Олег Рой

Человек за шкафом

Памяти моего сына Женечки посвящается

© Резепкин О., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Московские улицы умывались талой водой. Вдоль края тротуаров весело бежали ручьи, пробивая себе сквозь ледяные корки дорогу к ближайшей решетке водостока. Во дворах и по обочинам еще оставались кое-где сугробы рыхлого грязного снега, но солнце, с каждым днем все более теплое и веселое, ясно давало понять, что зима обречена. Быть может, в апреле природа еще раз-другой и выкинет фортель, нагонит холода, нахмурит небо, заметелит распускающиеся на деревьях почки – но уже не оставалось сомнений, что победа весны окончательна. Что, выйдя из офиса на перекур, из дома в магазин, из автомобиля к кассам автозаправки, люди смогут вдыхать полной грудью пронзительный, напоенный влагой и солнцем весенний воздух и до поздней осени не вспоминать, каким сочным и свежим был воздух морозный, как прекрасны были укрытые пушистым одеялом деревья и крыши и как искрились в свете вечерних фонарей медленно падающие снежинки.

Именно так думал Вилен Меркулов, когда его классический черный «Мерседес» съехал с моста у Белорусского вокзала и влился в поток автомобилей, мчащихся по Первой Тверской-Ямской в сторону центра. Сам Вилен, конечно, тоже был рад приходу весны, но в отличие от подавляющего большинства соотечественников он ничего не имел и против зимы, можно сказать, даже любил ее. Вероятно, потому, что жил в тихом коттеджном поселке у леса и озера, вдали от гололеда и грязной слякоти плохо убранных улиц и автомобильных дорог. Для Меркулова прелесть обитания в непосредственной близости с природой полностью компенсировала мелкие недостатки жизни за городом. Например, то, что дорога на каждую деловую встречу занимала минимум часа полтора, даже при самых благоприятных обстоятельствах, – и, разумеется, столько же обратно. Но Вилен считал, что это мелочи. Встречи бывали не каждый день, и назначать он их старался в удобное время, либо в выходные, либо днем, когда поток едущих на работу уже схлынет. Вот и сейчас он ехал к полудню «на адрес», как это называли его коллеги, – в квартиру возможных продавцов, живших в начале Тверской улицы. До нужного дома было уже рукой подать, и Меркулов не сомневался, что успеет вовремя – часы показывали только двадцать минут двенадцатого. Опаздывать он очень не любил, вне зависимости от того, куда направлялся и насколько важной была встреча. Тем более что в его профессии далеко не всегда можно было предугадать, насколько важна встреча и что она принесет. Меркулов занимался антикварным бизнесом, специализировался на старинной мебели – покупал ее повсюду, где мог найти, реставрировал (кое-что и собственными руками) и продавал клиентам, число которых год от года росло. Мода на старину, начавшаяся еще в эпоху застоя, со временем не проходила, а только набирала обороты.

Историей вещей Вилен увлекся еще в юности – класса с пятого зачитывался романами о днях минувших, но интересовался не войнами и путешествиями, как многие мальчишки, а деталями и подробностями быта ушедших эпох. Ему всегда хотелось знать, как одевались люди в старину, как и какими вещами они пользовались, что ели и как это готовили, как работали и как отдыхали, о чем разговаривали, что чувствовали и как выражали свои чувства. После школы Вилен без особого труда поступил на исторический факультет педагогического института (тогда еще было не в обычае называть университетом каждый, даже самый заштатный, вуз) и, закончив его, быстро определился с выбором места работы. Ни педагогика, ни наука в чистом виде Вилена не привлекали, его интересовала история не написанная, история, которую хранили в себе вещи. Но в городских музеях вакансий не нашлось, и Меркулов устроился работать в Подмосковье, в одну из небольших красивых усадеб, которой после революции выпало редкое везение не превратиться в сельский клуб, приют или психиатрическую больницу, а стать музеем.

Вилену нравилась его работа. Нравилось по многу раз в день спускаться и подниматься по стесанным временем ступеням деревянной лестницы с причудливыми резными перилами, нравилось менять экспозицию, чтобы одновременно и сохранить дух былых времен, и внести что-то новое, нравилось водить по комнатам экскурсантов, увлекая и зачаровывая их своими рассказами, нравилось наблюдать, как реставратор заменяет подпорченный слой амальгамы на старинном зеркале, и представлять тех, кто в это зеркало мог смотреться, тогда, когда Вилена еще не было на свете.

К большому огорчению музейных работников, сведений о бывших владельцах усадьбы сохранилось не так уж много. Известных писателей, поэтов или художников среди них не имелось, дошедшие до наших дней немногочисленные письма и другие документы не представляли почти никакого интереса, и похвастаться чем-то вроде «в этом кресле сидел Пушкин, когда приезжал сюда в гости», экскурсоводы не могли. Так что чаще всего истории, способные оживить вещь, придать ей особый интерес в глазах посетителей музея, Вилен Петрович придумывал сам. У него был редкий дар восстанавливать и воображать по мельчайшим деталям, по каким-то крупицам информации целые истории, которые могли бы стать увлекательной книгой или сценарием для фильма. Глядя на вещь, он словно бы видел за ней ее бывших владельцев и не только представлял себе, как они выглядели, как разговаривали, как себя вели, но и придумывал им имена и подробности биографии, сочинял целые сцены с их участием, приписывая им те или иные слова, мысли и поступки.

И порой какая-нибудь школьница, наслушавшись его рассказов о жизни в усадьбе, о балах, званых обедах, музыкальных вечерах и нарядах, мечтательно застывала перед обновленным зеркалом (реставратор потрудился на славу, и заново посеребренное стекло казалось ясным и чистым, точно гладь лесного пруда в безветренный летний день) и вздыхала, любуясь причудливым узором завитков в позолоченной раме:

– Как бы я хотела жить в то время в этой усадьбе и смотреться в такое зеркало!

– А ты уверена, что родилась бы именно помещицей? – усмехался в ответ Вилен. – По теории вероятности, такой шанс не слишком велик. Ведь господ, которые владели всеми этими красивыми вещами, как вы сами знаете, были единицы – а основную массу обитателей усадьбы составляли их крепостные. И, родившись в то время, ты, скорее всего, тоже стала бы крепостной крестьянкой. Так что, ребята, вам очень повезло, что вы родились в Советском Союзе, при социализме. Вы живете как свободные люди в свободной, лучшей в мире стране. И вы всегда можете пойти в музей, полюбоваться на картины и другие произведения искусства, которые раньше простой человек не мог даже увидеть, если не прислуживал богачам.

Верил ли сам Вилен в правоту своих слов, был ли искренним, когда их произносил? В тот момент, конечно же, нет. Тогда среди интеллигенции было модно ругать социализм, задавивший свободу казенной идеологией. И Меркулов хоть и вырос в семье убежденных коммунистов (одно имя, данное ему родителями, чего стоило!), но тоже был недоволен советской властью, которая без раздумий сбросила с корабля истории царское прошлое и строго-настрого запретила даже упоминать имена многих поэтов, писателей, художников, философов. Поэтому, когда началась перестройка, Вилен, к тому времени дослужившийся до заместителя директора, сначала ей обрадовался. Обрадовался возможности говорить то, что думаешь, обрадовался разрешению, не таясь, читать и даже покупать Гумилева и Мандельштама и тем более обрадовался перспективам свободно ездить по всему миру.

Сначала, в эйфории, казалось, что все перемены в стране будут только к лучшему. Но очень скоро розовые очки слетели с глаз и со всех сторон посыпались всевозможные неприятности. Начались проблемы с финансированием музея, а это грозило неизбежной катастрофой, поскольку экспонаты требовали постоянного ухода и поддержки. Зарплата сотрудников, и прежде-то невеликая, совершенно обесценилась, люди стали уходить, и вскоре музей-усадьба оказался на грани вымирания. Статуи в саду отсырели и рассыпались, ценные экспонаты в хранилище покрывались плесенью, комнаты с каждым годом все больше нуждались в ремонте, который просто не на что было сделать. А вскоре и вовсе объявили, что музей закрывают – вроде бы какой-то новый русский выкупил усадьбу и собирается открыть в ней то ли ресторан, то ли казино. Директор музея, чудесная интеллигентная женщина, которой к тому времени уже было глубоко за восемьдесят, без остатка вложившая всю душу в свое детище, посвятившая музею всю жизнь, не пережила этого известия и скончалась в местной больнице от инфаркта. И тогда Вилен Петрович, воспользовавшись неразберихой и бесхозностью, спас что мог из экспонатов у себя на даче. Не то чтобы присвоил – официально списал за негодностью. А сам связался с краснодеревщиками и реставраторами, благо таких знакомств у него было немало, и на свои деньги, полученные от продажи бабушкиной квартиры, привел в порядок старинную мебель. Что-то оставил себе, а на остальное нашел покупателей-нуворишей, решив, что все-таки у хозяев старинные вещи будут сохраннее. Так Вилен Меркулов переквалифицировался из научного сотрудника в антиквары.

Списанного музейного имущества хватило ненадолго, но он не собирался останавливаться. Знал – по всей стране существуют еще десятки таких заброшенных музеев и музейчиков. И еще больше старинной мебели хранится в домах, у хозяев, которые не знают ее стоимости, да просто и не в состоянии ее оценить. Ведь только специалист может определить степень ценности и сохранности вещи и понять, стоит ли возиться с реставрацией. Да и ни к чему многим современным людям старинная мебель, не будут обитые тканью кресла на гнутых ножках в стиле какого-нибудь Людовика или инкрустированные мозаикой столики смотреться в интерьерах, выполненных в стиле хай-тек или модерна-минимализма. Хозяевам гораздо выгоднее продать старую вещь и обзавестись на вырученные деньги современной обстановкой.

Меркулов начал ездить по квартирам и частным домам и не только рассматривал выставляемую на продажу мебель, но и расспрашивал об ее истории. Вилен Петрович особенно ценил вещи, о которых прежние владельцы могли рассказать что-то интересное, особенное, самобытное. Так выяснилось, например, что круглый обеденный стол середины XIX века стоял в квартире, где неоднократно собирались члены одного из самых заметных марксистских кружков. Круглый стол хорошо продался, ведь в придачу к нему шла старая фотография – групповой снимок тех, кто чаевничал за этим столом, ведя бурные революционные диспуты. И хотя самые известные лица в кадр не попали, но уже тех, кто оказался на снимке, вполне хватило, чтобы придать вещи исторический ореол, а значит, существенно повысить ее стоимость. Помогли в этом и рассказы Вилена, который так живо описывал покупателям посиделки за чайным столом, вплоть до мельчайших деталей и пересказа речи участников, будто и сам присутствовал на тайных собраниях кружка.

Минули девяностые, началось новое тысячелетие, клиентура Меркулова почти полностью поменялась. Кто-то разорился, кто-то уехал за границу, были и те, кому друзья поставили роскошные памятники на престижных кладбищах. Вилену повезло – он избежал или почти избежал многих опасностей периода дикого капитализма, удержал бизнес на плаву и уверенно шел в гору, удачно воспользовавшись непроходящей модой на традиции, антикварную мебель и дворянских предков. И так как исполнял он это дело с любовью, оно принесло ему успех. В свои неполных семьдесят лет Меркулов был довольно состоятельным человеком. Конечно, не настолько, чтобы покупать острова и футбольные команды, но он мог позволить себе содержать хороший загородный дом, менять раз в несколько лет автомобиль и путешествовать по миру.

На встречу, которая должна была состояться в полдень, Вилен особых надежд не возлагал, и, как вскоре выяснилось, интуиция его не подвела. «Кровать восемнадцатого века», которую так старательно нахваливали ему по телефону, оказалась новоделом конца XX – пусть качественным, итальянским и дорогим, но новоделом – и потому ничем не могла заинтересовать антиквара. Простившись с огорченными клиентами, Вилен, тоже слегка разочарованный, вышел на лестничную площадку и заглянул через раскрытую дверь в соседнюю квартиру. Ее, похоже, готовили к ремонту: по опустевшим комнатам бродили рабочие в спецовках, что-то измеряя и бурно обсуждая. Обои со стен были кое-где оторваны, а на полу валялся разный мусор, который обычно остается после переезда.

Вилен тут же сделал стойку, точно охотничья собака, почуявшая дичь. Кому, как не ему, было знать, что такие покинутые хозяевами квартиры и дома могут стать настоящим кладезем ценнейших вещей. При внимательном рассмотрении в них может обнаружиться все, что угодно, от выброшенных писем знаменитостей до завалившихся куда-нибудь ювелирных украшений.

Не удержавшись от соблазна, Меркулов зашел в квартиру и с независимым видом прошелся по комнатам. Занятые своим делом рабочие даже не сразу обратили на него внимание. За это время Вилен успел осмотреться и мгновенно заметил стоявший в одной из комнат массивный шкаф, трехстворчатый, огромный, метра три, если не больше, в длину.

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы определить и назначение, и примерный возраст вещи. Это явно был гардероб, шкаф для одежды, и явно старинный. Сейчас таких не делали – зачем современным людям в современных квартирах столь громоздкое чудище? Слишком высокий для потолков в обычных домах, такой войдет разве что в сталинку, подобную этой, в частный коттедж, построенный по индивидуальному проекту, или в какие-нибудь баснословно дорогие апартаменты. Да и по остальным параметрам шкаф был велик для стандартных домов, в иных малогабаритных квартирах он мог бы занять и добрую половину комнаты – и то если бы поместился. По резным элементам, украшавшим дверцы, можно было предположить возраст гардероба – где-то конец XIX века, может быть, самое начало XX. Хороший сорт древесины угадывался даже под темным лаком, и после более внимательного осмотра Меркулов сделал вывод, что шкаф не российского производства. Скорее всего, его изготовили в Германии или Австрии. Что ж, ничего удивительного в этом не было, в конце войны и сразу после нее в Москву попало немало подобных вещей – в качестве трофеев. Многие из них неплохо сохранились до сих пор, и этот шкаф, похоже, был из их числа. Он требовал небольшой реставрации, но явно не столь значительной и дорогостоящей, чтобы пожалеть на нее средств. Впрочем, хозяева гардероба, очевидно, так не считали, раз не взяли шкаф с собой. Однако антиквару это было только на руку. Если, конечно, шкаф действительно бросили, а не оставили поджидать перевозки – на новую квартиру или в мастерскую такого же, как Меркулов, реставратора.

Торопясь разрешить проблему, Вилен отыскал среди рабочих прораба, переговорил с ним и, к своей величайшей радости, выяснил, что шкаф действительно предназначался на выброс. Новый хозяин квартиры купил ее вместе со всеми оставшимися от прежних владельцев вещами, «барахлом», как выразился прораб, и дал команду перед началом ремонта выкинуть все без разбору. Так что предложение Меркулова забрать шкаф (тем более подкрепленное материально) было встречено рабочими «на ура», поскольку освобождало их от необходимости ломать старинный гардероб и вытаскивать его из квартиры по частям, что они и собирались сделать в ближайшее время. Целиком такая махина, конечно же, не поместилась бы ни в один контейнер для мусора.

Вилен, все еще не веря своей удаче, спешно вынул мобильный и набрал номер помощника.

– Юрий, я тут одну вещь нашел… Шкаф. Скорее всего, конец девятнадцатого века. Австрийский или немецкий. Добротный. Дерево хорошо обработано и отлично сохранилось, только задняя стенка поцарапана. Да, хочу забрать, так что нужна большая машина как можно скорее и грузчики. Шестеро, не меньше, шкаф огромный и наверняка тяжеленный. И в лифт не войдет, это точно. Да, на том самом адресе, на Тверской. Хорошо, жду.

Благодарно кивнув рабочим и пообещав скоро вернуться, Меркулов вышел из квартиры и спустился на первый этаж в чистенький, весь заставленный разными комнатными растениями холл. За стеклянной перегородкой читала книгу приятная женщина лет шестидесяти с небольшим. На консьержку Вилен обратил внимание сразу, как только вошел в подъезд, направляясь в квартиру несостоявшихся клиентов, – чуть полноватая, симпатичная, опрятная, скромно одетая, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами. Меркулов подошел к ее окошку.

– Сударыня, – проговорил он (это обращение Вилен уже много лет использовал при общении с разными женщинами, и им оно неизменно нравилось), – мне придется отнять еще немного вашего драгоценного времени. Вскоре сюда приедет машина забрать кое-какой груз, и я попрошу вашей помощи, чтобы мой транспорт мог заехать во двор.

– Это вы из тринадцатой квартиры что-то увозите? – уточнила консьержка, которая, как оказалось, помнила, к кому он пришел.

– Нет, из четырнадцатой, – отвечал Вилен. – Там, как я понял, готовятся к ремонту, старые вещи выбрасывают. И мне милостиво разрешили забрать кое-что из предназначенного на свалку.

– И что же именно? – полюбопытствовала женщина.

– Старый массивный шкаф, – не стал скрывать Меркулов. – Хозяевам он, судя по всему, не нужен.

Реакция собеседницы показалась ему несколько неожиданной. Женщина вскинула брови и с удивлением и, похоже, даже некоторым волнением проговорила:

– Шкаф? Тот самый?

– В каком смысле «тот самый»? – не понял антиквар.

– Ну, это долгая история… – немного смутилась его собеседница.

Эти слова весьма и весьма заинтересовали Вилена. У этого шкафа есть еще и история? Это любопытно. Хорошо бы ее узнать… Потому что, если история окажется стоящей, это сразу существенно повысит продажную стоимость шкафа.

– А я никуда не тороплюсь, – с готовностью заверил он. – И с удовольствием вас послушаю. Поверьте, для меня нет ничего интереснее, чем истории вещей. Знаете, на Западе сейчас мода такая – на вещи с историей. Люди покупают не просто безымянный старинный шкаф или стул, а особенную вещь, которой пользовались если не известные, то, по крайней мере, интересные люди с интересными судьбами…

Консьержка кивнула:

– Да, я слышала об этом, в передаче по телевизору говорили. Не скажу, что я в восторге от того, что у нас сейчас с Запада слепо перенимают все подряд. Но эту моду считаю полезной. Может, наконец, и у нас научатся ценить свое, родное. Не все же на заграницу оглядываться…

Меркулов улыбнулся – похоже, контакт налаживался.

– Полностью с вами согласен, – с готовностью кивнул он. – Извините, что до сих пор не представился. Меня зовут Вилен Петрович, я историк.

Историком, а не антикваром он, разумеется, назвался специально. Вилен хорошо знал, как относятся в народе к людям его профессии. Антикваров представляют исключительно жуликами и кровопийцами, которые обманывают беззащитных стариков и за бесценок скупают у них дорогое сердцу имущество. Утрированный, конечно, образ, но что греха таить – доля истины в этом есть, ибо дыма без огня не бывает. Вряд ли найдется хоть крупный, хоть мелкий скупщик старинных вещей, который предложит продавцу за товар истинную цену. Чаще всего она занижена не в проценты, а в разы. Впрочем, так обстоят дела в любом бизнесе…

– А к вам, простите, как обращаться? – спросил Меркулов.

– Тамара Яковлевна, – женщина мило улыбнулась, и Меркулов невольно отметил, что улыбка у нее очень приятная.

– Вы, Тамара Яковлевна, наверное, давно здесь работаете? – продолжал любопытствовать Вилен.

– Работаю не так уж давно, восемь лет, с тех пор как на пенсию вышла, – охотно поведала собеседница. – А живу в этом доме с самого рождения. Нас тут, таких ветеранов, как я, немного осталось. Раньше-то, до перестройки, в нашем доме много «больших людей» жило – партийные работники, генералы, известные артисты… У них, разумеется, отдельные квартиры были. А простой народ, вроде моих родителей, – те в коммуналках… Ну а потом, как началась вся эта неразбериха, все поразъехались. Коммуналки риелторы расселили, «большие люди» поумирали, а их наследники квартиры попродавали. Квартиры-то в нашем доме дорогие…

– Ну, еще бы, на Тверской, да в двух шагах от Кремля, – поддакнул Вилен. Ему не терпелось побыстрее вернуть разговор к весьма заинтересовавшей его теме «того самого» шкафа, но он понимал, что спешить не стоит. Скажешь что-нибудь, что не понравится собеседнице, – и останешься без истории.

– На самом-то деле не так уж и хорошо тут жить, – призналась в ответ Тамара Яковлевна. – Там, где окна во двор, еще ничего, а если на улицу – так это просто кошмар. Шум круглые сутки – Тверская же! Грязь, пыль… Никакие стеклопакеты не спасают. Но я привыкла и переезжать не собираюсь. Всю жизнь в центре прожила, из всех театров, со всех концертов по вечерам пешком домой возвращалась. Не хочется на старости лет что-то менять.

– Ну что вы такое говорите! При чем тут старость? Вы еще совсем молодая женщина, – мягко поправил Вилен.

– Да уж скажете тоже, какая ж я молодая… – консьержка зарделась, было видно, что ей приятен его комплимент.

И Меркулов решил, что сейчас самое время вернуть разговор в интересующее его русло.

– Тамара Яковлевна, вы отчего-то сказали про шкаф из четырнадцатой квартиры «тот самый», – напомнил он. – Я правильно понял, что с этим гардеробом связана какая-то история?

– Связана, и еще какая, – кивнула женщина, отчего-то нахмурившись. – Хоть книгу пиши или кино снимай.

– Так поведайте ее мне, – попросил Вилен. – А то я просто сгораю от любопытства.

– Ой, не знаю… Там все так сложно… В двух словах-то и не расскажешь… – замялась Тамара.

– А и не надо в двух словах! – заверил он. – Чем длиннее и подробнее выйдет, тем мне интереснее. Мне все равно машину ждать, пока она еще сюда по пробкам доедет… Так что я буду только рад скоротать время, слушая вашу историю. Со всеми подробностями.

Собеседница на мгновение заколебалась.

– Про генеральскую семью я бы вам с удовольствием рассказала, – сообщила она наконец. – Назаровы хорошие люди были, про таких и вспомнить приятно. А вот то, что дальше произошло с этим вашим шкафом… О таких вещах, честно признаюсь, и говорить-то совсем не хочется.

Вилен засмеялся.

– Ну, вы меня совсем заинтриговали, Тамара Яковлевна! Вот что, у меня есть к вам предложение. Начните свою историю с самого начала. С хороших людей, о которых приятно вспомнить. А дальше уж будет видно. Договорились?

– Ну, хорошо, – согласилась наконец консьержка. – Расскажу с самого начала. Только что же вы – стоя слушать будете? В ногах правды нет. Заходите уж ко мне сюда в каморку, присядьте, чайку с вами попьем…

– Тогда я вернусь буквально через минутку, – заверил Меркулов.

Он сходил в ближайший магазин – супермаркет под Манежной площадью, – купил к чаю коробку конфет и маленький торт, а по дороге еще раз позвонил помощнику и узнал, что машина будет только часа через полтора, а то и два, не раньше. Что ж, Вилена это вполне устраивало. Он вернулся к Тамаре Яковлевне, та поахала над гостинцами, потом усадила гостя рядом с собой за стол, налила ему крепкого вкусного чая и приступила, наконец, к неспешному повествованию. Консьержка рассказывала историю, очевидно, услышанную с чужих слов, а богатое воображение Меркулова тут же раскрашивало ее, дополняло образами, картинками, деталями и даже речью, даже мыслями персонажей.

Глава первая

В шесть часов вечера после войны

Шло лето 1946 года, года после Великой Победы. Постепенно возвращались с войны ее герои – мужчины и женщины, солдаты и офицеры, инвалиды и те, кому повезло уцелеть, сохранить руки, ноги и здоровье… Но не покой. Никто из них не забудет тех страшных дней, теперь всю оставшуюся жизнь им будет сниться то, что наяву хотелось поскорее забыть…

Но это будет потом. А пока на усталых, измученных, изможденных лицах все равно светилась радость. Самое главное позади – врага одолели, войну пережили. Остальное уже не столь важно. А что трудно, так к трудностям не привыкать, не с таким справлялись. Пусть кругом голод и разруха – не беда. Налаживать мирную жизнь – это не работа, это счастье.

Так в ту пору думали все, так думал и Степан Назаров, сибиряк, боевой генерал, прошедший за четыре года от Омска, который покинул капитаном, до самого Берлина. После войны он не вернулся в родные края, а был направлен приказом партии в столицу. Должность ему дали столь же высокую, сколь и ответственную – Степану Егоровичу предстояло работать в правительстве. Война унесла много жизней, разрушила города и села, и в правительстве теперь необходимы были деловые, хваткие, энергичные люди – бывшие фронтовики. Сам товарищ Сталин ратовал за то, чтобы военные сменили полевую форму на деловые костюмы и отправились восстанавливать загубленные и уничтоженные немцами предприятия.

Приехав в Москву, Назаров буквально на второй же день получил квартиру. Да какую! Шикарные шестикомнатные (это еще не считая комнаты за кухней для прислуги) хоромы в новом, построенном незадолго до войны, доме на улице Горького, в нескольких минутах ходьбы от Красной площади. В такой огромной квартире – и только вдвоем, с женой, верной фронтовой подругой Татьяной.

Для нее новоселье стало настоящим потрясением. До этого Таня всего раз побывала в Москве, и то проездом, ничего толком и повидать не успела, кроме Мавзолея, Большого театра и ВСХВ – Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, с которой сумела познакомиться еще до выхода любимого фильма «Свинарка и пастух». А теперь выяснилось, что она будет жить в столице. Как зачарованная стояла Татьяна посреди огромной пустой квартиры. Настоящий дворец! Вот только из мебели лишь матрасы прямо на роскошном дубовом паркете, а из имущества – пара вещевых мешков, ее и мужа, да две шинели. А так – пустота, и каждый звук, шаг или слово отдаются от стен и свежепобеленного потолка гулким эхом.

– Ну что ты застыла, Танюшка? Можно подумать, никогда больших квартир не видела, – усмехнулся Степан.

Татьяна только покачала головой. Конечно, она много раз видела большие квартиры – и в Европе, и на родине, где после революции квартиры в хороших домах были поделены на клетушки и превращены в перенаселенные коммуналки, с одной кухней и одной уборной на несколько десятков жильцов. Но чтобы отдельная квартира, столько комнат для одной-единственной маленькой семьи!..

– Поверить не могу, что это теперь наш дом… – пробормотала она.

– А придется! – Степан сиял улыбкой, которую она так любила. – Мы теперь с тобой москвичи, Танюшка! Да не стой ты, как столб, лучше вон в комнату напротив пройди.

– А что такое?

– Иди, я тебе говорю!

Татьяна выскользнула в коридор, осторожно приоткрыла двойную дверь… и ахнула, всплеснув руками. Посреди комнаты стояло старинное фортепиано: лакированное, с резными ножками, причудливыми инкрустациями и канделябрами по бокам в виде изящных женских фигур – настоящее произведение искусства.

– Нравится? – тихо спросил Назаров.

Пианино было единственной вещью, которую он привез из Германии. Другие высокопоставленные чины вывозили трофеи вагонами – мебель, картины, посуду, фарфоровые статуэтки, одежду и обувь… А он со многими предосторожностями, очень бережно привез только фортепиано – в подарок любимой жене.

Татьяна обняла мужа и заплакала…

Таня была родом из печально знаменитого города Сталинграда, который в то время, когда она родилась, еще назывался Царицыном. Родители ее были, как говорили в то время, служащими, интеллигенцией: папа – инженер, мама – учительница. Жили Ильины скромно, может быть, даже еще скромнее, чем большинство их соотечественников, потому что значительная часть зарплаты тратилась не на вещи и еду, а прежде всего на пищу духовную – книги, театр, концерты, на которые единственную дочку водили уже с четырех лет. Таня с детства очень любила музыку и мечтала о собственном пианино. И родители вскоре осуществили ее мечту – с большим трудом, экономя на всем, на чем только можно было сэкономить, они купили ей по случаю старенькое пианино. Корпус местами потрескался, не все клавиши производили точные звуки – инструмент не строил, и это очень огорчало и Таню, и ее родителей. Пробовали пригласить настройщика, но тот только руками развел – дерево отсырело, потом усохло, фортепиано пережило несколько переездов, в общем, пациент был скорее мертв, чем жив. Но выбирать не приходилось, Таня занималась на таком инструменте, какой у нее был.

Довольно скоро родители поняли, что их музыкальных знаний, полученных в собственных семьях и в гимназии, явно не хватает. Танечка подавала большие надежды, и ей необходима была более серьезная подготовка. Девочке нашли учительницу – пожилую даму-пианистку. Когда-то она была музыкантом, выступала сама и аккомпанировала популярным исполнителям, но вскоре после революции ее мужа, эстрадного артиста, любимца публики, «из дворян», как выражались в те времена, обвинили в контрреволюционной деятельности и расстреляли. С тех пор Маргарита Васильевна на службу уже устроиться не могла – не позволяло слабое здоровье. Приходилось перебиваться уроками, и, чтобы хоть как-то прокормиться, Маргарита Васильевна бралась преподавать музыку любым ученикам, даже самым бесталанным, а плату согласна была брать не только деньгами, но и продуктами. Время тогда было тяжелое, голодное, не хватало даже самого необходимого.

Учительницу и ученицу в буквальном смысле послала друг другу судьба, и неизвестно, кому из них повезло больше. Маргарита Васильевна часто повторяла, что на уроках с Танечкой отдыхает душой – такая она способная, прилежная и старательная ученица. Для пожилой женщины музыка была единственной отрадой, смыслом жизни. Маргарита Васильевна рассказывала, что еще ее дед с раннего детства страстно увлекался музыкой. Дворовым мальчишкой, лет двух-трех, как услышит, что в господском доме на фортепиано заиграли, так встанет под окном и стоит как вкопанный, за уши не оттащишь. Его уж и били, и за вихры тягали – ничего не помогало. Потом одна из барышень заметила его и стала учить музыке. Он взялся за учебу с огромным рвением, но барышня вскоре вышла замуж, и учение прервалось. До старости дед виртуозно играл на балалайке и, умирая, наказал сыновьям, что если кто-то из внуков проявит любовь к музыке, то костьми лечь, но выучить его этой премудрости.

Что касается Тани, то и ей музыка была настолько в радость, что ради нее она была готова отказаться от всего – и от игр, и от прогулок, и от общения с подружками. Таня сама каждый день, без всяких напоминаний, садилась за пианино и по нескольку часов занималась, не жалея сил, играла гаммы, этюды и упражнения. «Что, опять рояль насилуешь?» – ласково подтрунивал над ней отец. Конечно же, родители гордились дочерью и мечтали, что их Танечка станет настоящим музыкантом. Когда она поступила в Саратовскую консерваторию, радости в семье не было предела. Училась Татьяна отлично, педагоги ее хвалили. Но после окончания консерватории, когда Таня вернулась в родной город, вдруг выяснилось, что работать ей негде – свободных вакансий в городском театре и филармонии не нашлось. И она с большим трудом устроилась на полставки работать в недавно открывшуюся музыкальную школу. Конечно, это было совсем не то, о чем грезила Татьяна… Но выбирать, увы, не приходилось. Днем она занималась с учениками, а по вечерам и в выходные подрабатывала тем, что играла на утренниках в детских садах, на концертах в школах и на танцах в клубах.

Таня уверяла себя и родителей, что все это ненадолго, но шло время, а ничего не менялось. Ни на работе, ни в личной жизни. Хотя Татьяна Ильина была привлекательной девушкой, создать семью ей не удавалось довольно долго. Быть может, потому, что просто негде было познакомиться со своим суженым – ведь на всех вечерах, когда другие девушки танцевали с будущими женихами, Таня сидела за инструментом и играла вальсы и фокстроты.

Однако, как говорится, судьба – она и на печке найдет, не только за фортепиано. Однажды на вечере в клубе во время перерыва к ней подошел высокий молодой мужчина с лычками старшего лейтенанта и спросил, можно ли будет пригласить ее на следующий танец.

– Если я пойду танцевать, весь зал останется без музыки, – улыбнулась пианистка.

Но военный был настойчив:

– Тогда разрешите проводить вас домой после танцев, – серьезно попросил он.

Татьяна пригляделась к старшему лейтенанту. Уже не мальчик, на вид лет тридцать пять как минимум. Статный, плечистый, лицо чисто русское, приятное, открытое, располагающее к себе.

– Хорошо, – согласилась пианистка.

Весь вечер она нет-нет да поглядывала краем глаза – где-то там этот старший лейтенант? И с удовольствием отмечала, что он ни с кем не танцует, только разговаривает с друзьями да тоже постоянно смотрит в ее сторону. Давно уже Татьяна не играла так хорошо и с таким удовольствием, как в тот вечер… Однако при этом ей впервые за долгое время хотелось, чтобы танцы поскорее закончились. И, похоже, военный чувствовал то же самое. Едва Таня доиграла последний вальс, он подошел к ней и спросил, не передумала ли она. В его голосе чувствовалось волнение, и Татьяне это было очень приятно.

В гардеробе он помог ей одеться, ловко подав пальто.

– О, да вы галантный кавалер! – улыбнулась девушка, отчего ее спутник смутился и сказал, что дело совсем не в этом, просто им в военном училище преподавали основы этикета.

– Извините, что до сих пор не представился, – проговорил спутник, чтобы замять возникшую неловкость. – Степан Назаров, старший лейтенант.

– Очень приятно. Татьяна Ильина. – Она протянула ему тонкую руку с длинными пальцами, и Степан осторожно пожал ее своей широкой сильной ладонью.

Был чудесный зимний вечер, и молодые люди решили пройтись пешком, поскольку до Таниного дома было не слишком далеко, минут сорок неторопливого хода. По дороге Степан немного рассказал о себе. Он был родом из Сибири, вырос в крестьянской семье, с детства мечтал о военной карьере и шестнадцатилетним мальчишкой сбежал на фронт – воевать с белыми. После Гражданской войны поступил в военное училище, успешно его окончил и с тех пор колесит по всей стране, поскольку его часть постоянно перебрасывают с одного места на другое. Степан почти сразу признался Тане, что был женат – на своей односельчанке, которую любил еще в ранней юности. Однако брак продлился недолго, красавица Нюра не выдержала тягот жизни боевой подруги и постоянных разъездов. Она сбежала от мужа, вернулась в родное село, вышла замуж, родила детей. А Назаров с тех пор так и жил бобылем, хотя ему уже пошел тридцать седьмой год.

Степан проводил Таню до ворот – Ильины жили в частном секторе – и дождался, пока отец Татьяны откроет дверь. Пожав будущему тестю руку, Назаров произнес: «Я просто хотел убедиться, что с Таней будет все в порядке». От приглашения зайти выпить чаю или чего покрепче отказался – пора было возвращаться в казарму, завтра, как обычно, рано вставать. Однако ушел лишь после того, как договорился о следующей встрече с Татьяной.

Впоследствии Степан уверял, что решил жениться на Тане сразу, едва ее увидел. Впрочем, возможно, оно действительно так и было. У Татьяны, казалось бы, имелось больше поводов для сомнений. Все-таки жених старше почти на одиннадцать лет и совсем не ее круга, как не уставала повторять двоюродная тетушка. А главное – офицер, что неизбежно означало для его супруги походную жизнь со всеми ее переездами, трудностями и лишениями. Но Татьяну, которая впервые в жизни полюбила по-настоящему, это не остановило. Они расписались, сыграли свадьбу, и когда через некоторое время военную часть, в которой состоял Назаров, перевели в Омск, Таня отправилась туда вместе с ним.

– Декабристка, – заявила, поджав губы, двоюродная тетушка. – В Сибирь за мужем поехала…

На новом месте Татьяна работы по специальности не нашла, да и не искала. Она решила записаться на курсы медсестер – по крайней мере, эта профессия будет востребована всегда и везде, где бы они со Степаном ни оказались. И вскоре выяснилось, что решение было принято очень вовремя. Едва Таня окончила курсы, как началась война. Назарова отправили на передовую, и Татьяна, которой была невыносима даже мысль о разлуке с мужем, не раздумывая, последовала за ним.

Удивительно, как меняет людей война, и к женщинам это, наверное, относится вдвойне. Еще вчера Танечка Назарова, в девичестве Ильина, собирала цветы, играла Шуберта, зачитывалась стихами Тютчева, смущалась от неприличных слов и визжала при виде мыши – а сегодня она работает в полевом госпитале, где кровь и страдания, где оторванные руки и вспоротые животы. И ничего – выдержала, не сломалась. Привыкла и к раненым, и к их стонам, и к тому языку, которым чаще всего изъяснялись на фронте, и к спирту, которым военные медики снимали стресс. Татьяна не жаловалась на судьбу, понимая, что ей еще легче, чем другим. Она здесь, по крайней мере, рядом с мужем – куда его часть, туда и ее госпиталь.

Всю войну супруги Назаровы прошли бок о бок, выжили и остались целы. Страшно было даже думать о том, насколько им повезло, насколько редко такое случалось – в стране, где не было семьи, которой не коснулось бы горе. У Степана из всей родни осталась только мать, оба брата и отец, записавшийся в добровольцы, несмотря на возраст, пали на фронте. У Татьяны погибла в Сталинграде вся семья: и мама, и папа, и двоюродная тетушка, та самая, все уверявшая, что Степан ее племяннице не пара. А сколько они потеряли фронтовых друзей! О некоторых, особенно близких, вспоминать было невыносимо – сознание отказывалась принимать потерю. Иногда супруги по нескольку раз за сутки прощались друг с другом, будто навсегда – знали, что каждая встреча может оказаться последней. Но каким-то чудом, видно, волей ангела-хранителя, они выживали даже в самых безнадежных ситуациях. И кроме дизентерии, подхваченной на украинских землях, когда отбивали у нацистов Киев, да легкого ранения Степана, никакого ущерба здоровью не получили.

Вот только руки свои, прекрасные руки пианистки, Татьяне сохранить не удалось. От тяжелой работы медицинской сестры они огрубели, и в те редкие моменты, когда на глаза попадалось фортепьяно и Таня пробовала играть, она с ужасом замечала, что пальцы потеряли былую гибкость и уже не слушаются, не позволяют ей исполнять ту музыку, которую она когда-то так любила. Только несложные известные мелодии, популярные песни и вальсы вроде «Бьется в тесной печурке огонь» или «С берез, не слышен, невесом, слетает желтый лист» ей еще как-то давались. Всего лишь несколько нот, от которых у солдат на глаза наворачивались слезы, – а у нее появлялись слезы от того, что она понимала: на большее, к сожалению, уже не способна…

А дальше опять был фронт, опять раненые… Опять сердце рвалось пополам, после того как ты видишь, как на твоих руках умирает в адских муках солдат, вынесенный тобой же из боя… И каждодневные сто грамм: вначале для храбрости, потом – чтобы спалось, потом – чтобы нервы не шалили, а потом – потому, что без этого уже не можешь…

Но если от воспоминаний и снов нельзя было никуда деться, то от спиртного Татьяна решительно отказалась. Насмотрелась на тех, кто окончательно спился к концу войны, и не хотела для себя и своей семьи такой судьбы. Непросто было преодолеть тягу к «зеленому змию», но Таня нашла в себе мужество и справилась с уже начинавшейся зависимостью. После войны она на алкоголь уже смотреть не могла, даже по праздникам не позволяла налить себе ни рюмки. А Степан время от времени был вынужден выпивать с сотрудниками, но не увлекался, понимал, чем это чревато. В номенклатурных учреждениях пили всегда много, начальство это поощряло – так и инакомыслящих легче выявить (кто-то что-то да сболтнет спьяну), и компромат собирать на сотрудников, ухитрившихся под действием алкоголя совершить что-то аморальное или даже противозаконное. Потому Степан на коллективных попойках не усердствовал – ссылался на подорванное фронтом здоровье и с грустью наблюдал, как спиваются другие, те, кто не мог удержаться и проявить благоразумие.

Но это было уже потом. А сначала новоселы потихоньку обживали роскошную квартиру. Впрочем, обживали – это сильно сказано, вещей у них было минимум. Разложили рядом прямо на полу два простых матраса, Татьяна застелила их чистыми простынями, бросила сверху две подушки, накрыла двумя шерстяными одеялами – вот и готова супружеская постель. Развязав походный мешок, она осторожно достала вещь, которую берегла всю войну: прекрасные бронзовые старинные часы – настольные, на гнутых ножках, увенчанные маленькой фигуркой амура. Эти часы Таня выменяла на все тот же спирт на барахолке под Варшавой, когда освобождали Польшу, и носила их с собой, мечтая, что когда-нибудь кончится война, у них со Степаном появится дом, и она поставит в нем эти самые часы. И вот долгожданный момент наступил. Таня оглянулась по сторонам, ища, куда бы пристроить часы в пустой комнате, шагнула сначала к пианино, потом передумала, водрузила символ своих мечтаний прямо на подоконник, развернула к себе задней стенкой, чтобы завести и установить стрелки.

– Сколько сейчас времени? – спросила у мужа.

Тот опустил взгляд на свои наручные командирские.

– Ровно шесть.

– Надо же, прямо как в кино, – улыбнулась Таня. – «В шесть часов вечера после войны».

Они еще долго бродили по огромным пустым комнатам своего нового дома, решая, какую подо что приспособить. В этой, самой большой, хорошо будет гостей принимать, тут человек пятнадцать, а то и больше, может поместиться, и никому тесно не будет. Эта комната тихая, окнами во двор, отлично подойдет для спальни. А в этой, самой светлой, идеально было бы устроить детскую – вот только детей у Назаровых нет. До войны не успели, а сейчас – получится ли?

– Знаешь, Танюшка, хоть мы с тобой уже и старые, но, может быть, успеем еще детей завести? Пускай хоть кто-то в этой огромной квартире бегает, – предложил Степан в первый же вечер.

Татьяна только грустно улыбнулась в ответ. Старые… По годам-то не такие уж они старые, ей тридцать три, ему сорок четыре. Но для первой беременности, конечно, поздно. Да и получится ли? Татьяна вспомнила, в каких условиях провела всю войну. И мерзла, и голодала, и надрывалась, и пила… Возможно ли после всего этого забеременеть, выносить и родить здорового ребенка? Да не просто родить, а вырастить, поставить на ноги? Хватит ли у нее здоровья и сил?

С новоселья у Назаровых началась новая жизнь. Ведь на фронте они хоть и были вместе, но видались редко. И еще реже случалось проявить друг к другу нежность – не до того было. А теперь каждый день вдвоем: рядом просыпались, рядом засыпали. И пусть не на кровати, а на полу на матрасах, но после фронтовых лишений жизнь в сухой и теплой квартире, с водопроводом, горячей водой и кухней, казалась раем. Супруги как будто заново проходили те первые этапы любви, которые были у них тогда, в Сталинграде, переживали уже ставшие такими далекими первые месяцы счастливой семейной жизни.

И все же было нечто новое в их отношениях, их взглядах и объятьях. Степан и Татьяна, пройдя войну, по-особому относились как к самому факту своего бытия, так и к возможности быть вместе. Никто так не умеет ценить жизнь, как те, кто прошел по краю смерти. И вершина проявления жизни – любовь – была драгоценным кристаллом, сердцевиной той твердой породы, из которой, похоже, состояли Степан и Татьяна.

Теперь, когда Татьяна стала домохозяйкой, то целые дни ждала, когда муж придет с работы, уставший, прокуренный, и после ужина они займутся тем, чем не могли заниматься на войне. Они любили друг друга, они наслаждались друг другом. Они мечтали иметь детей.

Забеременела Татьяна быстро, месяца через два после того, как они въехали в новую квартиру. И сразу, без всяких сомнений, поняла, что с ней. Женщина опытная, медсестра все-таки. Тогда, конечно, ни о каких анализах, ни о каких тестах на беременность и помину не было. Но она и без всяких тестов знала, что ждет ребенка. Откуда? И как объяснить то чувство, когда дата на календаре еще ни о чем особенном не говорит, но уже появляется уверенность – внутри тебя зародилась жизнь. Оказывается, и счастье если оно приходит, то не приходит одно, так же как и беда.

А счастливы они действительно были, даже несмотря на все трудности, каких и после войны хватало. Разумеется, зарплата Назарова, возможности человека его положения и спецпаек, который он теперь получал, позволяли их семье нормально питаться и жить лучше многих, но именно это Татьяну и угнетало. Сердце у нее было доброе, и воспитана она была так, что ей было стыдно досыта есть и хорошо одеваться, когда люди вокруг жили впроголодь и ходили в обносках. И «генеральша» старалась помогать всем, кому могла.

В числе ее протеже оказалась и проживавшая по соседству семья Тамары Яковлевны. Самой Тамары тогда еще не было на свете, она родилась только в пятьдесят первом году, но позже она хорошо узнала историю Татьяны и Степана из рассказов родителей. Семье Тамары жилось непросто. Мать работала лифтером в доме, а отец вернулся с войны инвалидом – без ног. Но Катерина, Тамарина мать, искренне считала, что ей еще повезло – по сравнению с другими женщинами, которые вообще без мужиков остались. У нее-то муж был все-таки жив. Хоть и без ног, зато с руками. И по мужской части все у него было отлично – иначе не появилась бы на свет Тамара.

* * *

– За много лет жизни по соседству мама с Татьяной Сергеевной стали почти подругами, во всяком случае, стали очень близки. Генеральша часто делилась с мамой тем, что происходило в ее жизни, или вспоминала о прошлом. А мама все это помнила и рассказывала мне…

На этом месте Тамара Яковлевна прервала свое повествование, чтобы немного передохнуть, перевести дух и налить себе и слушателю еще по чашке чая.

– Я вас не утомила? – осведомилась она, пододвигая Меркулову блюдечко со вторым куском торта. – А то я увлеклась, говорю-говорю, а до вашего шкафа еще даже не дошла…

– Что вы, что вы, я слушаю с огромным удовольствием. Вы замечательно рассказываете, вам надо книги писать, – заверил Вилен и был абсолютно искренен. Он действительно всей душой любил такие вот простые истории – в них чувствовалось что-то живое, настоящее, чего не увидишь в фильмах и не прочтешь в книгах. Он словно сам становился свидетелем происходящих событий. Да и рассказчицей консьержка была хорошей. Ее общество было приятно Меркулову – нравился скромный, но не лишенный изящества облик, нравился мягкий голос, красивая и правильная речь, нравились внимание и забота, с какими она угощала его чаем.

– Ой, ну вы скажете тоже… – Тамара Яковлевна смутилась от его слов. – Какой из меня писатель? Никогда этим не баловалась. Читать всегда любила, есть такое дело, но сама никогда ничего не писала, разве что стихи в далекой юности… Впрочем, вряд ли вам это интересно. Лучше слушайте, что было с Назаровыми дальше.

Глава вторая

Многоуважаемый шкаф

Как-то осенним вечером в гости к Назаровым заехал Самойлов, начальник Степана, – из тех, про кого в народе говорили «человек из ЦК». Приехал не один, но его сопровождающий в черном кожаном пальто и надвинутой на глаза шляпе в квартиру не вошел, а остался на лестничной площадке. Татьяне стало неловко – что это гость будет за дверями перебиваться. Она захотела предложить и ему зайти в квартиру, но перехватила строгий взгляд мужа и остановилась. Позже Назаров объяснил: этот товарищ с Самойловым всегда рядом, обязан сопровождать, но сидеть с начальником за одним столом ему не положено.

– Ну, хоть чаю ему горячего предложу, – согласилась Татьяна. Вынесла на лестницу стакан в подстаканнике, с сочувствием взглянула на лицо сопровождающего, которое пересекал огромный шрам.

– Видно, на войне-то вам нелегко пришлось…

– Это я в самом начале еще, в сорок первом, в танке горел… – нехотя пояснил тот. – Потом все. Так… по тылам мотался.

А Самойлов уже с порога возмутился:

– Степан Егорович, да как же ты живешь, брат? Да как же так можно? Вы что ж до сих пор на полу спите? В такой хате – и вы всего лишь навсего в одной комнате расположились! Да кто ж чайник-то такой ставит на плиту-то такую? – говорил, а сам доставал из портфеля коньяк, шоколад, фрукты, консервы.

– Да как-то все недосуг было этим заняться… – смущенно улыбнулся Назаров. Ему, родившемуся в деревенской избе, всю жизнь жившему в казарме и только что вернувшемуся с войны, было как-то неловко пользоваться генеральскими привилегиями и обустраивать свой быт – он чувствовал себя так, словно забирает лучшие куски у других. В этом они с Татьяной были схожи. Впрочем, не только в этом.

– Коньяк будешь, хозяйка? – спросил, откупорив бутылку, Самойлов, когда все устроились на табуретках за самодельным столом, который Степан собственноручно сколотил из ящиков, а Татьяна покрыла красивой скатертью, которую повезло раздобыть на барахолке.

– Нет-нет! – замотала головой Татьяна.

– А что так? – Самойлов плеснул коньяк в подставленные Степаном армейские кружки. – Экая у вас посуда-то! Прям богемское стекло, – хохотнул он.

– Не пью я. – Татьяна невольно опустила взгляд на свой живот, который еще не был заметен. Это движение не ускользнуло от внимания Самойлова, он увидел его и сразу все понял.

– Брюхата, значит? Это хорошо, это дело, – одобрил Самойлов и с силой хлопнул Назарова по плечу. – А ты молодец, Степан Егорович, орел! Ну, ваше здоровье.

Выпил залпом, не вздрогнув и не закусив. Снова посмотрел на Татьяну и неожиданно прибавил:

– Рожай девку, хозяйка.

– Отчего же девку? – удивилась Татьяна. – Сейчас стране мальчики нужны – на фронте вон сколько мужчин полегло…

– Мальчишки к войне рождаются, – пояснил свою мысль Самойлов. – А с нас хватит войны…

Выпили еще по одной, закусили. Татьяна с мужчинами долго не оставалась – начало беременности она переносила нелегко, мучилась и токсикозом, и бессонницей. Попрощавшись, отправилась спать. И, как ни странно, в тот вечер быстро заснула и крепко спала. Словно принес ей Самойлов какую-то надежду. Вроде ничего особенного не сказал, но будто прочитал что-то сокровенное в ее душе.

А Степан с гостем сидели еще долго, ели, пили, вспоминали недавно отгремевшую войну. Им было о чем поговорить – хотя Самойлов и Назаров служили на разных фронтах, но оба прошли Великую Отечественную с первого дня до последнего и многое повидали. Так и разговаривали, пока на улице не стало светать.

– Буду я собираться, – сказал, наконец, Самойлов, кинув взгляд на окно. – Хорошо посидели, душевно. Даже легче как-то стало на душе. Вспоминали о тяжелом – но полегчало. Видимо, человек ты хороший. Не зря тебя судьба бережет. Такие, как ты, нужны. Стране нужны, жизни нужны. Чтобы преодолеть разруху. Чтобы все эти ужасы забылись. Чтобы наши дети не знали того, что пришлось пережить нам…

Тем временем проснулась Татьяна, тихонько проскользнула в ванную. А умывшись и приведя себя в порядок, вышла пожелать гостю доброго утра.

– Всю ночь сидели? – усмехнулась она.

– Да, было что вспомнить, – кивнул Самойлов.

Уже уходя и стоя в дверях, он проговорил:

– А быт-то тебе все-таки надо наладить, Степан Егорович, надо! Ну, ничего, мы этот вопрос решим. Я тебе так скажу: вывезли мы, браток, с Германии столько добра… Станции ломятся, в вагонах и мебели, и всего полным-полно. Дам-ка я, пожалуй, распоряжение, чтобы обустроили тебя, квартиру твою.

Назаров нахмурился. Ему не по душе пришлось предложение начальника – слишком хорошо помнилось, как и какой ценой добывалось это добро. Но Таня взяла его за руку и посмотрела так умоляюще, что он промолчал.

– Ну, значит, так и сделаем, – заключил Самойлов. – Завтра же напишешь заявление. Мол, так и так, приехал, живу, должность такая-то, работаю там-то, жена есть, ребенок скоро появится, а квартира не обустроена, нужна помощь. Прошу, мол, то-то и то-то. А лучше я тебе дам образец, по нему и заполнишь.

Похлопал по плечу. И, пошатываясь, пошел прочь. Открыл дверь на лестницу, где сидел на подоконнике, клюя носом, тот самый сопровождающий в кожанке – над пепельницей с кучей окурков и пустым стаканом из-под чая. Завидев начальство, охранник тотчас выпрямился, глаза засверкали, как будто бы и не спал совсем.

– Что ж, едем, браток, едем, – обратился к нему Самойлов. – А ты, я вижу, молодцом, хоть и ждал всю ночь.

– Обо мне хозяйка позаботилась, раза три чаю наливала. И харчей предлагала, да я отказался, у меня все свое с собой, – охранник показал на промасленную газету, в которой, очевидно, еще недавно были бутерброды. Человек опытный, он в который уже раз сопровождал своего начальника и знал, что если тот вечером едет к кому-то в гости, то легко может задержаться там до утра.

– Молодец, запасливый… – Самойлов обернулся к супругам, которые оба вышли на лестницу – проводить важного гостя. – Ну, бывайте, не поминайте лихом.

Еще долго в подъезде слышны были шаги и голоса. Начальник под хмельком был ласковым к своим подчиненным.

Дверь захлопнулась. Назаров с Татьяной обнялись.

– Думаешь, Самойлов выполнит свое обещание? – с надеждой спросила Таня. Ее раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, ей, как и Степану, все еще было неудобно пользоваться номенклатурными привилегиями, когда по всей стране голод и разруха… Но с другой – измучил неустроенный быт, отсутствие самого необходимого, которое особенно остро стало ощущаться сейчас, когда она забеременела.

– А как не выполнить? – отвечал ее муж, без особой, впрочем, уверенности в голосе. – Будем надеяться, что выполнит…

Конечно, им пришлось некоторое время подождать. Татьяна не решалась спрашивать у мужа, слышно ли что-то насчет обещания Самойлова, а сам Степан на эту тему молчал. И Татьяна уже начала потихоньку склоняться к мысли, что ничего не получится. Мало ли что говорил Самойлов в подпитии. Протрезвел – и забыл. Или сам Степан, который всегда был стоек в своих убеждениях, передумал и не стал писать заявление…

Но однажды субботним вечером в пустой квартире зазвонил телефон, и почти механический голос четко и ясно произнес инструкции. В понедельник, в шесть утра, Назаровым надлежало быть дома и встречать вещи.

В ночь накануне Таня так и не сомкнула глаз. Еще с вечера вся квартира была подметена, полы начисто вымыты и натерты. В отличие от многих людей их положения Назаровы домработницей не обзавелись – Татьяна справлялась с нехитрым хозяйством сама. Но сейчас она была беременна, и муж строго-настрого запретил ей самой елозить по полу с тряпкой и тем более поднимать тяжелые ведра с водой.

– Береги себя и маленького! – строго сказал он. – А убраться прекрасно может и лифтерша Катя, мы ей заплатим.

Татьяна хотела возразить – мол, что с ней станется-то, но передумала. Муж о ней заботится – не нужно ему препятствовать. Вместо возражений она тепло произнесла:

– Какой ты у меня все-таки… Генерал.

С тех пор Катерина и сделалась постоянной помощницей в доме Назаровых. Сама она была только рада этому: Татьяна относилась к ней хорошо, обращалась ласково, не как с прислугой, не командовала, не придиралась, всегда была вежлива и внимательна, никогда не повышала голоса и не забывала поблагодарить. Для Назаровых Катя стала почти членом семьи. Сама же Катерина видела в новой работе одни плюсы. И копейка в дом нелишняя, и продуктов ей время от времени давали, и хорошая одежда перепадала, если вдруг Татьяне по какой-то причине не подходила. И ходить далеко не нужно, все в том же доме, и работа не из тяжелых. В городской квартире хозяйничать – не то что поле жать. Всего делов-то, что убраться, подмести, пыль смахнуть, посуду и полы вымыть да уборную отдраить. В магазин особо ходить не нужно – большей частью продукты Степану спецпайком на работе выдавали. Так, разве что хлеба свежего купить да на рынок сбегать. Ну, и приготовить, конечно.

Готовила Катя хорошо, ее стряпню все хвалили. Даже обычная яичница или отварная картошка у нее получались почему-то вкуснее, чем у других. А какие она блины пекла – тонкие, прозрачные, солнце сквозь такой блин можно было рассмотреть. И пельмени лепила – никто так не умел. Мелкие, большинство хозяек никак таких не слепят, но сочные – пальчики оближешь… Так что хорошая помощница у Назаровых появилась, и они были ею очень довольны.

В назначенный день с половины пятого Таня была уже на ногах и ждала. А ровно в шесть началась кутерьма, которая длилась почти до полуночи. Солдаты заносили в квартиру мебель, деревянные ящики, какие-то коробки… На улице было сыро – поздняя осень, снег с дождем, слякоть. Паркет тут же затоптали, испачкали, засыпали обрывками бумаги, сеном, опилками. Но ни Катерине, ни Татьяне не жаль было мытых полов, они не переставали ахать, увидев очередной предмет мебели или заглянув в коробку.

Тане было радостно, как в детстве, когда она получала подарки в день рождения. Подарок приятнее, чем то, что родители покупают по твоей просьбе, – ведь никогда не знаешь наверняка, что окажется в заветном свертке. Так и теперь Татьяна с замиранием сердца рассматривала доставленное. А там чего только не было! Ковры и покрывала, фарфоровые вазы и статуэтки, роскошная посуда, серебряные столовые приборы, зеркала… А мебель, какую им привезли мебель! Вся добротная, из дуба, а то и красного дерева, красивая, точно из дворца или музея.

Самым заметным среди всех этих стульев и кресел, столов и столиков, комодов и тумбочек оказалась даже не роскошная кровать с инкрустацией, такая широкая, что даже высоченный Назаров легко мог бы улечься на ней поперек, а огромный шкаф. Метра в три, а то и больше шириной и высотой до потолка. Шкаф поместился только в самую большую комнату, которую Назаровы по провинциальной привычке называли залой, и занял всю стену. Думали даже, что придется подоконник обрубать, но вроде обошлось, впихнули.

Как-то так вышло, что солдаты, заносившие и расставлявшие мебель, не сразу придвинули шкаф вплотную к стене, а оставили промежуток примерно в полметра. Татьяна указала им на это, но Назаров возразил:

– Не надо, оставьте так. Пусть будет.

– Зачем тебе это, Степа? – удивилась жена.

– А для детей, – улыбнулся тот. – Ребята ведь всякие тайники и укрытия страсть как любят. Помню, мы мальчишками на дереве себе шалаши делали. А наши-то дети городскими будут расти, без шалашей. Так пусть тут, за шкафом, играют.

Татьяна только плечами пожала. С ее точки зрения, эта затея была странной, но раз муж так хочет… Пусть будет, места в квартире хватит.

Солдатики, кое-как расставив мебель и сложив ящики и коробки туда, куда указала Татьяна, собрались уходить, но хозяйка не могла отпустить их просто так. Велела Кате накормить всех супом и напоить горячим сладким чаем. Солдаты поначалу пытались отнекиваться, скромничали, но Татьяна никаких возражений не приняла – люди работали, старались, как же можно их голодными отпустить?

Еще, наверное, неделя, а то и дней десять ушло на то, чтобы все распаковать, рассмотреть, отмыть-отчистить и расставить. Кое-что даже оказалось лишним. Часть Назаров вернул назад, а остальное Татьяна отдала Кате. Дома у Тамары Яковлевны до сих пор сохранились подаренная ее матери горка для посуды и пара венских стульев.

Разобрав вещи, решили отпраздновать новоселье – сослуживцы Назарова несколько раз намекали, что неплохо было бы «обмыть» обновки. Степан с Татьяной решили, что позвать гостей – это неплохая идея. А заодно можно лично высказать Самойлову благодарность в неофициальной обстановке.

Всю пятницу Татьяна с Катей провели на кухне – готовили угощение, чтобы перед гостями не стыдно было. Катерина была за шеф-повара, а Таня у нее на подхвате: чистила сваренную в мундирах картошку, отделяла мясо от костей – на холодец, заворачивала в налистники начинку. Сколько-то уже готовых закусок Степан раздобыл в столовой на работе – готовили там не в пример общепитам, очень прилично. Но не будешь же одними казенными харчами дорогих гостей потчевать.

Гости оценили угощение по достоинству.

– Да за такой обед можно и все на свете забыть, – шутил Самойлов. – Ох, как готовит твоя хозяйка, повезло тебе, браток.

– Да я не одна, я с помощницей, – простодушно призналась Таня, кивая на Катерину.

– Я уверен – без твоего руководства так вкусно бы не получилось, – не сдавался Самойлов. – Но смотри, она еще и скромная какая! Золотая женщина.

Один из офицеров принес с собой гитару. Весь вечер пели фронтовые песни, Таня расчувствовалась и всплакнула.

– Может, хозяйка нам сыграет на пианино? – предложил Самойлов, у которого от выпивки снова на душе потеплело и все люди казались если не братьями, то хорошими приятелями. Но Татьяна отказалась, сославшись на то, что фортепиано еще не настроено.

Это отчасти было правдой. Как ни берег Назаров инструмент в дороге, он все же немного пострадал за время путешествия из Берлина в Москву. А пригласить настройщика все руки не доходили. Муж целыми днями был на работе, а у Тани пока не было еще никаких связей и знакомств.

Но однажды ситуация изменилась. После новоселья к Назаровым чаще стали заглядывать в гости соседи, и одна из соседок, жена знаменитого артиста из Художественного театра, увидела пианино и поинтересовалась у хозяйки:

– Танечка, вы играете на фортепиано? Прелестно! Я так люблю музыку…

– Да, я играю… – чуть запнувшись, отвечала Татьяна. – Вернее, играла до войны. Но инструмент расстроен, а найти хорошего настройщика сейчас так трудно…

– А у меня как раз есть хороший настройщик! – заявила соседка. – Да какой! Просто волшебник. Берет, конечно, дорого, но можно часть оплаты отдать продуктами. Записать вам его телефон?

– Конечно, я была бы вам очень благодарна! – отвечала хозяйка.

Проводив гостей, Татьяна взглянула на часы. Еще не поздно, нет и десяти вечера – вполне удобно позвонить. Она набрала номер, ей ответил приятный мелодичный баритон. Договорились о встрече, и через пару дней Катя уже открывала дверь генеральской квартиры настройщику. Внешне он был неприметен – маленького роста, худой, какой-то тусклый, невыразительный. Но едва лишь увидел инструмент, прикоснулся к нему, открыл крышку, как преобразился, глаза заблестели, невзрачное лицо сделалось одухотворенным и даже красивым.

Катерине и в голову не могло прийти, что настройка пианино – это, оказывается, такое мучение. Несколько часов по всей квартире слышались отвратительные, режущие ухо звуки, от которых нигде было не спрятаться. Но наконец эта какофония закончилась, и настройщик позвал Татьяну:

– Принимайте работу, – сказал он.

Татьяна тут же села за инструмент и сначала робко коснулась пальцами клавиш, а потом начала играть. Она ничего не забыла за время войны. Пальцы хоть и огрубели, но в них осталась прежняя ловкость. Чудесные звуки наполнили комнату, а благодарные зрители – Катя и настройщик как зачарованные стояли рядом и слушали.

– Повезло вам, отличный инструмент достался, – сказал настройщик, когда Таня перестала играть. – Дочку небось станете музыке учить?

– А с чего вы взяли, что у меня будет дочь? – удивилась Татьяна. – Мы с мужем надеемся, что родится мальчик.

– Так по животу ж видно. Он у вас круглый – значит, девочка. Когда пацан, живот острый бывает, огурцом.

– Вот и я то же самое говорю, – поддакнула Катерина, – а Татьяна Сергевна не верит.

– Верьте, верьте, – кивнул настройщик. – Я знаю, что говорю. У меня трое парней. И каждый раз у жены живот острый был.

– У вас три сына? – женщины взглянули на него с уважением.

– Было… – Он горестно покачал головой. – А теперь вот ни одного. Три похоронки пришло. Ни сыновей не осталось, ни жены, она не пережила горя. Всех детей забрала проклятая война…

Получив щедрую оплату как деньгами, так и дефицитными продуктами – консервами, какао, шоколадом, – настройщик ушел. Катя вернулась к своим хозяйственным делам, а Татьяна просидела за фортепиано до самого вечера. Она чувствовала, что ребенку, кто бы он ни был, мальчик или девочка, нравится музыка.

С того дня Таня садилась за фортепиано каждый день. При посторонних она к инструменту почти не подходила – совестилась, как сказала бы ее покойная тетка, но играла для себя и для единственной невольной слушательницы – домработницы. Раньше, если не считать гармошки да балалайки в деревне, где жила родня мужа, Катерина слышала музыку лишь по радио, а теперь научилась различать произведения и знала весь репертуар хозяйки. У нее было несколько любимых мелодий, которые она иногда просила Татьяну сыграть. Особенно нравилось Катерине вступление к «Лунной сонате», она каждый раз чуть не плакала, слушая его.

