном почернело окончательно, и снаружи доносился согласный шум моторов.

– Что, уже?

– Вы идти-то можете?

Я усмехнулся. После веселой клубной недельки полбутылки виски для меня – как для инеистого великана зимовка в Гаграх.

– Сядете со мной в джип. Что-то я вам не доверяю…

– Боитесь, сбегу?

Однорукий не ответил, только башкой покачал.

Когда мы вышли во двор, там как раз происходило веселенькое. А именно, под светом сильных прожекторов в грузовик поднимали огромную стальную клетку. В клетке выл и ярился зверь, в котором я без особой натуги узнал Гармового. Сберегли все-таки бестию от некромантова меча. А жаль. Я дал себе еще одно обещание: чем бы завтрашняя – или уже сегодняшняя – заваруха ни закончилось, а Гармового я порешу сам. Хоть какая-то с меня будет польза.

Касьянов, похоже, мысли мои угадал, потому что решительно подхватил меня под локоть и поволок к открытому армейскому джипу. За рулем сидел молоденький русоволосый солдатик в пилоточке. Увидев меч, он сделал круглые глаза, но ничего не сказал. Я брякнулся на сиденье рядом с солдатиком. Касьянов устроился сзади. Взревел мотор, загудели, раздвигаясь, ворота – и мы тронулись.

Полдороги я спал. Полдороги – орал стремные песни, особенно почему-то налегая на диггерско-геймерский репертуар.

– Я отправляюсь на охоту, – выводил я дурным голосом, да еще и немилосердно фальшивя, – передо мною лабиринт. И эту грязную работу, мне, видно, сделать предстоит…

Касьянов только неодобрительно хмыкал и башкой мотал.

Не знаю, какой отмазкой он пользовался: военные, антитеррористические учения – но по пути в нашу бронеколонну вливались все новые и новые части. Выныривали из сосняка грузовики, фырча моторами. Тяжело покачивались на дорожных рытвинах танки. Небо полосовали прожектора вертолетов. От грохота, пыли и бензинной вони звенело в ушах. Кончилось тем, что водила натянул на лицо повязку, чтобы не задохнуться в пылище.

В деревеньках по обочинам загорались огни, истошно тявкали собаки – но наученные горьким опытом поселяне носа наружу не казали. Мы прогремели по улицам одного или двух городков, но в целом колонна держалась обходных дорог. Секретные, Хель, учения, неизвестные собственным командирам округов части.

Когда небо на востоке уже засерело, я обернулся к Касьянову и проорал:

– Ну хоть теперь расскажете, в какую задницу мы едем.

Однорукий развернул на коленях карту – стометровку. Поелозил по ней пальцам, ткнул в один из квадратов посреди великого Нафига – я успел заметить только изгиб реки.

– Здесь… километров сто пятьдесят от Москвы. Есть городище одно. Холм и холм, одна только забавная деталька: поселение это было основано в тот же год, что и наша Белокаменная. И, по всем раскладам, должно было стать рассейской столицей. Да что там рассейской… Здесь, через холмик этот, и проходит нужная нам пуповинка. Эх, если бы все случилось, как должно – совсем иначе бы Россия в мировой истории смотрелась. Совсем была бы у нее другая роль… Ну да что говорить, былого не исправишь…

Я усмехнулся. Неужели и вправду старый вояка успел сердцем прикипеть к многострадальной родине, как я – к Москве? Нет, есть что-то все же в этой земле, что держит, зацепит и не отпустит…

– А как насчет некромантовой армии? Что говорит нам разведка?

На сей раз Касьянов различил насмешку и угрюмо насупился.

– Разведка нам ничего не говорит. Но ты, племянничек, и сам свидетель: дурное дело нехитрое. Он их за пару минут поднять может…

Значит, все-таки в намеченной программе у нас мертвецы. Мертвецам я заранее сочувствовал. За командирским джипом тянулась уже как минимум бригада, как максимум – небольшая, но хорошо оснащенная бронетехникой армия. Чисто забавы для я присмотрелся – и волосы едва не встали дыбом у меня на затылке. Какие танки, куда там БТРам… По лесной неширокой дороге, сминая молодые осинки и елки, валила орда. Рыцари в шипастых доспехах. Удерживаемые толстенными цепями драконы и их укротители – то ли воины, то ли маги. Непонятные какие-то твари, жабы не жабы, слоны не слоны. Огромные, массивные катапульты. Требуше, высотой превосходящие дом. Тараны с литыми волчьими мордами. Пешие. Конница. Боевые, грифонами запряженные колесницы. По небу, в редких разрывах облаков, заслоняя неяркие звездочки, плыла флотилия крутобоких драккаров, с резными девами и мордами чудовищ на носах. Их команда, бородатые викинги, выстроились на палубах, развесив по бортам круглые, обтянутые кожей щиты. А еще выше, в совсем уже лунной и подзведной синеве, поспешал восьминогий конь. И сам он был призрак, и призрачен был его всадник в плаще и широкополой шляпе, с длинным копьем в руке, и призраками были крутящиеся у стремян всадника огнеглазые псы. И все это скопище перло, летело, рвалось в бой, как рвется на скачки застоявшийся на конюшне рысак, или как рвется отведать крови позабытое хозяином оружие.

