Под флагом России

Русские моряки на страже восточных рубежей

«НЕ СМЕЙТЕ КОТИКОВ СТРЕЛЯТЬ У РУССКИХ КОМАНДОР!»

Хроника борьбы с «хищниками» на Тихом океане (вторая половина XIX — начало XX в.) и ее летописцы

Свинцом и сталью подтвержден, закон Сибири скор.

Не смейте котиков стрелять у русских Командор!

[...]

Горько бросить корабль и груз — пусть забирает черт! —

Но горше плестись на верную смерть во Владивостокский порт.

Эти строки из «Баллады о трех котиколовах» Р. Киплинга[1] очень ярко и точно характеризуют настоящую войну между иностранными браконьерами (по терминологии того времени — хищниками) и русскими моряками, развернувшуюся на просторах Тихого океана начиная с середины XIX в. и, по сути, не закончившуюся до сих пор (изменился лишь основной объект незаконного промысла: если раньше это были прежде всего морские котики, то сейчас — рыба и морепродукты)... Ее героическим и трагическим страницам посвящены документальные произведения разных жанров, вошедшие в эту книгу. В центре большинства из них — гибель шхуны «Крейсерок» в Охотском море в 1889 г. Для того чтобы читатель имел более ясное представление о том, на каком именно фоне разворачивались описанные события, необходимо рассказать о том, кого охраняли от хищников и кто и как этим занимался.

Главным объектом посягательств иностранных браконьеров были морские котики (Callorhinus ursinus Linnaeus). Этот вид морских млекопитающих относится к отряду хищных, семейству ушастых тюленей. Длина тела взрослых самцов 135—200 см, масса — 100—188 кг. Длина взрослой самки 110—135 см. Вес 25—40 кг. Общий тип телосложения массивный, шея довольно подвижная и более длинная, чем у других ушастых тюленей. Морда короткая, но заметно заостренная. Глаза маленькие и широко расставленные. Ласты очень длинные, уплощенные. Когда задние ласты отогнуты вперед, их пальцы могут достигать поджатых к телу передних ластов. Когти на передних ластах почти не развиты, на задних когти есть, но только на трех средних пальцах.

Морской котик распространен в северной части Тихого океана, где он держится преимущественно в районах, не очень далеко отстоящих от берегов. Ареал обитания рисуется в виде дуги, обращенной вершиной на север. Левая, азиатская часть этой дуги простирается от районов, примыкающих к восточному побережью Камчатки, на юг вдоль Курильской гряды к Японии и берегов Корейского полуострова.

В ареал обитания котика входит значительная часть Японского моря, южная часть Охотского моря и омывающие Японские и Курильские острова части открытого Тихого океана. Правая, североамериканская часть ареала в виде широкой полосы простирается от Берингова моря на юг вдоль западного побережья Северной Америки до Калифорнии.

Котики — широко мигрирующие животные, сезонные особенности распространения у них довольно своеобразны. Летом в период размножения большая часть поголовья сосредоточивается в немногих и ограниченных районах: на островах Прибылова, Командорских, острове Тюленьем, расположенном у восточного побережья Сахалина (подробнее об этом острове речь пойдет дальше), на некоторых Курильских островах и в водах, непосредственно омывающих перечисленные острова. Осенью котики покидают береговые лежбища на островах и откочевывают на значительные расстояния.

В России три отдельных стада морских котиков — Командорское, Курильское, Сахалинское. В США на островах Прибылова располагается самая крупная группировка, которая в некоторые годы достигает нескольких миллионов особей.

Котики командорского стада зимуют у берегов Японии, котики с острова Тюленьего уходят в южные районы Японского моря до берегов Кореи. Звери, размножающиеся на островах Прибылова, мигрируют вдоль побережья Северной Америки и зимуют близ Калифорнии.

Весной в бухты на песчаные или каменистые берега первыми приплывают взрослые (от 7 до 11 лет) самцы. Осмотрев из воды местность, морские котики выбираются на сушу и захватывают себе территорию, на которой в течение 5—6 месяцев будет существовать гарем. Чуть позже приплывают самки, и начинается их завоевание.

Котики — стадные животные, и матки без видимого сопротивления идут в гарем Иногда два секача, намереваясь захватить одних и тех же самок, вступают в драку. Случается, что во время их поединка третий секач, пользуясь этим, отгоняет спорных маток к своему гарему. Гаремные самки ревниво охраняются самцами-владельцами.

Отношение секачей к маткам в период их нахождения в гареме различно в зависимости от полового состояния. Особенно ревниво относятся они к беременным и к родившим, но еще не оплодотворенным маткам Секачи стараются не отпускать их из гарема и упорно удерживают около себя. Оплодотворенные матки могут свободно уходить кормиться в море, а между отлучками держаться на суше не более 2—3 дней. В этой связи число новорожденных на лежбище всегда бывает заметно большим, чем число находящихся на берегу самок.

В начале гаремной жизни секачи находятся на берегу, но уже в середине ее регулярно уходят в море для кормежки или на холостяцкие лежбища для отдыха. Размер гарема по этой причине определить трудно. Во всяком случае, бывают гаремы в 100 самок и даже несколько больше, а наряду с этим наблюдаются секачи, довольствующиеся одной-двумя самками.

Взрослые котики кормятся рыбой (треска, минтай, бычки, камбала, зубатка, редко лососевые и др.), головоногими моллюсками, реже — ракообразными. Желудок взрослого самца вмещает 15—16 кг пищи.

Через 1—4 дня после выхода на лежбище самка рождает своею единственного детеныша. Двойни бывают как исключение. Вскоре после родов у самки начинается течка, а через 2—6 дней происходит спаривание. Таким образом, беременность длится около 360 дней. Столь большая ее длительность обусловлена тем, что эмбрион развивается в начале беременности, затем его развитие приостанавливается или, во всяком случае, резко замедляется. Малыши морских котиков кормятся жирным (до 70 % жира) и питательным молоком матери. Несколько недель самка не уходит от своего детеныша, кормя малыша.

Морской котик обладает ценным мехом, что и послужило причиной активной охоты на него, которая велась начиная с середины XVIII в. Волосяной покров этих животных весьма своеобразен. Он состоит из двух хорошо выраженных слоев: грубой, жесткой ости и низкой, густой, мягкой подпуши. На 1 см^2 шкуры насчитывают около 30—50 тысяч волосков подпуши. Наиболее длинные волосы находятся на задней части шеи. На туловище шерсть короче всего в области крестца. Большая часть передних и задних ластов лишена шерстного покрова. Окраска меха у старого самца (секача) темно-бурая со слабо выраженной рябью, возникающей потому, что многие волосы, особенно на переднем отделе туловища, шее и на затылке, имеют палевые вершины. Подпушь ржаво-бурая. Мех взрослой самки серо-бурый, более темный у старых и с преобладанием серых тонов у молодых. Неполовозрелые имеют коричневато-серую окраску, более светлую на нижней стороне тела. Новорожденные одеты блестящим буровато-черным мехом, который сохраняется в течение первых трех месяцев, после чего они линяют, и новый мех у них бывает серого цвета. Мех морского котика очень теплый и ноский, кроме того, он абсолютно влагоустойчив, как и у большинства животных, ведущих водный или полуводный образ жизни. Натуральные оттенки — от темно-серого до почти черного цвета. Срок службы около 12—14 лет. Джек Лондон, участвовавший в одном из браконьерских рейсов к русским берегам, в своем романе «Морской волк» справедливо отметил, что добыча котиков — «безжалостное избиение, совершавшееся во славу женщин». Технология убоя котиков описана в книге А.Я. Максимова.

Помимо наличия ценного меха еще одним несчастливым для этих животных обстоятельством была простота охоты на них. В 1840 г. отец Иннокентий Вениаминов (первый православный епископ Камчатки, Якутии и Русской Америки, будущий митрополит Московский) в одной из своих работ сравнивал морских котиков с домашними животными, отмечая, что они «...не требуя ни корма, ни присмотра, ни ухода, дают человеку ежегодно верный и легкий доход, который будет тем больше, чем меньше беспокоить котика до времени промысла и чем меньше пугать и мучить их во время промысла». Активная добыча котиков, а также морских бобров (каланов— Enhydra lutris) началась с середины XVIII в., после того, как состоялась экспедиция В.И. Беринга, участники которой помимо открытия новых земель собрали значительное количество информации о природных богатствах побережья Камчатки и Северной Америки. В конце XVIII в. промысел морских млекопитающих оказался в руках Российско-американской компании — торгового объединения, учрежденного 8 (19) июля 1799 г. в России в целях освоения территории Русской Америки, Курильских и других островов. Ей предоставлялись в монопольное пользование все промыслы и ископаемые, находившиеся на этих территориях, право организовывать экспедиции, занимать вновь открытые земли и торговать с соседними странами. В связи с продажей русских владений США компания в 1868 г. была ликвидирована.

Известный российский зоолог и ихтиолог, первый исследователь промысла на Командорских островах Е.К. Суворов писал о деятельности компании в области добычи котиков: «...постановка пушного промысла у нее была далека даже от самых элементарных требований хозяйственного расчета. И запуски[2] морских котов, установленные на Прибыловых островах в 1803 г. — на о. Св. Павла на 4 и на о. Св. Георгия на 2 года — были вызваны отнюдь не боязнью за будущее промысла, а просто явились следствием чересчур интенсивного бесцеремонного убоя котиков в предшествующие годы. Как оказывается, в 1803 г. на названных островах накопилось до 800 000 котиковых шкур. Выпуск на рынок такой массы котиков неминуемо должен был надолго понизить цены, — и вот К° решается сжечь и выбросить в море до 700 000 шт. шкур. Нечто подобное, только в более скромных размерах, было учинено в Иркутске в 1820 г.... Уничтожая большую часть годового приплода, компания настолько разорила лежбища, что в конце концов поневоле пришлось задуматься о будущем промысле...»[3].

После продажи Аляски в 1867 г. и прекращения деятельности Российско-американской компании промысел морских млекопитающих некоторое время велся абсолютно бессистемно. В 1871 г. правительство России заключило договор с американской компанией «Гутчипсон, Коль и К°» на исключительное право добычи котиков на Командорских островах и острове Тюлений, сроком на 20 лет. Со стороны России в состав компании входил отставной капитан 1-го ранга князь Д.П. Максутов — последний главный правитель Русской Америки.[4] Эта же компания имела монополию на добычу котиков на островах Прибылова (после продажи Аляски отошедших к США). «Условия контракта фирмы с русским правительством были крайне убыточны для казны, что, впрочем, и неудивительно: никто в С.-Петербурге не знал тогда ничего определенного о Командорских островах, дай о котиках имели понятие более понаслышке; цены на котиковые шкурки и доходность пушного промысла были малоизвестны», — писал Суворов[5]. Американская компания должна была платить правительству ежегодную арендную плату в размере 5000 руб. и 2 руб. «пошкурно». Кроме того, участники добычи из числа местного населения получали 50 коп. за каждую сданную шкуру. Величина промысла устанавливалась ежегодно перед началом сезона, причем все «упромышленное» количества зверя (кроме поврежденных шкур, а также «недоростков» — животных небольшого возраста, убитых случайно) компания должна была принимать целиком. Помимо добычи котиков американская фирма обладала монопольным правом поставок на острова продуктов торговли и предметов первой необходимости (за исключением спирта). Неудивительно, что при таких условиях прибыль только от добычи котиков (не считая скупки бобровых и песцовых шкур) достигала 147 %. Нужно отметить, что американцы заботились о сохранении поголовья животных — убивались лишь взрослые «коты- холостяки». Численность котиков увеличивалась, росло и число добытых шкур (12 500 в 1871 г.; более 50 000 в 1886 г.). В 1877 г. для управления островами и надзора за промыслом с российской стороны был назначен зоолог Н.А. Гребницкий. В этом же году с американским торговым домом был заключен дополнительный договор, согласно которому выплата местным жителям за каждую добытую шкуру увеличивалась до 1 руб. за первые добываемые ежегодно 30 000 шкур, при этом поштучная плата в казну уменьшалась на 25 коп.

Так как добыча котиков была поистине «золотым дном» для американской компании, то задолго до окончания срока договора ее представители начали выдвигать предложения о его продлении, предлагая более выгодные условия. Но к этому времени о том, что отдавать в руки иностранцев столь прибыльное дело является невыгодным для государственных интересов, задумалось и российское правительство. В 1886 г. была проведена экспедиция по исследованию котикового промысла на Командорских островах. Ей руководил подполковник Генерального штаба Н.А. Волошинов, составивший подробный отчет. Затем была созвана особая комиссия под председательством приамурского генерал-губернатора барона А.Н. Корфа, большинство членов которой «...высказалось против немедленного продолжения контракта, находя нерациональным еще надолго оставлять доходное предприятие в чужеземных руках, тормозя тем развитие русской промышленности на Дальнем Востоке»[6]. Было решено привлечь к организации промысла российских предпринимателей. В 1890 г. было образовано «Русское товарищество котиковых промыслов». С ним был заключен договор на совершенно других условиях, нежели с американцами. В течение 10 лет, до февраля 1901г. товарищество было обязано принимать все то количество шкур, которое будет ему предъявляться к сдаче местной администрацией, при этом плата в казну за каждую шкуру (в зависимости от вида животного и качества его шкуры) составляла от 2 руб. 31 коп. до 115 руб. 33 1/2 коп. золотом. Также товарищество организовывало поставку на острова различных товаров для местного населения. Цены при этом могли быть только на 20 % выше, чем на материке. Суда, обслуживающие острова, должны были ходить под русским флагом и бесплатно перевозить до 1200 пудов казенных грузов, а также лиц, командируемых правительством на острова.

Масштабы промысла русских арендаторов на Командорах были значительны меньше, чем у американцев в предшествующие годы. В 1891 г. на острове Беринга было добыто 13 825 зверей, на острове Медный — 16 324; в 1900 г. — 4437 и 4778 соответственно[7]. Это связано как с общим падением численности поголовья животных в результате активного полуторавекового их истребления, так и со значительным увеличением объема промысла американцами в последние два года деятельности на Командорах. Также падению численности животных способствовало заключение временного соглашения между США и Англией, закрывшее для морского промысла восточную часть Берингова моря и, по словам Суворова, «наводнившее наши воды, хищническими шхунами». С целью борьбы с хищничеством правительство России в 1893 г. подписало договор с Великобританией, а в следующем году — с США о запрете морского промысла котиков в 10-мильной полосе вдоль русских берегов и в 30-мильной зоне вокруг Командорских островов и острова Тюлений[8]. Количество животных, добытых в море, значительно превышало объемы добычи на островах. В силу всех этих обстоятельств, русским предпринимателям (в 1897 г. товарищество было преобразовано в Камчатское торгово-промышленное общество) был предоставлен ряд льгот. Тем не менее объемы добычи падали неуклонно. В 1911 г. в Вашингтоне была проведена международная конференция, в которой участвовали представители четырех государств — России, США, Великобритании (представлявшей интересы Канады) и Японии. Была выработана и подписана Международная конвенция о запрещении морского промысла котиков. Несмотря на ограничения, добыча морских котиков продолжается до наших дней (правда, в значительно меньших масштабах). Их промысел ведется в соответствии с Правилами, выработанными Временной конвенцией по охране котиков в северной части Тихого океана, заключенной в 1957 г. несколькими странами, среди которых СССР, США, Канада и Япония. В России за последние десятилетия промысел котиков сильно уменьшился, а на некоторых островах, в том числе в 1995 г. на острове Медном, был полностью прекращен из-за экономической нерентабельности. На острове Тюлений, который входит в состав государственного природного заповедника «Поронайский», созданного в 1988 г., промысел морского котика запрещен, за исключением отлова некоторого количества животных для дельфинариев и океанариумов. До настоящего времени промысел в России в небольшом объеме ведется на острове Беринга.

Как указывалось выше, помимо масштабного организованного промысла нелегальная добыча морских котиков велась иностранными браконьерами. Первые попытки защиты морских богатств относятся к концу XVIII в. В1794 г. Российско-американской компанией, имевшей свой флот, был построен 22-пушечный фрегат «Феникс». Но кораблей, постоянно находившихся в водах Русской Америки и Дальнего Востока, было явно недостаточно, поэтому для осуществления охранной деятельности привлекались корабли военного флота, с начала XIX в. совершавшие кругосветные плавания. Если в конце XVIII — начале XIX вв. их основной задачей было пресечение незаконной меховой торговли с коренными народами Аляски, то затем, вплоть до 1870-х гг., военные моряки осуществляли наблюдение за иностранными судами, занимавшимися китобойным промыслом. После того как количество китов значительно уменьшилось, главной задачей стало пресечение контрабандной торговли и контроль промысла морского зверя[9].

В середине XIX в. начинается активное освоение Дальнего Востока России. «...Для содержания постоянной охраны наших побережий и обеспечения торговли и промыслов от иностранных посягательств было признано необходимым учреждение постоянной Сибирской флотилии..»[10] 31 октября 1856 г. было создано управление Сибирской флотилией и портами Восточного океана[11]. В 1857—1859 гг. из Кронштадта в Николаевск-на-Амуре перешли три отряда кораблей, с которых началось постоянное (а не эпизодическое) присутствие Андреевского флага на Тихом океане. Именно на корабли Сибирской флотилии выпала основная тяжесть борьбы с иностранными хищниками — браконьерами. Трудности крейсерства в Тихом океане охарактеризовал лейтенант А.В. Шталь — участник плавания на крейсере 2-го ранга «Забияка» в конце XIX в., будущий видный деятель ВМФ СССР: «Нашим военным судам, бывшим в крейсерстве у Командорских островов и берегов Камчатки, без сомнения хорошо известны тяжелые условия этого плавания, проистекающие от суровых климатических условий, постоянных туманов, свежих ветров, отсутствия хороших якорных стоянок, правильного сообщения с цивилизованным миром, а главное — от самого характера крейсерской службы»[12].

К 1880-м гг. сложилась следующая система участия военного флота в охране морских богатств: военные корабли охраняли морских млекопитающих и вели наблюдение за иностранными судами в открытом море, а охранные шхуны высаживали на лежбища вооруженные караулы и патрулировали прибрежные воды. К сожалению, по разным причинам на регулярную основу это важное государственное дело поставить так и не удалось. Одной из самых главных проблем стало отсутствие специальных кораблей, основной функцией которых было бы патрулирование районов, где вели свою деятельность «хищники». Первым подобным кораблем стала шхуна «Крейсерок», трагическая история которой изложена на страницах произведений, опубликованных в этой книге. Для того чтобы понять, как обстояло дело с охраной морских промыслов на острове Тюлений и на Командорских островах, приведем ряд документов, авторы которых — представители органов государственной власти Российской империи — высказывают свое видение данных вопросов.

В конце 1889 г. генеральный консул Российской империи в Сан-Франциско статский советник А.Э. Олоровский направил в Главный морской штаб обширную докладную записку, датированную 10 декабря 1889 г. и озаглавленную «О торговле и разного рода промыслах в Беринговом и Охотском морях и об их охране и эксплуатации». В ней он прямо именует иностранных браконьеров — флибустьерами.

«Флибустьерство в Охотском и Беринговом морях началось с 1865 года, но до 1867-го оно было незначительно. С продажей же в 1867-м году наших Северо- Американских колоний Соединенным Штатам, началась правильная организация незаконной и воровской эксплуатации берегов обоих наших морей, сначала американцами и канадцами, а потом и всеми теми, кому не лень было воровски и легко наживать капиталы.

Всем известно, что Анадырская губа с заливами Св. Креста и Анадырским, почти что никогда не видящая наших властей и редко посещаемая нашими крейсерами, сделалась, благодаря удобству и безопасности якорных стоянок, излюбленным местом всевозможных флибустьеров.

Регулярное посещение этой губы судами гг. Махкена, Райт и Баун, Гриффин и друг[их] создали там своего рода правильную меновую торговлю, не принесшую нам ничего, кроме вреда; во-первых, потому что развращало местное туземное население, систематически спаивая ею и, во- вторых, отбило значительную часть меховой торговли от Якутска, лишив, таким образом, наше население Якутской области известной доли заработка, дав возможность только гг. Маккена, Гриффин и другим обогащаться в ущерб нашему собственному населению»[13].

Ранее, в июне того же года, Олоровский послал в Главный морской штаб еще одну, более краткую, «Записку о положении побережья Берингова и Охотского морей и о принятии мер по охранению означенных берегов от хищнической промышленности иностранцев». Приведем ее текст полностью.

«Ввиду принимаемых мер к охранению наших островов, Командорских и Тюленьего от хищническою промысла, я нашел небесполезным представить Вашему Превосходительству некоторые сведения о наших берегах, находящихся в Беринговом и Охотском морях и о торговых предприятиях, производимых там совершенно незаконным образом, по преимуществу американцами и отчасти английскими промышленниками, занимающимися этой торговлей под тремя различными флагами — американским, английским и гавайским. Сведения эти почерпнуты мной по большей части от тех самых американцев, которые ведут эту торговлю, и от хозяев и капитанов китобойных судов, ежегодно отправляющихся из Сан-Франциско в Северный [Ледовитый] океан за китами.

Американцы и англичане издавна эксплуатируют наше побережье в Беринговом и Охотском морях. Российско-Американская компания, имевшая торговую монополию в этих морях, отчасти служила для них препятствием к расширению их круга деятельности, но с уничтожением компании, препятствие это более не существует, а продажа наших колоний в Северной Америке и необычайное торговое и промышленное развитие Калифорнии, Орегона и Ситхи приблизило центры их торговой деятельности почти что вплоть к нашим берегам Берингова моря, а известная предприимчивость их купцов и промышленников понудила их заглянуть в мало-охраняемое нами Охотское море, столь богатое рыбой, лесом и др. произведениями.

Чисто русские предприятия там с самого начала были загублены во-первых[14] монополией, данной на широких началах Российско-Американской компании, не принесшей никому пользы и отдавшей все тамошнее население всецело в руки Компании, которая ради своих собственных выгод убивала всякий дух предприимчивости в местном населении и тем самым не давала им возможности улучшить свое благосостояние. Всякая монополия, по моему мнению, в этом крае вредна, за исключением монополии котикового промысла, который вследствие некоторых особенностей, присущих торговле котиковым мехом, необходимо должен быть в руках монополистов. Во-вторых, объявлением свободной торговли по Приморской области, ныне только отчасти уничтоженной.

Многим нашим предприимчивым людям, имеющим небольшие средства и решающимся, несмотря на нашу непривычность к морю, начинать дела в этих морях, было трудно и почти невозможно конкурировать с американцами, вследствие огромного преимущества последних в составлении компаний, нахождении капиталов, близости хорошо устроенных промысловых и торговых центров, обилии привычных людей к подобным делам и, наконец, вследствие издавна выработанных приемов и условий к успешному ведению этих предприятий.

В прошлом столетии и в начале нынешнего столетия русских судов, занимавшихся китовыми промыслами в Охотском море было много, их можно было считать десятками, ныне же их там нет, все они вытеснены иностранцами. Американцы, и поныне, вопреки изданной прокламации о воспрещении посещать без разрешения Приморского губернатора наших берегов, публикующейся Генеральным консульством в Сан-Франциско по распоряжению нашей миссии в Вашингтоне в местных газетах, посещают наши берега, ловят рыбу и китов в виду даже Шантарских островов, не говоря уже о том, что заходят во многие бухты Охотского моря, где под видом погрузки пресной воды, преспокойно занимаются ловлей и послом лососины, не платя, конечно, положенных за таковую ловлю попудных пошлин. Действия американцев были известны нашим военным губернаторам и командирам Сибирской флотилии, они даже пробовали остановить уже чересчур бесцеремонный разбой американцев, но это им не удалось. Всем известен эпизод, бывший с военной шхуной “Алеут”, которая застала американскую шхуну у самого нашего берега, охотящийся за китом, и когда требование командира шхуны об удалении от берега не было исполнено, то шхуна “Алеут” пустила ей ядро под носом в виде угрозы. Результатом возникшей по этому поводу переписки между нами и американским правительством, был выговор, сделанный губернатору Приморской области контр-адмиралу Фуругельму, после чего он старался избегать всякого вмешательства в то, что делалось американцами в Охотском море. Последнего придерживались и все последующие губернаторы Приморской области, а последствием этого безучастия с нашей стороны к водам и берегам, бесспорно нам принадлежащим, было создание целых компаний в Сан-Франциско, которые посылали и посылают доныне свои суда в Охотское море на воровской промысел. Хозяев двух таких торговых домов я лично знаю и от старейших капитанов их судов мне неоднократно приходилось слышать о том же. Пенжинская губа и Гижигинская изобилуют строевым и другим лесом, каменным углем и в устьях речек, впадающих как в ту, так и в другую губу, огромным количеством лососины. Тауйская губа, лежащая к юго-западу от Гижигинской губы, также изобилует лососиной, в особенности при устьях реки Ковы. В конторах обоих этих домов я видел образцы разного дерева и каменного угля, вывезенною от наших берегов Охотскою моря. Удская губа, находящаяся около Шантарских островов, не избегла также американских посещений, а равно и бухта Куегда в Северном заливе, находящаяся на северной оконечности острова Сахалин. Около последней бухты, не далее, как три года назад, американскими китобоями было поймано три кита. Кроме этих более важных мест, американцы также посещают почти что все бухты Охотского моря, кроме заселенных мест и городов Охотска и Аяна.