– Не буду я тебе больше Бетховена играть, – усмехалась Татьяна, поглядывая на домработницу. – Вон у тебя опять слезы…

– Да это ничего!.. – отвечала Катя, промокая глаза уголком фартука. – Зато как на душе светло!

Тем временем настал апрель, сделалось по-настоящему тепло. В Москве растаял снег, появилось много солнца и много улыбок на лицах переживших войну людей. Все с нетерпением ожидали первой годовщины Победы. Советские люди еще не знали, что уже через два года вождь отменит всенародный праздник, сославшись на непосильную для разоренной войной страны затратность как парадов войск и военной техники, так и остановки производства из-за выходного дня. 9 мая сделается обычным рабочим днем, и так будет продолжаться еще целых семнадцать лет.

Однако в том году народу еще дозволено было праздновать, и люди праздновали. В Москве, в столицах союзных республик, в Ленинграде, Сталинграде, Севастополе, Одессе гремели, расцветая в ночном небе многоцветными огнями, красочные салюты. Степан и Татьяна смотрели салют прямо с балкона и мечтали, как совсем скоро будут любоваться фейерверками уже втроем, с ребенком. Выйти погулять им в этот день не удалось. Татьяна была уже на последнем месяце и чувствовала себя совершенно измотанной – болела поясница, было тяжело дышать, да и толчки ребенка, первое время так радовавшие, становились все болезненнее.

– Скорей бы уже, сил нет терпеть, – вздыхала Татьяна, поглаживая огромный живот.

– Ну, уже немного осталось, – утешал Степан. – Родишь – отдохнешь.

– Какое там! – Таня с усмешкой поглядела на мужа. – Тогда-то самые трудности и начнутся. Маленький будет столько внимания и сил требовать… Особенно первый год. Пеленки, кормежка, зубки, плач по ночам…

– Ничего, справимся! – не унывал Степан. – Если уж мы войну пережили, то и эту заботу как-нибудь переживем.

– Ох, поскорее бы… Устала я уже. Как хочется уже снова стать прежней, стать собой. Ходить нормально, не выматываться, не чувствовать одышки… Туфли самой застегивать, наконец.

– Будто я плохо тебе туфли застегиваю, – в шутку обиделся Степан.

– Ты самый лучший муж, – заверила Татьяна. – Но не могу я чувствовать себя настолько беспомощной. Не привыкла…

К счастью, ждать и впрямь оставалось недолго. Ребенок появился на свет уже через три дня. И это была девочка – правы оказались в своих прогнозах настройщик и Катерина. Мать Тамары особенно гордилась своим предсказанием, а Татьяна немного побаивалась, что муж расстроится из-за того, что родилась дочь, а не сын. Но ее опасения оказались напрасны. Назаров был на седьмом небе от счастья.

– Знаешь, Катя, – делился он с домработницей, до блеска драившей квартиру к возвращению хозяйки из роддома, – я вот этого никогда не понимал – как можно такого ребенка хотеть, а такого не хотеть… Это ж твой ребенок, твоя кровинушка… Какая разница, мальчишка он или девчонка, белобрысенький или черненький… Да хоть – как там в фильме «Цирк»? – хоть розовенький в полосочку, хоть серый в яблочко! Меня когда спрашивают, кого, мол, хочешь, Степан Егорыч, сына или дочку, я всегда отвечаю: «Ребенка». А теперь Танюшка меня в записке спрашивает, не расстроился ли я из-за того, что у нас девочка, а не мальчик. Смешно даже!

Имя для дочери Назаровы выбрали быстро, назвали Ольгой – так звали покойную маму Татьяны. Степан души не чаял в своей Олечке, хоть и видел ее не слишком часто – у него было много работы, домой каждый день возвращался поздно, смертельно уставший. А чуть свет – снова на ногах, в восемь его уже дома нет, и не только в будни, но случалось, что и в выходные, и в праздники. Татьяну, конечно, это огорчало, но особенно переживать было некогда. Переложив все хозяйственные хлопоты на домработницу, она теперь занималась только ребенком и посвящала дочке все свое время, всю себя.

Второе послевоенное лето выдалось тяжелым, бо́льшую часть страны поразила жесточайшая засуха. Были и голод, и нужда, и болезни… Но генеральскую семью трудности затронули минимально. Татьяне не нужно было ни часами отстаивать в магазинах очереди за продуктами, ни рвать последнюю рубашку на пеленки, ни носить дочь на прививку в поликлинику, где измученные исхудавшие матери с кашляющими детьми, ожидая своей нескорой очереди, делились страшными историями, как в той или иной семье младенец умер от скарлатины или воспаления легких. У Назаровых была возможность и врача на дом пригласить, причем из лучших специалистов Москвы, и дефицитные медикаменты достать, и обеспечить нормальное питание как малышке, так и ее матери. Татьяна даже марлевые подгузники для дочки ни разу не постирала – этим занималась домработница. Так что первый год жизни Оли прошел на удивление легко.

Ни в ясли, ни в детский сад Назаровы отдавать дочь не хотели, Таня решила заниматься Олей только сама. Но очень скоро она поняла, что сидеть целыми днями с ребенком в четырех стенах ей скучно. Ей стало казаться, что она закисла, обабилась. Стоя перед зеркалом, она с грустью рассматривала свою располневшую после беременности и родов фигуру и жаловалась Кате, что совершенно утратила привлекательность. А что, если Степан начнет поглядывать на других женщин? Вон у него на работе их сколько! И не только уборщицы да буфетчицы, но и секретарши начальников, и даже специалистки отделов и начальницы из бывших фронтовичек. Есть молодые, есть постарше, но все ухоженные, уверенные в себе и зачастую одинокие, так как в послевоенное время на десять девчонок приходилось даже не девять ребят, а куда как меньше. Но при этом каждая из них надеялась все же устроить свое женское счастье.

Кому-то счастье нужно было устраивать, кому-то – не упускать. Татьяна начала заботиться о своей внешности и делала это куда старательнее, чем в юные годы. Да и возможностей у нее теперь было больше. Она шила платья у лучших московских портних, приглашала на дом модную парикмахершу, принимала ванны с травами или хвоей, делала маски для лица: огуречную, клубничную, овсяную, яблочную, лимонную – смотря по сезону – и каждый вечер мазалась самодельным кремом на основе сметаны, рецепт которого ей дала знакомая оперная певица.

И все равно Татьяна была собой недовольна. Не хватало чего-то, какого-то увлечения, какого-то дела, которому можно было бы себя посвятить, быть полезной обществу, быть значимой для себя самой. Ребенок отнимал много сил, но чем взрослее становилась Оля, тем больше у Тани появлялось свободного времени и тем чаще она задумывалась о том, что нужно чем-то заняться. Только она не знала чем. О работе не могло быть и речи, не было тогда принято, чтобы генеральские жены работали. Опять же ребенок маленький… Да и где работать-то? В больнице медсестрой? И жалко, очень жалко было огрубевших рук. Если бы руки были прежними, можно было бы продолжить заниматься музыкой, а так…

Чтобы как-то отвлечься, Татьяна начала ходить по концертам, театрам и музеям, и это ее по-настоящему увлекло. Как-то сами собой завязались нужные знакомства, в доме стали появляться интересные люди. Художники звали Назаровых на свои выставки, писатели дарили авторские экземпляры книг, актеры приглашали на спектакли со своим участием. Жизнь стала интересной, и Татьяна почувствовала себя по-настоящему счастливой. С радостью она делилась всеми новыми открытиями и впечатлениями со Степаном, и если он был не слишком уставшим, по вечерам обязательно волокла его «в люди».

Что касается Степана, то новое увлечение жены рождало в нем двойственное чувство. Конечно, ему нравилось видеть Татьяну радостной и воодушевленной – но ее новые знакомые вызывали у него тревогу. В силу своего положения Назаров слишком хорошо понимал, насколько опасно в Советском Союзе быть представителем творческой профессии. Одно неверное слово или чей-то донос – а завистников в этой среде немало – и все, на судьбе литератора или художника можно ставить крест. Угроза распространялась не только на него и его семью, но и на всех, кто их знал, кто с ними дружил или даже просто общался с ними. В один вечер могли арестовать неугодного поэта или драматурга, в другой уже вызывали «для беседы» тех, с кем тот поддерживал контакты. Это касалось далеко не только творческих людей. Все, кто занимал руководящие должности, тоже, как сказали бы сейчас, входили в группу риска, и Степан Егорович не мог этого не понимать.

– Может, нам еще ребенка завести, а, Танюша? А то и двоих… – спрашивал он у жены.

– Да, сынишки нам не хватает, – соглашалась Татьяна.

Однако со вторым ребенком так ничего и не получилось. И всю свою любовь и заботу супруги отдавали единственной дочери.

* * *

Меркулов заслушался Тамару и потому особенно удивился, когда рассказчица вдруг прервала историю.

– Про Ольгу я так подробно рассказать не смогу, – словно извиняясь, проговорила Тамара. – В это время моя мама у Назаровых не работала – у них с отцом неожиданно родилась я.

– Как жаль, – покачал головой Вилен. – Такая интересная история прерывается…

Меркулов хотел таким образом сказать комплимент своей собеседнице, выразить восхищение ее мастерством рассказчицы – но Тамара, очевидно, не совсем правильно его поняла. Она на минуту задумалась, а потом улыбнулась.

– Слушайте, а у меня есть идея, как вам помочь! – просияла она. – Тут неподалеку живет моя знакомая, Мария Альбертовна. Она из обрусевших испанцев. Ее отец переехал в Советский Союз во время гражданской войны в Испании, воевал в Великую Отечественную и был женат на русской. Но Мария все равно считает себя испанкой. Так вот, эта Мария, она меня старше на шесть лет, в детстве была задушевной подругой Оли Назаровой, они в школе за одной партой сидели. Хотите, я ей позвоню?

– А это удобно? – засомневался Вилен. Интуитивно он чувствовал, что история «того самого» шкафа еще только начинается, и был совсем не против, если появится еще один рассказчик. Тем более рассказчица.

– Да почему же нет? – улыбнулась собеседница. – Думаю, Мария, как и все мы, будет только рада вспомнить добрые старые времена. Надо только решить, как нам встретиться.

– Знаете что, Тамара Яковлевна, – предложил Меркулов. – У меня тут возникла идея. А что, если нам втроем сходить в кафе? Я приглашаю. Если хотите, могу встретить вас с Марией, где вам будет удобно, и отвезти на своей машине. Тут неподалеку, на Петровке, есть чудесное местечко, я его очень люблю. Там уютно, мало народу, а главное, тихо, нет этой жуткой, орущей во всю глотку музыки, как во многих других заведениях. У них отличный выбор оригинальных салатов и десерты замечательные… А? Как вы на это смотрите?

– Ну что вы такое придумали, вот еще, на кафе деньги тратить, там же цены, наверное, космические! – смутилась консьержка.

– Но послушайте, Тамара Яковлевна, – стал настаивать Меркулов. – Вы мне уделили столько времени, и дальше я надеюсь отнять у вас не меньше. Я человек деловой, понимаю цену этому самому времени и чувствую себя вашим должником. Позвольте сделать вам приятное, отблагодарить хоть немного. Тем более Мария Альбертовна, о которой вы говорите… Не здесь же нам с ней беседовать!..

Тамара Яковлевна на минуту задумалась. По ее простому открытому лицу ясно читалось, что ей очень хочется «выйти в свет», но она боится, как бы в этом предложении не крылся какой-то подвох. Немного поколебавшись, женщина, наконец, произнесла:

– Я позвоню Марии Альбертовне. Если она пойдет, то и я составлю вам компанию.

Она вытащила из ящика стола растрепанную записную книжку, отыскала нужную страницу, придвинула к себе стоявший на столе стационарный телефонный аппарат и набрала номер. К удовольствию Меркулова, русская испанка оказалась дома и после довольно-таки продолжительных переговоров и расспросов, кто, что и зачем, согласилась принять его предложение.

Закончив преувеличенно любезный разговор, консьержка повесила трубку и сообщила:

– Мария завтра вечером свободна. Она сказала: очень хорошо, что вы заинтересовались Назаровыми, это была во всех отношениях достойная семья.

– Что ж, я очень рад, что вы любезно согласились еще потерпеть мою компанию, – улыбнулся Меркулов.

– Что вы, Вилен Петрович! – Тамара даже слегка возмутилась. – Нам будет очень приятно.

Вскоре после этого в кармане пальто Меркулова зазвонил сотовый – водитель грузовой машины сообщил, что подъезжает. Вилен обменялся со своей новой знакомой номерами телефонов (она дала ему свой домашний и рабочий телефон, он – и домашний, и мобильный), как можно более галантно простился с Тамарой и отправился хлопотать насчет шкафа.

Он проследил, чтобы грузчики аккуратно вынесли и загрузили в машину трофейный (теперь в этом уже можно было не сомневаться) гардероб, встретил его у себя в мастерской, осмотрел уже гораздо внимательнее и остался доволен. Для своего «возраста» шкаф был в очень хорошем состоянии, привести его в порядок будет совсем несложно. Вилен взялся составлять план реставрационных работ, но мысли его то и дело перескакивали на другой предмет – на сегодняшнее неожиданное знакомство и завтрашнюю встречу. Скромный и милый образ Тамары то и дело возникал перед ним, заставляя отвлекаться от дел.

Что греха таить – Вилен Петрович был благополучен, но не был счастлив. И это казалось несправедливым, неправильным, неудачным стечением обстоятельств – ведь Меркулов всегда был и оставался неплохим человеком. Во всяком случае, с женщинами он всегда вел себя как порядочный человек. Да и во всем остальном тоже особенно не в чем было себя упрекнуть. Свое не вполне честное начало бизнеса компенсировал тем, что занимался благотворительностью. Делал он это тихо, без лишнего шума и кривляний перед прессой – просто помогал тому, кто в этом действительно нуждался. На свои деньги привел в порядок площадку детского сада в близлежащем поселке, регулярно спонсировал покупку оборудования и медикаментов для местной больницы и лично полностью оплатил лечение нескольким знакомым знакомых, кому требовалась дорогостоящая операция. Такие люди постоянно находились, поскольку круг общения у Меркулова был довольно широк – многочисленные клиенты, партнеры по бизнесу, далекие приятели и близкие друзья… Среди его знакомых было немало женщин, некоторые из них были Вилену симпатичны, но как-то так вышло, что ни с одной из них у него не завязались близкие отношения. Личная жизнь почему-то у него совсем не складывалась. Как развелся с женой одиннадцать лет назад, так новой семьи и не создал.

Приятели подшучивали над ним по этому поводу, ведь свободных женщин за пятьдесят гораздо больше, чем мужчин, – выбирай не хочу. А Вилка, как шутливо называли его друзья, все неженатиком ходит. И ладно, если бы это было его жизненной позицией, осознанным выбором! Будучи уже пожилым человеком, Меркулов очень хотел семейного тепла, и если не детей (какие дети в его возрасте, даже усыновить не разрешат), то хотя бы приятную и понимающую спутницу жизни. И все же оставался одиноким. Особенно было тяжело ощущать это одиночество в праздники, которые практически все знакомые отмечали со своими семьями, супругами, детьми. В такие дни Меркулов старался загружать себя работой, а вечером, выпив легкого вина и посмотрев хороший фильм, побыстрее отключиться, чтобы пустое пространство его вроде бы благополучной жизни не так давило тишиной.

Засыпая, Вилен с удовольствием думал о завтрашнем дне и предстоящей встрече с симпатичной Тамарой Яковлевной и пока еще незнакомой ему Марией. Они пойдут в кафе, с удовольствием там посидят, женщины расскажут ему продолжение заинтересовавшей его истории шкафа – Меркулов догадывался, что ему предстоит услышать еще много любопытного. А потом, кто знает, может быть, с одной из этих женщин он встретится еще раз-другой и, глядишь, у них что-то завяжется…

Наутро Вилен чувствовал себя бодрым и свежим, даже как будто помолодевшим. Ни одна из уже ставших привычными болячек сегодня его не беспокоила. Он даже проснулся раньше обычного. Вилен годами приучал себя к дисциплине, ложился всегда в десять и вставал в семь – давняя привычка, которой он очень гордился. Распорядок его дня был выверен, как швейцарские часы. А тут его словно что-то подбросило еще до звонка будильника – разбудил то ли запах весны из приоткрытого окна, то ли ощущение полноты жизни… Вилен не знал, что именно подняло его в такую рань, но это явно было что-то приятное.

Он постарался быстрее закончить с делами и выехать пораньше, чтобы дамам не пришлось его дожидаться. Теоретически застрять в пробке ему не грозило, поскольку машина должна была двигаться в противотоке – но кто знает, как оно повернется… московские улицы непредсказуемы.

К вечеру сделалась холоднее, поднялся небольшой ветер. Меркулов встретил идущих под руку приятельниц у двери ресторана, поздоровался и, галантно поклонившись, пригласил пройти внутрь.

Ему действительно нравился этот ресторанчик, оформленный в винтажном стиле. Здесь было дороговато, но уютно и немноголюдно, а спокойная музыка середины минувшего столетия звучала тихо, не мешая посетителям разговаривать и не заставляя их повышать голос.

Войдя в ресторан, Меркулов испытал минутную неловкость. Нужно было помочь дамам снять шубки, и он не сразу решил, за какой из дам первой поухаживать. Выручил гардеробщик, сделавший шаг навстречу Тамаре Яковлевне. Та благодарно улыбнулась, а Меркулову оставалось помочь снять шубку Марии.

Он сразу обратил внимание, насколько разные эти две женщины. По словам Тамары, Мария была старше ее на шесть лет, то есть почти ровесница Вилена, – но при этом она великолепно выглядела и казалась моложе своей приятельницы. Умело наложенный макияж, элегантная короткая стрижка и очки в модной оправе. В отличие от пухленькой Тамары, одетой в скромное темно-серое платье с брошью у ворота, худощавая Мария была облачена в стильный брючный костюм сочного лилового цвета, а на ее шее был красиво повязан шарфик с ярким узором.

Столик с удобными мягкими диванчиками был зарезервирован заранее. Дамы расселись, полистали меню, поохали над ценами. Вилен, как этого требовала ситуация, уговаривал спутниц не стесняться.

– Поверьте, девушки, вы меня не разорите, даже если закажете все меню от корки до корки, – заверил он. Обращение «девушки» Тамаре и Марии понравилось, они заулыбались, и по этим улыбкам сразу стало легко представить, как обе они выглядели в юности.

Наконец, трудный выбор был сделан, заказали легкий ужин и по бокалу хорошего вина. Когда официант отошел от их столика, Мария повернулась к Меркулову.

– Так вы хотите, чтобы я рассказала вам об Оле Назаровой? – осведомилась она. – А что конкретно вас интересует?

– Все, – не задумываясь, ответил он. – Вся ее жизнь, вся судьба. Как вам уже сказала Тамара, все началось с большого шкафа… Но сейчас мне хочется узнать не только его историю, но и всю историю семьи Назаровых. Чем подробнее, тем лучше.

При упоминании о шкафе обе женщины почему-то сначала нахмурились, потом переглянулись.

– Ну, про шкаф вам, пожалуй, Тамара расскажет, – проговорила после паузы Мария. – А про Оленьку с удовольствием расскажу я. Мы с ней крепко дружили, с первого до десятого класса за одной партой сидели. Вы ведь, наверное, помните, что раньше раздельное обучение было? Мальчики учились в одних школах, девочки – в других.

– Помню, конечно, – кивнул Вилен. – Мне десять лет было, когда вышло постановление объединять школы. Помню, наш класс тогда разделился на две группы – одни даже рады были слиянию, зато другие ни в какую не хотели учиться вместе с девчонками, кое-кто даже хотел школу бросить…

– А вы, Вилен Петрович, в какой группировке состояли? – Тамара Яковлевна улыбнулась не без лукавства.

– Я держал нейтралитет, – с усмешкой отвечал Меркулов.

– У нас такого не было, – покачала головой Мария. – Может, потому, что мы были поменьше.

– Да и все-таки девочки, – поддакнула Тамара. – Девочки обычно и ведут себя в школе лучше мальчишек, и учатся успешнее. Вот вы с Олей, насколько я знаю, обе отличницами были.

– Ну, я-то в круглых отличницах никогда не ходила, – тут же возразила Мария. – У меня и четверок много было, даже и в четверти, случалось, что и тройки попадались. А Оля – та да, училась очень хорошо.

Глава третья

Барышня и хулиган

В детстве дочка Назаровых только радовала – росла скромной, послушной и прилежной. И к первому классу оказалась более чем подготовленной: Татьяна ее и считать научила, и читала Оля бойко, и буквы сама карандашиком выводила – правда, пока еще печатные. При приеме в школу учительница даже головой покачала: девочка перегнала программу. Как бы это не вышло боком…

– А что такое? – удивилась и забеспокоилась Татьяна.

– Ну как «что»? Привыкнет, что ей все легко дается, будет скучать на уроках, разболтается, потом не соберешь. Вам придется за этим проследить.

– Проследим обязательно! – заверила Татьяна.

И слову своему осталась верна, все младшие и средние классы пристально следила за тем, чтобы дочь хорошо училась, не ленилась делать домашние задания, не пропускала то, что ей неинтересно. И лишь немного отпустила вожжи, когда поняла: дочку уже не нужно так тщательно контролировать, она сама себе теперь самый строгий и требовательный надзиратель.

Школьную форму для Оли, как и для всех девочек ее круга, шили на заказ. Темно-коричневое шерстяное платье с нарядным белым воротничком и манжетами, чаще всего кружевными, и фартуком – в обычные дни черным, по праздникам – белоснежным.

Накануне первого сентября, когда Оля пошла в первый класс, Степан с Татьяной устроили праздник, им хотелось сделать этот день для своего единственного ребенка радостным и незабываемым. Накрыли роскошный стол, позвали друзей и знакомых, Оле подарили заграничную куклу, которая умела закрывать глаза и говорить «мама», а также много вещей, необходимых для школы: новенький, остро пахнущий кожей портфель, стопку тетрадей в клетку и в косую линейку, пачку розоватой бумаги, чтобы оборачивать в нее учебники, красивую ручку-вставочку и коробочку перьев к ней, пузатую чернильницу, деревянный пенал, заграничный ластик, наполовину красный, наполовину синий, и набор цветных карандашей. Далеко не каждый первоклассник в середине пятидесятых мог похвастаться таким богатством, большинство были «экипированы» куда скромнее.

В то время специальных элитных школ для детей сливок общества еще не существовало. Недалеко от дома, в здании, окна которого смотрели на тихий переулок, учились и генеральская дочь Оля, и Мария, чьи родители были простыми инженерами, и какая-нибудь Нюра Кочеткова, мать которой мела улицу перед школой, а отца не имелось вовсе. Оле, которая никогда не ходила в детский сад и общалась в основном только с детьми друзей семьи, было очень нелегко влиться в подобный разношерстный коллектив. Может быть, именно поэтому она так сильно привязалась к Марии, более бойкой и уверенной. Девочек посадили за первую парту, на переменках они тоже были вместе, ходили по коридору, держась за руки, и иногда случалось, что Марии приходилось заступаться за свою новую подругу, когда ту пытался обидеть кто-то из одноклассниц. А та в ответ помогала Марии с учебой. Чтобы не огорчать родителей, Оля старалась получать только пятерки. И в младших классах нередко могла утром прийти заплаканная просто из-за того, что, по ее мнению, недостаточно хорошо подготовилась к уроку.

Общались девочки в основном в школе – у Оли было мало свободного времени, и Мария не сразу сумела понять почему. Однажды в каникулы подруга все-таки зашла к ней в гости, с удивлением и любопытством осмотрела их единственную комнату (семья Марии жила в коммуналке), а потом спросила:

– А где же у вас фортепиано?

– У нас его нет, – спокойно ответила Мария.

– Как это так? – изумилась Оля. – А как же ты занимаешься музыкой? Как готовишь уроки для музыкальной школы? Наверное, ты играешь на скрипке?

– Нет, – покачала головой Мария. – Я ни на чем не играю. Мне медведь на ухо наступил. Я даже когда по радио песню слышу, не могу узнать, что за песня, пока слова не запоют.

– С ума сойти, ты не занимаешься музыкой!

На лице Оли явно читался вопрос «неужели так бывает?». Для нее тот первый визит в гости к подруге стал настоящим откровением. До этого момента маленькая Оля была уверена, что все дети живут так же, как она, – ходят не только в обычную, но и в музыкальную школу, изучают историю музыки, нотную грамоту и тому подобные дисциплины, занимаются сольфеджио и каждый день, и в будни и в праздники, обязательно играют по три часа. И вдруг выяснилось, что, оказывается, у других детей все иначе!

Наверное, уже тогда Оля поняла, что не любит музыку. Ну, или, по крайней мере, впервые задумалась об этом. Однако тогда мысль отказаться от музыки ей и в голову не приходила. Больше всего на свете Оля боялась огорчить родителей. В отличие от подавляющего большинства других детей дома ее не наказывали, не то что не били, но даже не ругали, не ставили в угол, не лишали прогулок и сладкого. Но стоило девочке провиниться, мама расстраивалась так, будто случалась настоящая трагедия. И Оля, рыдая горючими слезами, умоляла Татьяну: «Только папе не говори!» Ей казалось, что когда отец, придя со своей столь важной и ответственной работы, узнает, какая плохая у него дочь, произойдет что-то из ряда вон выходящее и совершенно ужасное. Например, папа навсегда перестанет ее любить. Так что Оля продолжала старательно заниматься музыкой и школьными уроками – лишь бы родители были ею довольны.

Первый год подружки проучились в женской школе, а на второй их «слили» с мальчишками. Для девочек этот опыт оказался очень важен. Во многом, в том числе и потому, что они стали замечать, насколько же все люди на свете разные, как сильно отличаются их поведение, интересы, взгляды, ценности и образ жизни.

Однажды в праздничный день Мария была в гостях у Назаровых и стала свидетельницей разговора отца и дочери. Оля спросила у папы, почему другие люди живут не так, как они. Ютятся в коммуналках с одним туалетом на всех, не ездят на персональной машине, ходят в старой одежде и могут позволить себе конфеты только по праздникам. Почему так? Они что, хуже, чем он? Или меньше работают?

Услышав такие слова, Степан Егорович нахмурился.

– Никогда так не говори, Ольга! – строго сказал он. – В советской стране все люди равны, никто не лучше и не хуже. Просто пока мы еще не оправились от войны и на всех всего еще не хватает. Вот построим коммунизм – тогда у каждого будет и отдельная квартира, и машина, и конфет вдоволь, и всего остального. А пока у тебя есть что-то, чего нет у других, ты обязана вести себя достойно. Быть скромной, не кичиться, не хвастаться, не унижать других своим преимуществом. Все, чего мы с матерью добились, – добились своими руками, своим усердием, своим умом. С неба не свалилось. Но как у восточных людей считается стыдным набрасываться на еду с жадностью, каким бы ты голодным ни был, так и у нас в народе нехорошо нос задирать, если тебе удалось больше, чем кому-то другому. Вести себя нужно так, будто твои достижения для тебя не доблесть вовсе, а что-то обычное. Поняла?

– Поняла, – задумчиво кивнула Оля.

Этим наставлениям родителей она следовала всю жизнь. За годы дружбы Мария ни разу не столкнулась ни с высокомерием приятельницы, ни с пренебрежением. Оля всегда делилась с ней всем, что имела, – но делала это так естественно, что Марии бы и в голову не пришло воспринять купленное подругой мороженое или подаренный ею шарфик как подачку.

К средней школе Ольга так и не сошлась близко ни с кем в классе, кроме Марии. Русская испанка продолжала оставаться единственной подругой, с остальными ребятами у Оли были лишь хорошие отношения, не больше. Но все изменилось в шестом классе, когда учительница велела сильным ученикам взять шефство над отстающими, сама распределила, кто кому будет помогать, и не разрешила меняться, как ее ни просили. Марии тогда досталась в подшефные дочка дворничихи Нюра Кочеткова, а Оле – Мишка Архипов, первый хулиган не только в классе, но, пожалуй что, во всей школе. После того как огласили списки, Оля испугалась и чуть не расплакалась, но поделать было уже ничего нельзя.

Надо сказать, что личностью этот Мишка был весьма приметной. В школу он пошел позже всех, только с восьми лет, да еще ухитрился дважды остаться на второй год, в четвертом классе и в пятом. Так что теперь ему было уже пятнадцать – в то время как большинству его однокашников не исполнилось и тринадцати. К тому же Мишка для своих лет был хорошо развит физически, высок, силен и, что нельзя было не признать, довольно красив. На него уже заглядывались девушки, многие из которых были даже старше.

История семьи Архиповых была типичной – отец погиб на войне, мать работала в прачечной. Однако от ее копеечной зарплаты Мишка не зависел, деньги на кино, «Беломор» и прочие жизненные удовольствия у него всегда водились. Где он их брал, подруги могли только догадываться. Поговаривали, что Мишка состоит в какой-то уличной банде. Возможно, это и было правдой, во всяком случае, финский нож он в кармане носил всегда.

Самое интересное, что глупым, недалеким и тем более недоразвитым, как та же Нюра Кочеткова и большинство отстающих учеников, Мишка не был. Даже напротив – соображал он неплохо, и память у него была отличная. При других обстоятельствах он мог бы вполне прилично учиться, да только не хотел этого, не считал нужным тратить время на занятия, когда можно было посвятить его чему-то куда более интересному. Он и в школу-то ходил от случая к случаю, только в те дни, когда скучал и не знал, куда себя деть. А из всех уроков признавал только историю, преподаватель которой, фронтовик, сильно прихрамывавший на левую ногу, умел настолько интересно рассказывать о былых временах, что никаких книг, никакого кино было не надо. Только этого учителя Мишка уважал и вел себя с ним вежливо, других же он ни во что не ставил, мог нагрубить им или без разрешения выйти из класса прямо посреди урока.

Вот такой подшефный достался Оле, скромнице и отличнице. Конечно, Оля сначала испугалась и заволновалась. Однако не отступилась.

На первое занятие после уроков с отстающими Мишка явился исключительно из любопытства, но делать ничего не стал. Сидел, развалясь на стуле, острил, сам смеялся своим шуткам, поддразнивал Олю и наотрез отказался решать задачи по математике. Тем не менее пришел и на второе занятие, и на третье. А на четвертом вдруг предложил Оле что-то вроде сделки. Он, так и быть, сделает упражнения по русскому – а она за это сходит с ним в кино. Оля возмутилась, покраснела до слез. Потом оглянулась по сторонам, не слышал ли их еще кто-то из сидящих за другими партами шефов и подшефных… И согласилась. Впервые в жизни соврала родителям, что завтра придет поздно еще из-за одного дополнительного занятия, а сама отправилась в кино в компании первого хулигана школы.

Они посмотрели знаменитых «Королевских пиратов», как назывался в российском прокате голливудский фильм «Морской ястреб». Фильм произвел на Олю неизгладимое впечатление. Раньше она не видела ни этой картины, ни других подобных – родители считали, что приключения девочке будут неинтересны, а «про любовь ей еще рано». Однако сама Оля была иного мнения и пришла в восторг от главного героя, благородного пирата и романтического красавца. Она тут же по уши влюбилась, правда, сама не поняла, в кого – то ли в персонаж, то ли в актера, исполнявшего главную роль, то ли в своего одноклассника, который пригласил ее на фильм.

С того первого, но далеко не последнего совместного похода в кино и началась дружба генеральской дочки-отличницы со второгодником. Оля считала, что на самом деле Миша совсем не глупый и не хулиган, она была уверена, что в душе он хороший и добрый, просто попал в дурную компанию – но ей мало кто верил, разве что Мария, и та с оглядкой. Впрочем, по отношению к Ольге Миша и правда вел себя достойно. Конечно, он не полностью исправился, такого не бывает, но, по крайней мере, стал чаще появляться на уроках и выполнять домашние задания. Через два года он с грехом пополам окончил восьмилетку, и учителя свободно вздохнули, избавившись от проблемного ученика.

Однако и после того как Миша покинул стены школы, их дружба с Олей не прекратилась. Они продолжали общаться. Она носила ему приключенческие книги из родительской библиотеки и старалась внушить мысль, что ему нужно отнестись серьезнее к своей жизни. Мишка принимал заботу подруги снисходительно, взамен одаривал ее своей опекой, встречал по вечерам из музыкальной школы и провожал до дома. Все хулиганы округи боялись даже посмотреть в ее сторону – знали, что в ином случае им несдобровать, влетит от Архипа под первое число.

Что до родителей Ольги, то первое время они не видели в этой дружбе ничего плохого. Они знали лишь, что их дочь вместе с другими лучшими учениками класса шефствует над отстающими – но понятия не имели, насколько далеко зашло это шефство. И даже когда соседки стали нашептывать Татьяне, что Олю слишком часто видят по вечерам с Мишкой, та сперва не слишком встревожилась. Ну, провожает мальчик девочку из музыкальной школы домой – и хорошо, так даже спокойнее. Миша – не такой уж плохой парень, симпатичный, неглупый. А в том, что безотцовщина, он не виноват, время такое… Однако чем старше становилась Оля, тем все больше стала тревожить маму ее дружба с Мишей. Оле сначала мягко, потом уже более настойчиво стали намекать, что общение с таким человеком ни к чему хорошему не приведет. Однажды, когда Татьяна застала поздним вечером Олю и Мишу в темной подворотне, где они держались за руки и прижимались друг к другу лбами, как герои фильма «Верные друзья» в финале картины, в благородном семействе случился грандиозный скандал. Родители выступили единым фронтом, убеждая дочь, что в ее годы надо думать об учебе, а не о парнях – тем более с такой сомнительной репутацией, как у Архипова. Которого даже в армию не призывают, поскольку у него были приводы в милицию. И раз до окончания учебного года осталось всего несколько дней (дело происходило в конце мая), то сразу же после этого Ольга отправится на дачу.

Пятнадцатилетняя Оля, как водится, поплакала, пообижалась на родителей, пожаловалась подружке на несчастную судьбу, но на дачу поехала и за лето успокоилась. А Мишка за время их разлуки ухитрился уже не отделаться одним только приводом в милицию, а был арестован за драку, осужден и отправился в тюрьму. А отсидев, домой уже не вернулся. Говорили о Мише Архипове разное: одни считали, что он подался куда-то на Север или на Дальний Восток, другие уверяли, что он окончательно встал на кривую дорожку и с тех пор так и мотается по тюрьмам.

Оля о Мише известий не имела и больше никогда его не видела. Но воспоминания о нем сохранила на всю жизнь. Что-то Мишка изменил в ней все же, оставил какой-то след в душе.

Пришло время Ольге получать аттестат зрелости. До того момента вопрос о выборе профессии в семье даже не обсуждался – никто, во всяком случае никто из взрослых, не сомневался, что после школы Оля будет поступать в консерваторию. Это было заветной мечтой Татьяны, которая днем и ночью грезила, что дочь станет пианисткой, – ей помешала война, дочери же уже не будет никаких помех. У Оли был настоящий талант и великолепная техника, абсолютный слух – музыка была ее призванием. Когда дочь играла на фортепиано, Татьяна закрывала глаза и уносилась в своем воображении в будущее. Ей виделись концертные выступления знаменитой пианистки Ольги Назаровой, полные залы, аплодирующие стоя зрители, цветы, афиши, международные гастроли… Оля ее никогда не разочаровывала. Другие девочки скакали через прыгалки и гоняли по «классам» жестянку из-под ваксы, она же играла гаммы, будто и не слыша веселых голосов, доносящихся со двора через открытые окна.

Время шло, подруги росли, бегали в кино, в драмкружки, мечтали стать актрисами – Оля играла сложные этюды. Затем девочки повзрослели, стали встречаться с парнями, начались первые влюбленности, свидания, танцы и поцелуи – а Оля готовилась к выпускному экзамену в музыкальной школе. И лишь сдав его на «отлично», вдруг заявила родителям, что поступать в консерваторию не собирается и хочет прожить собственную жизнь, а не ту, о которой мечтала ее мать, но не сумела прожить.

Татьяна плакала, не могла понять – каким ветром принесло эту напасть. Оля всегда была такой послушной и тихой… Неужели все-таки сказалось влияние этого бандита Мишки?

Степан пытался успокоить жену, но видно было, что он и сам выбит из колеи неожиданным сообщением дочери. Как же так? Только вчера все было ясно, продумано, четко распланировано – и вдруг…

Оля стояла опустив голову, но во взгляде не было раскаяния. Родителей она любила всей душой, и ей нелегко далось решение выступить против идеи Татьяны насчет того, как именно должна сложиться жизнь ее дочери. Но в то же время что-то не только изнутри, но и извне подталкивало Олю к действиям. В то время в воздухе действительно что-то витало, передавалось от человека к человеку; это было еще легкое дуновение, самое-самое начало того ветра перемен, который в конце концов вырос до урагана и разрушил колосса, гордо именовавшегося нерушимым союзом и великой державой. Уже вовсю шла «хрущевская оттепель», и не за горами был «Митинг гласности» на Пушкинской площади, ставший чуть ли не первым в социалистической истории открытым выражением политической активности.

В те годы Ольга по молодости лет еще не готова была противостоять общественному строю. Но уже тогда тихая и послушная девочка дозрела до бунта внутрисемейного. И эта решимость в ней оказалась достаточно прочной, чтобы выстоять перед слезами матери. Оля всегда ее жалела, всегда ей уступала. Но сейчас – не могла. И в конце концов, разве мать не желает своему ребенку – в первую очередь – счастья? А как можно быть счастливым, если не занимаешься любимым делом?

– Но какое же дело у тебя любимое? – огорченно вздохнула Татьяна.

– Я хочу быть ученым. Мне нравится наука. Химия, – выпалила Ольга.

– Но это же… скучно! – удивилась Татьяна.

– Нет, это не скучно! – горячо возразила Оля. – Это – мое. Пойми, мама, я никогда не чувствовала, что у меня настоящий талант. Я училась музыке лишь потому, что этого хотела ты. Мне нравятся некоторые вещи, возможно, я еще буду играть. Но только в свободное от работы время, в качестве хобби. Я не хочу делать музыку своей жизнью! Мне интересно совсем другое. Наука не скучная, она… серьезная. И очень-очень нужна сейчас нашему обществу, нашей стране! Ведь мы живем в эпоху великих открытий! Подумай – не так уж давно, в вашем с папой детстве, освоение космоса или телевидение казались сказкой, никто не верил, что такое возможно. А сейчас люди мечтают о космосе, а телевизор скоро будет в каждом доме. И химия сейчас важна, как никогда. Будущее за органической химией, за полимерами. Представь: еще немного – и нигде на Земле, даже в самых отсталых странах, не будет голода, потому что за производство продуктов будет отвечать химия, а не сельское хозяйство. Именно этим я хочу заниматься! А не музыкой.

Татьяна, выслушав дочь, с горечью всхлипнула. Повисла напряженная пауза, которую неожиданно прервал Степан Егорович.

– Танюшка, а дочка, пожалуй, права, – проговорил он. – Каждый человек имеет право на собственную жизнь, а не на ту, которую придумали ему родители. Тем более когда этот выбор – не минутная блажь, а осознанное решение.

Татьяне до боли в сердце было жаль своих надежд, связанных с великим музыкальным будущим Оли, но с ее доводами и поддержкой Степана она ничего сделать не могла. Пришлось уступить. Оставалась слабая надежда, что Оля, которую в семье привыкли считать гуманитарием, провалит вступительные экзамены в институт. Но надежда не оправдалась, Ольга с первой же попытки поступила на химический факультет МГУ. И когда начала учиться, то и родителям, и ей самой стало понятно – она действительно нашла свое призвание.

* * *

– Вот такой она была, моя подруга Оля Назарова… – задумчиво проговорила Мария Альбертовна и поднесла бокал к губам. – Вы правы, Вилен, это действительно отличное вино.

– Рад, что не разочаровал вас, – улыбнулся Меркулов.

– Надеюсь, что и я вас не разочаровала, – ответную улыбку Марии вполне можно было назвать кокетливой. – Ведь то, о чем я рассказываю, пока не имеет никакого отношения к интересующему вас шкафу.

– Да и бог с ним, со шкафом, – заверил Вилен. – Вся история семьи Назаровых действительно очень любопытна, и я рад, что мне так повезло с рассказчицами. – Он повернулся к Тамаре, давая понять, что комплимент предназначен обеим дамам. – Знаете, когда я слушаю вас, вас обеих, возникает такое чувство… Словно смотрю хороший фильм. Нет, пожалуй, даже не так. Словно читаю книгу. В фильме ведь видишь только то, что хочет сказать режиссер и что играют актеры. А при чтении ты представляешь себе героев сам, сопереживаешь им, живешь вместе с ними. Так и я сейчас. Я как будто стал свидетелем описываемых вами событий. Заглянул в души всех этих людей, увидел их мысли и чувства…

Выражался Меркулов, как обычно, витиевато и старомодно, друзья постоянно подшучивали над этой его манерой. Однако его спутниц это не смущало, скорее даже наоборот, нравилось им.

– Еще вина? – спросил Вилен, заметив, что бокал Тамары опустел.

– Нет-нет, не спешите, – отказалась та. – Разве что чуть позже.

– А мне, пожалуй, можно, – разрешила Мария. Сделала еще несколько глотков и продолжила свой рассказ.

Глава четвертая

Свадьба с приданым

Многие люди, получившие высшее образование, считают, что студенческие годы были самым лучшим, самым счастливым временем в их жизни. Оля Назарова тоже так считала. Ей настолько понравилась учеба в университете, что даже скучноватые общеобразовательные предметы, из тех, которых на младших курсах всегда больше, чем специальных, все равно шли у нее «на ура». А уж химию она обожала. В университете все было не как в школе, гораздо сложнее, глубже. Объем материала громадный, требования высокие – МГУ как-никак. Но именно это Оле и нравилось. Она привыкла много работать, прилагать усилия, ставить себе труднодостижимые цели и добиваться их. То, что легко давалось, само шло в руки, Ольге никогда не было интересно.

Однако студенческая жизнь для нее не ограничивается только учебой. В школе Оля была далека от активной общественной жизни – просто не хватало времени. В университете все стало по-другому. Узнав, что Ольга окончила музыкальную школу, однокашники сразу выбрали ее культоргом курса, а через два года она вошла в факультетский комитет комсомола. И начались всевозможные вечера, самодеятельные концерты, капустники, совместные походы в кино и театры… Все это увлекало Олю намного больше, чем ежедневные музыкальные упражнения. А были же еще поездки по городам России, и походы в лес с неизбежными песнями у костра, и прогулки по Москве, и посиделки в кафе-мороженом… И, конечно, книги, одна интереснее другой. Книги, которым повезло быть изданными во времена оттепели – немного раньше или немного позже цензура бы уже ни за что их не пропустила. Книги эти зачитывались до дыр, постоянно переходили из рук в руки и часто давались только на одну ночь, потому что утром их нужно было передать следующему в огромной очереди.

В университете у Оли появилось совершенно иное окружение. Раньше ее общение со сверстниками было сведено до минимума и ограничивалось лишь школой. Но в школе у них была разношерстная публика, и только с немногими ровесниками, Марией, да еще с несколькими ребятами и девочками Оля сдружилась по-настоящему. Остальные относились к ней с недоверием, завидовали, что у нее высокопоставленный папа и что сама она отличница, держится особняком, «задирает нос», «считает себя самой умной». А здесь, в университете, чуть ли не все были «самыми умными», но при этом почти никто «нос не задирал». Большинство окружавших Олю студентов были интересными людьми, и никому не было дела до того, из какой она семьи. Илья Рябов, например, узнал, кем является Олин отец, лишь после того, как сделал ей предложение.

На этого высокого, худощавого и оттого казавшегося нескладным парня с умными насмешливыми серыми глазами, прятавшимися за стеклами очков, Ольга обратила внимание не сразу. Первое время, как это нередко бывает, большинство парней и девушек с курса сливались для нее в единую массу – пусть в целом довольно симпатичную, но все равно массу. Только потом, спустя месяц-другой учебы, когда Оля немного попривыкла и начала знакомиться с сокурсниками, – вот тогда она уже стала отличать и Илью. Ей понравились его ум, обаяние, остроумие и серьезность. Но более всего – его увлеченность. Видно было, что этот парень в университете не случайный гость, что действительно интересуется химией, знает и понимает ее, а не просто случайно выбрал факультет, отдав дань моде, как некоторые их однокашники. К моменту поступления Илья, казалось, прочел все доступные популярные издания о химии и чуть ли не добрую половину научных. У него даже имелась специальная толстая тетрадь в клеенчатой обложке, которую он превратил в своеобразный каталог книг и журналов по специальности. Илья был в курсе всех последних мировых открытий в области химии, так как постоянно читал все новые статьи и книги, причем не только на русском, но и на английском и немецком. Через некоторое время Ольга узнала, что Илья специально выучил эти языки, чтобы знакомиться с трудами зарубежных ученых. Статьи в журналах он читал, не пользуясь словарем, и понимал каждое слово, но когда одна из девочек попросила целиком перевести текст песни «Битлз», Илья не справился с этой задачей. Оказалось, что он не знает некоторых самых обычных общеупотребительных слов.

– Мне это не нужно, – с усмешкой заявил он. – В тех текстах, которые меня интересуют, слова «погребок» или «крыльцо» не встречаются. А если они попадутся мне в художественной литературе, я всегда могу посмотреть их значение в словаре.

Друзья стали поддразнивать его цитатой из Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу». Но Ольга в отличие от остальных поглядела на Илью с уважением. Ее подкупили его упорство, умение отсекать все ненужное, что может помешать на пути к поставленной цели. Ведь это очень здорово, когда человек с юных лет готов не размениваться на мелочи. С такой жизненной позицией действительно можно многого достичь.

Ольга стала внимательнее приглядываться к Илье. Старалась чаще бывать там, где бывал он, разговаривала с ним на переменах, садилась поближе в аудитории. И в конце концов поняла, что влюбилась.

Существует теория, что большинство людей всю жизнь предпочитают один и тот же тип мужчин или женщин. Ольга Назарова явно была исключением из этого правила. Был ли Илья похож на Мишу? Нисколечко. Они даже противоположностями не являлись. Просто разные люди, каждый интересен по-своему. У Мишки внешность была яркая, привлекающая внимание, он относился к тому типу мужчин, которые нравятся женщинам. Илью бы никому и в голову не пришло назвать красавцем – просто приятный, симпатичный молодой человек, но никак не более. Мишка хоть и был весьма неглуп в житейском плане, но едва смог окончить восьмилетку – Илья же уже с первых курсов показал, что метит на красный диплом. Мишка привлекал Олю своей мужественностью, жесткостью, силой. Сейчас это назвали бы брутальностью – хотя, по сути, современные брутальные мачо зачастую по сути своей совсем не сильны и не мужественны, все это в них лишь внешнее, напускное, искусственное. Им и их восторженным подружкам как-то не приходит в голову, что мужчину делают мужчиной не трехдневная щетина и искусственно наращенные мускулы, а его отношение к себе, к жизни и к людям.

Илья тоже был по-своему сильной личностью, но его сила заключалась в другом – в интеллекте, целеустремленности, организованности. Еще мальчишкой он твердо наметил для себя план будущей жизни и старался неотступно ему следовать. И путь, который он для себя наметил, был далеко не самым простым.

Илья Рябов вырос в бараке на окраине подмосковного города Серпухова. Свою маму он видел только на фотографиях, сведений об отце не имел и вовсе. Только знал по рассказам бабушки и сестры, что мама работала на текстильной фабрике, в восемнадцать лет вышла замуж и родила дочь Зою. В июле сорок первого отца Зои призвали в армию, а в августе семья получила похоронку. Мама осталась вдовой, но в первое лето после войны неожиданно снова забеременела. От кого? Этого никто не знал. Впрочем, тогда подобное происходило сплошь и рядом и никого особо не удивляло. Кончилась война, солдаты возвращались домой, где их встречали женщины, соскучившиеся по мужскому вниманию. Счастья хотелось всем. Вот только ни у матери Ильи, ни у всей их семьи никакого счастья не получилось. Мать умерла в родах, а крошечный Илья и его двенадцатилетняя сестра остались на попечении старой, больной бабушки. Однако и та протянула недолго.

Жилось брату и сестре, конечно, очень тяжело, едва сводили концы с концами. Первая в жизни новая вещь – ботинки – у Ильи появилась только в пятом классе. До этого он донашивал одежду и обувь, из которых выросли, но не успели сносить соседские ребята, – худую, зашитую, заштопанную. Питались скудно, в основном хлебом, картошкой и капустой. «Мясной» (то есть из костей) суп ели лишь изредка, конфеты, даже самые дешевые, пробовали только по праздникам. Но Илью это не смущало, он видел, что так живут все вокруг. В том, что касалось материальной стороны жизни, он и не стремился выделиться из общей массы. Но вот в учебе он всегда старался быть первым.

Лет в пять Илья выучился читать, причем совершенно самостоятельно. Сначала запомнил буквы – по газетам, по вывескам магазинов и керосиновой лавки, потом стал разбирать простые слова. Уже в младших классах было заметно, что он значительно способнее большинства сверстников, схватывает на лету все то, что остальным приходится повторять по многу раз.

В доме культуры неподалеку от их барака была неплохая библиотека, и Илья Рябов сделался в ней завсегдатаем. Сначала читал все подряд, без разбору, но как-то раз ему попалась книга, перевернувшая всю его жизнь, – «Занимательная химия». С тех пор он буквально заболел этой темой – веществами, реакциями, опытами… Конечно, как любой мальчишка, он жаждал все проверить сам, но, к счастью, был достаточно осторожен и ни от одного своего опыта не пострадал.

В седьмом классе сбылась заветная мечта Ильи – его приняли в кружок юных химиков. Дом пионеров находился на другом конце города, денег на транспорт не было, но Илью это не останавливало. В самый сильный мороз, в проливной дождь он пешком ходил на занятия и обратно, топая по лужам и грязи ботинками, которые «просили каши» и готовы были развалиться при следующем шаге. Но ради занятий химией он был готов и не на такие жертвы.

Руководитель кружка стал его кумиром, в разговорах с ним Илья был рад проводить все двадцать четыре часа в сутки. Он жадно, как губка, впитывал всю новую информацию и уже в средней школе с увлечением читал научную литературу, которую приносил ему руководитель кружка. Однажды, рассказывая мальчику о каком-то открытии, тот случайно обмолвился, что результаты зарубежного исследования опубликованы, но еще не переведены на русский язык. И у Ильи появился стимул учить языки – он начал самостоятельно с английского, а немецкий с большим усердием принялся изучать в школе.

В своем классе, да, пожалуй, и во всей округе Илья Рябов считался белой вороной. Все типичные для мальчишек увлечения обошли его стороной – они его не привлекали. Практически все время Ильи уходило на занятия химией. Не все школьные предметы нравились ему одинаково, но он понимал, что для поступления в МГУ нужен хороший аттестат, старался изо всех сил. И в конце концов добился своего.

Когда Оля Назарова узнала историю его жизни, то поразилась тому, насколько они с Ильей похожи. Детство и юность у них прошли почти одинаково, вот только мотивация была разная. Оля занималась учебой и музыкой, чтобы угодить родителям, а Илья – учебой и химией, чтобы достичь собственной цели.

Долгое время они были просто друзьями. Оля даже сама себе не признавалась, что влюблена, – и уж тем более скрывала это от окружающих. О ее чувстве к Илье не знали ни родители, ни сокурсники. Одна только подруга детства Мария, опытная в сердечных делах, догадалась, в чем дело, и иногда намекала на это Ольге, но та сначала воспринимала ее слова в штыки. Нет, ничего подобного, ни о какой любви нет и речи! Она просто уважает Илью как человека, как интеллектуала и как товарища. Но ничего больше. Ты слышала, Мария? Ничего больше!

Отношения между Ильей и Олей долго оставались приятельскими. И со временем Ольгу это перестало устраивать. Она стала уже более откровенна с подругой в разговорах, просила совета. Как добиться того, чтоб Илья обратил на нее внимание? Такое чувство, что он вообще не смотрит на девушек, они его не интересуют, а интересует только химия…

Конечно же, Мария не отказала в помощи, подсказывала, советовала, учила подругу разным девчачьим хитростям. И ее уроки оказались не напрасны. Настал момент, когда Илья все-таки признался Ольге в любви. Это случилось весной, на четвертом курсе, за год до выпуска. Впервые за время учебы молодые люди забыли о занятиях и всю светлую майскую ночь прогуляли на Ленинских горах и по набережной Москвы-реки. А утром, едва открылось метро, поехали к Оле домой – знакомиться с ее родителями.

Вышло так, что до этого дня Илья еще ни разу не был дома у Назаровых. Как, впрочем, и большинство сокурсников. Еще во время вступительных экзаменов Оля решила, что не будет никому в университете рассказывать, кто ее отец и какой пост он занимает. Она мало говорила о своей семье, скромно одевалась не только на занятия, но и на вечеринки и в основном молчала, когда ребята дружно обсуждали, у кого можно собраться дома, чтобы вместе позаниматься или порепетировать сценку для капустника. И ей казалось, что это правильно. Народ на их курсе собрался самый разный, были и дети обеспеченных родителей, кичившиеся своим положением, были и дети скромных семей, поэтому «золотую молодежь», как правило, недолюбливали. И Ольге очень не хотелось попасть в их число.

Мария иногда намекала Оле, что хотя бы Илье стоит открыться. Нет смысла изображать перед ним «барышню-крестьянку» – вдруг парню это не понравится? Оля только отмахивалась. Но в то раннее утро, когда они, сияющие от счастья, ехали, держась за руки, в почти пустом вагоне первого поезда метро, Ольга вдруг испугалась. А что, если Илья и впрямь не захочет с ней дальше общаться – она генеральская дочка, вдруг решит, что они не пара?

И тревоги Оли оказались не напрасны. Попав в квартиру на улице Горького, Илья чуть не потерял дар речи. Ему понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя и не показать виду родителям Ольги Татьяне Сергеевне и Степану Егоровичу, которые с утра уже были на ногах, что он смущен и шокирован.

Обоим Назаровым Илья сразу понравился. Они приняли его растерянность и смущение за скромность. От них также не могло укрыться и то, что молодой человек умен и неплохо воспитан и, самое главное, ему нравится Оля. Это сразу бросалось в глаза. Илье, впрочем, тоже понравились Олины родители. Позже он признался ей, что никогда не думал, что люди, занимающие столь высокое положение, могут быть такими доброжелательными, приветливыми, простыми и открытыми. Но даже несмотря на это, позвать Олю замуж Илья не решался долго. Оба уже успели получить дипломы, поступить в аспирантуру и отучиться в ней первый год, а предложения о замужестве Ольга так и не получала. Наконец, набравшись смелости и послушав советов Марии, она сама заговорила с Ильей на эту тему и узнала, что все это время он мучился сомнениями. Он признался, что больше всего на свете хотел бы быть с Олей, ради нее он мог бы отказаться ото всего на свете, даже от науки…

– Неужели даже от науки? – не выдержав, перебила она.

– Да, – кивнул он. – Я думал об этом. Это была бы для меня огромная жертва. Возможно, после такого шага моя жизнь вообще потеряла бы всякий смысл. Но ради тебя я бы пошел и на него.

– И все же?.. – подсказала Оля.

И все же Илья больше всего на свете боялся, что родные и знакомые его невесты увидят в нем пройдоху, охотника за приданым, женившегося ради большой квартиры, государственной дачи, машины с персональным водителем, денег и прочих привилегий, связанных с положением Назарова.

Оля всеми силами пыталась его убедить, что все совсем не так, что никому и в голову не придет думать о нем что-то подобное, но Илья стоял на своем. Не желает он быть примаком в богатой семье – и все. Дело дошло до того, что он предложил Оле все бросить и уехать из Москвы, чтобы начать жизнь с нуля, с чистого листа. Специалисты в их области нужны везде, в любом городе. Надо только выбрать место и рвануть туда. В новом городе, пусть даже и не таком большом, как Москва, и работа найдется, и жилье дадут… И Оля почти согласилась, но напоследок упросила Илью поговорить с отцом.

Степан Егорович внимательно выслушал дочь и одобрительно кивнул.

– Что ж… А он молодец, твой Илья. Мужик! Уважаю. Ладно, приведи его как-нибудь, когда я буду дома. Потолкую с ним…

И слово свое сдержал, на следующий же день после ужина увел Илью в свой кабинет.

О чем именно они разговаривали, Оля так никогда и не узнала. Подслушивать она, разумеется, не стала, хотя, что греха таить, искушение было велико. Но она сдержалась, дождалась, когда дверь кабинета откроется и выйдут отец с Ильей. С тревогой она взглянула на Илью – и увидела, что он улыбается, как человек, у которого только что свалился с души огромный камень.

– Леля, я признаю, что был не прав, – проговорил он. – Степан Егорович убедил меня… – и вдруг, без всякого перехода, спросил: – А когда ты хотела бы расписаться?

Свадьбу сыграли в начале октября, в чудесный по-летнему теплый день золотой осени. Все было скромно, но зато очень весело. Эта свадьба запомнилась надолго – не только молодоженам, но и их друзьям. На Оле был строгий светлый костюм и белый цветок в волосах – никакой фаты, никаких пышных причесок, Илья и вовсе оделся так, как обычно одевался на научные симпозиумы и конференции, только галстук повязал более нарядный. Вечером праздновали дома, в узком кругу, с родителями, сестрой Ильи Зоей и свидетелями – Марией и Олегом, лучшим другом Ильи. А на следующий день, уже большой молодежной компанией, чуть ли не со всеми сокурсниками, прямо с раннего утра укатили за город, в Ромашково – на шашлыки.

После свадьбы молодожены обосновались в генеральской квартире. Зажили вчетвером, спокойно и дружно. Илья с Олей учились в аспирантуре и вместе занимались наукой. А через некоторое время стало известно, что Оля беременна. Старшие Назаровы, конечно, обрадовались этой новости. Илья тоже. И только Оля немного озадачилась. Слишком быстро, она так не планировала, хотела сначала закончить аспирантуру, защитить диссертацию, устроиться на работу – и лишь потом думать о детях. Но родители дружно уверили ее, что беспокоиться не о чем. Бабушка с ребенком посидит, да и домработница в семье есть, все та же верная Катерина. Если надо будет, еще и няню наймут. Так что не думай ни о чем, рожай на здоровье!

* * *

Мария Альбертовна замолкла и посмотрела на часы. Вилен последовал ее примеру и поразился, что уже так поздно, почти одиннадцать. Вечер в кафе пролетел на удивление быстро. Вилену даже стало немного стыдно, что он так задержал своих спутниц. Но когда он обратился к дамам с извинениями, те дружно принялись возражать, что ничуть не устали, отлично провели время и очень благодарны ему за доставленное удовольствие.

– Тогда, быть может, нам встретиться вновь? – поинтересовался Вилен. – Ведь история семьи Назаровых, если я все правильно понял, еще далека от завершения?

– Да, там еще многое можно рассказать, – кивнула Мария, и Тамара с нею согласилась.

– Тогда давайте договоримся о продолжении, – попросил Меркулов. – Как в старой песенке: на том же месте, в тот же час. Если вам тут понравилось, конечно.

Ресторан приятельницам понравился, и они с удовольствием приняли предложение. Нужно было лишь выбрать дату следующей встречи. В конце концов они договорились увидеться в следующую среду.

Вилен не стал слушать возражений своих спутниц и развез их по домам – сначала Тамару на Тверскую, потом Марию – в Газетный переулок. Прощаясь, русская испанка пожала ему руку и выразительно посмотрела в глаза, и это неожиданно взволновало Меркулова, словно он был желторотым юнцом. Он ехал домой и чувствовал себя на удивление молодым и счастливым. Вечер был напоен запахом весны, озарен звездным светом, завораживающе мерцавшим в ясном темно-синем небе. Вилен думал о том, что столько времени был одинок и вдруг за короткий срок повстречал сразу двух интересных женщин. Мария и Тамара так непохожи – но при этом каждая настолько хороша, что трудно было даже понять, которая из них привлекает его сильнее. Впрочем, решать это сейчас не было никакой необходимости. В следующий раз они снова встретятся втроем, а там уже будет видно.

Он уже не помнил, когда с таким нетерпением ждал наступления чего-либо, как ждал теперь вечера среды. Наверное, только в детстве, перед каникулами или перед днем рождения. Ну и, конечно, в юности, перед свиданиями сначала с Анечкой, с которой у них ничего не вышло, о чем он жалел до сих пор, а потом с Ниной. Нина стала его женой, и они прожили вместе много лет, но так и не стали друг другу родными… Впрочем, что сейчас об этом вспоминать. Что было – то прошло. Они уже давно развелись, сумев при этом остаться хорошими друзьями, – а это далеко не у всех получается.

Но вот, наконец-то, настала долгожданная среда. По дороге в Москву Вилен все думал о том, так же ли ждут встречи с ним его дамы, волнуются ли хоть немного, хотят ли его увидеть? Или хотя бы одна из них? Интересно, которая? Может, Тамара? Или Мария? Мария вряд ли, такие женщины, как она, – практичные, рассудительные, сдержанные, – они не склонны к сентиментальности и не имеют привычки волноваться из-за мужчины, тем более которого едва знают. Хотя… Всякое может быть.

Вилен прибыл в ресторан раньше своих дам и устроился за тем же столиком, за которым они сидели в прошлый раз. Приятельницы явились с небольшим опозданием – не точно вовремя, чтобы дать кавалеру возможность немного потомиться в нетерпеливом ожидании, но и не настолько поздно, чтобы у Вилена появились основания волноваться, придут ли они вообще. В этот раз обе казались еще более нарядными, даже несмотря на то что на Тамаре было то же самое серое платье. Однако сегодня она повязала яркий шарфик, слегка накрасилась, и, самое главное, ее лицо так и сияло радостной, почти счастливой улыбкой. Меркулову было приятно это отметить. Что касается Марии, то та не только появилась в новом стильном наряде, но и сменила прическу. Неужели ради него, Вилена? Если так, то это чертовски лестно…

Все, что было в прошлый раз, повторилось вновь – неторопливое усаживание, приветствия, комплименты, светская болтовня ни о чем, долгое изучение меню и еще более долгий выбор блюд и напитков, ритуальное дамское аханье «Это же так дорого!» и столь же ритуальные ответы Меркулова. Когда официант, получив, наконец, заказ, отошел от их столика, Мария с улыбкой повернулась к Вилену:

– Ну как, у вас еще не пропал интерес к истории семьи Назаровых?

– Только разгорелся! – заверил он. – Я ждал нашей встречи с нетерпением.

– Вот как? Ну что же… Тогда слушайте, что было дальше.

Глава пятая

Два «бойца»

Окончательное подтверждение своей догадке Ольга получила в середине января. До того она все еще не была уверена, что ждет ребенка. Ну, мало ли что… Но после визита к врачу уже не осталось никаких сомнений – да, все именно так, в конце лета она станет матерью.

Как это нередко бывает, к первой беременности Ольги семья Назаровых и Рябовых отнеслась очень серьезно. В доме только и разговоров было, что о будущем малыше – обсуждали и спорили, как его или ее назвать, как растить, как воспитывать. В квартире тут же затеяли ремонт, а бывшую Олину комнату снова стали называть детской, обклеили ее веселыми светлыми обоями.

Все в семье дружно заботились об Оле, берегли от всего, что могло хоть как-то негативно на нее воздействовать, – от сквозняков, переутомлений, недосыпов и любых неприятных эмоций. Ей не разрешали поднимать ничего тяжелее словаря, ее кормили свежим творогом и фруктами, за которыми домработница Катерина через день ездила на рынок, ее вывозили за город, чтобы ребенок дышал свежим воздухом, и водили по музеям и выставкам, потому что Татьяна Сергеевна где-то прочитала, что во время беременности надо смотреть на все красивое. Ольга принимала все как должное – ведь это была забота не столько о ней самой, сколько о ее малыше. Да и чувствовала она себя не лучшим образом, особенно в первые и последние месяцы. Сначала очень сильно мучил токсикоз, Оля быстро уставала и постоянно хотела спать. Весной стало вроде немного полегче, особенно после того как в середине мая Оля с Татьяной перебрались на дачу, подальше от городской духоты. Но это чуть не стало ошибкой.

По расчетам врачей, появления малыша ожидали в начале сентября, но роды начались на две недели раньше, утром двадцатого августа. Оля с Татьяной еще даже в Москву не успели вернуться, хотя собирались сделать это заранее. К счастью, все обошлось. Позвонили Назарову с дачи, где, конечно же, имелся телефон – не может же человек на такой должности оставаться без связи! – тот спешно выслал машину. Олю успели доставить в роддом вовремя. И как раз в ту августовскую ночь, когда в Восточную Европу вошли советские танки, положив конец «Пражской весне», на свет появился Андрюшка. Крупный, почти богатырь, крепкий и здоровенький.