Мне стало зябко. Мертвецы-мертвецами, но, казалось, не найдется в мире мощи, способной остановить эту орду. Значит, неизбежно. Значит, вот он, мой Рагнарек. Значит, и вправду последний день…

А последний день между тем набирал силу. Умирала короткая летняя ночь, покидала свои тучевые бастионы, так и не пролившиеся вчера дождем. Впереди забрезжило. Первые лучи пробили облачную муть как раз тогда, когда идущий в голове колонны джип выкатился на опушку.

Дорога здесь заканчивалась. Перед нами открылся широкий спуск в реке, заросший луговым разнотравьем. Узенькую ленту реки на нашем, высоком берегу оторачивали редкие березы. Между опушкой и рекой торчал небольшой холм. И там, на вершине холма, волновался еще по-весеннему светлой листвой молоденький ясень. Три, четыре года от силы. Деревце казалось таким хрупким, что ничего не стоило перерубить его и обычным тупым мечом.

У подножия ясеня чернела одинокая человеческая фигура. В руке человека поблескивала узкая серебряная полоска. Я моргнул. Снова открыл глаза, вгляделся внимательней, как правым, так и всевидящим левым. Не было никакой армии. Ни обтянутых остатками кожи скелетов. Ни детей, зачарованных дудочкой крысолова. Рядом с невысоким, стоящим под деревом человеком не было никого – лишь встающее за его плечами багрово-красное солнце.

Я оперся рукой о дверцу и выпрыгнул из джипа на траву.

– Ты куда? – раздалось сзади. – Ты что – охуел?! Он тебя замочит, что мы без меча делать будем?

Я не слушал. Я отмахнулся от пытавшихся удержать меня клешней – и живой, и протеза – и зашагал к холму.

Роса мгновенно промочила мои джинсы. Меч давил на плечо. Человек стоял, не трогаясь с места, стоял спокойно, глядел безмятежно – лишь солнечный луч блеснул на чуть вздернувшемся острие катаны.

Я пробился сквозь травяные заросли, стряхнул с ботинок налипшие колоски и начал карабкаться на холм. Ни следа не осталось от некогда окружавшего поселок деревянного тына. Всмотревшись левым глазом, я вполне мог увидеть этот тын, и низкие избы, и суетящихся между ними мужиков и баб: кто-то тащил сети, молодуха в косынке вела за руку ревущего карапуза, старик на пороге точил из полешка куклу… я не вглядывался. Я смотрел лишь на ожидавшего меня на вершине холма.

Некромант наконец-то тронулся с места и сделал пару шагов мне навстречу.

Я преодолел последние разделяющие нас сажени и остановился перед ним. Мы оба молчали. Когда молчание стало совсем уж нестерпимым, Иамен улыбнулся:

– Ну вот, Ингве, мы и встретились снова.

Мог бы выдать и что-нибудь пооригинальней, мрачно подумал я. А вслух сказал:

– Я вас прощаю.

– За что?

В голосе его прозвучало искреннее недоумение. Ах да. Совесть в некроманте пробуждалась лишь тогда, когда он оборачивался собакой.

– Не за что. Не хотите прощения, берите спасибо. За воду.

– Я вам ее не передавал.

Он снова улыбнулся.

– Зато слышал о том, как вы ее своеобразно использовали. Забавный вы человек, Ингве.

Я медленно начал закипать.

– Я не человек, я Т-лимфоцит. Вы что, забыли?

– Не придирайтесь к словам.

Во мне пробуждалась свежая, здоровая злость.

– А к чему мне еще придраться? Вы же безупречны. Вы – святой. Это я скотина. Остальные тоже скоты, их – на бойню. Лисичку вот только надо пожалеть. Да, и еще детей. Дети наивны и безгрешны, в них – наше будущее. Которое горящие корабли за плечом Ориона… Отойдите, Иамен.

Он медленно покачал головой.

– Отойдите. Вы же верите в расширяющуюся вселенную. Что ей станется, если я срублю одно маленькое дерево?

Иамен ответил с непривычной серьезностью:

– Сейчас неважно, во что я верю. Тем более, что не верю я ни во что. Важно, во что верите вы, ваш зверь и те, кто вас сюда притащил.

Я стиснул зубы. Те, кто меня сюда притащил… Некромант был прав, и правда его мне не понравилась. Совсем.

– Отойдите. Я убью вас.

– Попробуйте.

Я скинул меч с плеча и сжал в пальцах рукоять. И снова древнее оружие ответило глухим подземным гулом. Как и вся моя армия, меч рвался в бой. Ему не терпелось отведать некромантовой крови.

– Отойдите, Иамен. Я, может, и не буду рубить ваше дерево. Так, листочек на память оторву…

– Не дам я вам рвать никаких листочков.

Мы снова замолчали. Я глядел на него с ненавистью. Иамен на меня – спокойно. Он, впрочем, спокоен был всегда. И снова, снова некромант улыбался!

– Я, Ингве, никуда не отойду и к дереву вас не подпущу. Не с этим мечом. Так что придется вам и вправду меня убить. Не утверждаю, что это будут легко сделать, но вы, я думаю, справитесь.