В настоящее время, так как вследствие беспорядочною лова рыбы на американских рыбных промыслах по побережью северной части Тихого океана, улов лососины сильно уменьшился, а требование на презервованную лососину (canned salmon[15]) ежегодно возрастает, то нетрудно угадать, куда рыбопромышленники набросятся за ловлей лососины. Наши берега, как Охотского, так и Берингова моря чересчур уж заманчивы для них, в особенности при отсутствии всякой с нашей стороны охраны. Нам, конечно, будет невозможно ввиду огромности пространства наших берегов в Охотском и Беринговом морях усмотреть при самом бдительном надзоре за всеми хищниками, без развития там правильной промышленности, выражаясь яснее, нам следует поощрять всех тех промышленников, которые пожелают завести заведения презеровки рыбы у наших берегов, следя, конечно, за тем, чтобы улов рыбы велся правильно и с расчетом, не стесняясь национальностью промышленных компаний, подчиняя их непременно всем нашим законам о рыбных промыслах, существующих на севере России, и почти что целиком применимых к Охотскому и Беринговому морям, беря с них, конечно, все необходимые сборы, подати и арендные платы, а также обязуя их нанимать рабочих из русских подданных, по преимуществу из местного населения, которое при легкости лова и презервовки лососины, вполне способно работать на рыбных промыслах. Я уверен, что многие из порядочных и богатых рыбных компаний в Сан-Франциско, не занимающихся воровским промыслом, обратятся к нам с предложениями устройства рыбных заведений (canneries[16]), и мне казалось бы, что отказывать им не следует, во-первых, потому что не приносящие ничего государству в настоящее время рыбные промыслы давали бы значительный доход, и во-вторых, потому что при устройстве правильных рыбопромышленных заведений хищничество прекратилось бы. Расходы по администрации присмотра за рыбопромышленными заведениями конечно должны будут пасть на доходы, которые государство получало с рыбных промыслов.

Побочный материал, потребный для рыбопромышленных заведений, как то — топливо, строительный лес, скот и другие мелкие предметы постоянного потребления увеличили бы благосостояние местною населения, дав им заработать и возможность сбывать свой излишек.

Вышеприведенные последние объяснения вполне относятся также и до другого нашего больного места, а именно до Чукотской земли. Анадырская губа с заливами Анадырским и устьем реки Анадырь и Св. Креста, лежащих севернее первого, из русских владений обратились в настоящее время в американские или, лучше сказать, во владения "Мак-Кона”, одного из богатых торговых домов в Сан-Франциско, который все свое состояние нажил незаконной торговлей на нашем северном побережье Берингова моря, по преимуществу в Анадырской губе. Дерзость “Мак- Коны” дошла уже до того, что он отправляет туда целые эскадры; в прошлом 1888-ом году он отправил четыре судна, из коих одно было паровое в 300 тонн, один парусный барк в 400 тонн и два обыкновенных китобоя тонн по полтораста каждое. Мной об отправлении этих судов своевременно было дано знать начальнику нашей эскадры в водах Тихого океана, но, видно, суда эти не были пойманы, ни осмотрены, так как они благополучно вернулись в Сан- Франциско с полным грузом различных мехов, китового уса, моржовых костей и т.п. товара.

Пушная торговля, еще недавно сосредоточивавшаяся в Якутске, теперь, к сожалению, в значительной степени направляется в заливы Св. Креста и Анадырь. Влияние наше в Анадырской губе окончательно ослабло и подорвано американцами. Мне приходилось видеть в декабре прошлого года чукчей, привезенных оттуда в Сан-Франциско на китобоях “Wright & Bowne”, не говорящих ни слова по-русски, но зато свободно объясняющихся по-английски и знающих названия всех американских спиртных напитков. Контора “Wright & Bowne” объяснила мне, что они сняли их с разбивавшегося китобоя, принадлежавшею какой-то другой компании, имя коей к несчастью не упомню, но мне сдается, что почтенный делец, видя легкие наживы “Мак-Кона”, сам вероятно испробовал торговлю в Анадырской губе и вывез чукчей оттуда, вероятно по их же просьбе — от чукчей каких-либо сведений добиться нельзя было, видно, что они были научены, о чем говорить и о чем молчать. Положение дел, как видим, печальное и требующее немедленного исправления, если мы не хотим окончательно утратить там всякое значение. Нам, конечно, не следует запрещать торговлю иностранцам, пока не создадим своей, но необходимо наблюдать и контролировать эту торговлю, необходимо заставлять шхуны и суда, ходящие и посещающие наши берега, брать торговые билеты., оплачивать товар, на них находящийся, пошлиной, а равно брать пошлину и с увозимого ими товара. Ввоз спирта иностранцам должен быть воспрещен окончательно и разрешен только русским промышленникам и то в очень ограниченном количестве. Эта мера даст русским и их судам возможность конкурировать и со временем отбить торговлю у иностранцев. Совершенным запрещением ввоза вина пьянства не искоренить между чукчами, но выше предложенной мерой его, по крайней мере, можно уменьшить, а главное — отбить торговлю у иностранцев без запрещения им таковой. Наблюдение за исполнением законом установленных правил и вообще охрана всего нашею побережья в Беринговом и Охотском морях, а не только Тюленьего и Командорских островов, должно быть поручено таможенным крейсерам и в возможно скорейший срок, так как государственные интересы и национальное наше достоинство этого требуют. Кроме таможенных крейсеров, нам необходимо иметь в некоторых пунктах побережья Берингова моря и в северной части Охотского правительственных чиновников с достаточным количеством стражи, чтобы, в случае надобности, заставлять иностранцев уважать наши права и уважать и исполнять наши законы.

Что же касается типа судов, потребных для таможенной службы в вышепоименованных водах, мне, как неспециалисту, трудно решить, какой тип самый пригодный, но, казалось бы, что немного увеличенный и, конечно, улучшенный, согласно требованиям настоящего времени, тип бывшей шхуны Сибирской флотилии “Восток”[17], был бы самым лучшим типом таможенного крейсера для Охотского и Берингова морей. Счетом крейсеров должно быть не менее трех с командой на каждом около 35-ти человек при 5-ти офицерах, вооружение новейшее, не тяжелое, но достаточное для внушения страха хищникам. На три крейсера необходимо иметь четыре комплекта людей и офицеров, лишний комплект должен находиться в сборном пункте — Петропавловске, на случай взятия приза для отвода ею во Владивосток, без нанесения ущерба численности людей крейсеров, находящихся в плавании, а также для замещения больных людей на плавающих крейсерах. Центральное управление этими крейсерами должно быть непременно сосредоточено в Петропавловске, как в ближайшем порте района действий наших крейсеров.

Крейсера должны быть постоянно в плавании, с конца февраля и до начала декабря, так как в этот промежуток времени, по преимуществу, производятся набеги хищников на наши берега. Один из крейсеров должен находиться в Охотском море (плавание его короче других, а именно — с марта по октябрь), один в Беринговом море и именно около Анадырской губы и один у островов Командорских. Тюлений же остров должен охраняться по-прежнему привозимой туда командой, которую может завозить и увозить крейсер Командорских островов. Зимовать крейсера все должны в Петропавловске, так как иначе они в самое горячее время выхода хищников из Сан-Франциско и Виктории не поспеют прибыть к местам своих назначений. Хищники выходят из Сан-Франциско и Виктории в конце февраля и в начале марта нового стиля.

Сборы, которые непременно должны быть взимаемы со всех родов промышленности в Охотском и Беринговом морях, включая и Командорские и Тюлений острова, покроют более чем нужно расходы по охране берегов означенных морей и островов. Необходимо нам войти в соглашение с правительствами Северо-Американских Соединенных Штатов и японским о тождественных действиях крейсеров и об возможном их друг другу содействии, а также необходимо взаимно договоришься, что все суда, не имеющие дозволительных билетов на право торговли у берегов наших, японских или американских и пойманных с грузом не только котиков, но и со всяким другим пушным товаром, подлежат конфискации, не стесняясь национальностью товара, т.е. судно с американской или японской пушниной, пойманное у наших берегов, подлежит конфискации нашим крейсером и наоборот. Необходимость последней меры вынуждается тождественностью некоторых мехов, имеющихся во владениях всех трех государств и, следовательно, затруднительности разбора и проверки показаний о происхождении меха. В противном случае, хищник может заявить нашему крейсеру, что мех взят не у нас, а у американцев или японцев и наоборот.

Не имея, к сожалению, под рукой сведений о рыбной промышленности и ее развитию по Тихоокеанскому побережью Северо-Американских Соединенных Штатов, я не могу поместить их здесь, но сошлюсь на свои торговые отчеты, опубликованные в “Финансовом вестнике”, издающемся при Департаменте торговли и мануфактур с 1882 по 1887-й годы, в которых цифровые данные лучше всею объяснят самое развитие рыбной промышленности за пятилетие.

Почему бы нам не взять примера с американцев и, пользуясь тем, что улов рыбы по американскому побережью уменьшился и ежегодно будет уменьшаться, не привлечь рыбопромышленников и компании презеровки рыбы (canneries) к нашим берегам, конечно остерегаясь тех ошибок, в кои впало Федеральное правительство, дозволившее, вследствие бесконтрольного лова, изведение лососины.

Рыбный промысел и фактории презеровки лососины (canneries) принесли американцам косвенно и прямо значительные доходы, отчего бы и нам, пользуясь примером американцев, не извлекать из наших рыбных промыслов доход, далеко не лишний для нашей отдаленной окраины»[18].

Как видно из приведенных выше документов, вопрос о привлечении к охране промыслов и морских богатств специального судна, имевшего бы своей основной задачей именно эти функции, был наиболее актуальным при решении проблемы охраны морских богатств. На тот момент, когда эти идеи обсуждались на высоком уровне, единственным подобным судном была охранная шхуна «Крейсерок», погибшая в этом же, 1889-м, году.

Вооружить специальное судно для охраны промыслов на Командорах предлагали и представители компании, занимавшейся промыслом на данных островах. Правда, из сохранившихся документов не совсем ясно, идет ли речь об американской компании «Гутчинсон, Коль и К°», срок аренды русских территорий которой заканчивался в 1891 г., или о «Русском товариществе котиковых промыслов». В любом случае, это предложение не нашло поддержки у властей. Об этом свидетельствует письмо министра Государственных имуществ статс-секретаря М.Н. Островского управляющему Морским министерством адмиралу Н.М. Чихачеву от 27 марта 1889 г. В нем он пишет о том, что «...принятие этого последнего предложения едва ли представлялось бы удобным, в виду того, что плавание военной команды на судах не под военным флагом не соответствует установившимся международным обычаям, в особенности при том роде службы, которую пришлось бы нести этой шхуне. Вместе с тем, находя, что парусные крейсера, требуя содержания довольно значительной команды, далеко не представляют между тем удобств для преследования хищников, Вы полагаете, что для охраны вообще всего побережья Восточной Сибири явилось бы крайне желательным приобретение для крейсерской службы небольшого морского парохода с установлением, если бы оказалось нужным, для содержания его, известного налога на котиковый промысел.

Вследствие сего, считаю долгом уведомить Вас, Милостивый Государь, что я с своей стороны вполне присоединюсь к высказываемой Вами мысли о преимуществах в интересах охраны наших промыслов такого именно способа организации крейсерства, причем однако же должен заметить, что введение для покрытия расходов на содержание парового крейсера особого налога на котиковый промысел, если бы и оказалось осуществимым, то, во всяком случае, не могло бы состояться ранее истечения контракта с арендующей этот промысел компанией.

Ввиду этою последнего обстоятельства, а также принимая во внимание полученное от Приамурскою генерал- губернатора уведомлении о замеченном в минувшем году администрацией Командорских островов увеличении числа воровских шхун и о вероятном возрастании его в текущем году, по причине успешных результатов прошлогоднего лова, я не могу не признать с своей стороны крайне безотлагательное принятие мер для охраны промысла, почему и позволяю себе покорнейше просить Ваше Превосходительство, не признано ли будет с Вашей, Милостивый Государь, стороны возможным, впредь до изыскания средств для содержания в водах Восточного океана специального крейсера, командировать в эти воды, для указанной цели военное судно и о последующем не оставить меня Вашим уведомлением»[19].

Переписка по вопросу организации охраны промыслов с помощью специально предназначенного для этого корабля продолжалась довольно долго. Сохранилось письмо Н.М. Чихачева от 25 апреля 1890 г., адресованное Островскому и написанное уже после гибели «Крейсерка». В нем он отмечал, что, по его мнению, «...наши опыты воспользоваться для противодействия хищническим промыслам дешевою мерою, употребляя для крейсерства парусные шхуны, взятые у тех же -хищников, окажутся несостоятельными.

Печальный пример крушения шхуны “Крейсерок” и гибель всего караула, возвращавшегося с Тюленьего острова осенью минувшею года, в числе 3-х офицеров и 18 нижних чинов, побуждает меня снова возбудить вопрос о недостаточности таковых полумер, далеко не достигающих цели и сопряженных с большим риском для жизни людей.

Недейственность наших мер охраны восточных берегов Сибири без всякою сомнения хорошо известна хищникам и предприимчивые американцы нимало не задумываются идти на промысел в наши воды, имея впереди ничтожный расход и огромную прибыль. Это обстоятельство породило целую флотилию хищнических судов под американским флагом, которые предпочитают идти к нашим берегам, чтобы избежать строгою преследования правительственных крейсеров в своих территориальных водах.

Генерал-губернатор Восточной Сибири уже неоднократно обращался к содействию Морского министерства, которое всегда было готово возможными мерами служить общим интересам государства, посылая для крейсерства на север суда наиболее подходящих типов из состава эскадры Тихого океана. Ввиду развития хищнической промышленности, надо полагать, что генерал-губернатор и в будущем не преминет обращаться с просьбою о посылке крейсеров к северным берегам, но исполнение этих, вполне справедливых требований, будет становиться все труднее и труднее, вследствие перемены состава наших судов, плавающих в Тихом океане. Прежние клипера, исполнявшие назначение крейсеров для охраны побережья, теперь дослуживают свою службу и затем, преследуя иные цели, на Тихом океане мы будем иметь эскадру из больших боевых судов. Посылка же во льды[20] таких судов, стоящих несколько миллионов, с командой в 300—400[21] человек для борьбы с несчастными хищническими шхунами не будет соответствовать цехи и обойдется чрезмерно дорого[22] [неразборчиво] и при всем, что следует [неразборчиво] что таможенная охрана берегов по существу не принадлежит обязанности военного флота.

Обращаясь к охране Тюленьего острова, я должен сказать, что как ни ничтожна была шхуна “Крейсерок”, как судно для крейсерской службы, но тем не менее, она была существенно полезна для караула Тюленьего острова, как средство сообщения этим людям, назначенным на жизнь, полную лишения [неразборчиво] острове, в течение 8-ми месяцев без всякою сношения с остальным миром. Недавний опыт показал неудобство иметь военный караул на Командорских островах. Жизнь оказалась такой неприглядною для солдат, несмотря на то, что на Командорских островах есть организованное поселение, что караул, по распоряжению Воен[ного] м[инистерства] был упразднен. Если рядом с этим считается необходимым иметь для охранения на Тюленьем острове сравнительно ничтожных лежбищ[23], караул из матросов при флотском офицере, в совершенно бесприютной местности среди туманов, то необходимо принять все возможные меры для облегчения положения и непосильных условий жизни[24]. В этом случае, существование особого парохода, который несколько раз за лето заходил бы на остров, может значительно облегчить участь караула, доставкой необходимых предметов для жизни и помощи.

Ввиду всего изложенного... я снова обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с вопросом о приобретении особого парохода для крейсерской службы у восточных берегов Сибири. Желая со своей стороны оказать возможное содействие организации правильной охраны наших далеких окраин, Морское министерство готово из своих средств уделить 50 т[ысяч] руб. на покупку парохода и если Ваше Высокопревосходительство признаете возможным вдобавок к этому изыскать источник для ассигнования до 15 т[ысяч] руб.[25], то явится возможность приобрести небольшой пароход по типу таможенного крейсера Сев[еро]-Ам[ериканских] Штатов,[26]который своим действием принесет несомненную пользу и послужит основанием для будущей таможенной флотилии Берингова и Охотского морей. Офицеры и команда этого парохода могут быть назначены из состава военного флота на основании существующей таможенной флотилии в Балтийском море»[27].

Забегая вперед, отметим, что первые охранные крейсера — паровые суда, специально предназначенные для охраны промыслов, появились на Дальнем Востоке лишь 17 лет спустя, и не в составе военно-морского флота.

Несмотря на то что с организацией систематической охраны морских богатств кораблями Сибирской флотилии все обстояло далеко не просто, встречи с кораблями под Андреевским флагом иностранные браконьеры опасались. Приведем цитату из рассказа Джека Лондона «Исчезнувший браконьер» (в 1893 г. писатель сам принял участие в одном из браконьерских рейсов). Один из матросов вымышленной шхуны «Мэри Томас» говорит своим соплавателям о незавидной участи, которая ожидает их в случае встречи с «русским крейсером»: «Они и слушать нас не будут. Нарушили границу — и все. Заберут нас и отправят на соляные копи. А дядя Сэм — как он об этом узнает? До Штатов ничего не дойдет. В газетах напишут: “Мэри Томас" исчезла со всем ее экипажем. Вероятно, попала в тайфун в Японском море. Вот что скажут газеты и люди. А нас отправят в Сибирь, на соляные копи. И хотя бы мы прожили еще пятьдесят лет, для всего мира, для родных и знакомых мы будем похоронены». Обращаясь же к архивным документам и воспоминаниям (в том числе и приведенным в этой книге), мы видим, что подобные заверения о «верной смерти» и «соляных копях» являются не более чем художественным преувеличением (мягко говоря). На самом же деле задержанным морякам-браконьерам грозила лишь потеря судна и груза, но никак не лишение свободы.

Помимо американцев и англичан браконьерством активно занимались и представители Японии. Уже в 1881 г. на Лондонском пушном аукционе Япония выставила на продажу 8 тысяч шкур морских котиков, половина из которых, по мнению специалистов, были добыты на Командорских островах[28]. В рапорте лейтенанта Ромашко, командированного для охраны промыслов на остров Тюлений в 1886 г., читаем: «Осмотрев остров, нашел много убитых котиков, полусгнивших, с которых не были даже сняты кожи и которые издавали одуряющий запах гниющих тел. ...эти котики, числом, около 1600, были убиты в прошлом году осенью по снятии отряда с острова, двумя японскими шхунами..»[29].

Еще большую активность японские браконьеры развили в начале XX в. Как отмечает исследователь И.Ф. Шугалей, «Если ранее экипажи браконьерских судов состояли из американских подданных, то к началу XX века большинство моряков в их командах приходилось на японцев, а 1—2 американца были там начальниками»[30]. Особую же активность представители Страны восходящего солнца развили в период после окончания Русско-японской войны 1904—1905 гг. (по Портсмутскому миру Японии отошел и остров Тюлений, вместе с Южным Сахалином). Причем это были уже чисто японские предприятия, без участия иностранцев. Вот что пишет об их деятельности Е.К. Суворов: «Котиколовные шхуны снаряжаются как отдельными лицами, так и компаниями, коих в 1911 г. считалось 6. Подобные компании составляются на акциях, но, насколько известно, в них не участвуют ни иностранцы, ни их капиталы. Начинают свою работу шхуны рано, выходя, обыкновенно в плавание из Токио в феврале, реже в декабре или январе, возвращаясь туда же в октябре. ...Часть шхун уходит к берегам Америки и промышляет там повсюду, вплоть до Прибыловых островов; другие держатся близ берегов ЯпониииКореи.... Следуя за передвижением табунов котиков, шхуны поднимаются в апреле и мае от берегов Японии в более высокие широты и входят в Берингово море. К Командорским островам прежде подходили всего несколько шхун, теперь же, вследствие полного отсутствия охраны русских территориальных вод и возможности поэтому безнаказанного хищения котиков и бобров, число их значительно возросло, достигнув в 1909 г. 14. Говорят, будто бы японское правительство дает шхунам разрешение только на плавание до 50° северной широты, но ловцы мало считаются с документами и плавают всюду, где захотят, вовсе не имея или ведя крайне неаккуратно шханечный журнал, в чем я мог убедиться неоднократно. ...Вместе с ростом японского морского промысла сокращалось количество шхун, приплывавших в азиатские воды из Канады и Соединенных Штатов. Число канадских шхун упало с 36 в 1894 до 12 — [в] 1897 г., американских — с 39 до 2 и европейских — с 7 до 3. В 1910 г. в азиатских водах, кроме японских судов, не занимался боем котиков никто, в американские же заходило всего 5 канадских шхун. Да и невозможно белому экипажу конкурировать с японским; снаряжение японской шхуны обходится во мною раз дешевле прочих, и та добыча, которая японцам дает еще значительный доход, белым приносит убыток. Для уменьшения риска при посылке хищнических судов в далекие воды собираются целые общества, причем каждый участник вносит незначительный пай — 100—200 иен. Если бы при таких условиях одна-две шхуны и не вернулись вовсе, то полный груз третьей покроет с лихвою сделанные затраты, принося до 100 % дохода. При дешевизне в Японии труда и продуктов — снаряжение шхун обходится положительно гроши, так что для уменьшения расходов даже не страхуют суда на случай возможной гибели или конфискации»[31]. Суворов сделал вывод о том, что к середине 1900-х — началу 1910-х гг. «хищнические шхуны, работавшие в наших водах, все без исключения принадлежат японцам»[32]. Более того, браконьеры неоднократно нападали на береговые поселения, расположенные в районе лежбищ морского зверя на Командорах. Это вынудило в 1909 г. вооружить береговую охрану, состоявшую из местных жителей, трехлинейными винтовками Мосина (драгунского образца), а также разместить на острове Медный артиллерию — одну гладкоствольную пушку, одну системы Гочкиса и одну — Барановского. «Превосходное действие скорострельных винтовок и их дальнобойность заставляют в настоящее время хищников скорее искать спасения в бегстве, чем в защите менее совершенным оружием»[33].

На протяжении всей войны с браконьерами русское правительство пыталось принимать новые меры для защиты морских богатств. Но чаще всего они оказывались недостаточными. В 1889—1891 гг. для охраны промыслов использовались суда, китоловной компании, созданной отставным капитаном 2-го ранга А.Е. Дыдымовым — шхуна «Надежда» и китобойное судно «Геннадий Невельской» (после его гибели в 1891 г. частные суда перестали привлекаться для этой деятельности). В 1889 г. было организовано Приморское управление охраны рыбных и зверобойных промыслов, для которого был создан небольшой отряд из паровых шхун «Надежда», «Сторож» и «Касатка» под руководством шкипера Ф. Гека Эти суда не входили в состав военно-морского флота.

В 1907 г. на Дальний Восток пришли построенные в Николаеве по заказу Приамурского управления государственных имуществ два охранных крейсера — «Лейтенант Дыдымов» и «Командор Беринг». Уже в 1908 г. эти корабли вместе со шхуной «Сторож» отметили и пресекли 58 случаев нарушения японскими рыбопромышленниками заключенной в 1907 г. русско-японской рыболовной конвенции. Русские охранные суда арестовывали японские шхуны, заходившие в трехмильное пространство территориальных вод России[34]. Но, несмотря на это, имеющихся на Тихом океане русских кораблей и судов было недостаточно для постоянной и активной борьбы с браконьерами. Участник плавания на транспорте «Якут» М.Д. Жуков, чьи путевые заметки опубликованы в этой книге, писал об итогах кампании 1900 г: «По крайней мере мы в течение целого лета так и не задержали ни одной шхуны, и только в виде трофея увезли с островов человек до пятидесяти японцев и других хищников, задержанных еще до нашего прихода у самого берега отважными алеутами...».

Не изменилась в глобальном смысле ситуация и к 1910-м гг. Е.К. Суворов пишет: «Идеальная постановка морской охраны требует беспрерывного крейсирования военных судов вокруг островов. К сожалению, специальных охранных судов для Командор у нас нет, а военных судов слишком мало, чтобы они могли находиться беспрерывно у островов. Связанные исполнением громадной программы плавания для охраны наших берегов, они только мельком изредка заходят на о. Беринг, завозя почту, и почти никогда не заглядывают на Медный, охрана которого особенно необходима. По общему правилу — экстенсивность насчет интенсивности — военные суда, обходя слишком большие районы, в каждом отдельном пункте приносят слишком малую пользу»[35]. Суворов предлагал следующий выход из создавшейся ситуации: «Раз военно-морская охрана не удовлетворяет своему назначению, а таковая охрана необходима — не остается другого выхода, как завести особое, специально для островов предназначенное судно. Иметь для этой цели большой пароход было бы, быть может, слишком дорого, зато постройка или даже покупка готовой шхуны[36] в 100—150 тонн с газолиновым или керосиновым двигателем не будет обременительной. Такая шхуна в течение всего лета должна плавать вокруг островов, отстаиваясь от штормов то за Медным, то за Берингом. Зимовать она могла бы в Петропавловске, где имеется превосходная закрытая бухта. В крайнем случае, наконец, для нужд охраны можно было бы приспособить арестованную “Манджуром” [канонерская лодка] японскую шхуну “Койо-Мару”, переделав в ней трюмы, жилые помещения и поставив пару скорострельных орудий[37].