То, что родился именно мальчик, сделало счастливыми и маму с папой, и дедушку с бабушкой. Как бы Степан Егорович ни уверял, что готов любить всех детишек, независимо от пола и масти, но, конечно, и ему хотелось наследника, продолжателя рода – пусть и не по прямой линии, а через дочь. Ребенок оказался здоровым, крепким, подвижным и шебутным донельзя, но взрослых это только радовало, особенно старшее поколение.

– Сразу видно, в меня пошел, не в отца! – бормотал, склонившись над внуком, Назаров. – Геройский будет пацан! В пеленку не завернуть, ты посмотри, что ножищами творит! Сучит, будто на велосипеде едет. Ах, ты, засранец такой! – умилялся он, похлопывая по маленькой попке, а у самого – слеза на усы.

Что касается Татьяны Сергеевны, то она с появлением внука сразу превратилась в классическую бабушку. Театры, концерты, выставки и знакомые из мира искусства мигом были забыты, их место занял внук – прогулки с коляской, распашонки, погремушки и бутылочки с сосками вышли на первое место.

Когда рождается ребенок, образ жизни всей семьи резко меняется. Так было и у Назаровых, во всяком случае первое время, – все крутилось вокруг молодой мамы и малыша, их здоровья, самочувствия и настроения. Когда Андрюша спал, во всей квартире воцарялась тишина. Ходили на цыпочках и говорили вполголоса, даже несмотря на то, что звукоизоляция в большой квартире была вполне приличная.

– Ну что ты радио включаешь? – шипела на мужа Татьяна. – Не можешь подождать, пока Андрейка проснется?

– Да я тихонечко… – тоже вполголоса оправдывался Степан Егорович. – Новости хочу послушать. Что-то там в мире делается… Спрашивается – ну что им не живется, в этой Восточной Европе? Кажется, все для них Советский Союз делает – от немца их освободили, социализм строить помогаем… А они все недовольны!

Но время шло, и постепенно уклад в семье наладился. Бабушка, как и обещала, взяла на себя большую часть забот, занималась ребенком днем и вставала к нему по ночам, что дало молодой матери возможность наверстывать упущенное за время беременности. Оля снова вернулась к активной жизни, занялась наукой и в результате сумела не только закончить аспирантуру, но и защитить кандидатскую диссертацию, отстав в этом от мужа всего лишь на несколько месяцев.

После защиты профессиональные пути супругов Рябовых немного разошлись. Ольга осталась в МГУ, преподавать на кафедре органической химии – ей всегда нравилась педагогическая работа, наверное, еще со времен школьного «шефства над отстающими». Илья же видел себя только в науке, поэтому устроился в новый, недавно открывшийся исследовательский институт. Однако работа в разных местах совсем не означала, что муж и жена отдалились друг от друга, напротив, это еще больше укрепило их взаимную привязанность. Каждый вечер они, вернувшись с работы, с увлечением обсуждали свои дела и темы, которые изучали, а в выходные и праздники, оставив ребенка на попечение бабушки с дедушкой, летом ходили с друзьями в туристические походы, а зимой собирались по домам, пели песни под гитару и вели жаркие споры о науке, политике, искусстве, литературе. Кто жил в то время, хорошо помнит, как страдали люди от интеллектуального голода. Хорошие книги были большим дефицитом, многие авторы и произведения были запрещены цензурой, а тех, что проскочили ее, было ни за что не достать. Достойные внимания фильмы или телепередачи были редкостью, их смотрели и долго обсуждали всей страной. Даже выписать интересные журналы – и то было непросто. В открытом доступе имелись только газеты, поэтому каждая интересная публикация, особенно в таких популярных, как «Литературка», становилась событием, о каждой много и долго говорили.

Семье Ольги и Ильи повезло – у них была возможность и подписываться на всю периодику без ограничений, и доставать интересующие их книги. Поэтому в их почтовом ящике на улице Горького регулярно, каждый месяц, появлялись свеженькие, пахнущие типографской краской номера толстых журналов. И у каждого члена семьи имелись свои предпочтения. Татьяна Сергеевна читала «Работницу», «Крестьянку» и «Советскую женщину», особенно интересуясь статьями о воспитании детей. Илье нравились естественно-научные журналы «Наука и жизнь», «Знание – сила», «Химия и жизнь», последние он любил не только за интересную информацию по своей специальности, но и потому, что в них печатались фантастические рассказы, а он был большим поклонником фантастики. Оля читала прозу в «толстых» журналах, вроде «Нового мира», «Москвы» или «Дружбы народов», и даже Степан Егорович с удовольствием коротал свой редкий досуг за номером «Смены» или любимого зятем «Искателя», где публиковались с продолжением детективы и приключенческие повести. Ну, а после того как журналы прочитывались самими Назаровыми, их отдавали знакомым, которые с нетерпением ждали своей очереди.

Что касается книг, то их число росло в квартире день ото дня. Все члены семьи покупали новые книги, собрания сочинений, подписные и так называемые макулатурные издания (те, которые можно было приобрести в обмен на двадцать кило сданной макулатуры). Кроме того, и Татьяна, и Ольга, и Илья были завсегдатаями всех окрестных букинистических магазинов. Имевшийся в доме со времен новоселья книжный шкаф уже давно был забит битком. Пришлось купить новый, довольно вместительный, – но и он стал заполняться на удивление быстро. Дело дошло до того, что однажды Степан Егорович, наполовину в шутку, заговорил о том, чтобы переделать под книги огромный гардероб, занимавший всю стену гостиной, самой большой комнаты в квартире. Но эта задумка так и осталась нереализованной.

Конечно, все старшее поколение было уверено, что это богатство копится для Андрея. Однако мальчик, к некоторому разочарованию взрослых, пока не выказывал особого рвения к чтению. Вот мультики он смотрел с удовольствием, особенно после того как Степану Егоровичу подарили на юбилей настоящее чудо техники – цветной телевизор с большим экраном. А на книги у Андрюшки не хватало терпения. Он вообще рос неусидчивым, очень подвижным и никак не мог находиться на одном месте. Бывало, бабушка начнет читать ему сказку, он послушает чуть-чуть – и тотчас сорвется с места.

– Что, Андрюша, тебе неинтересно?

– Интересно, интересно, – уверяет он на бегу.

– Так куда же ты? Послушай, что было дальше.

– Я сейчас, бабуль!

И все, след простыл.

С музыкой вышло еще хуже. Уж как Татьяна мечтала, пока Оля была беременна, что внук или внучка воплотит в жизнь все то, что не удалось ни ей, ни дочери… Но и из этого ровным счетом ничего не вышло. Андрюша музыкой не интересовался вообще, когда кто-то играл на фортепиано, даже не прислушивался, убегал в другую комнату.

Зато деда внук радовал. Андрюшка носился как метеор, всюду лазил, все время играл в войнушку. Степан Егорович готов был хоть каждый день покупать ему в «Детском мире» игрушечное оружие и солдатиков – внук с восторгом принимал его подарки.

– Молодец! Бравый будешь солдат! – Назаров осторожно похлопывал внука по плечу своей большой ладонью.

– Вот только этого не надо! – возмущалась Оля. – Нет уж, хватит нам в семье военных…

Когда Андрюше исполнилось три года, взрослые все чаще стали поговаривать о втором ребенке. А что мешает? Положение в мире стабильное, войны уже тридцать лет нет, в стране развитой социализм, глядишь, еще с полдюжины пятилеток – и будет построен коммунизм. Так, правда, думало только старшее поколение. Илья и Ольга в близость светлого будущего верили как-то не очень, но с родителями эту тему старались не обсуждать во избежание обид и конфликтов. Однако против второго ребенка и они ничего не имели. Растить есть кому и есть на что. Да и Андрюшка уже просит младшего братика или сестренку. Так почему бы и нет?

Вторая беременность у Оли протекала гораздо легче первой. Порой она даже забывала, что ждет ребенка, настолько хорошо себя чувствовала до последних месяцев. Она продолжала преподавать в университете, вела интересные исследования и полноценно отдыхала, летом даже съездила с мужем и сыном в дом отдыха на Черном море.

В этот раз все почему-то дружно настроились на девочку. «Для комплекта», как шутил Илья. Но и второй ребенок четы Рябовых тоже оказался мальчиком, хотя это никого в семье особенно не расстроило. «Будет у нас два бойца», – заявил Степан Егорович, и все дружно с этим согласились. Два мальчика так два мальчика, тоже неплохо. Им веселее вместе играть будет.

И ростом, и весом младший брат был значительно меньше старшего. Да и вообще сильно отличался от него. Андрюшка в младенчестве был активным бойким бутузом, едва появился на свет, сразу заорал во всю глотку. Антон же напоминал цыпленка – тощенький, весь сморщенный и какой-то вялый, хотя врачи заверили, что со здоровьем у мальчика все в порядке. Во всяком случае, так они говорили первое время.

Сначала и сами Назаровы ничего особенного не замечали, просто удивлялись тому, насколько разными оказались два мальчика. Андрюшка развивался стремительно, пошел рано, носился – будь здоров! Если можно было с кем-то подраться – дрался, если нельзя – сам начинал драку и снова дрался. Лазил по заборам, по деревьям с ловкостью обезьяны, обожал футбол, но мог тут же бросить мяч и умчаться играть в прятки в соседний двор. Вечно приходил домой в рваной одежде, с разбитым носом и ссадинами на коленках. Энергия била из него фонтаном, Илья посмеивался, что Андрюшка мог бы снабжать его энергией всю улицу Горького, даже по праздникам, когда включали иллюминацию.

Антоша же рос совсем другим. Всему, что положено делать детям – держать голову, переворачиваться, сидеть, вставать, ходить, – выучился с опозданием. Был болезненным, часто простужался, и нервным – много плакал, и никто из взрослых не мог понять почему. И даже плакал-то не как старший брат. Тот ревел громко, благим матом, во всю глотку. А Антон с младенчества плакал тихо, как взрослый – не напоказ.

Старший брат заговорил быстро, в два года уже болтал без умолку на своем детском языке, Антоша и в три года был неразговорчив, обходился всего несколькими словами, и теми пользовался нечасто. Андрюшка был существом крайне общительным, рад был поговорить с кем угодно, независимо от возраста, пола и рода занятий – в то время как его брат очень настороженно относился к незнакомым и крайне некомфортно чувствовал себя везде, где было много людей.

Подвижных игр Антоша вообще не любил. Мог часами рассматривать картинки в книжке, возиться в углу с игрушками, по многу раз подряд с удивительной дотошностью складывая одну и ту же пирамидку, или даже просто сесть и сидеть так часами, глядя куда-то в стену, точно видел там нечто такое, что открывалось только ему одному.

Сначала взрослых это не слишком тревожило. Если кто-то и заговаривал осторожно о том, что Антон сильно отличается от старшего брата и сверстников, то Татьяна Сергеевна, начитавшаяся журнальных статей по педагогике, тут же принималась рассуждать, что все дети разные и в каждом из них нужно уважать индивидуальность. Но вскоре произошло нечто, заставившее Назаровых и Рябовых взглянуть на вещи по-другому.

Семьдесят седьмой год поразил всю страну небывалым событием. Вечером восьмого января в поезде московского метро, ехавшем от станции «Измайловский парк» к станции «Первомайская», прогремел взрыв. Вагон был переполнен, пострадало много людей. Несколько человек, включая детей, возвращавшихся вместе с родителями с новогодней елки, погибли, десятки попали в больницу, сотни, оказавшиеся в то же время в метро, пережили сильнейший шок от случившегося. А спустя несколько минут в столице взорвались еще две самодельные бомбы – рядом с большим магазином на улице 25-летия Октября и в крупном гастрономе на улице Дзержинского, неподалеку от комплекса зданий КГБ. Как выяснилось позже, теракт был первой серьезной вспышкой национализма в «нерушимом союзе братских народов». Но тогда еще никто не знал, какой пожар межнациональной ненависти вскоре разгорится не только в стране, но и по всей планете…

Весь этот страшный субботний вечер четырехлетний Антон плакал и все никак не мог успокоиться. Степан Егорович, с утра выезжавший по делам, вернувшись домой, первым делом услышал истошный Антошкин плач.

– Что с бойцом, почему потоп? – поинтересовался дед.

– Даже не знаю, – развела руками Татьяна. – С утра вроде все было нормально. Мы погуляли, Андрюшку с улицы забрали, пришли – пообедали, Антоша лег спать… А проснулся – и в истерику. Вцепился в меня, все повторяет: «Не ходи туда!» – и слезами заливается.

– Наверное, приснилось что-нибудь, – попытался успокоить жену Степан. – Поплачет и перестанет.

Тут зазвонил телефон, Степан Егорович снял трубку с привычным: «Назаров у телефона!» И замолк, дальше сам почти не говорил, только слушал, время от времени отчеканивая короткие «да». Татьяна встревожилась – явно звонок не простой, скорее всего, что-то произошло. За долгие годы жизни с мужем она уже изучила и его привычки, и систему работы его «конторы». Разговор Степан завершил твердым «выезжаю» – значит, действительно что-то неладно.

На вопрошающий тревожный взгляд жены Назаров коротко ответил:

– Взрывы в Москве, в людных местах, – и снова взялся за пальто, на ходу всовывая ноги в ботинки.

– О господи! – ахнула Татьяна. – Где, что, как?..

– В метро и в магазинах, – не стал вдаваться в подробности Степан. – Больше пока сам ничего не знаю.

Он исчез за дверью, а Татьяна Сергеевна подбежала к окну. Улица Горького жила своей обычной посленовогодней жизнью – шел снег, горела иллюминация, светились фонари и витрины магазинов, проезжали машины, прохожие спешили по своим делам. Все выглядело привычно и спокойно, но Татьяна все равно была вне себя от ужаса и тревоги. Дома только они с Катериной да мальчики, ни дочки, ни зятя нет. У Оли сегодня занятия со студентами, Илья с утра был в библиотеке – оба как раз сейчас должны ехать домой. А вдруг они были в метро и пострадали? Нет, нельзя даже думать об этом! Она взяла себя в руки и поспешила в детскую, где Андрюша и Катерина все так же безуспешно пытались утешить рыдающего Антошу.

Вскоре вернулась домой Ольга – сама не своя, лицо бледное, руки дрожат. В прихожей, не раздеваясь, опустилась на стул.

– Катя, налей мне чаю, пожалуйста…

– Что случилось-то? – Татьяна бросилась к ней, а сама торопливо оглядывала дочь – в порядке ли одежда, не видно ли крови, грязи… Нет, вроде цела, слава богу…

– Представляешь, закончила занятия, – немного успокоившись, рассказала Ольга, – иду к метро «Университет». Собиралась по дороге домой в сороковой гастроном заехать, в отдел заказов. И тут вижу – Антоша дорогу перебегает. Бежит и кричит: «Не ходи туда! Не ходи!» У меня аж душа в пятки ушла – откуда он тут взялся? А светофор красный, машин много, все едут быстро, визг тормозов, сигналят-надрываются… Я к нему бегом, смотрю – на шоссе собака лежит мертвая. Сбили ее, не успели остановиться. И почему мне Антон почудился, не знаю… Но на Дзержинского я не поехала. В книжный зашла, пробыла там довольно долго, а когда уже домой в метро ехала, услышала разговоры – как раз в то самое время в сороковом гастрономе бомба взорвалась… И еще в метро на синей ветке, и еще где-то…

– Антоша сегодня весь вечер плакал навзрыд ни с того ни с сего, – подтвердила ошарашенная Татьяна. – Вцепился в меня и повторял: «Не ходи!» А отца срочно на службу вызвали.

– Как будто Антон что-то почувствовал… – проговорила Ольга, ощущая, как по ее спине поднимается ледяная волна. Неужели у ее сына какой-то особый дар? Как у той слепой женщины из Болгарии, о которой недавно рассказывала Мария…

Впоследствии о том случае в семье не было принято вспоминать. На эту тему никогда не заговаривали не только с посторонними, но даже между собой, словно боялись накликать какую-то беду, сами не зная какую. То, что выходит за рамки повседневности и здравого смысла, всегда вызывает опасения. Тем более это касалось старших Назаровых – людей старой закалки. Но отношение родных к Антону с тех пор несколько переменилось, они стали к нему еще более внимательны. Опекали как могли, особенно бабушка – та просто вздохнуть спокойно не давала. Андрей на его месте такого бы не потерпел, но Антоша в отличие от брата был мальчиком не норовистым и повышенную заботливость родственников воспринимал без раздражения, как должное.

Чем старше Антон становился, тем ощутимее проявлялась его непохожесть на сверстников. С тех пор как он начал говорить, стало особенно заметно, что по умственному развитию он обгоняет своих сверстников. Рано и на удивление легко выучился читать, читал очень много, но быстро охладел к детским книгам и заинтересовался познавательной литературой. Он рассуждал намного глубже и интереснее, чем старший брат, и постоянно задавал взрослым такие вопросы, на которые те только руками разводили, не зная, что ответить. Однако при этом он год от года становился еще более нелюдим. Друзей у Антона, кроме брата, не было, общаться с детьми он вообще не хотел, не понимал их игр и законов, ему это было неинтересно. Уговорить его выйти погулять каждый раз стоило значительных усилий.

Гораздо больше ему нравилось быть дома, и не где-нибудь, а в собственном уголке. Этим уголком стало то самое пространство за шкафом, которое много лет назад организовал для будущих детей Степан Егорович. Антоше было совсем немного лет, когда он впервые обнаружил это тайное место, и с того времени назначил его своим домиком. Сначала Андрюшка тоже туда лазил, играл там или, если от наказания надо было скрываться, прятался – шмыг, и пойди вытащи его оттуда! Но в основном там сидел Антоша. А Андрюшка позже стал лишь изредка туда заглядывать, только чтобы посмотреть, как там у братишки все устроено. У него там и любимые игрушки на полу, и книга Даррелла «Моя семья и другие животные», и печенье на блюдечке, и семейная фотография аккуратно кнопками на заднюю стенку шкафа прикреплена. Андрюшка со временем понял, что это территория брата, и уступил ее без всяких обид и разборок. В этой семье в отличие от подавляющего большинства других семей между братьями вообще не было и намека на ревность, зависть или борьбу за внимание родителей. Ни одному из мальчиков никогда не казалось, что другого любят сильнее, даже несмотря на то что Антоше уделялось значительно больше внимания. Андрей воспринимал это как должное. Ведь Антоша маленький, слабый, беззащитный, да и вообще не такой, как все, – слишком добрый, не умеет за себя постоять. Значит, его надо любить, беречь и не давать никому в обиду. Чем Андрюшка постоянно и занимался, никому не позволял дразнить Антошу, обижать или обзываться. Раз один мальчишка во дворе начал донимать Антона, так тут же за это лишился зуба, к счастью для родителей обеих конфликтовавших сторон, молочного.

Конечно, Антошина особость тревожила и родителей, и дедушку с бабушкой. Ольга все чаще заговаривала о том, что надо бы показать сына детскому психиатру, но Татьяна Сергеевна была категорически против.

– Ты что, считаешь своего ребенка ненормальным, умственно отсталым? – возмущалась она. – Да по уму он сообразительнее всех своих сверстников, вместе взятых! И что там сверстников – многих взрослых!

– С этим-то я не спорю… – отвечала Оля. – Но ты посмотри, насколько ему трудно общаться с другими детьми и вообще с чужими. Как он в школу-то пойдет?

– Ну, это еще когда будет, – отмахивалась бабушка. – До школы еще несколько лет, все изменится…

Но время шло, а характер младшего брата не менялся, скорее даже наоборот, Антон становился все более замкнутым и нелюдимым. Наконец, когда ему минуло шесть, Ольга все-таки добилась своего и обратилась за консультацией к одному из лучших столичных детских психиатров. Тот долго и подробно беседовал с родителями, задал много разных вопросов, потом еще дольше наблюдал за мальчиком, давал ему какие-то задания, просил нарисовать себя и свою семью, загадывал загадки и играл с ним в игрушки. И в итоге буквально ошеломил Олю сообщением, что у ее младшего сына, скорее всего, аутизм.

– Что это? – в ужасе спросила мать.

И получила довольно подробное разъяснение того, что психическое расстройство, которое обнаружено у ее сына, еще почти не изучено наукой, его и диагностировать-то стали относительно недавно, раньше даже не могли отличить от шизофрении.

– Но это как-то лечится? – Оля, как утопающий, схватилась за последнюю соломинку.

Врач в ответ только покачал головой. Конечно, он назначит курс препаратов, пообещал, что будет постоянно наблюдать мальчика и корректировать этот курс. Но шансов на то, что Антоша излечится и станет таким же, как обычные люди, нет никаких.

Ольга сидела как громом пораженная. Наверное, известие о том, что твой ребенок неизлечимо болен, особенно если речь идет о психическом заболевании, – это одна из самых страшных вещей, которые только могут быть в жизни.

– Но почему, почему… – бормотала Оля. Она никак не могла прийти в себя. – Все же было нормально: беременность, роды, то, как он развивался… Почему это случилось именно с ним? Именно со мной?

– А почему это должно было случиться с кем-то другим? – по тону врача было ясно, что этот ответ для него привычен, он уже не раз и не два слышал в жизни подобный вопрос и именно так отвечал на него. – Вам, Ольга Степановна, еще очень повезло. Ваш сын не просто интеллектуально сохра́нен, он еще и очень одаренный, можно даже сказать, талантливый ребенок. Плюс ваши семейные, как бы это сказать, возможности благодаря вашему батюшке… Поверьте, многим другим родителям подобных детей приходится намного хуже вашего.

* * *

После второй встречи в кафе с Тамарой и Марией Вилен почувствовал еще больший душевный подъем. Иногда даже казалось (и это было чудесное ощущение!), будто он где-то потерял лет сорок, а то и все пятьдесят от своего возраста и снова стал молодым человеком, способным мечтать, витать в облаках и наслаждаться такими милыми пустяками, как интонации, взгляды и случайные прикосновения. Раньше Меркулов думал, что подобные вещи могут происходить с мужчинами только в юности, в романтический период первых влюбленностей, когда интимная близость с женщиной тебе еще незнакома, и оттого представляется чем-то восхитительным, волнующим, соблазнительным и даже немного опасным, как запретный плод. Но проходит время, ты становишься взрослым, встречаешь партнершу, меняешь ее на другую, на третью, потом женишься – и таинство любви постепенно теряет свою привлекательность и очарование, становясь хоть и приятным, но обыденным и абсолютно лишенным романтического флера удовольствием, мелкой бытовой радостью, такой, как кружка хорошего холодного пива… А иногда и не хорошего, и даже не холодного. Просто кружка пива.

Вот уже много лет Вилен был уверен, что навсегда потерял способность ощущать некий сердечный трепет. Но тем приятнее было чувствовать его вновь, тем радостнее казалось возращение в юность.

Под благовидным предлогом рассказов о бывших владельцах шкафа Меркулов продолжал и дальше встречаться с Марией и Тамарой. И ему действительно было интересно их слушать. Казалось бы, какое Вилену дело до истории семьи Назаровых? Со стороны, наверное, можно было подумать: нет у старика своей жизни, вот он и лезет в чужую. Но дело было даже не в том, что чужие жизни давно стали важной частью профессии Меркулова. Чужая жизнь порой действительно была интереснее своей, в которой уже много лет ничего значительного не происходило. Чужую жизнь можно наблюдать издалека, сопереживая, сочувствуя. От своей так не отстранишься… И он снова и снова слушал рассказы своих приятельниц и дополнял их в своем воображении теми подробностями, деталями и сценами, которых ни Тамара, ни Мария ни знать, ни поведать не могли.

Впрочем, необходимость в том, чтобы искать предлоги для встреч, вскоре отпала. Меркулов вел себя так, будто ухаживал за ними обеими, регулярно назначал и тщательно планировал свидания. Ему нравилось изучать столичную афишу и выбирать те события культурной жизни, которые могли заинтересовать его дам, и он приглашал их на выставку импрессионистов, на премьеру в МХТ или на вечер романсов в исполнении Евгения Дятлова, от которого, как знал Вилен, обе приятельницы были в восторге. А вечером обязательно доставлял прямо до подъезда, даря каждой на прощание по букету цветов – это уже стало у них традицией.

Давно Меркулов не делал ничего подобного ни для кого. Последней женщиной, для которой ему хотелось создавать сказку, была его жена. Но Нину сказки не особо привлекали, она всегда была женщиной весьма практичной и не могла оценить тонкую натуру супруга. Всю жизнь ее интересовали не его душевные полеты, а его заработки. В конце концов темы их разговоров очень быстро свелись к обсуждению цен на продукты, качества товаров, тому, что нынче носят и где лучше отдохнуть следующим летом. Вилен сначала терпел это, но потом понял, что ему стало смертельно скучно с ней. Окончательно утратив интерес друг к другу, они разошлись. Меркулов опасался, что будет переживать расставание тяжело, так как был человеком привязчивым. Но, видимо, за все годы жена хорошо постаралась, убеждая его во взаимной чуждости. Отсутствие Нины рядом не стало гнетущим; горечь появилась позже, в ощущении нарастающего, удушающего одиночества. Это ведь так важно, чтобы, когда ты просыпаешься утром, было кому пожаловаться на боль в плече. А вечером, придя домой, сказать: «Дорогая, помнишь тот сервиз, на который мы уже махнули рукой? Так вот, представляешь, я его продал. Целуй меня, я у тебя молодец. Можем пойти сегодня в ресторан, заслужили!»

Вилен чувствовал, что обе его новые знакомые тоже очень одиноки. Тамара, открытая и простая душа, и не скрывала этого и часто заговаривала о том, как жалеет, что у них с покойным мужем так и не родились дети. Мария тоже иногда вспоминала бывших супругов – она была замужем три раза, «и все три раза удачно», как шутила сама. Но, так или иначе, сейчас она была свободна и одинока, потому что единственная дочь (от второго брака) вышла замуж за итальянца и жила где-то в Палермо.

Теперь, встречаясь втроем, они уже не так часто вспоминали о семье Назаровых, больше говорили о себе, о своих интересах, вкусах, взглядах. И, конечно, о своей молодости, о том чудесном времени, когда им казалось, что впереди еще вся жизнь и целый мир, созданный для их радости. И о том, как быстро, почти мгновенно эта молодость вдруг куда-то исчезла, унеслась, испарилась, оставив странное чувство, будто только вчера они легли спать юными – а сегодня проснулись уже почти стариками. Но тема эта была слишком невеселой, и, чтобы перебить настроение, Вилен иногда спрашивал, что же было дальше с бывшими владельцами шкафа. Тогда его спутницы отвлекались от грустных мыслей и продолжали свою историю.

Глава шестая

Все в этой музыке, ты только улови…

Насчет одаренности Антона врач был совершенно прав. С раннего детства у него было только одно призвание, одна любовь – музыка. Памятуя историю с Ольгой, Татьяна дала себе слово, что не будет силой заставлять внуков учиться музыке, и была верна своей клятве. Что касается Андрюшки, то того пианино и не интересовало, ему бы побегать, полазить где-нибудь, повозиться… А вот Антон полюбил музыку с малых лет. Еще говорить не умел, а уже то и дело тащил бабушку за руку к инструменту – играй, мол. А та, конечно, была только счастлива. Садилась за инструмент, исполняла любимые мелодии, а внук так и замирал, слушая. В эти мгновения его больше не интересовало ничего на свете. Очень рано Татьяна Сергеевна начала учить его самого игре на фортепиано, сначала шутя, словно бы и не всерьез. Но Антоша схватывал все на лету, и чем старше он становился, тем глубже и обстоятельнее были его занятия музыкой.

Каждый день бабушка и внук вместе слушали пластинки с классикой, теле– и радиопередачи, посвященные музыке. Татьяна Сергеевна рассказывала, объясняла, а Антон жадно, как губка, впитывал все ее уроки.

– Бабушка, а зачем нужна неправильная музыка? – спросил как-то пятилетний Антоша.

– О чем это ты? – не сразу поняла Татьяна.

– Вчера по телевизору было: «Вот такое: «Тыц-тыц-тыц!» – и мальчик очень точно воспроизвел мелодию популярной, но абсолютно бездарной эстрадной песенки. – Это же невозможно слушать! Сначала становится скучно, потом – плохо. Как по ушам режет! У меня голова заболела и затошнило…

Едва научившись говорить, Антоша стал рассказывать взрослым и брату, что все время слышит у себя в голове музыку. Чаще всего, конечно, он делился этим с бабушкой.

– Вот утром проснусь, посмотрю в окно – а там серое небо, тучи, все такое грустное… И тогда музыка звучит грустная и тихая. А если солнце вдруг выглядывает из-за туч, то музыка сразу становится веселее…

– Надо же, как интересно! – восхищалась бабушка.

– А еще у всех людей своя музыка. Иногда я вижу человека – а от него музыка звучит. Какой человек – такая и музыка…

– И какая же музыка звучит от меня? – интересовалась Татьяна.

– Добрая, – как-то совсем по-взрослому улыбался в ответ Антон. – Как река у нас на даче. Она теплая и спокойная. Вот от Кати тоже добрая музыка звучит, но она быстрая такая, как танец. А у Андрюшки музыка как сильный дождь. Даже как ливень. Иногда в ней гром гремит, сильно-сильно! И даже кажется, что небо вот-вот треснет, расколется… Бабуля, а что случится, если небо расколется? Оттуда выпадут ангелы, да?

– Ну что ты еще придумал! – усмехалась Татьяна. – Никаких ангелов не бывает. И откуда ты их взял только?

– Как откуда? – в свою очередь удивлялся мальчик. – Из сказок. Если бы их не было, разве бы о них писали так много в книжках? Нет, бабуля, ангелы точно есть. Их даже увидеть можно. На небе. Если очень внимательно посмотреть…

– Эх ты, выдумщик Макаркин, – смеялась Татьяна Сергеевна и трепала внука по вихрастой голове.

Первое время после того, как Антоше поставили диагноз «аутизм», вся семья словно объединилась в негласном сговоре. Никто об этом впрямую не говорил, но всем хотелось доказать, что врач ошибся и с Антошей все в порядке. Пройдет еще несколько лет, и он станет таким же, как все дети, только умнее и талантливее. Поэтому в семь лет мальчика отдали в школу и постарались, чтобы он и вне ее стен как можно больше контактировал с другими детьми и учился общаться.

Однако ни из той, ни из другой затеи ничего не вышло. Полгода Антон еще как-то с грехом пополам проходил в школу, но после второй четверти его пришлось забрать. Учительница жаловалась, что мальчик не понимает, зачем он здесь и чего от него хотят. Только сидит, напевает что-то себе под нос, и нет ему никакого дела до того, что происходит вокруг. Это мешает заниматься другим детям, и они уже стали осознавать, что Антон Рябов не такой, как другие, и начали дразнить его. А это чревато.

– Вы его в спецшколу отдайте, – посоветовала завуч. – Там и педагоги специально подготовленные, и занимаются с такими детьми по особой программе.

Разумеется, в семье все были только возмущены подобным предложением. Да как же это отдать сына и внука, такого одаренного мальчишку, учиться вместе с умственно неполноценными детьми? Это же станет огромной психологической травмой для него! Поэтому решили, что оформят домашнее обучение и первые несколько лет станут заниматься с Антошей дома, сами, по очереди. То Ольга, то Илья, но больше всего, конечно, бабушка – музыкой. А потом, ближе к старшим классам, видно будет. В конце концов, можно и учителей на дом приглашать.

Что же касается общения с другими детьми, то и эта затея провалилась. Антошу чуть ли не силком выводили во двор или звали в гости ребят, чтобы он побыл с ними, – но каждый раз это общение заканчивалось очень быстро, едва начавшись. По мнению Антона, он поступал так, как хотел, как считал правильным. Но дети не понимали его или обижались.

Играть с Антоном было невозможно – он не признавал никаких правил. «Так нечестно! Он жухала!» – возмущались мальчишки и девчонки, когда Антоша, который водил в прятки, вдруг открывал глаза, хотя должен был, зажмурившись, ждать, пока остальные попрячутся.

– Но я же никого не обманываю, почему нечестно? – оправдывался позже Антон перед братом. – Все видели, что я открыл глаза. Мне же интересно было посмотреть, как они прячутся!

– Понимаешь, Антоха, у каждой игры есть правила, и играть нужно по правилам, – пытался растолковать брат.

– А что такое правила?

– Ну, как бы это тебе объяснить… Когда надо играть только так, а не по-другому.

– Но зачем же играть так, как неинтересно? – Антошка никак не мог взять этого в толк. – Ведь так интересно смотреть, как все разбегаются в разные стороны… Знаешь, это как музыка. Сначала фа-мажор две четверти, потом перейдут в четыре, и рефреном – четкое прыгающее стаккато…

– Ну, опять оседлал своего конька! – отмахивался брат.

Так все вернулось на круги своя. Взрослые оставили Антошу в покое, перестали требовать от него, чтобы он играл с другими детьми. А он был только рад этому. Антону не нужно было общество, он с куда бо́льшим удовольствием проводил время в одиночестве, за инструментом или сидел за шкафом, где никто не мешал ему думать и слышать растворенную в пространстве Музыку. Музыка стала его лучшим другом и единственным языком, на котором он мог говорить без опаски быть непонятым.

Когда к Назаровым приходили гости, бабушка Татьяна с гордостью демонстрировала Антона, начинающего талантливого музыканта, которого она учила и воспитывала сама. Психолог, наверное, сказал бы, что успехи внука стали для нее своеобразной компенсацией за педагогическую неудачу с дочерью. Игра Антона неизменно приводила и хозяйку, и гостей в восторг, хотя репертуар юного исполнителя становился год от года все более неожиданным. С возрастом Антоша стал относиться к музыке более избирательно, ему нравились мелодии не столько классические, сколько необычные. Он напряженно вслушивался в льющиеся из колонок канонические симфонии и сюиты. Что нового звучит в этой музыке, чем она оригинальна? Если ответом было «ничего», то Антон откладывал пластинку или кассету без сожалений и больше об этом произведении не вспоминал. Но так как музыка, кроме языка его души, была языком общения с окружающими, Антон снисходил к вкусам публики. В считаные минуты он мог подобрать на слух какую-нибудь мелодию, напетую гостем, и сыграть красиво, без помарок, импровизируя на ходу. Восторг гостей, их искренняя радость для него стоили того, чтобы возиться с этим… с тем, что они считали музыкой. А уж как бабушка им гордилась! У нее сияли глаза, расправлялись плечи, как будто даже морщины на лице разглаживались. Для любимой бабушки, чтобы доставить ей такую радость, Антон был готов пойти и не на такое. Слушая, как играет внук, Татьяна Сергеевна забывала обо всем на свете. А остальные старшие члены семьи печально переглядывались. Да, конечно, это очень хорошо, что Антоша так любит музыку, что он настолько одарен… Но ведь, чтобы стать профессиональным музыкантом, надо учиться не только у бабушки. Нужно окончить музыкальную школу, училище, консерваторию – без этого музыканта никуда не возьмут на работу. А без работы как же можно прожить? Дед не вечен, да и родители тоже… Что будет с Антошкой, когда их не станет? Ответа на этот вопрос не имелось, и потому им старались не задаваться. По крайней мере, друг с другом этот вопрос члены семьи не обсуждали.

Картина будущего Андрюшки выглядела немного яснее, хотя тоже не доставляла родителям особой радости. Еще в детстве, когда ему задавали традиционный вопрос: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?», Андрей всегда отвечал не «космонавтом», как большинство его сверстников, а: «Солдатом! Буду сражаться на войне с врагами Родины!» Взрослые умилялись, дед надувался от гордости, но всерьез слова ребенка, конечно, никто не воспринимал. В середине семидесятых война в сознании советского человека была уже где-то очень далеко в прошлом, в фильмах и рассказах стареющих ветеранов. Те, кто был далек от армии и от политики (а таких было большинство в стране), конечно, знали, что в разных точках земного шара идут боевые действия, но даже не подозревали, что в них негласно, без афиширования этого факта, участвуют и советские войска.

Все изменилось через несколько месяцев после того, как Андрюше исполнилось одиннадцать – началась война в Афганистане. Страшный «подарок» к новогодним праздником получили некоторые родители призывников – их детей, восемнадцатилетних ребят, привыкших к спокойной и мирной жизни, еще толком не обученных и не подготовленных, сразу бросили в самое пекло войны. Уж на что Степан Егорович всю жизнь был более чем лоялен к власти – и он позволил себе дома, в семейном кругу, выразить недовольство.

– Идиоты! – делился он с домашними. – Отправили ребят в летней форме дворец Амина штурмовать. Решили, что раз Афганистан на юге, так, значит, там круглый год жара. А там сейчас морозы похлеще нашего…

– Я вообще не понимаю, зачем нам было туда войска вводить, – пожимала плечами Оля. – То, что происходит в Афганистане, – их внутренняя проблема. Зачем Советскому Союзу вмешиваться?

– Ну что ты такое говоришь, Ольга? – хмурился Назаров. – Иначе нельзя было. Мы обязаны оказать содействие афганскому народу в борьбе против антикоммунистических сил, у нас с афганцами договор о дружбе и взаимопомощи. К тому же антикоммунистов поддерживает НАТО – а мы не можем допустить, чтобы враги прямо у нас, можно сказать, на границах размещали свои военные базы.

Андрей, разумеется, ничего не понимал в этих взрослых разговорах и толковал события по-своему. Он жил в своем детском героическом мире, с доблестными красноармейцами, буденновцами, танкистами, артиллеристами и разведчиками, которые всегда побеждают, даже если погибают. Мальчишку начавшаяся война несказанно обрадовала, и он хотел, чтобы она подольше не кончалась. Андрюшка хотел стать настоящим солдатом и мечтал оказаться в Афганистане.

Шли годы, война продолжалась, росло число солдат, вернувшихся домой в цинковых гробах, ранеными или даже целыми, но с навсегда искалеченными душами. Однако Андрюшка так и не расстался со своей детской мечтой. В день, когда он вернулся из школы с годовыми отметками в дневнике за восьмой класс, родители решили, что пора поговорить с ним о будущем.

– Андрей, а что ты собираешься делать дальше? – поинтересовалась Оля после праздничного ужина в честь окончания учебного года. – То, что ты пойдешь в девятый класс, мы, конечно, знаем. А дальше? В какой вуз ты планируешь поступать, какую профессию выберешь?

Сын в ответ только пожал плечами, как-то неожиданно быстро ставшими широкими и крепкими – и когда он только успел так возмужать?

– Но я же уже сто раз говорил, ма. Пойду в армию. Если война к тому времени еще не закончится, попрошусь в Афган. Ну, или еще куда-нибудь.

– Ты что, серьезно? – в один голос ахнули Ольга с Татьяной.

Андрей посмотрел на них, точно взрослый на детей.

– Ну конечно, серьезно. Я давно уже все решил. Не пойму, почему вы себя так ведете, точно первый раз об этом слышите?

– Что ж, сын, я уважаю твое решение… – прервал Илья затянувшуюся паузу. – Но, может, ты все-таки подумаешь о военном училище? Ты – внук своего деда, тебя прямая дорога в офицеры, а не в рядовые.

– Именно потому, что я внук своего деда, я и не пойду в училище, – отрезал Андрей. – Во всяком случае, не сразу. Очень мне нужно, чтобы ко мне там относились как к блатному, как к генеральскому внучку!

Тон его был полон решимости. Ольга взглянула на сына, стоявшего на фоне окна, за которым солнце кровавило облака закатными красками, и похолодела. Андрей смотрел совсем так, как смотрел когда-то Мишка, ее первая любовь, – тот же отчаянный взгляд, та же твердая линия губ. «Господи, мы же даже не целовались с Мишкой, а Андрюша так на него похож», – пронеслось в голове у Оли.

А вскоре страна начала меняться. Правда, тогда люди еще не понимали, к чему это приведет, – они лишь чувствовали, грядут какие-то перемены.

– Все люди желают одного – счастья. Но каждый понимает это по-разному. Кому-то достаточно приобрести все только для себя, а другие хотят сделать счастливыми всех вокруг, – рассуждал Назаров, оглядывая собравшуюся за праздничным столом семью.

В честь очередной годовщины Победы Катерина и Татьяна расстарались на славу. Чего только не было подано – бутерброды с черной и красной икрой, три вида копченой колбасы, язык, ветчина, окорок, несколько видов сыров, красная и белая рыба, заливное, салат со свежими огурцами, салат с крабами, жюльен с грибами и курицей… И это только закуски, впереди еще рыбное горячее, мясное горячее, фрукты и десерт.

– Не всегда то, что делает счастливым одного, не делает несчастным другого, – вставила реплику заехавшая в гости по случаю праздника Зоя, сестра Ильи, молчаливая незаметная женщина неопределенного возраста, сгорбленная то ли от жизни, то ли от усталости, то ли по природе такая. Ее голос прозвучал как-то тускло и неубедительно.

Назаров покосился на нее и продолжил выражать свои мысли.

– Есть два пути, по которым можно идти к светлому будущему. Первый путь – это уменьшение страданий как можно большего числа людей. Именно этим путем мы и идем к коммунизму – кормим голодных, даем кров бездомным, лечим больных, защищаем слабых. А по второму пути идет Запад. Это путь увеличения наслаждений. И вот тут ты, Зоя, совершенно права – то, что один радуется, совершенно не значит, что другой от этого не плачет. Как живут люди при капитализме? У одних есть все: деньги, машины, яхты, особняки… Но богатых меньшинство, а большинство у них где? В трущобах, нищете, преступности, болезнях, голоде. Всякому ясно, что первый путь – наш, советский, социалистический, – куда лучше. У нас нет богатых и бедных, у нас все равны. От каждого по способностям, каждому по труду. Для всех бесплатное образование, бесплатное здравоохранение, у всех есть жилье, все сыты, одеты, обуты. Так я говорю, а, Зоя?

– Да, – процедила та сквозь зубы и потянулась за еще одним бутербродом с икрой.

– Нет, папа, не могу с тобой согласиться. – Ольга решительно покачала головой. – Конечно, замечательно, что у нас нет голода и нищеты. Но ведь человек – не животное, ему недостаточно удовлетворения лишь самых примитивных жизненных потребностей. У него есть и высшие потребности – социальная, познавательная, интеллектуальная. Нам хочется читать все книги и смотреть все фильмы, а не только те, которые разрешены цензурой. Хочется без препятствий общаться с коллегами из других стран, и не только из социалистического лагеря, хочется путешествовать по всему миру…

– Да не так уж он интересен, этот твой мир, – усмехнулся Степан Егорович, который за время войны прошел пол-Европы и с тех пор не имел никакого желания покидать территорию СССР. – Вон, у матери спроси, что она думает после того, как два года назад в Болгарию съездила.

Все члены семьи, разумеется, были в курсе Татьяниных впечатлений об этой поездке, но та все равно сочла нужным поддержать мужа:

– Да ничего особенного там нет, – отмахнулась она. – Все то же, что в наших крымских, кавказских и прибалтийских санаториях. По мне, так нет ничего лучше нашей дачи. С удовольствием и не выезжала бы оттуда, так и возилась бы со своими цветами да огородиком…

– А Антоха тебе бы компанию составил, – дружески поддел братишку Андрей. – С тех пор как на дачу рояль купили, он тоже готов оттуда и не вылезать.

– Там красиво, – серьезно сказал Антон. – Особенно осенью.

– А я вот не люблю дачного отдыха, – заявила Ольга. – Илья, передай мне соль, пожалуйста. Мне нравится путешествовать. Так хочется всюду побывать, все посмотреть… А то мир так велик, а я еще почти нигде не была.

На самом деле насчет «почти нигде» Ольга, конечно, сильно преувеличивала. Ездить за рубеж она начала еще со студенческих лет, когда вместе с несколькими соучениками по университету побывала на Кубе. Вернувшись, долгое время была под впечатлением и рассказывала всем знакомым о своей жизни там. Оказывается, мыло у них дефицит, едешь на Кубу – бери ящик мыла, всем кубинцам можно дарить при случае, как у нас дарят кофе или шоколадки. И горячей воды почти нигде нет, только в гостиницах для иностранцев можно нормально ванну принять. И еще у них в окнах нет стекол. «Как же они без них живут?» – удивлялись, слушая ее, Татьяна и Катерина. Ну, на ночь ставнями закрывают и сетки москитные натягивают. А зимой как же? Да какая у них там зима, тропики же.

Вообще-то Ольга выезжала за рубеж почти каждый год – то по университетскому обмену, то на международные научные конференции, то в туристические поездки. Иногда одна, иногда вместе с мужем и старшим сыном. Степан Егорович, зная страсть своей дочери, которую даже поддразнивал «лягушкой-путешественницей», всячески этому способствовал. Так что к тридцати девяти годам Оля сумела увидеть не только Прагу, Варшаву, Краков, Будапешт, Дрезден и Восточный Берлин, но и Венецию, Париж, Барселону и даже Дели. Разумеется, из этих поездок она возвращалась обогащенная не только духовно, но и материально. За границей были куплены второй телевизор, магнитофоны, музыкальные пластинки и кассеты и еще много красивых и нужных вещей, приобрести которые в Союзе было не всегда легко даже человеку со связями. Одеваться и обуваться Ольга тоже старалась за границей. С возрастом она стала большой модницей, эту черту унаследовал от нее и старший сын. Если Антоше, как и его отцу, было совершенно все равно, что на нем надето, то Андрей всегда был не прочь пощеголять в фирменных джинсах, новеньких кроссовках, модных черных очках или яркой спортивной куртке. Андрей взрослел и мужал на глазах и становился все обаятельнее. За это обаяние, доброту и широкую натуру его любили все – и учителя, и друзья, и девочки, которые так и вились вокруг.

Услышав в трубке очередной девичий голосок, просивший позвать к телефону Андрея, Назаров радовался, как дитя:

– Этак скоро правнуков нянчить будем, а, Татьяна? – и молодецки шлепал жену по попке.

– Что ты делаешь, старый хрыч? – притворно сердилась та. – Дети смотрят!..

Но дети на самом деле не смотрели. Андрей, хоть и тепло относился к своим предкам, но, как всякий подросток, мало ими интересовался. Что касается Антона, то тот практически и не замечал, что происходит вокруг, для него в мире не существовало ничего, кроме музыки. С возрастом он все реже и реже играл по нотам чужие классические и современные произведения. То, что звучало с утра до ночи под его пальцами, было его собственным творением. Татьяна слушала и восхищалась – получалось прекрасно. Мелодии, созданные Антоном, были не только гармоничными, но еще и очень самобытными. Чаще всего начинающие композиторы создают свои этюды по мотивам чужой музыки – но у Антона все получалось иначе. Татьяна не узнавала его мелодий, не находила в них ничего похожего ни на классику, ни на популярные шлягеры или музыку из кинофильмов.

– Откуда ты все это берешь, Антоша? – удивлялась бабушка.

– Как «откуда»? Из жизни, – в свою очередь недоумевал внук.

Вот, скажем, как-то раз брат заглянул к нему за шкаф.

– Антох, ты ведь уже не маленький! Когда ж ты перестанешь сюда лазить? – поинтересовался он.

– Мне здесь нравится, – спокойно отвечал Антон. – Думать ничего не мешает. Знаешь, сегодня я проснулся от того, что в ушах звучала музыка. Думал, телевизор у соседей громко играет. Открыл глаза – нет, не телевизор. Все еще спят. Понял, что эта музыка мне приснилась. А она такая красивая!.. Вот пытаюсь теперь все вспомнить…

– Ну ладно, сиди, вспоминай, – засмеялся Андрей. Тоже протиснулся за шкаф и шепнул брату на ухо: – Ты только никому не говори… Знаешь, куда я сегодня иду?

– И куда же? – поинтересовался Антоша.

– В Сокольники, – почему-то с заговорщицким видом шепнул Андрюшка.

– А что это такое?

– Это… Это такой лес, – ответил старший брат. И умчался на целый день.

Вернулся он поздно вечером, с горящими глазами и блаженной улыбкой на лице. Подошел к брату, сидящему за инструментом, и вручил ему красочный осенний букет: желтые и алые кленовые листья, ветка рябины с оранжевыми гроздьями ягод, запоздалый цветок астры.

– Держи, Моцарт, укрась свою темницу.

– Это ты для меня собрал? – заинтересованно поглядел Антон.

– Ну… Не совсем я. – Андрей опустил глаза и довольно улыбнулся, вспоминая что-то.

– Расскажи мне, как сейчас в лесу, – попросил Антон.

– Ты бы сам сходил, не инвалид же.

– Мне не хочется отвлекаться. Столько еще всего сыграть нужно…

– Эх ты, отшельник! Ну, слушай…

И Андрей рассказал брату почти обо всем, что видел сегодня в лесу. О паутине, в которой среди капель росы заснул мохнатый паук. О бело-красном пузатом мухоморе, неожиданно кинувшемся под ноги прямо посреди тропинки. Об уже начавших линять на зиму белках, устроивших состязание в прыжках и беге. О потерявшемся псе (то, что домашний, было понятно – и ошейник на нем, и ручной пес совсем), его печальном ищущем взгляде, выспрашивавшем у всех прохожих, не знают ли они, куда подевался его хозяин. Только об одном не рассказал Андрюшка – о задорном смехе Светланы, о ее рыжих волосах, в которых запутался солнечный зайчик, о ее таких нежных мягких губах и горячем, пылко прижимавшемся к нему, теле… Но от Антона сложно было что-то скрыть. Он, может быть, и не понял ничего, но прочитал и это в подчеркнутом замалчивании брата, в его светящихся глазах и потаенной улыбке.

А на другой день Антоша позвал брата, вернувшегося из школы:

– Иди послушай, это про твои Сокольники.

Сел за пианино и заиграл.

Андрей слушал и постепенно узнавал и желтые листья, и паука, и мухомор, и белок… И собака тоже очень хорошо чувствовалась. Только что это? Словно девичий смех высокими трелями вырывается из-под быстрых тонких пальцев Антона… А это? Это же явно их со Светланой первый поцелуй… И как братишка мог догадаться?

– Что это, Антоха? – удивленно поинтересовался он. – Откуда ты?..

– Это? Вот здесь? Это мажорное форте, – охотно пояснил Антоша. – Неплохо получилось, как ты находишь?

Первое время, когда Антон только начал сочинять, бабушка пачками покупала ему нотные тетради и просила, чтобы он записывал свою музыку. Но внук только отмахивался.

– Некогда, бабуль. Да и не получается, – отвечал он. – Я когда начинаю свою музыку записывать, она из меня как будто уходит, и вернуть назад я ее уже не могу.

Тогда Татьяна Сергеевна стала записывать сама. Сначала, пока Антоша играл, на магнитофон – специально ради этого выучилась им пользоваться, освоила, как вставлять и вынимать кассеты и какие нажимать кнопки, чтобы записать и ничего не стереть, не дай бог. А потом, уже позже, переписывала нотами в тетради, которые аккуратно хранила в шкафу.

Когда Антону было лет четырнадцать, случай свел Татьяну Сергеевну с очень известным музыкантом. Познакомились на приеме, разговорились, Татьяна пригласила маэстро в гости и во время его визита попросила послушать, что сочиняет ее внук. Тот одобрил игру Антоши, просмотрел ноты и похвалил:

– У вас вундеркинд растет. Это очень, очень талантливо! Свежо, ярко, самобытно… Такую музыку нельзя скрывать от людей. Дайте-ка мне записи…

Татьяна сделала подборку нот и пленок и отдала ему. Но ждала напрасно – маэстро в их доме больше не появился. Вскоре стало известно, что он поехал с гастролями на Запад и остался там. Как обычно в таких случаях, имя музыканта больше не упоминали, а те, кто когда-то общался с ним, постарались забыть об этом знакомстве.

* * *

В их встречах была своеобразная прелесть, однако Вилен понимал, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно ему придется сделать выбор в пользу одной из женщин, иначе все это может плохо закончиться. Дамы, может быть даже сами того не осознавая, начнут ревновать его друг к другу, пойдут обиды, ссоры – и в результате их общение, которым он так дорожил, не только прекратится, но еще и оставит в душе неприятный осадок. Этого ему очень не хотелось – а значит, все-таки пора было задуматься над тем, с кем он будет развивать отношения дальше.

Вилен давно осознал, что ему нравятся обе его новые знакомые. И каждая по-своему. Но Тамара была понятна – такая милая, простая, открытая, искренняя. Казалось, ее можно читать как книгу – добрую, хорошую, приятную книгу с незатейливым и весьма предсказуемым сюжетом. Мария же все еще оставалась для Меркулова загадкой. Что же все-таки скрывалось за ее сдержанностью и рассудительностью, какова на самом деле была эта женщина, так великолепно умевшая владеть собой? Что творится у нее на душе? О чем она думает, о чем мечтает, чего хочет от жизни? Вилену настолько любопытно было это узнать, что однажды он все-таки не выдержал и решил встретиться с Марией наедине, без Тамары. Кто знает, быть может, если они будут вдвоем, русская испанка лучше раскроется перед ним?

В один из субботних дней, около полудня, Меркулов позвонил ей и пожаловался:

– Представляете, приехал на встречу, а она не состоялась. Теперь нужно где-то убить пару часов, а я прямо рядом с вашим домом, на Никитском бульваре. Вот набрался дерзости позвонить вам и спросить – может, составите мне компанию? Если вы, конечно, не заняты…

В душе он надеялся, что Мария пригласит его к себе – во всяком случае, Тамара в подобной ситуации, скорее всего, именно так бы и поступила. Но Мария не была Тамарой, и она ответила иначе.

– Хорошо, я не против. Давайте встретимся через полчаса… Скажем, в кафе рядом с церковью.

Когда Мария Альбертовна подошла к столику, Вилен, уже поджидавший ее, встал, отвесил полушутливый поклон и вручил ей букет алых роз на длинных стеблях. Мария приняла цветы с благодарностью, но, едва усевшись, тут же обратилась к Меркулову:

– Знаете, Вилен, я хотела бы расставить все точки над «i». Если вы собрались за мной поухаживать, то не тратьте время. Вы мне симпатичны, это так, не стану скрывать… Но я скоро выхожу замуж и уезжаю.

– Вот как? – удивился он, новость действительно оказалась неожиданной. – И далеко?

– В Германию.

– И как же вы познакомились с будущим супругом? – Меркулов был ошеломлен и огорчен этим сообщением, но старался этого не показать, во всяком случае больше, чем позволяли приличия.

– А я научилась пользоваться Интернетом, – поделилась Мария. – Дочка с мужем, когда приезжали, купили мне компьютер. Я сначала и подойти к нему боялась, вдруг что-то не то нажму и все сломаю… Но потом ничего, привыкла. А когда начала с этим Интернетом управляться, то оказалось, что весь мир мне открыт. Я ведь два иностранных языка знаю – и испанский, и немецкий, все могу читать… Больше ради шутки создала анкету на международном сайте знакомств. Фотографии настоящие выложила, дочка с зятем много наснимали… Я была уверена, что никто не откликнется, но, оказалось, ошибалась. Начали мне писать мужчины из разных стран, я отвечала тем, кто меня заинтересовал, завязывалась переписка, потом знакомство. Американец один приехал ради меня в Москву, но мне он не понравился – грубоват, воспитания не хватает. А с Генрихом мы как увидели друг друга – так сразу как будто всю жизнь знакомы были. Говорили весь вечер, наговориться не могли. У нас оказалось столько общего… Так вот, Генрих мне уже оформил вызов, и мне дали визу. Так что через две недели я уезжаю к нему.

– Что ж… – проговорил Вилен после паузы. – Очень рад за вас. Но, признаться, совсем не рад за себя.

– Что же так? – кокетливо улыбнулась Мария.

– Как говорил один из героев Островского, всегда жаль, когда красивая женщина выходит замуж, – отшутился Меркулов.

– Вот только не говорите, что вы имели на меня виды. – Мария погрозила ему пальчиком. – Все равно не поверю!

– Но почему же? Имел. И очень большие, – Вилен говорил как будто серьезно. – Сегодня, например, хотел послушать продолжение истории о Назаровых.

Мария нахмурилась и ненадолго задумалась.

– Хорошо, – согласилась она, наконец. – Я расскажу вам, что было дальше. Хотя совсем не могу сказать, что это доставит мне удовольствие. Мы с вами подошли к довольно мрачным страницам этой истории.

– Я весь внимание, – заверил Меркулов. И тут же подумал о Тамаре. Что, если и она тоже научилась пользоваться Интернетом?

Глава седьмая

Пришла беда – отворяй ворота

После школы Андрей, как и планировал, не стал поступать ни в вуз, ни в техникум. Сколько ни уговаривали его и мать, и отец, и бабушка «хотя бы попробовать», чтобы «не терять год», парень не соглашался ни в какую.

– Сначала армия, – говорил он. – А потом уже, когда вернусь, можно будет подумать о военном училище.

– Молодец, верен себе, – хлопал его дед по плечу. Он единственный в семье поддерживал внука. Еще Антон, конечно, был на стороне Андрея, но это не считалось, младший брат все-таки довольно смутно представлял себе и что такое вуз, и что такое армия.

Чтобы не сидеть дома без дела, Андрей пошел по направлению от военкомата в автошколу и через полгода получил права на вождение как легкового автомобиля, так и грузовика. Ожидая августа, в котором ему должно было исполниться восемнадцать, он подрабатывал в детско-юношеской стрелковой секции ДОСААФ, где когда-то занимался сам и даже стал сначала кандидатом, а потом и мастером спорта.

Накануне его дня рождения Ольга попробовала по секрету от сына поговорить с отцом.

– Папа, я понимаю, что ты категорически отказываешься пользоваться своим служебным положением, но тут исключительный случай, – убеждала она. – Он ведь действительно на войну пойдет! Упрямый – хоть кол на голове теши. И в кого только? Может, ты все-таки как-нибудь посодействуешь, чтобы его не взяли…

Но отец и слушать ее не стал.

– Никаких «как-нибудь»! – перебил ее Назаров. – Забыла, как ты сама в его годы высказывала матери, что та не дает тебе прожить собственную жизнь, навязывает свое мнение? Вот и ты в его судьбу не лезь. Пусть сам выбирает дорогу.

И Андрюшка, обрадованный поддержкой деда, выбрал свою дорогу. На другой же день после совершеннолетия пошел в военкомат и написал заявление в Афганистан, где к тому времени уже почти семь лет шла кровопролитная, страшная в своей абсурдности война.

До этого момента в семье, конечно, тоже тревожились об Андрюше, как всегда любящие взрослые тревожатся о мальчике-подростке. Боялись, что он свяжется с плохой компанией, что схлестнется по своей горячности и отчаянности с какими-нибудь хулиганами, что спалит, напившись с дружками, дачу или что позволит по простоте душевной окрутить себя какой-нибудь ушлой девице, которая позарится на «приданое» генеральского внука, – вон их сколько, этих девиц, вечно вокруг него вьется… Теперь же все это казалось не стоящими внимания пустяками. Да пусть хоть сто раз женился бы «по залету», только бы остался дома… Но Андрей ничего не пожелал слушать и был на седьмом небе от счастья, когда его взяли в десант, о котором он так мечтал.

Проводы закатили грандиозные, арендовав для этой цели самый большой зал ресторана «Националь» – почти напротив их дома, с видом на улицу Горького и Красную площадь. Собрали всех знакомых семьи, всех друзей, приятелей и бывших одноклассников Андрея. Гуляли всю ночь, до утра, а позже он еще на несколько часов укатил куда-то прощаться тет-а-тет с Алиной, которую считал на тот момент своей девушкой. Назаровым Алина не нравилась – типичный «номенклатурный» ребенок, представительница «золотой молодежи». Отец – дипломат, работал в Швейцарии, мать – народная артистка, снималась в кино, впрочем, не слишком часто, поскольку была хоть и красива, но не так уж и талантлива. Сама Алина училась на журфаке МГУ, но занималась через пень-колоду, «заинтересованные» преподаватели еле-еле вытягивали ее на экзаменах на тройки. Учеба не входила в систему ценностей Алины, ее привлекали только деньги, вечеринки, парни и всякое импортное новомодное барахло. Ясно, что ни о какой любви к Андрею у такой девицы не могло быть и речи, они просто тусовались вместе, но Андрей был сильно привязан к ней. Хотя и понимал – уж кто-кто, а Алина ждать его из армии точно не будет. Завтра же закрутит роман с кем-то другим так же легко, как пару месяцев назад закрутила с ним.

Пока Андрей был в учебке под Ташкентом, Ольга и Татьяна все еще надеялись на чудо. Вдруг в последний момент что-то случится и все изменится. Вдруг война успеет закончиться, тем более что об этом уже говорили все больше и больше. Или дед все-таки передумает и попросит за Андрея. Или же непосредственное армейское начальство само решит не отправлять генеральского внука в адское пекло войны… Но чуда не произошло. Вскоре после того, как Илья и Оля, взяв на работе отпуск за свой счет, съездили на присягу, часть, к которой был приписан Андрей, отправили в Афганистан.

С тех пор вся семья жила от письма до письма. Примерно раз в две недели приходили тоненькие конверты, где были открытки с видами Афганистана – дворцы и мечети со стенами, расписанными узорами, горы, укрытые шапками снегов, каменистые степи – или сложенный пополам одинарный, изредка двойной тетрадный листок в линейку, исписанный крупным торопливым почерком. В этих кратких письмах Андрей почти ничего не писал ни о себе, ни о своих сослуживцах, командирах и тем более военных действиях. Только сообщал, что жив и здоров, что рад письмам из дома, что видел сегодня во сне всю семью, что днем и ночью грезит о Катином борще и пирожках с вареньем, что выиграл пари, поспорив с товарищем, насчет Останкинского телецентра – тот почему-то был убежден, что телецентр находится в самой башне, а не рядом. И дальше переходил к обсуждению домашних новостей, которые сообщали ему в письмах родные, расспрашивал подробно, как здоровье дедушки и бабушки, как дела у Катерины, что происходит на работе у мамы и у отца и какую новую музыку сочинил Антошка. Однако все старшее поколение по многу раз читало и перечитывало эти письма, пытаясь хотя бы между строк разглядеть хоть что-то, что подробнее рассказало бы им об их Андрюше. А потом Антон забирал эти письма к себе за шкаф и складывал в хранящуюся там большую жестяную коробку из-под импортного печенья. После расставания с братом он все больше времени проводил там или в комнате Андрея, а не в своей собственной комнате.

Никаких подробностей о себе Андрей не сообщал и по телефону – ему целых три раза за время службы удалось позвонить домой. Связь была плохая, почти ничего не было слышно, но и родные все на свете готовы были отдать за родной голос, еле различимый в телефонной трубке. Главное, живой, здоровый – а со всем остальным можно справиться.

Андрею родные тоже писали, рассказывали, что все в порядке, что все здоровы и благополучны. Однако на деле это было совсем не так – Степан Егорович начал сдавать буквально на глазах. Начавшаяся перестройка и перемены, которые происходили в стране на его глазах, нравились старику все меньше и меньше. Будучи человеком старой закалки, Назаров не привык оценивать власть, верно служил и Сталину, и Хрущеву, и Брежневу, а после смерти «бровеносца» принял как должное и Андропова, и Черненко. Однако с политикой пришедшего следом за ними Горбачева Степан Егорович в глубине души не был согласен. Ну что за нелепость – вводить сухой закон в такой стране, как Россия?! Ясно же, что всегда пили и все равно будут пить, несмотря на запреты, – только тайно, в обход закона. Раньше алкоголь всегда был верной статьей государственных доходов, а теперь, когда ни вина, ни водки уже просто так стало не купить, народ, чтобы не стоять в километровых очередях, начал гнать самогонку да травиться всякой химией. Ну что в этом хорошего, спрашивается? Или взять эти кооперативы, которым в последние годы дали зеленый свет, – это ж, получается, открыли прямую дорогу всякому жулью, ворам, цеховикам и спекулянтам! А пресловутая гласность, с которой все так носятся? Разве ж можно давать людям полную свободу слова – это ж неизвестно до чего они договорятся! А это заигрывание с Западом, в которое вдруг ударилось советское руководство? Ребенку же ясно, что капиталистические Америка и Европа как были, так и всегда будут нашими идеологическими врагами, и тут ничего не изменится. Так что из всех лозунгов и нововведений начавшейся перестройки Назарову пришлось по душе только «ускорение», но о нем как-то очень быстро забыли.

И черт его знает, к чему это все приведет… Привыкший к четкости, ясности и стабильности, Назаров принимал все изменения слишком близко к сердцу – в прямом и переносном смысле этих слов. Рассматривая его кардиограмму, врачи качали головами, рекомендовали снизить нагрузки и категорически запрещали волноваться – но как можно не волноваться, когда в стране такая обстановка? В результате через несколько месяцев после того, как Андрюшка ушел в армию, со Степаном Егоровичем случился первый инфаркт. С ним Назаров еще с грехом пополам справился. Но следом, примерно через полгода, его накрыл новый сердечный приступ – и тот уже оказался сильнее старого боевого генерала. Ночью Степана Егоровича увезли на «Скорой», но в больницу доставить не успели – несмотря на все усилия врачей, он скончался в машине, которую они с Татьяной по привычке называли «каретой».