Я вырвал Тирфинг из ножен. В рассветных лучах вспыхнула колдовская сталь, без малейшего пятнышка ржавчины, и заиграло золото рукояти.

– Я, Ингве сын Драупнира… – начал я.

И заткнулся. Потому что сейчас, вот под этим деревом, на этом холме, на глазах собравшейся у меня за спиной многотысячной армады и понял, понял наконец-то безнадежно и окончательно – я не смогу его убить. Не потому, что проиграю поединок. Нет – выиграю. Не помогут ему ни восемь ловких лап, ни детская сабелька, ни бездна за бамбуковым тыном. В руке моей пел и смеялся неистовым смехом берсерка Меч-Демон, меч, откованный моим дедом, мой меч. Никакая серебряная катана ему не ровня.

Нет, я не мог его убить не поэтому. Не из жалости – я его, одного против всех, не жалел, потому что и сам был вечно один. Не из дружбы. Не из любви. Не из благодарности: какая, в Хель, благодарность? Он меня бросил в пустыне, он и спас, заслуга не велика. И все же я мог убить некроманта не больше, чем защелкать вдруг соловьем или перекинуться в черепаху. Не мог, как не мог черный тростник озера Хиддальмирр зашуметь зеленой бамбуковой рощей.

Меч злобно зашипел в моих руках, почувствовав колебания хозяина. Второй раз вернуться в ножны, не отведав крови – этого Тирфинг мне бы не спустил. Он уже прикидывал, как бы половчее нанести удар – а мне вдруг как-то резко расхотелось умирать.

И тогда я сделал единственно возможное. Я развернулся и встал рядом с некромантом.

– Быстро же вы меняете решения, – негромко откомментировал Иамен.

Его голова едва доставала мне до плеча. Когда это я успел так подрасти?

– Заткнитесь, – ответил я. – А то передумаю.

– И хорошо, – спокойно сказал некромант. – Правильно сделаете. Единственное, что вам предстоит сейчас – это умереть рядом со мной.

Я посмотрел на клубящуюся – от горизонта до горизонта – орду. Она уже заворчала моторами танков, заблистала драконовой чешуей, зарычала по-волчьи – минута, и двинется, не оставив от нас и мокрого места.

– Зачем им нас убивать? Ведь они уже проиграли, – беззаботно заявил я. – Меч-то все равно – тю-тю.

– Низачем. Просто так. Потому что это единственное, что они умеют делать.

Обернув ко мне лицо и не опуская катаны, некромант негромко добавил:

– Вспомните, Ингве – я проигрываю эту битву всегда.

Я усмехнулся.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, Иамен. К тому же во все предыдущие разы на вашей стороне не было героя. Особенно такого крутого, как я.

Он улыбнулся и ничего не ответил. А мне и не нужно было ответа. В затылок мне упирался солнечный свет: мягкий, как ладонь матери, и твердый, как скала. И я поверил в его надежную опору. Иамен рядом со мной смотрел безмятежно на приближающуюся орду – как будто и вправду поднималась у нас за спиной невидимая, готовая к бою армия. А, может, так и было: иначе кто бы спугнул из зарослей ромашки жаворонка, залившегося резкой трелью? Я даже обернулся. Не было там, конечно, никакой армии. Просто малая птаха радовалась наступающему дню.

Эпилог

Рассвет тысячи солнц

Я лежал на спине на крыше сарая. Я был кристально трезв, только почему-то никак не мог усесться прямо – не мог вообще сидеть. Короче, если говорить уж совсем честно, я валялся пластом, как селедка под шубой. Свет фонаря, притулившегося рядом с ларьком, тускло отражался в двух пустых бутылках. Третью, почти опустошенную, я сжимал в руке. Над головой, решительно выступая из свекольно-розовых волн лунного сияния на востоке, шествовал Орион. Называть его Прялкой Фрейи язык не поворачивался: как потому, что языком я вообще едва мог ворочать, так и потому, что не похож он был ни на какую прялку.

Иамен, в привычной коленопреклоненной позе, отрицающей боль в суставах и земное притяжение, тоже любовался небесной иллюминацией. Единственное, что выдавало участие некроманта в попойке – это то, что для сохранения равновесия он все-таки опирался подбородком на рукоять выставленной перед ним катаны. Звездный свет остро отражался в светлых глазах, остальное оставалось в тени – черное на черном, плоский силуэт на стенке за новогодней елкой. Оболочка…

Я с трудом разлепил губы и, после некоторого усилия, умудрился сложить внятную фразу:

– У вас правда нет души?

– Почему же, – ответил он, не отрывая взгляда от созвездия. – Есть. Только я держу ее отдельно от всего остального.

Он постучал кончиками пальцев по ножнам катаны.

– Б… больно было?

– В смысле?

Он наконец-то соизволил взглянуть на меня.

– Ну, когда ее вытаскивали? Или вы не помните? Маленьким были?

В моем помраченном состоянии мне представилось что-то вроде сильно извращенного обряда обрезания: хватают, значит, младенчика из люльки, ножиком чик-чик – и того…

Иамен скептически хмыкнул.

– Вытаскивали? Это кто вам такую жуть поведал?

– Ли, – икнул я. – Бли… Блисица.