Содержание охранной шхуны возьмет немного денег, так как в качестве матросов можно пользоваться услугами алеутов-охранников: необходимы только механик и капитан на правах младшего помощника уездного начальника. Шхуна эта будет поддерживать сообщение между Берингом и Медным, в настоящее время несуществующее вовсе. Независимо от шхуны, в распоряжении промыслового дозора необходимо иметь катер, услугами которого удобно пользоваться для круговых объездов острова»[38]. Как видно, за 20 лет, прошедших с момента обсуждения тех же вопросов представителями различных министерств (документы, посвященные которому, мы приводили выше) ситуация изменилась мало. Уменьшилось лишь поголовье морских котиков...

Новый всплеск «хищничества» пришелся на период Гражданской войны, когда богатства русских дальневосточных морей продолжили грабить представители иностранных держав (прежде всего — японцы), впрочем, не отставали от них и отечественные «хищники». И вновь тяжесть борьбы с ними легла на корабли Сибирской флотилии. В подробном «Отчете о деятельности Сибирской флотилии», написанном ее командующим — контр-адмиралом Г.К. Старком — приведена информация о борьбе с браконьерами в 1921—1922 гг.

26 июля — 1 октября 1921 г. к берегам Камчатки ушел транспорт «Магнит». Инициатором его похода было Управление рыбными и звериными промыслами. «Во время плавания выяснилось, что рыбные и звериные богатства края расхищались русскими и иностранными промышленниками самым беззастенчивым образом, с применением всех запрещенных конвенцией[39] способов лова. Особенно хищничали японцы, которые чувствовали защиту своего правительства, выражающуюся в присутствии крейсера и 4-х миноносцев. Не обошлось без столкновения с японскими промышленниками.

Около одной из рыбалок “Магнит” обнаружил в море большие сети запрещенного образца. Ввиду наличия тяжелых якорей, командир не мог поднять сети и приказал поднимать их, отрезав от якорей. Тогда с берега к “Магниту” направился моторный катер с вооруженными людьми, жестами угрожавшими кораблю. Выстрелом из орудия «Магнит» заставил катер повернуть к берегу, после чего закончил работу.

Японское морское командование во Владивостоке было обеспокоено этим инцидентом и прислало в Штаб Флотилии офицера за разъяснениями, однако объяснения, данные Штабом, вполне удовлетворили японцев»[40].

21 июня 1922 г. в шестидневный поход с аналогичными целями вышел в море охранный крейсер «Лейтенант Дыдымов». 24 июня в районе мыса Сосунова в устье реки Светлая был обнаружен незаконно действовавший японский крабовый завод. Было изъято 217 ящиков крабовых консервов. При этом основное оборудование (кунгасы, орудия лова) и полуфабрикаты конфискованы не были, так как не было возможности погрузить их на корабль. Представители Управления рыбных промыслов рассматривали данную операцию «...больше не с материальной стороны, а с моральной»[41]. Также в ходе этого похода был захвачен японский пароход с незаконно вырубленным лесом.

20 июля — 20 августа 1922 г. в очередной поход отправился отряд кораблей, в составе посыльных судов «Илья Муромец», «Аякс» и «Охотск» и охранного крейсера «Лейтенант Дыдымов». Помимо решения военных задач моряки занимались и охраной природных ресурсов. «Во многих местах были обнаружены различного рода незаконные действия японских промышленников, причем иногда приходилось прибегать к репрессиям, так, например, капитан одного японского парохода, отказавшийся заплатить штраф, был арестован и привезен на флагманский корабль, а пароход с посланной на него нашей командой начал сниматься с якоря, чтобы следовать за отрядом. Только тогда у капитана нашлись средства, чтобы заплатить штраф. Вообще, японцы старались изыскивать все способы, чтобы не заплатить штрафы и налоги, и всячески тянули время», — отмечал в своем отчете Старк[42]. 16 августа японское правительство заявило протест по поводу действий русских кораблей. С крейсера «Ниссин» на «Илью Муромца» прибыл японский офицер, высказавший претензии по поводу мер по борьбе с японскими незаконными промышленниками. «В дальнейшем было выработано, что вопрос о действиях японских рыбопромышленников, работавших на основании разрешений, выданных официально японским правительством, и об аресте имущества в целом подлежит разрешению путем соглашения между русским правительством во Владивостоке (Временное Приамурское правительство до этого времени усиленно, но безуспешно добивалось, чтобы, японцы вступили с ним в переговоры по вопросу об эксплуатации рыболовных участков) и японским правительством, что поэтому сейчас этот вопрос остается открытым. Арестованное имущество, находящееся на военных кораблях, ни осмотру, ни сдаче не подлежит (равно как взысканные денежные штрафы) и будет доставлено русскими во Владивосток, где будет храниться до решения дела между правительствами. Часть арестованного имущества, находившегося на транспорте “Охотск” (вольнонаемный капитан, личный состав и флаг не военный), будет передано в распоряжение командира “Ниссина”, чтобы, с одной стороны, спасти его лицо перед японским правительством и карьеру, как он говорил, с другой же стороны, чтобы дать японцам обеспечение, что в дальнейшем при разрешении спора обе стороны будут в равно благоприятных условиях. Командир крейсера должен был выдать расписку в приеме имущества с обязательством хранить его до рассмотрения вопроса вышеуказанным порядком. Начальник отряда не счел возможным проявить еще большую неуступчивость, опасаясь испортить отношения нашею правительства с японцами, от которых так много зависело, и утвердил соглашение»[43]. Понятно, что все эти отдельные походы не могли сыграть значительной роли в защите природных ресурсов. Да и основная их цель была преимущественно военная — борьба с партизанами. Главным результатом было поступление в кассу Сибирской флотилии денежных сумм от выплат, которые удавалось получить с японских промышленников. В целом же адмирал Старк так оценивал ситуацию, сложившуюся с незаконными промыслами: «Японские промышленники, привыкшие за 1920-й и 1921 годы к почти полному отсутствию государственной власти на побережье, начали считать себя полными хозяевами. Единственно, с кем им приходилось считаться — это были партизаны, но последние, не будучи осведомлены в законах, приходили всегда к быстрому соглашению с японцами, и конечно к выгоде последних.

Наши корабли, имея на борту чиновников соответствующих учреждений, быстро вводили в законное русло порядок взимания правительственных сборов в районах, находившихся под нашей охраной. Это иногда вызывало сопротивление со стороны японцев и несколько раз приводило к столкновениям»[44].

В октябре 1922 г. корабли и суда Сибирской флотилии с солдатами и офицерами Белой армии и гражданскими беженцами покинули Владивосток. Завершилась более чем 60-летняя эпопея по участию ее моряков и кораблей в охране русских промыслов на Тихом океане. После ряда походов 1920-х гг., связанных прежде всего с закреплением прав СССР на различные дальневосточные и арктические территории, с 1929 г. охрана ресурсов была возложена на морские части пограничных войск[45], которые занимаются ей до сих пор.

* * *

Авторы произведений, вошедших в книгу — А.Я. Максимов, В.Н. Бухарин[46] и М.Д. Жуков, — были не только современниками, но и участниками событий, которые они описывали.

Александр Яковлевич Максимов, ставший первым приморским писателем, родился 3 сентября 1851 г. в Санкт-Петербурге[47], происходил из потомственных почетных граждан Санкт-Петербургской губернии. В 1868 г. Максимов поступил в Морское училище (так с 1867 по 1891 г. назывался Морской корпус), которое окончил в 1872 г., получив премию в размере 300 руб., также его фамилия была занесена на мраморную доску, в числе лучших выпускников. Со 2 августа по 10 ноября 1872 г. Максимов находился в плавании в Балтийском море на корвете «Аскольд». 30 августа 1873 г. Максимов был произведен в мичманы и 8 декабря переведен в Амурский экипаж Сибирской флотилии, куда прибыл 15 июня 1874 г. На Дальний Восток он отправился на «Аскольде», который в октябре 1872 г. под командованием капитан-лейтенанта П.П. Тыртова ушел в кругосветное плавание по маршруту Кронштадт — Киль — Плимут — Буэнос-Айрес — Магелланов пролив — Вальпараисо — Гонолулу — Нагасаки — Шанхай и с октября 1873 г. находился в составе русской эскадры Тихого океана Под командованием капитана 2-го ранга В.Н. Попова корабль длительное время находился в водах Японского моря, будучи с 1875 г. флагманом начальника отряда контр-адмирала Брюммера, а затем сменившего его контр-адмирала Пузино, посетив многие порты Приморья, Японии и Китая. С 1873 г. Максимов публиковал на страницах журнала «Всемирный путешественник» очерки, посвященные этому плаванию.

Они составили его первую книгу — «Вокруг света. Плавание корвета “Аскольд”», изданную в Санкт-Петербурге в 1876 г. Интересно, что в послужном списке офицера факт участия в кругосветном плавании не отмечен.

25 октября 1874 г. мичман Максимов получил в командование 2-ю роту Амурского экипажа. С 16 января 1876 г. по 24 апреля 1877 г. он занимал должность экипажного адъютанта. 1 января 1878 г. Александр Яковлевич получил чин лейтенанта, а 9 декабря того же года он был переведен на Балтийский флот. В 1874—1878 гг. молодой офицер активно плавал в водах Тихого океана на шхунах «Восток», «Ермак», «Фарватер», транспорте «Манджур», пароходе «Америка», канонерской лодке «Соболь». Впечатления от этих походов послужили основой для произведений писателя, посвященных Дальнему Востоку.

Он прибыл в Санкт-Петербург 8 июня 1879 г. В 1879— 1880 гг. Максимов служил в 8-м флотском экипаже и в Морском училище (отделенным начальником). 19 апреля 1880 г. Александр Яковлевич был уволен для службы на коммерческих судах, но через год вновь вернулся на действительную службу, был зачислен в 7-й флотский экипаж и 12 октября 1881 г. утвержден командиром его 1-й роты (4 ноября 1883 г. переназначен на должность командира 2-й роты внутренней брандвахты). 27 июня 1884 г. Максимова прикомандировали к Штабу главного командира Кронштадского порта, а с 1 января 1886 г. он занял должность экипажного адъютанта порта. 1 января 1891 г. А.Я. Максимов получил чин капитана 2-го ранга. 26 сентября 1892 г. Максимов назначен старшим офицером парохода «Днепр», а с 1 января 1894 г. занял аналогичную должность на броненосце береговой обороны «Не тронь меня». С 1895 г. служба Александра Яковлевича Максимова вновь проходила на Дальнем Востоке. 10 апреля он был назначен младшим помощником командира Владивостокского порта и в июле 1895 г. прибыл к месту назначения. По всей вероятности, перевод с Балтики на Дальний Восток не был случайным. А.А. Хисамутдинов пишет о том, что «...вероятно, жизнь в столице не отвечала всем запросам богатой натуры талантливого литератора...» Возможно, что моряк-беллетрист, абсолютно все произведения которого проникнуты любовью к России и Флоту, мог оказаться «неудобным» для начальства, в силу того, что в своих книгах иногда затрагивал «социальную проблематику». Но может быть, Максимова влек на Дальний Восток поиск новых впечатлений, необходимых для создания новых произведений. Современник, известный моряк-писатель, капитан дальнего плавания Д.А. Лухманов вспоминал о встрече с Максимовым по дороге на Дальний Восток. «В поезде познакомился с капитаном второго ранга Александром Яковлевичем Максимовым, довольно известным в то время писателем... Максимов ехал во Владивосток, куда был сплавлен, как человек более свободомыслящий, чем это полагалось по штату флотскому офицеру... Мой спутник хорошо знал, что ожидает его во Владивостоке, но ни он, ни я не предполагали, что его затравят до смерти (через год Максимов покончил жизнь самоубийством)»[48]. Сразу отметим, что версия о самоубийстве нс подтверждается сохранившимися медицинскими документами о смерти Максимова. На самом деле еще по пути на Дальний Восток, он заболел злокачественной анемией. Возможно именно это стало причиной того, что 2 декабря 1895 г. Максимов был отчислен от должности младшего помощника командира Владивостокского порта с переводом на Балтийский флот.

Но это назначение осталось лишь на бумаге, и 28 декабря А.Я. Максимов вновь был восстановлен в прежней должности «впредь до особого распоряжения».

21 августа 1896 г. Максимов подал прошение на Высочайшее имя об увольнении в отставку по болезни. На следующий день медицинская комиссия во главе с санитарным инспектором Владивостокского порта подписала акт освидетельствования здоровья капитана 2-го ранга Максимова, в котором говорилось о том, что он «...страдает злокачественной прогрессивной анемией, болезнью тяжкой и совершенно неизлечимой, лишающей его возможности не только продолжать службу, но и обходиться без постоянного постороннего ухода...» В ту же ночь А.Я. Максимов скончался. Перед смертью его успел исповедать священник экипажной церкви Михаил Суслов. Похороны Максимова прошли со всеми причитающимися ему, как военному моряку, почестями. Была назначена команда в составе двух рот от всех, находящихся на рейде судов, приписанных к Сибирскому флотскому экипажу: канонерской лодки «Сивуч», транспорта «Тунгус», портового судна «Силач», пристрелочной станции, минного отряда и плавучих средств порта. «При фронте находиться хору портовых музыкантов, — значилось в приказе командира порта — Параду собраться у экипажной церкви 24 августа в 2 часа дня...»[49]. Отпевали моряка-писателя в Александро-Невской церкви Сибирского флотского экипажа, а похоронен он был на городском (затем Покровском) городском кладбище. В настоящее время на этом месте находится Покровский мемориальный парк, а точное место захоронения первого дальневосточного писателя неизвестно.

За время службы А.Я. Максимов был награжден рядом отечественных и иностранных орденов: орденом Святого Станислава 3-й степени (1 января 1884 г.); австрийским орденом Железной Короны (17 ноября 1886 г.); орденом Святой Анны 3-й степени (5 апреля 1887 г.); германским орденом Красного Орла 4-й степени (25 июля 1888 г.); орденом Святого Станислава 2-й степени (1 апреля 1890 г.); офицерским крестом французского ордена Почетного легиона (2 сентября 1891 г.).

Как уже упоминалось, литературная деятельность Максимова началась практически одновременно с его флотской службой в офицерских чинах. С середины 1870-х гг. на страницах газет «Санкт-Петербургские ведомости», «Новое время» и журналов: «Русский вестник», «Книги недели», «Труд», «Кругозор», «Всемирная иллюстрация», «Природа и люди», «Нива» было опубликовано немало рассказов и очерков Максимова. Их героями были моряки, охотники, собиратели женьшеня, сибирские бродяги и другие персонажи, населявшие Дальний Восток. Автор видел свою задачу «...по силе возможности, познакомить читателей не только с замечательной природой Уссурийского края, а также с нравами, обычаями и характером инородческого населения, с преисполненной всевозможными опасностями и трудностями жизнью русских промышленников и пионеров-топографов, и, наконец, с малоизвестным бытом и внутренней жизнью каторжных, нередко более несчастных, чем преступных, заслуживающих скорее сожаление, чем огульное презрение и осуждение.

При этом считаю нелишним предупредить читателей, что сюжеты предлагаемых мною рассказов не есть плод воображения, а взяты из случаев, действительно имевших место в Уссурийском крае»[50]. Действительно, Максимову удалось стать именно летописцем первых лет активного освоения Приморья, сочетая яркость художественной формы со штурманской четкостью изложения событий. Примером служит предлагаемая читателю повесть «Тюлений остров», все действующие лица которой представлены либо под своими настоящими фамилиями (если речь идет о матросах), или подлинными именами и отчествами (офицеры). Очевидно, что при написании ее автор использовал официальные документы и сообщения в периодике того времени.

Помимо художественных произведений перу Максимова принадлежат и публицистические, а также научно-популярные работы. В частности, «Наши задачи на Тихом океане: Политические этюды», увидевшая свет в 1894 г. и, написанная в соавторстве с Е.А. Шакеевым — «Французский флот: Исторический очерк и современное его состояние». В первой он писал: «Действительно укрепившись в Южно-Уссурийском крае, Россия мирно отвоевала полуоткрытую дверь в Тихий океан, которую тщетно мы стараемся прорубить во враждебной нам Европе, справедливо опасающейся богатырского роста великой славянской державы».

Критика того периода относилась к творчеству Максимова по-разному. Например, в 1883 г. журнал «Дело» жалел о ценной этнографической фактуре, загубленной «дурно развитым... литературным вкусом автора». В то же время на рассказ Максимова «Поп Симеон», посвященный подвижнической деятельности сахалинского священника Симеона Казанского, обратил внимание А.П. Чехов во время работы над «Островом Сахалин». Нельзя не признать одного — книгами А.Я. Максимова действительно зачитывалась вся Россия. Наверное, это связано с тем, что в них на увлекательном, авантюрном, но при этом реалистически точно выписанном фоне рассказывалось о вечных ценностях — долге, чести, любви, дружбе... К сожалению, из-за того, что часто, по мнению уже постсоветских литературоведов, «идейной основой» сюжетов Максимова было «непримиримое противостояние истинно русского патриота (как правило, морского офицера, не знающего сомнений в Боге, царе, начальниках) “чумным учителям” революционного лагеря (из поляков, остзейских баронов, раскольников и представителей богемы)», его книги в советское время не переиздавались. Они начинают возвращаться к читателю лишь в наши дни.

Остается немного рассказать о семье писателя. Он был женат на Марии Карловне, урожденной Гогланд. У Максимовых было четверо детей: сын Евгений (родился 18 сентября 1877 г.) и три дочери — Мария (родилась 25 апреля 1880 г.), Ксения (родилась 23 февраля 1882 г.) и Александра (родилась 10 апреля 1885 г.). Именно вдова писателя подготовила и смогла издать после его смерти полное собрание сочинений в 10 книгах. К сожалению, сведений о ее дальнейшей судьбе, равно как и дочерях Максимова, обнаружить пока не удалось. Известно лишь, что сын А.Я. Максимова, так же как и отец, стал флотским офицером. Евгений Александрович Максимов родился во Владивостоке, окончил Морской корпус в 1895 г., а в 1904 г. — Николаевскую морскую академию по гидрографическому отделению. В 1896—1900 гг. плавал на Дальнем Востоке на транспорте «Якут», минном крейсере «Всадник» и пароходе «Силач». Участвовал в подавлении «Боксерского» восстания. Во время Русско-японской войны Е.А. Максимов занимал должность старшего штурманского офицера броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», героически погибшего в Цусимском сражении. В 1907—1908 гг. старший офицер учебного судна «Океан», затем служил в Главном гидрографическом управлении и в Морском корпусе. В 1913—1915 гг. — старший офицер и командир транспорта «Хабаровск». 28 июля 1917 г. Е.А. Максимов получил чин капитана 1-го ранга. В период Гражданской войны принимал участие в Белом движении на Севере России, затем эмигрировал. Скончался в Париже 14 марта 1938 г.

Автор книги «В Тихом океане на охране котиков и бобров» — Михаил Данилович Жуков — внес меньший, по сравнению с А.Я. Максимовым, вклад в отечественную маринистику, но его научно-популярные книги также заслуживают возвращения к отечественному читателю.

М.Д. Жуков родился 5 июня 1872 г.[51], происходил из мещан города Вышнего Волочка Тверской губернии. В 1898 г. он окончил Технологический институт Императора Александра I в Санкт-Петербурге и 28 декабря 1898 г. был зачислен на службу в 4-й флотский экипаж Балтийского флота со званием младшего инженер-механика механика (в 1885—1904 гг. лица, состоявшие в корпусе инженер-механиков флота, не имели офицерских чинов, а получали специальные звания). 24 апреля 1899 г. его перевели в Сибирский флотский экипаж. Начало службы М.Д. Жукова на Дальнем Востоке было далеко от романтических океанских походов —19 сентября он был «назначен в плавание» на землечерпательную машину в качестве заведующего механизмами, а через месяц заведовал механизмами всего землечерпательного каравана 5 ноября 1899 г. Жукова назначают преподавателем в Школу машинистов и кочегаров. С началом новой кампании Михаил Данилович получает назначение на транспорт «Якут» судовым механиком (16 марта 1900 г.). На «Якуте» Жуков плавал в Тихом океане, в районе Командорских островов и в Беринговом море с 29 апреля по 15 ноября 1900 г. Впечатления об этом плавании и составили книгу, перепечатанную в настоящем сборнике. Командир транспорта капитан 2-ю ранга И.М. Новаковский в своей аттестации от 14 ноября 1900 г. так охарактеризовал инженер-механика Жукова «Весьма дисциплинарен, что весьма приятно в человеке, никогда прежде не бывшем на военной службе. Исполнителен и аккуратен настолько, что всегда во время хода не раздевался и редко покидал машину. Предан своей специальности и скорбит лишь о том, что по своему развитию и высокому техническому образованию, скромная машина транспорта не дает простора применения его знаниям и силам. Здоровья крепкого и не подвержен качке. Развитой и хорошо образованный офицер. Окажет безусловно большую пользу в развитии своей специальности, особенно в электротехнике, которой он себя посвятил. При своей тактичности и умении обращаться с подчиненными, был бы великолепным начальником завода. Будет потерей для флота, если он уйдет из Морского ведомства. ... В кают-компании любим и неприятеля у него не может быть. Достоин всякого поощрения и награды, ибо во всех отношениях по своей специальности хороший работник».

По окончании северного плавания Жуков вновь преподает в Школе машинистов, затем занимает должность судового механика на землечерпательном караване, а в декабре 1902 г. получает назначение на эскадренный броненосец «Наварин» на должность младшего инженер-механика, заведующего артиллерийскими гидравлическим и паровыми приборами. На этом корабле Жуков вернулся на Балтику, куда броненосец прибыл в составе отряда адмирала Г.П. Чухнина, в который входило семь кораблей, нуждавшихся в ремонте. В Либаву «Наварин» пришел 26 июля 1902 г.[52] Командир корабля капитан 1-го ранга Н.А. Беклемишев отмечал, что Жуков «... исполнение долга ставит высоко, но любви к морской службе не чувствует. Будучи из технологов, поступил на броненосец, прослужив большую часть своей службы на землечерпательных машинах во Владивостоке, а потому был малоопытен, но к концу плавания уже чувствовал себя па месте».

1 октября 1902 г. Жуков получил назначение в заграничное плавание на эскадренный миноносец «Внушительный», а 15 октября переведен на миноносец № 120. 9 апреля 1903 г. Жукову присваивается звание помощника старшего инженер-механика (аналог чина штабс-капитана, в который он был переименован 1 января 1905 г.). С 19 августа по 6 октября 1903 г. он находился в плавании на эскадренном броненосце «Цесаревич», а 6 октября был зачислен в запас флота. С началом Русско-японской войны 1904—1905 гг. М.Д. Жуков был призван из запаса и 30 марта 1904 г. определен в 14-й флотский экипаж. С 23 июня по 30 октября 1904 г. плавал во внутренних водах на миноносце № 220. 17 октября 1905 г. М.Д. Жукова назначили портовым инженер-механиком Санкт-Петербургского порта (занимал эту должность до 14 января 1908 г.), а 6 декабря 1907 г. он получил очередной чин капитана. К сожалению, сохранившиеся служебные документы, в которых отмечены перемещения по службе офицера, не отражают в полной мере всей его действительной жизни. А, судя по всему, М.Д. Жуков был не совсем простой фигурой, несмотря на достаточно скромные чины и должности. Сохранилось письмо от 9 сентября 1905 г., адресованное помощнику начальника Главного морского штаба контр-адмиралу А.А. Вирениусу, написанное Великой Княгиней Ольгой Константиновной — дочерью генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича — реформатора Российского Императорского флота в XIX в., жившей в Греции и считавшейся покровительницей флота. Она писала: «Я узнала, что инж[енер] —мех[аник] Жуков будет представлен Санкт-Петербургским портовым начальством к назначению на место помощника инженер-механика порта. Принимая живое участие в судьбе шт[абс] —кап[итана] Жукова, искренно обрадовалась бы., если Вы сочли возможным утвердить его в этой должности. Ольга»[53].12 сентября адмирал Вирениус ответил, что о планируемом назначении он ничего не знает и представление в Главный морской штаб не поступало[54], а практически ровно через месяц Жуков вступил в должность портового инженер-механика...

В 1908—1909 гг. он числился прикомандированным к 8-му, а затем 2-му Балтийским флотским экипажам. В 1907—1909 гг. Михаил Данилович находился в отпусках по болезни и проходил лечение за границей. 15 марта 1910 г. его переводят в состав Сибирской флотилии, а ровно через два месяца — в Амурскую флотилию. Но на Дальний Восток он не поехал, тле практически весь 1910 г. провел в отпусках по болезни и «домашним обстоятельствам». В июле 1910 г. врачебная комиссия нашла у Жукова целый «букет» заболеваний, требовавших немедленного лечения за границей и препятствовавший службе на судах: хронический катар верхних долей правого легкого, хроническое воспаление брюшины, резкое ослабление зрения и ряд других.

Наконец, 18 апреля 1911 г. Жуков был зачислен по Корпусу инженер-механиков флота и назначен для службы на Адмиралтейском заводе, где он занял должность помощника заведующего механической частью на строящихся судах. 25 марта 1912 г. его произвели в чин подполковника (переименован в инженер-механики капитаны 2-го ранга 28 марта 1913 г.). Судьба М.Д. Жукова после 1917 г. неизвестна. Последним упоминанием о нем является запись в адресной книге «Весь Петроград» за 1917 г., где указано, что он проживал по адресу: Дмитровский пер., дом 12.