Пятнадцатилетний Антоша сильно переживал из-за смерти любимого деда, который был для него одним из немногих близких людей. Степан Егорович всей душой любил младшего внука, хоть иногда и посмеивался над ним, но чаще серьезно говорил, что Антоша ребенок непростой, тонко чувствующий и способный многое изменить в этом полном страданий мире. Кто теперь скажет о нем что-то подобное? От мысли, что он уже никогда не увидит деда, Антона охватывало бессильное оцепенение.

Он еще не успел опомниться от потрясения, вызванного разлукой с братом, первой потерей в его жизни, и тут – смерть деда. Все это было для него ужасно: открытый гроб, в котором лежит дедушка, похожий не на себя, а на какую-то восковую куклу, цветы, венки, награды на красных подушечках, толпы людей, пришедших попрощаться, надрывные речи, слезы… Музыка, музыка, траурная музыка, которая рвет душу в клочья… И бабушка, баба Таня, его музыкальный гений, склонилась над гробом. Она не плакала, но на ее лицо было страшно смотреть.

После поминок бабушка слегла и уже больше не встала. Сначала родные надеялись, что через несколько дней ей все же станет лучше. Ольга взяла на работе отпуск, чтобы ухаживать за матерью, приглашала к ней лучших врачей, те диагностировали предынсультное состояние и выписывали горы лекарств. Татьяна послушно принимала их, но ничего от этого не менялось, ей делалось только хуже и хуже. На девятый день после смерти Степана Егоровича у нее пропала речь, Татьяна сделалась вялой, апатичной, безразличной ко всему, перестала узнавать близких. А ровно на сороковой день заснула рано вечером и утром уже не проснулась. Верная жена, всю жизнь следовавшая за мужем, она отправилась за ним и на тот свет. Так и оказались на Новодевичьем кладбище рядом две могилы Назаровых: Степана и Татьяны.

С тех пор как Андрей ушел в армию, Илья все реже стал бывать дома, в присутственные дни задерживался на работе допоздна, в неприсутственные и даже выходные пропадал в библиотеках. Он говорил, что работает над докторской диссертацией, но Оля сомневалась в его искренности и делилась своими подозрениями с матерью и Катериной. А что, если обманывает? Что, если завел другую – помоложе, покрасивее? Мама и домработница в ответ уверяли ее, что она ошибается и нечего себе придумывать всякие ужасы. Просто Илья таким образом пытается справиться с тревогой за сына – вот и уходит с головой в работу.

Оля приходила домой не поздно, но всегда какая-то вымотанная, нервная, потерянная. Она переживала из-за старшего сына, воюющего в Афгане, и все еще не могла оправиться после смерти обоих родителей. Антон понимал ее, чувствовал волнение матери, боль ее потери. Но совершенно не знал, что ей сказать, чем утешить, как помочь. Антон привык воспринимать родителей как людей сильных, знающих ответ на любой вопрос и способных решить любую проблему. Видеть растерянность матери и отца было невыносимо – словно земля уходила из-под ног. Антон был очень зависим от своего окружения и куда острее воспринимал малейшие изменения, которые происходили в жизни родных. Он написал бы музыку, которая сразу бы вернула матери душевный покой, но музыка не писалась, и это Антона очень пугало. «Если я не буду писать музыку, кому я буду нужен, чем оправдаю то, что появился на свет, что живу – вот такой странный?» – думал Антон.

Конечно, две смерти подряд стали ударом для всей семьи. Но, пожалуй, тяжелее всех перенесла потерю Катерина, помощница по хозяйству, верой и правдой служившая Назаровым больше сорока лет. Она сама была уже немолодой женщиной, за семьдесят, здоровье ее резко пошатнулось, и Оля с Ильей, посовещавшись, постарались как можно более деликатно отправить ее на покой. Для самой Кати это, конечно, стало облегчением, все же в таком возрасте уже тяжело вести хозяйство в большой семье. Но вот об Антоне никто в тот момент не подумал – и совершенно зря. Бойкая татарка Роза, занявшая освободившееся место домработницы, не стала для него близким человеком, да и совсем не стремилась к этому. Она все время торопилась к собственной немаленькой семье и норовила как можно быстрее переделать все дела и убежать, так что Антоша теперь на целые дни оставался совершенно один. Когда папа и мама уходили на работу, он уходил к себе за шкаф и часами стоял там, прижавшись лбом к его задней стенке, и думал, думал, думал… Места за шкафом, чтобы сесть на пол, как в детстве, уже не хватало, однако это не мешало Антону проводить в своем убежище по несколько часов. Его мир разделился пополам. За шкафом оказалось безопасной зоной, это были его владения, куда не могло проникнуть никакое зло. Все остальное пространство сделалось враждебным. Внешний мир неожиданно оказался настолько жесток, что отнял у него дорогих сердцу людей. Бабушку и дедушку он забрал навсегда – но, по крайней мере, Андрея должен был через некоторое время вернуть. Антон расчертил лист ватмана на ровные клетки, написал на них, сколько дней осталось, по его мнению, до возвращения брата, и каждое утро вычеркивал очередную клетку.

Родители тоже считали недели до возвращения старшего сына.

– О, господи… – говорила Ольга, с тоской глядя на календарь. – Уж скорей бы… Я, кажется, за это время лет на двадцать постарела. И понесло же его в этот проклятый Афганистан!..

Илья отмалчивался. У него начался в жизни очень непростой период. Он стал главным в семье – но никак не мог понять, рад ли он этой роли и вообще, нужна ли ему семья. Много лет он жил на положении примака, что не могло не задевать его – даже несмотря на хорошее отношение родителей Ольги. Степан Егорович симпатизировал зятю, но не особенно прислушивался к его мнению, для Татьяны Сергеевны и Оли главным авторитетом всегда был Назаров, а не Илья. Из-за этого Илья чувствовал себя в семье не очень уютно. Недомужчиной, слово которого никогда не считалось главным. Будучи человеком скрытным, он не показывал никому, что творится у него в душе, никогда не заговаривал на эту тему с Олей, а просто несколько отстранился от семьи, предоставив жене и тестю с тещей заниматься детьми и решать вопросы, на которые сам, как чувствовал, повлиять не мог. Это, конечно, задевало его самолюбие, – но Илья уговаривал себя, что так гораздо спокойнее. Он знал, на что шел, когда женился на дочке генерала. Иначе и быть не могло.

Так что Илья четко придерживался выбранной линии поведения до тех пор, пока Андрей со свойственным его возрасту юношеским максимализмом не надумал отправиться в Афганистан. Илья, разумеется, был категорически против этого, но посчитал, что изменить все равно ничего не сможет. Надо было вмешиваться раньше, когда тесть сызмальства поощрял желание внука стать военным… Если бы Илья имел больше влияния на семью, он смог бы вовремя переключить внимание Андрея, заинтересовать наукой или искусством. Но Ольга чуть что, при любом разногласии, становилась на сторону отца. Так было и в этот раз. Временами Илья чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба – не только на покойного тестя, но и на себя. В эти минуты он ругал себя за то, что оказался слабаком, смирился с ситуацией, уступал тестю в решении важных вопросов, позволил сыну совершить его глупое геройство… Одна радость – до приказа о демобилизации оставалось недолго. Последнее время письма от Андрея приходят реже, но они все же приходили. А значит, старший сын жив, здоров и, есть надежда, скоро будет дома.

И вот наконец-то радостная весть – в газете «Красная звезда» опубликовали приказ министра обороны СССР о демобилизации. А спустя некоторое время пришло письмо от Андрея, где тот сообщал, что надеется быть дома к ноябрьским праздникам.

– Ну, слава тебе господи… – выдохнула Ольга, пробежав глазами размашистые строки на листке в линейку.

– Сплюнь, Оля! – тут же предупредила Катерина. Это она принесла письмо – хоть уже и не работала у Рябовых, но по многолетней привычке все равно сама брала по утрам их почту из ящика. – Сплюнь три раза! И о дерево постучи!

Однако магический ритуал не помог…

К приезду Андрея готовились больше и тщательнее, чем к приему на высшем дипломатическом уровне какой-нибудь коронованной особы. Ольга, воспользовавшись папиными связями, достала всевозможных деликатесов и несколько раз сама и вместе с Ильей ездила на Центральный и на Тишинский рынки за фруктами, свежими овощами, хорошим мясом. Большой двухкамерный холодильник был постоянно забит под завязку – неизвестно же, в какой день вернется Андрюша, так надо, чтобы все было готово к его появлению. Мальчик же наверняка голодный приедет, неизвестно, чем их там кормили…

По приказу хозяйки домработница Роза накрахмалила скатерть, почистила столовое серебро, ополоснула от пыли праздничный немецкий сервиз «Мадонна» и лучшие бокалы – темно-синие, кобальтового стекла, годами дремавшие в одной из горок. В квартире навели идеальную чистоту.

– Приедет, наверное, сразу жениться захочет, – говорила Оля, отгибая угол одеяла на кровати Андрея и придирчиво осматривая свежее постельное белье. – Они все после армии женятся, и большинство – как тот первый блин, комом…

– Ну, ничего, это мы переживем, – отвечал Илья. – Знаешь, Оля, хотел тебе сказать…

Но жена, захлопотавшись, его даже не слушала.

– Роза! – кричала она. – Смените белье на постели Андрея. Я передумала, мне этот комплект не нравится. Возьмите тот индийский, с синим и золотым узором!

Ноябрьские праздники приблизились, настали, миновали… Однако Андрей все не появлялся и известий от него не было. Родные сначала встревожились, потом заволновались, затем и вовсе потеряли покой. Наконец, Ольга, измучившись в ожидании, снова обратилась к сослуживцам отца, чтобы ей помогли поскорее навести справки. И тогда в дом пришла страшная весть…

Выяснилось, что колонна грузовиков, в которых безоружные дембеля ехали в Кандагарский аэропорт, наткнулась на засаду душманов. Часть машин осталась невредима, но некоторые попали под обстрел. В том числе и тот грузовик, в котором ехал старший сержант Андрей Рябов. Цинковый гроб, запаянный, без окна, доставили грузом через неделю. Его поставили в гостиной, на то же самое место, где еще так недавно стояли, сменив один другого, сначала гроб Степана Егоровича, а потом Татьяны Сергеевны.

Когда сообщили о смерти брата, шестнадцатилетний Антон впал в состояние, близкое к прострации. Он просто отказался верить в происходящее. Чтобы не видеть белое, как мел, лицо отца, не слышать, как мать днем и ночью не просто плачет, а воет над запаянным гробом, точно раненый зверь, Антон прятался за шкафом и просиживал там долгие часы. Ему там было уже тесно, не повернуться, но он так и стоял, почти не шевелясь, прижавшись к стене и упершись лбом в стенку шкафа. Стоял и уговаривал себя, что все неправда, просто дурной сон, который надо переждать. Вот он проснется – и все будет по-прежнему. Дома будут и Андрей, и дедушка, и бабушка, они снова соберутся за большим столом, будут пить чай, разговаривать, смеяться – и все будут счастливы… Но проснуться, увы, никак не получалось.

Когда людей постигает общее горе, лишь у немногих получается объединиться и выстоять, поддерживая друг друга. Большинство людей несчастье, к сожалению, разъединяет, а порой и делает врагами. Именно так случилось с Ильей и Ольгой. Дня два они почти не разговаривали друг с другом, каждый пытался сам справиться со своей болью и настолько был этим занят, что не замечал ничего вокруг. А потом вдруг Илья вышел из ступора и сорвался. Резким движением он сбросил со стены портрет Степана Егоровича, который Ольга после смерти отца повесила в гостиной, и принялся топтать ногами, давя в мелкую крошку стекло, точно первый осенний лед. Илья кричал, что ненавидит Назарова, что всегда его ненавидел, что он один виноват в смерти Андрея. Что, если бы Назаров с детства не поддерживал в нем идею стать военным, Андрей увлекся бы чем-то другим и вырос бы нормальным человеком, поступил бы в вуз, как все дети, и сейчас был бы жив…

И Ольга, которая сама была на пределе, тоже начала кричать в ответ, что не надо все валить на отца, что тот, конечно, не остановил вовремя Андрея, хотя мог бы это сделать, но, по крайней мере, всю жизнь был настоящим мужчиной, а не тряпкой, как он, Илья, который вообще ни на что не способен, не принял в жизни ни одного решения, не совершил ни одного хоть сколько-нибудь значимого поступка и даже докторскую не смог защитить. Про докторскую это был удар ниже пояса, потому что сама Ольга свою докторскую защитила несколько лет назад, а у Ильи это все никак не получалось, слишком много было проблем и препятствий.

В пылу жаркой безобразной ссоры, пытаясь выплеснуть друг на друга накопившийся в душе мрак и таким образом хоть как-то защитится от ужасной боли, которую оба испытывали, они даже не подумали о младшем сыне. Ни Илье, ни Ольге даже в голову не пришло, что спрятавшийся за шкафом Антон слушает их, буквально онемев от ужаса. До этого он еще никогда, ни разу в жизни не видел, чтобы его любимые, обожаемые родители вели себя вот так. Конечно, случалось, что мама с папой ссорились, без этого ни в одной, даже самой дружной, семье не обходится. Но это никогда не происходило на глазах у детей – родители всегда выясняли отношения без свидетелей. Иногда домашние видели, что поссорившиеся не разговаривают друг с другом или общаются слишком сухо. Но чтобы подобный скандал… Антон крепко зажмурился и изо всех сил зажал ладонями уши, но громкие голоса родителей все равно пробивались через этот непрочный заслон.

В конце концов Ольга вылетела из гостиной, хлопнув дверью с такой силой, что в окнах зазвенели стекла. Через минуту столь же сильно хлопнула входная дверь – Ольга выбежала из квартиры. А Илья поплелся на кухню, где в шкафчике стояла бутылка коньяка. Сейчас он выпьет, расслабится – и ему станет легче, отпустит, наконец, эта щемящая боль в груди, сжимающая сердце, будто тисками…

Он кое-как добрел до кухни, достал коньяк. Искать рюмку не стал, плеснул просто в чашку. Выпил одним глотком, потянулся налить снова, но не сумел. Бутылка выпала из рук, упала на пол, и коньяк медленно начал разливаться по полу. Илья хотел опуститься на табурет, но не сумел, и он неуклюже, тяжело сполз на пол. Вызвать «Скорую» было некому. Дома оставался только Антон, который беззвучно плакал, спрятавшись за шкафом.

* * *

После отъезда Марии Вилен еще какое-то время не решался позвонить Тамаре. Пока они встречались втроем, беседовали, вспоминали былое, пока он слушал рассказы женщин о семье Назаровых, все было хорошо. Он начал забывать об одиночестве, начал чувствовать себя почти счастливым. Отчего? Всего лишь оттого, что были люди, с которыми можно было разговаривать не по делам бизнеса, не обсуждать политику или цены, а общаться просто так – для души? Хотя нет, конечно, дело не только в этом. С Тамарой и Марией он вновь почувствовал себя галантным кавалером, мужчиной, который может быть интересен, может нравиться… Это было очень приятное чувство. Однако встречи втроем и ухаживание за двумя дамами – это совсем не то, что свидание с глазу на глаз. Пока женщин было две, Меркулов словно не был ничем обязан ни одной из них – разве что поровну уделял вежливое внимание каждой. Но теперь, когда осталась одна Тамара, их встречи стали уже не просто встречами, а свиданиями. И это сильно смущало Вилена. Тамара была ему симпатична, но он не был уверен в том, что готов завязать с ней длительные и серьезные отношения. Меж тем, думал он, одинокая женщина, скорее всего, только этого и ждет… Может, лучше под предлогом отъезда Марии прекратить с ней встречаться? Это, по крайней мере, убережет ее от дальнейших разочарований, которые и в их годы точно так же нелегко переносить, как в юности…

Вилен уже почти принял это решение. Однако вскоре снова заколебался. Правильно ли он поступит, если исчезнет из жизни Тамары вот так – даже безо всяких объяснений? Некрасиво получится… Да ему и самому жаль потерять все то, что давало их общение. С каждым днем Вилен все сильнее ощущал, насколько ему не хватает их встреч. В конце концов он решил, что увидеться еще раз просто необходимо. Поговорить, может быть, объясниться, дать понять, почему они не смогут больше видеться. Так будет более правильно, более честно, в конце концов.

Он собрался позвонить Тамаре ближе к выходным, но та его опередила. В один из вечеров на экране мобильного высветилось ее имя, и знакомый голос в трубке проговорил:

– Вилен, я что-то забеспокоилась, с вами все в порядке? Вы так надолго пропали… Уж не заболели ли, не дай бог?

Конечно, это могло быть просто женской уловкой – но, уже неплохо зная Тамару, Меркулов понял, что она не хитрит. Она действительно тревожилась о нем. И от этого стало как-то теплее на душе. Когда ты кому-то дорог, жизнь всегда окрашена яркими красками.

– Простите великодушно, Тамарочка, – искренне покаялся он. – Заработался, совсем забыл друзей… Обещаю исправиться в самое ближайшее время. Как насчет загородной прогулки? Вроде бы на ближайшую неделю обещали хорошую погоду.

Погода их не подвела, и на другой же день Вилен повез Тамару в усадьбу Архангельское, где оба не были много лет. Они осмотрели музей, порадовались, что его поддерживают в хорошем состоянии, как в былые времена, после чего отправились гулять по парку. И, проходя по увитой плющом галерее, Меркулов поведал своей спутнице, что узнал от Марии продолжение истории семьи Назаровых.

– Никак не ожидал, что события примут столь трагический оборот, – поделился он. – Четыре смерти почти подряд… Дальше, надеюсь, все уже было не так плохо?

Тамара покачала головой:

– Дальше все было еще хуже… – без особой охоты отвечала она. – Честно признаться, мне бы не хотелось об этом даже вспоминать… Но раз уж мы с вами начали, нужно довести повествование до конца. И, чтобы вы лучше все себе представили, я расскажу еще про одного, очень важного персонажа этой истории. Я не очень хорошо была знакома с этой женщиной, так что, наверное, больше додумала, когда пыталась ее понять… Впрочем, слушайте, а выводы сделаете сами.

Глава восьмая

Невидимые миру слезы

В церкви тихий торжественный полумрак, пахнет воском и ладаном, каждый осторожный шаг гулким эхом отдается под высокими сводами. И немноголюдно, как всегда в будний день. В праздники тут, конечно, набивалось полно народу – не так уж много в застойные времена было в Серпухове и его окрестностях действующих церквей. У советской власти вообще складывались очень сложные отношения с религией. С одной стороны, власти понимали, что совсем без «опиума» народ оставлять нельзя, и стремились строго контролировать все, связанное с церковью, так что некоторые священники, которым удалось хорошо зарекомендовать себя, в том числе и по партийной линии, устраивались очень даже неплохо. Однако официально религию не жаловали, храмы сносили или использовали не по назначению, отдавали в лучшем случае музеям, а в худшем – под склады, клубы и тому подобное применение, не имеющее никакого отношения к христианству. Вера в Бога и соблюдение православных традиций официально не поощрялись и даже осуждались. Вплоть до того, что в некоторых городах у храмов в большие праздники дежурили дружинники, вглядываясь в лица прихожан, выискивая и записывая фамилии граждан, чья молодость никак не оправдывала потребности в молитвах. Последующий сценарий предугадать несложно: сообщали на работу, в комсомольскую организацию или в «первый отдел», для начала вызывали на беседу и предупреждали, но второй раз было лучше не попадаться. Неудивительно, что в застойные годы в интеллигентской среде стало модным приобщаться к религии, в том числе и православной. Читали Библию, венчались в церкви, крестили детей, крестились сами, уже в сознательном возрасте, заводили дома иконы, носили нательный крест, ходили к исповеди и причастию, чтили религиозные праздники и гордились этим почти как диссидентством.

Зоя Рябова в диссиденты не рвалась, однако в церковь ходила регулярно. Для нее это не было ни актом бунтарства, ни данью моде, но не было и проявлением веры – к истинно верующим Зоя уж точно не относилась. Как многие несчастные люди, она искала помощи и не от хорошей жизни входила под сумрачные своды в клубах терпкого ладана у потемневших икон. Покупала свечки на входе, писала записки о здравии рабов Божьих Ильи и Зои и еще одну – об упокоении раба Божьего Всеволода. Здоровье требовалось ей и ее брату, а Всеволод был Зоиным начальником и вполне себе живым.

Одну свечку – ту, которая за упокой, – Зоя ставила недалеко от входа в храм, в притворе, где по традиции место было не столь святое. Те, кто не был крещен, кто потерял связь с церковью из-за сильных грехов и отбывал епитимью, или те, кто по какой-либо иной причине считает себя нечистым и недостойным зайти в более освященное отделение, молятся именно здесь. Иногда церковные притворы украшаются фресками с изображением демонов, чертей, грозных ангелов, загробных мытарств и Страшного суда. Неудивительно, что многочисленные ворожки, самопровозглашенные ведьмы и прочие псевдоэкстрасенсы воспринимают притвор как место с «отрицательной энергией», часто советуя доверчивым клиентам совершать именно там всевозможные обрядовые действия – начиная с избавления от сглаза и заканчивая наведением порчи.

Зоя ставила свечку подальше от икон, ближе к строгому лику ангела возмездия, ввергавшего осужденные души в огненное озеро. Так ей посоветовала делать потомственная ведьма Акулина, выслушав о бедах и запросив за свои советы весьма нескромный гонорар. Зоя не поскупилась и впоследствии не пожалела. Что-то помогло, то ли колдовская сила Акулины, то ли молитвы, но ситуация начала изменяться к лучшему. Мало-помалу, месяц за месяцем Зоя все меньше плакала по ночам. Но тем невыносимее были бессонные часы ночного мрака и холода одиночества, которые ей все еще приходилось переживать.

Думала ли она, что делает нечто запретное, что может привести в ее жизнь разрушительные силы, с которыми она не сможет справиться? Понимала ли, что совершает грех, способный погубить ее собственную душу? Нет, вряд ли Зоя думала о душе и о последствиях своих действий. Ей казалось, что в ее ситуации цель оправдывает любые средства. Она была доведена до отчаянья, загнана в угол и хваталась за малейшую возможность прервать мучительную цепь страдания, которой казалась ей ее жизнь. Прервать, пока она еще относительно молода и сможет успеть, сможет еще ощутить положенную всем рожденным на земле радость.

Иногда бессилие толкает на безумные поступки…

«Упокойную» свечку она ставила не просто, а вверх тормашками, отщипнув ногтями кусочек воска и высвободив фитиль. И, конечно же, старалась, чтобы никто не заметил ее манипуляций. Зоя не ждала, пока подношение догорит, доверяя свои мрачные пожелания в адрес обидчика недоброму и проницательному взгляду строгого ангела. Она шла дальше, в центральную часть храма, к иконе Пресвятой Богородицы, где зажигала вторую свечку. Поставить ее в подсвечник у образа иногда оказывалось непростой задачей – не находилось свободных ячеек. Слишком много людей приходило к изображению Девы, отдающей миру свое Божественное Дитя, просить о помощи и утешении. Иногда, чтобы освободить место для своей свечи, кто-то из особо нетерпеливых прихожан гасил едва догоревшие до половины чужие свечи и убирал в стоящую рядом на полу коробочку для огарков. Однако Зоя считала, что так делать нельзя, как-то некрасиво. И, если не было места, обертывала свою свечку носовым платком и держала ее в руках, пока пламя не оплавляло темно-желтый воск настолько, что терпеть жар становилось уже невозможно.

Пока горела свечка, Зоя шепотом молилась – не каноническим текстом «Богородицы», а собственной молитвой, в которой часто звучали слова «Неупиваемая чаша». Об иконе с таким названием Зоя слышала еще в детстве, от бабки, что был у них в городе такой чудотворный образ, помогавший излечиться от пьянства, – да сгинул бесследно в смутные времена революции.

У Зои не было родственников, страдающих от алкоголизма, и понятие чаши она трактовала метафорически. Чаша – это то, что суждено испить. И Зоя жаждала всей душой, чтобы горькое питье, которым жизнь наполнила уготовленную ей чашу, поскорее закончилось. Либо вовсе исчезло, хоть бы даже перейдя кому-то другому. Пусть он, другой, пьет и страдает, а Зоя, наконец, вздохнет спокойно. Сколько в мире счастливых людей, счастливых семей! Им бы всем отхлебнуть по глотку из чаши тех, чьи дни насквозь пронизаны мукой и безнадежной тоской! Небось эти люди и не заметили бы промелькнувших теней печали на безоблачном небе своей так удачно сложившейся судьбы. Зато насколько легче было бы страдальцам…

– Ты же взял на себя грехи мира, – шептала Зоя младенцу, сидевшему на руках Богоматери. – Чего тебе стоит взять на себя и мои? Может быть, я тогда по-настоящему верила бы в тебя и не грешила. Я не могу, не хочу больше страдать! Это ужасно несправедливо, что вся моя жизнь наполнена страданием. За что мне это? Говорят, ты страдал за весь мир, но ты, наверное, знал, что делал. В любом случае ты сам решал свою судьбу. И даже ты в какой-то момент не выдержал, просил, чтобы Чаша тебя обошла. А я – я просто женщина… Не мужчина и вовсе не божественного происхождения. Пусть минует меня эта Чаша страдания. Дай мне испить из Чаши радости. Я просто хочу быть счастливой. Неужели я хочу невозможного? Неужели твой Отец создал людей для мучений?

Так Зоя жаловалась почти каждую неделю – как особенно допечет, так и бежала в церковь. Она готова была поверить во все, что хоть как-то могло ей помочь и сделать ее жизнь хоть чуть-чуть легче и счастливее.

Ей было всего двенадцать, когда мать умерла родами, произведя на свет братика Илюшку. В те годы Зоя, как все девчонки и мальчишки, да как и все взрослые, хотела только одного – чтобы не было войны. Тогда всем казалось, что, как только отгремят бои, сразу же настанет совсем другая жизнь: мирная, спокойная, сытая. Но куда там! Смерть матери перечеркнула все.

Жили они в бараке на окраине Серпухова – без водопровода, с печкой, керосинкой и холодным туалетом в двадцати шести шагах от крыльца. И в дождь проливной, и в стужу лютую, и в грязь, и в гололед, и днем, и ночью – двадцать шесть шагов. А в доме всегда холодно, дров не напасешься…

Зоя с братом остались на руках у бабки, которая сама к тому времени была уже очень слаба здоровьем и начала выживать из ума. Ясное дело, что почти все заботы по хозяйству, включая уход за младенцем, легли на хрупкие плечи девочки. С тех пор она день-деньской крутилась как белка в колесе – то дров нарубить, то воды натаскать, то печь растопить, то белье постирать, то еды хоть какой состряпать, то огород прополоть, то братца покачать… К маленькому Илюше она привязалась с первых дней его жизни, души в нем не чаяла, уж такой был хороший ребенок – тихий, послушный, ласковый. Бывало, она сядет на крыльце да расплачется от усталости и бессилия, а он приковыляет на кривеньких своих ножках, обнимет за шею тоненькими ручонками и лепечет: «Соя, Соя, не пачь…» Вроде как и легче становится.

Зое еще не исполнилось восемнадцати, когда бабка умерла, но это обернулось только к лучшему, все равно к тому времени помощи от нее уже было никакой, одна обуза. Зоя закончила восьмилетку, училась в училище, когда соседка предложила устроить ее на работу, да не на какую-нибудь, а секретаршей к самому директору бумажной фабрики. Услышав об этом, Зоя даже поверить своему счастью не могла, все боялась, что ее не возьмут – без образования, сразу после школы, полную неумеху… До этого-то она только подрабатывала при случае, все больше уборщицей. А тут – настоящая работа.

Придя первый раз на встречу с будущим начальником, Зоя так боялась, что не осмеливалась даже взглянуть в его сторону, стояла опустив глаза в пол, краснела, еле находила в себе силы отвечать на вопросы. Да и как тут было не испугаться, когда перед ней настоящий директор – важный, толстый, высокий, представительный, с блестящей лысиной и таким вот громким и грозным начальственным голосом? То, что директор согласился взять ее к себе, показалось настоящим подарком судьбы. Зоя без сожаления бросила училище и оформилась на фабрику.

Зарплата секретарю полагалась копеечная, но Зоя была рада и этому – лучше мало, чем ничего. На государственное пособие по потере кормильца да крошечную стипендию в училище было не прожить. Раньше-то хоть бабкина пенсия как-то помогала, а теперь и ее не стало. Неудивительно, что Зоя была согласна на любую работу и на любые условия. По крайней мере, ей так казалось… вначале.

Ее директор, Всеволод, не любил тратить время зря. Все, что полагалось ему по статусу, предпочитал брать без церемоний. Личная секретарша была показателем статуса, и с ней директор бумажной фабрики миндальничать не стал. На второй же день, ближе к вечеру, позвал к себе в кабинет и приказал раздеться. И Зоя разделась без всяких возражений, хотя такое произошло в ее жизни впервые. До этого ей было просто не до романов с парнями – какие уж тут романы, когда у тебя на руках ребенок да старая бабка. Так что сорокадвухлетний толстый и лысый начальник стал ее первым мужчиной. И на долгое время – единственным.

Какое-то время – очень недолго – Зоя чувствовала себя почти счастливой. Первый и последний раз в жизни. Тогда казалось – наконец-то все понемногу начинает налаживаться. У нее была непыльная работа – уж всяко чай подавать, чашки мыть водопроводной водой да на телефонные звонки отвечать куда проще, чем рубить дрова или сажать картошку. Больше Зоя особо ничего и не делала, даже на пишущей машинке не печатала почти, потому что не умела, каждую буковку искала по несколько минут. Так что времени свободного на работе у нее было навалом, успевала и журналы почитывать, и с девочками из машбюро и бухгалтерии поболтать, и носки связать братику. И зарплату получала исправно, не бог весть какую, но на нее можно и питаться не впроголодь, и даже кое-что из одежды прикупить, если постараться. По хозяйству тоже стало чуть легче, потому что Зоя наловчилась не готовить, а покупать еду в фабричной столовой и в буфете, выходило и дешевле, и проще. Дома оставалось только разогреть – это брат уже и сам мог и посуду всегда мыл, без напоминаний. Илья рос умничкой, вот-вот должен был в школу пойти. И дальше, надеялась Зоя, будет только лучше и легче. А приставания директора… Что ж, это придется потерпеть. Хотя и очень противно, конечно. По наивности своей она тогда думала, что положение любовницы директора фабрики даст ей какие-то привилегии. Хорошее отношение начальства, премии, подарки, помощь деньгами… А может, если очень повезет, директор расщедрится и похлопочет, чтобы они с Илюшей получили квартиру или хотя бы комнату в коммуналке.

Всеволод при любой возможности ее нагибал. Запрет, бывало, кабинет, переложит ее через стол и долбит, долбит… И плевать ему на то, что ей противно и очень больно – больно так, что потом еще несколько дней в туалет не сходить. Главное, что ему это доставляло жуткое удовольствие. А она потом сидит у себя за столом и втихаря листочками слезы подтирает. Не то что пожаловаться, даже рассказать никому нельзя – тут же с работы вылетишь. А то еще и чего хуже. Как Всеволод однажды ей по пьяни сказал: «Только пикни! Я на тебя такое спишу! Ты у меня за всю жизнь не отсидишь…» Это потом, уже много позже, Зоя поняла, что директор ее просто запугивал, не вышло бы у него ничего – какая у секретарши может быть материальная ответственность? Но тогда она была молоденькая дурочка, верила ему и боялась. И все еще надеялась, что как-нибудь Всеволод все же поможет ей и Илюше. Но с каждым годом ее надежды таяли, как дым. Директор и не собирался что-либо делать для Зои, он, скорее всего, и за человека-то ее не считал.

Будь Зоя ценным сотрудником или привлекательной девушкой, Всеволод, наверное, вел бы себя с ней иначе. Но тут он понимал – уйти ей от него некуда, никому она не нужна ни как работник, ни как женщина. Делать ничего не умеет, собой совсем не хороша – ширококостная, приземистая, фигура кубышкой, лицо самое заурядное. На такую никто не позарится. А тогда чего, спрашивается, с ней деликатничать?

Только потом уже, с годами, Зоя поняла, почему Всеволод так вел себя с ней – вымещал на своей секретарше все то зло и обиды, которые копились в нем самом. Тиран и гроза подчиненных на работе, дома он был типичным подкаблучником. Жена и особенно теща, дочь и супруга городского партийного босса, держали его в ежовых рукавицах. Только благодаря родителям жены Всеволоду, который сам как человек ровным счетом ничего собой не представлял, удалось сделать карьеру и стать директором фабрики. Дома его ни во что не ставили, помыкали им – а он приходил на работу и отыгрывался на безропотной Зое.

Конечно, он ни за что бы сам себе не признался, насколько они, директор и его секретарша, похожи – можно сказать, родственные души, товарищи по несчастью, жертвы бездушной судьбы. Ему доставляло удовольствие видеть Зоину затравленность – так же как он чувствовал свою собственную. Но в отличие от Зои Всеволод получал хорошую компенсацию за унижения, которые ему приходилось терпеть дома. Зоя же не имела ничего, кроме слез, бессонных ночей и постоянного, до тошноты, чувства омерзения по утрам от мысли, что она пойдет на работу и снова увидит начальника, а он снова будет над ней издеваться.

Пока работала на фабрике, Зоя ни разу никому не рассказала о том, что происходит между ней и начальником. Стыдно было признаться, что ей приходится такое сносить, да и знала – помочь ей некому. В лучшем случае общественное мнение испачкает ее гадливой жалостью, в худшем – заклеймит презрением. Ей бы найти мужа, защитника – ведь тогда она была еще молода, и, возможно, какой-нибудь не особенно требовательный парень из фабричных был бы рад даже видеть такую смирную и работящую девку женой, хозяйкой в своем доме, матерью его детей. Но грубость Всеволода разрушительно сказалась на ее женской природе. После всей боли и унижений, которые Зое приходилось терпеть чуть ли не ежедневно, ее тело противилось самой мысли о возможности близости с мужчиной. Запуганная, зажатая, Зоя смирялась с необходимостью принимать натиск Всеволода, но добровольно желать кого-то еще – это словно добровольно желать пыток. Не тех сладеньких пыток, вожделеемых мазохистом, – боли, меру которой можно контролировать, боли, причиняемой чутким партнером, не боли даже, а острых ощущений, которые доставляет звериная страсть с ее хищной, агрессивной нежностью… Для Зои тогда секс представлялся совсем иной пыткой, чем-то вроде того ужаса, что терпели узники в застенках гестапо.

Надо ли говорить, что униженное, забитое положение Зои повлияло и на ее отношение к людям. Она более или менее научилась скрывать свои чувства, но в глубине души ненавидела всех женщин, выглядевших мало-мальски счастливее ее, и отчаянно завидовала им. Мужчин она тоже ненавидела, но по другим причинам – в каждом из них ей виделся явный или скрытый насильник. Даже самые маленькие из них, которые возились в песочнице или смотрели из колясок глупыми глазенками, представлялись ей потенциальными агрессорами. И пусть сейчас они выглядели безобидно, но это обманчивое чувство. Отцы, братья, товарищи в школе и во дворе, армия, работа – все мужское общество позже воспитает их «как надо», приучит тиранить женщин, использовать их как им заблагорассудится.

Только один мужчина на земле не был включен в этот список. Одна-единственная радость в жизни Зои – брат, кровиночка. Илью она любила, да и как было не любить? Она его вынянчила, вырастила, столько сил вложила, пока он не подрос. Как она старалась дать ему все необходимое, чтоб чувствовал себя не хуже других…

Еще воспитательницы в садике стали говорить Зое, что ее брат – мальчик особенный, способный, смышленый не по годам, что им надо заниматься, чтобы не зарыть талант в землю. И старшая сестра из кожи вон лезла, чтобы развивать Илюшу. Сама ходила в обносках, полуголодная, но покупала ему и книжки, и игрушки, и даже дорогой конструктор. Когда Илья пошел в школу, Зоя своими руками заворачивала ему учебники и тетради в красивую бумагу, которую тайком таскала с работы. Так хотелось, чтобы все у братишки было чистенько, аккуратненько, красиво – не как у нее… Илюша сестру не разочаровывал, рос хорошим мальчиком, не баловался, не хулиганил, как другие дети. Помогал по дому, читал книжки, бегал на занятия в свой Дом пионеров и отлично учился. За все его школьные десять лет Зоя не пропустила ни одного родительского собрания, даже больная туда ходила, чтобы не лишать себя чуть ли не единственной в жизни радости – в очередной раз испытать гордость за брата, послушать, как его хвалят за способности, ум, успехи и прилежание. Когда он окончил школу с медалью, когда поступил в МГУ, Зоя была на седьмом небе от счастья. Слава богу, у брата все сложится не как у нее. Ну, а она уж как-нибудь… Украдкой всхлипывая, собрала нехитрые Илюшины пожитки и проводила в Москву. Очень хотела съездить с ним, посмотреть, как он устроится в общежитии, но Илья сказал, что это неудобно, ведь он уже немаленький. И он уехал, а она осталась, утешая себя тем, что в Москве в любом случае бытовые условия будут лучше, чем здесь, в бараке, где ни тепла, ни воды и двадцать шесть шагов до туалета на улице…

Пять лет она ждала Илюшиных писем, точно вестей с войны, пять лет жила от каникул до каникул. Радовалась его успехам, мечтала о его будущем – как ее брат станет известным ученым, академиком, сделает какое-нибудь важное для страны открытие и получит Ленинскую премию. Эти мечты очень скрашивали ей жизнь, без них унылое Зоино существование было бы уж совсем безрадостным…

Зое было под тридцать, когда Всеволод перестал ее даже лапать. Больше в сторону «секретутки» лишний раз не смотрел, а чтобы трахать, так и вовсе брезговал. Сначала она обрадовалась, решила, что директор наконец-то стал импотентом от всех проклятий, которые Зоя посылала в его сторону, – а это случалось каждый раз, когда она морщилась от боли, присаживаясь в своем холодном туалете в двадцати шести шагах от дома, и кусала себе до крови губы, чтобы не закричать. Иначе услышат соседи или, того хуже, младший брат, который ни о чем не догадывался.

Но чем дальше, тем больше Зоя склонялась к мысли, что стала казаться Всеволоду уже слишком старой для его высокого директорского положения. Не иначе он уже потрахивал какую-то машинистку или бухгалтершу, и уже она вытирала слезы бумажками, чтобы через полгода-год стать в любви бесчувственной калекой и с отвращением думать о возможности добровольно пойти на это с каким-либо другим мужчиной.

И вот ведь странно – Зое бы вздохнуть с облегчением, перекреститься да постараться скорее забыть обо всем, как о кошмарном сне. Так ведь нет! Зоя стала с подозрением поглядывать на молодых сотрудниц, ревниво выискивая среди них возможную соперницу. Ей вдруг стало чего-то не хватать, и она начала – чего она никогда раньше не делала – следить за собой. Сходила в парикмахерскую, сделала шестимесячную завивку, купила новое платье и туфли, накрасила губы красной помадой. Но все усилия оказались напрасны, Всеволод даже не заметил происшедших в ней перемен. Тогда Зоя сама начала привлекать внимание Всеволода, пустила в ход то, что считала кокетством, а когда и это не помогло, попыталась соблазнить его. Делала она это крайне неловко и неумело, начальник безжалостно высмеял ее нелепую выходку и подтвердил ее догадки – она слишком стара для него. Самому директору бумажной фабрики уже отпраздновали пятидесятипятилетний юбилей, но это его ни капли не смущало.

Возможно, другая женщина в такой ситуации ринулась бы во все тяжкие, начала бы крутить романы направо и налево, чтобы убедиться в том, что она все еще хороша собой и привлекательна в мужских глазах. Но Зоя пошла по другому пути – сникла и замкнулась в себе. Похоронила себя как женщину и поспешила стать склочной озлобленной теткой, одетой по особой межнациональной «тетковской» моде, будто бы специально призванной подчеркивать обвислую грудь и фигуру «тумбочкой».

А через три года Всеволод умер. Смерть директора бумажной фабрики была нелепой. Он подавился куском шашлыка во время пикника на роскошной семейной даче, и никто из многочисленных присутствовавших – ни родня, ни друзья, ни знакомые, не смогли ему помочь. Когда Зоя пришла на работу в понедельник, портрет Всеволода был перетянут траурной лентой, а директорское кресло ожидало другого начальника. В коллективе на тихую и неприветливую секретаршу редко кто обращал внимание и потому никто не заметил, как нехорошо блеснули ее глаза и какой злорадной улыбкой она отметила рассказ о последних минутах жизни ее единственного любовника.

Когда Илья сообщил, что женится на Ольге, дочке генерала и правительственной шишки, Зоя тоже сначала обрадовалась. Думала, вот счастье-то привалило, как Илюше повезло! Будет жить как у Христа за пазухой…

Он и правда так жил. Приезжала к нему – как в другой мир попадала. Дом в центре Москвы, из окна Кремль видно, в подъезде чисто, цветы, консьержка сидит, лифт как в кино. А уж квартира!.. Не квартира, а дворец. Огромные окна, натертый дубовый паркет, мебель во всех комнатах, точно в музее, ванная вся в зеркалах, все сверкает, все блестит, красиво, богато… Одета вся семья сплошь в дорогое и импортное. Будь у Зои такая кофточка, как у Ольги, она бы ее берегла пуще глаза, доставала бы из шкафа только по большим праздникам – а эта в ней дома запросто ходит. Посуду на стол ставят такую, что и пользоваться-то ею страшно. Еда в этом доме и в будни как в лучших ресторанах – то вырезка, то телятина, то котлеты по-киевски… Фрукты свежие круглый год, конфеты импортные шоколадные просто так в вазочке лежат, точно дешевые карамельки. А уж в праздники и вовсе стол ломится от деликатесов, которые в магазинах не только у них в Серпухове – и в Москве-то не увидишь. Прислуга суетится, все новые и новые блюда на стол подает. И вроде в рот Зое никто не смотрел, наоборот, все из себя радушных хозяев изображали, кушайте-де, Зоя, что ж вы сервелат не попробовали, и пирожок возьмите, а может, вам еще салату положить… Но все равно во время этих обедов у нее ком стоял в горле, все казалось, что если она съест лишний кусок, на нее поглядят с презрением – вот, мол, бедная родственница, нищенка, пожрать сюда приезжает…

Первое время Зоя стеснялась, есть старалась поменьше, хотя хотелось всех этих вкусностей так, что аж скулы сводило, и несколько ночей еще потом генеральские деликатесы снились. А потом она плюнула на церемонии и стала отъедаться вволю – хоть какая-то радость от этих родственничков. Хоть налопаться от пуза их икры, колбасы копченой да импортного шоколада. И так каждый праздник. Поела, попила соку гранатового, вина хорошего и кофе настоящего – и домой. Пешочком до метро «Площадь Революции», оттуда до «Курской», на вокзал, два часа в холодной, битком набитой электричке и двадцать минут опять пешком от станции до ее барака.

И снова та же жизнь, снова в любое время, в любую погоду двадцать шесть шагов до туалета.

Но все это было еще полбеды, целая беда заключалась в брате. Он менялся с каждым годом жизни в этой семейке – и далеко не в лучшую сторону. С головой погрузился в свою науку, говорил только о работе да о своей жене, сестрой почти не интересовался. Как попал в эти хоромы, так сразу почти забыл о Зое, будто стыдился родства с нею. Да уж, где нам тягаться с генеральскими родственничками… И постепенно в душе Зои стало копиться раздражение, злость, обида на этих людей, которые забрали у нее брата. Живет он здесь себе, живот отрастил, двоих детей родил. Одного дебила, который только и знает, что на пианино бренчать, и другого, эгоиста, которому ударила моча в голову – он и пошел в Афган воевать, не подумал даже, что у отца с детства сердце больное, его беречь надо… Вот если бы Илья остался с ней жить, все бы по-другому было. Глядишь, легче бы все невзгоды переносились, вдвоем-то… А он перебрался сюда – и нет ему дела до сестры. Для него Ольга и дети свет в окне, а она, Зоя, так… Ну позовет в гости иногда, деньжат подкинет, продуктов с собой завернет. А ей потом назад. Туда, где ее барак и двадцать шесть шагов.

Когда Зоя узнала о смерти генерала и приехала на поминки, ею вдруг овладела жгучая радость. «Поделом тебе!» – думала она, стоя над гробом Назарова. Она давно ненавидела эту семью, отобравшую у нее брата. Да и не только брата. Было такое чувство, что счастье и достаток они тоже отобрали у нее. Она страдала, чтобы другие купались в счастье. И это было очень обидно и очень несправедливо.

Вслух желать Назаровым зла и уж тем более призывать на них беду, как она это делала, ставя в церкви свечку за упокой живого Всеволода, Зоя долгое время не решалась. Просто ненавидела их про себя – молча, стиснув зубы. Но все стало по-другому в первую пору перестройки, когда гласность всколыхнула общество и подняла, точно тину со дна болота, всякие оккультные, эзотерические, магические, сектантские и прочие сверхъестественные учения, практики и общества. Недалекие люди, жаждущие чудесным образом изменить свою жизнь, не прилагая к этому никаких усилий, летели на этот ложный свет, словно мотыльки на огонь, и Зоя не стала исключением. Она верила в гадания, активно интересовалась гороскопами и предсказаниями, вырезала из женских журналов интервью с колдунами и ясновидящими и однажды ухитрилась попасть на лекцию знаменитого на всю страну «целителя». Именно там она впервые услышала о биоэнергетике и энергетических вампирах и поняла: интуиция не обманывала ее. Назаровы действительно воруют ее удачу через энергетическую связь, используя ее брата для построения канала передачи. Хитро придумали, конечно, но с ней этот номер не пройдет, не на ту напали. Она сумеет постоять за себя!

Зоя нашла экстрасенса, который подтвердил ее догадки, но сказал, что все проблемы решаемы и он в силах ей помочь. Нужно лишь почистить чакры, заштопать дырки в ауре и поставить энергетическую защиту. Все это и было проделано, небесплатно, конечно, чуть ли не за половину Зоиного месячного оклада – но оно того стоило. А для верности Зоя еще сходила и к колдунье, которая навела порчу на ненавистную семейку.

Результат не заставил себя ждать. Не прошло и нескольких месяцев, как умер генерал, а следом за ним отправилась на тот свет его супружница, которую Зоя про себя называла не иначе как тещей. Зоя торжествовала. Наконец-то! Наконец-то они получили по заслугам! Пусть теперь Ольга со своими детишками поживет как все люди: без казенной дачи, без персональной машины с личным водителем, без спецобслуживания, без кремлевской поликлиники, без родительских знакомств, блата и спецпайков. То-то они попляшут! То, что в понятие «они» входят и ее собственные племянники, и родной брат, Зою не смущало. Илье, по ее мнению, было к трудностям не привыкать, он вырос в том бараке, где Зоя ютилась до сих пор. А обоих его сыновей она терпеть не могла, для Зои и Андрей, и Антон были не Рябовыми, а исключительно Назаровыми, детьми ненавистной Ольги и частью проклятой семейки.

И вдруг что-то пошло не так. Сначала убили на войне Андрея, к чему Зоя, собственно, не стремилась. Как по ней, так лучше бы умерла Ольга, тогда Зоя, глядишь, и смогла бы перебраться к брату в Москву… Но этому плану тоже не суждено было сбыться. Илья – ее маленький Илюша, братик, кровиночка, единственная отрада в жизни – не пережил смерти сына, скончался от инфаркта всего через несколько дней после страшного известия. А эта сука Ольга даже «Скорую» ему не вызвала. Дома ее, видите ли, не было! Ну, не сволочь ли? Мужу плохо, а она шляется неизвестно где…

Похороны прошли как в тумане, да и на поминках Зоя чувствовала себя как во сне. Стерва Ольга, конечно, не придумала ничего умнее, чем объединить поминки Ильи и Андрея. Набилась куча народу, полна квартира зеленой молодежи, видимо, дружков племянничка, здоровых парней да зареванных девиц. Друзей Ильи или сотрудников по научному институту было совсем немного. Да и те, поднимая рюмки по обычаю не чокаясь, вместо того чтобы вспомнить добрым словом ее брата, сказать, каким он был замечательным, умным и талантливым, как много обещал и как мало успел сделать, говорили больше об Андрее, о том, как несправедливо, когда люди умирают столь молодыми и какая война ужасная и неестественная для цивилизованного мира вещь.

Поминая умершего брата, Зоя не плакала. Лить слезы на людях казалось ей делом постыдным, горе, постигшее ее, было слишком глубоким, слишком личным, чтобы выносить его на публику. Зоя только ела и пила, машинально отмечая про себя, что после смерти тещи и ухода старой прислуги качество закусок, подаваемых в этом доме, резко ухудшилось. Белая рыба как будто уже с душком, индейка пережарена и сухая, как подошва, а икра и водка теплые до противного, их бы еще часок-другой подержать в холодильнике… Глядя по сторонам, Зоя заметила и другие изменения в квартире. Вон на стене появился и портрет генерала, и портрет его супруги, а рядом с ними обрамленное черным фото Андрея в форме десантника. Фотографию Ильи в черной рамке Ольга повесить не удосужилась, некогда, видимо, ей было, времени, понимаете ли, не нашла. Ну, ничего, дорогая невестушка, скоро ты узнаешь, что такое нет времени. Постоишь в очередях, поездишь на общественном транспорте – без казенной-то машины… Может, и прислугу придется рассчитать. Зарплата-то у преподавателя МГУ, ясное дело, не секретарская, да хватит ли ее этой барыне, привыкшей жить на широкую ногу? Еще же сыночка-дебила опекать нужно. У парня и раньше-то с головой не все в порядке было, а теперь, похоже, совсем крышу снесло. Так и не вылазит из-за своего шкафа, сидит там, как собачонка. За все поминки ни разу даже рожу не показал…

* * *

После той поездки в Архангельское Меркулов с Тамарой начали часто встречаться, и Вилен был очень рад этому. С ней он чувствовал себя на удивление комфортно – спокойно, легко и уютно. И это было какое-то новое ощущение, не то что раньше. Встречи втроем дарили Меркулову иллюзию возвращения в молодость – а сейчас он понял не только то, что это было всего лишь иллюзией, но и то, что и в собственном возрасте, без всяких самообманов, вполне можно получать удовольствие от жизни.

Казалось бы, что может быть хорошего в старости? Когда сердце может забиться сильнее лишь при подъеме на третий этаж без лифта. Когда то и дело подводит память. Когда дни летят с ужасающей быстротой, и не успеваешь сделать и десятой части того, что успевал еще несколько лет назад. Когда врач, листая твою неприлично растолстевшую медицинскую карту, в ответ на твои жалобы лишь пожимает плечами – мол, а что вы хотите, старость не лечится. Когда поток жизни течет все медленнее, а потом и вовсе останавливается и превращается в зацветшее тиной, а позже и вовсе в гниющее болотце.

У старости особый запах, как и у детства. Но если аромат младенца нежен и приятен, то о запахе старости, увы, никак нельзя сказать ничего подобного. Врачи, наверное, считают, что это связано с особой работой гормонов. Но Меркулову всегда казалось, что это умершие с годами души начинают разлагаться в еще вроде бы живом теле. Вилен чувствовал этот запах от своих ровесников и, весьма вероятно, сам источал такой же, просто не замечал этого. Но никак не мог примириться с этой мыслью, как и с тем, что его собственная душа тоже может умереть раньше срока.

Ему хотелось жить, жить полной жизнью – даже несмотря на то, что молодость давно миновала. В зрелом возрасте тоже есть свои плюсы, и их, как ни удивительно, не так уж и мало. Самым главным подарком, который опыт дарит людям, Вилен считал умение отделять зерна от плевел. Сколько ж было в юности переживаний из-за пустяков, которые тогда казались вселенской трагедией, сколько времени и сил было потрачено на вещи, не стоившие и ломаного гроша, сколько души и нервов было отдано отношениям с людьми, которые явно этого не заслуживали! С возрастом уже все не так, уже умеешь понять, что ценно, и посвятить себя только этому… И именно такой ценностью все больше становилось для него общение с Тамарой. Теперь казалось странным, что еще какой-то месяц назад он собирался прекратить встречи с ней. Как хорошо, что он не совершил этой грубейшей ошибки! Вилен ни за что бы не простил ее себе.

Они виделись часто, не менее двух, а то и трех раз в неделю. Гуляли, если было не слишком жарко, выезжали за город, вместе обедали, подолгу сидели за чашкой кофе или бокалом прохладительного напитка на летних верандах любимых ресторанов. Разговаривали обо всем на свете. И иногда Меркулов все же уговаривал свою спутницу рассказать продолжение истории шкафа. Он немного лукавил, скрывая от Тамары, что шкаф он давно продал – его на удивление быстро купила для своей обширной гардеробной оперная певица, которую совершенно не интересовало, кому принадлежала эта вещь раньше. С материальной точки зрения эта сделка стала очень выгодной для Вилена… Но в душе, что греха таить, ему было несколько грустно расставаться со шкафом. Тем самым шкафом, который познакомил его с чудесной женщиной по имени Тамара и который, как оказалось, был не только свидетелем, но и непосредственным участником трагедии генеральской семьи.

Глава девятая

Дорога в ад

Раньше, в детстве и отрочестве, жизнь Антона всегда была наполнена музыкой. Самой разной музыкой, в зависимости от самочувствия, настроения, тех или иных событий… И даже от погоды за окном. Когда на душе было хорошо, то и музыка слышалась спокойная, мягкая, тихая. Но стоило в сердце поселиться беспокойству, например, кто-то из родных слишком долго не возвращался домой или даже просто чувствовалось в воздухе приближение грозы, как музыка изменялась, делалась совсем другой, меняла темп и тональность, становилась тревожной. Радостные минуты звучали легкими и быстрыми веселыми танцами вроде польки или галопа, торжественные праздники, такие как 9 мая, – маршами или кантатами. А если вдруг случалось что-то неприятное, ну, скажем, они с Андрюшкой вдруг ссорились и не сразу мирились, то и музыка появлялась под стать настроению – медленная, печальная.

Но с недавних пор все переменилось. После смерти деда музыка стала только печальной, а после того как следом за дедом скончалась бабушка, все богатство музыки вдруг свелось к одной-единственной мелодии. День и ночь в ушах упорно звучал «Реквием» Моцарта, от которого уже хотелось выть и лезть на стену. Измученный этой навязчивой мелодией, Антон думал, что хуже уже ничего и быть не может, но, как оказалось, ошибался. Когда пришло сообщение о смерти Андрюшки и тотчас следом за этим умер папа, вдруг настала полная тишина. Выяснилось, что это и есть самое страшное. Музыка перестала являться к нему, он больше не мог не только слышать ее, но и играть. Подходил к инструменту, садился на табуретку, клал руки на клавиши… И сидел так, не шевелясь, молча глядя в стену. Час, другой, третий… А потом вставал, закрывал крышку и снова возвращался за шкаф. Находиться еще где-либо в квартире было невыносимо – каждая вещь, каждая деталь напоминали о прошлой счастливой жизни, об Андрюшке, о бабушке, о дедушке, об отце… Даже собственная комната не приносила успокоения, потому что Антон отлично помнил те времена, когда она была еще их общей с братом детской, и мог точно показать, где стояла кровать Андрея, где лежали его вещи и игрушки и какие именно… В остальных комнатах было еще хуже, там ничего и вспоминать не надо было, все так и стояло на своих местах. Мама не стала ни от чего избавляться, оставила нетронутыми и спальню родителей, и свою с отцом спальню, и кабинет деда. Сама она туда почти не заходила, все время проводила в Андрюшкиной комнате, смотрела на его фото и плакала, изредка засыпая беспокойным сном на его кровати. Домработнице Розе или кому-то из знакомых, кто первое время заезжал к ним, почти никогда не удавалось уговорить ее поесть – Ольга только иногда пила чай да глотала чуть ли не горстями какие-то таблетки, которые ей прописал врач. Разговаривать с ней было невозможно – она как будто не слышала обращенных к ней слов и смотрела отсутствующим взглядом.

На работу Ольга больше не ходила, но почти каждый день ездила на кладбище, садилась на скамейку у могил и снова плакала. Антон иногда сопровождал ее. Он не любил бывать на улице, никогда не делал этого один и, если бы оказался в огромном городе без провожатых, наверняка тотчас же заблудился бы уже в трех шагах от своего дома. Однако дорогу от ворот кладбища к могилам близких он выучил на удивление быстро.

Сначала Антону было не так уж трудно ездить на кладбище, но чем дальше, тем пребывание на улице среди многих незнакомых людей, каждый из которых нес в себе свой мир, свои переживания, печали и боль, делались все тяжелее, и он стал ездить вместе с матерью реже.

Однажды Ольга отправилась на кладбище утром, около девяти, Антон еще спал. А она накануне провела очередную бессонную ночь, таблетки, прописанные модным доктором, перестали помогать, даже несмотря на максимально увеличенную дозу. В результате Ольга была настолько заторможена и погружена в себя, что забыла обо всем на свете и стала переходить улицу Горького прямо через проезжую часть, забыв о подземном переходе. Антон в этот момент проснулся, точно его подбросило, и с криком: «Мама, мама, стой, остановись!» бросился к окну. Но окна бывшей детской выходили во двор, поэтому Антон, конечно, не мог ни слышать визга тормозов, ни видеть ужасную сцену ДТП. Водитель автомобиля, который насмерть сбил Ольгу, был ни в чем не виноват – он просто не заметил женщину, как сомнамбула бредущую через дорогу, и не сумел вовремя остановиться. Но в данном случае это было уже неважно. Когда человек случайно погибает, есть ли смысл искать виноватых? Все равно погибшего уже не вернуть. У Антона было такое ощущение, что смерть просто поселилась в этой квартире: дедушка, баба Таня, брат, папа, а теперь вот и мама…

Так Антон остался один – в свои неполные семнадцать лет, едва успев приобрести аттестат о среднем образовании, которое он, как инвалид детства, получил на дому. Соответственно, он был несовершеннолетним, считался недееспособным, и с точки зрения закона возможны были два варианта его дальнейшей судьбы – либо специализированный детский дом, либо оформление опеки. И опекун нашелся очень быстро: им стала сестра отца, Зоя Рябова, – единственный человек из его родни.

Сразу после смерти матери эта странная женщина появилась на пороге с баулом, двумя большими узлами и безобразной сумкой на колесиках и осталась в квартире навсегда. И тут же принялась везде шариться, копалась на всех полках и во всех ящиках, перебрала одежду в шкафах, перетряхивала книги и все расспрашивала Антона, где хранятся деньги, сберкнижки и документы. Антон мало чем мог ей помочь, о документах и сберкнижках он имел представление весьма смутное, сумел только показать, где бабушка, а потом и мама хранили деньги на хозяйство. Зоя тотчас заглянула туда и осталась крайне недовольна – видимо, денег оказалось слишком мало. С тех пор она почти не говорила с Антоном, обращаясь к нему лишь тогда, когда звала есть.

Справив чин чинарем сначала девять, а потом сорок дней и исполнив таким образом роль скорбящей родственницы и заботливой опекунши, Зоя окончательно прибрала к рукам весь дом. Сначала со стены в столовой исчезли портреты дедушки, бабушки, матери и Андрюшки, которые Зоя поубирала в кладовку. Потом она взялась за книги, еще бывшие в те времена дефицитом и большой ценностью. В той же безобразной сумке на колесиках Зоя каждый день целыми стопками отвозила их в букинистический отдел магазина «Москва» – до тех пор, пока все книжные шкафы в квартире не осиротели и не стали печально глядеть пустыми глазницами полок.

Затем настал черед одежды. Андрюшкины куртки, джинсы и кроссовки, папины свитера, пиджаки и галстуки, дедушкин спортивный костюм «Puma», мамины туфли, платья и кофточки, в которые Зоя, как ни пыталась, влезть не смогла, – все это отправилось в комиссионку. Остались только бабушкины вещи, включая несколько пальто и шуб – они Зое более или менее годились, хотя и были длинноваты, но она не обращала внимания на такие пустяки. Видимо, выручить за одежду и книги удалось немало, поскольку Зоя с тех пор какое-то время не считала денег вообще. Накупила себе целую гору новых шмоток и безвкусных украшений, ездила только на такси и чуть не каждый вечер проводила в ресторанах. Прописавшись в квартире, Зоя быстренько нашла себе непыльную работу – гардеробщицей в художественной школе. По ее мнению, это была мечта, а не работа – приходишь к двум, в восемь, а то и раньше, уже свободна, да и делать ничего не надо, сиди себе да поглядывай, как дети пальто вешают и забирают. Три раза в год каникулы, все лето вообще отпуск. А то, что зарплата невелика, – так ей, теперь, слава богу, есть и на что жить, и где.

Первое время тетка вела себя тихо и старательно изображала перед соседями и знакомыми, как хорошо она заботится о племяннике. Если кто-то из друзей Ольги или Ильи звонил справиться об Антоше, она разливалась соловьем, рассказывая по телефону, как ей жаль бедного мальчика. Это же уму непостижимо – столько горя зараз, с таким и здоровый человек не справится, а уж Антон… Конечно, мальчик переживает, не кушает почти ничего. Уж она ему и супчик грибной сварила, специально за грибами в «Дары природы» на Сретенку ездила, и котлеток куриных навертела, и пирожных из кулинарии ресторана «Прага» привезла, целый час за ними в очереди отстояла. А он ото всего почти отказывается. Вот, только что вернулась из видеопроката, принесла ему несколько фильмов хороших – может, посмотрит и хоть немного отвлечется…

Все это на самом деле было неправдой, вернее, правдой только отчасти. И грибы со Сретенки, и куриные котлеты, и пирожные из «Праги» существовали в реальности, но их поглощала сама Зоя, даже не предлагая Антону. И кассеты на видеомагнитофоне она тоже смотрела сама – развалившись на диване, облачившись в бабушкин махровый халат, потягивая забытый родителями в баре финский вишневый ликер и куря прямо в комнате импортные сигареты из папиных запасов. Но Антона это вообще не волновало. Есть ему не хотелось, до сих пор кусок в горло не лез, да и составлять компанию Зое в просмотре тупых комедий и мелодрам, которые она выбирала, не было никакого желания.

В генеральской квартире Зоя выбрала для себя бывшую спальню Ольги и Ильи и навела там свой порядок. На одну стену наклеила фотообои с пляжем и пальмами, на другую повесила дорогой ковер, на кровать водрузила покрывало, все в ярких аляповатых узорах, подушек завела побольше, люстру прикупила хрустальную, с подвесками и с тех пор не могла налюбоваться на плоды своих трудов – ох, и красиво же получилось! Не спальня, а просто конфетка. Да и в остальных комнатах она порядок навела, кое-где обои сменила, занавески повсюду повесила новые, чтобы все стало красиво, ярко, как у людей – а не так блекло и уныло, как было при Ольге.

Антон всех этих перемен не замечал, ему было не до них. Жизнь для него все еще не имела звуков и красок, все ощущения от мира слились в единый неприятный шум, тупой, ровный и монотонный, точно гул работающего механизма. Целыми днями, пока Зои не было дома, он бродил по квартире как неприкаянный, а стоило тетке появиться, сразу уходил к себе в комнату. Поговорить было не с кем, телефонные звонки от знакомых родителей теперь раздавались все реже и реже. Этих людей можно было понять – у них была своя жизнь, свои неприятности, свои заботы, свои дети. К тому же они поверили Зое и думали, что о сыне их покойных друзей есть кому позаботиться. А раз так, то чего названивать-то, когда, положа руку на сердце, особо и не знаешь, о чем говорить с этим странным юношей? Антон не то чтобы понимал это, скорее чувствовал и не обижался.

Единственным человеком, с которым он иногда разговаривал, была их бывшая домработница Катерина. К тому времени она уже сильно сдала, состарилась, много болела. Но все равно иногда, когда не было дома Зои, которую Катерина почему-то невзлюбила с первого взгляда, она заглядывала в бывшую генеральскую квартиру, гладила Антошу по голове и говорила ему что-нибудь ласковое. Для Антона каждый ее визит был почти праздником, находясь рядом с Катериной, он даже на время переставал слышать этот жуткий монотонный шум, чуть не сводящий его с ума, который теперь сопровождал его жизнь вместо музыки.