– Блисица не в курсе. У блисицы слишком романтизированное представление обо мне. Я сделал это сам. И отнюдь не младенцем.

– За… зачем?

Некромант пожал плечами.

– Зачем, зачем. Затем. Потому что она мне мешала. Мешала принимать кой-какие решения – которые, как мне по молодости и глупости казалось, существо с живой душой принять не вправе. Потом, правда, обнаружилось, что у существа вовсе без души прав еще меньше. Что прав нет вообще. А есть лишь возможность и готовность отвечать за содеянное. И еще есть страх. Очень большой страх, и лишь он способен удержать…

Тут некромант замолчал. Добрая волшебница Стелла овеяла ночную деревушку ароматом сонного луга и недалекого болотища. В зарослях сирени за домами зазвенел соловей.

– И вы решили…

Договорить я не успел – потому что с пением соловья опять зазвучал у меня в ушах противный осенний мотивчик, и даже пара сухих листьев прибилась к валявшимся на крыше бутылкам. Я поспешно сделал глоток. В горло хлынула мерзкая, сивушными маслами отдающая водяра. Желудок возмущенно содрогнулся – но проклятая музыка отступила. Отдышавшись и откашлявшись, я просипел:

– Мне что теперь, всю жизнь на горилке сидеть?

– Нет. Я же вам говорил – только эту ночь.

Эта ночь казалась бесконечной. Медленно, медленно шагал по небу Охотник. Крутились у ног его звездные псы, крутились и не находили добычи.

Я оперся о локоть и снова посмотрел на Иамена. Некромант задумчиво провожал взглядом слетающие с крыши осенние листья. Конечно, никаких листьев на самом-то деле не было, не в расцвете недоросля-июня. Листья сыпались из меня.

Там, на холме, меньше двадцати часов назад… В ликующем солнечном свете, под говор молодого ясеня, лицом к лицу с приготовившейся сожрать нас армадой – я вполне успел поверить в то, что нам предстоит умереть. Тирфинг пел, грея мою ладонь, пел в нетерпении, предчувствуя последнюю схватку. Стволы танковых пушек медленно наводились на цель – и стало понятно, что не будет никакого боя. Просто учебные стрельбы. Снесут и меня, и некроманта, и ясень, распахают весь речной берег, на радость владельцам дачек на берегу противоположном. То ли еще видала на своем веку Москва-река…

– Иамен, вы что, так и будете стоять? Поднимите хоть своих мертвецов, нас же сейчас размажут…

– Смотрите, Ингве!

Некромант уставился куда-то в воздух над лесной опушкой.

Я присмотрелся.

Над вполне реальной танковой бригадой и под вполне реальными вертушками плыли драккары и всадники – всадницы – на крылатых конях, валькирии… Нет, не плыли. Остановились. Задрожали, как рушащиеся вглубь солончаков миражи. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра ударил в призрачное воинство, ударил резко и яростно. Вихрь трепал их, как летящих с ранней кормежки ворон. Шторм зародился в верхних мирах, но быстро достиг и Митгарта. На танковую колонну набросился шквал. Затрещали и посыпались ветки, взметнулась палая листва, заплясала столбами пыль. Там, где только что надувались на ветру полосатые паруса драккаров, взвился смерч. С воем стали уходить за лес вертолеты. Солдатики, вцепившись в фуражки, побежали от головы колонны…

– Это вы делаете?

Некромант покачал головой.

– Тогда кто?

– Не знаю. Может быть, вы. Или ваш меч.

Я не поверил, но расспрашивать дальше смысла не было – кто бы ни наслал этот шквал, нам он оказывал большую услугу. Холма ураган пока не коснулся, лишь слегка пригнуло верхушки травы. Прикрыв рукой глаза, я снова всмотрелся в балаган на опушке. Сначала мне казалось, что пляшущий над колонной смерч состоит в основном из клубов пыли. Присмотревшись, я понял, что это листья. Не зеленые листья реального леса, а сухая, буровато-желтая, осенняя листва. Корабли и колесницы, кони и всадники, крылатые создания и бескрылые – все распадалось, уносилось ветром, превращалось в поток листвы, неуклонно стремившийся к холму. В головном джипе заорали. Я прищурился. Выпрыгнувший было из машины Касьянов сделал несколько спотыкающихся, пятящихся шагов – и рассыпался листвяным ворохом. Я выматерился. Служивый в джипе, похоже, тоже выматерился, даванул на газ и рванул вдоль опушки, прочь от колонны, к видневшейся слева грунтовке. Это послужило сигналом. Взревели моторы. Часть грузовиков и танков пятилась назад, давя молодой ольшаник. Часть ломанулась за джипом. К нам не поспешил ни один.

– Слабонервные нынче вояки пошли, – ухмыльнулся я.

– Пасть закройте, Ингве. Оно сейчас доберется до нас.