М.Д. Жуков был награжден следующими орденами и медалями: светло-бронзовой медалью в память событий в Китае 1901—1902 гг. (19 ноября 1902 г.); светло-бронзовой медалью в память 300-летия Дома Романовых (1913 г.); светло-бронзовой медалью в память 200-летия Гангутской победы (1915 г.).

Помимо книги, посвященной походу «Якута» в 1900 г., вышедшей в Санкт-Петербурге в 1912 г., известны еще две научно-популярные работы М.Д. Жукова: «День на броненосце [“Цесаревич”]», изданная также в 1912 г., и «Вокруг Азии и Европы: Поход эскадры адмирала Чухнина» (Пг., 1915). Эти три книги вышли в серии популярных изданий о флоте, выпускавшихся под эгидой Комиссии по заведыванию капиталом имени графа Строганова. В июне 1904 г. во время подготовки похода 2-й Тихоокеанской эскадры граф С.А. Строганов (1852—1923), отставной капитан-лейтенант, участник Русско-турецкой войны 1877—1878 гг., выразил желание на свой счет передать флоту «вполне обеспеченное судно». Назначенный командовать эскадрой вице-адмирал З.П. Рожественский высказал пожелание иметь специальное воздухоплавательное судно-разведчик с большой скоростью хода и оборудованием для запуска воздушных шаров.

Для этой цели на деньги графа Строганова у северо-германского «Ллойда» за 920 716 р. был куплен пароход «Лан» (постройки 1888 г.), зачисленный в состав флота как воздухоплавательный крейсер «Русь». С самого начала плавания в составе эскадры контр-адмирала Н.И. Небогатова «Русь» показала, что не приспособлена к дальнему походу и не в состоянии обеспечивать запуски воздушных шаров. Несостоявшийся «воздухоплавательный крейсер» от мыса Скаген был возвращен в Россию.

В октябре 1906 г. «Русь» была продана за 270 тысяч германских марок и отведена в Штеттин для разборки на металл. По воле графа С.А. Строганова проценты от капитала, вырученного от продажи «Руси», пошли на учреждение журнала для матросских библиотек и премирование авторов лучших сочинений. Эти небольшие по объему, но хорошо изданные и иллюстрированные книги должны были пропагандировать повседневную жизнь и славное прошлое Российского флота среди широких масс населения.

Перу М.Д. Жукова также принадлежит ряд технических трудов: «Морские турбины» (Вып. 1—3, СПб., 1909—1910); «Заводской расчет морских турбин Парсонса: Составлен на основании заграничных данных» (Двинск, 1910); «Морские турбины: Конструкция турбины Парсона и постройка ее за границей. Турбины активной системы: Куртиса, A.E.G.- Куртиса, Цолли, Рато, Брегэ» (Вып. 1—3, СПб., 1911).

Н.А. Кузнецов, кандидат исторических наук.

Автор выражает искреннюю благодарность за поддержку и помощь в работе своим друзьям и коллегам: Алексею Юрьевичу Емелину (г. Санкт-Петербург) и Андрею Владимировичу Марыняку (г. Москва).

А.Я. Максимов

ТЮЛЕНИЙ ОСТРОВ (ДРАМА НА МОРЕ)[55]

I

На отдаленном Востоке, на рубеже холодного Охотского моря, тянется от широкого устья величественного Амура до Японского архипелага мрачная, лесистая и преимущественно каменистая гряда — злополучный Сахалин или Соколиный остров, как наименовали эту тысячеверстную гряду подневольные ее обитатели — каторжные. Береговая черта северной половины острова, как с западной, так и с восточной его стороны, тянется почти стрункой, не образуя ни одного заливчика, ни одной бухточки, сколько-нибудь удобных для якорной стоянки. Природа словно скупилась при создании первой половины уродливого острова, как будто опасаясь, что ей не удастся выполнить свою удивительно грандиозную прихоть — вытянуть угрюмую громаду земли вплоть до Матцмая. Природа кроила вначале остров, подобно скупому портному, стараясь выгадать сажень береговой черты; но, заканчивая его созидание, вдруг словно спохватилась, увидев большой остаток созидательного материала, и разом расщедрилась, образовав на южной половине Сахалина два громадных, расположенных почти рядом, залива: Анива и Терпения. Первый из заливов врезался грандиозной дугой в южную оконечность острова, создав два грозных для оплошных судов мыса — Крильон и Анива, — далеко выдвинувшихся в опасный Лаперузов пролив. Залив Терпения, столь же обширный, но еще более неприветливый, сделал глубокую впадину в юго-восточном берегу острова, причем образовал в северной своей части страшный для мореплавателей мыс Терпения с коварным, каменным, подводным рифом, совершенно еще неисследованным. Предполагают, что этот риф вытянулся в Охотское море по крайней мере на две мили, вследствие чего суда стараются огибать утесистый, мрачный мыс Терпения возможно дальше. Моряки страшатся его почти в той же степени, как некогда древние мореплаватели страшились Сциллы и Харибды. Страх этот вполне основательный: все хорошо знают, что никому не будет пощады, если случай или непогода принесут судно к этим диким, почти безлюдным, берегам Сахалина.

Южная часть Охотского моря особенно неблагоприятна для мореплавателей. Весной и летом там царствуют непроницаемые туманы, прояснивает лишь изредка и на самое короткое время. Солнца почти не видно; редко-редко удается полюбоваться клочком голубого неба и опять все погружается в таинственную мглу густых испарений. В это время года там господствуют продолжительные штили. Море кажется дремлющим; его зеркальная поверхность лишь иногда или морщится легкой рябью под давлением бог весть откуда налетевшего слабого ветра, или же оживляется многочисленными стадами сивучей, моржей и морских котов, торопливо плывущих в неведомую даль. Изредка вынырнет из морской пучины кит-исполин, взметнет к небу со свистом и шумом громадные фонтаны воды, и опять исчезнет в своем безграничному чудесном водном царстве... Море успокаивается и вновь впадает в сладостную дремоту, случайно нарушаемую только его млекопитающими обитателями, всегда проявляющими изумительную энергию, подвижность и неутомимость, невольно поражающие слабого человека...

Осенью в Охотском море наступают ясные дни. Солнце ярко блещет с безоблачного, чистого неба, весело играет в несметных атомах удивительно прозрачного воздуха и волшебно сверкает в каждой капле прибойной волны, рассыпавшейся по прибрежью, в каждой брызге величественных фонтанов, чаще и чаще вырывающихся из могучих отдушин разыгравшихся китов. Восхитительно прекрасное дневное светило одинаково приветливо освещает как необъятный морской простор, так и суровые, угрюмые берега всюду разбросанных многочисленных островов, еще недавно окутанных, в течение нескольких месяцев, непроницаемым саваном густого тумана. Туман этот, при наступлении первых осенних дней, уносится обыкновенно в область неприятных воспоминаний. Воздух становится необычайно чистым. Ровный, холодный ветер гонит перед собой правильные гряды слегка пенистых волн, успокоительно действующих на воображение своим величавым, безмолвным, поступательным движением. Но не следует доверять этому радостному солнечному блеску, этой удивительной чистоте неба и прозрачности воздуха, этому кажущемуся спокойствию необозримого морского простора: во всем таится неотвратимое коварство грозной, неумолимой стихии, разражающейся, при полном сиянии солнца и девственно-чистом небе, жестокими, губительными штормами. В осенние дни налетают с ужасающей неожиданностью, с дальнего, холодного Севера, студеные вихри с пронизывающим до мозга костей морозом, нередко достигающим двадцати градусов Реомюра. Море превращается в страшно клокочущий котел. Тучи брызг, срываемых ветром с вершин пенистых, седых волн, мгновенно замерзают в морозном воздухе и несутся далее в виде крупных градин. У прибрежья яростно набегающие буруны быстро намерзают ледяными громадами, все нарастающими и нарастающими. Разъяренная водная стихия рвется, мечется, словно бесноватый, и превращает в ледяные глыбы решительно все, что только попадает в ее мертвенные ужасные объятья. Во время подобных штормов смерть царит всюду, куда только проникает студеное дыхание далекого Севера. И горе в это время судам, застигнутым в открытом море подобной непогодой... Горе им!..

Несмотря на столь опасные и крайне неприветливые свойства южной части Охотского моря, оно ежегодно привлекает в свои воды десятки промысловых судов, преимущественно хищнических, появляющихся в наших пределах под прикрытием американских и английских флагов. Хищников-промышленников заманивает крохотный, каменистый, совершенно голый островок, лежащий против залива Терпения, милях в двадцати от мыса того же имени. Островок этот — Тюлений, неоценимый перл среди многочисленных островов Охотского и Берингова морей, своего рода миниатюрная Калифорния, неисчерпаемое богатство которой (конечно, при рациональном пользовании) заключается в добродушных, неуклюжих, донельзя глупых млекопитающихся животных — морских котиках. Каждую весну, в мае месяце, эти крупные ластоногие появляются многотысячными стадами неизвестно откуда и остаются около Тюленьего острова до конца октября. Этот надводный камень, всего с полверсты длиной и пятьдесят саженей шириной, представляет для них излюбленнейшее место для вывода детенышей место, подобного которому нельзя найти во всей северной половине Тихого океана. В течение почти полугода там кишат десятки тысяч морских котов всевозможных размеров, начиная с беззубых, нежных, крохотных детенышей и кончая седыми, громадной величины, самцами-секачами. Одни ластоногие играют на песчаных отмелях, среди вечно рокочущих валов непрерывного прибоя; другие выползают на узкое, плоское прибрежье, упирающееся в каменистое, отвесное плато, в шестьдесят футов высоты, и, расположившись здесь плотными рядами, нежатся на солнце до тех пор, пока не явится у них желание опять понырять в холодной воде Охотского моря. На этом лежбище морские коты проводят беспечно время до наступления морозов; затем неожиданно исчезают неизвестно куда, исчезают с тем, чтобы весной приплыть снова. Где пропадают коты всю суровую зиму — никому не известно, несмотря на все усилия промышленников разведать их зимние лежбища. Зимняя жизнь этих ластоногих животных покрыта непроницаемой таинственностью. Многие промышленники предполагают, что коты переплывают по меридиану весь Тихий океан и проводят зимнее время где-нибудь у берегов Тасмании и даже южнее. Подобное предположение имеет некоторое основание: во-первых, морские коты действительно встречаются, в период зимних месяцев, вблизи южных австралийских берегов; во-вторых, эти неуклюжие на берегу животные отличаются изумительною подвижностью в родной стихии — воде. Они положительно неутомимы и могут проплывать без устали и с поразительной быстротой громадные расстояния: они плывут обыкновенно бессчетными стадами, руководимые своими опытными, бывалыми вожаками — старыми, совершенно седыми секачами-исполинами, нередко достигающими, при шестидесяти пудах веса, среднего человеческого роста, считая от передних ластов до темени. Движения морских котов в воде чрезвычайно энергичны и быстры; они плывут волнообразно, словно кувыркаются, оглашая иногда воздух могучим ревом, обыкновенно слышным уже за несколько миль.

Кроме Тюленьего острова, котиковые лежбища, но гораздо меньших размеров, находятся в группе Командорского архипелага, на островах Беринга и Медном. Все эти лежбища отданы правительством в аренду богатой американской компании Филепеус, Гутчинсон и Колль. Имея несколько промысловых судов, компания эта бьет котиков с мая по сентябрь, строго соблюдая непременное требование нашего правительства не трогать детенышей, самок, а также самцов-секачей, оставляемых для приплода. Промысел этих добродушных животных чрезвычайно легок и прибылен. Небольшая партия компанейских промышленников, живущая на Тюленьем острове все время пребывания там морских котиков, бьет последних, сообразуясь с наличным количеством соли, от двухсот до трехсот штук ежедневно; а между тем число ластоногих никогда не уменьшается на лежбище: оно постоянно переполнено этими глупыми, но ценными животными. Котики становятся более пугливыми и осторожными только к концу промысла, но первое время промышленники отгоняют их от воды чрезвычайно легко и, словно баранов, загоняют подальше от лежбища, по другую сторону каменистого плато, где и бьют их, сколько надобно, на выбор; остальных опять загоняют в море. Вообще компанейские промышленники избегают бить котиков на самом лежбище, чтобы следами, оставшимися после беспощадного истребления, не напугать других животных, могущих оставить остров преждевременно, под сильным впечатлением кровавого побоища.

Набив известное число котиков, промышленники снимают с них шкуры и аккуратно складывают их между слоями соли, до прихода промысловых судов компании, в особо устроенных на острове сараях. По окончании промысла добытые шкуры грузят в трюмы этих судов и отправляют в С.-Франциско, а оттуда — в Лондон, для выделки. Таким образом, мы получаем котиковые шкуры уже из третьих рук, платя за них по крайней мере в десять раз дороже, чем они в действительности стоят.

Из опасения насилий со стороны хищников-промышленников, компанейские промышленники, согласно заключенному условию между нашим правительством и американской компанией, занимаются котиковым промыслом под охраной небольшой военной шхуны, высылаемой обыкновенно из Владивостока. Шхуна эта остается в Охотском море по возможности до оставления котиками лежбища, но иногда ей приходится уйти и раньше, вследствие необходимости своевременно добраться для зимовки до Владивостока, бухта которого замерзает в начале ноября. Таким образом, в силу неотвратимых обстоятельств, Тюлений остров остается часто без охраны, на полный произвол хищников-промышленников, терпеливо выжидающих удобного момента для поголовного истребления котиков, почему-либо еще не ушедших с излюбленного своего лежбища. Хищники, ослепленные жаждой быстрой наживы, нередко остаются в Охотском море до глубокой осени, проявляя постоянно изумительную настойчивость, энергию, отвагу и смелость. Добыча какой-нибудь сотни котиковых шкур сопряжена для хищников со смертельным риском, но тем не менее они никогда не отступают от раз намеченной цели, нередко жертвуя ради нее своей жизнью, преисполненной опасностями, тяжелыми невзгодами и страшными лишениями.

II

Рассвет близок. На востоке появилась едва заметная, узкая, бледная полоска, как будто невидимая рука вдруг подрезала ножом темное небо, по самому горизонту. Постепенно этот подрез ширится, разрастается и светлеет; но над взволнованным морем еще продолжает господствовать непроглядная тьма, свойственная северным странам в осеннее время. Волны, гонимые свежим северо-восточным ветром, беззвучно бегут правильными рядами, сердито завернув вперед пенистые гребни, резко выделяющиеся среди тьмы фосфорическим, ласкающим взор, отблеском Тут и там мелькают в воде горящие точки и звездочки, красноватые, голубоватые и зеленые: это — мириады светящихся микроскопических животных, отдавшихся на произвол волн и ветра. Морская поверхность положительно испещрена этими дивными фосфорическими огоньками. Кажется, море отражает в себе, словно в гигантском, волшебном зеркале, глубокое, темное небо, усеянное миллионами звезд, среди которых горит ярче всех созвездие Большой Медведицы, напоминающее своим очертанием громадную кастрюлю с длинной ручкой. Почти в зените сверкает другое, подобное же, созвездие Малой Медведицы, в хвосте которой резко выделяется путеводная Полярная звезда. Взор с восхищением скользит по необъятному небосклону, стараясь обнять чудную картину ночного неба; переносится от созвездия к созвездию и наконец останавливается на небесных близнецах, Касторе и Поллуксе, сверкающих крупными алмазами ближе к горизонту, быстро светлеющему. Бледная полоска на востоке разрастается и вместе с тем постепенно разгорается, переходя от нежно-розового оттенка к совершенно красному и затем ярко-золотистому. Ближайшие к горизонту звезды уже погасли. Непроглядная тьма, до сих пор господствовавшая над морем, заметно редеет. С каждой минутой становится светлее и светлее... Вдруг из-за горизонта неожиданно вырвался целый сноп ярких, радостных лучей, мгновенно рассыпался гигантским веером по всему небу и фантастически озолотил бесчисленные гряды пенистых волн. Созвездия потухли, словно по мановению волшебного жезла; небо из темно-синего стало ясно-голубым. Появились чайки, неизвестно откуда прилетевшие и огласившие вдруг воздух резкими, пронзительными криками: они словно приветствуют восходящее солнце, поднявшееся над горизонтом во всей своей красоте. Чайки бестолково мечутся над волнующейся поверхностью моря, недоумевая, что предпринять, ввиду невозможности, вследствие волнения и ветра, утолить беспечной рыбой свой прожорливый аппетит. Но вот зоркие птицы заметили нечто заслуживающее внимания и, словно по команде, понеслись шумной, крикливой стаей навстречу небольшой шхуне, только что вынырнувшей из-за горизонта. Шхуна шла под всеми парусами, сильно накренившись под напором свежего ветра. При одном взгляде на это суденышко опытный моряк мог бы безошибочно решить, что оно принадлежит к числу хищнических промысловых американских судов, всегда прочно построенных, но, одновременно, чрезвычайно легких на ходу и снабженных прекрасным рангоутом, солидной оснасткой и крепко сшитыми парусами. Шхуна несется по волнующейся поверхности моря с легкостью чайки, не принимая на палубу даже брызг. Совершенно свободно, будто играючи, взлетает она на вершины валов и так же легко сбегает по их покатостям в водяные пропасти, постоянно разверзающиеся перед ее острым носом. Изредка шхуна исчезает среди громоздящихся вокруг волн, но через несколько секунд показывается вновь и гордо мчится по их мохнатым вершинам, неся перед крепким форштевнем целый бурун пены... Палуба шхуны загромождена тремя китобойными вельботами. Хотя по числу команды было бы достаточно иметь один вельбот, но опытный американец- шкипер, хорошо знакомый со всеми случайностями почти полярного плавания, захватил две шлюпки про запас, на всякий случай. На тот же случай шхуна была снабжена двойным комплектом парусов и оснастки, хорошим запасом пресной воды, провизии и даже топлива, ввиду его недостатка на островах Охотского моря.

Чайки, налетев на шхуну, окружили ее крикливой стаей, требуя какой-либо подачки. Птиц, по-видимому, привлекал тюлений и рыбный запах, которым было пропитано решительно все судно, начиная с трюма, с несколькими десятками уже добытых котиковых шкур, и кончая снастями, донельзя захватанными просаленными, грязными руками хищников-промышленников. Голодные чайки становились с каждой минутой все назойливее и назойливее; до сотни птиц уже уселись на мачтах, гафелях и снастях; некоторые, более смелые, слетели даже на палубу и начали расклевывать кое-где застрявший тюлений жир и разные отброски. Никем не тревожимые, чайки хозяйничали на шхуне как дома, не обращая внимания на неподвижные фигуры трех промышленников, бывших на палубе и занятых своим делом: один правил рулем, двое других лежали на полубаке[56] и поглядывали вперед. Вскоре все судно оказалось запруженным пернатым населением моря, слетевшимся неизвестно откуда. Нахальство птиц росло с каждой минутой. Полная безнаказанность поощряла их до пределов необычайной смелости. Некоторые чайки расположились даже на полубаке и стали поклевывать парусинные штаны сосредоточенных промышленников. Привлекаемый сильным запахом перегнившего жира, которым были пропитаны все части несложной матросской одежды, назойливые птицы настойчиво теребили кривыми клювами просаленную парусину, облегавшую мускулистые, крепкие ноги задремавших вахтенных. Одна из чаек уселась на плечо угрюмого рулевого и стала хозяйничать в многочисленных складках донельзя загрязненной парусинной рубахи, стараясь и там отыскать случайно застрявший лакомый кусочек тюленьего жира. Апатичный американец только скосил глаза на смелую чайку, но не двинул пальцем, чтобы согнать ее; очевидно, он находил подобное поведение нахальной птицы вполне обыкновенным.

— А, наши чистильщики прилетели! — раздался вдруг чей-то сиплый голос, и из кормовой каюты выполз коренастый, плечистый, рыжебородый шкипер, одетый в парусинную рубаху, такие же брюки и кожаную зюйд-вестку, заломленную на самый затылок.

— Они самые, сэр, — коротко ответил рулевой, сплевывая на грязную палубу уже негодную жвачку.

Шкипер, выйдя из каюты, на минуту остановился и пытливо оглядел горизонт по курсу. Видимо, неудовлетворенный, он неторопливо прошел к компасу и привычно стукнул по стеклу заскорузлым, кривым пальцем. Застоявшаяся картушка качнулась влево, качнулась вправо и затем, после нескольких последовательных колебаний, остановилась.

— Каков ход? — пробурчал шкипер, взглянув на успокоившуюся магнитную стрелку.

— Девять узлов, сэр... Всю ночь так шли...

— Пора бы и на месте быть, — заметил шкипер, быстро сосчитав в уме пройденное с вечера расстояние.

— Близко, сэр... Чистильщики прилетели... Берег, наверное, близко, сэр, — убедительно повторил рулевой.

— Вперед смотрят?

— Смотрят, сэр... Джон и Питер смотрят...

— А другие?

— Спят еще, сэр.

Шкипер что-то проворчал себе под нос и спустился в каюту; через минуту он появился опять с большой подзорной трубой. Приладив последнюю на выбленку[57] ближайших вант, он начал зорко разглядывать безбрежное море, видимо, стараясь отыскать на ясном горизонте цель своего продолжительного, тяжелого плавания—Тюлений остров. Прошло несколько минут сосредоточенного внимания.

— Вот он! — проворчал наконец шкипер, ткнув подзорною трубой в том направлении, где успел рассмотреть ничтожную, едва видную точку. — Лево руля! — скомандовал он сиплым, но в то же время властным голосом.

Рулевой встрепенулся и, повинуясь отданному приказанию, энергично завертел штурвалом[58]. Шхуна тотчас же бросилась вправо.

— Так держать! — заревел через несколько секунд шкипер и затряс над головой подзорной трубой, как бы настаивая на быстром исполнении отданного приказания.

Опытный, ловкий, смышленый рулевой не зевал, вовремя переложил руль и направил покорную его руке шхуну по указанному курсу.

— Видишь? — спросил шкипер, подходя к рулевому.

— Вижу, сэр, — коротко ответил тот, зорко всматриваясь в горизонт, на котором едва чернела какая-то неопределенная точка; не то камень, не то хребет недвижно лежащего кита.

— А те, негодяи, просмотрели... Заснули, верно, на баке, ленивые скоты! —заворчал шкипер и, достав из кармана здоровый линек[59], направился на бак, к зазевавшимся Питеру и Джону. Те действительно преспокойно спали, растянувшись на грязной, пропитанной жиром палубе и не обращая внимания на резкие крики чаек-чистильщиков, прилагавших, по-видимому, энергичные усилия к тому, чтобы прибрать всякую гадость также и возле сонливых ротозеев. Шкипер, разогнав смелых птиц, взмахнул линьком и отпустил по широким спинам неисправных вахтенных по такому здоровому удару, что те вскочили на ноги, как ошпаренные кипятком, и глупо вытаращили заспанные глаза на грозного кэптена. Шкипер, видимо, вполне удовлетворенный сильным впечатлением, которое произвел волшебный линек, хладнокровно спрятал последний в карман и, не промолвив ни слова, возвратился на ют[60], к рулевому.

— Джон! — проворчал один из наказанных промышленников, протирая грязными кулаками глаза и всматриваясь в ясный горизонт.

— Питер?—отозвался другой, еще не пришедший окончательно в себя после полученного удара линьком.

— Здорово огрел, — заметил первый.

— Да, тяжелая у него рука, — хладнокровно согласился Джон, энергично почесывая спину.

— Попадет и ему когда-нибудь от нас! — злобно проворчал Питер, сердито скосив глаза на ют, где продолжал стоять шкипер.

— Молчи, — остановил товарища Джон. — У него ведь чуткое ухо; услышит — пожалуй, еще килевать[61] начнет... Хорошо ведь его знаешь...

Промышленники замолчали и начали глядеть вперед.

— Джон! — позвал через минуту встрепенувшийся Питер.

— Питер?

— А ведь нам за дело попало. Погляди-ка! Видишь?

— Конечно, за дело, — невозмутимо согласился Джон.

Оба вахтенные, почти одновременно, увидели Тюлений остров, и им сделалось вдруг ужасно совестно, что проспали его, несмотря на строгое приказание смотреть вперед как можно зорче.

— Сказать? — тихо спросил Питер.

— Не стоит... Он и сам хорошо видит, — резонно заметил Джон, вспомнив только что полученный за невнимание удар линьком...

III

Подгоняемая довольно свежим ветром шхуна «Rose» (так звали американское промысловое судно) неслась к цели своего плавания с большою скоростью, грациозно покачиваясь на волнах и слегка поскрипывая некоторыми частями своего крепкого корпуса. Тюлений остров, еще недавно едва заметный, быстро вырастал на горизонте, точно поднимаемый со дна моря какой-то волшебной силой. Он вырастал в виде совершенно правильного прямоугольника, эффектно позлащенного яркими лучами утреннего солнца. Несмотря на этот художественно-прекрасный колорит, остров производил подавляющее впечатление своим мертвенным, чрезмерно правильным абрисом: не было заметно ни одной впадины, ни одного возвышения. Верхняя линия пустынного, голого плато вырисовывалась на голубом небе без малейшего изгиба, почти с математической точностью. Боковые его стороны ниспадали в море резкими перпендикулярами. Прибрежье острова пока не было видно: оно скрывалось еще за горизонтом.