Однажды Антон признался Катерине, что хотел бы съездить на кладбище к родным, но не может сделать этого один, обязательно заблудится. Катерина поговорила с Зоей, но та в ответ сказала, что ей сейчас абсолютно некогда. Тогда бывшая домработница с Тамарой взяли все на себя и в погожий осенний день втроем отправились на Новодевичье. Катерина с Тамарой подивились тому, как легко и быстро Антон, который только что не мог понять, как спуститься на эскалаторе и не знал, в какую сторону ехать в метро, сумел сориентироваться на кладбище и найти нужный участок. Катерина и Тамара положили на каждую из могил по скромной хризантеме и тактично оставили Антошу одного. Он просидел на скамейке долго, наверное, больше часу. А потом вдруг поднялся, повернул к ним изменившееся лицо и проговорил с изумлением и даже как будто с радостью:

– Она вернулась.

– Кто вернулся? – взволнованно спросила Тамара, которая испугалась, что Антон совсем лишился рассудка и ему померещились сейчас кто-то из его покойных родственниц, мать или бабушка.

Но Антон ответил совсем другое:

– Музыка… – тихо объяснил он. – Моя музыка.

Тамара совсем растерялась, не зная, что на это сказать. А Катерина выдохнула:

– Ну и слава богу.

И погладила Антона по вихрастой, давно не стриженной голове.

Вернувшись домой, Антон сразу сел за пианино и излил все, что накопилось у него в душе. Да, музыка вернулась к нему, и из-под пальцев снова полилась мелодия, в которой был и скорбный шелест осенних берез над кладбищенскими оградами, и умирающее на закате солнце, окрасившее багрянцем облака и сверкающее на монастырских куполах, и туман от Москвы-реки, и непроходящая боль потери, с которой Антон не умел справиться…

С тех пор он стал играть каждый день, и это очень не понравилось Зое. Сначала она просто рявкала:

– Хватит бренчать на своем дурацком пианино, бесит просто!

Но Антон не мог остановиться, даже если бы и захотел. Он столько времени жил без музыки и так изголодался по ней, что теперь был просто не способен существовать без нее. Зоя начала злиться из-за того, что племянник ее не слушает, стала орать, обзывала дебилом, кретином и идиотом. Антон попытался пойти ей навстречу, старался не садиться за инструмент, когда она была дома. Однако каждый раз, возвращаясь с работы, она слышала музыку уже на лестничной площадке, и это выводило ее из себя. Кончилось все тем, что однажды Зоя вызвала слесаря из ЖЭКа и приказала сделать две дужки на крышке пианино, не слушая робких возражений Антона, что это портит инструмент, и закрыла крышку на большой замок.

– Тетя Зоя, дайте мне ключ, – попросил Антон.

– Еще чего! – хмыкнула та. – Обойдешься.

– Но как же я буду играть? – Антон все еще не мог понять, что его лишили единственной радости и смысла жизни.

– «Как, как», – злорадно передразнила тетка. – Да никак, придурок! Задолбал уже своим бренчанием. Все, больше никакой музыки!

– Но как же так, тетя Зоя?.. Я ведь жить без нее не могу…

– Ну так и сдохни! – завопила женщина. – Туда тебе и дорога. Тьфу, дебил, глаза бы мои на тебя не глядели!

Схватила дедовский ремень и со всей злостью полоснула племянника по спине, вложив в этот удар всю годами накопленную зависть и ненависть к семье Назаровых.

Антон был поражен. До этого его никогда в жизни никто ни разу не ударил. В их семье телесные наказания никогда не практиковались, разве что Андрюшка в детстве иногда, когда уж очень расшалится, получал легкий шлепок по заднице. С Антошей же этого вовсе никогда не случалось – он и повода не подавал, и берегли его, такого особенного. Не имелось у него и никакого опыта детских и подростковых драк, ведь Антон очень мало общался с другими детьми, а если и контактировал с ними, то рядом всегда был Андрей, который никогда не дал бы никому в обиду младшего брата. Но теперь Андрея в жизни Антона больше не было. И заступиться за него тоже стало некому.

Большинство сверстников Антона на его месте, скорее всего, не позволили бы так с собой обращаться. Дали бы отпор, а от кого-то Зоя и сдачи бы получила. Но Антон был не из их числа. Из книг, хороших фильмов и объяснений родителей он твердо усвоил, что мужчина не должен поднимать руку на женщину, это некрасиво, отвратительно, недостойно. И потому он не нашел ничего лучше, чем убежать и спрятаться за шкаф. И только там он почувствовал себя в относительной безопасности. Зоя рванулась было за ним, попыталась вытащить его из укрытия, но не смогла, так как была полной женщиной и щель между шкафом и стеной оказалась слишком узка для нее.

– Ну ничего, все время ты там не просидишь, – пригрозила она. – Только попадись мне…

С тех пор издевательства над Антоном и физическая расправа над ним стали любимым развлечением почувствовавшей свою безнаказанность Зои. Чтобы соседям не было слышно его криков, она погромче включала магнитофон с записями худших образцов современной эстрады. Зоя была в курсе, что эти звуки для ее племянника не менее мучительны, чем удары ремня, и это доставляло ей неизмеримое удовольствие. Ощущение власти над человеческим существом пьянило и возбуждало ее сильнее, чем любая сексуальная стимуляция. Она наслаждалась сознанием того, что только от нее зависит, будет это существо страдать или нет. А если и будет страдать – что он сделает? Ей это даже было любопытно, она начала над племянником что-то вроде эксперимента, по жестокости сравнимого разве что с опытами фашистских ученых над военнопленными. Интересно, сколько страданий этот дебил сможет перенести так, как сейчас принимает ее побои – испуганно сжимаясь, что-то невнятно блея, но терпеливо снося все, что ей угодно будет с ним сотворить? Сделает ли он когда-нибудь хоть малейшую попытку дать отпор? Вряд ли, кишка у него тонка…

Зоя принялась избивать племянника каждый день, и спастись от нее можно было только за шкафом. Антон проводил там все больше времени. Хранившийся в «домике» осенний букет, подаренный когда-то братом, давно засох и потихоньку истлевал, но Антон все равно часто брал в руки, вдыхал пыльный запах и пытался представить, что всего этого ужаса на самом деле нет. Что, как прежде, все хорошо и все живы: и мама, и папа, и бабушка, и дедушка, и, конечно же, любимый брат Андрей. Андрей всегда за него заступался, наверняка он нашел бы способ защитить его и от Зои. Да и не было бы никакой Зои в их квартире, если бы здесь был Андрей…

Антон смотрел на поблекшие листья и желтую хвою, опасаясь, что единственное сокровище в любую минуту может рассыпаться в его руках. Он чувствовал ужас, отчаяние и невыразимое одиночество. Никто не придет ему на помощь, и пожаловаться-то некому, Катерина – единственный близкий человек, который у него остался, – и та что-то давно не появлялась, уж не заболела ли? Антон надумал было зайти к ней сам, когда Зоя будет на работе, но обнаружил, что тетка поменяла замки на входной двери и, конечно же, не дала ему ключ. Теперь он не мог выходить на улицу, не мог ездить на кладбище, чтобы побыть с Андреем, с папой, с мамой, с бабушкой и дедушкой.

С тех пор, пока Зоя была дома, Антон старался больше спать, а если не получалось – хотя бы дремать. В мир его снов его мучительница попадала редко. Иногда снились близкие, будто бы они были живы. Но чаще всего Антону снилась музыка и нереально красивые миры, не похожие на землю. Иногда музыка была настолько хороша, так проникала в душу, что Антон, потрясенный, просыпался с мыслью, что нужно бы записать это чудо, наиграть на фортепиано, пока не забылось. Но в считаные мгновения после пробуждения жестокая реальность обрушивалась на него. Иномирной, внеземной музыке не суждено быть записанной. Никто ее не услышит, кроме Антона. От этого становилось невыносимо горько.

Зоя чувствовала себя в этой квартире уже не просто хозяйкой, а царицей. У нее появилась новая забава – она стала водить к себе мужчин. По ночам Антон то и дело слышал дикие стоны и крики в соседней комнате, где когда-то была родительская спальня. В возрасте уже хорошо за пятьдесят Зоя вдруг начала получать удовольствие от секса – жесткого, на грани извращения, с выраженным садомазохистским уклоном. И каждый очередной оргазм был для нее актом мести Всеволоду, тому самому директору бумажной фабрики, давно уже покойному. А тем, что секс этот происходил в генеральской квартире, где одну вазочку продай – и все, месяц работать не надо, она мстила своей многолетней жизни в бараке с туалетом в двадцати шести шагах. Работать, правда, Зое все равно приходилось, шли последние годы, когда государство за этим еще строго следило. Получить статус безработной было не только подозрительно, но и опасно – могли лишить опекунства. И потому Зоя считала не только недели, но даже дни тех месяцев, которые оставались ей до пенсии.

Лишиться опекунства она действительно очень боялась, понимая, что вместе с этим потеряет и богатую квартиру. Поэтому, как ни третировала она племянника, а все-таки поддерживала в нем жизнь, худо-бедно кормила и иногда вспоминала, что этого дебила надо вытащить из-за шкафа и хотя бы заставить помыться, а то завшивит, скотина…

– Выходи! – орала она тогда, хватая ремень. – Выходи, а то хуже будет!

Когда он выползал, пинками загоняла его в ванную и включала холодную воду.

– Только к горячей притронься, я тебе все руки поотшибаю!

Бросала ему хозяйственное мыло, выходила и, стоя рядом с ванной, наслаждалась звуком стучащих от холода зубов.

– Это тебе за брата моего! А то жили здесь, как сыр в масле катались. Вот теперь познай, что такое жизнь. Не смей трогать полотенце, я кому сказала! Вымылся? Вали в свою нору, быстро!

Перед каждым приходом социального работника Зоя, выдавая племяннику одежду поприличнее, которую берегла для таких случаев, грозно предупреждала:

– Вот только посмей сказать, что я о тебе плохо забочусь! Только пикни – так отлуплю, что живого места не оставлю!

И Антон, понимая, что с нее вполне станется привести угрозу в исполнение, слушался ее и молчал. Впрочем, социального работника, неприятную женщину с востроносой лисьей мордочкой, Антон, как и другие ее подопечные, похоже, заботил мало. Она заходила редко, явно только для галочки и проводила в квартире всего несколько минут, за которые даже не поднимала голову от своих бумаг. А Зоя для пущей уверенности еще и каждый раз встречала ее каким-нибудь подношением, которые женщина принимала как должное, без удивления и колебаний.

Зоя знала, что случись что с Антоном – и единственной его наследницей будет она. Конечно, ей страсть как хотелось избавиться от племянника, но, будучи женщиной пусть и не умной, но хитрой и осторожной, она понимала, что это не так-то просто. Если она забьет его насмерть, уморит голодом, подсыплет отраву в еду или сделает еще что-то подобное, то милиция наверняка ее арестует и вместо хозяйки генеральской квартиры она станет зэчкой на нарах. Так что сделать с ним ничего нельзя, остается лишь надеяться, что этот дебил сам когда-нибудь сдохнет и даст ей хоть на старости лет пожить по-человечески…

Единственное, чем мог Антон защититься от тетки, – это как можно меньше попадаться ей на глаза. Сначала он пытался спрятаться в своей комнате, но та была ненадежным укрытием, поскольку замков на дверях в квартире никогда не водилось, и Зоя могла ворваться к нему в любую минуту, как только ею овладевало желание в очередной раз, врубив погромче магнитофон, поиздеваться над племянником. Так что Антон все больше времени стал проводить в тайнике за шкафом и вылезал оттуда только тогда, когда Зоя и ее кавалеры уходили. Окна гостиной выходили во двор, и ему хорошо было видно, как они проходят к арке и выходят через нее на улицу Горького. Ему вообще нравилось смотреть в окно, он мог целыми часами наблюдать, как во дворе играют дети, как болтают старушки на лавочках, как вечером сидит на этих же лавочках молодежь, компаниями или парочками. Но когда Зои не было дома, он теперь не смотрел в окно, а занимался другим, очень важным делом.

На его счастье, тетка не выбросила семейный архив – альбомы с фотографиями, поздравительные открытки, письма Андрея из армии. Она только свалила этот «хлам» как попало кучей в кладовку. Понимая, что в любую минуту она может под горячую руку выкинуть все это на помойку, Антон осторожно собрал фотографии и бумаги и теперь в отсутствие Зои аккуратно и тщательно разбирал. Фотографии возвращал в альбомы, открытки и письма раскладывал по коробкам и прятал их у себя за шкафом. Перебирать и перечитывать все это было настоящей радостью для Антона. А когда с архивом было покончено, он начал собирать по квартире и относить за шкаф все остальное, что представляло для него ценность, – несколько чудом уцелевших от отправки в букинистический книг, магнитофонные кассеты и пластинки, которые Зоя еще почему-то не выбросила, разные маленькие вещицы, с которыми были связаны приятные воспоминания. За шкафом, куда тетка не заглядывала, все это, по крайней мере, было в целости и сохранности. А в ее отсутствие Антон наслаждался свободой пользоваться всем этим – брал в руки вещи, читал книги, слушал магнитофон и проигрыватель. Он четко знал время, в которое тетка может вернуться домой, и заранее прятал свои сокровища, чтобы она их не увидела. Антон научился чувствовать ее состояние, предугадывать, что у нее на уме, и понимать, когда она особенно не в духе. Лучше всего было, когда она приводила с собой очередного мужчину, тут главное, не показаться им на глаза – и все будет в порядке. Но уж коли тетка заявляется одна, да еще в бормочет что-то себе под нос, тут уж жди беды. Единственное спасение – не вылезать из-за шкафа, как бы она ни пыталась его выманить. Тогда есть надежда, что Зоя поорет, пообзывается, побушует, погрозит, но потом отступится, уйдет к себе и заснет…

Будь на месте Антона человек более адаптированный к жизни, он, конечно, нашел бы выход из сложившейся ситуации. Позвонил бы в ту же социальную службу, знакомым, в милицию. В конце концов, постарался бы привлечь внимание соседей, поднимал бы шум, кричал бы, звал на помощь. Но Антону подобные решения просто не приходили в голову. А если его и посещала подобная идея, то он был настолько запуган, что опасался, как бы не стало еще хуже. Вдруг Зоя «обработала» соседей так же, как обрабатывала знакомых семьи, и теперь все вокруг уверены, что Антон всего лишь сумасшедший и воспринимать его слова всерьез нельзя? Ну, придут соседи или милиция, послушают, как «дебил» орет и барабанит в дверь, а потом еще расскажут все тетке, и от нее Антону перепадет так, что мама не горюй. Так что в его ситуации надеяться можно было только на чудо…

* * *

Как-то при встрече Тамара рассказала Вилену, что получила письмо от Марии. У той все более чем хорошо, она необычайно счастлива – и со своим Генрихом.

– Она пишет, что попала совершенно в иной мир, точно в сказку, – делилась Тамара. – Там совсем другая жизнь, другая культура… Мария пишет, что, хотя никогда и не была в Германии, но чувствует себя так, словно все ей знакомо.

– Что ж, я рад за нее, – отвечал Меркулов, с изумлением и радостью отмечая, что говорит абсолютно искренне. Вроде бы еще совсем недавно Мария очень нравилась ему, иногда даже казалось – нравилась больше, чем Тамара… Но прошло совсем немного времени, и он, узнав, что Мария счастлива с другим, испытывает только радость за нее – и ничего больше, ни ревности, ни досады, ни обиды.

– Ох, а я-то как рада, – поддакнула Тамара. – Признаюсь, я волновалась за нее. Думала, как ей там понравится, как она сойдется со своим женихом… Это ж какой смелостью надо обладать, чтобы бросить все и отправиться в полную неизвестность! Я бы так не смогла. Все-таки чужая страна и человек, которого она, по сути, совсем не знала…

– Да, это действительно очень отважный поступок, – не мог не согласиться Вилен. – В нашем возрасте люди обычно уже сильно дорожат своими привычками, своим укладом, своим ритмом жизни, который устоялся за долгие годы. Иногда трудно изменить что-то даже в мелочах, не говоря уже о таком серьезном шаге, как женитьба или переезд в другую страну. А тут сразу и то и другое.

– И вам тоже трудно было бы отказаться от своих привычек ради каких-то перемен? – поинтересовалась она.

– Не то слово, – честно признался Меркулов. – Вряд ли бы я когда-нибудь на такое сподобился.

Некоторое время Тамара помолчала, думая о чем-то своем, а потом улыбнулась.

– Совсем забыла вам рассказать. Знаете, кого Мария встретила в аэропорту? Своего бывшего одноклассника Мишку Архипова. Помните, она рассказывала про первую любовь Оли Назаровой?

– Да, конечно, помню, – кивнул Вилен. – Тот, который был первым хулиганом во всей школе. И что же с ним стало?

– Вы не поверите, – улыбнулась Тамара. – Сделался крупным бизнесменом, живет за границей, в Швейцарии, кажется… До сих пор очень интересный мужчина. Счастливо женат, взрослые дети… Но Мария говорит, что сообщение об Олиной смерти его очень расстроило. Миша сказал, что постоянно помнил о ней, даже звонил несколько раз, но никак не мог застать дома – то она была в зарубежной поездке, то в туристическом походе с мужем. Ну а потом решил, что раз Оля замужем и все у нее хорошо, то и не стоит ему появляться в ее жизни…

– Что ж, возможно, он был в этом и прав, – признал Меркулов. И добавил после паузы: – Тамарочка, а что же все-таки было с Антоном дальше? Как-то не хочется думать, что история закончилась на такой печальной ноте… Надеюсь, это не так?

– Вы правы – история не закончилась, – подтвердила Тамара. – Все благодаря тому, что в ней появилось новое лицо… Рассказать, что было дальше?

– Вы еще спрашиваете! Разумеется.

Глава десятая

Не все коту Масленица

Шли месяцы, складываясь в годы. В стране произошло много значительных событий: закончилась далекая афганская война и начались куда более близкие гражданские войны на территории СССР, рухнул социалистический строй, развалилась Советская империя… Антон знал об этом очень немного, понимал еще меньше: слышал какие-то обрывки информации по радио и телевизору, но объяснить ему, что к чему, было некому. Зоя, конечно, не стала бы этим заниматься, даже если бы интересовалась политикой. Но на политику ей было совершенно наплевать. Когда миновало уже две трети жизни, она наконец-то дорвалась до сытой жизни и теперь наслаждалась ею сполна.

Зоя вышла на пенсию и пустилась во все тяжкие, моталась на такси по ресторанам, по магазинам, где покупала все подряд, пару раз отдыхать съездила – и это было самое счастливое время для запертого в квартире Антона, хоть он и не мог играть на фортепиано.

Мужчины у Зои часто менялись и редко задерживались – не так уж много находилось желающих поддерживать длительные отношения с пусть и богатой, но немолодой, непривлекательной и неприятной женщиной, к тому же обладающей весьма специфическими сексуальными пристрастиями. Но одно время у нее завелся постоянный кавалер – здоровый волосатый мужик, ходивший дома абсолютно голым. Этот мужик, его звали Жорой, даже поселился у них в квартире. Антон его боялся и, сталкиваясь иногда по дороге в туалет, старался как можно скорее спрятаться. Впрочем, Жора оказался не так уж плох. Хоть и звал Антона придурком, но однажды сделал ему царский подарок.

– Слышь, ты, придурок, а это она от тебя ящик-то закрыла? – спросил он, придя домой как-то вечером сильно навеселе. – Во дурында! Там на замке-то два ключика было, один она спрятала, а второй так и оставила на комоде валяться. На, это тебе подарок, – и сунул в ладонь Антона ключ.

Антон очень сильно удивился, так как не привык ждать от Зоиных кавалеров ничего хорошего. Она говорила им, что в ее квартире живет «псих», поэтому в лучшем случае они смотрели на него как на пустое место, а в худшем могли и пнуть или ударить. Один из них, в наколках по всему телу, увидев худого бледного парня в застиранной одежде, как-то нехорошо, страшно, по-звериному заржал и предложил Зое «поиграть» с Антоном. Антон не понял, что это значит, но почувствовал, что ничего хорошего. Пулей бросился в гостиную, метнулся за шкаф и спрятался там. К счастью, тип в наколках был пьян, не стал его искать и быстро забыл о его существовании. А Антон так до утра и просидел за шкафом, боясь даже пошевелиться.

С ключом от фортепиано он тоже ожидал какого-то подвоха. Но когда на следующий день замок двери щелкнул, сообщая, что Зоя и ее сожитель действительно ушли, Антон вышел из-за шкафа и бросился прямиком к инструменту. Действительно, ключ подошел, не обманул его Жора! Антон открыл пианино – и жизнь снова как будто ворвалась в его унылое существование. Он закрыл глаза и играл. Музыка из его сновидений, музыка, звучавшая в его мыслях, музыка, навеянная воспоминаниями о людях, с которыми Антону когда-то приходилось сталкиваться… Музыка, в которую влились воспоминания о дедушке и бабушке, о матери и отце… Музыка пропавшего без вести Андрея… Антону очень хотелось верить, что его брат жив, ведь без надежды его бытие было совершенно безрадостно. Поэтому он и придумал себе легенду, сотканную из газетных и телевизионных историй, поскольку телевизор работал постоянно, когда Зоя была дома, а газеты, преимущественно желтую прессу, которой последние годы стало очень много, Зоя и ее кавалеры часто разбрасывали по квартире, а Антон собирал и читал от скуки.

С тех пор как закончилась война, в средствах массовой информации появилось немало историй об «афганцах», которых ошибочно считали убитыми, хотя они были живы. Вот Антон и надеялся, что с его братом произошло нечто подобное. Его перепутали с кем-то, кто действительно погиб, а сам Андрей либо попал в плен, либо был контужен и потерял память. А может, он стал разведчиком, тайно остается в тылу врага и, как Штирлиц из дедушкиного любимого многосерийного фильма, не может не только вернуться домой, но даже дать о себе знать родным, пока не выполнит важное и опасное задание… Но в любом случае он жив – а значит, обязательно вернется. Вернется в самый трудный момент жизни Антона, так же как после самого темного часа ночи наступает долгожданный рассвет.

В мире временных, постоянно сменяющих друг друга явлений всем людям хочется, чтобы их счастье длилось вечно, а страдания побыстрей закончились. Потому что если страдания будут продолжаться бесконечно, можно сойти с ума. Ведь человеку нужен какой-то очень сильный стимул, чтобы с ним ничего не произошло.

Так случилось бы и с Антоном, если бы не вера, что его брат жив. Не будь этой веры, его слабая психика просто не выдержала бы всех несчастий и Антон впал бы в полное безумие, в состояние, в котором не понимаешь, что с тобой происходит. Это как сон, который помогал ему уходить от реальности, где безраздельно властвовала Зоя. Но сон, который никогда не прервется, никогда не окатит холодным ушатом отрезвляющего утра. Антон убежал бы в такое сумасшествие, где Зоя не имела над ним власти, где не могла снова причинить ему боль – ведь нельзя задеть то, чего нет. Однако разум Антона держала надежда – надежда на то, что Андрей жив, что он обязательно вернется и спасет младшего брата от тетки и связанного с ней зла.

Благодаря этой надежде с Антоном происходило нечто феноменальное, что явно очень заинтересовало бы психиатров и психологов, если бы они узнали об этом и имели возможность наблюдать. Антон не просто не лишился рассудка, напротив, он становился более разумным, чем раньше. Его сознание постепенно училось воспринимать и анализировать информацию, которую раньше Антон просто игнорировал, считал ненужной. Он интуитивно учился решать задачи, которые раньше были ему совершенно не под силу, и находил единственно верные ответы – ответы, помогавшие выжить. Пока Антон не осознавал еще всего этого в полной мере – но уже чувствовал происходящие в нем самом перемены. И теперь все его переживания превращались в музыку, иногда тревожную, иногда тихую, как волны моря…

Антон пришел в себя, только когда услышал, как вставляется ключ в замочную скважину входной двери. Сколько он играл? Как он успел закрыть пианино? Как сумел спрятать ключ и скрыться в своем убежище? Прыть-то откуда такая взялась?

– Я вроде музыку слышала, когда поднималась, – грозно сказала Зоя, подходя к фортепьяно и отметив, что замок на месте. – Ну-ка выйди!

Антон вышел.

– Ты, что ли, играл?

А он уставился в пол. Ни да ни нет. За что и получил оплеуху. К счастью, Зоя ничего не заподозрила – Антон и раньше, бывало, отмалчивался вместо того, чтобы ответить на ее вопрос. Ну что взять с умственно неполноценного? И как только брат мог зачать такого урода? Это все порченые гены этой девки, Ольги, которая увела у нее брата. Зоя с ненавистью посмотрела на племянника и прошипела сквозь зубы:

– Бегом на кухню жрать, и чтобы потом я тебя не видела!

Поначалу, когда Зоя еще только начала его третировать, Антон постоянно жутко хотел есть, но она не разрешала ему ничего брать из холодильника, избивала даже тогда, когда ей только казалось, что еды на кухне стало меньше. А потом чувство голода как-то притупилось. Он почти перестал есть и очень сильно похудел. Зоя даже забеспокоилась.

– Ты вообще ешь что-то? – спрашивала она. – Смотри мне, подохнешь за этим шкафом, кто мне пенсию за тебя платить будет? Еще и выгонят отсюда. Ну-ка вылазь!

Он выходил, она смотрела на него, на старые линялые тренировочные брюки, которые с него сползали, на тощие руки, на выпирающие локти, на лоб, красный оттого, что он прикасался к стенке шкафа, – видно, Антон только проснулся.

– А ты все дрыхнешь за своим шкафом! Люди вон работают, вкалывают, а ты сидишь на моей шее, дебил! Иди жри!..

И с ненавистью плескала ему в тарелку чуть теплый суп. Суп был сытный, на мясных обрезках, но с плавающей в нем противной перловкой. Антон с детства ненавидел крупы, все близкие знали об этом и относились с пониманием, особенно Катерина, которая всегда старалась готовить разнообразно. От Зои, разумеется, ничего подобного ждать не приходилось. Почти не жуя, быстрее, чтобы не видеть и не слышать эту женщину, которая даже поесть не давала спокойно, Антон торопливо впихивал в себя несколько ложек супа и почти бегом покидал кухню, чтобы скрываться за шкафом.

– Дебил! – слышал он за спиной. – Почему не доел до конца? У нас свиньи нет, доедать за тобой. Еще продукты из-за тебя выбрасывать приходится!

Но за шкафом уже ничто не мешало ему слушать его музыку, слышную только ему. Мысль о том, что можно выбраться из укрытия, когда тетка уйдет, и позволить этой музыке зазвучать, была восхитительна. За окном уже был ноябрь, и серое небо, казалось, навечно повисло над городом. Дождь барабанил по стеклу в такт мыслям Антона и рождал в его душе новые мелодии. Из щелей в рассохшихся рамах безжалостно дуло, батареи под окном не очень помогали. Зоя заклеила намыленной бумагой на зиму рамы в «своей» комнате, кухне и гостиной, где проводила много времени за просмотром телевизора и видеомагнитофона. Но заклеивать рамы и возле «убежища» племянника она принципиально не стала. Во-первых, не станет она ради дебила напрягаться, во-вторых, авось племянничек перемерзнет, схватит пневмонию и не доживет до весны. Однако Антон не чувствовал холода из-за жара, полыхавшего внутри: он снова мог играть.

С тех пор как Зоя чуть не застала его, он стал совершать вылазки осторожнее, рассчитывал время, когда она могла вернуться, и ставил будильник, чтобы за четверть часа до ее прихода успевать вернуть замок на крышку фортепиано – тогда музыки не будет слышно на лестнице.

Однажды шум входной двери раздался в неурочное время, и Антон страшно испугался. Но, к счастью, это пришла не Зоя, а Жора, ее сожитель, и не один, с какой-то женщиной. Стоя за шкафом, куда он еле успел спрятаться, Антон слышал их голоса.

– Вот тут я и живу, – хвастался Жора. – Ну че, как тебе хата? Отпад, да?

– Да, квартира клевая, – соглашалась женщина, судя по голосу, довольно молодая. – Запущена только, ремонт бы не помешал… И добра сколько… На целый антикварный магазин.

– А хошь, я тебе прикол покажу? Умрешь со смеху. Антоха, выходи! Да вылазь, не ссы, мы тебя не обидим.

Поколебавшись, юноша все-таки вышел из-за шкафа, и женщина аж вскрикнула:

– О, господи!.. Кто это еще? Худой какой, оборванный…

– Да он дебил, – пояснил Жора, будто эти слова могли объяснить состояние и облик юноши. – Он моей Зойки племянник, что ли… Сечешь – квартирка-то эта со всей начинкой его! А он, придурок, в щели за шкафом торчит. Зато на пианине лабает – чума! Ну-ка, Антоха, сбацай нам что-нибудь!

Антон замялся, стоял, опустив глаза. Играть для них не хотелось. И очень неловко было под взглядом этой действительно еще молодой, полной, слишком ярко одетой и накрашенной женщины, которая смотрела на него со смесью жалости и брезгливости.

– Давай-давай! А то влуплю так, что обсеришься! – прикрикнул на него Жора.

Антон открыл пианино и заиграл самую узнаваемую из вспомнившихся мелодий – «К Элизе» Бетховена. Но даже эта пьеса-багатель оказалась для его слушателей слишком сложной.

– Да ты, слышь, не то играй! – рявкнул Жора. – Веселое чего-нибудь забацай, вот это, знаешь…

И попытался напеть какой-то блатной мотивчик. Антон скривился.

– Отпусти ты его, – попросила женщина.

– Ну, как скажешь. – Жора захохотал, обнял ее за широкую талию, привлек к себе и цыкнул на Антона: – Дуй отсюда, придурок! Да не вздумай подглядывать!

Эта женщина приходила в отсутствие Зои еще несколько раз, а потом та случайно застала их и принялась вопить:

– Сволочь! Ты сюда еще потаскух водишь! Я тебя из дерьма вытащила, а ты! И-и-и!..

Дальше, судя по шуму, грохоту, крикам, ругани и женскому визгу, которые слышал притаившийся за шкафом Антон, произошло нечто уже совершенно безобразное. В конце концов толстую женщину Зоя из квартиры вытолкала, а Жора ушел сам, напоследок обозвав сожительницу словами, смысла которых Антон не знал, однако догадывался о нем.

Когда квартира опустела, Зоя рявкнула:

– Иди жрать!

Антон совершил ошибку – вылез. И тут же тетка, даже забыв в этот раз включить магнитофон, отходила его шваброй так, что разбила всего в кровь. Лупила за все – за Всеволода, за двадцать шесть шагов, за этого урода Жорку, которому она поверила, а он сюда шлюх водил… За то, что Антон сидит на ее шее. И за то, что он, скотина, настолько похож на Илью и только позорит его имя своим дебилизмом…

Потом она села на пол и разревелась. Антон, отползая, приостановился, посмотрел на нее, вытер нос, из которого текла кровь. Вдруг захотелось пожалеть ее. Пожалеть женщину, которая издевалась над ним. Пожалеть, потому что ее действительно стало жалко. Немолодая, некрасивая, несчастливая. И понятно, что те, кто к ней ходит, ходят не из теплых чувств, а только из-за того, что у нее большая квартира, деньги, много еды и выпивки, купленной на то, что она из этой квартиры продала. И она это в глубине души понимала. Пожалеть бы ее, но нет. Лучше за шкаф…

С тех пор тетка ходила как в воду опущенная, и даже Антону с его минимальным знанием жизни и людей было нетрудно догадаться, что творится у нее на душе. Вместе с исчезновением неверного сожителя развеялись Зоины надежды когда-нибудь устроить личную жизнь. Ведь как бы она ни бравировала тем, что «никакой замуж» ей не нужен, все равно ей, как любой женщине, хотелось семейного тепла, стабильности, постоянного мужчины, который будет заботиться о ней, выслушивать ее рассказы о произошедшем за день, обнимать, когда ей будет нужно почувствовать чью-то близость, поддерживать в неприятностях. Но зеркало слишком безжалостно показывало, что шансов на это нет – как ни одевайся, ни причесывайся и ни красься. Выработанная за столько лет привычка быть жесткой и жестокой укоренилась в Зое настолько, что чувствовалась за версту. А кто же захочет быть рядом и тем более оставаться долго с таким человеком? Только Антону приходилось, и только потому, что он не видел другого выхода. Временами он подумывал о побеге. Куда бежать, он не знал – лишь бы подальше от тетки, а там видно будет. Только как бежать? Из окна – высоко, четвертый этаж «сталинки» с высоченными потолками. А ключи от входной двери Зоя всегда держала при себе и никогда не оставляла, никому уже не доверяла.

Но все равно однажды она допустила ошибку.

После некоторого перерыва у Зои появился новый кавалер. Звали его Виктором, ему не было и пятидесяти, он был ухоженным и воспитанным, чего не замечалось за абсолютным большинством Зоиных хахалей, и произвел приятное впечатление даже на Антона. Жуткие стоны и крики из спальни, так пугавшие его, при Викторе прекратились. С появлением Виктора Зоя расцвела, повеселела, разрумянилась, засверкала глазами и даже сделалась как будто мягче к племяннику, во всяком случае, перестала лупить его с таким остервенением.

К Антону Виктор отнесся как-то по-особенному. Зоя, как и всем предыдущим, понарассказывала ему о «дебиле племяннике», за которым ей приходится следить, но то ли Виктор не поверил ей, то ли просто был жалостливым человеком. Как-то Зои не было дома, Виктор пришел пораньше, нажарил мяса с картошкой, которое восхитительно запахло на всю квартиру, и позвал Антона.

– Иди поешь, затворник, – сказал он с усмешкой. – Зойка небось тебя не кормит толком. Отощал, бедняга. Это она зря, психов в больнице кормят как на убой. Нервные недуги требуют хорошего питания.

Антон несмело выглянул из-за шкафа и, вжав голову в плечи, сгорбившись, просочился на кухню, шмыгнул на табуретку за столом, в самый угол, и опустил глаза.

– Да не бойся ты, я ничего Зое не скажу, – хмыкнул Виктор. – Ишь, какой затравленный… Она тебе тетка, я так понимаю?

– Да, сестра отца.

– И что же, она твоего отца не любила?

– Не знаю, – осторожно ответил Антон и все-таки решился взяться за вилку. – Папа вроде никогда такого не говорил. Отзывался о ней всегда хорошо.

– А отец, стало быть, у тебя умер?

– Угу, – промычал юноша, быстро жуя вкусное мясо, которого уже сто лет не пробовал.

– Да ты не давись, не отниму, – хохотнул Виктор. – Значит, отец умер, а она тебя к себе забрала?

– Нет, не совсем так, – пояснил Антон, немного осмелев. – Отец умер, потом маму сбила машина, а потом тетя Зоя переехала сюда за мной следить.

– А генерал, стало быть, их отец был? Зои и твоего бати? – продолжал свои расспросы Виктор.

– Нет-нет! – юноша замотал головой, не переставая жевать. – Дедушка Степан Егорович, генерал Назаров, был маминым отцом. А папа с тетей Зоей с детства круглые сироты. Кажется, их родители в войну погибли…

– Так это, получается, твоя квартира, а не ее? – уточнил Виктор.

– Наверное, – подтвердил Антон. – Я тут всю жизнь живу, а она только недавно приехала, когда все умерли…

И, несмело взглянув на Виктора, попросил:

– А можно мне еще?

На другой день Антон слышал из-за шкафа, как Виктор коротко попрощался с Зоей, обещая, как обычно, вернуться вечером. Зоя заперла за ним дверь. У нее было хорошее настроение, она гремела кастрюлями на кухне и фальшиво напевала ужасную песню про белые розы. Однако вечером Виктор не вернулся. Не появился он и на следующий вечер, и через день, и через неделю. Зоя пыталась ему звонить, но оказалось, что ни по рабочему, ни по домашнему номеру телефона, которые он ей оставил, знать не знают никакого Виктора.

Исчезновение очередного кавалера, на которого Зоя, судя по всему, имела большие надежды, совершенно выбило ее из колеи. Она снова начала срывать зло на племяннике, а когда не могла до него добраться, целыми днями орала на него, костеря самыми последними словами.

– Это все из-за тебя, ублюдка!.. – причитала Зоя, иногда прерываясь на истеричные рыдания. – Наверное, не захотел Виктор в одной квартире с психом жить, вот и сбежал, бросил меня… Где я еще такого мужика найду? Кому я уже нужна, старая тетка… А все ты виноват, сволочь! И что же ты, дебил, никак не подохнешь? Мешаешь мне жить по-человечески, как и вся твоя семейка мешала! Украли мое счастье, суки! Ну ничего, поделом вам… И ты скоро с ними будешь в земле лежать, и тебя черви съедят, гнида! Я за тебя свечку вверх ногами поставила в церкви и службу заупокойную заказала. Вот увидишь, действует безотказно. Подохнешь, как и все твои родственнички…

Антон не понимал и половины того, что она говорит, но ему было так страшно, что и словами не передать. В такие минуты он и сам хотел умереть, исчезнуть, не существовать больше – чтобы этот кошмар, в который так безжалостно зашвырнула его судьба, наконец-то прекратился…

Он не мог утешиться даже музыкой, потому что нечасто отваживался подходить к инструменту. С тех пор как Зоя вышла на пенсию, рассчитать время ее возвращения домой было почти невозможно. Антон понимал, что если тетка придет и застанет его за игрой, второго шанса у него не будет. Когда Зоя разозлится, с нее станется разнести не только фортепиано, но и его голову. Но однажды он услышал, как Зоя говорит по телефону с какой-то из приятельниц. Речь шла о дне рождения, и, когда тетка ушла, тщательно принарядившись и вылив на себя чуть ли не ведро духов, Антон решился вылезти из-за шкафа и подойти к инструменту. Все-таки вечеринка никак не может продлиться меньше двух часов…

Входная дверь открылась тихо, так тихо, что, весь погруженный в игру на инструменте, Антон этого даже не заметил. Не слышал он и шагов за спиной, и опомнился только тогда, когда почувствовал, что его шеи коснулось что-то острое. И замер от ужаса.

– Тихо! – проговорили за спиной, и Антон с его музыкальным слухом сразу узнал по голосу Виктора. – Пикнешь – убью. Брысь за свой шкаф!

Повторять не пришлось. Антон пулей пробрался в свое укрытие и сжался там в комочек, тщетно пытаясь унять сердцебиение. А в квартире послышались еще мужские голоса, топот нескольких пар ног, шорох и скрип, будто двигали что-то тяжелое, еще какой-то непонятный шум… Насмерть перепуганный, Антон даже предположить не мог, что происходит, только сидел тихо, как мышка, боясь не только пикнуть, но даже дышать. Шум продолжался довольно долго, потом хлопнула дверь, и вроде бы все стихло, но Антон не решался выглянуть из своего укрытия до прихода самой Зои.

А та вернулась и подняла крик на всю ивановскую. Мать честная! Обокрали! Обнесли! Как есть обчистили! Все вынесли, ничего не оставили!..

На ее вопли сбежались соседи. Из их возбужденных разговоров Антон понял, что квартиру действительно ограбили, забрав и деньги, и почти все ценное – оба телевизора, видеомагнитофон, все аудиомагнитофоны (их в семье было три – у Ольги с Ильей, у Андрея и у Антона, на котором они с бабушкой так любили слушать классику), дедовские награды и именное оружие, украшения, старинную посуду, статуэтки, вазы, картины и даже часть мебели. Словом, все, что сама Зоя еще не успела продать. Чуть позже, когда пришла милиция, выяснилось, что кражу действительно совершил Виктор с подельниками. Консьержка знала этого вежливого, производившего самое приятное впечатление мужчину как жениха хозяйки четырнадцатой квартиры и совсем не удивилась, когда услышала, что они с Зоей и ее племянником решили переехать жить к нему, а огромную генеральскую квартиру продать, как сейчас все делают. Когда Виктор с помощниками стали выносить мимо нее вещи и грузить в машину, она и не подумала ничего такого…

Впрочем, знание того, кто именно совершил кражу, никак не помогло раскрыть дело, поскольку имя и фамилия, которыми Виктор представился Зое, разумеется, были вымышленными. Позже по отпечаткам пальцев милиция узнала настоящее имя этого вора-гастролера, который давно находился в розыске, – но ни его самого, ни украденных из квартиры денег и вещей так и не нашли. Антона допрашивать никто ни о чем не стал, и он был несказанно этому рад. В ту минуту его заботило только одно: чтобы тетка не увидела, что пианино не заперто. Ему повезло, Зоя действительно была настолько вне себя, что не обратила внимания на инструмент. И, как только она вышла из квартиры, он тотчас вернул замок на место.

После ограбления жизнь Антона, и раньше-то напоминавшая самый жуткий из ночных кошмаров, превратилась в настоящий ад. Лишившаяся денег, позволявших ей барствовать и бездельничать, Зоя озверела настолько, что временами и вовсе теряла человеческий облик. Она, наверное, убила бы своего несчастного племянника, если бы не боялась попасться – сотрудники милиции, которые вели дело о квартирной краже, имели привычку приходить в любое время без предупреждения. Чтобы спасти свою жизнь, Антон вообще перестал выходить из-за шкафа, пока тетка была дома. К счастью, уходить ей приходилось все чаще – привыкнув жить, ни в чем себе не отказывая, Зоя очень болезненно перенесла кражу и судорожно начала изыскивать все возможные способы найти деньги.

Установив, что воры унесли не все подчистую, она быстро превратила в деньги – торопливо, неумно, почти за бесценок – то, что еще осталось. Целыми днями рыскала по квартире, выискивая, что бы еще продать барыгам или сдать в комиссионку. Когда кончились мелкие вещи, настала очередь мебели. Услышав из своего укрытия, что она собирается продать фортепиано, Антон решил, что это его конец. Он просто не переживет, если лишится инструмента. «Ну почему, почему я до сих пор еще не умер?! – сокрушался он. – Хоть бы простуду подхватить, когда буду мыться, а там и до воспаления легких недалеко…» Но, как назло, серьезно заболеть у Антона все никак не получалось.

Тут впервые за долгое время судьба проявила к Антону хотя бы мизерную благосклонность. Перекупщик, которому Зоя сбывала вещи Назаровых, оказался и неумен, и неопытен. Он никогда не имел дела с музыкальными инструментами и потому был не в состоянии понять, может ли представлять ценность это фортепиано. Вроде старинное, вроде красивое… Но лак пооблупился, а крышка безнадежно испорчена грубо врезанным замком. Значит, нужно реставрировать и, главное, менять крышку и вот эту боковую стенку, как она там называется… А это наверняка обойдется дорого, может, весь инструмент того не стоит…

Барыга объяснил это Зое, и та махнула рукой.

– Не хватало еще на этот хлам деньги тратить! – заявила она. – Проще уж выкинуть.

Но фортепиано осталось в квартире – только потому, что за вынос его на помойку нужно было платить дворникам, а жадная Зоя поскупилась.

Зато Антон лишился кровати. Осмотрев как-то пустующую комнату племянника, Зоя прикинула, сколько можно выручить за мебель, и решила загнать все, что только получится. Все равно этот дебил круглые сутки в своей щели сидит – зачем же хорошим вещам без дела стоять? Так Антон окончательно переселился за шкаф. Он уже приучился спать там – стоя, упершись коленями, плечами и лбом в заднюю стенку. Мышцы как-то сами расслаблялись, руки повисали, и вот в таком положении он и засыпал. Неудобства для тела были ничтожны по сравнению со страданиями души. Видеть Зою, слышать ее голос для Антона было гораздо более мучительно. Зоя казалась ему воплощением всех бед, которые накинулись внезапно на его семью, она стала символом самой смерти, витавшей в опустевших комнатах генеральской квартиры.

Предприниматель из Зои оказался никудышный, и барыги, разумеется, активно этим пользовались. Денег, вырученных от продажи остатков «генеральской роскоши», хватило ненадолго, тетка спустила их гораздо быстрее, чем успела получить. Обнаружив, что средства кончились и жить, кроме двух пенсий, особо не на что, Зоя, тяжело вздыхая, снова стала устраиваться на работу.

Она узнала, что неподалеку от их дома, тут же, на улице Горького, в самом центре Москвы, открылся офис иностранной фирмы. Фирма занималась продажей современных отделочных материалов для ремонта квартир – материалов, устаревших на Западе, но еще не виданных, а потому страшно модных в России. Про то, как работалось на этой фирме, ходили легенды. Уверяли, что попасть в нее на должность хотя бы секретаря или продавца, которого там именовали по-западному солидно – менеджером, – было очень сложно, требовалось безупречное знание английского языка, компьютера и много чего еще. Чтобы отобрать соискателей, их заставляли заполнять бесконечные бланки с анкетами и психологическими тестами на этом самом английском, и совершенно непонятно было, как правильно отвечать на вопросы, чтобы угодить отделу кадров.

Судя по слухам, зарплата у тех, кому повезло оказаться в штате, была заоблачной, ни в какой государственной конторе таких денег не платили. Но зато и работали они адски, по двенадцать часов в сутки, стучали друг на друга, постоянно подсиживали и готовы были сделать любую гадость ближнему, лишь бы удержаться на должности. На перекур толком не выйдешь, штрафуют, за малейшие опоздания тоже штрафуют, за то, что одет не так, как положено, – тоже штраф. А за более серьезные проступки – так вообще тут же увольняют. Одну секретаршу тут же выставили за дверь, когда ей вздумалось в обеденный перерыв пробежаться по магазинам, а шефу она срочно понадобилась. А еще был случай, что кто-то донес, будто в таком-то отделе обсуждают, у кого какая зарплата, – так начальство сразу же уволило весь отдел, не разбираясь, кто обсуждал, что говорил и говорил ли вообще.

Вот на эту фирму и посчастливилось устроиться Зое. Не секретарем, конечно, всего лишь уборщицей, но и это показалось неплохо. Зарплата немалая, целых двести рублей в месяц, больше, чем у инженера или младшего научного сотрудника. График удобный – всю неделю работаешь всего лишь несколько часов по утрам, и только один полный день дежурства, когда сидишь в офисе на всякий случай: вдруг где горшок с цветами опрокинется или кофе прольется. Правда, вставать приходилось рано, около пяти, чтобы в шесть уже быть в здании фирмы и приступить к работе, но Зоя хоть жила недалеко, десять минут пешком – и на месте. Зато одежду рабочую выдали – хоть на улице такую носи, «фирма». В удобных резиновых перчатках, с моющими средствами и множеством различных импортных губок, швабр, щеток для того и для сего Зоя и еще коллеги убирали кабинеты, коридоры и туалеты. Справиться нужно было до десяти утра, когда начинался рабочий день и приходили сотрудники. И все – до завтра свободна.

Сначала Зоя решила, что ей подфартило необычайно, но очень скоро поняла, что ее зарплата вовсе не так уж велика, а соблазнов вокруг много. На такси проехать – рубль, а то и три, когда далеко, в ресторане посидеть – тоже минимум трешка, даже сапоги зимние – и те дешевле ста рублей не купишь, если хорошие. Денег снова стало не хватать, и тогда Зое пришла в голову идея сдавать одну из комнат. А почему бы и нет? Хоть и не отдельная квартира, зато в центре, почти у Кремля. Рублей сто в месяц на этом деле можно поиметь… Поди плохо!

И Зоя развернула кипучую деятельность. Купила кровать, стол и пару стульев, поставила в комнату за кухней, вымыла там окно, повесила дешевые занавески. Пришлось, конечно, потратиться, но она понимала, что без этого нельзя, и надеялась, что деньги скоро вернутся. И начала придирчиво выбирать жильцов, поскольку в те годы спрос на рынке недвижимости еще многократно превышал предложение.

Первым жильцом оказался какой-то предприниматель с Кавказа, который весьма понравился Зое, больше всего – толщиной кошелька. Человек он был веселый, компанейский, любил выпить, но непременно в компании и часто угощал Зою и даже Антона собственноручно приготовленным пловом с бараниной или курицей. Но где-то через полгода он внезапно исчез, ни о чем не предупредив и не заплатив за последний месяц.

Затем в квартире поселился абитуриент, которому родители, проживающие и работающие где-то на Севере, прочили карьеру журналиста. Но на экзаменах в МГУ парень с треском провалился, и комната за кухней вновь опустела.

А потом, перед самым началом учебного года, на пороге появилась еще одна жиличка. Девочка в больших очках. В одной руке скрипка в футляре, в другой красный новенький чемоданчик. Маленькая, щупленькая, темные глаза, длинные волосы, убранные в хвост, коротенькая клетчатая юбчонка, белые гольфики и туфельки на маленьких каблучках. Вся какая-то смешная, ростом меньше Зои, а та высотой похвалиться никогда не могла.

– Вам чего? – грубовато спросила, открыв дверь, Зоя и с ненавистью поглядела на скрипку.

– Я Оля, – пролепетала, растерявшись от такого приема, девочка.

– И что?

– Ну как же… Вы же договорились с моими родителями… По телефону, помните? Я из Санкт-Петербурга… Вы сказали, что у вас комната сдается, пустует и можно приезжать… Вот я и приехала, только что с вокзала.

– Так это ты из Ленинграда, что ли?

– Да.

Зоя хмуро смотрела на девчонку. Она действительно договаривалась по телефону с кем-то из Ленинграда насчет нового жильца, но слышно было не очень хорошо, и она решила, что речь идет о парне по имени Коля. А эта пигалица… Хоть она и выглядела безобидной, но интуиция сразу подсказала Зое, что в ней есть какая-то опасность. Да еще и скрипка! Всю жизнь ее преследуют эти музыканты… И Ольга, Илюшина жена, и теща его, и сыночек их, дебил, чтоб им всем ни дна ни покрышки!

Увидев, что хозяйка квартиры колеблется, девочка предложила:

– Я готова сразу за три месяца заплатить…

– Давай, – кивнула Зоя, в которой алчность заглушила внутренний голос.

– Хорошо, – не стала спорить Оля. – Заплачу, если мне понравится комната.

– Ну, проходи, смотри. – Зоя не слишком охотно, но все же отступила, пропуская девушку в квартиру. – Сюда, налево. Вот эта комната, за кухней. Смотри, тут и кровать, и тумбочка, и стул, и шкаф – все есть. Ну что, устраивает?

– Да, вполне, – девочка стала раскрывать сумку.

– Музыке учиться, что ли, приехала? – поинтересовалась Зоя, снова косясь на скрипичный футляр. – В институт небось будешь поступать?

– Нет, я уже закончила Ленинградскую консерваторию, – покачала головой девочка. – Приехала в Московскую на стажировку.

– Это что же, пиликать будешь целый день? – нахмурилась Зоя.

Она хотела уже отказать пигалице, пусть ищет себе другое жилье. С нее и так хватит музыкантов. Но девушка уже открыла сумочку и вынула из нее пухлый конверт.

– Целый день не буду, – заверила она. – Я вообще редко дома бывать буду, больше в консерватории.

– Ну, тогда ладно, – смилостивилась Зоя, не отрывая взгляда от конверта.

Оля достала из него пачку купюр и протянула ей. Зоя с жадностью пересчитала деньги – пятнадцать красных десяток и шесть фиолетовых банкнот по двадцать пять рублей.

– Смотри, насчет музыки я тебя предупредила! – сурово напомнила она. – Не люблю я ее. И вообще, когда я дома, сиди тихо, как мышка. По квартире не шатайся. В холодильнике выделю тебе верхнюю полку. С моей ничего брать не смей! Ванная, туалет вон там. В ванной тоже не засиживайся. Белье там не развешивай, мне мешать будет. У себя суши. По межгороду звонить и не вздумай! Если надо, то вон, на Центральный телеграф иди. Поняла?

– Да, – коротко ответила девочка.

– Так, ну что еще… – призадумалась Зоя. – По ночам не шляйся, поздно не приходи. Мужиков водить даже не думай. Вообще чтобы никаких гостей, не нужен мне тут никто. Усекла?

– Хорошо, я принимаю ваши условия, – тоном светской дамы отвечала Оля. Деваться ей все равно было некуда.

Зоя хмыкнула.

– Ну, тогда располагайся.

Вручила жиличке второй комплект ключей и поспешила прочь из дома. Давно уж хотелось чем-нибудь себя побаловать…

* * *

– Однако вам пора! – спохватилась Тамара. – А то начнется час пик, все поедут с работы, и вы застрянете в пробке.

Меркулов не мог отказать даме и тотчас поднялся с места. Хотя, по правде говоря, ему совсем не хотелось покидать это весьма скромно обставленное, но чистенькое и уютное жилище – с выцветшими светлыми обоями, с фиалками и «декабристами» на окнах, с разнокалиберной, но преимущественно старой мебелью, настолько массивной, что заполняла собой практически все пространство. В старину такие маленькие квартирки на первом этаже, специально для обслуживающего персонала, называли дворницкими. Сейчас, в двадцать первом веке, о подобном назначении этих каморок уже никто и не помнит, их давно заселили люди, не имеющие никакого отношения к обслуживанию дома. Или же, что нередко происходило в центре, первые этажи перепланировали и отдавали под офисы. И только Тамара оставалась жить в той же квартире, которую получила ее мама, когда устроилась в этот дом лифтершей. Здесь они ютились большой семьей, сюда же Тамара привела своего мужа, здесь же и осталась одна после смерти всех близких. И даже работу себе нашла, когда вышла на пенсию, в том же самом подъезде. В этом было что-то на удивление старомодное. Но именно это Вилену в Тамаре и нравилось. Впрочем, нравилось и многое другое.

– Вы так подробно рассказывали про эту западную фирму, – не удержался он от вопроса перед тем, как проститься, – наверное, сами хотели туда устроиться?

Тамара в ответ так и вспыхнула, залилась краской, как девочка.

– Это заметно, да? – смущенно поинтересовалась она. – Да, очень хотела, но меня почему-то не взяли… А Зою вот приняли.

Едва автомобиль Вилена пересек Бульварное кольцо, как заиграла мелодия мобильного. Меркулов решил было, что это Тамара забыла что-то ему сказать, но на экране высветилось совсем другое имя. Принимать этот вызов не хотелось, однако выбора не было. Звонила бывшая жена. Сколько лет прошло – а она все никак не оставит его в покое…

– Вилен, у меня в коридоре свет не зажигается, – капризный голос Нины прозвучал так резко, что Меркулову пришлось отодвинуть телефон подальше от уха.

– Нинуль, попробуй поменять лампочку, – миролюбиво предложил Меркулов. Был такой хороший день, и так не хотелось его портить постсемейным конфликтом двух людей, которым вместе было жить невозможно, а врозь, как водится, скучно.

– Опять ты меня за дуру держишь, – обиделась Нина. – Я пробовала менять лампочку, даже патрон проверила, вроде цел. Все равно не загорается.

– Вызови электрика из ДЭЗа.

– Я-то вызову, но мне нужно, чтобы в доме был мужчина. Одинокую женщину в возрасте электрик наверняка постарается обмануть.

– Ниночка, если тебе был нужен мужчина в доме, наверное, стоило бы по-другому строить отношения с мужчинами? – осторожно поинтересовался Вилен, не переставая следить за дорогой.

– Придурок, мне просто нужно починить освещение! Чтобы через час был у меня! – вспылила Нина Алексеевна и поставила точку в разговоре. Вернее, многоточие – отрывистыми гудками, которые прозвучали как-то особенно раздраженно.

Таким образом, окончание столь чудесного дня было испорчено, а вечер захвачен человеком, с которым видеться совсем не хотелось.

– Почему она не вышла замуж? – вздохнул Меркулов. – Наверное, чтобы продолжать портить мне жизнь… Хотя… с таким характером – как ей ужиться с кем-либо?

В отличие от Вилена, успешно компенсировавшего недостаточность личной жизни увлеченностью работой, Нина так и не нашла занятия себе по душе. В молодости она была моделью, тогда это еще называлось манекенщицей, и работала в ГУМе, дефилируя перед москвичами и гостями столицы в нарядах, созданных советскими модельерами. Зловещий возраст «за тридцать» поставил крест на ее карьере, а найти себе другое применение Нина не смогла. Да и не захотела. «Ну, сам посуди, куда мне деваться? Идти в школу или в Дом пионеров учить девочек шитью? Но педагог я никакой, шить не люблю, да толком и не умею…» – оправдывалась Нина перед мужем, который уже не знал, чем бы занять скучающую и от скуки докучающую ему красавицу жену. Если бы можно было в те времена учить девочек красиво одеваться и изящно двигаться (то, чем позже занялись многочисленные модельные агентства), Нина, наверное, еще согласилась бы на такую работу, но ничто другое ее не соблазняло. После того как они разошлись, Нина все еще продолжала тянуть деньги из мужа, и тогда Вилен с огромным трудом пристроил ее в дамский журнал вести рубрику о моде. Чем она с тех пор и занималась, сменив уже несколько изданий, но сохранив свой «стиль» – беззастенчивое заимствование материала из аналогичных зарубежных журналов.

Работой своей Нина неизменно была недовольна – не столько даже ее содержанием, сколько самим фактом, что ей, в ее-то годы, все еще надо трудиться, потому что на одну пенсию не проживешь. И периодически, когда становилось особенно тошно, Нина принималась доставать бывшего мужа. С ее точки зрения, он был кругом виноват перед ней – взял ее юной, цветущей и обожаемой многими, превратил в скучную домохозяйку, понятное дело, сам от нее устал и бросил; а возраст у нее уже был не тот, кому она теперь нужна? Мужикам ведь лишь бы мордашка помоложе да фигурка упругая, а на богатый внутренний мир плевать. А теперь – что ей делать? Кроме него, никого близкого не осталось, случись чего, и помочь некому. Вот, светильник в коридоре сломался…

Кстати, в том, что он действительно сломался, у Меркулова не было сомнений. Нина никогда не обманывала мужчин, она лишь умело использовала предоставленные жизнью возможности. Ну, а ему не оставалось ничего другого, кроме как откликнуться на ее зов. Вилен включил навигатор, прикинул, как изменить маршрут, и поехал к бывшей жене. По дороге он вспоминал сегодняшний рассказ Тамары и пытался представить себе, что же за человек была эта маленькая, но такая сильная девочка по имени Оля…

Глава одиннадцатая

На новом месте

Осмотревшись в комнате повнимательнее, Оля начала раскладывать вещи. Перед отъездом мама тщательно проинструктировала ее на все случаи жизни: «Набери побольше газет и застели ими все ящики и полки. Кто знает, что в чужом доме хранилось и кто до тебя там жил… А так будешь уверена, что твои вещи останутся чистыми. На матрац обязательно стели шерстяное одеяло, а потом уже простыню – вдруг сырой, застудишь почки, не дай бог. Приедешь – сразу позвони, как устроилась, мы ведь за тебя переживаем! Пока не позвонишь, места себе не найду, так и знай!»

Оля слушала ее, кивала, а сама тайком закатывала глаза и корчила гримаски. Обилие советов и рекомендаций по каждому пустяку уже начинало раздражать. Ну что она – маленькая, сама не разберется? Конечно, Оля отлично понимала, что все эти многочасовые инструкции вызваны исключительно любовью, заботой и тревогой мамы, папы и бабушки за единственную дочь и внучку, которая впервые за двадцать два года одна покидала родительский дом так надолго. В глубине души ей и самой было не по себе. Мало ли что, все-таки одна в другом городе… Конечно, Москва не была для нее ни абсолютно чужой, ни совершенно незнакомой: связи между «двумя столицами» всегда были очень сильны, особенно это касалось интеллигенции. У ее родителей были в Москве и друзья, и родственники, Оля с папой и мамой неоднократно приезжала к ним, чтобы посмотреть город, побывать на концертах, в театрах, в музеях. Москва ей нравилась, хотя и казалась какой-то слишком простецкой, слишком суматошной и суетливой и, пожалуй, несколько провинциальной – по сравнению с ее величественным, благородным, полным достоинства родным городом. И когда представилась возможность пройти стажировку в столице, Оля обрадовалась.

Эта поездка в Москву была ее первым решительным шагом в жизни, первой попыткой самостоятельности. До этого родные, мама, бабушка и в первую очередь папа, всегда опекали ее, заботились, оберегали от жизненных трудностей. Но когда из столицы пришло подтверждение стажировки, Оля решительно заявила: «Хватит! Я уже взрослая и сама знаю, что и как мне делать!» Она могла бы поселиться у московской родни или друзей родителей, но сочла, что будет гораздо лучше и «по-взрослому» снять комнату. Денег, правда, дал папа, но что тут поделаешь – сама она пока не зарабатывала столько, чтобы полностью обеспечивать себя и тем более снимать жилье.

Конечно, было страшно – ехать в другой огромный город, в непривычную обстановку, к незнакомым людям. Страшно делать шаг в неизвестность. От неизвестности кружилась голова, это было пугающее чувство и в то же время приятное. Оля поняла, насколько все-таки зависит от своего окружения. Нет рядом близких – и уже ощущаешь себя по-другому. Даже более того – она чувствовала себя другой. И ей было интересно открывать в себе этого человека, узнавать себя. Конечно, не вылетев из родительского гнезда, птицей не станешь. Но как же волнующ этот полет над бездной, полет души, лишенной привычных опор!..

У нее были хорошие родители, любящие, заботливые. Но, как у всех взрослых людей, у них была своя собственная жизненная позиция. И, не думая о том, изменился ли мир, актуальны ли их привычки и стереотипы или уже нет, они стремились привить свои суждения единственной дочке. Из лучших побуждений, разумеется. Выйдя из детского возраста, Оля обостренно и, возможно, преувеличенно стала чувствовать несоответствие между постулатами, которые всю жизнь внушали ей родители, и тем, что происходит в мире на самом деле. Обижаться на родителей, забивших ей голову чепухой, завернутой в обертку истинности и важности, Оля не стала. Они не виноваты, их самих так воспитывали. Передавая свой опыт и свои взгляды дочери, они отдавали лучшее, выражали заботу. Но у них не нашлось сил вовремя пересмотреть свои взгляды, перестроиться в соответствии с изменяющимся миром, быть открытыми новому, чтобы вовремя реагировать…

Искать съемное жилье в Москве оказалось не многим легче, чем в Санкт-Петербурге, где жилищный вопрос всегда был одним из самых больных, чуть не половина жителей города, особенно центра, ютились в коммуналках. Правда, Олину семью это не касалось, у них была отдельная большая квартира в добротном старом доме на Васильевском острове. И потому поисками пристанища для Оли семья занималась особенно тщательно – к плохим жилищным условиям девочка не привыкла. Подключили всех московских родственников и знакомых, искали, выбирали, отвергли несколько совсем уж неподходящих вариантов и в конце концов остановились на комнате в доме на Тверской. Сто рублей, конечно, недешево, за такие деньги можно и отдельную квартиру найти, но уже не в центре, подальше. А тут – прекрасное место, самый центр. Красная площадь, театры, музеи – все рядом. И в консерваторию пешком можно будет ходить. Пять, максимум десять минут по улице Огарева – и ты на месте.

«Может, даже и хорошо, что комната, – говорила мама, и по ее тону Оля понимала, что та уговаривает не столько ее или папу, сколько себя саму. – Ариадна сказала, что хозяйка – пожилая женщина, пенсионерка, одна в большой квартире. Наверное, ей одиноко, а значит, она будет только рада симпатичной интеллигентной жиличке. И приглядит за тобой, если, не дай бог, заболеешь, лекарств купит и врача вызовет. Может, и готовить будет, заботиться…»

Теперь, вспомнив эти оптимистические прогнозы, Оля только усмехнулась. Да уж, насчет хозяйки мама явно ошиблась. Заботы от этой грубой и неприятной женщины явно не дождешься. Хозяйка не понравилась девушке настолько, что, будь ее воля, она выбрала бы другое жилье. Но Оля понимала, что сделать это будет очень нелегко. Уж, во всяком случае, не сразу. Так что пока придется остаться здесь, а там будет видно.

Разбор вещей Оля начала со скрипки. Бережно уложила футляр на кровать и открыла крышку – проверить, все ли с инструментом в порядке. Собственно, волноваться было особенно не о чем, дороги всего ничего – одна ночь в комфортном купе пассажирского поезда. Но она все равно волновалась до тех пор, пока не убедилась, что драгоценный инструмент цел и невредим.

– Ну и как вы себя чувствуете, любезный Страдиварий? – поинтересовалась она.

Подобные разговоры со своими инструментами Оля вела постоянно. Еще в детстве, когда она только начала учиться играть на крошечной «восьмушке», она была уверена, что скрипка – живая. Думала, что когда все уходят из дома или ложатся спать, скрипка начинает жить собственной жизнью. Ходит в гости к куклам, плюшевому медвежонку Винни, слонику Дамбо и лошади Аделаиде, пьет с ними чай, ведет светские беседы и, возможно, даже время от времени радует своим звучанием, руководя балами и торжественными приемами. Детская скрипка Оли была важной дамой, и звали ее Сирень – в честь Феи Сирени из «Спящей красавицы», балета, музыка из которого тогда очень нравилась Оле. Были свои имена и у других ее более взрослых скрипок. А когда Оле подарили на день рождения страшно дорогой инструмент, привезенный папой с гастролей в Италии, она сразу поняла, что новая скрипка – мужчина. Характер у него непростой, по-итальянски ветреный, взрывной и непостоянный. То он весел, то плаксив, а временами и капризен. Тогда Оля решила, что назвать такой инструмент можно лишь Страдиварием и никак иначе. Начнет скрипка капризничать – Оля ее стыдит в шутку: «Страдиварий, как вам не стыдно? Вы молоды, а ведете себя как занудный старикашка. Ну-ка, возьмите себя в руки!» После ехидного замечания инструмент смущался и действительно становился послушнее.