И правда, будто с некоторым усилием, ураган вздернулся на холм. Ясень у нас за спинами застонал, затрещали тонкие ветки. Мне в лицо швырнуло целый ком сухих листьев. Я прикрыл глаза – и тут же в уши ударила странная, унылая музыка. В этой музыке слышался и скрип осеннего леса под ветром, когда деревья стоят уже голые, в растрепанных птичьих гнездах. И шорох колючего снега по бесконечным ледникам. И звон последних капель времени в клепсидре. И голос сухой травы на плоской серой равнине, умирающие шепотки соцветий, музыка вечного угасания. И была в ней мелодия, то ли флейта, то труба: стонущий, плачущий, похоронный мотивчик. Я согнулся и зажал уши руками. Тирфинг вылетел из пальцев, жалобно дребезжа. Музыка бросила меня на колени. Грудь насквозь продуло шквалом – и я почувствовал, как сам рассыпаюсь, уношусь прочь с лиственной рекой, впадаю в нее одним из многих притоков.

Жесткие пальцы впились мне в плечи и рванули вверх.

– Вставайте, Ингве. Вы им не принадлежите.

– Кому – им? – прокаркал я.

Горло мое было плотно забито сухой листвой.

– Им. Старым Богам. Умирающему миру. Тем, кого уносит ветром. Вы. Им. Не. Принадлежите.

Каждое слово Иамен сопровождал рывком, и все же ухитрился поднять меня на ноги.

– Возьмите меч.

Он сунул рукоять мне в пальцы.

– Зачем? Он тоже умер…

И правда – за похоронной мелодией я совсем перестал слышать голос Тирфинга.

– Не мелите чушь. Этот меч пережил сотни миров. А у нас гости…

Я обернулся.

Вверх по холму крался волк. Дыбилась рыже-серая шерсть. Знакомые желтые глаза яростно таращились, лапы осторожно приминали беснующуюся под ветром траву. Прижимаясь брюхом к земле, оскалив клыки и тихо рыча, тварь приближалась. Иамен, вместо того чтобы приготовиться к достойной встрече, закинул катану в ножны и отступил назад. То ли он считал, что схватка меня освежит. То ли не хотел ввязываться по какой-то другой причине. Тварь поджалась. Зарычала сильней, обнажив верхние желтоватые клыки. Рычание прозвучало ближе и реальней похоронных колоколов. И зверь прыгнул. Пахнуло шерстью и горячим зловонным дыханием. Я отшатнулся – и, полуослепленный музыкой и потоком листвы, рефлекторно махнул мечом. Блеснули золото и сталь. Волк извернулся в прыжке и приземлился уже на три лапы, а четвертая покатилась по траве, рассыпая темные бисерины капель. Тварь взвизгнула. Вскочила. Тирфинг в моей руке, отведавший крови, тихо, но довольно заурчал. Волчина поджал обрубок левой передней лапы и поскакал прочь, оставляя за собой красную дорожку. Поскакал к лесу. У меня не было сил его преследовать. А у некроманта, видимо, не было желания.

Опираясь на меч, я поднял голову. Ураган почти утих. Последние клочья листвы уносило ветром за реку. Выстоял ясень, и даже ветки не обломало – все так же светло шевелил он чуть поредевшей кроной, все так же пробивались сквозь сетку ветвей солнечные лучи. И только у меня в ушах продолжала звучать поминальная музыка – не помог ни оживший меч, ни стычка с Гармовым. Я сделал несколько спотыкающихся шагов и чуть не грохнулся снова. Вовремя оказавшийся рядом Иамен подставил плечо.

– Да, сильно вас… Здесь деревня должна быть километрах в полутора, вон по той грунтовке. Дойти сможете?

– А что в деревне? – вяло спросил я.

– В деревне ларек, в ларьке водка. Почти идеальная заглушка. Вам всего-то и надо продержаться до следующего рассвета.

Потяжелевшие веки опустились помимо моего желания.

Серая равнина. Скупая, безнадежная даль. В нее несет…

Скулу обожгла пощечина.

– Не отключайтесь. Я вас, конечно, до деревни дотащу, но водку нам тогда не продадут. Решат, что и так хватило.

Шутка была так себе, но я все же попробовал улыбнуться. Лучше, чем уноситься в бесцветную нежиль с листвяным потоком. Намного лучше.

Как мы дошли до деревни, я не помню. Помню, что пару раз падал. Помню, что заработал еще две или три оплеухи. Помню, как все рассыпалось, трескалась пыльной коркой дорога, обнажая совсем иные пути. Помню, как мир шатался и собирался вновь. Не помню, как Иамен покупал водку. Не помню, какого Фенрира меня понесло на сарай. Более-менее я очнулся уже на закате, опустошив полторы бутылки «Пшеничной». Некромант не пил. Это меня возмутило, и я заставил его присоединиться к веселью. Веселились мы основательно, вплоть до восхода первой, второй и так далее звезд.

Последний приступ листопада освежил меня получше ушата холодной воды. Я тряхнул головой и сел. Становилось зябко. Утро не за горами, и желательно бы встретить его трезвым… я потер лоб. Музыка наконец-то заглохла.

А вот хмель, похоже, выветрился не окончательно, иначе я вряд ли бы брякнул:

– Можете ее вернуть.

– А?

Некромант оторвал взгляд от пояса Охотника.

– Вернуть, говорю, можете на место. Душу свою. Ясень целехонек. Третья Мировая не состоялась. Человечество как-нибудь и без вас разберется… Так что возвращайте.

Иамен усмехнулся:

– Спасибо за разрешение. Ваше мнение в этом вопросе, конечно, решающее.