Разбуженные шкипером промышленники, в числе тринадцати человек, позавтракали хорошо прожаренным мясом молодого котика и, выбросив остатки за борт, на шумный раздел голодным чайкам, занялись несложными приготовлениями к предстоящему промыслу. Одни копошились около вельботов, прилаживая весла и уключины; другие готовили небольшие дубинки, которыми обыкновенно убивают морских котиков, ударяя по переносью; остальные доставали из трюма кое-какое оружие, веревки и наконец соль, необходимую для посолки котиковых шкур. Что касается шкипера, он, опасаясь неожиданной встречи с русским крейсером, не спускал подзорной трубы с острова и омывающих его вод. С сосредоточенным вниманием разглядывал он почти каждую точку горизонта, стараясь вовремя усмотреть, не покажется ли где-либо грозное сторожевое судно, до сих пор с редким упорством охранявшее котиковое лежбище от хищников-промышленников.

Горизонт был чист, вооруженный глаз не мог рассмотреть ни одного подозрительного пятнышка, ни одной смущающей тени. По-видимому, Тюлений остров остался без присмотра и охраны; но куда ушел русский крейсер? Оставил ли он Охотское море совсем, ввиду наступившего осеннего времени, или же только на время удалился в залив Терпения для необходимого пополнения запасов пресной воды и дров? Этот вопрос чрезвычайно занимал шкипера, продолжавшего водить подзорной трубой по всему горизонту. Одновременно его занимал другой вопрос, еще более тревожный и жгучий: не поздно ли? Не ушли ли уже морские котики на свое таинственное зимнее лежбище? Шкипер отлично помнил целый ряд неудачных попыток заняться недозволенным промыслом, и он трепетал от одной мысли о новой неудаче, равносильной полному разорению. Действительно, это разорение было вполне возможно, так как пришлось бы возвратиться в Сан-Франциско совершенно без груза дорогих котиковых шкур, израсходовав между тем на содержание промыслового судна, в течение истекшего полугода, довольно крупную сумму долларов. Удастся ли вернуть затраченный капитал? Этот вопрос сильно смущал расчетливого янки, хорошо сознававшего, что все его благосостояние зависит от случая. Он знал, что один удачный день мог бы не только покрыть все понесенные уже убытки, но даже дать хороший процент барыша. Этого дня промышленники ждали терпеливо в течение нескольких месяцев, без дела болтаясь в опасных водах Охотского моря. Уже с мая хищническая шхуна, в числе других подобных же судов, порывалась добыть котиков прежде на Командорских островах и затем на особенно привлекательном Тюленьем острове; но эти попытки были безуспешны. Русская сторожевая шхуна «Крейсерок» зорко следила за котиковым лежбищем, постоянно и неустанно крейсируя в виду заманчивого для хищников острова. Лишь изредка «Крейсерок» уходил в ближайший залив Терпения, с целью налиться пресною водой и запастись дровами, и вновь появлялся на своем сторожевом посту. В сентябре монопольная американская компания прекратила, за недостатком соли, свой выгодный промысел, сняла с Тюленьего острова алеутов- промышленников и удалилась в Сан-Франциско, но неутомимый «Крейсерок» еще остался, видимо, выжидая, когда морские котики уйдут со своего излюбленного лежбища окончательно. Раз десять только в сентябре шхуна «Rose» приближалась к Тюленьему острову, но, завидя издали опасного врага, быстро поворачивала и уходила опять в море, не желая попасть в лапы «проклятого» русского крейсера, совершенно истомившего и вместе с тем озлобившего всех промышленников. С какою радостью хищники пустили бы этот крейсер ко дну, с каким восторгом насладились бы они предсмертной агонией «русских варваров», осмелившихся наложить запрет на котиковый промысел, еще недавно считавшийся общедоступным! Озлобление хищников копилось в течение целого лета. Одна мысль о возможности возвратиться домой без дорогого груза бесила их и приводила в ужасную ярость. Под впечатлением последней они подумывали даже о насильственных действиях, решившись, в случае крайности, захватить котиковое лежбище с бою. Конечно, потягаться с русским крейсером было рискованно, так как он имел две скорострельные пушки и до двадцати человек отборной, прекрасно вооруженной команды; но жажда бесшабашной наживы ослепляла хищников-промышленников, и они шли напролом, на авось, рассчитывая на случайную удачу, вполне возможную в осеннее время, когда русскому крейсеру было чрезвычайно тяжело постоянно держаться на своем сторожевом посту, вследствие свежих ветров и штормовых погод.

Солнце поднялось над горизонтом уже довольно высоко, когда шхуна «Rose» подошла к Тюленьему острову настолько близко, что котиковое лежбище оказалось на виду, словно на ладони. Шкипер внимательно оглядел его и, несмотря на свой спокойный, выдержанный характер, затрепетал от восторга, вполне в данном случае основательного. Лежбище было положительно переполнено мирно отдыхавшими морскими котиками. Тысячи животных, кроме того, играли в волнах на отмелях, ловко кувыркаясь в родной стихии и оглашая воздух ужасным ревом, слышным на далекое расстояние. Было очевидно, что котики, соблазненные сравнительно теплыми днями, не выказывали даже намерения оставить столь излюбленное лежбище. Шкипер глядел на беспечных животных жадными глазами. Он считал их уже своей собственностью. Подсчитывая в уме возможные барыши и потирая от восторга заскорузлыми ладонями, он весело семенил мускулистыми ногами, словно собираясь отхватить на палубе свой национальный танец джигу. Это радостное настроение шкипера не замедлило перейти ко всем хищникам-промышленникам, в свою очередь не спускавшим зорких глаз с оживленного котикового лежбища. Угрюмое, сосредоточенное до сих пор, состояние команды исчезло как дым, унесенный налетевшим вихрем, и сменилось общим оживлением. Суровые, заскорузлые лица прояснились и повеселели. Судовые весельчаки начали, по обыкновению, балагурить и сыпать байками, матросскими остротами, чересчур специальными и доступными только для людей, проживших среди американских подонков общества. Каждый промышленник, жадно всматриваясь в Тюлений остров, как бы предвкушал известную долю наживы, до сих пор ускользавшей из его цепких рук. По мере приближения к котиковому лежбищу оживление команды росло, и вместе с тем росло удивление хищников по поводу отсутствия «проклятого» русского крейсера. Явились всевозможные, более или менее вероятные, предположения. Одни утверждали, что «Крейсерок», испугавшись осенних штормов и предстоявших морозов, наверное, возвратился уже во Владивосток. Некоторые выражали в этом сомнение и указывали возможную кратковременную отлучку русского крейсера в залив Терпения. Явились наконец скептики, спорившие почти до бокса, что русское сторожевое судно, по всей вероятности, притаилось по другую сторону острова, на единственном якорном месте, и спокойно поджидает приближения хищнической шхуны, с целью захватить ее врасплох, раз она рискнет спуститься под ветер. Шкипер, внимательно прислушиваясь к горячему спору своих подчиненных, невольно поддался предположению скептиков и, как осторожный хищник, решил выяснить вопрос вполне обстоятельно и избежать в то же время неожиданного нападения, которое кончилось бы, несомненно, потерей шхуны, а с ней и розовых надежд на барыш и наживу. Ввиду наступающего критического момента шкипер встал на руль сам. Управляемая его опытной рукой, шхуна «Rose» повернула и пошла к северу вдоль острова, держась от последнего на почтительном расстоянии и на ветре, чтобы, в случае опасности, успеть избежать возможной погони. Обогнув высокий, надводный камень, лежавший у северной оконечности Тюленьего острова, в полутора милях от берега, шхуна вышла на вид якорного места. Оно было пусто!.. Шкипер, передав управление судном своему помощнику, схватил опять подзорную трубку и с лихорадочною поспешностью осмотрел все доступное для глаза пространство. Всюду виднелось одно только безбрежное море. Русский крейсер исчез бесследно, и котиковое лежбище, несомненно, осталось без охраны. Наконец-то!..

— Ушел во Владивосток! — радостно решил янки, чуть не захлебываясь от восторга — Право руля! — крикнул он рулевому.

Тот завертел штурвалом. Шхуна склонилась влево и быстро понеслась по ветру вдоль берега, с противоположной стороны котикового лежбища, скрывшегося за каменным плато, возвышавшимся посреди острова в виде правильного прямоугольника с отвесными почти сторонами. Верхняя часть плато, сплошь усеянная тысячами морских птиц, казалась опушенной светло-серой бахромкой. У подножия этой каменной глыбы виднелись деревянные постройки: небольшой домик и два сарая, предназначенные для вязки и соления котиковых шкур. Все эти здания были построены монопольной американской компанией для нужд промысла. Еще недавно оживленные двумя десятками алеутов-промышленников, они стояли теперь совершенно пустыми и никем не охраняемыми. Вокруг и вблизи не было видно ни одной человеческой души. Несомненно, остров был оставлен совсем, и хищникам представлялась полная свобода заняться недозволенным истреблением дорогих животных.

Вполне убедившись в отсутствии охраны, шкипер направил свою шхуну к хорошо известному месту якорной стоянки, расположенному в миле от берега. Не прошло и получаса, как загремела цепь отданного якоря. Шхуна, задержанная с носу, плавно описала кормой полукруг и остановилась, слегка покачиваясь на волнах. Промышленники, закрепив наскоро паруса, живо спустили на воду два приготовленных вельбота, уселись в них и торопливо направились к острову. На шхуне остались только трое вахтенных, которым было приказано зорко следить за горизонтом и дать вовремя знать, ружейными выстрелами, о приближении каждого более или менее подозрительного судна.

Вельботы, отвалив от шхуны, плавно закачались, подбрасываемые ровно бегущими волнами. Впереди, у совершенно открытого берега, ревели неумолчные буруны. Волна за волной набегали на плоское побережье, сердито завернув вперед пенистые гребни. Вдали слышался глухой, подавляющий нервы рокот разгневанного моря, мощного, всесокрушающего и грозного. Хищники-промышленники не смутились от угрожающего рокота величественного прибоя и смело неслись вперед на своих легких, но в то же время чрезвычайно крепких вельботах. В течение тяжелого промысла им приходилось десятки раз выбрасываться в бурунах на берег при всякой погоде и при разнообразных условиях. Они хорошо освоились со всеми практическими приемами подобного лихого маневра, рискованного и сопряженного со смертельной опасностью лишь для малоопытных новичков. Правда, промышленники могли бы подойти к берегу более осмотрительно, осторожно сдаваясь на брошенных вне бурунов верпах[62], но это отняло бы много драгоценного времени, Кроме того, подобный осторожный маневр мало согласовался с их хищничеством, обусловленным быстрым налетом, решительностью и почти безумной смелостью. Американцы хорошо сознавали, что каждая потерянная минута — деньги, в особенности при ожидании возможного появления у Тюленьего острова других хищнических шхун или, еще хуже, русского крейсера, оставившего свой сторожевой пост, может быть, только на время. Последняя мысль давила всех промышленников, словно тяжелый кошмар, и они спешили захватить с налету хотя сотню котиковых шкур и затем, возвратившись на шхуну с драгоценным грузом, высмотреть, оглядеться и вновь сделать смелый набег на беззащитное котиковое лежбище. Благодаря подобным действиям хищникам и в прежние годы удавалось истреблять котиков почти в виду русского сторожевого судна, уходящего от Тюленьего острова в силу каких-нибудь неотложных надобностей, весьма естественных в течение почти полугодового, бессменного крейсерства у голого камня. Вся цель хищников заключалась в том, чтобы ловить немногие часы временной отлучки русского крейсера, и в эти часы иногда они успевали создавать целое состояние, поголовно истребляя, сотнями и даже тысячами штук, добродушных, ценных котиков, случайно оставшихся без защиты.

IV

Вельботы, высоко подбрасываемые волнами, смело вошли в рокочущие буруны. Благодаря дружной, энергичной работе сильных гребцов они подвигались к берегу чрезвычайно быстро, подталкиваемые с кормы постоянно набегавшими водяными громадами. Вельботы не шли, но положительно прыгали с одной вершины волны на другую, то взлетая под небеса, то зарываясь в раскрывающаяся перед ними водяные пропасти. Тучи крупных брызг обдавали промышленников с ног до головы ливнем. Море клокотало вокруг, напоминая сильно кипящий котел. Волны бежали на приступ к Тюленьему острову уже не правильными рядами, а какою-то беспорядочною массою, бурливою, пенистою и ревущею. Кругом стоял неумолчный рокот и стон, среди которых нельзя было расслышать человеческих голосов... Чем ближе к берегу, тем море становилось грознее и грознее. Крутые, пенистые волны казались воодушевленными; в каждой их капле ощущалась какая-то непостижимая, стихийная жизнь и сила. Водяные громады ревели, стонали, плакали и неистовствовали, сталкиваясь одна с другой и вздуваясь в целые горы пены и брызг. Закаленные в море промышленники выдерживали бешеный натиск разъяренных волн с несокрушимою отвагою. Спокойно, уверенно работали они своими длинными, крепкими веслами, при каждом взмахе которых вельботы, словно окрыленные, легко взлетали на вспененные вершины валов и стремительно скользили затем по их изборожденным крупными морщинами покатостям в зияющие бездны, ежеминутно готовые бесследно поглотить отважных пловцов. Вот шлюпки вдруг поддало почти на сажень кверху: они достигли наиболее опасного пункта, где волна встретила морское дно, и разом вздулась отвесной стеной, точно досадуя, что не в силах разрушить неожиданную, непреодолимую преграду своему грозному поступательному движению. Этот момент был наиболее критический. Промышленники с трудом удержали в мускулистых руках весла, едва не вышибленные разъяренной волной, чуть не залившей обе шлюпки. Смертельная опасность миновала, и вельботы понеслись дальше. Еще несколько сильных, энергичных взмахов веслами, и шлюпки коснулись килем о мягкий песчаный грунт. Опытные, бывалые промышленники, почувствовав этот ожидаемый удар, почти мгновенно выскочили в воду и, ухватившись за борта вельботов, быстро выволокли их на отлогий берег. Этот ловкий, лихой маневр был выполнен с такой удивительной сноровкой и быстротой, что набегавшая сзади волна, с седым совершенно гребнем, не успела даже накрыть смельчаков и смыть их обратно в море. С глухим рокотом отхлынула волна назад, столкнулась с вновь набегавшими валами, поднялась еще выше, и целой водяной громадой понеслась опять в атаку на берег, словно стремясь охватить промышленников своими холодными, мертвенными объятиями. Напрасное стихийное усилие! Добежав до прибрежья, волна рассыпалась вдоль последнего и, уже совершенно обессиленная, едва коснулась кормы вельботов, вытащенных в безопасное расстояние от клокотавших и ревевших бурунов.

Выбросившись на остров, хищники, не теряя золотого времени, немедленно вооружились заготовленными дубинками и начали осторожно огибать каменное плато, с целью атаковать морских котиков, беспечно гревшихся на своем излюбленном лежбище, расположенном с противоположной стороны плато. Шли молча. Казалось, по песчаному побережью двигались тени, а не люди, преисполненные нетерпения приступить к чудовищному избиению дорогих ластоногих животных. Шкипер пробирался к лежбищу наряду с прочими, как простой промышленник. Все хорошо знали, что предстояло им делать, и нс нуждались в указаниях и поощрении хозяина, всецело поглощенного мыслью о близкой наживе.

Выйдя на вид лежбища с подветренной стороны, хищники прилегли на песок и начали ползти, затаив дыхание, бесшумно, с чрезвычайной осторожностью, чтобы не спугнуть чутких животных. Промышленники старались обойти последних с берега с целью отрезать им путь отступления — в воду.

Морские котики, ничего не подозревая, лежали на плоском прибрежье плотной массой: в средине — самки, детеныши и молодые самцы, а по окраинам — громадные, совершенно седые секачи. Последние, по-видимому, охраняли лежбище. Высоко приподнявшись на передних ластах, секачи зорко осматривались, быстро поворачивая во все стороны свои небольшие, чрезвычайно подвижные головы... Несомненно, они чуяли что-то неладное и выказывали легкое беспокойство. Опытные промышленники, заметив возбуждение секачей, тотчас же растянулись на песке и положительно замерли, терпеливо выжидая, когда котики успокоятся. Это случилось не скоро. Подозрительные, бывалые во многих передрягах животные оглядывали окружающую местность, уморительно вытягивая свои толстые шеи, с настойчивым вниманием и усиленно втягивали расширенными ноздрями воздух, стараясь уловить в нем знакомый запах врага-человека. Между тем это было невозможно, так как враги подкрадывались с под-ветра, ловко притаившись в критический момент. Секачи, внимательно осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, понемногу успокоились и предались, в свою очередь, сладостной неге. Промышленники поползли опять, распластавшись совсем на песке и стараясь скрыться от чутких ластоногих животных за каждым ничтожным бугорком или камешком. Прошло около часа. Котики, не чуя близкой опасности, продолжали беспечно лежать на своем излюбленном лежбище. Они лежали смирно, лишь изредка оглашая воздух могучим ревом, среди которого легко можно было различить густой бас секачей, сдавленный, отрывистый лай самок и едва слышное, нежное мычание детенышей, очень схожее с мычанием телят... Вдруг к этому реву дремлющих животных неожиданно присоединился какой-то ужасающий, пронзительный вой, от которого всполошились даже морские птицы, недвижно сидевшие на плато острова: это закричали промышленники, разом вскочившие на ноги и стремительно бросившиеся на ошеломленное котиковое стадо. На лежбище поднялся невообразимый переполох. Более ловкие, смышленые, опытные животные, лежавшие ближе к береговой черте, прорвали цепь промышленников и ушли в воду с поразительным проворством, совершенно, казалось бы, несвойственным таким неуклюжим ластоногим. Остальные котики, в числе нескольких сот штук, теснимые от воды, побежали или, вернее сказать, поскакали с большим перевальцем к скалистому плато, уморительно шлепая о песок жирными ластами. Промышленники, размахивая дубинками и оглашая воздух страшными криками, энергично теснили совершенно растерявшихся котиков к плато, хорошо зная, что именно там придется глупым животным пасть под беспощадными ударами. Действительно, котики, подскакав к отвесной стене плато, остановились в полном недоумении, не зная, что предпринять дальше, чтобы уйти от грозно надвигавшейся цепи озверелых хищников. Некоторые животные силились было подняться на какое-либо возвышение, наивно рассчитывая найти в нем свое спасение, но их усилия оказались напрасными. Видя полную невозможность избежать опасности, угрожавшей со стороны настойчивых, энергичных преследователей, котики разом упали духом и словно решили покориться своей злосчастной участи. Прижавшись к отвесной стене плато, они кротко ожидали приближения своих жестоких палачей, не проявляя даже намерения оказать хотя ничтожное сопротивление. Ластоногие животные совершенно присмирели. Недавний панический ужас у них сменился полной апатией. Промышленники неторопливо приблизились к очумевшему стаду, отделили от него, с краю, штук пятьдесят котиков и погнали их, словно баранов, несколько в сторону... Через несколько минут началось возмутительное и донельзя отвратительное побоище. Хищники-промышленники набросились на отделенных животных с каким-то диким остервенением и, не щадя ни самок, ни детенышей, начали жестоко бить по их головам тяжелыми дубинками. Удары сыпались на бедных котиков с ловкостью, достойной лучшего дела. От этих беспощадных ударов черепа котиков разлетались вдребезги, мозг брызгал во все стороны, глаза выскакивали из орбит. Ластоногие животные, точно подкошенные, падали на песок, тяжело храпя; из их горла текли ручьи крови. Некоторые котики, более крепкие, получив сразивший их удар, судорожно поднимали головы, умоляя о пощаде, но следующий взмах беспощадной дубинки добивал их окончательно... Картина побоища с каждой минутой становилась все отвратительнее!

Перебив одну партию, промышленники отделили от загнанного стада следующую, по очереди, и так злодействовали до конца, пока не перебили решительно всех котиков, захваченных на лежбище.

Достаточно потрудившись над хищническим истреблением дорогих животных, промышленники немного отдохнули; затем приступили к дальнейшей работе — к сдиранию шкур. Работа эта заняла время до солнечного заката, и хищникам поневоле пришлось остаться ночевать на острове, вследствие полной невозможности выбраться к шхуне через буруны в темноте.

V

В заливе Терпения, у неприветливого, пустынного сахалинского берега, тихо колышется на якоре небольшая двухмачтовая шхуна, очень схожая по конструкции со всеми хищническими американскими судами, плавающими в Охотском море. Тем не менее, несмотря даже на отсутствие флага, опытный морской глаз легко мог бы отгадать, что шхуна не принадлежит к числу хищнических. Отлично выкрашенная, чистенькая, с туго обтянутыми снастями и чисто закрепленными парусами, она глядела в высшей степени щеголевато, как только свойственно военным судам, где бы они ни плавали. Принадлежность шхуны к военному флоту также выяснялась двумя небольшими, скорострельными пушками, высматривавшими из-за низких бортов весьма внушительно и грозно. На корме суденышка красовалась скромная надпись «Крейсерок», тщательно выведенная золотом на том самом месте, на котором еще недавно бросались в глаза аляповато намалеванные масляной краской буквы названия судна, некогда игравшего видную роль среди промысловых хищнических американских шхун северной половины Тихого океана. Отчаянному хищничеству этого судна положил предел русский военный клипер «Крейсер»: захваченное последним на месте преступления, оно было конфисковано и зачислено в список судов Сибирской флотилии с тем, чтобы нести вперед тяжелую крейсерскую службу в негостеприимных водах Охотского моря. Превращение американской промысловой шхуны в русский крейсер произошло без особенных затруднений и хлопот; переменили надпись на корме, подняли военный флаг, поставили две пушчонки, да назначили двадцать человек лихих матросов под командой двух бравых лейтенантов и одного, не менее бравого, мичмана. Таким образом, по воле начальства, маленькое конфискованное суденышко сделалось вдруг грозой иноземных хищников, начинавших привыкать к бесконтрольному хозяйничанью в наших водах. Появление «Крейсерка» на страже у пресловутого Тюленьего острова произвело среди американских промышленников глубокое впечатление и своего рода сенсацию. Они воочию убедились, что их отчаянному хищничеству положен известный предел, при котором исчезли былые надежды на бесшабашную наживу. Постоянно шныряя, словно голодные волки, вблизи котикового лежбища, хищники увидели, что с появлением «Крейсерка» в Охотском море добыча дорогих котиков неожиданно обставилась почти непреодолимыми затруднениями. Им удавалось заняться выгодным промыслом только изредка, или ранней весной, когда «Крейсерок» не успевал еще прийти из отдаленного Владивостока, или поздней осенью, когда шхуне предстояла неотложная необходимость возвратиться в тот же Владивосток на зимовку. Но в последний, 1888 год, и эта надежда на возможный промысел оказалась отчасти призрачной. «Крейсерок» пришел к Тюленьему острову, вследствие теплой весны, раньше обыкновенного, а осенью — остался чуть ли не до заморозков, несмотря на страшно тяжелое, опасное осеннее плавание в Охотском море. Сторожевая шхуна простаивала у Тюленьего острова почти неотлучно и только изредка уходила, на короткое время, в залив Терпения, для пополнения необходимых запасов топлива и пресной воды... В одну из этих отлучек мы и застали шхуну стоящей на якоре, невдалеке от мрачного сахалинского берега...

Несмотря на раннее утро, на «Крейсерке» кипела энергичная деятельность; у борта стояли две шлюпки: одна — загруженная дровами, другая — налитая пресной водой. Около полутора десятка матросов перегружали дрова в трюм и накачивали брандспойтами пресную воду в небольшие цистерны. Работа кипела и спорилась без поощрительных понуканий и возгласов начальствующих лиц. Каждый матрос отлично знал, что надо кончить работу как можно скорее и вовремя возвратиться к Тюленьему острову, где наверное уже хозяйничают хищники-промышленники. С палубы шхуны спустимся по крутому, узкому трапу в небольшую, чрезвычайно тесную кают-компанию. Вокруг стола, едва втиснутого между двумя рундуками, сидели трое: командир шхуны, небольшого роста, несколько сутуловатый, с бледным, худощавым лицом лейтенант, его помощник — моряк атлетического телосложения и бравого вида, и наконец совсем еще юный мичман — длинный, худощавый, с задумчивым выражением некрасивого, но симпатичного, лица. В каюте душно и сыро, точно в погребе. Небольшой лючок хотя и полуоткрыт, но мало освежал донельзя спертую, заплесневелую атмосферу тесного офицерского помещения, сильно напоминающего собачью конуру, в которой приходилось ютиться трем начальствующим лицам днем и ночью, в течение многих месяцев тяжелого плавания по Охотскому морю.

Моряки пили чай. На столе, покрытом пожелтевшей от судовой стирки скатертью, сердито шумел и клокотал сильно помятый самовар, наполняя каюту клубами пара. Рядом с самоваром симметрично расставлены кают-компанейским вестовым Архиповым, сильно искалеченные качкой, тарелки с последними судовыми запасами: матросскими черными сухарями, вареной солониной и американскими бисквитами, измельченными чуть не в порошок, заплесневелыми и давно прогорклыми. Бисквиты эти настойчиво выставлялись на стол экономным вестовым, в течение последнего месяца, ежедневно по два раза, к утреннему и вечернему чаю, несмотря на энергичные протесты того или другого члена кают-компании. Архипову словно жаль было расстаться с этими крошками, напоминавшими о недавнем житейском довольстве.

— Ты опять подал эту дрянь?! Выбрось ее за борт! — сердито замечали Архипову чуть ли не каждый раз.

Но он не обращал внимания на эти замечания и молча прятал бисквиты до следующего чая в шкаф, заменявший буфет.