Конечно, Страдиварий не был доволен переездом. Ему не понравилось, что его поселили в убогой комнатке, в которой впору жить горничной или садовнику, но никак не такому важному сеньору, как он. Не пришлась ему по душе и Москва. Тут, конечно, климат считается лучше, чем в туманном влажном Петербурге, но Страдиварий был итальянцем и жить не мог вдали от моря, не слыша криков чаек и не вдыхая напоенный влагой воздух. Однако инструмент не стал спорить со своей владелицей и выражать протест неожиданной фальшью и старческим дребезжанием. Как типичный итальянец, Страдиварий хоть и обладал вздорным характером, но неизменно пасовал перед нежностью женских рук.

Оля зажала скрипку подбородком, провела смычком по струнам и порадовалась тому, что звучание все еще отменное, инструмент не расстроился от переезда. Она сыграла гамму, потом начало одной из любимых мелодий – Пятого венгерского танца Брамса, и только после этого вспомнила, что обещала грубой хозяйке не играть дома. Придется быть осмотрительнее. Но сейчас, когда хозяйка куда-то ушла – Оля слышала, как щелкнул замок на входной двери, – может быть, можно позволить себе немного помузицировать?

Оля поиграла еще немного и бережно убрала скрипку обратно в футляр. Придирчиво оглядела комнату – куда бы спрятать сокровище, где ему будет безопаснее? И не нашла ничего лучше, чем положить инструмент под кровать, на пачку оставшихся невостребованными газет.

– Пока полежи здесь, Страдиварий, – ласково попросила она. – Обещаю, что буду убирать в комнате каждый день, чтобы тебе было чисто. Ну, почти каждый день, ладно?

Оля решительно тряхнула волосами, стянутыми в хвост, и повернулась к кровати, под которой грустил Страдиварий.

– Ну, пока! Я ухожу, скоро меня не жди. Иду на Центральный телеграф звонить домой, потом в консерваторию, потом, если успею, заеду к тете Ариадне. А ты веди себя хорошо, не балуйся!

Чтобы не злить в первый же день хозяйку, Оля вернулась не поздно, еще до десяти. Она сильно устала, но была довольна, потому что успела сделать все запланированное на сегодня. Единственное, что огорчало, – это невозможность поиграть перед сном. Дома Оля всегда старалась хоть недолго, но пообщаться со Страдиварием. Но пока она будет жить в квартире этой женщины, от привычки играть перед сном, похоже, придется отказаться…

На следующее утро Олю разбудил громкий хлопок входной двери. Девушка посмотрела на свои часики, ночевавшие на пустой еще тумбочке, – без четверти шесть. Значит, это ушла хозяйка, вчера она предупредила, что уходит на работу к шести. Однако Оле так рано вставать еще было не нужно, поэтому она повернулась на другой бок и уснула вновь.

Второй раз Оля проснулась от звуков фортепьяно. В квартире кто-то играл, и играл прекрасно. Кто же? Вроде бы ей говорили, что ее хозяйка одинока, семьи у нее нет. Может быть, еще один жилец? Да, наверное… Сначала Оля немного обиделась, что за дискриминация такая, почему из двух жильцов-музыкантов одному позволяют играть, а другому – нет? Но потом в голову пришла мысль, что, быть может, второго жильца тоже держат в черном теле, потому он и играет в отсутствие хозяйки? Оля улыбнулась и прислушалась к доносящимся через стену звукам фортепиано, пытаясь понять, что же это играют, чью музыку, какого композитора? Нет, незнакомое. Это что-то новое, но потрясающе красивое. И к тому же такое чувство, что мелодию, похоже, сочиняют по ходу исполнения. Именно сочиняют, а не разучивают – музыкант такие вещи ни за что не спутает. Невидимый композитор проигрывал один и тот же отрывок, потом останавливался и начинал заново, потом снова останавливался, меняя что-то в конце фразы. И вот, да, вот сейчас получилось! И он возвращается и играет весь кусок целиком. Здорово! Чудесная мелодия, она бы и сама с удовольствием ее сыграла…

Это была удивительная музыка – музыка, льющаяся из души, открытой потоку жизни. Оля, как ни старалась, не могла войти в такое состояние… Как назвать-то его? Может, синтезом свободы и опыта? Детское бескрайнее и безграничное творчество, облагороженное мастерством взрослого. Только окончив консерваторию, Оля поняла, что овладение мастерством имеет и свои отрицательные стороны: чем лучше оттачивается техника, тем меньше творчества остается в игре. Как будто вместо того, чтобы создавать мастеров, высшее учебное заведение штампует ремесленников. Но – Оля понимала и это – вина лежала не на системе образования и не на преподавателях. Студенты тоже были в этом виноваты. Обучаясь, они теряли что-то важное, теряли легкость и непосредственность – и ничего не делали для того, чтобы этого избежать. А в музыке, которая сейчас звучала за стеной, мастерство и естественность находились в полной гармонии… Эх, где бы ей, Оле, взять такую внутреннюю свободу, чтобы ни техника, ни воспитание не убивали тонкий росток творчества, импровизации? Сколько раз она чувствовала на себе, как мешает техника Творчеству… Пока Оля не думала о том, как она играет, то игралось легко. Скрипка вторила шуму ветра за окном и каплям, падающим с веток деревьев после дождя. Скрипка была в резонансе с весенними птицами и весенним солнцем, выпустившем свору своих детей – солнечных зайцев – играть в догонялки, сверкая в лужах на асфальте, отражаясь от оконных стекол, слепя глаза. Скрипка была в резонансе с городом, его шумом, его надеждами, его отчаяньем. В какие-то минуты ее скрипка звучала так, как сама жизнь. А потом в дело вмешалась техника, напомнила о постановке рук, правильном дыхании, непослушных от холода пальцах. И волшебство сминалось, скукоживалось, смущалось, как шаловливые дети, затихшие под грозным взглядом классной дамы, профессиональной старой девы, возле которой цветы вяли даже в горшках…

Обо всем этом думала Оля, слушая звучащую за стеной музыку. Было такое чувство, что кто-то прочел ее мысли, выразил их в мелодии и, может быть, даже сможет подсказать ответы на все вопросы, которые так мучают ее…

Оля взяла листок нотной бумаги и записала ноты повторяющихся музыкальных фраз. Затем надела брючки и майку, в которых привыкла ходить дома, быстро причесалась, вышла на кухню, затем в холл и поняла, что музыка звучит из гостиной. Остановилась, послушала, покачала головой от восхищения. Да, это явно играет мастер, профессионал высокого класса, возможно, знаменитость… Пока Оля умывалась и чистила зубы, фортепиано еще звучало, но когда она покинула ванную, в квартире уже стало тихо. Интересно, выйдет ли маэстро из своей комнаты? Ей очень хотелось его увидеть. Она почему-то была уверена, что это мужчина. И, скорее всего, пожилой. И дома он наверняка ходит в длинном бархатном халате, бордовом или темно-синем, с кистями на поясе и со стегаными шелковыми отворотами. Да, наверняка он уже в годах, но такой красивый, импозантный, седовласый… Чем-то похожий на ее отца, дирижера симфонического оркестра, или знаменитого скрипача, в которого Оля была… Ну, не то чтобы влюблена, а скорее преклонялась перед ним.

Но маэстро не появлялся, и огорченная Оля отправилась на кухню. Дома завтрак для нее всегда готовила мама, а здесь все нужно было сделать самой. Но Оля поклялась сама себе, что справится. Прекрасно сама пожарит себе яичницу из яиц, которые вчера купила, и не забудет положить масла на сковородку, и яичница у нее не подгорит, но и не останется полужидкой и склизкой.

Она открыла холодильник и встала на цыпочки, чтобы достать с самой высокой полки, выделенной ей вредной хозяйкой, два яйца и пакет молока. Взяла привезенную из дома чашку, сполоснула, оглянулась в поисках ножниц и, не найдя их, срезала верхушку пирамидки ножом, ухитрившись при этом не порезаться.

И в это время за спиной послышались шаги. Оля обернулась, и молоко выпало у нее из рук. Пакет ударился об пол, белая жидкость разлилась большой лужей, но Оля сначала даже не заметила этого.

Напротив нее стоял… Кто? Мужчина? Или юноша? Или старик? Это было какое-то очень странное, непонятное существо, которое смотрело на нее вытаращенными глазами. Бывают мужчины, которые не бреются, потому что как-то не растет у них ничего на лице, вот он, видно, был таким же. Так, понемножку, то там, то здесь на щеках и подбородке торчали кустики тусклых волос. Одет он был в застиранные и протертые до дыр в коленях тренировочные штаны, выцветшая футболка была коротка и открывала кусочек живота с волосиками на пупке. Тонкие и какие-то неправильные руки, локти точно выставлены вперед. И очень худой.

Он выглядел не только странно, но и дико, даже страшновато, и Оля завизжала. Но незнакомец, оказывается, тоже испугался ее. Он бросился в коридор, а Оля метнулась в свою комнату. Когда она все-таки решилась снова заглянуть в кухню, там уже никого не было. Оля подобрала упавший пакет, перелила то, что в нем осталось, в свою чашку, с трудом отыскала тряпку и тщательно вымыла забрызганные молоком пол, стены и кухонные шкафчики. Есть после встречи со странным существом как-то расхотелось, поэтому она выпила молоко, вернула яйца в холодильник и ушла к себе в комнату. Переодевшись, она поспешила уйти из квартиры по своим делам, прихватив с собой скрипку и папку с нотами.

Вернувшись вечером, Оля встретила на кухне хозяйку и спросила:

– А кто тут еще в квартире живет? Я даже испугалась, когда он вышел…

Хозяйка, жарившая картошку на сале, повернулась к ней и скривилась так, точно откусила лимон.

– А, забыла тебе сказать… Это Антоха, дебил, племянничек мой полоумный. Ты на него внимания не обращай. Он хоть и дурной совсем, но безобидный.

Понятно. Оля и сама подумала нечто похожее, когда увидела этого странного человека. В душе шевельнулось неприятное чувство, смесь жалости и тревоги. С одной стороны, было жаль больного, с другой – страшновато находиться в квартире, где есть психически нездоровый человек. Мало ли чего можно от него ожидать…

Но у нее оставался еще один вопрос, который не терпелось разрешить.

– Зоя Александровна, а кроме вас с племянником, кто еще живет в квартире?

– А тебе какое дело? – хозяйка подняла глаза от сковородки и подозрительно взглянула на жиличку.

– Просто интересно.

– Что это тебе интересно?

– Кто так потрясающе играет. И, кажется даже, сочиняет музыку…

– Что ты еще несешь за хрень, какую музыку? – Зоя даже перестала помешивать свою картошку.

Оля поморщилась – ну что у этой женщины за манеры? Какая грубая, даже разговаривать с ней неприятно! Но узнать о таинственном композиторе очень хотелось, и потому она все-таки объяснила:

– Сегодня утром я слышала, как кто-то играл на фортепьяно. И великолепно играл, просто как бог…

Лицо хозяйки исказила злобная гримаса.

– Ах, так он играет! Вот оно что… Хм, интересно, откуда эта сволочь ключ взяла…

– Что? – Оля не поняла, о чем говорила эта женщина.

– Да ничего! – рявкнула хозяйка и со стуком швырнула грязную ложку прямо на стол, надо признать, тоже отнюдь не сверкавший чистотой. Увидев, что жиличка все еще стоит рядом и выжидательно смотрит на нее, буркнула:

– Никого тут больше нет. Я и он. Ну, ты вот теперь еще.

– Так это он так играет? – совершенно изумилась Оля. – С ума сойти! А вы говорите – дебил… Разве такое бывает? А что с ним – шизофрения, да?

– Да тебе-то что до этого? Не лезь не в свое дело! – Зоя повысила голос, но потом взяла себя в руки, видно, испугалась, что жиличка обидится на грубость, надумает съехать и потребует свои деньги назад. – Дебил он, я ж тебе говорю, – продолжила она уже более сдержанно. – С детства такой. Вот и мучаюсь с ним… Родители-то его умерли, остался на моих руках. А его ведь не прокормишь, ты не смотри, что он такой худой… Пенсий не хватает, работать приходится и еще вот комнату сдавать – а все для того, чтобы ухаживать за ним…

В свои двадцать два года Оля Воскресенская совсем еще не обладала большим жизненным опытом, позволяющим хорошо разбираться в людях. Однако сейчас она сразу поняла, что эта женщина, с первого взгляда так не понравившаяся ей, говорит неправду. Что-то уж очень не похож был этот странный юноша на человека, о котором заботятся. Скорее он смахивал на голодного оборванца. А еще – на жалкую, запуганную и загнанную зверушку. И никак не укладывалось в голове, что этот человек мог играть, а возможно, даже и сочинять, такую музыку…

Поев, Оля очень тщательно убрала за собой, вернулась в свою комнату, достала книгу и села читать. Однако сосредоточиться было непросто, потому что за стеной не просто работал, а буквально орал телевизор. Девушке это и мешало, и раздражало. У них дома никогда не включали телевизор так громко. Да и латиноамериканских сериалов никто не смотрел. Пойти, что ли, попросить сделать потише? Внезапно за стеной стало еще более шумно. Послышались крики Зои, а следом за ними странные звуки, смысла которых домашняя девочка из интеллигентной семьи даже сначала не поняла. Только потом сообразила, что это удары – очевидно, ремня о человеческое тело.

– Верни ключ, сука! – орала Зоя. – Где ты его взял? Сволочь! Верни сейчас же, а то убью, на хрен!

Онемев от ужаса, Оля сжалась в комочек и обхватила себя за плечи, чувствуя, что ее колотит мелкая дрожь. Какой кошмар!.. Эта ужасная женщина избивает своего больного племянника… А он, судя по всему, и не сопротивляется, только скулит, как щенок. Что делать? Наверное, надо вызвать милицию… Но телефон был где-то там, в комнатах, и выйти к нему значило самой попасть под удар. Оля, которую никогда в жизни никто не бил, просто побоялась это сделать. И осталась в своей комнате, еще сильнее сжавшись, закрыла голову руками и только повторяла про себя: «Господи, господи… Зачем я поселилась в этой квартире? Надо бежать, бежать отсюда как можно скорее…»

К счастью, шум побоев вскоре прекратился. То ли Зоя устала, то ли несчастный больной, как его, Антон, кажется, куда-то спрятался от нее, потому что она еще какое-то время орала: «Выйди оттуда! Выйди, я кому сказала!» Но он, очевидно, не выходил, и тогда хозяйка, судя по звукам, переместилась в другую комнату. А совершенно растерявшаяся Оля так и не могла решить, что ей делать.

Может, сбежать? Прочь из этого дома, как можно дальше от этой ужасной женщины… Но уже поздний вечер, на улице темно, а все московские знакомые и родственники живут далеко, пока до них доберешься, будет уже совсем ночь, страшно… Видимо, придется все-таки переждать до утра.

До ночи Оля тихо просидела у себя, боясь даже нос высунуть из комнаты за кухней. Только глубоко за полночь, когда уже была окончательно уверена, что хозяйка спит, решилась быстренько выскочить в туалет и тут же со всех ног обратно. Закрыла дверь, на всякий случай придвинула к ней тумбочку, водрузила на нее стулья. От страха она даже не осознавала, как смешна ее наивная попытка забаррикадироваться, но все равно почувствовала себя в относительной безопасности. Оля легла на кровать, не раздеваясь и не разбирая постели, но о сне не было и речи. Что же ей теперь делать? Конечно же, завтра, прямо с утра, едва за хозяйкой закроется дверь, она тут же возьмет свои вещи и поедет к Бельским или к тете Ариадне… Вот только как быть с деньгами? Ведь пропадет целых триста рублей, огромная сумма… Денег хозяйка не вернет, в этом можно и не сомневаться. Заявить на нее в милицию? Бесполезно. Ничем не докажешь. Никаких документов Оля не подписывала, и свидетелей того, как она расплачивалась с Зоей, тоже нет. А ведь мама говорила, что с хозяйки обязательно нужно взять расписку… Но Оля просто не решилась, постеснялась об этом попросить.

Впрочем, дело было даже не в деньгах. Триста рублей, конечно, очень большая сумма, но семья у нее не бедствует. Можно позвонить папе, рассказать все как есть, он поймет и пришлет еще денег… Но Олю не покидали мысли об этом странном человеке, Антоне. В голове не укладывалось, как можно, будучи психически больным, так виртуозно играть и, похоже, даже самому сочинять музыку? Может, хозяйка врет и никакой он не сумасшедший? Выглядит он ужасно, но мало ли… Может, он нормальный, но ему специально поставили диагноз «шизофрения», обкололи, может быть, даже запихнули в психушку, как это делали с диссидентами? Сейчас в прогрессивных газетах и журналах об этом много пишут…

Но как она его била, какой же это ужас… Что же он не борется с ней, не пытается защититься, дать отпор? Даже такой худой и истощенный, он сильнее Зои. И все же терпит ее издевательства. Почему? Почему не уедет от тетки? Негде больше жить? Но всегда же можно найти выход. Поселиться у друзей, устроиться на работу с общежитием. Почему он этого не делает? Может, и правда ненормальный, совсем не приспособленный к жизни? Или все-таки дело в чем-то другом? В том, что эта мерзкая тетка чем-то держит его здесь, запугивает, шантажирует… Что, если во всем этом есть какая-то тайна?

Страх Оли постепенно прошел, уступив место любопытству и сочувствию. Теперь она думала уже не о том, чем грозит ужасное соседство с хабалкой ей самой, а о том, как разобраться в ситуации и помочь несчастному Антону. Как бы поговорить с ним? Может, удастся узнать, что же происходит на самом деле? Интересно, насколько он вменяем, способен ли полноценно общаться, понимать собеседника, адекватно воспринимать то, что происходит вокруг него? Или он полностью погружен в свой мир, где нет привычной нам реальности, а существует только музыка? Если так, то это очень печально… Но в любом случае это никак не оправдывает злобную тетку. Что бы больной человек ни сделал, как бы ни провинился, это все равно не повод его избивать! А значит, ему надо как-то помочь…

Любимый Олин Учитель (даже думая о нем, она мысленно ставила заглавную букву в начале слова) всегда говорил, что нет худшего порока, чем равнодушие. И цитировал кого-то из классиков, утверждавшего, что только с молчаливого согласия равнодушных происходят самые ужасные преступления в мире. Оля не хотела быть такой вот равнодушной. И понимала, что если сейчас не вмешается в ужасную ситуацию, оставит все как есть, отстранится от того, что ее пугает, сбежит, то уже и на ней будет лежать ответственность за то, что происходит с Антоном. С человеком, который играет такую чудесную музыку.

Всю ночь она проворочалась, уснула только под утро, проспала всего несколько часов и, проснувшись, еще долго лежала и слушала, что происходит в квартире. Вроде бы кто-то ходит… Да, вот стукнула дверь. Потом послышался шум спускаемой воды в унитазе. Это, наверное, Зоя собирается на работу… Вот она вошла в кухню, гремит кастрюлями, наливает воду в чайник, звякает посудой… Выходить из комнаты и встречаться с хозяйкой Оле совершенно не хотелось, и она осталась в постели, только держала ушки на макушке.

Господи, как же долго это тянется! Ну сколько же можно есть, когда ж она уйдет из кухни, наконец?! Казалось, пока Зоя приготовила себе еду, позавтракала и убрала со стола, прошла целая вечность. Наконец, шум на кухне стих, и Оля снова замерла в ожидании – что дальше? Останется Зоя или уйдет? Кажется, снова шаги? Теперь уже подальше, видимо, в прихожей. Неужели одевается? Да, точно. Звякнули ключи, хлопнула входная дверь. Ну, слава тебе, господи!

Оля тут же вскочила, торопливо отодвинула свою баррикаду, потом стала одеваться. Она ждала, что после ухода хозяйки из гостиной снова зазвучит музыка, но там за закрытой дверью почему-то было тихо. Оля умылась, причесалась, привела себя в порядок. Но музыки все еще не было слышно. Некоторое время Оля походила взад и вперед по коридору, потом решилась и постучала в дверь гостиной. Тишина – только сердце от волнения выпрыгивает из груди.

– Антон, извините, пожалуйста… – она сама не знала, что сказать. А вдруг он действительно настолько болен, что не понимает слов? Оля не слишком-то разбиралась в психиатрии и понятия не имела, как общаться с такими людьми.

Из-за двери все еще не доносилось ни звука. Может, его и нет, может, он тоже ушел?

– Меня зовут Оля, я у вашей… м-м-м… тети комнату снимаю, – уже особенно не надеясь на успех, продолжала девушка. – Я слышала, как вы вчера играли… Это великолепно, просто слов нет! Знаете, я тоже имею отношение к музыке, я скрипачка, приехала на стажировку в консервато…

Вдруг дверь открылась, и она вновь увидела этого странного человека.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Он был одет во все то же старое тряпье, но теперь Оля успела разглядеть, что вещи эти хоть и дырявые и вылинявшие до белесости, но чистые. А сам Антон явно молод, гораздо моложе, чем ей показалось сначала. Скорее всего, ее ровесник. И взгляд его не назовешь совсем уж безумным, скорее это серьезный, осмысленный взгляд человека с незаурядным и богатым внутренним миром. Только очень несчастного человека, на долю которого выпало незаслуженно много страданий.

Пауза затянулась, Оля почувствовала себя неловко – Антон рассматривал ее с таким любопытством и, пожалуй, даже с восхищением, точно она была диковинной райской птицей или картиной известного живописца. И чтобы преодолеть смущение, Оля решительно произнесла:

– Можно я войду?

* * *

Нина Васильевна встретила бывшего мужа, как говорится, при полном параде. Уложила волосы, облачилась в шелковый восточный халат-кимоно – алый, с драконами. За все годы совместной, а позже и раздельной жизни Меркулов хорошо изучил характер своей супруги. Увидев Нину, сразу насторожился: с чего это она так прифрантилась? Никак деньги начнет выпрашивать? Впрочем, лучше уж откупиться от нее, чем слушать бесконечные жалобы и упреки. Во всем, что бы ни происходило с Ниной, будь то неполадки со здоровьем, проблемы на работе или невозможность купить понравившуюся вещь, виноват оказывался бывший супруг. Вилен уже привык к своей роли, но никак нельзя сказать, чтобы его это устраивало.

– Ниночка, только я сразу должен предупредить: времени у меня немного, долго засиживаться не могу. Завтра должен встать еще раньше обычного, работы очень много. – Меркулов разулся, стараясь не смотреть на бывшую жену, все еще красивую, но, к счастью, уже не привлекавшую его.

– Много работы – это счастье, – вздохнула Нина. – Устаешь, конечно. Зато чувствуешь себя нужным, востребованным.

И сама нагнулась, чтобы подать ему тапочки.

«Что это с ней? Как-то и не похоже на Нину… Не иначе что-то затеяла», – подумал Меркулов, ставя ботинки около высокого лакированного гардероба, очень удачно вписавшегося в прихожей у полукруглой арки и не загораживавшего проход в коридор. Вся обстановка этой квартиры была приобретена им.

– Ну, Ниночка, о чем ты снова грустишь? – бодро проговорил Вилен. – Ты пишешь интересные статьи, которые наверняка многим полезны. У тебя ведь прекрасный вкус…

– Да, – горько воскликнула Нина. – Мои статьи очень полезны – менеджеру рекламного отдела! Он под них рекламу выбивает у фирм, торгующих косметикой, нижним бельем и прочей женской чепухой. Но с каждым годом получить рекламу становится все труднее и труднее. А перестанут нам давать рекламу – так уволят меня к чертям.

– Но если у них не будет интересных статей, одна реклама – кто будет читать их журнал? – удивился Меркулов.

– А им не нужны читатели, им нужны только рекламодатели, – вздохнула Нина. – Вот тиражи и падают. Журнал у нас, прямо скажем, не из популярных, третий сорт, но я и за это место зубами держусь. Выгонят меня – куда я денусь в моем-то возрасте? Никуда не возьмут. Недавно созванивалась с бывшей коллегой, она девчонка совсем, всего сорок три – и то никуда устроиться не может. Стара, видите ли. Везде коллектив молодой, до тридцати пяти, а то и до тридцати. А нас, стало быть, уже пора на помойку…

Меркулов в ответ только молча развел руками – уж тут он никак ничем помочь не мог.

– Но что это я тебя своими проблемами загружаю, – спохватилась вдруг Нина. – Пойдем в кухню, пока будем электрика ждать, я тебя хоть чаем угощу. А может быть, ты есть хочешь?

– Спасибо, но я пообедал в городе, – отвечал Вилен, недоумевая про себя, что это его бывшая вдруг сделалась такой внимательной и заботливой.

– И где же? – подозрительно осведомилась Нина.

– В закусочной, – тут же нашелся он. Не говорить же, что они ели в ресторане с Тамарой! Про других женщин при бывшей супруге вообще не стоило упоминать, да и про рестораны распространяться было все же некрасиво, ведь Нина на свою зарплату не могла их себе позволить.

К счастью, электрик пришел довольно скоро, чем спас Вилена от необходимости торчать в Нининой квартире, напряженно ожидая, что ей на этот раз взбредет в голову. Все это время Нина была необычайно приятна в общении и даже не намекала на финансовые затруднения. Но вместо того, чтобы обрадоваться, что бывшая супруга почему-то прекратила портить ему нервы, Меркулов насторожился. Что замышляет эта женщина? Тут ведь явно что-то не так…

Приняв работу у электрика, он хотел тут же откланяться, но Нина задержала его.

– Постой, Вилен, нам еще надо поговорить о самом важном.

– О чем же?

– Да о юбилее, конечно! Осталось меньше двух недель.

– Что еще за юбилей? – Он действительно не сразу понял, о чем речь.

– Господи боже! Да твое семидесятилетие! Ты что, не помнишь о нем?

– Да, честно сказать, не думал, – признался он. – И совершенно не собирался его праздновать.

– Ну как же так? – она сделала вид, что очень удивилась, хотя, столько лет прожив с ним, могла бы и запомнить, что Меркулов уже давно не любил ни свои дни рождения, ни многолюдные шумные сборища. – Обязательно нужно позвать всех знакомых. Сейчас еще лето, тепло, и твой загородный дом – просто идеальное место для приемов. Я не говорю, что ты должен созвать пол-Москвы, но хотя бы самых близких пригласить надо, человек пятнадцать-двадцать.

– Но, Ниночка, я…

Однако бывшая супруга не дала ему договорить.

– Вилеша, уже не может быть никаких «но»! Я уже звонила и Алексу, и Марковым, и Зиночке с… Все время забываю, как зовут ее нового мужа. Все уже в курсе, все ждут. Наверное, уже подарки купили. Будет просто неудобно отказаться…

– Нина, я не хочу ничего справлять! – все еще пытался сопротивляться он.

– Вот вечно ты так! – Ее лицо приняло настолько обиженное выражение, что казалось, будто она вот-вот расплачется. – Я так жду этого дня! У меня ведь так мало в жизни радостей, так мало интересных событий! А ты хочешь лишить меня последнего удовольствия…

Это, конечно, был запрещенный прием, удар ниже пояса. Но теперь Меркулов при всем желании не мог сказать «нет».

– Ладно, – обреченно вздохнул Вилен. – Будь по-твоему. Справлю я этот проклятый юбилей. И очень надеюсь, что до следующего уже не доживу.

– Ну и чудесно. – Нина сделала вид, что не услышала его последних слов. – Тогда я заеду к тебе в выходные, мы обсудим меню и все прочее… И ты, конечно же, поможешь мне с платьем? А то я совершенно пообносилась и мне абсолютно нечего надеть на столь важное мероприятие.

– Хорошо, – кивнул Меркулов, торопливо поднимаясь на ноги. – Сделаем все, как ты хочешь. Но сейчас мне пора.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось покинуть эту квартиру, вдруг показавшуюся такой неуютной и душной. Хотелось поскорее сесть за руль и уехать подальше от этого дома. Мчаться по вечерней трассе и вспоминать продолжение истории Антона, все, что рассказала ему сегодня Тамара. Его Тамара, которая была так восхитительно не похожа на Нину…

Глава двенадцатая

Чудное мгновение

Вот уж чего-чего, но визита девушки Антон совершенно не ожидал, хотя и думал вторые сутки только о ней. Он слышал, как вчера позвонили в дверь. Каждый раз, когда раздавался звонок, Антон надеялся, что это вернулся домой Андрей, а значит, его страдания наконец-то прекратятся. Но ожидания не оправдывались. Звонящие оказывались кем угодно, только не Андреем. Приходили Зоины хахали или приятельницы, являлись по вызову слесари из ЖЭКа, иногда прорывались к квартире, обманув консьержку, сектанты, призывающие срочно спасать душу, пока не грянул Конец Света, или торговые агенты, солидно именовавшие себя дилерами, коммивояжерами или менеджерами известных фирм и очень ловко втюхивавшие доверчивым людям за огромные деньги какую-нибудь дрянь под видом эксклюзива.

Последние полгода, когда Зоя надумала сдавать комнату, звонки в дверь стали раздаваться особенно часто. Сначала это даже обрадовало Антона, в душе мелькнула робкая надежда, что посторонний человек в квартире заставит тетку хоть немного присмиреть. И так действительно было, когда у них поселился щедрый кавказец, который хоть и не считал Антона полноценным человеком, но хотя бы подкармливал его. При нем Зоя действительно не набрасывалась на племянника, но это ничего не меняло, потому что дома кавказец бывал редко. Так что вскоре Антон понял: даже если все комнаты их квартиры заполнятся жильцами, его положение от этого не улучшится. Все равно он заложник обстоятельств, безвольный пленник этой ведьмы – своей тетки. И дело уже даже не в том, что у него нет ключа, чтобы выйти из дома. Можно было бы попросить ключ у жильца, наврав, что потерял свой, и сбежать куда-нибудь подальше, где тетка не смогла бы его найти. Но что он будет делать, когда убежит? Где жить, на что жить, чем питаться? Он и раньше не мог обходиться без помощи других людей, а сейчас совершенно отвык от самостоятельности. Мысль о том, чтобы самому выйти на улицу, пугала его. Антону казалось, что все люди сразу начнут на него смотреть и сразу догадаются, что он – всего-навсего дебил, сбежавший из дома от своей опекунши. Его тут же поймают и сдадут милиции, стражи порядка вернут тетке, а уж Зоя ему задаст…

И он снова притих за шкафом в ожидании звонка старшего брата. И в дверь звонили, но приходил все время кто-то другой, а не Андрей.

В этот раз не Андреем оказалась девушка, и, как всегда, Антон не мог простить ей это разочарование. Даже то, что у новой жилички был молодой и приятный голос, не оправдывало того, что она – не Андрей. Но зато когда она заиграла на скрипке…

Впервые услышав в квартире музыку, Антон сначала даже не понял, что происходит, так он отвык от звучания живых инструментов, которые слышал только в театре и на концертах в консерватории и Зале Чайковского, куда его в детстве часто водила бабушка. Но это было совсем другое, ведь там музыка звучала со сцены, в специально оборудованных залах, с особой акустикой… А тут скрипка играла рядом, совсем близко, за стеной. Временами ее звуки были резкими, визжащими, и Антон вздрагивал и морщился. Нет, это не исполнитель фальшивит, не похоже на фальшь – просто эта скрипка так звучит, такой инструмент. Но откуда же взялась живая скрипка? У тетки постоянно бубнил телевизор или орал, пока его не украли, магнитофон, изрыгая какие-то отвратительные эстрадные песенки, – но, разумеется, Зоя и классическая музыка (играли Брамса, его Антон сразу узнал) были вещами абсолютно несовместимыми. Может, это играют у соседей? Но тут Антона озарило – это же играет девушка! Неужели тетка, при ее-то ненависти к музыке, сдала жилье скрипачке?

И вдруг отчаянно, до холода и спазмов в животе, захотелось увидеть эту девушку со скрипкой. Антону она представлялась каким-то неземным существом, вроде принцессы или феи из сказки. Вот бы попробовать сыграть вместе с ней, дуэтом – она на скрипке, он на фортепиано. А может, она умеет и на фортепиано играть? Как он был бы рад послушать… Раньше Антон думал, что никогда в жизни не подпустит никакого другого человека к их семейному инструменту. За этим фортепиано играли бабушка и мама, клавиши хранят память о них… Однако если бы юная скрипачка попросила разрешения поиграть, ей он, пожалуй, позволил бы. Подумав так, Антон тут же горько усмехнулся. Да кто он такой, чтобы что-то кому-то позволять или не позволять? Жалкий забитый урод, которого все вокруг считают сумасшедшим. Никому и в голову не придет спрашивать у него разрешения на что-то… Но если раньше его, собственно, не очень волновало, что думают о нем другие люди, то теперь от мысли, что поселившаяся в их квартире скрипачка тоже не увидит в нем полноценную личность, становилось очень горько.

Встреча в кухне произошла случайно – он, как обычно, спал у себя за шкафом, а проснувшись, почему-то решил, что девушка тоже ушла рано, как и тетка. Облик ее поразил Антона, скрипачка оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. В фантазиях отчего-то виделась высокая, статная, исполненная достоинства взрослая красавица – а девочка, с которой он столкнулся на кухне, была гораздо меньше и моложе. На фею она совсем не походила, даже на принцессу не очень тянула, скорее напоминала воробушка. Было в ней что-то такое трогательное, умильное, от чего при взгляде на нее все время хотелось улыбаться, даже несмотря на то, что она очень старалась быть серьезной.

«Оля. Вот, значит, как ее зовут. Как маму, – пронеслось в голосе у Антона. – Интересно, сколько ей лет? Скорее всего, и двадцати нет. Она моя ровесница или даже младше…»

Вид у девушки был взволнованный, смущенный и виноватый. И она действительно выглядела совсем ребенком… И как на нее можно сердиться? Он и не сердился, хоть и понимал, что это именно она вчера по неосторожности выдала его Зое. Но понимал Антон и то, что Оля не виновата, она, скорее всего, даже не представляла, что в жизни возможно нечто подобное… А теперь она, видимо, пришла просить прощения, мнется, чувствует себя неловко. Может быть, и побаивается его, она же совсем ничего о нем не знает, вот и опасается, думает, мало ли чего можно ожидать от психа… И все же преодолела свой страх и пришла к нему. Ее поступок восхитил Антона, вызвал невольное уважение к ней. И в то же время облик девушки будил в душе совсем другие чувства – хотелось обнять ее, защитить, спрятать от всего плохого, жестокого, грязного, чего, оказывается, так много в жизни. Еще не так давно Антон этого всего не знал. И Оля – по ней сразу видно – не знает. И хорошо бы ей не знать этого вообще. То, что произошло накануне вечером… Оля не должна была столкнуться с этим. Злость, жестокость, грубость и боль – это не то, что можно показывать таким девушкам. Они должны жить совсем в ином мире, где царят свет, красота и музыка. Тогда, в кухне, Антон видел Олю только мельком, поспешил скрыться, поняв, что испугал гостью, и не успел ее как следует разглядеть. Но теперь она стояла перед ним, освещенная ярким осенним солнцем, бьющим из незашторенного окна, и Антон понял, что она как-то особенно трогательно красива. Казалось, еще чуть-чуть – и он услышит звучащую в ней музыку, как это было с ним раньше.

– Антон, а не могли бы вы… сыграть что-нибудь? – запинаясь, попросила вдруг Оля.

Он покачал головой и потупил взгляд.

– Ну, пожалуйста… Я вас очень прошу!

– Нет. Извините, но я не могу, – голос его прозвучал как-то неуверенно, с хрипотцой. Так бывает, например, у больных ангиной, которые из-за больного горла вынуждены были долгое время молчать. Впрочем, чему тут удивляться, подумал Антон – он так редко говорит с кем-то… Странно, что он вообще не разучился говорить по-человечески.

– Вы не хотите играть для меня, да? – совсем огорчилась она.

– Что вы! – тут же возразил Антон, который и не понимал даже, как это может не хотеться играть. – Дело совсем не в этом! Просто…

Он не договорил, только отступил от двери, пропуская Олю в комнату, чтобы она своими глазами увидела его инструмент. Точнее, замок на крышке, дужки которого грубо и безжалостно врезались в лакированное дерево и жестоко уродовали это чудесное антикварное фортепиано с инкрустациями и канделябрами в виде резных женских фигур.

Вчера Зоя отобрала у Антона ключ, и это означало, что он снова лишился самого дорогого и важного в своей жизни, и быть может навсегда. Однако вместо того, чтобы поддаться отчаянью, смириться, уйти в себя, Антон еще вчера ощутил, что наполняется какой-то непонятной мрачной решимостью. Решимостью на что? Этого он еще не знал.

Он мог смириться с тем, что тетка издевается над ним, но позволить ей издеваться над другими не хотел. Все-таки Антон чувствовал себя настоящим хозяином этого дома и чувствовал, что ответственен за то, что происходит. Ответственен в том числе и за гостью, эту милую девочку Олю. Что, если Зое взбредет в голову обидеть и ее? Оля выглядела такой робкой и беззащитной, вряд ли она сможет за себя постоять… Нет уж, пусть уже тетка делает с ним что хочет, но не смеет трогать Олю!

Хотя… Что он сделает, если…

Когда Зоя набрасывается на него, его охватывает странное оцепенение. Леденящий ужас сковывает все тело, не давая пошевелиться, заставляя сжиматься в комок, все чувства вдруг сливаются в единое омерзительно-холодное ощущение страха и боли. Почему так происходит? Как совладать с этой слабостью, не позволяющей ему защититься от Зои? Антон не знал…

Раньше у него имелся единственный, но универсальный рецепт ото всего, что ему не нравилось, что расстраивало, пугало, что он не мог понять и принять. Решением всех проблем была музыка. Но с появлением в его жизни Зои все изменилось. И с чего она вообще так взъелась на него и его музыку? Антон часто задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Он пытался быть незаметным, сидеть у себя за шкафом тише воды ниже травы, чтобы не привлекать внимания тетки, не вызывать ее раздражения. Как долго он лелеял надежду, что Зоя не может быть всегда такой жестокой, что просто у нее такой период в жизни, она огорчена чем-то, но это пройдет, и с ней можно будет общаться как с нормальным человеком. Но время шло, а ее жестокость и злоба все не проходили. Похоже, ей доставляло удовольствие издеваться над ним, нравились его беззащитность и безответность. Антон понимал это умом, но никак не мог понять сердцем. Как можно так обращаться с родным человеком, который никогда не делал тебе ничего плохого?

Вчера, когда Зоя, включив на полную мощь телевизор, избила Антона и забрала ключ от пианино, он уже всерьез думал сбежать. Последнее время он все чаще возвращался к этой мысли. Пусть для других людей он дебил, сумасшедший и, увидев его на улице, его сразу упекут в психбольницу, как запугивала Зоя. Но временами ему казалось, что лучше уж больница со злыми санитарами и врачами, чем жизнь с Зоей. С утра Антон был готов попросить у Оли ключи, чтобы выбраться из квартиры, но сейчас ему пришла в голову мысль, что тетка, обнаружив его исчезновение, может наброситься на беззащитную маленькую Олю и выместить зло на ней – а этого никак нельзя было допустить.

Меж тем Оля вошла в комнату, посмотрела на пианино и перевела удивленный взгляд на Антона.

– А зачем вы запираете инструмент?

– Это не я… – вынужден был признаться юноша. – Это она. Запирает… От меня.

– Не понимаю. Почему, зачем?

– Чтобы я не играл. Это ей действует на нервы.

– Эта… Эта фашистка запрещает вам играть и бьет вас, если вы ее не слушаетесь? – догадалась Оля.

Антон молча кивнул.

– Да она!.. Да она просто… просто садистка какая-то! Это же жутко, бесчеловечно!

Оля смотрела на него круглыми глазами, похоже, до нее только сейчас дошел весь ужас ситуации. Получается, это она во всем виновата! Антон играл втайне от тетки, а Оля проболталась ей об этом – и за это Зоя избила племянника…

– Антон! – Она умоляюще сложила руки. – Простите меня, простите, пожалуйста! Я же не знала! Поверьте, мне и в голову не могло прийти, что она будет вас изби…

– Не беспокойтесь… – попросил он. – Вы ни в чем не виноваты… Оля. И не надо больше об этом говорить. Ключ вот только жалко, его пришлось отдать.

– Минутку… Кажется…

Оля быстро подошла к пианино, осмотрела замок и радостно воскликнула:

– Да, точно такой же!

– О чем вы? – не понял Антон.

– Хотите, я его открою? – предложила Оля.

– Что?!

– Это совсем несложно. Погодите минутку, я сейчас.

Она ненадолго исчезла, видимо, сбегала к себе в комнату, и тотчас вернулась с булавкой в руках.

– У моей бабушки на шкафчике такой же замок, – пояснила она, ковыряясь в замке. – А ключ она время от времени теряет, ну, старенькая, сами понимаете… Так нас сосед научил, дядя Саша, он слесарь… Оказывается, все эти замочки делаются по одному принципу, внутри почти одинаковые, и открыть их совсем не сложно. Нужен только подходящий крючок… Ну, вот и готово.

Она протянула ему открытый замок и булавку, изогнутую нужным образом.

– Это вам вместо ключа. Пользуйтесь на здоровье.

Антон совершенно растерялся. Он так обрадовался, что не знал, что сказать, просто не мог найти нужных слов, чтобы выразить свою благодарность. Только пробормотал еле слышно «спасибо» и склонился над замком, пытаясь самостоятельно справиться с ним, как это только что сделала Оля. Но руки дрожали от волнения и не слушались, ничего у него не получалось.

Оля, наблюдая за ним, улыбнулась. Антону вдруг стало неловко перед ней, досадно и страшно, что эта девушка сейчас начнет смеяться над его неуклюжестью. Но она не стала смеяться, а только взяла его руку в свою и со словами: «Нет, нет, не так! Вот так…» – показала, как нужно повернуть булавку. Руки у нее были нежные и теплые. От этого прикосновения у Антона закружилась голова и пробежала дрожь по всему телу. Он уже и не помнил, когда последний раз кто-то дотрагивался до него – не для того, чтобы причинить боль, а осторожно и ласково…

А потом они играли. Сначала классику, несколько самых любимых вещей Антона – он начинал, а Оля подсоединялась, и они играли вместе, в четыре руки. А затем девушка попросила:

– Антон, а та музыка, которую я слышала… Это ведь вы сами сочинили, да?

Он молча кивнул.

– А вы можете… Можете сыграть ее еще раз?

Юноша покачал головой:

– Вряд ли. Я почти не запоминаю своих мелодий. Они рождаются во мне и тут же улетают, вон, как листья за окном… Это как настроение, как сны, как мысли, которые приходят и уходят. Но я могу сыграть вам другое, то, что чувствую сейчас… Если хотите, конечно.

– Вы еще спрашиваете! Разумеется, хочу!..

И он стал играть свои впечатления от сегодняшнего дня. Свое безграничное отчаяние и полную душевную опустошенность, овладевшие им, когда он лишился ключа от фортепиано. Свои робкие и изначально обреченные на провал мысли о побеге. Внезапное появление Оли, точно солнечным лучом озарившее все вокруг. И свою безграничную радость и благодарность ей за то, что она вернула ему музыку…

Но как ни был Антон счастлив в это чудесное осеннее утро, как ни наслаждался он музыкой, доставлявшей ему сегодня особенное, совершенно невероятное удовольствие, он все же не забыл завести будильник. Был, как говорила бабушка Татьяна, уже научен горьким опытом. Когда Оля вздрогнула от резкого звонка будильника, безжалостно прервавшего их игру в самый неподходящий момент, и вопросительно посмотрела на Антона, тот объяснил:

– Десять часов. На сегодня, к сожалению, все. Играть больше нельзя. Она может вернуться с минуты на минуту. Может, конечно, и задержаться, даже до вечера. Бывает, что приходит совсем поздно… Но рисковать мы не будем.

И так как в это утро, после совместной игры, его чувство ответственности за девушку окончательно окрепло, он добавил:

– Знаете, Оля, вам лучше уйти к себе. Не нужно, чтобы она застала вас здесь, ничем хорошим это не закончится.

Оля торопливо вскочила, и Антон догадался, что после услышанной вчера сцены она боится Зою как огня. Он запер инструмент и спрятал булавку в кармане своих застиранных тренировочных штанов. Оля наблюдала за его действиями, и на ее губах играла заговорщицкая улыбка. Антон проводил ее до двери и попросил:

– Оля… Постойте, еще два слова.

Она остановилась, взглянула ожидающе.

– Спасибо вам, – произнес он, изо всех сил пытаясь скрыть свое смущение. – Вы… Вы даже не представляете, как много вы для меня сделали! Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Впервые за столько времени… – Замолчал, перевел дыхание и добавил: – Вы ведь еще придете, правда?

Последняя фраза прозвучала как-то совсем уж по-детски, Антону даже стало стыдно за нее. Но Оля ответила именно так, как ему хотелось.

– Конечно, приду, не сомневайтесь, – заверила она. – Завтра же утром, как только она уйдет на работу.

Оля снова осторожно дотронулась до его руки, и в это время оба услышали, что в замке входной двери поворачивается ключ. Девушка тотчас выбежала из комнаты – встречаться с хозяйкой у нее не было никакого желания. Антон закрыл за ней дверь и привычно метнулся к себе за шкаф.

«Все она врет, никакой он не сумасшедший! – думала Оля ночью, ворочаясь на неудобной кровати. – Ну, может быть, заторможенный немного… И то только в том, что не касается музыки. А в музыке он гений, просто гений! А она, эта садистка, эта маньячка, так с ним обращается!.. И носит же земля таких гадин! Но как он чувствует музыку, как тонко ее понимает, как умно, красиво говорит о ней! Завтра я поиграю ему на скрипке…»

Наконец волнение ее немного улеглось, и Оля принялась обдумывать и анализировать ситуацию, стремясь как можно лучше в ней разобраться. Если Антон не сумасшедший, то почему тогда ничего не делает для того, чтобы тетка оставила его в покое? Он выглядит человеком слишком мягким, слишком добродушным, слишком неконфликтным… Возможно, он просто не уверен в своих силах, в возможности что-то изменить? Но как ему помочь в таком случае? Оля вспомнила своего Учителя. Вот кто всегда умеет подобрать нужные слова в нужный момент, чтобы вселить уверенность в какого-нибудь студента! По мнению профессора, очень часто молодой человек или девушка не достигают успеха только потому, что недостаточно верят в себя. Оля подозревала, что нечто подобное произошло и с Антоном. Если с детства ему твердили, что он больной, странный, не такой, как все, он в конце концов в это поверил. А может, он вполне нормальный человек, просто ему необходимо научиться относиться к себе иначе…

Но как это сделать, как поменять его привычку воспринимать себя неполноценным? Оля не знала, что ей делать. Она долго не спала, думала, ворочалась с боку на бок, смотрела на игру ночного света на потолке и стенах. Белые лунные полосы, льющиеся через окно, переплетались с желтыми бликами фонарей. Деревья за окном шевелились от ветра, показывая Оле причудливый театр теней. Ночь казалась сказочной, волшебной, напоенной потаенной силой. Будто бы все, что пожелаешь этой ночью, обязательно исполнится, как в Новый год…

И Оля, засыпая, загадала желание, и даже прошептала его, будучи в полной уверенности, что ее слова слышит живая, теплая и всесильная темнота, окружающая ее, как младенца окружает темнота материнской утробы. «Я хочу помочь Антону. Я хочу, чтобы тетка перестала его обижать. Я хочу, чтобы он стал свободным и счастливым, чтобы писал свою удивительную музыку и никто бы ему в этом не мешал…» – произнесла она еле слышно и вскоре заснула успокоенная, словно бы уже нашла решение. О том, что еще утром она собиралась бежать из этой квартиры как можно дальше, Оля и думать забыла.

* * *

Был дождливый, хмурый, уже почти по-осеннему серый августовский день. Теплое солнечное лето, исчерпав свои силы, шаг за шагом подходило к концу. Меркулов всегда недолюбливал осень, даже несмотря на то, что лето для его бизнеса, как и для большинства остальных, становилось мертвым сезоном – когда наступало время отпусков, все клиенты, настоящие и потенциальные, разъезжались по дачам и заграницам. Но все равно в июне и июле на душе было как-то по-особенному светло и радостно. А осенью, когда день начинал заметно сокращаться, невольно то и дело приходили мысли, что и жизнь клонится к закату… Сейчас, когда в его жизни появилась Тамара, думать об этом особенно не хотелось. Вроде бы у них с Тамарой что-то наклевывалось – не спугнуть бы…

Вилен включил радио и принялся готовить себе завтрак. К кулинарному процессу он всегда относился серьезно. Его кухня всегда сияла чистотой, на посуде не найти и пятнышка жира – готовить в такой обстановке было одно удовольствие. Вилен сам убирал квартиру каждые три дня, чтобы не запустить быт и не стать таким неряхой, как многие холостяки. Можно, конечно, как другие, питаться сосисками, яичницей и макаронами, но зачем обеднять свою жизнь? Да и для здоровья неполезно. Готовить Меркулов умел и любил, в свободное время с удовольствием смотрел кулинарные сайты или передачи по телевизору, искал интересные рецепты и совсем не прочь был при случае приготовить что-нибудь сложное, экзотическое и оттого безумно вкусное.

И все-таки гораздо вкуснее было бы кормить приготовленной своими руками едой другого человека. Женщину. Тамару, например. Вилен все чаще думал о ней и все чаще представлял ее в своем доме. Пока она еще ни разу не бывала тут, как-то все не получалось пригласить. Но в мечтах Меркулова Тамара уже поселилась в его загородном доме и стала в нем полноправной хозяйкой. В том числе и на кухне. Он знал, что она умеет делать домашние консервы и заготовки. В те дни, когда они после ресторана, выставки или прогулки заезжали к ней, Тамара не раз угощала его и чудесными хрустящими солеными огурчиками, и сладкими болгарскими маринованными перцами, и разнообразным вареньем – айвовым, вишневым, земляничным, абрикосовым, смородиновым… Меркулов надеялся, что ей понравится стиль его кухни, хоть и наверняка покажется непривычным после «старосоветского» стиля, десятки лет царившего в ее доме.

Своей кухней он очень гордился – хоть отправляй фото в лучшие мировые журналы о дизайне. Как раз в тот момент, когда он начал строить свой загородный дом, он вдруг понял, что смертельно устал от антиквариата и хочет оформить хотя бы часть интерьеров в современном стиле. На кухне это ему полностью удалось. Тумбы и встроенная в них техника находились на небольшом возвышении, по краю которого была вмонтирована подсветка. Не функционально, зато как стильно! Благодаря этому возвышению кухня зрительно казалась больше, так как делилась на зоны. У высокого, во всю стену, окна расположились мягкий диван-уголок (Вилен не поскупился на обивку из натуральной кожи), круглый стол и три стула с прочными металлическими каркасами. На потолке множество небольших светильников, позволяющих создать любую интенсивность освещения. Можно устроить романтический полумрак, можно включить часть, а можно и врубить их все на полную мощность, что иногда бывает необходимо, если делаешь что-то кропотливое, например вручную фаршируешь маслины. Все в бежевых и охристых тонах, с оранжевыми акцентами. Вилен не один день провел, проектируя свою кухню в специальной компьютерной программе. Доверять работу дизайнеру он не стал, хотел все сделать сам. Ему тогда это было просто необходимо: как можно больше думать о работе, о бизнесе, о постройке и обстановке дома.

Это был период, когда он развелся с женой и остро нуждался в переменах. Тогда он был уверен на все сто, что никогда в жизни не захочет больше связать свою судьбу ни с одной женщиной. Но прошло не так уж много времени – и он уже постоянно думает о том, как в этом доме поселится Тамара. Представляет себе ее на кухне, на веранде, в саду… Наверное, ей понравится ухаживать за садом, она будет сажать цветы, а может быть, и разобьет пару грядок, чтобы к столу всегда была свежая зелень… Пока еще они не говорили обо всем об этом, но Меркулов уже знал наверняка, что такой разговор состоится.

И потому идея Нины насчет празднования его юбилея оказалась совершенно некстати. Но отменить Вилен уже ничего не мог, максимум, что ему удалось, – уговорить бывшую праздновать не у него дома, а в ресторане. Ввести Тамару к себе в тот момент, когда в доме хозяйничает другая женщина, казалось Меркулову верхом неприличия. Но и остановить Нину, так увлекшуюся организацией вечеринки, тоже было нельзя, проще остановить бегущего носорога. Потому Вилен все еще никак не решался сказать Тамаре о юбилее, хотя оставалось уже меньше недели. Будь его воля, он бы, конечно, сделал все иначе. Не стал бы звать никаких гостей, а провел бы этот августовский день только с ней. Они бы съездили за город, если бы позволила погода, погуляли бы по лесу или парку, по берегу реки или пруда, потом отправились бы в ресторан. А потом Вилен попросил бы ее продолжить историю Антона и Оли – уж очень ему хотелось знать, что было с этими ребятами дальше. Даже в перерывах между рассказами Тамары Меркулов продолжал иногда думать о них, фантазировать и представлять себе, что чувствовали эти юноша и девушка, какие у них были мысли, что происходило, как строились и развивались их отношения.

Глава тринадцатая

Пьянящий воздух свободы

С той поры у Антона начался новый, удивительно счастливый период его жизни – счастливый, даже несмотря на присутствие в квартире тетки и то, что он все так же проводил за шкафом бо́льшую часть суток. Но и стоя там, в этой щели, уткнувшись лбом в заднюю стенку гардероба, он думал уже не только о том, как жестоко обошлась с ним судьба, но и о том, что пройдет еще столько-то часов, потом настанет ночь, потом утро, Зоя уйдет на работу – и они наконец-то останутся вдвоем с Олей. С этой мыслью все переносилось как-то легче.

Теперь Антон снова начал вести счет дням недели, чего не делал уже давно. Выходные он ненавидел – хоть Оля и была в эти дни свободна, но Зоя тоже иногда оставалась дома, лишая их возможности видеться. Но зато четверги были настоящими праздниками – в эти дни тетка дежурила у себя на фирме и возвращалась домой только вечером, в седьмом часу, а иногда и позже, так что до этого момента все время было полностью в их с Олей распоряжении. И они старались не терять ни минуты, проводя его в разговорах и за музыкой. «У нас с тобой прямо как у аристократов девятнадцатого века – музыкальные четверги», – смеялась Оля. К счастью для Антона, у нее был гибкий график, она сама могла составлять себе расписание и старалась строить его так, чтобы почаще бывать с ним, когда это возможно.

День за днем, каждое утро, Антон просыпался ни свет ни заря, уже без всяких часов зная, что скоро пять, и с нетерпением ждал, когда хлопнет дверь, и Зоя уйдет. Тогда он выходил из-за шкафа, быстро приводил себя в порядок, спешил в кухню, садился напротив Олиной двери и тихонько сидел там, ожидая, когда она проснется. Оля занималась в консерватории во второй половине дня, потом еще часто ходила на концерты или в театры, возвращалась поздно и утром спала обычно часов до восьми. Не будь Антона, она вставала бы еще позже, – но она знала, что новый друг ждет ее и дорожит каждой минутой, проведенной с ней вместе, и потому старалась пораньше лечь и пораньше проснуться, чтобы утром побыть с ним побольше.

Антон сидел на табуретке и почти не отрывал взгляда от двери. Как долго тянулось время с шести до восьми, целую вечность! Но вот в комнате за кухней слышался шум, движение, открывалась дверь, и наступал счастливый миг – выбегала Оля, заспанная, в длинной ночной рубашке, смотрела на него, улыбалась, целовала его в щеку, говорила: «Я сейчас!» и, потирая глаза маленьким кулачком, пропадала в ванной.

Недолго поплескавшись, она выходила веселая, розовая, посвежевшая, как будто бы заново родившаяся. Быстро переодевалась, возвращалась к Антону, и они вместе начинали готовить завтрак. Первое время Оля удивлялась, что Антон не умеет делать самых простых вещей, даже газовую плиту у него не всегда получается сразу зажечь, не говоря уже о готовке. Сначала она дружески посмеивалась над этим, но быстро поняла, что ее шутки, пусть и совершенно безобидные, все равно задевают его самолюбие. И тогда она стала потихоньку учить его, учить самым простым бытовым вещам – как держать нож, чтобы не порезаться, как сварить яйцо всмятку и вкрутую, как заварить чай, как открыть консервную банку. И Антон всему учился – не слишком быстро, но очень старательно, чтобы не ударить перед ней в грязь лицом.

«Удивительно, – думала Оля, – что родные, которые так любили его (Антон уже неоднократно рассказывал ей о своей семье, о бабушке и дедушке, о родителях и о старшем брате), не научили его всему этому… Конечно, их можно понять, его берегли, заботились – вот и делали все за него, хотели, чтобы ему было проще, легче… Но ведь это неправильно! Когда любишь ребенка, даже особого, надо не прятать его от жизни, а готовить к ней, чтобы, когда настанет пора, он мог бы справиться со всем самостоятельно. Ведь родители, увы, не вечны – как бы нам, детям, того ни хотелось…»

Когда завтрак был готов, они усаживались друг напротив друга, с аппетитом ели, пили чай с чем-нибудь вкусненьким и разговаривали. Антон говорил немного, да и о чем, собственно, кроме своей семьи и музыки, которую все равно бессмысленно обсуждать словами, он мог поведать? Так что солировала больше Оля, она рассказывала обо всем на свете – о городах, в которых сумела побывать, о спектаклях и концертах, которые видела, об интересных людях, с которыми встречалась… Да просто о жизни, которая текла, бурлила, кипела за стенами квартиры, где был заключен, точно узник, Антон. Видя, как жадно он впитывает, точно губка, все, что она ему говорит, Оля рассказывала самые разные истории, но при этом всегда старалась выбирать такие, которые вселили бы в сердце ее друга надежду, заставили бы его задуматься, поверить в себя и попытаться что-то изменить.

За музыкой и разговорами время пролетало незаметно. Во все будние дни, кроме четвергов, ровно в десять звонил будильник, безжалостно прерывая их занятия и сообщая, что вот-вот придет Цербер, как теперь называла Зою Оля. Расставаться с девушкой Антону очень не хотелось, но иначе было нельзя. Молодые люди говорили друг другу что-то хорошее на прощание и расходились по разным комнатам: Оля шла к себе собираться в консерваторию, а Антон запирал фортепиано и, точно охотничья собака, приходил в состояние боевой готовности, чтобы сразу услышать шаги за входной дверью и звук поворачиваемого в замке ключа. Но пока Зои еще не было, он старался использовать каждую минуту ее отсутствия. Ведь нужно было столько успеть, постараться как можно скорее наверстать все то, что он упустил. Антон запоем, взахлеб, читал журналы, газеты и книги, которые постоянно приносила ему Оля. Читал обычно, сидя прямо на полу, опершись спиной о стенку шкафа, и с карандашом в руке, которым отмечал в тексте все важное. Вот этого он не понял, надо будет попросить Олю объяснить. С этой фразой он категорически не согласен. А эта мысль кажется ему столь глубокой и интересной, что обязательно нужно обсудить ее с Олей. Но это будет только завтра, а сейчас необходимо срочно скрыться за шкафом, поскольку в прихожей уж послышался шум. И замереть в своем укрытии, впасть в прострацию в ожидании следующей встречи с Олей, вспоминая все подробности сегодняшнего разговора с ней, перебирая и бережно сохраняя в памяти, как драгоценные жемчужины, каждую минуту, проведенную в ее обществе.

Будь на месте Антона любой другой, обычный парень, безусловно, он бы понял, что влюблен в Олю. Но у Антона практически полностью отсутствовало либидо, столь естественное для молодых людей его возраста. Интимная сторона жизни – как, впрочем, и многие другие ее стороны – Антона никогда не интересовала, физической сексуальной привлекательности людей он просто не замечал, оценивал их по другим критериям. Что же касается эмоций, на которые столь щедра любовь во всех ее проявлениях, то эмоциями его заряжала музыка. Так что влюблен в Олю – в истинном смысле этого слова – Антон не был. Хотя и восхищался ею, необычайно ею дорожил и считал самым близким человеком из всех людей, которые когда-либо были в его судьбе. Даже ближе бабушки и брата, поскольку их уже не было рядом с ним, а Оля была.

Что же касается Оли, то в ее отношении к Антону также присутствовал некий налет романтизма, но тут любовь была уж тем более ни при чем. Будучи особой восторженной, впечатлительной и тонко чувствующей, она влюблялась легко, пылко и, как правило, безответно, поскольку, как многие барышни ее возраста и склада, подсознательно выбирала только те объекты, которые дали бы ей возможность вдоволь насладиться страданиями, сомнениями и прочими душевными терзаниями, которые, по их мнению, неразрывно связаны с настоящим чувством. Последняя из таких неразделенных любовей и стала для Оли истинным поводом для поездки в Москву – а вовсе не стремление к самостоятельности, как заявляла сама Оля, пытаясь убедить в этом не только других, но и саму себя. Несчастный гениальный Антон дал Оле прекрасную возможность отвлечься от сердечных переживаний и переключиться на что-то другое, важное и полезное. Как гласит древняя мудрость, когда тебе плохо, найди того, кому еще хуже, и помоги ему. И Оля принялась помогать Антону с теми же чувствами и с тем же энтузиазмом, с какими в свое время ее прабабушки-курсистки помогали бедным, лечили и просвещали невежественный и обездоленный народ. В глубине души Оля даже немножко гордилась собой, тем, что посвящает свое свободное время не отдыху и развлечениям, а благородному делу – помощи тому, кто действительно в этом нуждается. И плюс ко всему общение с Антоном ей действительно нравилось, было интересно и почти не тяготило. Она видела изменения, постепенно происходящие в нем, и искренне верила в то, что со временем сумеет адаптировать этого странного и весьма своеобразного, но такого одаренного человека к нормальной жизни.

– А давай сходим погуляем? – предложила как-то Оля в один из четвергов. – У меня сегодня целый день свободен, и погода такая чудесная, настоящая золотая осень.

– Я… Я не знаю… – замялся Антон.

– Давай-давай, – весело подначивала его Оля. – Сколько ж можно, как сыч, дома сидеть? Признавайся, когда ты последний раз на улице был?

– Не знаю. Но я думаю, что давно, – серьезно ответил Антон.

Он вспоминал, что из своего укрытия видел, как шел снег, потом видел, как начали зеленеть деревья, потом видел желтые листья, потом снова снег и детвору, играющую в снежки…

– Она тебя вообще не выпускает, что ли? – запоздало сообразила Оля. Улыбку точно сдуло с ее лица порывом ветра.

– Ну, не то чтобы… – Антон не знал, как это объяснить. – Раньше я сам нечасто выходил. Не любил быть на улице, там слишком шумно, слишком много людей…

– А сейчас? – Оля с любопытством взглянула на него.

– Сейчас, наверное, вышел бы, – признал он, немного поразмыслив. – Но у меня нет ключей.

– Зато у меня есть ключи.

– Это да, но… – он растерянно оглядел себя, указав на то тряпье, которое все время носил.

– Неужели у тебя больше ничего нет? – не сдавалась Оля. – Ведь раньше, пока твоя тетка не жила здесь, у тебя была нормальная одежда? Должны же были остаться какие-то вещи? И твои, и твоих родственников.

– Не уверен, – с сомнением отвечал Антон. – Кажется, она это все продала, а что не сумела продать, то выбросила.

– Так давай посмотрим!

Оля быстро поднялась с кухонного табурета, а Антон в который уже раз поразился ее… Он не знал, как назвать эту черту своей новой подруги, так милостиво подаренной ему судьбой. Находчивостью? Смелостью? Сообразительностью? Предприимчивостью? Словом, как это ни назови, но у нее как-то удивительно легко решались те задачи, которые он считал не просто сложными, а невозможными и непреодолимыми.

– А вдруг она, когда вернется, увидит, что мы что-то искали? – спрашивал Антон, суетливо мотаясь по квартире следом за деловитой Олей.

– Не увидит, – отвечала та, распахивая шкаф. – Наша Эльза Кох сама неряха, каких мало, я это давно поняла. Так, тут ничего, полезли-ка на антресоли… К тому же она выпивает…

– Что ты говоришь? – искренне удивился Антон. – А я и не замечал…

– Пьет-пьет, от нее частенько несет перегаром… Ага, вот тут, кажется, что-то есть!