Впрочем, посерьезнел он быстро. Вытащил у меня из пальцев бутылку, сделал глоток. Выдохнул. Поморщился.

– Ну и гадость.

Потом, задумчиво и как будто даже неприязненно глядя на свою катану, сказал:

– Вернуть-то я могу. Запросто. Только, Ингве, это не очень хорошая душа. Гнусная. Чудовищная.

Я мрачно хмыкнул.

– Уж какой вы ее сами сделали…

Он взглянул на меня без улыбки.

– Вы, как обычно, плохо представляете, о чем говорите. У вас вон от единственного бесчеловечного поступка чуть крыша не поехала. А с такой душой… Больше всего мне захочется, чтобы Вселенная сгорела в огне. Превратилась в золу. В мелкие угольки, в пепел, на котором уже ничего никогда не вырастет. А уж я бы вволю поплясал на пепелище…

Сказано это было с таким чувством, что не оставалось сомнений – подобные видения посещали некроманта и сейчас, безо всякой души.

В угольки… Я запрокинул лицо, и в зрачки мне обрушилось звездное крошево. Я не различал того, что увидел в пустыне – левый глаз мой начисто утратил всякие сверхъестественные способности. Просто звезды, просто луна в неясном ореоле. Под ними деревня – несколько десятков домов. В соседнем дворе заливается шавка, может, чует пьяных. Говорят, собаки пьяных не любят.

Я полез в левое голенище и нащупал доставшийся мне в наследство от Нили нож. Вдоволь глотнул пустого ночного воздуха и быстро – чтобы не передумать – полоснул себя по правой ладони. Выступила кровь.

– Что вы делаете?

– Дайте руку, Иамен.

…Что может быть глупее, чем предлагать братание тому, кто вовсе не стремится стать твоим братом? Разве что долго и сосредоточенно плевать против ветра. Иамен побелел так, как не бледнеют от водки, и отодвинулся.

– Не надо. Вы этого не хотите.

– Я не хочу?

Алкоголь стремительно улетучивался из башки. Некромант смотрел на меня чуть ли не с ужасом – так глядел он разве что в камере, когда я принялся вдруг декламировать стихи. Ладонь моя в тусклом фонарном свете уже вся почернела. Я отложил нож и отвернулся.

И услышал:

– У меня был брат.

Иамен сказал это так, будто упомянутого брата он собственноручно прикончил.

– И?

– И он умер. Когда мы были детьми.

Я понял, что большего не дождусь. Ну что ж, невезуха ему с братьями. Наверное, в отца.

Шавка, то ли почуяв свежую кровь, то ли унюхав бродившего за деревней волка, разбрехалась совсем яростно.

Я был так поглощен упоением собственной глупостью, что не сразу сообразил, отчего за спиной раздалось сдавленное шипение. Все же Иамен очень плохо переносил боль, что при его занятиях довольно странно.

– Давайте руку.

Я обернулся. Некромант сграбастал мою окровавленную ладонь. Сплел пальцы с моими и подставил бутылку. Тяжелые капли медленно, неохотно растворились в болтающейся на донышке сивухе. Ровно на два глотка.

– Надеюсь, хотя бы клятву мы произносить не будем?

– Не будем.

С Ингри и Ингвульфом мы просто хлебнули бражки и торжественно обещали друг другу вечное братство. Никаких кровавых ритуалов – но и мы были тогда подростками, и все повидавшее озеро Хиддальмир, принявшее наши обещания, казалось достаточно надежным зароком.

Я глотнул из бутылки и передал ее Иамену.

– Self-served Bloody Mary[13], – мрачно усмехнулся он, и все же выпил.

Отбросив пустую бутылку, некромант лег на спину, закинул руки за голову и снова уставился на небо. Смотрел он так долго и пристально, что мне вдруг стало не по себе.

– Что вы там высматриваете?

– Запоминаю, как расположились в эту ночь созвездия. И жду рассвета.

Восток и вправду уже наливался предутренней синью. Стало еще прохладней. За невидимой рекой быстро собирались тучи, с воды поднимался белесый туман. Соловей умолк, и умолкла собака. Ручейки тумана протянулось от низин, топя улицу под нами в молочном озере. Когда солнечная макушка вырвалась, наконец, из-за темной кромки приречных берез, тучи отразили малиново-алое зарево – так вспыхивает световая дорожка на море.

– Смотрите, Ингве. Такой красоты вы больше не увидите.

Я обернулся на голос некроманта и ахнул. Улица исчезла. Исчезло все, кроме маленького пятачка крыши под нами, молочного тумана внизу и туч наверху – и там, в облаках, отражались тысячи и тысячи рассветов. Облака были разные: кучевые, перистые, клочковатые, легкие, как пух, и тяжелые громады, в которых уже посверкивали искры грозовых разрядов. И плещущий сквозь них свет тоже был разный: желтый, малиновый, алый, оранжевый, зеленый, багряно-красный и пронзительно-голубой. Нас окружил сверкающий тысячегранник, гигантская линза сияния.

– Что это, Иамен?