Так продолжалось целый месяц. Наконец офицерам надоело повторять одно и то же, и они стали относиться к появлению на чайном столе прогорклых бисквитов совершенно индифферентно. С этого момента Архипов усугубил свое внимание «к остаткам прежней роскоши» и начал выставлять бисквиты на самое видное место стола, предварительно терпеливо счищая ножичком с них уж слишком заметные следы постепенно нарастающей плесени. Добродушный вестовой ужасно желал услужить своим господам и все лелеял себя надеждой, что, рано или поздно, они покушают наконец их.

«Неровен час, пригодятся!» — резонно думал Архипов, бережно убирая злополучную тарелку с крошками в буфет и заставляя ее разными предметами своего обмундирования, до сапогов включительно, чтобы она не выскочила как-нибудь из шкафчика во время качки и не разлеталась вдребезги.

Архипов был в этом отношении чрезвычайно опытным вестовым, так как уже успел перебить в качку почти всю судовую посуду. Поэтому он считал священной для себя обязанностью сохранить в целости хотя последние три тарелки, испещренные трещинами и выбоинами, следами многократных падений из неловких рук и столкновений с косяками узких дверей, в которые Архипову приходилось проносить к столу и обратно съедобные предметы.

Итак, моряки пьют чай, поддерживая дружескую беседу о предстоящем возвращении во Владивосток после полугодовой тяжелой крейсерской службы. Эта тема разговора волновала каждого до нервного трепета, возбуждая сладостные ощущения близкого свидания с родными, друзьями и знакомыми. Моряков тянуло домой, они жаждали заслуженного отдыха, мечтали вырваться как можно скорей из суровой обстановки «морских волков», чтобы пожить наконец «по-человечески», предав забвению былые невзгоды, тревоги и волнения. Предвкушая восторженные моменты чудного свидания, после долгой разлуки, с близкими сердцу, моряки как бы намеренно упускали из виду, что им предстоит еще тяжелый осенний переход до отдаленного Владивостока. Они старались не думать об этом длинном пути по дурному, коварному морю. Им казалось, что они достигнут желанного пункта без задержки. Настроенное воображение рисовало радужные картины вполне благополучного, счастливого плавания.

— Слава Богу, наконец-то кончается наше мыканье по Охотскому морю! — воскликнул мичман, под дивным впечатлением скорого возвращения во Владивосток, куда манили его былые очарования.

— Вы, конечно, поспешите возвратиться на свой фрегат? — лукаво спросил помощник командира, поглядывая на молодого человека ласкающими глазами.

— Ах, Андрей Павлович, не смейтесь надо мной, — сконфузился мичман, — вам ведь хорошо известно, что я решил зазимовать во Владивостоке.

— На то существуют весьма веские причины! — как бы вскользь заметил командир, прихлебывая из стакана чай.

— И вы, Алексей Павлович, против меня! — с испуганным пафосом воскликнул мичман, словно повторяя интонацией знаменитое: «И ты, Брут!?»

— Не смущайтесь, Михаил Дмитриевич, нашими словами, — успокоительно проговорил командир. — Знайте одно: мы горячо, искренно сочувствуем вашему сердечному желанию погостить в нашем Владивостоке.

— Помимо этого сердечного желания, — вставил помощник командира, — Михаилу Дмитриевичу придется зазимовать во Владивостоке в силу неотвратимых обстоятельств.

— Каких?! — почти шепотом спросил мичман, вдруг покраснев. — Вы опять, Андрей Павлович, на что-то намекаете? —укоризненно добавил он после краткого молчаливого перерыва.

— Ничуть не бывало! — весело ответил Андрей Павлович. — Вы мне не дали договорить и свернули разговор на свое больное место... Неотвратимые обстоятельства следующие: мы вернемся во Владивосток с заморозками, а ваш фрегат наверное будет стоять уже где-нибудь в Японии, куда вам до весны не попасть даже и в том случае, если бы вы очень желали возвратиться на свое судно, с которого были командированы для плавания на «Крейсерке».

— С этим надо согласиться! Не правда ли, добрейший Михаил Дмитриевич? — с лукавой усмешкой спросил командир.

— Соглашаюсь! — покорно проговорил молодой человек.

— Ах, если бы женщины знали о наших страданиях, как бы они любили нас! — с чувством продекламировал Андрей Павлович, допивая залпом мутную жижицу, именуемую чаем.

— Вы опять... — заикнулся было мичман, но его протест перебил вестовой Архипов, влетевший в кают-компанию словно бомба, и выпаливший без передышки:

— Ваше высокоблагородие, воду выкачали, дрова нагрузили... Прикажете поднять шлюпки?

— Всех наверх, с якоря сниматься! — коротко приказал командир, торопливо поднимаясь с рундука и направляясь к выходу. — Дорогого времени терять нечего, господа! — проговорил он на ходу, как бы объясняя свой резкий переход от праздного разговора к делу.

Офицеры поднялись в свою очередь и безмолвно последовали за капитаном.

Между тем Архипов уже успел выскочить опять на палубу и передать вахтенному унтер-офицеру полученное приказание.

Тот, по-видимому, ждал этого приказания. Не медля ни секунды, он приставил к губам свою дудку и залился соловьем. Едва замолкли последние трели сигнала, раздался зычный выкрик:

— Пошел все наверх, с якоря сниматься!

Вахтенный унтер-офицер прокричал эту обычную фразу с таким усердием, что даже спугнул сивуча, спокойно дремавшего на плоском прибрежном камне, расположенном по крайней мере в ста саженях от шхуны. Потревоженное животное неуклюже сползло с камня и скрылось под водой, звонко шлепнув по гладкой поверхности залива своими жирными ластами.

— Ай да Корсунцев, сивуча даже испугал? — одобрительно промолвил один из матросов, с любопытством поглядывая на то место, где только что скрылось морское чудовище.

— Знатная глотка, что фрегатский ревун — все равно! — усмехнулся другой матрос, очищая шлюпочные тали.

В это время вышел на палубу командир. Разговоры смолкли, точно по мановению волшебного жезла. Все занялись своим делом, мгновенно войдя в суровую служебную колею. Работа закипела бравая, энергичная. Приказания следовали за приказаниями, ровные и методические. Шлюпки подняли. Не прошло затем и пяти минут, как шхуна, окрыленная парусами, медленно повернула и, подгоняемая легким, попутным ветерком, заскользила по слегка взборожденной поверхности залива, вдоль неприветливого, мрачного сахалинского берега, держа курс на Тюлений остров, еще невидимый на туманном горизонте...

VI

«Крейсерок», обогнув, как можно дальше, опасный мыс Терпения, вышел на простор Охотского моря. По мере удаления от берега ветер заметно крепчал, разводя довольно крупное волнение. Тем не менее погода была прекрасная, вполне благоприятная для наших мореплавателей, всем сердцем рвавшихся во Владивосток. Легкая шхуна, пользуясь ровным попутником, неслась стрелой, грациозно покачиваясь на волнах. Послушная малейшему движению руля, она напоминала гигантскую морскую птицу, свободно скользившую по взволнованной поверхности моря, с широко распущенными крыльями-парусами. Появились дельфины, которые, играючи, перегоняли шхуну, резали ей нос, возвращались под корму, чтобы вновь пуститься взапуски с неведомой для них гигантской птицей. Ловкие животные, казалось, насмехались над небольшим, сравнительно, ходом шхуны. Они бороздили морскую поверхность с поразительной быстротой; их черные, крутые спины мелькали среди волн то справа, то слева, причем казалось, что дельфины кувыркаются, так волнообразны и быстры были все их движения... Стаи чаек неслись вслед за шхуной, оглашая воздух своими короткими, металлическими криками. Некоторые из птиц скользили почти над самой поверхностью моря, зорко высматривая в воде подходящую добычу. Вот одна неосторожно приблизилась к плывущему дельфину. Прожорливое животное сделало могучий прыжок и ловко поймало чайку за ноги. Раздался пронзительный, отчаянный крик, удивительно схожий с плачем ребенка. Чайки заволновались и сплошной массой стремительно бросились к тому месту, где происходила короткая, непосильная борьба между могучим дельфином и оплошной жертвой. Птицы, видимо, желали отбить от общего врага свою несчастную товарку, старавшуюся удержаться на поверхности моря при помощи широко распластанных крыльев. Тщетные усилия!.. Прошло лишь несколько секунд, и чайка бесследно исчезла под водой, пожираемая дельфином. Прилетевшие на помощь чайки отхлынули назад, словно охваченные паническим ужасом. Через минуту они уже вновь неслись за шхуной, оглашая воздух более спокойными, хотя и ноющими криками, в которых слышался как будто плач по несчастной жертве своей неосторожности.

Не прошло и часу после выхода «Крейсерка» из залива Терпения, как на мглистом горизонте вырисовалось характерное, совершенно прямоугольное плато Тюленьего острова.

— Доложи командиру, что остров открылся, — приказал унтер-офицеру Корсунцеву Михаил Дмитриевич, вступивший, по съемке шхуны с якоря, в свою очередную вахту.

— Есть! — послышался короткий, обычный ответ расторопного Корсунцева, со всех ног бросившегося исполнить полученное приказание.

Через минуту командир вышел из кают-компании, где, справляясь по карте, делал некоторые соображения о предстоящем длинном переходе во Владивосток в осеннее время, преисполненное всевозможными случайностями.

— Держите прямо на остров, — приказал Алексей Павлович, пытливо всматриваясь в горизонт.

— Есть! — покорно ответил мичман, хотя отчасти удивился, почему командиру вздумалось склониться от курса влево. Это удивление так и сквозило на его симпатичном лице, когда он отдавал рулевому необходимый приказания:

— Право руля!.. Так держать!..

Шхуна, не менее покорная, повернула влево и, слегка накренившись, заскользила по указанному направлению, лихо разрезая острым носом зеленоватую воду Охотского моря.

— Я хочу, — обратился командир к недоумевающему все еще мичману, — обойти в последний раз вокруг острова и окончательно убедиться, что хищнических шхун нет: только тогда уйду во Владивосток со спокойной совестью, что честно выполнил возложенное на меня поручение.

— Да ведь уже половина октября, — заметил Михаил Дмитриевич. — Все шхуны наверное давно ушли. С их стороны было бы очень рискованно оставаться в Охотском море в такое скверное время. Мне кажется, хищники-американцы не настолько отважны, чтобы рисковать жизнью из-за нескольких котиковых шкур...

— Не говорите! — перебил мичмана командир. — Вы этих людей мало знаете... Отваги они безграничной... Жизнь для них положительно трын-трава. Это настоящие морские волки, хищническим замыслам которых нет препон. Надо держать с ними ухо востро, хоть Андрей Павлович и старается убедить меня в противном, — добавил командир, с улыбкой обращаясь к подошедшему помощнику.

Андрей Павлович только усмехнулся и хладнокровно проговорил:

— Н-да... в этом вопросе мы с вами положительно не сходимся...

— Вы очень гуманны, — продолжал командир, обращаясь к своему помощнику, — но быть гуманным, повторяю вам, с хищниками-американцами чрезвычайно опасно. Вспомните при случае мои слова: они способны на всякое преступление, на всевозможную гадость и подлость.

— В этом вопросе мы с вами положительно не сходимся, — повторил с прежним хладнокровием Андрей Павлович.

— На каком основании? — стал горячиться командир.

— Уже целых полгода вы задаете мне тот же вопрос и всегда слышите от меня одни и те же объяснения, с которыми не соглашаетесь- Стоит ли, почтеннейший Алексей Павлович, повторять их в сотый раз: все равно не сговоримся, — резонно заметил Андрей Павлович.

— Вы совершенно правы! — весело отозвался командир. — Посмотрите, — переменил он тему разговора, — как отчетливо выяснился теперь Тюлений остров. Мгла рассеялась, и мы можем издали убедиться, что котиковое лежбище не будет разграблено... Корсунцев, подай трубу! — приказал Алексей Павлович вахтенному унтер-офицеру.

Вооружившись трубой, командир начал осматривать горизонт с напряженным вниманием. Через короткое время он сосредоточился на чем-то подозрительном, и на его лице появилось тревожное и в то же время гневное выражение.

— Взгляните!.. Уже эти мерзавцы успели поразбойничать! — сердито крикнул командир, передавая трубу помощнику. — Видите? — Да, да... — согласился Андрей Павлович, осматривая Тюлений остров. — По-видимому, хищники заметили приближение «Крейсерка», — начал он докладывать, не отрывая глаза от подзорной трубы... — Спешно грузят что- то на вельботы...

— Вероятно, шкурки!.. Наверное, успели наколотить вдосталь! — чуть ли не с отчаянием проговорил командир. — Прозевали мы, прозевали!» В самый последний момент прозевали!.. Ах, негодяи, разбойники!»

— Уселись.» Вельботы отвалили от берега, — продолжал хладнокровно докладывать Андрей Павлович. — В бурунах им предстоит порядочная передряга». Не уйдут от нас».

— Дай-то, Господи, захватить их! — с мольбой прошептал командир...

Как только по «Крейсерку» распространилась весть, что около Тюленьего острова замечена хищническая шхуна, всех охватило какое-то жгучее нетерпение поскорей добраться до хищников и не упустить их. Вся команда высыпала на палубу и жадно всматривалась вдаль, стараясь разглядеть хищническую шхуну, стоявшую еще на якоре и поджидавшую свои вельботы, которые вели, между тем, энергичную борьбу с бурунами, хотя значительно стихнувшими, но все еще грозными. Хищники, видимо, прилагали сверхъестественные, богатырские усилия, чтобы добраться до своей шхуны раньше русского сторожевого судна, но эти усилия оказывались тщетными... Вельботы, обдаваемые тучами брызг и заливаемые крупными волнами, неистово прыгали среди образовавшейся толчеи, подвигаясь вперед чрезвычайно медленно. Положение хищников становилось критическим... Думать о каком-либо сопротивлении было невозможно. Предстояло отдаться на милость русского крейсера и распроститься с розовыми мечтами о близкой, столь возможной, наживе. Все хищники, не исключая упрямого шкипера-хозяина, ясно сознавали полную безвыходность своего положения; но в то же время продолжали вести с бурунами энергичную, отчаянную борьбу, вдохновляемые призрачной надеждой на случайное спасение из крепких когтей быстро надвигавшейся опасности. Между тем «Крейсерок», пользуясь хорошим попутным ветром, несся к Тюленьему острову, словно окрыленный. Расстояние между ним и хищнической шхуной быстро сокращалось.

— Комендоры к орудиям! Орудия зарядить боевыми зарядами! Абордажная партия наверх!.. Шлюпку к спуску изготовить! — раздалась спокойная, ровная команда Алексея Павловича.

Приказания командира были исполнены с замечательной быстротой. Каждый матрос сознавал важность приближавшегося момента и прилагал все усилия к тому, чтобы не упустить прекрасного случая захватить дорогой приз. Комендоры зарядили орудия. Десяток матросов, составлявших абордажную партию, с винтовками в руках, ожидали приказания употребить в дело свое смертоносное оружие. Остальные — готовили к спуску китобойный вельбот...

«Крейсерок» между тем приблизился к «Розе» уже настолько, что все простым глазом увидели переполох, поднятый на шхуне оставшимися вахтенными. Растерявшиеся хищники метались по палубе, точно ошпаренные, не зная, что предпринять и на что решиться. О вооружённом сопротивлении они не думали, сознавая его бесполезность, вследствие резкого неравенства сил. Действительно, с одной стороны было всего трое, а с другой — двадцать прекрасно вооруженных матросов, да две пушки на придачу, грозно выглядывавшие через низкие борта «Крейсерка». Правда, хищническая шхуна имела возможность уйти, расклепав канат у якоря, с попутным ветром раньше, чем приблизится «Крейсерок» на орудийный выстрел. Шхуна могла это сделать, оставив на произвол судьбы остальных промышленников, как предложил злопамятный Питер, бывший в числе вахтенных; но это неожиданное предложение показалось в глазах остальных двух хищников такой возмутительной подлостью, что они тут же едва не исполосовали вероломного Питера ножами... Питер едва отбился от освирепелых товарищей. С трудом избегнув кровавого возмездия за подлое предложение, он тем не менее успел получить несколько таких здоровых тумаков, от которых у него затрещали ребра. Тумаки эти окончательно озлобили Питера, еще нс забывшего удара линьком, полученного накануне от сурового шкипера.

— Отплачу им!. Будут меня помнить! — хрипло проворчал Питер, потирая помятые бока. Жгучая мысль о мести охватила все его существо, но как осуществить ее — он еще не знал. В разгаре поднявшегося вскоре переполоха его озлобленный взор неожиданно упал на компас Охваченный каким-то решением, Питер незаметно приблизился к путеводительному инструменту и быстро свернул у него ножом шпильку. Картушка с магнитами стала недвижной. Компас оказался совсем испорченным и недействительным».

— Отплачу же им!.. Все равно пропадать! — прошипел Питер с диким озлоблением.

Выполнив гадкое дело, негодяй стал хладнокровно ожидать захвата шхуны русскими...

VII

Вельботы с промышленниками уже вышли благополучно из бурунов, как «Крейсерок» разъединил их ловким маневром от «Розы», встав на якорь между ними и хищнической шхуной.

— Андрей Павлович, спустите вельбот, возьмите людей и завладейте шхуной, — приказал командир помощнику, — а я займусь вельботами». На вельботах! — крикнул он по- английски, обращаясь к промышленникам. — Пристаньте к борту!»

Хищники начали огибать «Крейсерок» с целью обойти его с кормы, не вооруженной пушками. Очевидно, они замышляли что-то недоброе...

— Немедленно пристаньте по очереди! В противном случае буду стрелять! — решительно крикнул опять командир.

Хищники продолжали идти тем же курсом, словно не слыша угрозы.

— Первое ядро под нос переднего вельбота, — хладнокровно приказал Алексей Петрович, видя упорство промышленников.

Едва было выговорено это приказание, раздался громкий выстрел, и ядро звонко шлепнулось под носом первой шлюпки, обдав промышленников массой брызг.

— Второе ядро в вельбот! — крикнул по-английски командир, предупреждая хищников.

Последние, увидя, что с ними не шутят, повернули вельботы к «Крейсерку», от которого уже успела отвалить шлюпка с вооруженной командой, назначенной для захвата «Розы». Захват этот осуществился в несколько минут, раньше, чем американские вельботы подошли к «Крейсерку». Вахтенные «Розы» не оказали никакого сопротивления и позволили без хлопот обезоружить себя. Так же быстро и без затруднений было отобрано все оружие от промышленников, бывших на вельботах.

— Я вас арестую, а шхуну вашу конфискую! — резко заявил командир шкиперу, по выходе его на «Крейсерок».

— Ваша воля, — хладнокровно пробурчал шкипер.

— Пять человек из ваших людей я отправлю на «Розу». Они поступят в полное распоряжение моего помощника, — продолжал командир излагать свое решение. — Вы и остальные люди останутся на «Крейсерке», под моим личным присмотром».

— Делайте, как знаете... Я ваш пленник, — покорно проговорил шкипер, совершенно обескураженный неожиданно налетевшими на него напастями.

Не более как через час все было сделано, как решил командир «Крейсерка». Хищническую шхуну принял под свою команду Андрей Павлович, получивший определенные инструкции о совместном плавании до Владивостока. В его распоряжении находились: унтер-офицер Корсунцев, четыре матроса и восемь промышленников. Перед съемкой с якоря Алексей Павлович поспешил на шхуну «Роза» и убедился в ее полной готовности совершить длинное осеннее плавание. Все, по-видимому, было в исправности...

— До свидания, Андрей Павлович» Желаю вам благополучного плавания, — попрощался командир по осмотру шхуны, крепко пожимая руку своего бывшего помощника. — Позвольте дать на прощанье последний совет, — добавил он, уже стоя на трапе, — не доверяйте этим...

И командир кивнул головой по направлению угрюмо стоявших промышленников, удержав на языке весьма оскорбительное для них прозвище.

— Не беспокойтесь, улажу с ними самым лучшим образом, — оставаясь даже на своей почве гуманности, весело проговорил Андрей Павлович, пожимая еще раз руку товарища.

— Вы неисправимы, — прошептал командир «Крейсерка» и сошел в свою шлюпку, с трудом сдерживая охватившее вдруг его волнение. Алексей Павлович не мог дать себе ясного отчета о причине этого внезапного волнения. Он положительно недоумевал, во что-то вдумываясь и сосредоточиваясь в то же время на туманном представлении чего- то неопределенного, какой-то таинственной опасности... Сердце его болезненно сжалось, когда он, отвалив от «Розы», взглянул на товарища, стоявшего еще у трапа и дружески махавшего снятого фуражкой. Ему вдруг представилось, что он видит Андрея Павловича в последний раз...

«У меня положительно начинают расстраиваться нервы! — с досадой подумал Алексей Павлович, приближался к своему «Крейсерку». — Ни с того ни с сего вдруг отдаюсь какому-то глупому предчувствию... Черт знает, что такое!» — чуть не выругался он вслух, приставая к борту.

— Всех наверх, с якоря сниматься! — решительно и твердо проговорил Алексей Павлович, выходя на палубу и стряхивая с себя обидное малодушие, которому едва не поддался совершенно.

Солнце ярко склонялось к горизонту, когда обе шхуны снялись одновременно с якоря и вышли в море, взяв курс на Лаперузов пролив. Впереди шел «Крейсерок», в кильватер ему — «Роза», стараясь не отставать. Ветер заметно свежел, разводя крупное волнение с пенистыми вершинами. Шхуны держались хорошо и стойко встречали волны, постоянно налетавшие с каким-то яростным клокотаньем. Водяные громады, казалось, жаждали поглотить небольшие суда во что бы то ни стало; они шли на отчаянный приступ со всех сторон, то вскидывая шхуны к поднебесью, то стремительно бросая их в разверзающиеся там и здесь пропасти. Море неистовствовало, покорно подчиняясь страшным порывам постоянно крепчавшего ветра. Разорванные тучи неслись по хмурому небу с необыкновенной быстротой, гоняясь взапуски с грозными волнами, бешено стремившимися в неведомую, уже потемневшую даль... Солнце зашло. Среди наступивших сумерек с «Розы» едва видели темный корпус «Крейсерка», прыгавшего с волны на волну с поразительной легкостью и грацией, точно борьба с разъяренным морем воодушевляла его и радовала... Прошло еще немного времени; сумрак наступавшей осенней ночи уже сгустился настолько, что с «Розы» могли с трудом разглядеть только отличительный белый огонь, изредка мелькавший далеко впереди. Вскоре исчезла и эта единственная путеводная светлая точка исчезла бесследно... Тщетно Андрей Павлович всматривался в ночную тьму; напрасно пялили глаза унтер-офицер Корсунцев, рулевой Савин и двое часовых, поставленных на баке и постоянно обдаваемых миллионами фосфорических брызг.

Американцы-хищники, оставленные на свободе, в помощь матросам при управлении парусами, в свою очередь, очень, по-видимому, интересовались положением «Крейсерка». Они как будто радовались, что шхуны разъединились. В их головах начала созревать смелая мысль овладеть «Розой». Первым намекнул на возможность подобного захвата боцман Гарри, коренастый пожилой хищник с хитрым лицом, заросшим волосами до такой степени, что из-за густой, черной, сильно всклокоченной бороды едва виднелись небольшой, вздернутый нос, низким, морщинистым лоб и маленькие, быстрые глаза, блиставшие природным юмором.

— Рискованное дело, — заметил наш знакомец Джон, малый осмотрительный и осторожный.

— Джон прав, — вмешался старик Нед, исполнявший на «Розе» обязанности судового кока.

— Ты, Нед, — старая, негодная парусина, а Джон — дурак с заячьей душой! — рассердился боцман.

— Полно, Гарри, ругаться; лучше обсудим дело обстоятельно, оно стоит того! — резонно проговорил гладко выбритый, коренастый американец с крайне хищным выражением лица.

— Молодчина, Томми! — обрадовался боцман проявлению симпатии к своему предложению. — Я был уверен, что для тебя нет невозможного дела!..

Польщенный Томми самодовольно улыбнулся и продолжал:

— Русских — шестеро, нас — восемь; они заняты своим делом и пялят глаза вслед исчезнувшему судну, а мы пока сидим без работы и балбесничаем.

— К делу, к делу скорей! — нетерпеливо проговорил еще очень молодой промышленник, с испитым лицом, носившим следы разнузданной жизни.

— Ты, Вилли, чересчур прыток... Не мешай! — приказал боцман, строго взглядывая на молодого человека.

Томми, в свою очередь, посмотрел на Вилли, презрительно усмехнулся и продолжал неторопливо развивать свою мысль.

— У них, то есть у русских, револьверы и ружья, у нас — наверное припрятаны хорошие ножи!

— Да, да!.. Припрятаны! — послышалось несколько сдержанных голосов.

—Дело, значит, в шляпе! — окончательно решил Томми, с удовольствием заметив единодушие товарищей, понимавших его на полуфразе.

— Шляпа-то дырявая, — иносказательно проговорил вдруг Питер, до сих пор молчавший.

Все с недоумением уставились на Питера Тот продолжал так же иносказательно.

— Хорошо, когда ветер дует попутный, а не в лоб... Еще лучше, когда видишь свой порт и знаешь, как попасть в него...

Но скверно, очень скверно, когда болтаешься в открытом море, подобно пьяному джентльмену, который случайно попал в чужую квартиру и никак не может отыскать свою койку.

— Да ты сам не пьян ли? — заметил боцман, подозрительно всматриваясь в Питера.