Все шкафы в доме были забиты женской одеждой, часто новой, ни разу не надеванной, в нераспечатанных пакетах или с болтающимися ценниками – в лучшие времена Зоя напокупала себе в «Березке», комиссионках, у спекулянтов, кооператоров и в недавно открывшихся бутиках такую кучу шмоток, что не успевала их все носить. А вот мужской одежды нигде не было видно. Ни дедовского мундира, ни Андрюшкиных фирменных вещей (братишка был большим модником), ни того, что когда-то принадлежало Антону. Но Оля не сдавалась, и в итоге ее поиски увенчались успехом. На антресолях, в самом дальнем углу, обнаружилось кое-что из одежды отца, видимо, оставленное Зоей на память, – его любимые джинсы, несколько свитеров и рубашек, костюм, поношенная теплая куртка и даже ботинки.

Нельзя сказать, что одежда Ильи пришлась впору очень худому Антону – все болталось на нем, как на вешалке. Даже ботинки – и те были велики минимум на размер. Но Оля и тут не растерялась, проделала новую дырку на дедовском ремне, продела его в джинсы, затянула им пояс Антона – и получилось более или менее приемлемо. «Во всяком случае, в милицию не заберут!» – заключила она.

И они вместе вышли из квартиры. В глубине души обоим было страшно, оба подсознательно ожидали, что сейчас вдруг как из-под земли появится Зоя, и тогда им обоим несдобровать. Но вслух ни он, ни она о своих опасениях не говорили.

Сколько же времени Антон не ездил в лифте, сколько не был в подъезде! Они поздоровались с незнакомой ему консьержкой, после чего Оля открыла входную дверь, и он чуть не потерял сознание. Этот свежий воздух, этот умопомрачительный аромат осеннего города, где запах готовящейся ко сну природы – прелой земли и горящих листьев – смешивается с запахом бензина и выхлопных газов и еще десятками, сотнями, тысячами запахов мегаполиса… А шум, какой вокруг стоял шум! Подобный слуховой шок, только во много раз слабее, испытывает взрослый человек, впервые через много лет попавший в школу во время перемены, – он почти хватается за уши и не может понять, как мог когда-то провести десять лет посреди такого ора?

От всех этих потрясений у Антона закружилась голова. Он стал потихоньку оседать, и хрупкая Оля, буквально подхватив его, усадила на лавочку.

– Что с тобой?

– Не знаю. У меня все плывет перед глазами…

Над головой было огромное, бесконечное небо вместо ставшего уже привычным обшарпанного потолка… В это небо, обрамленное со всех сторон крышами домов и верхушками деревьев, было страшно смотреть – Антону казалось, что еще чуть-чуть, и сила притяжения не удержит его, ноги оторвутся от земли, тело начнет подниматься, как наполненный теплым воздухом шар, и унесется в эту безбрежную прохладную даль, голубизна которой подчеркивалась чернотой крыш и золотом листьев. Пальцы сами собой вцепились в край скамейки, и Антону не сразу удалось разжать их. Лишь тогда, когда убедился, что земля все-таки держит его прочно, не отпустит. И ощущение, что все шатается и плывет, что равновесие теряется, а руки и ноги – как чужие, постепенно стало проходить.

Так он сидел около десяти минут, потихоньку привыкая. А когда мир вокруг начал более ли менее вырисовываться и принимать реальные очертания, Антон сказал Оле:

– Может быть, на сегодня хватит?

И она не стала спорить, взяла его под руку и повела назад.

С тех пор каждое утро, невзирая на погоду, после завтрака они отправлялись на прогулку. Сначала каждый раз при выходе из подъезда все начиналось заново. Голова сильно кружилась, все плыло перед глазами, небо набрасывалось, точно собиралось утянуть в себя, как гигантский пылесос… и Антон только успевал уже сам быстро садиться на лавочку. Но через несколько дней стало лучше, и они начали гулять. Сначала недалеко, по двору, затем подальше – взад-вперед по Тверской, а через пару недель стали доходить и подальше, до Моховой улицы и Манежной площади.

Первое время Антона и Олю сильно беспокоили встречи с соседями. Пусть тех, кто помнил семью Назаровых и узнавал Антона, осталось не так уж много – кто-то умер, кто-то уехал, продав или сдав дорогую квартиру, – но они все же имелись. Так, во время своей второй прогулки молодые люди встретили Тамару, дочь Катерины, бывшей домработницы, и та очень удивилась, увидев Антона. Она рассказала, что Катерина недавно умерла – почти сразу же после того, как они втроем съездили с Антоном на кладбище к его родным. А еще выяснилось, что Тамара неоднократно расспрашивала Зою о племяннике, и та говорила, что парень совсем плох, его пришлось положить в психиатрическую больницу, откуда он уже, скорее всего, не вернется. Услышав такое, Антон совсем растерялся, но, как всегда, спасла положение Оля. Она засмеялась, процитировала остроту кого-то из классиков «слухи о моей смерти сильно преувеличены» и сказала, что Антон действительно какое-то время был нездоров, но теперь явно пошел на поправку и из больницы его отпустили домой. В заключение этого убедительного монолога Оля попросила Тамару не говорить ничего тетке Антона – она пока не разрешает ему гулять, опасается, как бы не стало хуже. Тамара полностью ей поверила и обещала не выдавать их.

С тех пор молодые люди постоянно были настороже, ведь в любую минуту мог попасться навстречу кто-то знакомый, а потом без всякой задней мысли поведать об этой встрече Зое. Хотя бы та же консьержка… Но, на их счастье, все как-то обходилось. Возможно, во многом играло свою роль время, в которое происходила эта история, – начало девяностых. В стране была неразбериха, местами уже граничащая с хаосом. Тем же консьержкам скоро перестали платить, и они часто сменялись. Соседи же были заняты своими делами, ежедневными проблемами, как прожить, где взять денег и достать самое необходимое. Всем было не до чужих забот. Так что скоро ребята перестали тревожиться и начали получать только удовольствие от совместных прогулок.

Их любимым местом стал Александровский сад, хотя там бывало людно даже по утрам в будние дни. Но Антону это было интересно, он рассматривал прохожих – спешащих по делам клерков, приезжих, матерей с детьми, старичков с маленькими смешными собаками, влюбленные парочки. Как же он отвык… от всего. От того, как выглядят люди, как они движутся, не ограниченные четырьмя стенами. Как он сам движется, не имея возможности в любой момент схватиться за стену. И почва под ногами как будто неровная – поначалу Антон то и дело спотыкался даже на асфальте, забывал смотреть себе под ноги, а если смотрел на землю – то забывал следить за дорогой. И если бы не Оля, придерживающая его под руку, сталкивался бы и с идущими навстречу прохожими, и с деревьями, и с фонарными столбами.

И все же, хоть на улице не было уютного и безопасного узкого пространства зашкафья, Антону понравилось находиться там. Особенно понравилось ощущение свободы и простора. И понравилось настолько, что захотелось отныне и навсегда выходить вот так с этой чудесной девушкой на прогулки, чинно вышагивать по аллеям, любоваться опадающей листвой, с интересом рассматривать прохожих…

Но стоило об этом подумать, как сердце начинало ныть от тоски. Ведь это все временно, это счастье мимолетно, подобно стайке голубей, выпорхнувшей из-под ног, едва ты к ним приблизился. Пройдет год, даже меньше, настанет весна, Оля закончит учебу и уедет обратно к себе в Ленинград или, как его теперь надо называть, Санкт-Петербург (Оля все время его поправляла), а он снова останется один. И без нее даже не сможет выйти из дома, потому что ключей у него снова не будет… Он ведь уже не маленький, не тот, что прежде, и понимает, что однажды это произойдет. И даже довольно скоро. Стажировка у Оли два семестра – до лета. И это значит, что пролетит всего-то семь с половиной месяцев – и Оля навсегда исчезнет с его горизонта. У нее начнется новый период в жизни, она встретит человека, которого полюбит, который полюбит ее, они поженятся и будут счастливы. Зачем ей при этом Антон – странный, убогий, не от мира сего? От этих мыслей становилось так горько, что хотелось разрыдаться. Но Антон не позволял себе этого и невероятным волевым усилием заставлял себя не думать о плохом. Когда случится – тогда он и будет переживать. Все равно изменить ничего нельзя. Но, по крайней мере, сейчас, в данное мгновение, он может быть счастлив, идя рядом с Олей, и наслаждаться каждой минутой, проведенной с ней вместе.

Тем временем осень уже окончательно вступила в свои права, природа хмурилась, холодало, погода все меньше располагала к прогулкам. Выходить на улицу они стали реже – Оля опасалась, и не без оснований, что у Антона, столько времени проведшего взаперти, пропал иммунитет и он легко может подхватить любую инфекцию. Антон слушался свою подругу, хотя и скрепя сердце – гулять ему вдруг неожиданно стало нравиться. Однажды в пасмурный день он все же уговорил Олю выйти ненадолго, в надежде, что дождя не будет, но прогноз не оправдался – едва они прошли мимо Итальянского грота, как начался сильный дождь.

– Ну, вот, я же говорила! – с досадой воскликнула Оля.

Она, конечно, взяла с собой зонтик, но понимала, что это не спасет, пока дойдут до дома под таким ливнем, все ноги будут мокрые. Ей-то ничего, она привычная, их, петербуржцев, дождем не удивишь – но Антон… Пришлось срочно укрыться в арке под мостом, ведущим в Кремль через Кутафью башню. Там уже собралось несколько человек, тоже решивших переждать дождь в укрытии, их число увеличивалось с каждой минутой, люди хоть и нехотя, но теснились, давая место вновь прибывшим. Стоя рядом, Оля и Антон молчали, казалось неловко говорить о своем, личном, в присутствии посторонних. Тут за спиной Антона кто-то громко позвал:

– Андрей!

Антон вздрогнул и сразу обернулся. Что бы там Оля ни говорила о прошлом, которое надо отпустить, он все еще хотел верить в то, что его брат жив и когда-нибудь вернется. На улице он с надеждой вглядывался в каждую высокую статную фигуру на улице, особенно если это был человек в форме, оглядывался, если слышал имя брата. Но, конечно, никто из военных, мальчишек, которых звали родители, или студентов, встретивших своих приятелей, не был его Андреем.

Так вышло и на этот раз. Человек, которого окликнули, хоть и был молод, но не имел ничего общего с его братом. Стоя совсем близко к нему и его собеседнику, Антон невольно слушал их разговор. Собеседник расспрашивал Андрея о его жизни, и тот жаловался в ответ, что все как-то не клеится. С девушкой расстался, она его бросила, ушла к другому – бывшему их коллеге-инженеру, а теперь челноку, который в Лужниках турецкими шмотками торгует. Живут они с родителями все там же, в жутких условиях, достало уже сидеть друг у друга на головах, а перспектив никаких – на очереди вроде стоят, но теперь в стране все изменилось, черт его знает, когда дадут квартиру и дадут ли вообще… И на работе непонятно что творится, зарплату стали платить с перебоями, ходят слухи, что лавочку скоро вообще прикроют, народ разбегается кто куда, как крысы с тонущего корабля. Неудивительно, что у него, Андрея, уже который месяц депрессия…

В ответ на это собеседник, который по виду был минимум вдвое старше Андрея, призывал его не падать духом. Не в депрессию впадать надо, а менять свою жизнь. Искать новую девушку, новую работу, которая соответствовала бы требованиям времени, новые способы заработка. Да, конечно, времена начались непростые – но это все проходящее. Главное, что теперь перед людьми открылось столько перспектив, столько дорог, которые раньше были напрочь перекрыты. Жизнь настолько интересна, полна и насыщенна, что просто нельзя опускать руки, недаром в православии уныние считается самым тяжким грехом. Ведь каждый день, когда восходит солнце, у нас появляются тысячи возможностей изменить любую ситуацию…

Андрей слушал его молча, кивал, но у Антона было такое чувство, что он делает это больше из вежливости, а не потому, что согласен с собеседником и готов следовать его советам.

– Скажите, Николай Данилович, – поинтересовался он вдруг, – я слышал, что у вас рак нашли – это правда?

Его собеседник кивнул.

– К сожалению, да. Сам хотел бы, чтоб это было сплетнями, все бы за это отдал – но увы…

– И… и как же вы? – осторожно спросил Андрей.

Николай Данилович усмехнулся.

– Пока не сдаюсь. Две операции уже было, скоро ложусь на третью. Буду бороться до конца. Может, и справлюсь, слыхал, бывает и такое… Ну, а если нет – так там и будет видно. А пока живу и наслаждаюсь каждой минутой.

Через некоторое время дождь почти перестал, люди, прятавшиеся от него под мостом, стали расходиться. Андрей и Николай Данилович ушли. Антону и Оле тоже было пора уходить, и даже нелишним было бы поторопиться, если они не хотели, чтобы Зоя узнала об их вылазке, потому что время уже близилось к десяти. Всю обратную дорогу они молчали, изредка перебрасываясь малозначащими фразами. Оба думали о мужественном и интересном человеке, с которым их познакомил дождь. Оля ругала себя за то, что слишком часто позволяет себе лениться, откладывая важные вещи на потом, которого может и не быть… Антон же непрерывно повторял в уме фразу: «Каждый день, когда восходит солнце, у нас появляются тысячи возможностей изменить любую ситуацию».

И просил – у бескрайнего неба, у затихающего дождя, у солнца, временами прорывающегося через прорехи серого покрывала облаков, – чтобы он смог ощутить эту возникающую ежедневно возможность, заметить, успеть схватить и иметь силы удержать… Прятаться за шкафом от жизни и дальше уже не было никакого терпения. И сегодня благодаря этому человеку Антон впервые почувствовал, что готов что-то изменить. Большой открытый мир пугал, казался слишком сложным, непонятным и временами враждебным, но Антон понимал: хуже, чем есть, уже не будет. Зато наверняка будет интереснее.

* * *

Детективный сериал оборвался на самом интересном месте. Тамара досадливо поморщилась: похоже, она до завтра так и не узнает, кто же оказался коварным убийцей и расправился с юной красоткой в старинном английском замке… Вздохнула и сразу же потянулась за пультом, чтобы убавить звук – почему-то рекламные ролики всегда звучали в несколько раз громче, чем фильмы и передачи. Как будто их создатели стремились исключительно с помощью крика внушить зрителям, что те жить не могут без новых автомобилей, планшетов, Интернета, банковских услуг и прочих благ цивилизации. Однако Тамаре все это было совершенно ни к чему. Она не водила машину, не пользовалась компьютером и не хранила сбережений в банке. У нее и сбережений-то никаких не имелось, денег ровно хватало от пенсии до зарплаты. Последнее время, правда, ситуация несколько изменилась благодаря Вилену. Он два-три раза в неделю возил ее в рестораны, где кормили так сытно, что привыкшей довольствоваться малым Тамаре потом не хотелось есть еще, по крайней мере, сутки.

Вилен… От одной мысли о нем на душе сразу стало теплее и радостнее. Она уже и не думала, что сможет когда-нибудь в жизни еще раз полюбить. Хотя… Может быть, то, что она переживала раньше, вовсе и не было любовью? Разве можно сейчас всерьез воспринимать ту дружбу с мальчиком из параллельного класса? А ведь тогда, в девятом и десятом, и еще почти целый год после школы ей казалось, что это большое и настоящее чувство… Казалось, даже после того, как мальчик исчез с ее горизонта, а потом она случайно встретила его в кинотеатре «Форум» в обнимку с какой-то жгучей брюнеткой.

А та история в институте, во время поездки «на картошку»? Тамара до сих пор помнила треск поленьев в костре, сноп искр, которые таяли в ночи, звук гитарного перебора, приторно-сладкий вкус дешевого портвейна… И жгучий взгляд Игоря, словно специально севшего напротив, чтобы ее смущать. Он был красив как черт, этот Игорь Москаленко – высокий, мускулистый, с загорелой кожей и выгоревшими на солнце светлыми волосами. По нему сходили с ума первые красавицы института, но Тамара никогда не считала себя красавицей и оттого больше боялась этого взгляда, чем покорялась его притяжению… Так у них, там, «на картошке», ничего и не вышло. Тогда она долго горевала об этом и лишь спустя несколько лет поняла: и слава богу, что не вышло.

Позже, уже после института, Тамара стала женой скромного инженера Валерия Павловича. Настолько скромного, что взгляду было не на чем остановиться. Была ли она счастлива с ним? Долгое время казалось, что да. Во всяком случае, на традиционной фотокарточке новобрачных и на еще полудюжине снимков времен ее замужества Тамара всегда улыбалась. Она была довольна тем, что ее жизнь складывается правильно. Правильно – вот очень точное слово. Вся ее жизнь с Валерой была идеально правильной. Правильно убранная квартира, правильно приготовленный ужин, правильно исполненный супружеский долг, правильно проведенный совместный выходной – день за хлопотами по хозяйству, вечер за телевизором. И так – изо дня в день, из года в год, в течение восемнадцати лет. Любила ли Тамара своего мужа, любил ли он ее? Они никогда об этом не говорили. Но вряд ли… Какая при таких отношениях любовь? Когда все правильно, то места для эмоций вроде как уже и не остается. У них было только одно отличие от правильной семьи: отсутствие детей. Почему, по чьей вине – непонятно, да теперь уже и неважно. Важно, что они так и не родились, хотя хотелось, и очень… Но не вышло, не задалось, не дал господь, как говорили старухи.

Потом Валера умер, он был намного старше ее и никогда не мог похвастаться богатырским здоровьем. Тамара осталась вдвоем с матерью, работала и ухаживала за ней. Затем умерла и мама, и с тех пор Тамара так и жила в квартире, которая, казалось, была вся наполнена ее одиночеством. Вышла на пенсию, устроилась консьержкой в своем же подъезде. И снова работа, дом да скудные пенсионные радости: телевизор (ей особенно нравились детективные фильмы и сериалы), книги из районной библиотеки, болтовня по телефону с подругами и изредка, если удавалось скопить денег, парочка пирожных из Филипповской булочной. Сластеной Тамара всегда была великой.

Вилен, появившись в ее жизни, перевернул все вверх дном. Она очень быстро поняла, что полюбила его, и дело, конечно, было не в ресторанах, его автомобиле и дорогих билетах в театры и на концерты. Все это казалось лишь приятным дополнением к нему самому, и Тамара не сомневалась – не будь у Вилена денег и бизнеса, она все равно любила бы его, и даже, быть может, еще сильнее. Потому что тогда они были бы на равных, а значит, ближе друг к другу. Но он был таким, каким был, – состоятельным, успешным. А таким мужчинам нужны другие женщины – более яркие, более эффектные. Такие, как Мария. Ох, как же осуждали Тамару подружки, которым она рассказала всю историю их знакомства. «Да ты с ума сошла, Томка! – ахали они. – Как тебе вообще в голову пришло Марию сюда приплетать! Встречалась бы с ним вдвоем, все бы у вас было хорошо. А теперь, конечно, твой бизнесмен на немку переключится, а ты, как всегда, останешься с носом».

Тамара и понимала задним числом, что они совершенно правы, но было уже поздно что-то менять. При первой встрече она и мысли не могла допустить, что их знакомство с Виленом может продолжиться. Просто он понравился ей, и она поторопилась исполнить его просьбу, рассказать о семье Назаровых и постаралась сделать это как можно лучше. Потому и пригласила Марию. То, что они начали общаться втроем, стало для Тамары неожиданностью, и она постоянно твердила себе, что не стоит слишком обольщаться. Конечно же, ее берут с собой лишь первое время, для приличия, как компаньонку в старину. Скоро Вилен и Мария, которые так хорошо подходят друг другу, начнут встречаться с глазу на глаз и сразу забудут о существовании Тамары. И вдруг, так неожиданно, все обернулось совершенно иначе. Мария уехала в Германию, а Вилен остался с ней, с Тамарой. И похоже… Тьфу-тьфу-тьфу, только бы не сглазить!

Зазвонил телефон, она ответила после первого же звонка – уже вошло в привычку, чем бы она ни занималась, всегда держать радиотрубку около себя.

– Тамарочка, у меня к вам очень важный разговор, – услышала она голос, который никогда в жизни не спутала бы ни с каким другим.

– Что-то случилось? – испугалась Тамара. Как многие люди с большим жизненным опытом, она всегда была готова к неожиданным неприятностям.

– Нет, не волнуйтесь, ничего страшного! – заверил Вилен. – Просто у меня через неделю день рождения. Я решил собрать друзей, все-таки круглая дата, арендовал зал в «Метрополе»… И, конечно, прежде всего, я хотел бы видеть на этом празднике вас. Давно уже хотел познакомить вас со своими друзьями. Похвастаться, так сказать, какое замечательное сокровище появилось в моей жизни…

– Ну что вы такое говорите… – засмущалась Тамара. А сама в это время судорожно соображала, что ей ответить. Отказаться от такого чудесного приглашения было бы совершенной глупостью, а согласиться – ужасно страшно.

«Мне нечего надеть, вся нарядная одежда и обувь поизносилась или вышла из моды, – искала про себя предлоги Тамара. – Я поправилась на двадцать килограммов, постарела и ужасно выгляжу… Я тысячу лет не была на людях и обязательно растеряюсь в большом обществе, не буду знать, как себя вести. Я просто обязана вежливо отказать…»

– Хорошо, Вилен, я буду, – произнесла она. – Спасибо за приглашение!

Глава четырнадцатая

«Но мешает мне сердце созерцать это счастье…»

Однажды в начале ноября, сразу после праздников, четверг выдался на удивление погожим и солнечным. И Антон предложил:

– Давай поедем на кладбище? Я так хочу увидеть могилы близких…

И конечно же, Оля не могла ему отказать. Ее только немного беспокоило это путешествие. До Новодевичьего они доберутся без проблем, она посмотрела по карте и представляла себе, как ехать: на метро по прямой, без пересадок, от «Охотного Ряда» до «Спортивной», а там некоторое время пешком. Но вот как ориентироваться на самом кладбище, сумеют ли они найти место? Вдруг нет? Тогда Антон расстроится… Но Антон уверил ее, что найдет могилы близких, он хорошо помнит дорогу от ворот к ним.

У входа Оля купила цветы, несколько кустиков белых и фиолетово-розовых мелких хризантем, что очень тронуло Антона – сам он как-то не догадался это сделать. Впрочем, и денег на покупки у него ведь тоже не имелось… Антон оказался прав, нужный участок они действительно нашли легко. Вот только встретил он их полным запустением – с тех пор как умерла Катерина, бывшая домработница Назаровых, тут никто не бывал, никто не убирал и не ухаживал за могилами. Пришлось ребятам засучить рукава и вместе взяться за дело. Уборка заняла много времени, но зато, когда работа была закончена, могилы уже не производили столь удручающе-заброшенного впечатления: пожухлая трава и гниющая палая листва исчезли, памятники были чисто вымыты и украшены свежими цветами – на каждую могилу легло по веточке.

Когда они вернулись домой, Антон тут же сел за фортепиано и сыграл мелодию, в которой угадывалось все: последний солнечный день осени, тихое кладбище, запущенные могилы и, самое главное, его боль по ушедшим близким, потеря, с которой он никак не мог смириться. Оля сидела рядом с карандашом и нотной тетрадью в руках. Это уже была седьмая мелодия, которую она записывала за ним.

– Это прекрасно! Я обязательно покажу это своим педагогам, если ты не против, – заявила она.

Антон пожал плечами:

– Если ты так хочешь…

Уже на следующий день погода испортилась. Мелкий дождь зарядил с самого утра и, похоже, не собирался прекращаться. Зоя ушла на работу, ворча и обещая вечером задать трепку племяннику, будто только он один на свете был виноват в том, что все хорошее – тепло, лето, молодость, благополучие – так быстро проходит.

Оля тоже проснулась печальной и задумчивой, после завтрака не стала играть на скрипке, а села за фортепиано и запела, сама себе аккомпанируя:

Тишине ты лепечешь первобытную песню

И листве повторяешь золотое преданье,

А пустынное сердце постигает их горько

В безысходной и черной пентаграмме страданья.

В сердце те же печали, что в дожде просветленном,

Примиренная скорбь о несбыточном часе.

Для меня в небесах возникают созвездья,

Но мешает мне сердце созерцать это счастье…

Антон, как пораженный молнией, застыл, вслушиваясь в текст.

– Что это? – спросил он. – Какие удивительные стихи!

– Это Гарсия Лорка, один из моих любимых поэтов, – объяснила Оля. – И, кстати, называется этот сонет в тему сегодняшнего дня – «Дождь».

– Господи, это же как про меня написано!.. – пробормотал Антон.

– Гениальность поэта в том и состоит, что он находит слова, близкие многим, – отвечала Оля, похоже, повторяя фразу кого-то из своих педагогов.

Антон покачал головой:

– Нет, думаю, все гораздо серьезнее… И эта «черная пентаграмма страданья» – мне кажется, не метафора. Это точно слова обо мне. Что-то держит меня, не пускает к нормальной человеческой жизни. Будто чья-то злая воля, проклятье, колдовство…

– Мне кажется, ты слишком сгущаешь краски, – осторожно возразила Оля.

– Ты знаешь, Зоя неоднократно говорила мне, что наводит на меня порчу. И что я умру от этого, – признался Антон. – И временами мне кажется, что так оно и будет. Что-то странное происходит со мной, что-то страшное воздействует на меня… Мне часто снятся кошмары. Например, что ты уезжаешь на поезде, а я онемел и оцепенел, не могу ни двинуться, ни пошевелиться, ни слова произнести… чтобы попросить тебя остаться. Я же не смогу без тебя…

– Перестань, Антоша! – Оля встала из-за фортепиано, подошла к другу, ласково дотронулась до плеча. – Ну что ты себе придумал! Я не оставлю тебя одного. Обещаю.

– Правда? – совсем по-детски спросил он. С такой интонацией малыши просят маму никогда не умирать и никогда не переставать их любить.

– Конечно, – кивнула Оля. – А что до колдовства твоей тетки… Неужели ты действительно в такое веришь? Все это глупости, предрассудки и бабкины сказки. Жизнь человека в его руках, и только он может исправить свою судьбу или окончательно загубить. Ты же сам только что слышал: «Для меня в небесах возникают созвездья…»

– «Но мешает мне сердце созерцать это счастье…» – тут же подхватил Антон, и Оля в который уж раз поразилась, какая у него своеобразная память – когда Антону что-то интересно, нравится или нужно, он схватывает это на лету и может хранить в мозгу вечно. И при этом то, что он считает незначимым, тут же вылетает у него из головы.

– Уйми свое сердце, – улыбнулась Оля. – Ты столько настрадался, натерпелся… Неудивительно, что тебе ужасы мерещатся на каждом шагу и даже ночью преследуют кошмары. Но вот увидишь – все будет хорошо. Может быть, не сразу, но будет. Только ты… не смей сдаваться, слышишь?

– Я не сдамся, – пообещал Антон. – Я уже не могу так жить. Я хочу по-другому.

– А раз так, значит, все изменится, – кивнула Оля.

– Эх, мне бы твою уверенность… – пробормотал он в ответ.

Он многим восхищался в подруге, и больше всего тем, чего не было у него самого. Ее смелость, решительность, энергичность… И как бы ему, Антону, привыкшему от всех трудностей и неурядиц прятаться за шкаф, набраться такой же решимости и смелости?

И еще Антон никак не мог понять, почему Оля возится с ним, не оставляет, поддерживает. Что в нем такого – в жалком и одиноком, лишенном элементарных человеческих прав, поставленном вне рамок «нормального» человеческого общества и оттого беззащитном перед любой жестокостью? Что бы он ни думал – это будут мысли идиота, как бы ни действовал – любой его поступок можно свести к выходкам душевнобольного. Общество строго блюдет свою одинаковость и сурово карает инакомыслящих. Клеймо сумасшедшего – самое тяжелое и безысходное, потому что его нельзя отменить. Ты можешь научиться жить, говорить и действовать как все, как «здоровые». Но, единожды получив диагноз, ты не отмоешься никогда. В этом была драма Антона, и осознание этой драмы, которое пришло к нему только недавно, лишало его сил бороться с несправедливостью. Что он один, или пусть даже с поддержкой маленькой, но смелой скрипачки, сделает с обществом – бессердечным, безжалостным, но очень благоразумным? Но даже не веря в возможность победы, Антон принял твердое решение бороться и не сдаваться. Просто потому, что обещал это Оле и теперь не хотел обмануть ее ожиданий. Вот только он пока даже представления не имел, как именно это можно было бы сделать…

С тех пор как Оля появилась в доме, ему стало гораздо реже доставаться от тетки. Потому что на другой же вечер после истории с ключом Оля встретилась с хозяйкой на кухне и будто бы случайно, просто к слову пришлось, рассказала ей историю о своих ленинградских соседях. О том, как муж избил жену, а они с родителями вызвали милицию. Дебошира забрали в участок, на первый раз вкатили пятнадцать суток и строгое предупреждение, но обещали, что в следующий раз он уже так легко не отделается, сядет в тюрьму по статье под таким-то номером. Статей Уголовного кодекса Оля, конечно, не знала, число ляпнула от фонаря, просто чтобы звучало убедительнее. Но это подействовало.

– И чего? – хмуро спросила внимательно слушавшая ее Зоя.

– Ничего, – обескураживающе улыбнулась девушка. – Сосед сразу образумился. Теперь все семейные конфликты у них решаются словами. Правда, нецензурными и всегда довольно громко.

Рассказ этот напугал Зою. А что, если и правда девчонка сдаст ее ментам? Она свидетельница, ей поверят, следы побоев на теле дебила найдут. И тогда пиши пропало. Затаскают по судам, может, и не посадят, но отдадут ублюдка в какой-нибудь интернат, а ее, опекуна, из квартиры погонят. Нет уж, лучше подождать, пока эта скрипачка не съедет, и не лупить его хотя бы при ней. Тем более что уже не так уж много осталось, она только до лета комнату сняла. А уж следующего жильца Зоя найдет такого, которому не будет никакого дела до того, как она обращается со своим племянником…

Время летело на удивление быстро. Настала зима, выпал снег, и прогулки стали для молодых людей серьезной проблемой, поскольку у Антона не было зимней одежды. Однако совсем отказываться от выхода на улицу не хотелось, и юноша шел на всевозможные ухищрения: натягивал джинсы прямо на домашние тренировочные штаны, влезал сразу в оба свитера поверх рубашки («Как капуста!» – смеялась над ним подруга) и надевал под осенние ботинки две пары теплых носков, которые купила ему Оля вместе с шапкой, рубашкой и перчатками. Эти мелкие траты на самое необходимое влетали ей в копеечку, как и продукты, покупаемые на двоих. Приходилось чаще, чем изначально планировала Оля, просить родителей прислать денег, хорошо еще, для ее семьи это не было проблемой. Проблему составляли скорее сами покупки – был как раз период тотального дефицита, когда из продажи исчезли почти все товары, даже самые необходимые. И это стало для Антона своеобразным уроком.

Раньше он как-то никогда особенно не задумывался о материальной стороне жизни. Ему нравились одни продукты и блюда, не нравились другие, но он никогда всерьез не задавался вопросом, откуда берутся эти продукты и ингредиенты для этих блюд. Знал, что их покупают, но толком даже не представлял себе этот процесс. И теперь Оле пришлось провести со своим другом долгий и подробный экономический ликбез, чтобы объяснить самые элементарные вещи: где что продается и почему нельзя купить все то, что хочется, что сколько стоит и как происходит процесс покупки… Олю уже не удивляло, что ее новый друг не знает не только самых элементарных вещей, но и не знает цену деньгам и толком не представляет себе, откуда они берутся. И она терпеливо рассказывала ему все, объясняла, подчеркивала, на что следует обратить внимание в книгах.

Ее очень радовало, что «ученик» усваивает значительную часть уроков. Конечно, было немало моментов, которые Антон не в состоянии был понять, но чаще всего это казалось философских, психологических или морально-этических тем, в которых и сама-то Оля чувствовала себя не слишком уверенно. Ну как объяснить такому человеку, у которого при всей его музыкальной одаренности разум ребенка, максимум подростка, зачем нужны войны, почему одни люди купаются в роскоши, а другие голодают или почему во всем мире разные религии, ведь Бог, если он есть, должен быть единым для всех? Оля нашла для себя выход и отвечала честно: «Я не знаю. Нас учили так-то, сама я думаю так-то. А что думаешь ты?» И с интересом выслушивала мнение своего друга, как правило, оригинальное, часто совсем не похожее на общепринятое, в большинстве случаев спорное, часто наивное – но от этого только еще более интересное.

Постоянное ощущение тайны, в которой они вынуждены были держать свое общение, придавало их отношениям особую прелесть. В них было что-то от детской игры в шпионов – пусть Антон в детстве и не играл, но теперь с удовольствием наверстывал упущенное. А музыка, разговоры о ней и об искусстве, ставшие особенно частыми после того, как молодые люди начали посещать вместе музеи и выставки, добавляли в эту игру какой-то особенной глубины. Гуляя по заснеженным улицам, красивым, несмотря на царивший в стране затянувшийся кризис, любуясь на украшенные к Новому году витрины дорогих магазинов и ресторанов, толкаясь среди лотков, с которых торговали всевозможными товарами к празднику, Антон и Оля невольно настраивались на лирический лад.

На Новый год Антону несказанно повезло – Зоя аж на три дня укатила в какой-то подмосковный санаторий. Он попросил Олю провести это время с ним, и девушка не стала отказывать. Разумеется, у нее были и другие предложения, московские друзья и знакомые звали встретить праздник вместе с ними, да и у консерваторских друзей намечалась вечеринка, которая обещала быть очень веселой и интересной. Но Оля отвергла все заманчивые варианты, считая, что принять какой-либо из них было бы слишком несправедливо по отношению к Антону, а взять его с собой – невозможно. В этом случае праздник обернулся бы для нелюдимого, замкнутого юноши новым стрессом вместо радости и приятных впечатлений.

Так что все три дня, пока Зоя отсутствовала, молодые люди провели вместе. Елки у них не было, но игрушки оставались еще с тех времен, когда жива была вся семья Назаровых и Рябовых. Антон снял коробку с антресолей, а Оля украсила квартиру, повесив у себя в комнате, на кухне и в столовой над пианино яркую мишуру, золотой дождь и блестящие шары. Увидев, как она вырезает снежинки из цветной бумаги, Антон попросил несколько листов. Оля немного удивилась, не поняв, зачем ему цветная бумага, но, увидев, что он не хочет рассказывать, приставать с расспросами не стала.

Шампанского им раздобыть не удалось, но они прекрасно обошлись и псевдофруктовым напитком в ярком пакетике, который разводился водой из порошка. Зато Оле прислали из дома палку копченой колбасы и банку шпрот – настоящее богатство! Друзья с утра отстояли огромную очередь в Филипповскую булочную, купили свежего мягкого хлеба и маленький торт, вечером наделали бутербродов, достали из холодильника мандарины, которые уже неделю терпеливо дожидались своего часа, и устроили пир на весь мир.

Перед самой полночью они вошли в комнату Зои, чего обычно старались не делать, сняли с новенького телевизора тряпку (тетка всегда закрывала ею экран), включили первую программу и послушали бой курантов.

– С Новым годом, Антоша! – весело сказала Оля, чокнулась с ним стаканом с ядовито-алой жидкостью и поцеловала в щеку. Антон покраснел, как рак, и еле-еле сумел выдавить из себя ответное поздравление…

А потом настал момент вручения подарков. Накануне Оля очень долго думала об этом и все колебалась, стоит ли ей дарить своему другу что-то к празднику или нет. С одной стороны, ему, наверное, будет приятно, но с другой – не поставит ли Оля его таким образом в неудобное положение? Ведь у него нет никакой возможности ответить ей тем же. Оля мучилась сомнениями несколько недель и в конце концов нашла решение – она попросит, чтобы Антоша в ответ сыграл что-то для нее. И скажет, что его мелодия – самый лучший подарок. Ведь, в принципе, так оно и есть… И, успокоившись, стала красиво упаковывать свой презент – электрическую бритву, которую ей чудом удалось достать. Она считала такой выбор очень удачным, ведь бритва – это атрибут настоящего взрослого мужчины. Антону должно понравиться.

На всякий случай она все-таки решила не вручать подарок лично, чтобы друг не почувствовал себя неловко, а тихонько подложить сверток на пианино. И уж если Антон заговорит о том, что не может ничем ответить, тогда она попросит его сыграть. Однако вышло все иначе. Едва они выключили телевизор, Антон повернулся к Оле и, явно очень смущаясь, сказал:

– Оля, у меня для тебя маленький подарок. Вернее, даже два. Ты извини, я никак не могу купить тебе что-то из того, чего ты достойна, поэтому подарок будет очень скромным, но…

Судя по тому, как он говорил, речь была придумана и подготовлена заранее, но Антон все равно запинался, и Оля ободряюще улыбнулась ему.

– Пойдем! – позвал он.

Они вошли в большую комнату, подошли к пианино, и Оля увидела, что на крышке лежит роза, искусно сделанная из цветной бумаги.

– Какая прелесть! – искренне восхитилась она. – Неужели ты сделал это сам?

– Да, – кивнул Антон. – Меня Андрей когда-то этому научил, ну, я и запомнил… Тебе правда нравится?

– Очень. Очень-очень, – заверила Оля. И все же не удержалась от вопроса:

– А какой второй подарок?

И почти не удивилась, когда услышала в ответ:

– Я сочинил для тебя музыку. Специально для тебя. И о тебе… Хочешь послушать?

Антон сел за фортепиано – и квартира наполнилась волшебством. Это была прекрасная мелодия, лучшая из всех, которые Антону когда-либо приходилось создавать. Ни у него самого, ни у слушательницы не было в том никаких сомнений. В музыке звучали и снежные хлопья, кружащиеся в свете фонарей, и детская сказка новогодней ночи, полная предвкушения счастья и ощущения чуда, и радость каждой минуты, проведенной вдвоем с Олей. Сама она заслушалась так, что даже не сразу догадалась записать ноты, но, по счастью, ей это все-таки удалось. Когда звучание инструмента оборвалось и исполнитель выжидательно посмотрел на Олю, она обняла его и сказала со всей искренностью:

– Антоша, спасибо тебе! Это самая лучшая новогодняя ночь из всех, какие у меня были. Я запомню ее на всю жизнь!..

В конце января мрачные предчувствия Оли сбылись – Антон все-таки заболел. Даже удивительно, что этого не произошло раньше, ведь за такой срок, в который Антон вообще не покидал квартиру, у него действительно не должно было остаться никакого иммунитета. Тем не менее всю осень и почти половину зимы он как-то держался – а тут на тебе… Несколько дней у него сохранялась высокая температура, за тридцать восемь и даже за тридцать девять, он кашлял, то и дело сморкался и не хотел ничего есть. Оля просто не знала, что делать, ведь даже врача не вызовешь, потому что врач приходит, когда сам может, а не когда это удобно больному – а значит, по закону подлости наверняка явится в то время, когда Оли дома не будет, но зато будет Зоя. И лекарства купить – тоже целая проблема, с лекарствами в стране так же плохо, как и со всем остальным… Позвонив домой и посоветовавшись с родными, Оля сходила на рынок, купила меду и черной редьки, приготовила традиционное народное снадобье и лечила им своего друга.

– Пей как можно больше, – командовала она. – Я тебе чаю свежего заварила с земляничным листом, выпей с медом или с малиной. Горло полоскать не забывай. И ляг, наконец, почему ты не лежишь?

На последний вопрос Антону уж совсем не хотелось отвечать. Он все еще старательно скрывал от Оли, что спит за шкафом. Когда в первую неделю своего пребывания здесь Оля из девичьего любопытства осмотрела всю квартиру, не нашла кровати Антона и начала задавать вопросы, пришлось признаться, что его кровать тетка продала.

– Ужас какой! – ахнула Оля. – Нет, она ненормальная, точно ненормальная! Так издеваться над человеком! Антон, но как же ты можешь это терпеть? Почему не пожалуешься в собес или куда там в таких случаях надо обращаться?.. Хочешь, я узнаю?

– Оля, ну ты опять за свое… – вздохнул он. – Пожалуйста… Я же просил тебя не затрагивать эту тему. А ты опять начинаешь…

– Ну, хорошо, хорошо, – недовольно поморщилась девушка. – Но где же ты тогда спишь?

– Я… На полу. Стелю себе одеяло на ночь, – соврал Антон, пряча глаза. Почему-то было очень стыдно сознаться, что он спит за шкафом.

Когда он заболел, Оля требовала, чтобы он лег на кровать Зои или на ее собственную, но Антон решительно отверг оба варианта. Кроватью Зои он элементарно брезговал, не пользовался ею, даже когда тетки не было дома. Но лечь на кровать Оли тоже было нельзя – вдруг он заснет, придет тетка и увидит его в комнате жилички? Неизвестно, чем это может закончиться…

В конце концов Оля сама собрала со всей квартиры одеяла и устроила постель для больного – на полу в гостиной, рядом с пианино. Антон покорно улегся, но, едва Оля ушла в консерваторию, тут же встал и убрал. Не хватало еще, чтобы тетка это увидела… Зоя и так бесилась из-за его болезни и принималась орать, едва он попадался ей на глаза:

– Хоть бы ты сдох, скотина! Не смей на меня кашлять! У нас на работе больничный не оплачивается, заразишь меня – убью, на хрен! Брысь за шкаф и не смей оттуда даже носу казать!

К счастью, народные средства помогли, и через несколько дней Антон пошел на поправку. Правда, после него уже заболела Оля, но ей было немного проще – у нее хотя бы имелась кровать и было где отлежаться. Молодые люди поменялись ролями – теперь уже он ухаживал за ней, приносил чай, готовил полоскание, натирал на терке редьку, смешивал ее с медом. Из-за болезни Оли Антон впервые совершил поступок, о котором еще полгода назад даже и помыслить не мог, – вышел на улицу один. И был очень горд тем, что самостоятельно добрался до магазина, отстоял очередь, купил молоко и хлеб и вернулся домой, не заблудившись, ничего не потеряв, не забыв и не перепутав. Оля его очень хвалила и шутила даже, что, если бы не помощь Антона, она проболела бы гораздо дольше, а так благодаря ему, быстро пошла на поправку.

Но вот зима миновала, в городе запахло весной, которая с каждым днем все настойчивее вступала в свои права. И у молодых людей это вызывало смешанные чувства. С одной стороны, так хорошо было гулять по просыпающемуся от зимней спячки Александровскому саду, греться в теплых солнечных лучах, слушать радостное щебетание птиц, вдыхать аромат только что сбросившей снежное покрывало земли и любоваться набухшими почками и первыми стрелочками молодой травы. А с другой… С другой – оба понимали, что Олина стажировка подходит к концу. Еще немного, всего пара месяцев – и ей нужно будет возвращаться домой, в Петербург. Оба страшно боялись наступления этой даты – но каждый по-своему. Для Антона это означало крах всего. Уедет Оля – и померкнет свет. Он останется один на один со своей болью. С ним снова будет только его музыка… И то украдкой, с постоянным риском попасться тетке.

Оля со своей стороны давно поняла, что просто так уехать и бросить Антона она не может. Она чувствовала себя ответственной за совершенно не приспособленного к жизни Антона. Но это в теории – а на практике Оля понятия не имела, чем сможет помогать ему, когда настанет время вернуться домой. Пожаловаться в милицию или в службу опеки? Но теперь, когда Зоя больше не бьет Антона (хотя всем понятно, что это временно, пока Оля живет в квартире), доказать ничего нельзя, а слушать голословные жалобы никто не будет. Уж в милиции так точно. Когда в стране творится такой беспредел, милиционеры не станут заниматься судьбой человека, который не убит и не ограблен. Тем более человека, официально признанного невменяемым. А социальные службы… На них тоже надежда была невелика. Последнее время от них даже перестали приходить проверяющие, Антона уже больше года никто не навещал. Но даже если Оле удастся всколыхнуть это болото и она добьется того, чтобы тетку Антона лишили опекунства, станет ли это выходом из положения? Как тогда сложится его судьба? Ведь, кроме тетки, у него никого нет. А что, если его поместят в какой-нибудь интернат, где ему будет еще хуже, чем дома?..

Оля мучительно искала выход, но не находила. Наверное, лучше всего было бы посоветоваться с родителями, уж они что-нибудь придумали бы. Но по телефону такой серьезный разговор было вести не с руки, так что оставалось только ждать встречи с мамой и папой.

* * *

Прием в «Метрополе» был назначен на шесть, однако часы показывали уже двадцать минут седьмого, а Тамара все еще не была готова – завозилась с прической. Только что вымытые и высушенные волосы сегодня почему-то не хотели ложиться так, как было нужно их хозяйке. Раздосадованная Тамара мучилась с ними перед зеркалом и думала, что, наверное, стоило все-таки послушаться Вилена и сходить в парикмахерскую… Он порывался оплатить ей и салон красоты, и такси до ресторана, но Тамара отказалась. Ей было неудобно брать у него деньги. Хватит и того, что он купил ей платье и туфли, которые они выбирали вместе. А причесаться она прекрасно может сама и уж тем более обойдется без такси. Пешком дойдет, «Метрополь»-то совсем рядом.

Наконец, она все же была готова. Поправила скромное, но очень приличное платье в сине-белый морской узор, накинула на плечи прозрачный шифоновый шарфик, скрепив его концы мельхиоровой брошью с крупной бирюзой, надела туфли-лодочки, идеально подходившие к платью, взяла сумочку… Вроде ничего не забыла.

Дорога тоже заняла больше времени, чем было рассчитано, – отвыкнув за столько лет ходить на каблуках, Тамара шла значительно медленнее. Оставалось только утешать себя тем, что на подобные приемы никто никогда не приходит вовремя, это даже и не принято…

Был один из последних августовских погожих вечеров, когда особенно хочется верить, что лето еще не уходит и впереди будет много тепла, солнца и зелени… Тамара старалась шагать уверенно и даже улыбалась, однако волновалась ужасно. Вилен сказал, что хочет представить ее друзьям, похвастаться перед ними, как он выразился. И это могло означать только одно – он собирается представить ее как свою подругу, женщину, с которой состоит в близких отношениях. Конечно, это было очень приятно и радостно, но одновременно и тревожно. А что, если она не понравится его друзьям? Она самая обычная женщина, из более чем простой семьи, хоть и получила высшее образование, но все равно до элиты не поднялась, да никогда к этому и не стремилась. А Вилен вращается в таких кругах, среди ученых, писателей, артистов, художников, бизнесменов… Что, если она не придется ко двору, ляпнет что-то не то, сделает что-то не так?.. Его друзья и тем более их жены будут смотреть на нее свысока, начнут намекать Вилену, что он сделал неудачный выбор… И неизвестно, чем все это закончится, ведь с друзьями он вместе уже много лет, а с Тамарой знаком всего полгода.

Вилен предлагал встретить ее у входа, но Тамара отказалась и от этого – неудобно было отрывать его от общения с гостями, да и предупредить о своем приходе она не могла – мобильного телефона у нее до сих пор не было, так и не научилась она им пользоваться. Но, войдя в помещение ресторана, Тамара немного растерялась, поскольку ни разу в жизни здесь не была и не знала, куда идти. Стала оглядываться, у кого бы спросить, и увидела сухощавую женщину в ярко-малиновом открытом платье. Женщина была примерно ее возраста, если не старше, но выглядела очень интересной и ухоженной.

– Полагаю, вы Тамара Яковлевна? – Женщина улыбалась, но улыбка ее выглядела неискренней и какой-то даже злой, а спесивый голос с капризными интонациями сразу не понравился Тамаре.

– Да, это я, – кивнула она.

– Что ж, не буду говорить, что рада знакомству. – Женщина все еще продолжала улыбаться, но теперь улыбка выглядела еще более неискренней. – А я Нина Васильевна Меркулова, жена Вилена.

– Как это жена? – изумилась Тамара. – Он же разведен…

– Это он вам так сказал, – ухмыльнулась собеседница. – Мы действительно расходились на какое-то время, но развода не оформляли. А теперь помирились, и Вилен рассказал мне о вас. Покаялся, так сказать. Признался, что замутил с вами интрижку, но быстро понял, что ошибся. Так что я буду вам очень признательна, если вы впредь станете держаться подальше от нашей семьи.

Тамару точно холодной водой окатили. Некоторое время она не могла прийти в себя, но потом все же нашлась и проговорила:

– Я вам не верю. Пусть он скажет все это сам!

На лице Нины снова появилась усмешка.

– Но вы же знаете Вилена… Он добрый, но очень слабый человек. Он просто пожалел вас, посочувствовал вам, такой одинокой, никчемной, никому не нужной. Он с молодости такой – вечно хочет помочь всем страждущим. Всем нищим милостыню подает, всех бездомных котят и щенков готов домой принести… Вот и вас тоже пожалел. Сводил в ресторан, сказал пару комплиментов – а вы и уши развесили.

– Я не верю вам, не верю! – снова повторила Тамара, которой каждое слово этой холеной дамы доставляло резкую, почти физически ощутимую боль.

– Ну, а откуда, по-вашему, я все это знаю? – хохотнула Нина. – От него, конечно. Честно вам сказать – вы уже стали в нашей семье поводом для шуток. Вот, например, вчера, перед сном… Вам, кстати, не приходило в голову, почему он вас никогда не приглашал в свой загородный дом? Да потому что там живу я! Так вот, вчера, когда я мерила его подарок, он подарил мне кружевное белье от…

Дальше Тамара слушать не стала. Она развернулась и бросилась прочь из этого красивого вестибюля, из этого шикарного ресторана – подальше от злобной ухмылки Нины, подальше от Вилена, который казался ей таким искренним… Она вылетела на улицу, и ей показалось, что сразу наступила осень – так вдруг стало холодно и хмуро кругом.

«Ну почему, почему он ничего мне не сказал? – недоумевала Тамара, толком даже не понимая, куда она идет. – Я бы все поняла, я бы не вмешивалась. Разве я стала бы разбивать чужую семью? Быть может, эта Нина не такой уж плохой человек, просто испугалась, что потеряет мужа, вот сгоряча и наговорила мне гадостей. В нашем возрасте не так уж легко устроить личную жизнь… Вилен, Вилен, ну к чему было скрываться, тихушничать? Почему бы не сказать сразу все, как есть? Вот чем все обернулось. Ох уж эти мужчины… Романтики захотелось на старости лет, тайных встреч, свиданий под луной. А женщины потом страдают – страдает его жена, страдаю я…»

Ей было очень больно и горько. Была мечта, да растаяла, как мираж. И что теперь? Нужно как-то жить дальше, хоть и не совсем понятно зачем… Тамара вдруг почувствовала слабость и сильное головокружение. Хорошо бы присесть, отдышаться… Да только присесть некуда, нигде поблизости лавочек нет. Не оставалось ничего другого, как прислониться спиной к стене дома.

– Что такое, вам плохо? – молодая женщина, почти девочка, с глазастым пухлощеким младенцем, которого она несла в рюкзаке на груди, не поленилась остановиться и спросить. Москва, конечно, сильно изменилась за последнее время, стала равнодушным, недобрым городом – но все же хорошие люди находятся тут всегда.

– Спасибо, деточка, ничего… Просто что-то голова закружилась, – слабо ответила Тамара, удивляясь, как вдруг стало трудно произносить слова. Язык почему-то отказывался повиноваться.

– Что-что? Что вы сказали? Да на вас же лица нет! – воскликнула юная мама и торопливо достала мобильный. Что она говорила по телефону, Тамара уже не слышала…

Глава пятнадцатая

Разоблачение

Зоя, конечно, не могла не заметить перемен, которые происходили в ее племяннике. Вызывая Антона из-за шкафа, она смотрела на него подозрительно и чувствовала, что что-то не так. Он стал гораздо лучше выглядеть, ел с аппетитом, поправился, на лице появился румянец. Он даже казался чем-то довольным, и это страшно бесило Зою. Рука так и тянулась к ремню, но бить племянника и глумиться над ним она все еще не могла, опасалась жилички. Сначала Зоя и объясняла для себя изменения, происходящие с Антоном, тем, что меньше стала лупить его. Однако со временем поняла, что дело не только в этом. Какой-то он другой стал, ведет себя совсем иначе, даже взгляд изменился, сделался не такой затравленный и как будто даже осмысленный, точно у нормального. Чем больше она наблюдала за Антоном, тем сильнее крепли ее подозрения. Что-то тут нечисто…

Она стала внимательнее приглядываться к происходящему в квартире и нашла много подозрительного. Несколько раз замечала, что Ольга моет две тарелки или две чашки. Неужто подкармливает этого ублюдка втихаря от нее, Зои? Очень на то похоже. Зоины продукты не пропадали, за этим она следила строго. Зато Ольгины… Слишком уж помногу она еды покупает, и слишком быстро она у нее заканчивается. Зоя на Ольгину полку в холодильнике каждый день по нескольку раз смотрела и все это видела.

А дальше – еще и того похлеще. Однажды Ольга попросила у нее зеленых ниток, что-то ей там зашить понадобилось. Зоя, так уж и быть, дала, хоть и сильно удивилась: Ольга ничего зеленого никогда не носила, все больше черное, белое да красное в клеточку – у Зои на такие вещи глаз был наметан. И на другой же день Зоя, когда кормила племянника обедом, увидала, что рубашка на нем, прохудившаяся от времени, заштопана той самой зеленой ниткой. Ну и дела! Вот оно, значит, что… Уж не завела ли жиличка амуры с ее племянничком, не трахаются ли они, пока ее, Зои, дома нет? Трудно, конечно, поверить, что эта недомерка, эта фифа-скрипачка связалась с уродом… Ну да на что не пойдешь ради московской прописки да шикарной квартиры… Хотя черт их разберет, этих сопляков. Может, и не трахаются. Может, она его просто подкармливает да обхаживает втихаря, вроде как из жалости, окрутить хочет да в ЗАГС потащить, а сама уже губы раскатала на ее, Зои, квартиру!..

В первый момент после такого открытия Зоя хотела прибить обоих на месте – и дебила, и эту аферистку, но одумалась и сдержалась. Не стоит торопиться, надо сначала разузнать, что и как, и поймать их с поличным. И Зоя кое-что придумала…

В субботу с утра встала, оделась, намарафетилась и сказала жиличке, что уходит на целый день. А сама вышла на улицу, прошлась туда-сюда, заглянула в пару магазинов, да и вернулась обратно… В пустую квартиру. Дома не оказалось не только этой девицы, но и племянничка. Зоя так и ахнула. Сначала глазам своим не поверила – не мог же урод в своей рваной рубашонке, трениках и тапках на босу ногу из дома уйти! Наверное, спрятался где-нибудь… Но осмотрела всю квартиру, не только за шкафом, везде поглядела – никого. Неужто сбежали вдвоем? Нет, вроде все вещи жилички на месте: чемодан, скрипка, сумка спортивная… Значит, хотя бы она вернется. Ну, что ж, подождем, мы не гордые.

Зоя притаилась в своей комнате и стала ждать. Прошло, наверное, часа два, прежде чем хлопнула входная дверь и раздались веселые голоса и смех. У Зои аж живот скрутило от ненависти, и она вылетела из своей комнаты, точно пробка из бутылки, застав голубков врасплох. Те так и застыли в прихожей с открытыми ртами, даже пошевельнуться боялись.

– Обмануть меня решили? – заорала Зоя. – Не выйдет! Я все просекла! Этак ты, сучка маленькая, решила квартирой завладеть? Мол, замуж за хозяина выйду, и опекунство ему не нужно будет? А эту старуху отсюда уберу! Ну, уж вот тебе! Шиш! – и сунула Оле кукиш под нос.

Девушка вздрогнула, вышла из оцепенения и тоже закричала:

– Вы не имеете права так с ним обращаться! Вы его заперли, не выпускаете из дома, издеваетесь над ним, избиваете!.. Да вас в тюрьму за это!

Антон тоже пришел в себя, но ничего не сказал, метнулся в столовую и спрятался в свое привычное укрытие, за шкаф. И вовремя, потому что за ним тотчас ворвалась разъяренная тетка, которая вопила:

– Немедленно выходи!

А следом за ней вбежала Оля, которая повторяла:

– Я на вас в милицию заявлю, в милицию!..

Услышав такую угрозу, Зоя встала посреди комнаты и уперла руки в бока:

– А хоть обзаявляйся, – ехидно проговорила она. – Ничего ты не докажешь. Он дебил, у меня и справка на это есть. Ну, придут менты, ну, убедятся в этом. Мне-то что? А ты, сучка, учти – если настучишь на меня в ментовку, то я твоего дружка насмерть забью, поняла?

– Вас за это в тюрьму посадят… – пробормотала Оля, но уже без особой уверенности в голосе.

– Пусть сначала труп найдут! – хмыкнула Зоя. – Я его так спрячу, что век не сыщешь.

– И, по-вашему, никто не заметит, что человек пропал?

Оля все еще не хотела сдаваться, но Зоя уже чувствовала, что победа на ее стороне.

– Да кому замечать-то? Кому он нужен? Сейчас не прежние времена, сейчас такое творится, что никому ни до кого вообще дела нет! Милиция и не чухнется!

И, с удовольствием отметив, как растерялась от ее слов Оля, повернулась к шкафу:

– А ну, скотина, выходи! Вылазь, сволочь ты этакая!

Антон понял, что лучше повиноваться, вышел из-за шкафа и встал рядом с ним, низко опустив голову.

Оля с ненавистью смотрела на Зою:

– Вы не человек. Вы фашистка, изверг… Как же так можно?!

– Ну, хватит, надоело! – крикнула Зоя в ответ. – Мне насрать, что ты, зассыха, там обо мне думаешь. Собирай свои манатки – и чтобы духу твоего здесь не было. И попробуй хоть слово кому-то пикнуть. Я сама на тебя заявление в ментовку напишу, скажу, что ты квартиру обворовала. И засадят тебя за милую душу. Знаешь, сколько в этой квартире добра было, да сплыло – ого-го! И не докажешь ты ничего.

Оля растерянно смотрела на Антона, ждала от него хоть слова поддержки, хоть взгляда. Но он только молчал, уставившись в пол. А тетка повернулась к нему:

– Ишь ты, как вырядился! Как на свидание! А ну раздевайся сейчас же!

И он покорно стал снимать отцовский свитер, рубашку, ботинки…

– Антон?.. – взмолилась, видя все это, Оля.

– Уходи, Оля, – сказал он, все так же не поднимая головы. – Прошу тебя, уходи, так будет лучше.

Она развернулась и выбежала из комнаты. Хозяйка последовала за ней.

– Ключи дай сюда, – протянула она руку с облупившимся кроваво-красным маникюром на толстых коротких пальцах.

– Заберите!

Оле очень хотелось швырнуть связку ей в лицо, но помешало хорошее воспитание, она просто бросила ключи на кухонный стол. А Зоя последовала за ней в ее комнату за кухней и стояла над душой все то время, пока Оля собирала свои ноты, книги, одежду и белье.

– Вот увидите, вам это так с рук не сойдет! – пообещала Оля в передней. – Вас бог накажет.

– Давай-давай, катись отсюда колбаской! – рявкнула в ответ Зоя.

Захлопнув за жиличкой входную дверь, она вернулась в столовую и, не обнаружив Антона, снова заорала:

– А ну выйди! Кто тебе разрешил лезть в твою вонючую дыру? Я тебя не отпускала!

Снова выйдя из-за шкафа, Антон увидел в руках у Зои швабру и решил, что тетка сейчас начнет бить его ей. Но у той был другой план. Оттолкнув племянника, Зоя начала выгребать длинной ручкой из-за шкафа сокровища Антона – книги, журналы, кассеты, коробки с семейным архивом, которые он держал там на полу, предусмотрительно задвигая подальше в угол. Пыхтящей от напряжения Зое удалось подцепить только одну коробку, но и этого оказалась достаточно.

– Ну-ка, посмотрим, что тут у тебя? – плотоядно улыбаясь, проговорила она, открыла коробку и вытряхнула прямо на пол кучу старых писем и открыток, засохшие цветы и ветки с потемневшими листьями.

– Не трогайте! – закричал Антон и все-таки отважился, рванулся к ней.

Но Зоя грубо оттолкнула его со всей силы, так, что Антон отлетел и ударился о стол, а сама сгребла в охапку письма и вышла из комнаты. Антон поднялся на ноги и побежал за ней. Он нашел тетку в ванной. Столь дорогие его сердцу семейные письма и подаренный когда-то покойным братом осенний букет уже полыхали ярким костром в широкой раковине.

– Зачем вы это сделали? – простонал Антон.

– Это я еще ничего не сделала! – хохотнула тетка. – Сейчас я выгребу весь твой хлам из-за шкафа и все сожгу к чертовой матери!

– Не надо! – взмолился Антон. – Пожалуйста, не делайте этого!

– Тогда слушай меня, – она повернулась к нему, схватила за рубашку и притянула к себе так близко, что Антон почувствовал ее зловонное дыхание. – Если эта стерва сюда милицию приведет, не вздумай хоть одно ее слово подтвердить, понял? Иначе я все твое барахло сожгу, а тебя так отделаю, что на всю жизнь памятно будет. Но это еще не все! – Зое показалось, что одних этих угроз мало, и она придумала кое-что пострашнее. – Еще я пойду на кладбище, все могилы твои разорю, перекопаю и памятники разобью. А место новым русским продам за большие деньги. У них на Новодевичье мода пошла, я слышала… Пусть там бандюков каких-нибудь похоронят.

– Вы не сделаете этого! – ужаснулся Антон.

Зоя захохотала.

– Сделаю и не почешусь! Ты понял меня?

– Да, – тихо сказал он.

– И что скажешь милиции?

– Что ничего не знаю, ничего не видел и все у нас хорошо.

– То-то же! Ну, раз так, брысь за шкаф. Устала я сегодня…

Зоя потянулась было за ремнем, но не нашла его на привычном месте. А пока искала, племянник уже вернулся в свое убежище.

«Все кончено, – думал Антон, стоя за шкафом. – Оля меня никогда не простит. Я не оправдал ее надежд, оказался слабаком, струсил. Но что я мог сделать? Что, если тетка действительно напишет заявление на Олю? Даже если ничего не докажет – зачем Оле эти неприятности? Такая нежная девушка – и придется иметь дело с милицией, ходить на допросы, доказывать, что она не виновата. В консерваторию наверняка сообщат, родителям – а у нее бабушка старенькая… Нет уж, пусть я сгнию за этим шкафом, но с Олей все будет хорошо… Пройдет время, она забудет меня, забудет все, что произошло. Будет жить нормальной жизнью, будет счастлива…»

Антон и не надеялся, что в эту самую минуту Оля тоже думала о нем. А меж тем это было именно так.

Прошло полчаса, как, волоча за собой тяжелый чемодан, Оля спустилась по лестнице подъезда. С шумом захлопнулась дверь за спиной – руки были заняты, и придержать тяжелую дверь Оля не могла. Хотелось бежать подальше от этого дома и забыть все, как страшный сон. Глаза застилали слезы, но расплакаться она себе не позволила, нечего реветь на улице. Лучше подумать, что делать дальше. Наверное, надо дойти до ближайшего телефона-автомата, позвонить кому-нибудь из московских друзей или тете Ариадне, напроситься в гости…

Вот только как объяснить то, что с ней произошло? Что она может рассказать посторонним людям? Что пыталась помочь человеку, хорошему и талантливому, но слишком слабому и неспособному постоять за себя. И к тому же не вполне здоровому психически… Конечно, друзья и знакомые выслушают ее, посочувствуют, поймут – только вот помочь все равно ничем не смогут. Во всяком случае, Антону. Но хотя бы ее до конца стажировки приютят – и то хорошо. Нужно же где-то прожить еще три недели. Май едва начался, только что миновали праздники, но хозяйка еще первого числа получила с нее всю плату вперед. Денег, конечно, уже не вернешь. Ну и ладно, пусть подавится ими эта мегера… Оле вдруг стало немного стыдно, что в подобный момент она думает о такой ерунде, как потерянные деньги. Но, с другой стороны, эти деньги в ее семье не лишние и не ею они заработаны…

Задумавшись, Оля сама не заметила, как добрела до метро. Спустилась в подземный переход, толкнула дверь и оказалась в духоте вестибюля. Поехать, что ли, на вокзал? Попробовать взять в кассе билет на ближайший поезд до Петербурга и вернуться домой? Нет, так поступать нельзя. Нужно закончить учебу, пусть настроение ни к черту, руки опускаются и ничего не хочется делать. Но если она поддастся унынию и вернется домой раньше времени, то как она посмотрит в глаза родителям, столько сделавшим для того, чтобы дочка получила хорошее образование и занималась любимым делом? Нельзя их так расстраивать. А значит, нужно поскорее успокоиться и кому-нибудь позвонить, хотя бы Галке, милой девушке, с которой она уже успела подружиться здесь, в Москве.