Некромант обернулся. Глаза его горели тем же переливчатым светом, что и купол над нами. Он задумчиво проговорил:

– Мне рассказывали, что, когда старые пути обрываются или заканчивается, утром первого дня мир зависает на перепутье. Размышляет, куда бы податься. И тогда, если солнце встает в облаках, можно увидеть отражения всех рассветов над Садом.

– Каким еще садом?

– Садом Расходящихся Тропок, Ингве, каким же еще?

Мне припомнились слова Ли Чин.

– Тем, который под Вечным Садом?

– Скорее над, чем под… Впрочем, в тамошней геометрии это неважно.

Неожиданно Иамен усмехнулся, и что-то в этой усмешке меня насторожило. Некромант между тем предложил:

– Хотите, расскажу, откуда взялся Вечный Сад?

– Хочу.

– Помните, Ингве, сказку про короля, который отправился на охоту, заплутал в лесу и свалился вместе с лошадью в овраг? В том овраге ему бы и помереть, однако, на королевское счастье, мимо брел великан. Великан согласился вытащить беднягу и даже не есть его, но при одном условии: вернувшись в замок, король отдаст спасителю то, о чем он не знает. Помните?

– Помню. Королева родила мальчика…

– Эта часть истории как раз не суть важна. Интересно другое: королевский сын вырос в услужении у великана и влюбился в дочь своего хозяина. Девушка ответила ему взаимностью, и парочка решила сбежать. Разгневанный отец, конечно же, погнался за беглецами. Заметив погоню, великанова дочка достала из кармана гребень и швырнула за спину. Там, где упала гребенка, вырос густой лес, в котором преследователь и запутался…

– А причем тут сад?

– Сад и, что самое интересное, все укоренившиеся в нем миры, возник примерно так же. Вы заметили, Ингве, что старые сказки никогда не врут, лишь слегка искажают правду? А случилось следующее: некий человек, или, вернее, некий демиург, решил сбежать от собственной смерти. В том мире, где демиург родился, подобное поведение было не принято. Смерть, слегка обиженная и искренне недоумевающая, последовала за беглецом. Тот принялся лихорадочно швырять на дорогу все, что под руку подвернулось… Вот так и появился Вечный Сад.

Я поморщился. Отчего все истории некроманта оказывались настолько… неприглядными?

– Даже если это правда, зачем вы мне рассказали? Ваш демиург был трусом.

– Несомненно, он был трусом. И до сих пор остается им… Что же касается того, зачем я вам это рассказал… Вы же, Ингве, любите истину? А истина обыкновенно дурна с лица и неважно попахивает.

Я промолчал. Расколотый на тысячу сияний мир был слишком красив, чтобы поганить его мыслями о сбежавшем трусе. Да и, в конце-концов, если из трусости родилась подобная красота – может, оно того и стоило? Или Иамен просто пошутил? За все время знакомства с некромантом я так и не научился понимать, когда он издевается, а когда говорит серьезно.

Иамен и вправду улыбнулся чему-то своему и кивнул на небесное зарево.

– Выбирайте, куда бы вам больше хотелось.

Я всмотрелся. Все восходы показались мне одинаково прекрасными, даже те, где свет едва пробивался сквозь грозу… Нет, не все. Слева от нас, между аквамариново-синим и алым солнцем, тучи сбились в сплошное черное полотнище – и из центра пятна била корона ослепительно-белых солнечных копий. И тучи, и, особенно, слишком яркие лучи мне почему-то совсем не понравились.

Иамен заметил, куда я смотрю, и сощурился на яростное светило.

– Я так и предполагал.

Он легко вскочил, закинул за плечо катану и подошел к самому краю крыши, где языки тумана откатывались и вновь набегали ленивым прибоем.

– Прощайте, Ингве.

– Вы что, правда уходите? Туда?!

– Да, если вы меня отпускаете. Вы ведь меня отпускаете?

И снова я не понял, всерьез он спрашивает или шутит. Я всмотрелся в лицо некроманта – но выражение его было равнодушно-насмешливым, словно Иамена совсем не заботил мой ответ. Я пожал плечами.

– Ага. Отпускаю. Скатертью дорожка.

– Ну вот и договорились.

Помедлив, он спросил:

– Вы, я так понимаю, со мной не идете?

Я подумал. И покачал головой. Он не стал настаивать, лишь пожелал:

– Тогда удачи.

Иамен уже отворачивался, когда я крикнул: «Постойте!» – и подтолкнул к его ногам Тирфинг.

– Возьмите меч.

Тирфинг обиженно заворчал – так ворчит здоровенный и полудикий пес, недовольный хозяином.

Бровь некроманта удивленно поднялась.

– Вы решились расстаться с семейной реликвией? Я вас не узнаю.

– Он мне больше не нужен.

– Откуда такая уверенность?

Уверенности не было – но, Хель побери, очень хотелось надеяться, что в новом прекрасном мире дела свои я решу и без убийцы-меча…

Иамен, между тем, негромко рассмеялся.

– Я сказал что-то невероятно смешное?

– Нет, просто пришла в голову забавная мысль. Вы не заметили, что Тирфинг очень похож на человеческую любовь? Ты либо берешь ее с бою, нахрапом, либо добиваешься взаимности долгим ухаживанием. Либо тебе ее просто дарят. Похоже, верно?

– Вы меч возьмете?