— Был пьян, когда ты угощал меня, вместе с кэптеном, линьками да пинками, но теперь вытрезвился! — дерзко ответил Питер.

— Хорош гусь! — окончательно рассердился боцман. — Видно, опять линька захотел!

— Руки теперь коротки!.. Прошло время! — продолжал грубить Питер, отходя в сторону, подальше от здоровых кулаков мускулистого, коренастого Гарри.

— Мерзавец! — прошептал боцман и презрительно сплюнул на палубу.

— Наболтал всякий вздор, да, пожалуй, выдаст еще нас! — заметил подозрительно Вили.

— С него станет! — добавил Нед, очень недолюбливавший Питера за его воровские наклонности и былые набеги на камбуз[63].

— Питер не выдаст! — заступился Джон за приятеля. — Он только зубы свои скалит, благо никто их теперь вышибить ему не может.

— А в случае чего, церемониться с ним не станем, — проворчал кровожадный Томми. — Хороший удар ножом и...

Он закончил свою фразу энергичным жестом, ясно досказавшим: «И за борт!»

Остальные промышленники молча согласились с этим свирепым решением.

VIII

В то время когда американские хищники сговаривались относительно захвата шхуны «Роза», последняя продолжала идти приблизительно старым курсом Андрей Павлович все рассчитывал увидеть огни «Крейсерка» и соединиться. Ветер между тем продолжал свежеть. К полуночи уже засвежело настолько, что пришлось зарифить паруса наглухо[64].

Шхуну бросало с волны на волну точно щепку, но тем не менее она держалась спокойно и хорошо, принимая на палубу лишь незначительное количество воды.

Первое время никто нс обратил внимания, что картушка у компаса не меняет своего положения при качке. Плохая жировая лампочка бросала на нее тусклый, мелькавший постоянно, свет, при котором рулевой с трудом различал румб (направление) назначенного командиром курса. Около полуночи, когда окончательно засвежело, Андрей Павлович лично подошел к компасу, чтобы следить за курсом, и очень удивился неестественному спокойствию картушки.

— Компас, кажется, плохо действует, — обратился он к рулевому, покачивая котелок инструмента, чтобы вывести магнитную стрелку из неподвижного состояния.

— Плохо, ваше благородие, — робко проговорил рулевой, точно виноватый. — Что-то неладное с ним приключилось.

Осмотрев внимательно компас, Андрей Павлович, к ужасу своему, убедился в полной порче и негодности путеводного инструмента. Это открытие поразило его как громом, так как более двух уже часов шхуна шла каким-то неопределенным курсом и впереди предстояло болтаться до рассвета в полном неведении относительно местонахождения судна и того курса, которым следовало идти, чтобы избегнуть опасного приближения к негостеприимным берегам Сахалина. Положение шхуны становилось крайне рискованным. Приходилось идти совершенно наугад, не зная ни направления ветра, ни настоящего курса. Андрей Павлович не отходил от руля. Никто не спал: все смотрели вперед, стараясь разглядеть в непроницаемой тьме осенней ночи что-либо подозрительное. Все старались расслышать, среди рева непогоды, шум прибрежных бурунов, чтобы вовремя избегнуть смертельной опасности. Нервы у всех были в страшном напряжении. Слух стал необыкновенно чутким. Глаза, казалось, пронизывали тьму, среди которой лишь мелькали, облитые фосфорическим светом, пенистые вершины водяных наступавших громад, наступавших на шхуну со всех сторон, словно стая хищных зверей на лакомую добычу. Шхуна неслась по взволнованному морю с большою скоростью. Вдруг, около трех часов ночи, раздался страшный треск. Шхуна с полного хода неожиданно выскочила на какой-то каменный риф. Удар был ужасный! Все были сброшены с ног. Мачты сломились и с грохотом упали за борт. Водяные громады со зловещим ревом стали набегать на шхуну со всех сторон, торопясь докончить разрушение судна. Волны, одна больше другой, перекатывались через накренившуюся шхуну и смывали все, что только попадалось в их озверелые, студеные объятья. Наступил хаос, непостижимый умом и недоступный самому живому воображению... Смерть, грозная, страшная смерть царила над шхуной и на время заставила забыть людскую ненависть, злобу и страсти. Все думали только о своем спасении, жаждали вырвать свою жизнь из цепких когтей смерти. Судорожно цепляясь за ничтожнейший выступ, люди старались удержаться на палубе разрушающегося судна, в надежде на возможное спасение, раз удастся сохранить жизнь до рассвета.

К рассвету погода значительно стихла, но крупные волны продолжали еще ходить через шхуну, грозя смыть за борт людей, продолжавших держаться за обломки мачт, люки и обрывки снастей. Вокруг стоял неумолчный шум бурунов, разбивавшихся об острые камни, торчавшие со всех сторон. Берега пока не было видно. С восходом солнца стало еще тише и представилась возможность спустить шлюпки, чудом сохранившиеся на расшатанной палубе шхуны. Андрей Павлович, несмотря на полное физическое изнеможение, продрогший, измокший, сохранил бодрость духа и решил приступить к спасению команды. Внимательно осмотревшись, он увидел под носом шхуны, не более как в версте расстояния, отлогий берег, от которого тянулось в море несколько опасных каменных рифов: на одном из них засела шхуна. На восток, милях в четырех, виднелся грозный мыс Терпения. Таким образом оказалось, что «Роза», болтаясь ночь без компаса и идя наугад, вернулась, обошла Тюлений остров и очутилась в заливе Терпения, из которого накануне утром вышел «Крейсерок» для следования во Владивосток. Шхуна выскочила на каменья у совершенно безлюдного берега, в глубокую осень, когда Охотское море окончательно вымирает. Надеяться на чью-либо помощь было нельзя. Правда, «Крейсерок» наверное станет искать отставшую «Розу», но догадается ли он зайти в залив Терпения, лежащий совершенно в стороне? Этот жгучий вопрос тревожил Андрея Павловича всю ночь, пока он судорожно цеплялся с остальными людьми за шхуну, страшно бившуюся о невидимые каменья. Как только рассвело, Андрей Павлович решил попытаться спустить шлюпки, выбраться на них через буруны к Тюленьему острову и ожидать там помощи.

В крайнем случае он рассчитывал даже зимовать на острове, питаясь, чем Бог пошлет, и скрываясь от стужи в находящемся там доме. Удастся ли прожить долгую зиму при такой обстановке — Андрей Павлович старался об этом не думать: слишком страшно было думать о предстоящих страданиях... Да эти думы, кроме того, были и преждевременны. Впереди предстояла еще более сложная, рискованная и мудреная задача — выбраться безопасно из объятий грозных бурунов, неумолчный рев которых, казалось, потрясал небосклон и приводил в содрогание каменные громады темневшегося вдали мыса Терпения. Эту задачу необходимо было решить без замедления, так как шхуна, рассевшаяся по килю, с развороченной кормой и бортами, не могла долго выдержать могучие напоры волн, постоянно набегавших с какой-то беспощадной настойчивостью.

Едва представилась возможность работать, Андрей Павлович энергичным голосом ободрил свою команду, а также хищников-американцев, забывших на время свой разбойничий замысел перерезать русских матросов. После долгих трудов удалось наконец спустить одну шлюпку, но ее моментально залило волнами и разбило о каменья. Андрей Павлович не унывал и тотчас же приступил к спуску крепкого китобойного вельбота, на который он особенно рассчитывал. Пользуясь временным затишьем, вельбот спустили благополучно: но, как только он оказался на воде, американцы, видимо заранее сговорившись, стремительно бросились в шлюпку и овладели ею. Их хищнические инстинкты проявились в настоящем случае в полной мере. С ножами в руках они взяли вельбот с боя и тотчас же оттолкнулись от шхуны, оставя на произвол судьбы остальных. Из матросов успел вскочить в шлюпку только один Кряжев, но озверевшие хищники немедленно выбросили его за борт, предварительно исполосовав его ножами. Кряжев, не вскрикнув, пошел ко дну.

— Ваше благородие, и Трапезникова также зарезали! — крикнул возмущенный Корсунцев, указывая на матроса, бессильно опустившегося на палубу.

Андрей Павлович, донельзя потрясенный хищническим нападением американцев, безнадежно махнул рукой и проговорил упавшим голосом:

— Все равно... всем помирать.

Но эта душевная слабость была минутная. Едва успели американцы выйти на захваченном вельботе из бурунов на морской простор, Андрея Павловича охватила новая жажда к жизни и жгучее, страстное желание спасти от смерти хотя оставшихся четырех человек, вверенных его попечению и чести. Мысль об исполнении своего долга дала нервной системе командира магический толчок. Он мгновенно ободрился; в лице появилась непреклонная решимость; глаза заблистали смелостью и отвагой; в звучном, сильном голосе ощущалась изумительная энергия. Вместе с командиром ободрились и четверо несчастных страдальцев, висевших на волоске от смерти в течение многих ужасных часов, не поддающихся описаний. Руководимые командиром, матросы начали спускать на воду последнюю небольшую шлюпку, забыв страшную усталость и душевную слабость. Работал даже раненый Трапезников, кое-как перевязавший при помощи Корсунцева свою глубокую рану на шее.

После долгих усилий шлюпка уже была почти на воде; но в этот момент налетел на шхуну громадный, рокочущий вал, смыл шлюпку за борт и перевернул ее вверх килем. Последняя надежда на спасение исчезла; но Андрей Павлович, вдохновляемый той же упорной мыслью об исполнении своего долга до последней минуты жизни, не склонился под этим жестоким ударом грозной стихии и вновь стал изыскивать средства для спасения людей. Наскоро собрав кое-какие обломки, командир приказал связать из них небольшой плот и спустить его на воду. Трудная задача эта была выполнена после неимоверных трудов и чудес ловкости. Плот, прочно прихваченный к остову шхуны крепкими, надежными концами (веревками), колыхался у борта, постоянно поддаваемый ввысь налетавшими волнами. Оставалось только сесть на него и отдаться на произвол бурунов... Оставалось выполнить нечто невозможное даже для патентованного акробата: спуститься на крохотный плот, сделавшийся игрушкой водяных громад, то поднимавших его на недосягаемую высоту, то стремительно бросавших в глубокую пропасть... Никто не решался искать призрачного спасения на плоту, хотя в течение истекших двух часов, потраченных на устройство этого плота, все рассчитывали избегнуть на нем злой смерти. Укрепляемые надеждою, с лихорадочною энергиею и поспешностью связывали обломки в одно целое и, когда все было готово, увидели, что работали напрасно, что создали не орудие спасения, а нечто подобное плахе... Андрей Павлович, видя нерешительность команды, пожелал показать пример, взялся за веревку и начал спускаться на плот, сохраняя полное самообладание. Команда стала с трепетом следить за каждым его движением, моля Бога свершить чудо... Несколько секунд казалось, что Андрею Павловичу удастся выполнить свое смелое намерение; но неожиданно налетевшая крупная волна мгновенно разрушила все надежды. Водяная громада разом накрыла всю шхуну, сбросила с ног матросов и одновременно смыла за борт командира. Когда, ошеломленные ударом волны, матросы поднялись на ноги, то увидели вблизи от шхуны своего несчастного командира, беспомощно боровшегося с бурунами. Борьба была краткая, но ужасная. Волны несколько раз приподняли Андрея Павловича и наконец с размаху ударили об острые каменья. Все видели, как голова отделилась от туловища, словно отсеченная топором, и... обезображенный, измолотый о каменья труп пошел ко дну.

Устрашенные поразительной картиной смерти своего обожаемого командира, матросы не решились уже воспользоваться плотом, но рассудили лучше остаться на шхуне и ждать, когда ее разобьет совсем. Они надеялись спастись при этом на каком-нибудь крупном обломке палубы или борта.

Между тем ветер, на время стихнувший, начал опять свежеть. Громадные волны стали налетать на шхуну с большею яростью, словно торопясь поглотить четырех изможденных страдальцев, судорожно прильнувших к обезображенному остову судна. Волны чаще и чаще начинают ходить через шхуну. Буруны ревели с каким-то демонским ожесточением, сердито пенясь вокруг подводных камней и вздымаясь зловещими фонтанами при каждом ударе о надводные кекуры, приходя в бешенство от невозможности сбросить эти скалистые громады в море и превратить их в прах... Прошло еще несколько мучительных часов. Солнце уже успело перейти полуденный меридиан и стало медленно склоняться к западу. Волны разрушали шхуну все больше и больше. Еще несколько могучих усилий со стороны водяных громад — и, наконец, свершилось то, что должно было, рано или поздно, свершиться: судно потерпело полное крушение. Днище снесло на глубину и затопило окончательно. Часть разбитой палубы отделилась от корпуса и образовала случайный плот, на котором искали спасения трое: Корсунцев, матрос Зеленкин и раненый Трапезников. Четвертый страдалец бесследно погиб в момент разрушения шхуны...

Обломок палубы, подхваченный грозными бурунами, стал крутиться среди камней, точно в водовороте. Измученные горемыки держались на обломке с большим трудом, судорожно цепляясь окровавленными ногтями за каждый ничтожнейший выступ. Особенно тяжело было несчастному Трапезникову, медленно истекавшему кровью. Силы его быстро угасали... Наконец он не выдержал и с мольбой простонал:

— Братцы, привяжите... Невмоготу держаться...

Товарищи, несмотря на полное свое изнеможение, тотчас же отозвались на мольбу страдальца. С нечеловеческими усилиями подтащили они его к сохранившемуся обуху, к которому и привязали кое-какими обрывками веревок, случайно попавшими под руку. К сожалению, их самоотверженная работа не имела значения: Трапезников вскоре умер, не испустив ни одного стона, ни одной жалобы на злосчастную судьбу. Он угас, как мученик, покорный воле Божией... Между тем обломок несло все ближе и ближе к берегу. Необыкновенно счастливо миновал он там и здесь торчавшие каменья, вокруг которых буруны бушевали с адским ревом, подобным реву каких-то сказочных чудовищ. Море, беспощадное и грозное, продолжало неистовствовать сильней и сильней, точно досадуя, что последние жертвы начинают ускользать из его мертвенных объятий... Солнце стало уже заходить, бросая на скалистый берег Сахалина кровавый отблеск. Подобным же отблеском было охвачено полнеба; казалось, оно было совершенно залито кровью, словно неведомые духи праздновали в пространстве жестокую тризну... Вот последнее солнечные лучи скользнули по белевшему вдали парусу... Парус ближе и ближе, все растет и растет... Показался уже знакомый корпус «Крейсерка»... Шхуна неслась попутным ветром прямо в залив Терпения, видимо кого-то отыскивая... Так, по крайней мере, казалось двум страдальцам, продолжавшим колыхаться на своем утлом обломке. В их сердцах вдруг зародилась жгучая надежда на близкое спасение. Они стали кричать, стараясь перекричать неумолчный рев бурунов, махать сорванными с тела рубахами, думая привлечь внимание «Крейсерка»... Напрасно!.. Шхуна, не замечая среди крупных волн погибающих, прошла слишком далеко и вскоре исчезла на горизонте. Надеждам страдальцев был нанесен последний тяжкий удар. Изможденные физически, истомленные душевно, они безмолвно склонились к обломку... Крупные слезы отчаяния полились из их воспаленных глаз и смешались с соленой водой бушующего моря... В этот момент плот нанесло на гряду камней с такой всесокрушающей силой, что он разлетелся, вдребезги. Все — вода, дерево и люди — смешались в каком-то адском хаосе... Через минуту на поверхности моря появился человек... Это был Корсунцев, чудом избегший смерти. Его несло прямо на отлогий берег, видневшийся всего в нескольких саженях...

IX

Вельбот с американцами, выбравшись благополучно из бурунов, направился к Тюленьему острову, до которого предстояло идти под веслами и притом против свежего ветра и крупного волнения. Хищники, впрочем, не унывали. Совершенно освоившиеся со всевозможными передрягами моря, они работали веслами с редкой энергией, поощряемые боцманом Гарри, принявшим на себя, в силу своего недавнего положения, управление вельботом. Среди промышленников восстановилась строгая дисциплина. Они покорно исполняли все распоряжения Гарри, требовавшего безусловного повиновения, подобного тому, которое всегда поддерживал на шхуне «Роза», только что покинутой. Присмирел даже строптивый Питер, неожиданно очутившийся опять в подчиненном положении. Он сознавал, что обстоятельства изменились далеко не в его пользу, почему считал необходимым держать ухо востро. Он теперь опасался возбудить справедливый гнев боцмана, только на время забывшего недавнюю дерзость Питера и не находившего удобным сводить старые счеты при таких исключительных условиях. В данный момент все мысли Гарри были сосредоточены на том, чтобы благополучно добраться до Тюленьего острова, где представлялось возможным попасть на одну из хищнических шхун, иногда шныряющих по Охотскому морю до конца октября, в надежде на счастливую добычу котиковых шкур.

В течение целых десяти часов вельбот упорно шел к намеченной цели, подчиняясь стальным, привычным мускулам хищников, не знавших, по-видимому, устали. Уже почти сутки никто не ел и не имел во рту капли пресной воды, но между тем среди хищников не было заметно даже ничтожнейшего уныния и малодушия. Никто не выражал, ни словом, ни жестом, какого-либо протеста против непосильной работы. Всех воодушевляла жажда близкого спасения и скорого отдыха. Тюлений остров был уже недалеко. Встречный ветер доносил уже пронзительные крики морских птиц, еще не оставивших своего излюбленного плато. Промышленники без понуждения налегли на весла. Вельбот запрыгал по волнам значительно быстрее. Вдруг Томми, сидевший на загребном весле, перестал грести и пристально взглянул на горизонт, весь залитый багряным блеском заходящего солнца.

— Скверное дело! — отрывисто прохрипел он, ткнув перед собой мозолистым, заскорузлым кулаком.

Все молча взглянули по указанному направлению: на горизонте виднелся «Крейсерок», лавировавший к Тюленьему острову. На шхуне, по-видимому, уже приметили вельбот с американцами и старались нагнать его, в чем не представлялось никакого затруднения.

— Не уйти от него, — угрюмо проворчал Гарри. — Придется спуститься (по ветру) и просить помощи... будет лучше... Меньше подозрений...

Боцман налег на румпель и поворотил вельбот прямо на «Крейсерок».

— Вы не болтайте там, на шхуне, лишнего вздору... говорить мне одному... Как-нибудь вывернусь, — предупредил он товарищей.

— А может быть, на шхуне и другие с «Розы» всё уже рассказали, — сердито заметил старик Нед, начинавший опасаться за свою шкуру.

Совесть его была нечиста. Он отлично помнил, как хватил ножом в горло одного матроса, пытавшегося также сесть в вельбот. Правда, он ткнул разок ножом и другого, уже успевшего спрыгнуть в шлюпку, но с тем расправлялись все...

«При происшедшей тогда свалке с “Розы” могли и не заметить, кто больше всех работал ножом, — мелькнуло у Неда в голове, а за первый удар придется отвечать одному... А русские шутить не любят... Повесят... Наверное повесят!..» — мрачно решил он свою участь.

Гарри отлично приметил тревогу старика, разом как-то осунувшегося, и поспешил успокоить его:

— Не тревожься понапрасну, старая парусина... Все сойдет благополучно... Их в живых нет... Подумай хорошенько: на чем они спасутся... И мы-то едва выползли из бурунов... Не правда ли, старина?..

— Верно, верно, — согласился Нед, разом ободрившись от слов товарища.

— Глядите же, молодцы, будьте немы как рыбы, — вторично предупредил Гарри промышленников. — Дайте мне одному расхлебывать заваренную кашу... Ведь мы ее знатно пересолили, и вам она покажется не по вкусу...

Хищники молча согласились с опытным боцманом, во многих передрягах и всегда выходившим сухим из воды.

— Особенно ты, Питер, держи язык за зубами, — продолжал Гарри. — Я знаю, ты зол на меня и готов черт знает что наговорить... Не советую тебе этого делать!.. Старые счеты успеем свести позже, а теперь надо поберечь наши шкуры... Понимаешь?..

— Отлично понимаю, — хмуро проворчал Питер, продолжая грести.

— В случае чего, ему можно будет заткнуть рот ножом, — с угрозой прохрипел Нед, который никак не мог забыть былые воровские похождения Питера по вверенному ему камбузу.

— Как бы тебе не попало! — рассердился Питер, выведенный из терпения.

— Полно, полно ругаться! — властно крикнул Гарри.

Хищники замолчали и только налегли на весла с таким ожесточением, что те даже хрустнули.

Между тем «Крейсерок» уже приблизился настолько, что можно было разглядеть простым глазом лица матросов, с напряженным вниманием следивших за всеми движениями вельбота.

— Сэр!.. Сэр!.. — начал кричать плачевным голосом Гарри, увидя командира, стоявшего рядом с рулевым. — Примите нас на шхуну!.. Помираем от голоду и усталости!

Услыхал ли Алексей Павлович жалобный вопль боцмана — неизвестно, но во всяком случае «Крейсерок», подойдя ближе, начал постепенно приводить к ветру и лег наконец в дрейф[65]. Через минуту на приблизившейся вельбот были брошены концы (веревки), за которые промышленники поспешили подтянуться к борту шхуны. Прошло еще немного времени, и хищники выкарабкались, хотя с большим трудом, на палубу «Крейсерка».

— Где остальные?! — чуть не крикнул Алексей Павлович сильно взволнованным голосом, как только все вышли из вельбота.

— Погибли, сэр... Все погибли!.. -— жалобно ответил Гарри, строя грустную гримасу.

Если бы бомба неожиданно разорвалась у ног Алексея Павловича, то она произвела бы меньшее на него впечатление, чем страшные слова боцмана. Едва услышав ужасную весть, он затрепетал, как подстреленная птица; лицо исказилось нервною судорогой, из глаз чуть не хлынули потоком неудержимые слезы. Алексей Павлович был ошеломлен ответом Гарри настолько, что едва не свалился с ног. Мысли у него путались. Он не находил слов для дальнейших расспросов и только повторял сдавленным голосом:

— Погибли... Погибли... Боже мой!.. Это ужасно!.. Погибли...

— Как погибли?! — с ужасом вскрикнул, в свою очередь, приблизившийся Михаил Дмитриевич, услыхав последние слова командира.

Страшная весть мгновенно разлеталась по всему судну и ввергла всех в неподдельное отчаяние. Все внутренне содрогались по поводу непонятной, неожиданной гибели товарищей, которых только накануне видели здоровыми и веселыми, лелеявшими сладкие надежды на скорое возвращение во Владивосток. Какая ужасная ирония судьбы!.. Хотелось бы не верить страшной катастрофе; хотелось бы всем надеяться, что не могло случиться то, о чем даже мучительно подумать... Но... факт был налицо, во всей своей ужасающей, угнетающей душу действительности.

— Где... где это случилось?.. Когда? — с трудом выговорил наконец Алексей Павлович, едва сдерживая невыносимую боль своего сердца.

— Ночью выскочили на камни, сэр... У мыса Терпения, сэр, — стал раболепно рассказывать Гарри. — Как мы туда попали, трудно сказать... Шхуну разбило. Я с товарищами сели на один вельбот, а остальные — на другой... Мы с трудом, сэр, выгребли из бурунов, а другой вельбот перевернуло, и все погибли... На наших глазах, сэр, погибли, и мы никак не могли помочь... Не правда ли? — обратился боцман к товарищам, угрюмо топтавшимся на палубе.

Те молча кивнули головами.

— Шхуна же где?.. Я не видел ее, когда проходил заливом Терпения, — прошептал командир, недоумевая и в то же время мало доверяя словам Гарри. Ему казалось, что тот чего-то недоговаривает.

— Шхуну, сэр, разбило вдребезги, — поспешил ответить боцман тем же подобострастным тоном. — На наших глазах, сэр, разбило... Не правда ли? — обратился он опять к товарищам.

Те так же угрюмо кивнули головами, хотя эти кивки вышли у них более естественными, чем первые, потому что промышленники действительно видели издали, как рассыпалась в бурунах злополучная «Роза».

— Мы должны идти в залив Терпения, — проговорил более твердым голосом командир, как бы советуясь со своим помощником. — Я должен убедиться в полной справедливости слов этого молодца, не возбуждающего во мне доверия... Я не уйду из Охотского моря раньше, — добавил Алексей Павлович решительно, — пока окончательно не выясню, не спасся ли кто-либо?.. Может быть кто-нибудь бедствует на безлюдном берегу, и мы не вправе оставить несчастных умирать с голоду и стужи...

— Конечно, конечно, — повторял Михаил Дмитриевич несколько раз, вполне согласный со жгучим желанием командира идти немедленно на помощь страдающим, может быть, товарищам. Таким же самоотверженным желанием была охвачена вся команда «Крейсерка», который, быстро поставив все паруса, полетел с попутным ветром обратно в залив Терпения.

— Накормить их и запереть в трюм вместе с остальными, — приказал Алексей Павлович своему помощнику, указывая на Гарри с товарищами. — Выпускать же на палубу, в помощь нашей команде, не более как по два человека, по очереди.

— Знаете, нам надо быть очень осторожными с этими негодяями, — продолжал командир в более мягком тоне, как бы оправдывая свое суровое приказание. — Нас ведь меньше их, и они легко могут решиться на какое-нибудь отчаянное дело... Я жду от них решительно всего, включительно до разбоя... Итак, Михаил Дмитриевич, прикажите стеречь хищников как можно внимательнее. Распорядитесь, чтобы у трюма постоянно находились двое часовых с револьверами.