Отыскав взглядом телефон-автомат, Оля подошла, поставила вещи на пол, нашла в кошельке телефонный жетон и набрала номер. К счастью, Галка оказалась дома и, только услышав, что у подруги неприятности, сразу сказала: «Конечно, приезжай. Я тебя встречу на «Преображенке», у первого вагона».

Едва поезд метро тронулся с места, Оля начала мысленный разговор с Антоном и целых четыре станции ругала его на чем свет стоит. Как он мог сразу сдаться, струсить, даже не попробовать оказать сопротивление тетке? Оля представила себе, что выказывает свое недовольство Антону лично. А тот, пожав плечами, возражает:

– Но что я сделал такого?

– Вот именно! – неумолимо, с огнем правоты в глазах мысленно нападала Оля. – Ты ничего не сделал «такого»! Ты не сделал того, что должен был сделать. Того, что на твоем месте сделал бы любой нормальный человек. Ты вообще ничего не сделал. Стоял и молчал. И только промямлил: «Оля, тебе лучше уйти…»

– Ну, теперь ты понимаешь, что я действительно больной и ненормальный человек, – кротко отвечал ей Антон, и глаза его были полны слез, хотя рыдания не прорывались в голосе. – Ты обманывала себя, надеясь, что сможешь помочь мне стать обычным, таким, как все. Но ты сама понимаешь, что это невозможно, такого никогда не будет. Так что оставь эту затею. Брось меня, живи своей жизнью. Тебе будет намного лучше без меня. А я тут как-нибудь…

– Дубина ты стоеросовая, пианист недоделанный! – сердилась Оля. – Как ты смеешь думать, что я тоже сдамся и брошу тебя! Я не предательница! Я обещала тебе…

– Оля, ты просто жалеешь меня, – отвечал Антон. – Но ты же помнишь известные слова «жалость унижает человека». Не надо меня жалеть. Все равно ты не можешь ничего для меня сделать…

На «Комсомольской» вышла целая толпа, вагон почти опустел. Оля села на место с краю сиденья, которое только что освободил мужчина в поношенной серой ветровке с цветными вставками (такие раздавали как форму в восемьдесят пятом году тем, кто дежурил на Московском фестивале молодежи и студентов), и снова мысленно обратилась к Антону:

«Может быть, ты, к сожалению, прав… Я ошибалась, полагая, что смогу сделать тебя таким, как все. Мне казалось, что если я научу тебя заваривать чай, заставлю выходить на улицу, дам прочесть несколько хороших книг и объясню какие-то вещи, которые знает каждый ребенок, ты станешь «нормальным». Только теперь я поняла, как это было смешно и наивно… Ведь даже специалисты-психиатры не могут полностью адаптировать к жизни таких людей, как ты. А я возомнила, что у меня это получится. Вот дурочка! Но все равно я дала тебе слово, что не брошу тебя, что буду помогать… И сдержу это слово, чего бы мне ни стоило! Без меня ты пропадешь. А я не позволю всю жизнь продержать за шкафом такого талантливого человека. Пока я в Москве, я буду с тобой, а дальше… Дальше будет видно…»

У Галки Олю встретили более чем хорошо. Подруга и ее мама (они жили вдвоем) выслушали историю о гадкой квартирной хозяйке, ужаснулись и сами предложили Оле поселиться у них до конца стажировки. Так что Оля обосновалась на «Преображенке», но слову своему осталась верна. В понедельник около восьми утра она снова вошла в знакомый подъезд, поднялась на четвертый этаж и принялась отчаянно трезвонить в звонок, стучать и звать Антона по имени. Только бы он услышал, только бы подошел к двери…

Антон не подходил очень долго, она уже отчаялась и хотела уйти. Но тут из-за высоченной дубовой двери послышался тихий голос:

– Оля, это ты?

– Да, я! – обрадовалась она. – Ты можешь выйти ко мне?

– Нет, не могу, – прозвучал, в общем-то, ожидаемый ответ. – Она заперла дверь на все замки, а у меня нет ключей.

– И у меня нет, – вздохнула Оля. – Я позавчера ей отдала… И что мне стоило раньше сделать копию? Так ведь нет, не догадалась… Антоша, ты как там? Она сильно тебя избила?

– Не больше обычного…

Даже не видя его лица, Оля ощутила всю горечь его усмешки.

– Вот то, что она письма наши семейные сожгла и букет Андрея, – это действительно обидно…

– Но так не может продолжаться бесконечно! – воскликнула Оля, прислоняясь к двери, точно желая таким образом стать поближе к Антону. – Ты должен бежать от нее! Не слушай ее, ты не дебил, ты гениален! Она издевается и избивает тебя, но ты взрослый человек, ты не должен позволять этого! Убеги!

– Ну как, Оля, как? – жалобно спросил он.

– Не знаю… Взломай двери, ты ведь мужчина…

Она сама понимала абсурдность своего предложения. Куда уж худому, изможденному Антону взломать тяжелую дубовую дверь сталинского дома…

– У меня скоро заканчивается стажировка, – продолжала Оля. – Год пролетел так быстро… Но я пришла сказать тебе: я этого так не оставлю! Я что-нибудь придумаю. Съезжу домой, посоветуюсь с родными… Папа наверняка найдет выход, он у меня такой умный! Может быть, он отыщет способ, как перевезти тебя в Петербург… Тогда мы будем рядом. И все будет хорошо…

Ее слова вдохновили Антона. Сознание того, что Оля не бросила его, не исчезла навсегда из его жизни, а осталась с ним, заставило воспрянуть духом. В этот миг Антон почувствовал себя окрыленным, настоящим мужчиной, почти героем.

– Оля, я сейчас свяжу все простыни, все тряпки, какие есть в доме, привяжу к балкону и слезу по ним вниз, как по веревке, – решительно заявил он.

Но Оля испуганно воспротивилась:

– Ради бога, не делай этого! У тебя не хватит сил. Ты сорвешься и разобьешься насмерть. Или соседи увидят, примут тебя за вора и вызовут милицию.

Это были весомые аргументы, и с ними Антон спорить не стал. Но других идей у него пока не родилось…

* * *

Когда Тамара не пришла на его юбилей, Вилен сильно огорчился. Сначала счел, что его приятельница все-таки передумала в последний момент, застеснялась и осталась дома. Эх, надо было не слушать ее и все-таки самому привезти в ресторан!.. Он набрал домашний номер Тамары, но ему никто не ответил. Странно… Еще несколько раз за вечер, в перерывах между застольем, тостами, разговорами и танцами, Меркулов звонил Тамаре, однако все было безрезультатно. Тамары не было дома. Может, пошла к кому-то из подруг или отправилась погулять – вон погода какая хорошая? Наконец, вечеринка закончилась. Если бы не отсутствие Тамары, можно было бы сказать, что все прошло отлично. Во всяком случае, гости остались очень довольны, и больше всех Нина, которая сразу сориентировалась и заняла пустующее около Вилена место.

С Ниной ему несколько дней назад пришлось объясниться. Под предлогом подготовки к его юбилею та стала проявлять все бо́льшую и бо́льшую активность – чуть не каждый день приглашала бывшего мужа к себе, сама приезжала к нему, пару раз осталась ночевать, спала в гостевой комнате. Когда Нина уже впрямую заговорила о том, не съехаться ли им, поставив крест на прошлых обидах и ссорах, Меркулов не выдержал и все ей рассказал. Что встретил другую женщину, что полюбил ее, что собирается в ближайшее время съехаться с ней и планирует на юбилее познакомить ее со всеми друзьями. Он был готов к скандалу, сценам и слезам, но, к его удивлению, Нина восприняла новость спокойно. Только проявила естественное в подобной ситуации женское любопытство и подробно расспросила о Тамаре – как ее зовут, как она выглядит, чем занимается, где они познакомились, часто ли видятся и где. А потом сказала: «Ну что ж, совет да любовь» – и тут же перевела разговор на другую тему. Мол, подумала и решила, что, пожалуй, Вилен действительно прав, на рыбное горячее лучше подать дораду, а не форель.

На юбилее Нина, воспользовавшись отсутствием Тамары, постоянно находилась рядом с Виленом, играла роль хозяйки и всячески давала понять гостям, что они с бывшим мужем до сих пор в прекрасных отношениях. В другое время Меркулову это, возможно, не понравилось бы, но сейчас было просто не до того. Чем дальше к вечеру, тем сильнее нарастало беспокойство из-за Тамары. Все ли с ней в порядке? Когда прием, наконец, закончился, было уже за полночь. Вилен наотрез отказался проводить Нину, усадил ее в такси, а сам отправился к знакомому дому на Тверской. В окнах первого этажа было темно. Впрочем, что в этом удивительного? Время позднее. «Наверное, Тамара уже вернулась и легла спать», – утешил он сам себя и отправился домой.

Однако когда Тамара не подошла к телефону утром, Вилен не выдержал, бросил все дела и примчался на Тверскую. На звонок в дверь никто не открыл. В подъезде дежурила сменщица Тамары.

– А где Тамара Яковлевна? – спросил Меркулов.

– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Не видела ее сегодня. Может, на дачу уехала к подруге? Она вроде собиралась. Погода-то вон какая хорошая стоит…

«Ну, наверное, действительно так оно и есть», – попытался успокоить себя Вилен. Завтра Тамарино дежурство, так что сегодня вечером она наверняка вернется, он позвонит ей – и все уладится.

Вечером его ждала к себе Нина, которой он вчера неосторожно пообещал, что сходит с ней в театр на какой-то нашумевший спектакль приехавшего на гастроли петербургского театра. Пришлось, закончив с делами в городе, снова ехать домой, переодеваться в выходной костюм и влезать в новые и неудобные, но элегантные и страшно дорогие туфли.

«Жаль, Тамара меня таким не видит, – вздохнул Вилен, разглядывая себя в зеркале. – Эх, и почему она не встретилась мне раньше? Многое могло быть иначе. Так жалко тех лет, что прошли без нее…»

Спектакль действительно оказался неплохим – уж в чем, в чем, но в отсутствии вкуса упрекнуть Нину было нельзя. Однако Меркулов был рассеян, часто отвлекался от того, что происходило на сцене, и бывшая жена это заметила.

– Что с тобой, Вилен? – поинтересовалась она в антракте. – Ты какой-то угнетенный. На работе проблемы?

– Не то чтобы на работе, – уклончиво ответил Меркулов – не посвящать же Нину в подробности, в самом деле! – Но мне нужно поговорить с одним человеком, а я никак не могу дозвониться.

– Иногда не находятся те, кто не хочет быть найденным, – загадочно произнесла Нина.

– Ох, надеюсь, это не тот случай, – вздохнул Вилен. И, поднявшись, сказал: – Извини, дорогая, вынужден ненадолго тебя покинуть.

– Смотри, не опоздай к началу второго акта! – предупредила Нина.

Выйдя в фойе, Меркулов еще несколько раз пытался дозвониться Тамаре, но по-прежнему безуспешно. Еще более расстроенный и встревоженный, он вернулся на свое место и отсидел до конца представления, уже совершенно не интересуясь происходящим на сцене. Был бы он один – наверняка ушел бы, не дождавшись финала. Но оставлять Нину в одиночестве все же казалось невежливым.

После занавеса и аплодисментов Нина как бы невзначай предложила:

– Может, зайдем в ресторан, выпьем по бокалу вина? Так не хочется сейчас, после такого спектакля, возвращаться к своему одиночеству… Все-таки нет ничего хуже, чем каждый вечер приходить в дом, где тебя никто не ждет, правда?

– Признаюсь, у меня были другие планы, – попытался отговориться Меркулов.

– Это ты о своей Тамаре? – поинтересовалась Нина. – Это она, я так понимаю, не берет трубку? Прости меня, Вилен, но тут все яснее ясного. Она даже на твой юбилей не явилась! И разговаривать с тобой не хочет. Сколько ты еще намерен бегать за ней, как сопливый мальчишка, после того как она столь недвусмысленно дала тебе понять, что больше не желает тебя видеть?

– Мне нужно позвонить, – он демонстративно не стал отвечать на ее слова. Даже если Нина и права, ему все равно необходимо встретиться с Тамарой и услышать все это от нее самой.

– Ну-ну, позвони, – снисходительно разрешила Нина.

Вилен отошел в сторону и в который раз за вечер набрал номер Тамары. По-прежнему никакого ответа, только длинные гудки набегают один за другим, точно морские волны. Тамары явно нет дома. Может, приедет с этой своей дачи совсем поздно, а может, решила переночевать там и вернуться в Москву утром. В любом случае ехать сейчас к ней на Тверскую бессмысленно, все равно в квартире никого нет. Не будет же он и впрямь, как мальчишка, караулить ее у подъезда?

– Ладно, уговорила, – махнул он рукой, повернувшись к Нине. – Поехали в ресторан.

Глава шестнадцатая

Побег

С тех пор как Зоя выгнала Олю, Антон нечасто садился за фортепиано, хотя у него и оставалась такая возможность. В первое утро он открыл крышку инструмента, как научила его Оля, и уже от этого одного на душе заскребли кошки. Тут же вспомнилось, как ловко она смастерила этот «ключ» из булавки, как радовалась, когда выяснилось, что отмычка работает. Антону вдруг стало так тяжело и тошно, что руки сами захлопнули крышку. Уже машинально, почти не обращая внимания на то, что делает, Антон снова запер замок, спрятал булавку, отодвинул стул подальше от инструмента и задумался. Он погрузился в свои мысли настолько, что не сразу даже услышал отчаянный трезвон и стук в дверь. Эти звуки его напугали. Что-то произошло? Может, прорвало трубу и вода заливает соседей снизу? Пару раз такое случалось. Но открывать Антон боялся, ему и в детстве внушали, и Зоя потом много раз повторила, чтобы он никогда никому не открывал дверь. Решив все-таки проверить трубы, Антон тихонечко вышел из комнаты, направился в ванную… И тут услышал за дверью голос Оли, которая звала его. Значит, она все-таки вернулась! А он уже решил, что больше никогда не увидит ее… Забыв обо всем на свете, Антон рванулся к входной двери.

…Два часа пролетели, как две секунды. Расставшись с Олей, Антон еще долго думал о том, что раньше, окажись он в подобной ситуации, наверняка почувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете – и на этом бы успокоился. Она вернулась, она не бросила его, не разочаровалась в нем. Еще недавно ему хватило бы этого сполна, чтобы летать как на крыльях, но сейчас Антон был уже не тем человеком, что несколько месяцев назад. Радостная эйфория вскоре прошла и уступила место раздумьям и сомнениям.

Конечно, очень приятно было узнать, что он тоже дорог ей, а не только она ему. Дорог настолько, что она все еще хочет помочь ему с побегом, даже готова увезти его с собой в Санкт-Петербург, чтобы быть рядом. Это, конечно, было бы очень здорово, но… И этих «но» находилось слишком много. Где он там будет жить, как, на что? Еще недавно, до знакомства с Олей, он вообще никогда не задумывался о материальной стороне жизни. Его не интересовало, откуда берутся продукты и средства на проживание, что сколько стоит и даже каков размер его собственной пенсии. Этого Антон и до сих пор не знал, так как все пособия получала тетка. Но теперь, благодаря Оле, он, по крайней мере, начал хоть немного понимать, что к чему.

Оля предлагала «на первое время» поселиться у нее, но Антон осознавал, что вряд ли Олина семья будет так уж рада появлению в доме нового человека, у которого даже одежды нет, не говоря обо всем остальном… Но, допустим, его все же пожалеют и примут. И что дальше? Они с Олей вместе будут жить на иждивении ее папы, пока Оля не устроится на работу? После чего Антон перейдет на иждивение Оли? Но ведь это стыдно, неприлично, неприемлемо для мужчины! Так делать нельзя, нужно будет обязательно найти способ зарабатывать самому. Только найдет ли он его? Кому он нужен – совершенно не приспособленный к жизни, ничего не умеющий, не умеющий даже быть таким, как нормальные люди. Он ведь ничего не знает и вряд ли сможет чему-то научиться… Но даже если ему несказанно повезет и найдется для него какая-то работа и люди, согласные ему эту работу дать, – как он воспользуется этой возможностью? Он ведь так боится всего – людей, будущего, собственной тени? Хороший получится работничек, ничего не скажешь…

Нет, надо быть честным с самим собой – он никогда не сможет заниматься ничем, кроме музыки. Но музыкой на жизнь не заработаешь, теперь Антон это знал. И раньше-то композиторов, которым платили за их произведения, было не так много. А сейчас, когда в стране творится такая неразбериха и ни у кого нет работы, это тем более исключено. Сколько раз Оля с горечью говорила о том, что даже самым замечательным музыкантам приходится, чтобы прокормить семью, устраиваться играть в рестораны, да и туда их не берут, потому что нет мест…

– Господи, я же так люблю играть, я же только и живу, что музыкой, – еле слышно шептал Антон. – Неужели я настолько несчастное существо, что не имею права воплотить в жизнь то единственное, что дано мне судьбой?

Ему вдруг представилось, что где-то на окраине вселенной есть место, где не растет трава, не пролетает птица, не рыщет зверь. Там вечно томятся вмерзшие в лед нерожденные дети, ненаписанные книги, несозданные картины, непостроенные дворцы – жизнь, которой не довелось свершиться. Но даже там, во льду, они живы, они способны чувствовать и вечно страдают, и их тоска излучается во вселенную и ядовитыми стрелами поражает сердца людей. Люди, отравленные тоской несостоявшейся жизни, становятся несчастными и озлобленными, прямо как Зоя. Они всегда всем недовольны, и им всегда кажется, что кто-то лишает их права на счастье, отбирает его у них. И больше всего на свете Антон не хотел уподобляться этим людям, не хотел, чтобы его музыка, подобно мириадам других нерожденных произведений искусства, навсегда осталась в вечной мерзлоте небытия…

В прихожей послышался звук открываемой двери, затем шаги, приближающиеся к столовой. Это вернулась Зоя. Первым порывом Антона было стремление привычно метнуться за шкаф и укрыться там, но он не сделал этого. Огромным волевым усилием сдержал себя и остался на месте.

Зоя ввалилась в столовую. Вид Антона, который при ее появлении не вскочил тут же и не побежал прятаться, подействовал на нее точно красная тряпка на быка, и она заорала:

– Ишь, расселся тут, как барин! Совсем распустился! Ну, ничего, я тебе покажу, где раки зимуют! Шлюшки твоей малолетней тут больше нет, заступиться за тебя некому… У, дебил, глаза бы мои на тебя не глядели!..

Внезапно Антон понял, что ее ругань и угрозы, так пугавшие его уже несколько лет, кажутся ему уже не столько страшными, сколько жалкими. Это похоже на ворчание обиженной маленькой девочки. Злые мальчишки отобрали у нее куклу, и девочка плачет, кричит, ругает обидчиков глупыми дураками. А сама-то бессильна, ничего сделать не может. Антон невольно улыбнулся, и это окончательно вывело тетку из себя. Она рванулась за ремнем, но Антон оказался проворнее и мгновенно спрятался от нее в свое укрытие. Пусть кричит, пусть ругается, скоро ей это все равно надоест. Тетка, как это часто с ней случается последнее время, пьяна – а значит, поорет, погрозит ему, да и завалится спать…

На следующее утро Оля снова пришла поговорить с Антоном через дверь и поделилась с ним новыми соображениями.

– Знаешь, Антоша, – заявила она, – я много думала и пришла к выводу, что самое главное – вызволить тебя из этой тюрьмы. Когда мы это сделаем, все остальное будет уже чуточку проще.

– Но как же мы это сделаем? – Антон развел руками. Оле через дверь это было, конечно, не видно, но она поняла его растерянность и, решительно тряхнув головой, сказала:

– Я все обдумала. Для начала тебе нужно найти ту связку ключей, которая была у меня. Наверняка они хранятся где-то в комнате этой фашистки. Тогда ты сможешь открывать дверь, когда ее нет дома. Мы снова будем видеться и гулять…

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, Антон в то же утро, сразу после ухода подруги, занялся поисками. Вошел в комнату тетки, осмотрелся и действительно вскоре нашел связку в верхнем ящике комода. Зоя просто бросила туда ключи, даже не подумав, что племянник будет их искать. На ключах еще даже остался Олин брелок в виде ноты, и это как-то особенно тронуло Антона. Можно было уходить из теткиной комнаты, но Антон догадался еще и заглянуть в шкаф, где обнаружил скомканную отцовскую одежду. Отважившись на смелый поступок, он переоделся в отцовские джинсы и рубашку, а бывшие Олины ключи положил в карман. Очень хотелось пить, и, несмотря на то что тетка уже скоро должна была прийти с работы, Антон все равно отправился ставить чайник. Но не убьет же Зоя его за то, что он просто решил попить чаю?

Едва он наполнил свою щербатую чашку чаем, как в кухне появилась тетка. Увидев его в отцовских джинсах и рубашке, Зоя была очень удивлена.

– Фу-ты ну-ты, какие мы нарядные! Куда это ты так расфуфырился, хотела бы я знать? На свиданку, что ли, собрался?

– Моя одежда окончательно пришла в негодность, – хмуро отвечал он. – Я решил, что буду теперь донашивать отцовские вещи.

– Скажите на милость, он решил! – фыркнула Зоя. – Еще чего! Я тебе не разрешала брать одежду Ильи! Хватит с тебя, придурок, и старого тряпья. А эти шмотки еще вполне можно в комиссионку отнести. Джинсы-то «Леви Страус» и почти новые. Снимай их, быстро! Где твое барахло?

– Я оставил его в ванной, хотел постирать.

– Обойдешься, в грязном походишь. И ремень давай сюда! Как ты вообще посмел его взять?!

Зоя шагнула к нему, чтобы вытащить ремень из джинсов. Антон впервые за все это время попытался сопротивляться, отскочил в сторону, стараясь удержать тетку за руки, но ту это еще больше разозлило. Схватив первое, что попалось под руку – стоявшую на плите грязную алюминиевую сковородку, – она со всей силы ударила ею Антона. Он попытался закрыться от ударов, но Зою было трудно остановить.

– Снимай! – ревела она. – Сейчас же! Все снимай!

Заключив, что лучше ее не злить, Антон расстегнул рубашку, снял, стащил с себя джинсы, протянул тетке… И тут из кармана внезапно выпали ключи с Олиным брелоком и предательски звякнули об пол. В первый момент Зоя даже не осознала, что произошло, а когда поняла, то совершенно рассвирепела.

– Ах ты, гад, сволочь, сука!.. Ключи у меня спер!.. Удрать хотел со своей потаскухой!.. Ну, я тебе сейчас задам!.. Ублюдок!..

Так остервенело она не била его еще никогда. Лупила всем, чем могла, – руками, ногами, сковородкой, ремнем… Потом схватила за отросшие волосы и ударила головой о столешницу, но Антон рванулся изо всех сил, удар пришелся по касательной, и Зоя, не устояв на ногах, покачнулась и выпустила его. Антон воспользовался моментом и в мгновение ока очутился за шкафом. Тетка примчалась следом, долго еще бушевала, колотя кулаками по шкафу, пыталась достать Антона, тыча в него шваброй, но он забился в самый дальний угол, и ей в конце концов пришлось сдаться и удалиться, осыпав племянника всеми возможными угрозами и проклятиями. Зоя караулила его до ночи, но Антон, не имевший возможности ни смыть кровь, ни даже принять удобную позу, все равно оставался за шкафом. Только глубокой ночью, когда тетка захрапела на всю квартиру, он на цыпочках добрался до ванной и осмотрел себя в зеркале. Выглядел он ужасно, был весь в синяках и кровоподтеках, губа была разбита, один глаз заплыл, нос распух – но хотя бы, кажется, ничего не было сломано.

Все-таки Антону очень повезло, что у его тетки была такая работа, которую та ни за что не могла пропустить. В те часы, когда она уходила, он покидал свое укрытие и мог немного передохнуть, умыться, съесть что-то и, конечно, поговорить с Олей, которая почти каждое утро приходила к его двери. Делиться с ней отвратительными подробностями избиения Антон не стал, рассказал только вкратце, что тетка отобрала у него одежду и ключи. Оля догадывалась, что ее другу пришлось нелегко, и всячески старалась его поддержать.

– Из-за одежды ты не расстраивайся, это пустяки! – уверяла она. – Я все куплю на вещевом рынке, это не проблема. Но вот как быть с ключами…Ты не знаешь, куда она их перепрятала?

– Знаю, – горько отвечал Антон. – Она их теперь все время с собой носит. На работу уходит с двумя комплектами, а когда приходит домой, перекладывает оба в карман халата. Теперь она глаз с них не спускает. Может, даже и спать с ними ложится…

– Тогда я не знаю, что делать…

– И я…

Время шло, май летел к концу, дни осыпались лепестками цветущих садов, отлетали листками отрывного календаря, растворялись в ночах, становившихся все более и более короткими и светлыми. До окончания Олиной стажировки оставались считаные дни, и чем ближе была эта дата, тем сильнее Антоном овладевало отчаяние. Видимо, то, что происходит, – это знак свыше, видимо, такова его судьба – навсегда оставаться недочеловеком, жалким, убогим, забитым существом за шкафом… А раз так, нужно принять решение и отпустить Олю. Ему это будет тяжело и больно, во много раз больнее, чем теткины побои. Но другого выхода нет. Оля чудесная девушка, и ей нужно не тратить свое время на такого, как он, а жить обычной нормальной жизнью, какой живут все обычные нормальные люди. Оля вернется домой, забудет обо всем, станет музыкантом, встретит хорошего парня, выйдет за него замуж, родит детей и будет счастлива. А он… Ему было уже все равно, что будет с ним.

Когда утром, как обычно, Оля позвала его из-за двери, Антон уже был готов. Подошел и решительно произнес:

– Оля, нам нужно серьезно поговорить.

– Ты наконец-то что-то придумал? – обрадовалась она. – Ну, слава богу! А то ведь у меня сегодня последний день стажировки. А я до сих пор еще не взяла билеты, потому что не знаю…

– Тогда иди и возьми, – твердо сказал он.

– Два? – даже только по голосу было понятно, как она обрадовалась. – А на какое время? И как же ты…

– Нет, Оля, – прервал ее Антон. – Тебе нужно взять один билет. И уехать. Навсегда. А я останусь. Все кончено.

– Но подожди, как же так? – забормотала пораженная Оля. – Зачем ты так говоришь? Еще ничего не кончено. Я вполне могу задержаться у Галки еще на несколько дней… И потом, Антоша, знаешь что… Я решила все-таки позвонить родителям и посоветоваться с ними. Они обязательно что-нибудь придумают, уж папа-то наверняка! Вот увидишь!..

– Оля, ты меня не понимаешь, – проговорил Антон как можно более твердо. – Не нужно никому звонить и ни о чем советоваться. Повторяю: я больше не хочу, чтобы ты была в моей жизни. Прощай, Оля, счастливого тебе пути. Уходи. И не приходи больше сюда, я все равно не подойду к двери.

И, не дожидаясь ее ответа, развернулся и пошел прочь, стараясь ступать как можно громче, чтобы Оля услышала там, снаружи, его удаляющиеся шаги. Какое счастье, что она его в этот момент не видит! Можно не скрывать слез, которые горячими ручьями так и текут по лицу… И, видно, остановятся не скоро.

Антон думал, что от горя вообще не сможет спать в эту ночь. Но все-таки уснул и увидел во сне свою квартиру – не нынешнюю, а такую, какой она была когда-то: светлой, солнечной, чистой, где на месте вся мебель и все до боли знакомые привычные вещи. И родные тоже все здесь – и мама, и бабушка, и дедушка, и отец – все сидят за столом, а Катерина ставит перед ними фарфоровую супницу и готовится разливать борщ. И все они смотрят на Антона, улыбаются ему и выглядят абсолютно счастливыми. С ними нет только Андрея, но Антон знает, что он тоже здесь, дома, в своей комнате. Он идет его искать, но вдруг видит, что дверь в комнату брата преграждает огромная серая каменная стена выше головы. Как же так? Ведь ему обязательно нужно увидеть брата и поговорить с ним! А раз так, надо преодолеть эту стену во что бы то ни стало! И Антон бросается на преграду, пытается перелезть через нее, а когда не получается, принимается изо всех сил лупить по ней кулаками… И вдруг оказывается, что стена не каменная, а слабая, трухлявая, она рассыпается от его прикосновений в пыль. А за стеной открывается чудесной красоты осенний лес и звучит тихая музыка, а под золотым деревом стоит, привалившись спиной к стволу, его брат и улыбается ему.

– А ты молодец, Тоха! – говорит Андрей. – Ты стал по-настоящему взрослым и сильным, ты со всем можешь справиться. Мы гордимся тобой.

– Но вы же умерли? – недоумевает Антон. – Вы же все умерли!

– И что с того? – смеется Андрей. – Думаешь, из-за этого мы перестали тебя любить? Ничего подобного.

От этих слов ему становится тепло на душе… и одновременно очень горько.

– Если бы это было так, – возражает Антон брату, – вы бы не бросили меня одного! Не оставили бы на растерзание этой ведьме!

– Что делать, братишка, – отвечает Андрей. – Иногда иначе просто нельзя. Как ни любили бы мы своих близких, мы не можем все время быть с ними рядом.

– Но ведь вы можете хотя бы помочь мне! – просит Антон. – Я ведь не справлюсь один! Пожалуйста…

Он умоляюще протягивает к брату руки… и просыпается. Как всегда, на том же месте и в той же позе, стоя, опершись лбом о заднюю стенку шкафа.

В тот день Зоя пришла домой около девяти часов вечера, совершенно пьяная. Потянулась было за ремнем, еле сумела взять его в руки, замахнулась, чтобы ударить племянника, и не устояла на ногах. Тяжело, грузно, как мешок, осела на пол и вдруг разрыдалась. Из ее причитаний Антон с трудом сумел разобрать, что тетка лишилась работы. То ли ее уволили, то ли закрылась фирма – этого он так и не понял. Но факт был налицо – Зоя потеряла место, за которое так держалась. И для Антона это стало страшной новостью. Ведь она теперь все дни будет безвылазно проводить дома и срывать зло на нем.

Именно в этот момент, прячась в своем укрытии и чутко прислушиваясь к тому, как Зоя бестолково бродит по квартире, всхлипывая, что-то бормоча и натыкаясь на мебель, Антон вдруг понял, что у него есть два пути. Можно раз и навсегда признать свое поражение и навечно, до конца своих дней, остаться в щели за шкафом, точно жалкий таракан. А можно принять вызов судьбы и попытаться воспользоваться шансом… Тем более что второго шанса может уже и не быть.

И Антон решился. Дождавшись, пока Зоя упадет на кровать и уснет, оглашая всю квартиру мощным хмельным храпом, он выбрался из-за шкафа, вышел из гостиной, подкрался к теткиной двери и на цыпочках проскользнул в комнату. Тетка заснула, не раздеваясь и не разобрав постели. Она лежала навзничь, разинув рот, во сне ее лицо казалось еще более безобразным, чем обычно, но разглядывать ее было некогда, нужно было скорее найти ключи. Где же они? Наверное, в сумке? Огромная, как мешок, индийская кожаная сумка была вся забита барахлом. Чего тут только не было!.. Использованные транспортные билеты, мелочь, старая косметика, скомканные салфетки и прочая дрянь… Как можно таскать все это с собой? Но вот ключей в сумке не обнаружилось. Дважды перетряхнув ее, Антон чуть не застонал от горя. Теперь все, теперь конец… Неужели она прячет ключи где-то в карманах? Обыскивать ее он не станет, не потому даже, что побоится, а просто не сможет преодолеть отвращение и прикоснуться к этой омерзительной женщине.

Оставалась еще одна, очень слабая и призрачная надежда, что ключи обнаружатся в прихожей. Антон вышел туда, не зажигая свет, ощупал в полумраке столик у зеркала… Его пальцы скользнули по полированному дереву и вдруг коснулись прохладного металла. Не веря своей удаче, Антон схватил ключи и метнулся к двери. Только бы тетку не разбудил звук отпираемого замка! От волнения кровь стучала в ушах, руки тряслись, он долго не мог попасть ключом в скважину. И вдруг дверь поддалась. Стараясь не скрипеть ею, Антон выскочил из квартиры, машинально запер дверь снаружи и побежал вниз по лестнице, побоявшись даже вызвать лифт.

Так он не бегал очень давно, может быть, даже вообще никогда в жизни. Летел вниз по лестнице, уронил на ходу растоптанный старый тапок и не решился остановиться, чтобы его подобрать. И только оказавшись в вестибюле первого этажа, у пустующей будочки консьержки, вдруг запоздало сообразил, что бежать-то ему некуда. Ну, выйдет он на улицу – оборванный, обросший, с безумными глазами, в одном тапке… И куда денется на ночь глядя? Куда пойдет, кто ему поможет? Милиция? Но кто ему там поверит, ведь у него и документов с собой нет… А даже если поверят – что они сделают? Только одно – приведут обратно к Зое. А та покажет справки, что он дебил, а она его опекает, милиция уйдет, и все вернется на круги своя. Эх, если бы только рядом была Оля! Но ее нет, а без нее он ни на что не способен. И его побег, еще несколько минут назад выглядевший таким отчаянным, решительным и дерзким, оказался совершенно бесполезным.

Слезы отчаяния застилали глаза. Помутневшим взором Антон обвел лестничную площадку и вдруг увидел дверь, показавшуюся ему знакомой. Ну, конечно же, в этой квартире жила их помощница по хозяйству, добрая Катерина… В детстве они с Андрюшкой иногда бывали у нее. С тех пор дверь не изменилась, и обивка на ней та же, только сильно пообтрепалась. Это, конечно, может ничего не значить, не исключено, что в квартире давно живут другие люди, но вдруг… Уцепившись, как утопающий, за последнюю соломинку, Антон нажал кнопку звонка. Тишина… Неужели никого нет дома? Нет, вот послышались шаги… Дверь распахнулась, и он сразу узнал стоявшую на пороге женщину лет сорока – это была дочь Катерины.

– Тетя Тамара, вы меня помните? – взволнованно спросил он.

– Ну, конечно, Антоша, – кивнула она и тоже встревожилась. – Что случилось? У тебя такой вид…

– Тетя Тамара, а можно… Можно я войду? Только вы заприте дверь покрепче и никого не пускайте, хорошо? Особенно Зою!..

* * *

Ночь Вилен провел в квартире Нины, поддавшись в конце концов на ее уговоры.

– Уже поздно, – горячо убеждала бывшая жена. – Зачем тебе ехать за город в такое время? Тем более что, как ты говоришь, завтра утром тебе опять нужно быть в Москве. Давай лучше выпьем по бокалу вина, потом возьмем такси и поедем ко мне.

И в итоге Вилен согласился. Действительно, уже двенадцатый час, и даже если он выедет из ресторана прямо сейчас, то, пока он доберется к себе в поселок, будет уже глубокая ночь. Лучше действительно переночевать у Нины.

Однако, приехав к бывшей жене, Меркулов сразу настоял на том, что спать будет отдельно, на диване в гостиной. «Боишься потерпеть фиаско в постели?» – хмыкнула Нина. Вилен ничего не ответил, а про себя заключил: «Да пусть думает что угодно, лишь бы оставила в покое». Однако ждать покоя в этом доме было бесполезно. Ночью бывшая его не трогала, но утром, ровно в семь, вошла к нему, не постучавшись, в одном кокетливом пеньюаре, который ничего не скрывал, а, напротив, даже подчеркивал то, что Нина еще вполне неплохо сохранилась для своих лет.

– Как насчет завтрака в постели, Вилеша? – промурлыкала она с такой интонацией, точно они и не спали в эту ночь на разных кроватях. – Ты приготовишь нам что-нибудь из своих замечательных фирменных блюд?

Однако Меркулов не поддался на эту провокацию.

– Послушай, Нина! – решительно сказал он и добавил фразу, которую как-то сказала ему Мария: – Давай расставим все точки над «i». Одиннадцать лет назад мы с тобой развелись, и с тех пор ничего не изменилось. Да, нам удалось сохранить дружеские отношения – но и только. Ты, конечно, хороший человек и прекрасная женщина, однако возвращаться к тебе я не собираюсь.

Нина поморщилась.

– Послушай, Вилен, но эта твоя Тамара… – начала было она, но Меркулов не дал ей договорить.

– Ниночка, пожалуйста, уясни одну простую вещь, – попросил он. – Тамара здесь совершенно ни при чем. Вне зависимости от того, получится у нас с ней что-то или нет, я все равно никогда не буду с тобой, понимаешь? А если понимаешь, то, пожалуйста, выйди и дай мне спокойно одеться. Мне пора по делам.

Дела в Москве у него в то утро действительно имелись. До конца лета оставалось всего несколько дней, люди потихоньку начинали возвращаться из отпусков, и те, кто ухитрился особенно поиздержаться на курортах, уже отыскивали сохраненную на всякий случай визитку знакомого антиквара, звонили Меркулову и сообщали, что подумали и все-таки согласны уступить ему то самое кожаное кресло, помните? Но, прежде чем отправляться по адресам, Вилен снова приехал на Тверскую. Вошел в знакомый подъезд и был неприятно удивлен и разочарован, увидев в будочке консьержки не ту, кого искал, а ее сменщицу.

– А где же Тамара? Ведь сегодня ее дежурство? – осведомился Вилен.

– А Тамарочка наша, оказывается, в больницу попала, – с сочувствием в голосе сообщила женщина. – Говорят, ей на улице плохо стало. Прямо с Театральной площади в Боткинскую увезли.

– И… и как она? – выдавил из себя Меркулов, чувствуя, как все похолодело у него внутри.

– Да, похоже, неважно… То ли инфаркт, то ли инсульт – я так и не поняла…

Глава семнадцатая

Москва и Петербург

Было уже поздно, двенадцатый час, но хозяйке и в голову не пришло упрекнуть гостя за поздний визит. Она поняла, что стряслось нечто из ряда вон выходящее, видела, что Антону нужна помощь, и не торопила его, давая возможность ему высказаться. Тамара вскипятила чайник, заварила свежего чаю, усадила Антона за стол и уговорила выпить две чашки. И, только увидев, что он немного пришел в себя, поинтересовалась:

– Антоша, что случилось?

И его как прорвало. Наверное, сыграло свою роль то, что уже много лет он не разговаривал ни с кем, кроме Оли. Когда-то он особенно и не нуждался в общении – но тогда Антон был окружен любящими родственниками. Теперь родственников не стало – а он сделался совсем другим. Много пережил, перестрадал, да еще попал в столь непростую ситуацию… И он рассказал Тамаре обо всем: о том, как после смерти родных в их квартире воцарилась Зоя, как она помыкала им и издевалась над ним, как он жил за шкафом и как изменилось его жалкое существование с тех пор, как появилась Оля, как они с ней провели вместе это время, почему Антон решил прогнать ее и что произошло сегодня вечером, как он покинул квартиру.

Слушая Антона, Тамара все больше и больше ужасалась. Ей и в голову не могло прийти, что в генеральской квартире такое творится. Она знала Зою, иногда встречалась с ней в подъезде или на улице, они перекидывались парой слов, Тамара спрашивала об Антоне, и Зоя отвечала, что тому становится все хуже, а врачи только руками разводят… Зоя не нравилась Тамаре, казалась не слишком приятным человеком – но Тамара и подумать не могла, что тетка бедного мальчика окажется настолько лживым, мерзким и жестоким существом. Говорила Тамара о ней и с ближайшими соседями Зои, те жаловались на шум из четырнадцатой квартиры и слишком громко работающие магнитофон и телевизор, но все списывали это на некультурность Зои и тех мужчин, которых она часто к себе водила. А она, оказывается, прикрывалась этим шумом, чтобы истязать несчастного мальчика! Первой мыслью Тамары было тут же позвонить в милицию, но, поразмыслив, она поняла, делать этого сейчас не стоит, чтобы не навредить парню… Наверное, лучше все-таки отложить решение вопроса до завтра.

– Знаешь, Антоша, думаю, тебе надо сейчас отдохнуть, – предложила Тамара. – А завтра обо всем поговорим. Утро вечера мудренее.

Антон посмотрел на нее с изумлением, будто она не понимала самых простых вещей.

– Отдохнуть? О чем вы говорите, какой отдых? Как я могу отдыхать, если я потерял Олю? Потерял навсегда…

Тамара погладила его по голове – точь-в-точь как когда-то это делали мама, бабушка и Катерина.

– Антоша, я думаю, еще не все потеряно. Ты позвонишь ей завтра утром, и вы обо всем договоритесь. Ты ведь знаешь ее номер?

Номер Оли, точнее, ее подруги Галки, у которой та жила, он знал. Оля продиктовала его ему в первый же день, и Антон тут же запомнил его, но позвонить так ни разу и не отважился. При тетке это было невозможно, а без нее он боялся, что увлечется разговором и не услышит, как вернулась Зоя. Так что теоретически позвонить Оле было можно, но…

– Как я могу ей позвонить? – покачал головой Антон. – Я же ее сам выгнал! Я ей столько всего наговорил… Она не простит, она не захочет разговаривать со мной!

– Надеюсь, что ты ошибаешься, – отвечала Тамара. – Завтра утром мы это выясним. В крайнем случае я сама с ней поговорю. А сейчас давай-ка укладываться. Уже так поздно, что скоро светать начнет. Ничего, если я постелю тебе на диване? Он, правда, старый, жесткий и с пружинами…

– Не знаю, смогу ли я спать лежа – признался Антон. – Я так от этого отвык… Но я попробую.

Уснуть он и правда не сумел, хотя и очень устал в тот день от обилия впечатлений. Но стоило закрыть глаза, как сразу начинало казаться, что в квартиру вот-вот ворвется Зоя и ремнем загонит его домой. Однако гораздо больше, чем страх, не давали покоя мысли об Оле. Захочет ли она разговаривать с ним, станет ли его слушать, простит ли?

Он едва дождался утра и в половине восьмого уже был у телефонного аппарата. Говорил Антон долго, о чем шла речь, Тамара, собиравшаяся на работу, не слышала, но по выражению его лица сразу поняла, что все в порядке.

После этого разговора Оля примчалась почти мгновенно и привезла сумку с одеждой для Антона. Тамара успела перед работой накормить ребят завтраком и поговорить с ними. Она настаивала на том, что им надо обратиться в милицию, но молодежь была иного мнения. Антон упирал на то, что Зое ничего не стоит доказать его невменяемость – увидев справку, милиционеры не станут ни в чем разбираться, снова отправят его домой и все вернется на круги своя. Оля тоже говорила, что не считает нужным связываться с милицией. Лучше они уедут к ней домой как можно скорее. Ее стажировка закончена, в Москве ее больше ничего не держит. В Петербурге Антон наконец-то почувствует себя в безопасности, они все обсудят с ее родителями и решат, что делать дальше. В конце концов Тамара уступила. Возможно, ребята и правы. Сейчас в стране такое творится, такой беспредел и разгул преступности, что и впрямь, быть может, лучше обойтись без милиции…

Тамара проводила ребят до метро. Покидая ее квартиру и идя по улице, Антон то и дело тревожно оглядывался – боялся, что откуда-то из-за угла вот-вот выскочит его тетка. Но все обошлось, Зоя им не встретилась. Оля позвонила домой, попросила родителей задействовать знакомых, которые могли помочь с билетами, и в тот же вечер они покинули Москву на «Красной стреле».

Даже оказавшись в поезде, Антон все никак не мог справиться с волнением. Часть его души была довольна – он смог преодолеть себя, свой страх и инертность, он не подвел Олю, он последовал за ней в новую жизнь. Но что из этого выйдет, как сложится его судьба дальше? Антон так привык к страданиям, что не мог себе представить, что можно жить как нормальные люди, спокойно или даже радостно. Ему казалось, что страдания неотступно следуют за ним – просто потому, что он недостоин другой участи. В его душе гнездилась сотня страхов, несмотря на то что главный ужас его жизни отступил. Но надолго ли? Не случится ли так, что это лишь временное явление, после которого все вернется на круги своя?

Антон вслушивался в монотонную успокаивающую музыку поезда – стук колес, поскрипывание вагона, звяканье стакана на столике. За окном простиралась Россия, укутанная в ночь, деревеньки и городки, протянувшиеся от Москвы до Санкт-Петербурга. Еще никогда в жизни Антон не уезжал так далеко от дома. И теперь стук колес стал для него музыкой перемен, озабоченности и тревоги. Почти всю дорогу Антон молчал, молчала и сидевшая рядом Оля. Она то и дело поглядывала на него, без всяких слов понимая, что творится в его душе. У нее и самой в душе было не меньше тревог и волнений. А может быть, даже и больше, ведь Оля гораздо лучше представляла себе все трудности, с которыми им предстоит столкнуться. Скорей бы уже приехать, оказаться дома, поговорить с родными, переложить на них хотя бы часть того тяжкого груза, который она так неосмотрительно взвалила на свои хрупкие плечи…

На рассвете поезд, наконец, въехал в Санкт-Петербург. Олин отец встретил их на Московском вокзале. К прибытию Антона в семье Воскресенских были готовы – Оля позвонила родителям и предупредила, что приедет не одна. Разумеется, эта новость вызвала у родных весьма неоднозначную реакцию. Особой радости старшие Воскресенские, конечно, не испытали. Из писем и звонков Оли они знали, что в квартире, где временно поселилась их дочь, обитает умственно не вполне полноценный, но очень талантливый юноша, что злая тетка жестоко обращается с ним, а Оля заступается за него и всячески опекает. Родители даже немного гордились дочерью. Но одно дело – знать, что Оля где-то там, в Москве, помогает несчастному мальчику, и совсем другое – узнать, что этот неадекватный мальчик на какое-то время обоснуется в их собственной квартире. Мало ли чего от него можно ожидать… Однако когда эмоции, вызванные Олиным сообщением, немного улеглись, ее отец предложил переживать неприятности по мере поступления, а не заранее. Сначала они посмотрят на этого Антона, поговорят с ним – а потом уже будут делать какие-то выводы.

Квартира на Васильевском острове поразила Антона сходством с его собственной – такой, какой она была в его детстве, до всех трагедий и появления Зои. Такой же старый дом, похожий стиль обстановки, схожая мебель, то же ощущение уюта, комфорта и тепла, которое ощущается душой, а не телом. Даже музыка от дома и его обитателей звучала похожая – благодаря Оле способность слышать эту музыку снова вернулась к Антону. Однако как следует рассмотреть и «послушать» Олину квартиру и ее жильцов Антон сумел не сразу. Выйдя из поезда, он вдруг почувствовал себя настолько усталым, что еле передвигал ноги. Уже в машине Олиного папы Антон начал дремать, а оказавшись наконец дома, сразу попросил разрешения прилечь. По счастью, квартира Воскресенских была достаточно велика, в ней имелась и специальная гостевая комната, где останавливались приезжающие из других городов друзья и родственники. Ее-то и выделили Антону.

Оля боялась, что, привыкнув спать, стоя за шкафом, Антон не сможет делать этого лежа, как все обычные люди, и будет страдать бессонницей. Но вышло прямо наоборот. Он уснул, проспал больше суток и проснулся только на следующий день поздним утром.

Впрочем, то, что Антон так долго спал, обернулось даже к лучшему – у Оли оказалось достаточно времени, чтобы обо всем поговорить с родными. Разговор вышел непростым, члены семьи долго не могли прийти к согласию.

– Ольга, но нельзя же так скоропалительно принимать решения! – качала головой мама. – Ты сорвала парня с насиженного места и привезла сюда… Но что он будет делать дальше? Как он будет жить? У него нет ни профессии, ни родных… У него даже документов нет!

– Документы у него есть, просто остались дома… – не слишком уверенно отбивалась Оля. – Антон потом сможет их забрать. А пока поживет у нас. Пока мы не придумаем, что делать дальше.

– Интересно, и сколько времени будет продолжаться это «пока»? – хмыкнула бабушка, мать отца. Ее характерный акцент выдавал еврейское происхождение. – Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

– Ну, вот что, барышни, – перебил, наконец, отец, – давайте-ка оставим в покое лирику и включим головной мозг.

Будучи единственным мужчиной в семье, Марк, Олин папа, просто вынужден был проявлять рассудительность и смотреть на вещи с практической точки зрения. Поэтому он первый сумел отвлечься от эмоций и выдвинул несколько рациональных предложений. Прежде всего, по его мнению, нужно посоветоваться насчет Антона со знакомым психиатром, у него как раз есть такой на примете. Десять лет назад он спас одного талантливого режиссера от психиатрического освидетельствования. Заинтересованная комиссия наверняка сочла бы режиссера таким, как нужно властям, – то есть психически больным. Его упрятали бы в психушку и залечили бы до полной невменяемости, как это, увы, нередко случалось еще совсем недавно. А знакомый психиатр не побоялся вмешаться, но сделал все мудро и осторожно. Сначала режиссер был направлен на санаторно-курортное лечение по поводу якобы мучивших его мигреней. Потом лежал в стационаре, в неврологическом отделении. Потом ему был показан домашний режим… А потом, как в том анекдоте про Ходжу Насреддина: либо ишак подохнет, либо эмир помрет. Так и вышло, «эмир» преставился – в том смысле, что началась перестройка, пришли новые веянья, и крамольный режиссер из изгоя превратился в одну из самых заметных и популярных фигур в петербургском театральном мире.

Встреча с психиатром действительно состоялась, но чуть позже. Потому что Антон, когда проснулся и пришел в себя, тут же рассказал Олиному папе о том, что считал очень важным и что его сильно тревожило. Антон хорошо помнил теткины обещания обвинить Олю в воровстве и всерьез опасался, как бы Зоя, когда придет в себя и обнаружит, что он сбежал, не претворила бы свои угрозы в жизнь. Его самого она вряд ли сможет в чем-то обвинить, в конце концов, все вещи, когда-либо находившиеся в квартире, принадлежали именно ему, а не тетке. Но вот Оля… Она действительно могла пострадать – не она сама, так ее репутация.

Понятно, что Олиному отцу подобное сообщение совсем не понравилось. И Марк спешно проконсультировался с юристом, чтобы узнать, как себя вести в случае, если угроза будет воплощена. Никаких, однако, заявлений не поступило, и через некоторое время семья немного поуспокоилась. Но уже с момента их первого разговора отношение Олиного отца к Антону стало меняться в лучшую сторону, настороженность постепенно уступала место уважению. То, что парень первым делом заботился не о себе, а встревожился, как бы не возникли проблемы у Оли, характеризовало его с лучшей стороны. Еще больше Марк зауважал Антона, когда юноша внял просьбам Оли, сел за фортепиано и сыграл свою музыку. Слушая его, знаменитый дирижер морщил лоб, точно пытаясь что-то вспомнить, а потом лицо его прояснилось.

– Ну, конечно же! – воскликнул он. – Anton R.! А я-то голову ломаю, где я мог слышать эту манеру!

– О чем ты? – не поняла Ольга.

Вместо ответа отец подошел к полке с дисками, достал пластинку и протянул дочке. Оля взглянула на конверт и увидела на нем две фотографии. На первой, цветной, был известный музыкант, некоторое время назад покинувший СССР и перебравшийся за рубеж. А на второй, черно-белой, был снят мальчик лет четырнадцати, в котором Оля без особого труда узнала Антона.

– Что это? – удивилась она. – Тут написано по-немецки…

Отец объяснил ей, что знаменитый музыкант выпустил в Швейцарии несколько пластинок с музыкой своего, как он его называл, юного друга – талантливого юного композитора Антона Р. И эта музыка до сих пор очень популярна на Западе, у композитора даже появились подражатели. Проникли эти пластинки и записи и в Россию, где все ломали голову, кто же это такой Антон Р. и почему на родине о нем ничего не известно. А он, получается, все эти годы провел за шкафом…

Знакомый психиатр сдержал свое обещание и повидался с Антоном при первой же возможности, после заявил семье, с волнением ожидавшей результатов:

– Физическое здоровье молодого человека не вызывает опасений. Истощение, в том числе и нервное, – это дело поправимое. Надо хорошо питаться, чаще бывать на воздухе, заниматься физкультурой – и все войдет в норму.

– А что насчет психики? – задать этот вопрос осмелился только Марк.

– Вот тут все сложнее, – прозвучало в ответ. – Боюсь, что диагноз «аутизм», который, как вы говорите, когда-то ему поставили, вполне справедлив. Конечно, пока это только умозрительное заключение. Чтобы о чем-то говорить точно, необходимо провести полное исследование. Но подозреваю, что окончательное заключение не будет сильно отличаться от предварительного.

– А это лечится? – с надеждой спросила Ольга.

В ответ врач только покачал головой.

– Увы, юная леди. Очень хотел бы обнадежить вас, да не могу. Случаи излечения от аутизма во взрослом возрасте науке неизвестны. С детьми еще вроде бы бывает… И то это спорный вопрос. А тут вам придется смириться с мыслью, что ваш подопечный навсегда останется особым, не таким, как все.

– Мы можем что-то сделать для этого парня? – осведомился Марк. – Исходя из истории его жизни, которую мы вам рассказали.

– Вы имеете в виду: лишить опекунства его тетку? – уточнил врач. – Теоретически такое возможно. А на практике… Это будет очень и очень непросто. Понадобятся весьма убедительные доказательства, что она недобросовестно исполняла свои обязанности, иначе рассматривать вопрос никто не будет. К тому же она единственная родственница… Но эту проблему вам лучше обсуждать с юристами, а не со мной. Я со своей стороны, – проговорил он, обращаясь к Оле, – могу только попросить вас как следует подумать, юная леди. Вы уверены, что не пожалеете, если взвалите себе на плечи такой тяжелый груз, как пожизненная ответственность за недееспособного человека? Насколько я понял, он вам никто, просто знакомый…

– Он мой друг! – решительно тряхнула волосами Оля. – И я сделаю все, чтобы ему помочь.

Она действительна была настроена на борьбу до победы. И пока Антон приходил в себя, отдыхал в ее квартире, отсыпался на кровати, досыта ел и целыми днями просиживал за роялем, Оля начала эту борьбу, бегала по юристам, консультировалась и составляла план своих дальнейших действий. Однако реализовывать этот план не понадобилось, потому что вскоре из Москвы пришли неожиданные вести.

Все началось с того, что соседи по дому на Тверской учуяли подозрительный и крайне неприятный запах на лестничной площадке. День ото дня запах становился сильнее, вскоре уже не оставалось сомнений, что доносится он из квартиры номер четырнадцать. В конце концов вызвали милицию, и когда дверь никто не открыл, ее взломали.

Внутри квартиры еще более явно ощущался мерзкий сладковатый запах, который, услышав один раз, уже не спутаешь ни с чем – так пахнет только разлагающееся мертвое тело. Зажав носы, милиционеры прошли по всем комнатам, но никого не нашли. Откуда же пахнет?

Только потом, после тщательного обыскивания и в буквальном смысле обнюхивания всей квартиры, они обнаружили, что огромный шкаф в самой большой комнате немного отодвинут от стены. Заглянув в щель между стеной и шкафом, милиционеры увидели труп женщины, скукожившейся там в неестественной позе.

Позже судмедэксперт, осматривавший тело, объяснил, что женщина залезла за шкаф самостоятельно. Но так как пострадавшая была крупной комплекции, то застряла и выбраться сама уже не смогла. Судя по царапинам на задней стенке шкафа, женщина отчаянно пыталась освободиться, об этом же свидетельствуют темные пятна на теле, которые изначально были ссадинами. Однако выбраться не удалось, и женщина умерла от кровоизлияния в мозг, вызванного сильным стрессом.

Воскресенским эту новость сообщила по телефону Тамара – Оля, уезжая, догадалась оставить ей свой номер. Посовещавшись, вся семья дружно решила, что Антону не нужно знать, как именно умерла его тетка. Инсульт – и инсульт, все. Хотя между собой члены семьи, конечно, еще долго потихоньку обсуждали эту чудовищную в своей нелепости смерть.

– Зачем же ее туда понесло-то – за шкаф? – недоумевала бабушка.

– Наверное, захотела на себе проверить, каково было там Антону, – предполагала мама.

– Нет, вряд ли, – качала головой Оля. – Антоша хранил там, за шкафом, свои реликвии – семейный архив, фотографии родных, книги, кассеты с любимой музыкой… Думаю, ей стало любопытно узнать, что такое он держал у себя в коробках, она полезла – ну, и…

В результате Антону пришлось спешно вернуться в Москву – обстоятельства требовали его обязательного присутствия. Впрочем, это даже было к лучшему, Антону необходимо было окончательно убедиться, что его мучительница действительно мертва. А Оля, разумеется, вызвалась его сопровождать.

Антон был очень рад, что похоронили тетку не на Новодевичьем, а на другом, Митинском кладбище, далеко от тех, кого он так сильно любил. По традиции все присутствовавшие бросали горсть земли на гроб, уже опущенный в могилу. Антон тоже набрал пригоршню. Ох, тяжела была эта землица, будто бы впитавшая в себя всю горечь того, что ему довелось пережить из-за тетки… Хотя… «Хотя, не было бы ее, я никогда не встретил бы Олю. И до сих пор жил бы за шкафом… Зоя была злой несчастной женщиной. Но вся ее злость обернулась мне во благо. Пусть ей будет земля пухом…» – подумал Антон и проговорил еле слышно:

– Я прощаю тебя.

Вечером он снова переступил порог генеральской квартиры, хотя еще пару недель назад думал, что больше никогда туда не вернется. Прошел по опустевшим комнатам, все еще хранившим память о родных. Квартира напоминала разоренное гнездо, и Антон, как ни горько было это осознавать, понимал, что восстановить его не удастся уже никогда.

В гостиной что-то едва уловимо изменилось. Приглядевшись, Антон понял, что шкаф, прежде немного отстававший от стены, оказался наглухо задвинут.

«Выходит, назад дороги нет, есть только туманное будущее», – понял Антон. Ему было грустно и тревожно, пугала полная неопределенность того, что ждало впереди.

После смерти Зои Антон остался единственным владельцем большой квартиры на улице Горького, уже давно переименованной в Тверскую. Собственно, он и раньше им был, ведь тетка не имела на его жилье никаких прав, если не брать во внимание временную прописку. Но раньше Антон этого не осознавал. Он и сейчас оставался недееспособным, то есть не мог сам заключать никакие юридические сделки. Но теперь, после смерти тетки, у него не осталось никаких родственников, а значит, Оля или кто-то из ее семьи имели возможность оформить над ним опеку и распоряжаться его имуществом в его интересах.

Ариадна, двоюродная сестра Олиной матери, которая недавно бросила работу заведующего литературной частью в одном из московских театров и устроилась в агентство недвижимости, напросилась посмотреть квартиру и, увидев ее, заахала.

– Ребятки, это же Эльдорадо! Такие хоромы – и на Тверской, у самого Кремля! Это ж бешеных денег стоит, озолотиться можно! Если решите ее продавать, у вас ее с руками оторвут…

– Вряд ли Антоша захочет продать эту квартиру… – покачала головой Оля. – Все-таки тут прошло его детство, тут жили его родные…

Однако, к ее удивлению, Антон был совсем иного мнения.

– От той квартиры, где я был счастлив, уже ничего не осталось. Ее больше нет, как нет тех людей, что были мне когда-то дороги. А другими воспоминаниями, которые еще витают здесь в воздухе, я совсем не дорожу. Напротив, хочу поскорее избавиться от них. Так что я был бы только рад продать эту квартиру.

– Ты окончательно это решил? – уточнила Оля.

– Да, – кивнул он. – Со старой жизнью покончено. Я заберу в нее с собой только минимум – семейный архив, фотографии моих близких… И бабушкино пианино.

Антон подошел к фортепиано, которое больше не было заперто, привычным жестом откинул крышку, коснулся клавиш. Инструмент отозвался – как прежде. Так, как будто не врезали в его нежное дерево скобы замка, так, как будто его никогда не разлучали с любимым исполнителем. И Антон снова играл – играл печальные воспоминания о родных, прощание с детством, прощание с многочисленными горестями бесправного человека за шкафом. А потом мелодия сама собой изменилась, в общем минорном настрое вдруг зазвучали мажорные нотки. И слушавшая его игру Оля, которая уже так хорошо научилась понимать музыку Антона, сразу догадалась, что это его новая, пока еще совершенно непривычная для него тема – тема надежды…

* * *

– Вот такая и вышла с этим твоим шкафом история… – закончила Тамара и с улыбкой посмотрела на Меркулова.

Был чудесный погожий день бабьего лета. Деревья в больничном парке уже переоделись в осенние наряды, и их золото, казалось, сверкало и переливалось в золоте солнечных лучей, как настоящий драгоценный металл. Вилен и Тамара, которой недавно разрешили вставать и выходить на улицу, сидели на скамейке под развесистой старой липой и нежно держали друг друга за руки, словно боялись разлучиться хоть на секунду. Хотя бояться уже было нечего, все самое неприятное осталось позади. Прогнозы врачей звучали утешительно, а все непонятное, что так нежданно и так опасно вклинилось между любящими людьми, было давно выяснено, проговорено и забыто. Узнав, в чем было дело и кто именно довел дорогого ему человека до больницы, Меркулов даже не стал разговаривать с бывшей женой, просто написал ей смс: «Прошу больше никогда не беспокоить ни меня, ни близких мне людей». Что ответила на это Нина, он так и не узнал – ее номер уже был внесен в «черный список». Да она Вилена и не интересовала. Почему-то гораздо любопытнее, чем бывшая супруга, были ему герои истории, которая свела их вместе с Тамарой.

– Значит, эту квартиру продали? – уточнил он.

– Да, – подтвердила собеседница. – Сразу продали почти со всем содержимым. Потом она еще несколько раз переходила из рук в руки, но шкаф так и остался в бывшей гостиной… Пока не попал к тебе.

– Скажи, Томочка, а… – Меркулов замялся, не зная, как сформулировать вопрос, который его очень интересовал. – Что же сталось с Антоном дальше?.. Как же он живет теперь?

– Знаешь, на удивление неплохо, – успокоила его Тамара. – На вырученные за квартиру деньги ему купили однокомнатную в Петербурге, недалеко от Оли, и осталась еще порядочная сумма. На нее он какое-то время и жил. Но самое главное – Антоше необычайно повезло. Благодаря тем записям, которые попали за границу, он стал известным композитором. Его музыка популярна, особенно на Западе. Так что материально Антон ни в чем не нуждается.

– Что ж, это приятно слышать, – искренне признал Вилен. – А как сложилась жизнь Оли?

– Ну, не без трудностей, конечно, всякое бывало, – отвечала Тамара. – Но в целом все хорошо. Она вышла замуж, развелась, потом вышла еще раз, уже более удачно. Родила двух детей, какое-то время не работала, но, когда дети немного подросли, снова вернулась к музыке. Она играет в оркестре Мариинского театра и, когда приезжает в Москву, навещает меня. Они оба, и Оля, и Антон, присылают мне открытки по праздникам и иногда звонят.

– Да, я рад этому, очень рад… – снова подтвердил Вилен. – Честно говоря, и не надеялся, что у этой истории будет счастливый финал. Это ведь только по молодости людям нравятся трагические книги и фильмы… А с возрастом начинает хотеться хеппи-энда. Чтобы обязательно все были счастливы. Хотя бы в книгах и фильмах…

– А как ты думаешь, ты сам можешь быть счастлив? – спросила, немного помолчав, Тамара. – Или помешает многолетняя привычка быть одному?

– Могу, – не колеблясь, откликнулся он. – Я еще не настолько стар, чтобы не успеть завести новую привычку.

– И что же это будет за привычка? – Тамара снова улыбнулась.

– Это будет привычка дорожить тем человеком, который рядом, – очень серьезно отвечал Вилен. – И, думаю, это самая полезная привычка из всех, которые только изобрело человечество за все время своего существования.

На колени к нему медленно спикировал желтый лист – первая ласточка грядущих холодов. Но двум пожилым людям, сидящим на скамейке, ни осени, ни зимы теперь уже были не страшны. Они были вместе – а когда люди по-настоящему вместе, они способны пережить и не такое.

Content

Олег Рой
Человек за шкафом

Глава первая В шесть часов вечера после войны

Глава вторая Многоуважаемый шкаф

Глава третья Барышня и хулиган

Глава четвертая Свадьба с приданым

Глава пятая Два «бойца»

Глава шестая Все в этой музыке, ты только улови…

Глава седьмая Пришла беда – отворяй ворота

Глава восьмая Невидимые миру слезы

Глава девятая Дорога в ад

Глава десятая Не все коту Масленица

Глава одиннадцатая На новом месте

Глава двенадцатая Чудное мгновение

Глава тринадцатая Пьянящий воздух свободы

Глава четырнадцатая «Но мешает мне сердце созерцать это счастье…»

Глава пятнадцатая Разоблачение

Глава шестнадцатая Побег

Глава семнадцатая Москва и Петербург