– Спасибо за предложение, я очень польщен, – все еще улыбаясь, ответил мой новый побратим, – однако вынужден отказаться. Во-первых, эта железка выбрала вас, во-вторых, она мне явно не по росту. И потом, я уже говорил, что вполне доволен своей катаной.

Я понимал, что следующий вопрос задавать не стоит, и все же не удержался:

– Мы больше не встретимся?

– А вам бы хотелось?

– Пожалуй, да.

– Тогда, пожалуй, встретимся. А пока счастливо оставаться.

Иамен шагнул вперед и по щиколотку погрузился в туман. И пошел к свирепому солнцу за тучевой громадой. Справа и слева, спереди и сзади тепло светились другие восходы, но ему непременно надо было туда, где небо наливалось свинцовой тяжестью… И, что самое обидное, я так и не понял до конца, зачем: спасти? Добить? Не понял и теперь уже почти наверняка не пойму, кем был этот невысокий человек, уходящий во мглу… Через несколько шагов туман за ним почти сомкнулся, и некромант превратился в плоский силуэт, отбрасывающий целый ворох разноцветных теней – и на секунду мне показалось, что к каждому, синему, зеленому и алому зареву шагает свой Иамен. И вдруг мне смертельно, до крика захотелось сорваться с места и кинуться за некромантом. Я схватился за меч и уже привстал – и тут настоящее земное солнце вырвалось из облаков и все расставило по местам.

Я сидел на ободранной крыше сарая. Внизу пробуждалась деревня. В одном из домов включили радио. Тявкнула собака, взрыкнул мотор грузовика. На площади тетка в сиреневой кофте снимала щиты, загораживающие витрину ларька. Пусто и слепо блестели окна сельмага, отражая красный солнечный шарик. И низко-низко – к дождю – стригли воздух чернявые ласточки.

Примечания

1

По легенде, меч Тирфинг был откован мастерами Дьюрином и Двалином для князя Гардарики (тогдашнее название Киевской Руси у северных народов) Свафрлами, внука Одина. Тирфинг наделял своего владельца необычайным воинским умением, никогда не ржавел и не затуплялся и с равной легкостью разрубал железо и камень. Однако, поскольку князь силой вынудил мастеров работать на него, кузнецы прокляли меч. Тирфинг не возвращался в ножны, не отведав крови, и должен был стать причиной трех великих злодеяний. В других вариантах легенды, меч неизменно приводил хозяина к гибели.

2

Берсерк Арнгрим отобрал меч у Свафрлами в поединке. Впоследствие меч перешел к старшему сыну Арнгрима Ангантиру. Ангантир и его одинадцать братьев были убиты в поединке на острове Самсо шведским героем Хьялмаром и его норвежским побратимом Орвар-Оддом. Причиной поединка стало соперничество между вторым сыном Арнгрима, Хьорвардом, и Хьялмаром за руку шведской принцессы Ингеборг. Сам Хьялмар был смертельно ранен в схватке мечом Тирфинг. Умирая, герой пропел прощальную песню и попросил Орвар-Одда доставить его тело в Уппсалу, к Ингеборг. Орвар-Одд исполнил просьбу побратима, а заодно захоронил проклятый меч в одном кургане с телами сыновей Арнгрима. Спустя несколько лет дочь Ангантира, Хервор, отправилась на Самсо и добыла Тирфинг из кургана.

3

Вальтер Хорн – немецкий историк, сотрудничал с американской разведкой после Второй Мировой войны. Занимался поисками пропавших сокровищ нацистского Рейха.

4

Эрлик – владыка мертвых в алтайском фольклоре.

5

Ловец снов (англ.)

6

Кицунэ – лисы-оборотни в японском фольклоре.

7

Обслуживание номеров? Комната 413. У вас осталась черная икра? Да, и то же шампанское, что в прошлый раз. Сделай одолжение, приятель, отправь все наверх прямо сейчас (англ.)

8

Одолжение (англ.)

9

Вильям Генри Фокс Тальбот, один из основателей фотографии.

10

Вещественное доказательство (англ.)

11

Речь, видимо, идет о фельдмаршале Эрвине Роммеле.

12

Я видел вещи, которые вы, люди, не в состоянии даже представить. Горящие боевые корабли за плечом Ориона. Я видел, как Си-лучи пронизывают мрак у врат Тангейзера. И все эти мгновения затеряются во времени, как слезы в струях дождя. Пора умирать. (англ.)

13

Самодельная «Блади Мери» (англ.)

Content

Юлия Зонис
Дети богов

Пролог Yngwe rigs and mining company

Часть первая Князь Свартальфхейма

Глава 1. Охота на нифлинга

Глава 2. Монастырь Недонг

Глава 3. Разговорчики в Пхукете

Глава 4. Гора Буды, глаз Кришны

Глава 5. Подземелье

Глава 6. Рагнарек

Часть вторая Некромант

Глава 1. Письмо

Глава 2. Разговор с Отто

Глава 3. Моя белая пайка

Глава 4. Царство Черного Эрлика

Глава 5. Серебряная катана

Глава 6. Вербное воскресенье

Глава 7. Песня Жаворонка

Эпилог Рассвет тысячи солнц

Примечания