— Есть! — коротко ответил мичман и поспешил исполнить приказание командира...

X

Уже начало темнеть, когда Корсунцева прибило к песчаному берегу. Донельзя измученный продолжительною борьбой с бурунами, потрясенный физически и душевно, он с большим трудом отполз от бушевавшего моря и повалился на сырую траву в полном беспамятстве. Сколько времени пролежал Корсунцев в таком положении—трудно сказать, но когда он пришел в себя от пронизывающего, страшно холодного ветра, была уже ночь, темная настолько, что в нескольких шагах с трудом можно было разглядеть отдельные предметы. Корсунцева трясла лихорадка; зуб не попадал на зуб... Он поднялся и побрел берегом к мысу Терпения, рассчитывая найти там примеченную ранее, заброшенную гилякскую юрту, в которой надеялся отдохнуть и согреться. Кроме того, ему хорошо было известно, что за мысом Терпения, на морском берегу, находится орочонское селение Сиська, но сколько было верст до этого селения — Корсунцев не знал. Дойдет ли он до него? Об этом он даже не думал, машинально двигаясь по прибрежью. Его босые, окровавленные ноги вязли в морском песке почти по щиколотку. Пронизывающий ветер рвал с него мокрые рубища, прикрывавшие тело только наполовину. Голодный, истомленный жаждой, страдалец подвигался вперед с нечеловеческим трудом. По берегу, в разных местах, попадались ему обломки разбитой шхуны и шлюпок, выброшенные бешеными бурунами. В одном месте он неожиданно наткнулся на труп без головы и рук, в американских длинных сапогах и с обрывками сукна на теле. По сапогам Корсунцев с ужасом признал в трупе своего командира, так трагически погибшего на его глазах. Он не мог вынести страшного вида измолотого среди камней человека и бросился бежать от трупа, охваченный паническим ужасом... Корсунцев бежал, спотыкаясь на каждом шагу, до тех пор, пока не свалился в бессилии на траву. Немного отдохнув, он пошел дальше, стараясь держаться самого моря... Вскоре он увидал какой- то огонь, мелькавший вдали, среди волн. Это был огонь шхуны «Крейсерок», возвращавшейся в залив Терпения; но Корсунцев и не подозревал этого. Он даже не мог себе представить изумительно-счастливую возможность возвращения «Крейсерка» для поисков погибших. Он предполагал, что огонь принадлежит какой-либо промысловой шхуне, и начал кричать, лелея себя призрачной надеждой, что его могут услышать на таком далеком расстоянии, при реве бурунов и свисте ветра. Корсунцев кричал до полной хрипоты голоса, кричал отчаянно, безумно, до окончательного изнеможения. Не докричавшись, он опустился на траву и просидел до рассвета, не сомкнув глаз и не шелохнувшись, точно окаменевший. За все это время Корсунцев ничего не чувствовал: ни пронизывающего, холодного ветра, ни мук от голода и жажды. Чувства его притупились. Он ни о чем не думал, ничего не соображал... Первые проблески рассвета оживили его. Он стал приглядываться, в надежде увидеть на море какое-либо судно, но спустившийся чрезвычайно густой туман не позволил ему рассмотреть предметы далее нескольких саженей. Он встал и машинально пошел дальше, упорно преследуя цель — пробраться за мыс Терпения, к ороченскому селению Сиська, находясь при этом в полном неведении относительно громадного расстояния, которое предстояло ему пройти. Окруженный туманом, под холодным осенним дождем, Корсунцев прошел берегом около часу, с трудом вытаскивая ноги из вязкого грунта. Далее нельзя было идти близ моря, так как побережье состояло из высоких, скользких утесов, смело подставлявших свою истрескавшуюся грудь шумной прибойной волне. У подошвы этих утесов море клокотало и грозно бурлило. Водяные громады обрушивались на берег с грохотом и ревом, то вскидываясь на огромную высоту, точно желая смыть с вершин скал беспечно сидящих морских птиц, то отпрядывая назад для нового отчаянного приступа на отвесное побережье... Корсунцеву пришлось отдалиться от берега и углубиться в приземистый, довольно густой лес, состоявший из ели, березы, лиственницы и мелкого кедровника, росшего в виде кустарника. В лесу он неожиданно наткнулся на массу всевозможных ягод: морошка, клюква, брусника, голубица и черника росли всюду в таком необычайном изобилии, что придавали во многих местах почве свой характерный оттенок. Голодный Корсунцев набросился на ягоды с нечеловеческой жадностью; он пожирал их горстями, постоянно поперхиваясь и давясь. В лесу же он отыскал несколько родников, позволивших ему утолить нестерпимую жажду. Насытившись ягодами, Корсунцев бодро зашагал дальше, изредка присаживаясь для кратковременного отдыха К вечеру он добрел до мыса Терпения, где отыскал необитаемую юрту, в которой и переночевал сравнительно покойно... С рассветом Корсунцев пошел дальше, придерживаясь всё берега и заходя в ближайший лес только для того, чтобы наесться ягодами и немного отдохнуть. Таким образом он прошел еще двое суток, подвергаясь ночью и по утрами сильной стуже. Один утренник был особенно холодный. Вода в родниках покрылась за ночь ледяной корой. Корсунцев при этом отморозил себе пальцы на обеих ногах до такой степени, что никак не мог оттереть их. С отмороженными ногами он продолжал свой тернистый путь с большим трудом, лелея себя надеждой добраться, рано или поздно, до селения Сиська. Страдалец едва двигался, испытывая невыразимую боль в ступнях, страшно опухших и избитых. К вечеру третьих суток он стал чувствовать такое полное изнеможение, что был вынужден прилечь на траву, несмотря на наступавшую стужу. Он сознавал, что это отдохновение будет преддверием к смерти, но не в силах был противиться искушению отдаться сладостному сну в такое опасное время дня. Обыкновенно он шел ранее ночью, спасаясь от замерзания усиленными движениями, и спал несколько часов днем, когда солнечные лучи поднимали температуру воздуха выше нуля. Теперь же, не имея сил идти дальше, он лег как раз перед заходом солнца, покорно отдавшись воле Божией. Трехсуточная непрерывная борьба со смертью довела наконец Корсунцева до такого неотразимого угнетения, как душевного, так и физического, что он начал молить Бога о скорейшем прекращении своей страдальческой жизни. Он жаждал смерти как избавления от страшных мучений, все усиливавшихся с каждой минутой и с каждым шагом вперед. Ему вдруг опротивела подобная жизнь. Он желал полного успокоения, как ни страшно оно было на чужбине, вдали от семьи, которая и не узнает, где погиб ее несчастный кормилец.

«Измучился... Нет больше сил... — мрачно думал Корсунцев, лежа на траве. — Умру как собака... Хищные птицы расклюют мое тело, по косточкам разнесут... Что ж!.. Божья на то воля!..»

Корсунцев лежал в таком состоянии около часа. Солнце уже стало скрываться за ближайшим лесом. Стужа усиливалась. Мокрые рубища страдальца начали постепенно промерзать. Сам он чувствовал, как прежде защипало все тело, точно кто-то накалывал его многочисленными иголками, и как постепенно затем оно начало разгораться... Болезненное ощущение сменилось приятным и даже сладостным.

Корсунцев начал замерзать, сохраняя еще память и как бы осязая медленное приближение неотвратимой смерти... В этот критический момент до слуха страдальца долетели какие-то неопределенные, странные звуки: не то плеск волны, не то мерные удары весел... Ближе и ближе... Вот как будто заскрипел песок... Раздались чьи-то голоса... Корсунцев разом встрепенулся, хотел было подняться, но уже не мог, словно его привязали к земле, наложив, кроме того, на руки и ноги десятипудовые гири. Тогда он вскрикнул, вскрикнул отчаянно, мучительно... На этот крик подбежали к нему какие-то неизвестные люди и начали теребить его с таким неистовством, что Корсунцев закричал от боли, вдруг разлившейся волной по всему телу. Люди, не обращая внимания, продолжали мять Корсунцева с прежней энергией и настойчивостью, обдавая страдальца отвратительным запахом перегнившего нерпичьего жира. Постепенно Корсунцев начал соображать... Внимательно приглядевшись, он увидел над собой двух орочен, добродушно скаливших свои грязные зубы.

— Эге, батька, замерз есть, — прохрипел один из дикарей коверканным русским языком, увидя, что Корсунцев окончательно пришел в себя. — Худо есть». А теперь карашо есть... Нет помирай!»

— Мало-мало вставай есть, — продолжал говорить тот же дикарь, приподымая с товарищем Корсунцева за плечи. — Мало-мало ходи есть... Это карашо... Спать нет карашо...

— Спасибо, братцы... Спасибо! От смерти спасли! — прошептал страдалец, с трудом поднимаясь, при помощи орочон, на ноги.

— Табака есть? — задал вдруг неожиданный вопрос тот же дикарь, по-видимому один только умевший говорить по-русски.

— Нет, братцы, табаку, — с сожалением ответил Корсунцев, искренно досадуя, что ничем не может отблагодарить добродушного орочона.

— Ну, не надо табака, — добродушно засмеялся дикарь. — Иди жрать!»

Оба орочона ухватили Корсунцева за руки и потащили к своей лодке, вытащенной на прибрежный песок.

— Моя звать Отай, товарищ — Уркан, — продолжал болтать орочон. — Сиська знай есть?.. Моя живет Сиська... Товарищ тоже Сиська... Наша охотник есть... Перна наф!.. Жри!.. — закончил Отай свою краткую биографию, торопливо порывшись в лодке и ткнув затем прямо в лицо Корсунцеву целой юколой.

Корсунцев жадно схватил вяленую рыбу и стал рвать ее зубами.

— Хи-хи-хи!.. Батька жрать хочу, шибко хочу!.. — весело затараторил опять Отай, добродушно поглядывая маленькими, подслеповатыми глазками на Корсунцева. — Батька голодный есть... Батька помирай есть... Теперь здоров есть, нет помирай... Уркан, тепло батька делай!..

Действительно, другой орочон успел развести большой костер, возле которого окончательно обогрелся несчастный крушенец, чудом спасенный от смерти добродушными дикарями-охотниками, случайно приставшими для ночлега именно к тому месту, где собирался умирать страдалец Орочоны не только накормили и обогрели Корсунцева, но далее снабдили его теплою одеждой, состоявшей из просторной меховой рубахи, таких же штанов, а также сапог, сшитых из выделанной нерпичьей кожи.

Корсунцева доставили в селение Сиська только на восьмой день, так как пять дней пришлось простоять на одном месте, по случаю поднявшейся сильной пурги. Из Сиськи страдальца отправили в Корсаковский пост, лежащий на берегу залива Анива. Это было крайне необходимо, потому что у Корсунцева начали отгнивать отмороженные пальцы ног и представлялась неотложная надобность их ампутировать. Операцию эту благополучно выполнил местный врач и тем окончательно спас жизнь крушенцу, столько испытавшему, так много вытерпевшему всевозможных страданий и лишений...

Из Корсаковского поста Корсунцев в скором времени был отправлен во Владивосток и затем уволен, с пенсией, в отставку, как не способный к дальнейшей службе... Пенсия дала ему возможность жить на родине без особенной нужды...

XI

Между тем шхуна «Крейсерок», возвратившись в залив Терпения уже поздно вечером, не могла стать там на якорь вследствие сильного волнения и была вынуждена держаться под парусами целую ночь. На другой день ветер стих, но в то же время все окружающее скрылось в таком непроницаемом тумане, что командир начал опасаться, как бы не выскочить в такую погоду на какой-нибудь неизвестный подводный камень, которыми усеяно все сахалинское прибрежье, и в особенности почти не исследованный залив Терпения. Этот день был особенно мучительный для Алексея Павловича. Он горел жгучим желанием выяснить участь товарищей, страстно стремился оказать несчастными крушенцам, если кто-либо жив, самоотверженную помощь; но в то же время не мог, в силу обстоятельств, шевельнуть в пользу их даже пальцем. «Крейсерок», застигнутый густым туманом в неизвестном пункте залива, должен был подвигаться вперед с большой осторожностью, постоянно бросая лот и идя под самыми малыми парусами. Он приближался гадательно к мысу Терпения, имея впереди себя спущенные на воду шлюпки, с которых делали, в свою очередь, тщательный и внимательный промер. Шлюпки шли всего в нескольких саженях, но тем не менее они были невидимы среди тумана. В виду этого приходилось идти вперед особенно осторожно, все время переговариваясь, чтобы не разлучиться, условленными звуковыми сигналами: на «Крейсерке» усиленно били рынду (звонили в колокол), а на шлюпках трубили в рожки. При таких предосторожностях «Крейсерок» подвинулся за целый день на самое короткое расстояние. С наступлением темноты пришлось лечь в дрейф и ждать на месте рассвета. Длинная, осенняя ночь тянулась необыкновенно долго и мучительно для всех. Никто из экипажа шхуны не смыкал глаз. Никто не в состоянии был уснуть при одной мысли, что, может быть, тут же, почти рядом, несчастные товарищи теряют в борьбе за свою угасающую жизнь последние силы и последнюю энергию. И нельзя им помочь! Нет физической возможности вырвать их из цепких когтей неумолимой смерти! Какая ужасная нравственная мука!. Алексей Павлович, вообще нервный и впечатлительный, особенно страдал и мучился. Он не сходил с палубы, не ел, не пил: всматривался в непроглядную тьму туманной ночи, чутко прислушивался, надеясь уловить в ночном воздухе чей-нибудь крик, зов или стон. Иногда ему казалось, что кто-то кричит; он начинал прислушиваться, но крик не повторялся в течение долгого времени. То ему чудилось, что кто-то стонет у самой шхуны; он стремительно бросался к борту, свешивался через него чуть ли не к самой поверхности воды, приглядывался, прислушивался, но, кроме ровного плеска воды, ничего не слышал. В такой страшной тревоге Алексей Павлович провел всю ночь. К утру его нельзя было узнать: так он сразу осунулся, постарел и побледнел. Глубоко ввалившиеся глаза блестели лихорадочным огнем. Между насупленными бровями появилось несколько резких морщин — результат тяжкого ночного раздумья о злосчастной участи товарищей...

Рассвет не принес ничего отрадного. Туман не рассеялся, и в то же время погода стихла до безусловного штиля. Море почти успокоилось. Шхуна беспомощно колыхалась на отлогой зыби, маслянистая поверхность которой напоминала громадные, изящно изогнутые зеркала без малейшего пятнышка или морщинки. Поставленные паруса бессильно хлопали при каждом размахе шхуны, недвижно стоявшей среди безграничных пластов непроницаемого тумана. Алексей Павлович несколько раз пытался отыскать берег на шлюпке, но эти попытки оказывались безрезультатными, хотя он удалялся от «Крейсерка» на такое расстояние, что едва слышал звуки сигнального колокола. Выйти же из сферы этих звуков было опасно, потому что шлюпка могла при этом бесследно затеряться в море и погибнуть...

Наступила вторая ночь, столь же мучительная и бессонная, но зато принесшая с собой кое-какую надежду на улучшение погоды. Штиль сменился слабым ветерком, подувшим от северо-востока. Туман начал постепенно расходиться, но в то же время температура воздуха упала ниже нуля на два градуса. Предвиделся мороз, столь обыкновенный в октябре месяце в южной части Охотского моря. Мало того, надо было ожидать снежной непогоды; но как скоро она наступит — трудно было отгадать. Во всяком случае «Крейсерку» нельзя было мешкать в негостеприимных водах, угрожающих осенью смертельной опасностью. Алексей Павлович вполне сознавал это, но в то же время желал убедиться, что помощь его действительно не нужна потерпевшим крушение, как продолжал утверждать Гарри. Алексей Павлович несколько раз призывал к себе хитрого боцмана погибшей шхуны «Роза», расспрашивал его о мельчайших подробностях крушения, стараясь выяснить все обстоятельства гибели Андрея Павловича и команды. Гарри при всех расспросах стоял на одном:

— Я с товарищами, сэр, сел на один вельбот, а русский экипаж «Розы» на другой... Мы с большим трудом, сэр, выгребли из бурунов, а другой вельбот перевернуло, и все погибли... На наших глазах, сэр, погибли...

И боцман, утверждая последнее, вновь приводил в свидетели катастрофы всех своих товарищей, которые упорно продолжали поддакивать Гарри. Таким образом, Алексей Павлович не мог разузнать больше того, что уже знал в первый момент принятия американцев на «Крейсерок». Мало того, боцман погибшей «Розы» успел спутать его относительно пункта, где разбилась шхуна. Гарри довольно ловко рассказал все обстоятельства злосчастного крушения по восточную сторону мыса Терпения, а не по западную, где в действительности катастрофа случилась. К этому наглому обману вынуждали хищника весьма тонкие соображения. Гарри опасался, как бы не были найдены трупы матросов со следами зверской расправы американцев.

Подобное обстоятельство могло, конечно, послужить разгадкой подозрительного для Алексея Павловича спасения всех промышленников и гибели всех русских, разгадкой, весьма опасной прежде всего для Гарри, как коновода всего гнусного дела...

Таким образом, основываясь на ложном показании всех сговорившихся хищников, Алексей Павлович, как только туман рассеялся к утру следующего дня, направил «Крейсерок» к фиктивному пункту крушения «Розы». Шхуна подошла к указанному Гарри месту возможно ближе и стала на якорь. Алексей Павлович, сев на вельбот, отправился на розыски лично. Самый тщательный осмотр побережья на расстоянии нескольких верст не дал никаких результатов. Ничего не было найдено. Явилось предположение, и притом очень возможное, что трупы погибших, а также обломки шхуны «Розы» унесены течением в открытое море.

С сокрушенным сердцем и разбитыми надеждами возвратился Алексей Павлович на «Крейсерок». Это было уже поздно вечером, перед самым заходом солнца. Не медля ни минуты, он отдал приказание сниматься с якоря для следования во Владивосток. Он торопился теперь уйти от мрачного мыса Терпения, возле которого нашли преждевременную могилу столько самоотверженных людей.

«Крейсерок» снялся с якоря в момент солнечного заката и, поставив все паруса, быстро понесся с попутным ветром к Лаперузову проливу. Ночь прошла спокойно, но с рассветом северо-восточный ветер значительно засвежел, при падении температуры воздуха на пять градусов ниже нуля. Небо заволокло белесоватыми тучами. Весь горизонт покрылся какой-то желтовато-серой мглой. Море взволновалось. Волны вздымались подобно громадным горам и играли шхуной как мячиком. Шхуна, то подбрасываемая к небесам, то стремительно падающая в зияющие водяные пропасти, содрогалась во всех своих сочленениях, стонала и скрипела. Свинцовые тучи зловеще скучивались по всему небосклону и вдруг, словно прорвавшись, затмили воздух и море необъятными массами сухого снега... Поднялась страшная метель в открытом море. Ветер достиг степени шторма и со стоном понесся по морю, срывая с водяных громад их пенистые вершины. В воздухе загудело, засвистело и заревело. Море, казалось, мгновенно ожило и яростно затрепетало в какой-то ужасающей агонии. Могучий вихрь нес перед собой тучи снега и со сгоном разметывал их по всему необъятному простору моря. Казалось, легионы злых демонов безумно закружились во мраке и с дикими завываниями терзали друг друга в жестокой междоусобной борьбе. Все окружающее затмилось непроницаемой, непроглядной мглой. Небо почернело и опустилось низко-низко, словно собираясь придавить своей громадой разбушевавшееся море. Ветер, точно стесненный в своих яростных порывах, налетал с бешеным ревом, взрывая и вспенивая морскую поверхность. То вопли отчаяния, то угроза, то ропот слышались в его диких завываньях.

«Простору, дайте мне простору!» — молил, казалось, он, стараясь сокрушить перед собой нее живое.

Шхуна шла под всеми парусами, стараясь уйти от набегавших сзади водяных громад. Засыпанная снегом, с глыбой льда на носу, образовавшейся от всплесков волн и мороза, она бежала вперед почти со сказочной быстротой, перебрасываясь с борта на борт. Алексей Павлович был на палубе и зорко следил: вынесут ли мачты и паруса подобную бешеную скачку по вспененным волнам. Он с гордостью глядел на свое легкое судно, свободно побеждавшее разъяренное море. Вихрь за вихрем налетали на шхуну и сильно кренили ее, желая перевернуть, но шхуна, временно поддавшись яростному давлению ветра, через минуту выпрямлялась и гордо бежала дальше, с вала на вал, из одной пропасти в другую. Ветер, раздосадованный своим бессилием сокрушить небольшое суденышко, заметно свирепел и вдруг разразился таким жестоким порывом, что шхуна легла почти совсем набок. Раздался звук, похожий на пушечный выстрел: это вырвало передний парус... Мгновенно разодранный в клочья, парус унесло вместе с тучами снега. В тот же момент, словно прорвавши плотину, хлынул в шхуну громадный вал и положил ее еще больше набок. Наступила критическая минута... Но Алексей Павлович не дремал...

— Придерживайся!.. — протяжно раздался его голос, полный железной воли и самоуверенности.

Этот голос, как песнь торжествующей победы над волнами, разбежался, казалось, по трепетавшим снастям накренившейся шхуны и замер где-то вдали, среди стона и рева бушующей непогоды.

«Крейсерок», послушный сильной воле командира, привел против ветра и волны, выпрямился и стал, встречать порывы шторма обледенелой грудью. Теперь он уже шел под глухо зарифленными парусами, стараясь отдалиться от опасных берегов Сахалина Метель продолжалась, но стужа значительно ослабла. Термометр стал, подниматься...

XII

В течение трех суток «Крейсерок» вел непрестанную борьбу с рассвирепевшей стихией и вышел наконец из этой борьбы победителем. Через трое суток погода стихла, метель прекратилась. На прояснившем небосклоне опять засверкало яркое солнце, полное радости и жизни. Жестокий попутный шторм перешел в ровный юго-восточный ветер, теплый и ласкающий. Под дуновением этого животворного ветра шхуна быстро сбросила с себя ледяную броню и, таким образом, счастливо избегла страшной опасности обмерзнуть в открытом море. Между тем эта опасность висела над «Крейсерком» в течение трех суток, словно дамоклов меч, держа настороже день и ночь всю судовую команду. Матросы без устали очищали палубу и борта от глыб льда, постоянно накоплявшихся при каждом всплеске волн, сбивали ледяную броню с парусов и снастей, освобождали форштевень шхуны от опасной тяжести, отнимавшей у судна необходимую плавучесть. Благодаря слабому, сравнительно, морозу, не превышавшему пяти градусов, работу эту могли выполнять вполне успешно, при энергичном содействии американцев, которых выпускали из трюма, в помощь матросам, небольшими партиями, во избежание каких-либо насилий с их стороны. Подозрительный Алексей Павлович следил за хищниками особенно внимательно, справедливо не доверяя этим отчаянным головам, способным, по его мнению, на всевозможные преступления. В течение трех суток он почти не смыкал глаз, опасаясь оставить шхуну в такое критическое время без личного управления. Командир сознавал, что жизнь порученных ему людей висит на волоске, и он прилагал все усилия к тому, чтобы оградить эту жизнь от опасных случайностей, вполне возможных при самом незначительном недосмотре. Алексей Павлович бодрствовал, ревниво и отвалено охраняя свое судно от стихийных сил, метавших по необъятному простору моря разрушение и смерть. Он с необычайной энергией вел привычную борьбу с рассвирепевшей непогодой, преодолевая разумом бессмысленный хаос безумствовавшей природы и сокрушая железной волей бешеные напоры зловещих волн. И он вышел победителем из этой грандиозной, неравной борьбы; но победа не радовала его... Он сознавал, что могучая природа дала ему только первое предостережение, что впереди, в течение продолжительного осеннего плавания по бурным морям, надо предвидеть еще большие ужасы и более грозные опасности. Удастся ли избегнуть их? Этот жгучий, немой вопрос наполнял мужественное сердце Алексея Павловича каким-то неотразимым трепетом, смешанным с угнетавшим душу сомнением относительно вполне благополучного плавания. Было ли это опять предчувствием близкого несчастья — он не мог дать себе в этом отчета. Между тем он твердо верил в предчувствие, тем более, что одно, очень недавнее, оправдалось ужаснейшим образом...

Алексей Павлович хорошо знал, что благоприятное время плавания по Японскому морю уже миновало, и потому прилагал все свои знания и усилия к тому, чтобы добраться до Владивостока возможно скорей. Войдя через Лаперузов пролив, шхуна только на несколько часов зашла на маяк Крильон, с целью пополнить истощившийся запас дров и пресной воды, и затем смело вступила, с восходом солнца, в бурные воды Японского моря. Последнее встретило «Крейсерок» необычайно приветливо. Ничто не предвещало каких-либо особенных передряг. Барометр при совершенно ясном небе стоял достаточно высоко. Море было величественно-спокойно. Дул легкий, умеренный по теплоте, юго-восточный ветер. Шхуна шла окруженная берегами: справа и немного сзади тянулась вдаль мрачная громада каторжного Сахалина; далеко впереди едва виднелся высокий, обрывистый мыс Дизапойнтмент — вечный и несокрушимый страж Азиатского материка, на рубеже Японского моря с Татарским проливом, со снеговой пышной шапкой на гигантской голове; слева вздымались из волн неприветливые, гористые берега японского острова Матцмая, уже засыпанные сплошной пеленой снега девственной чистоты и сверкавшего на ярком солнце миллиардами разноцветных огней: казалось, рука волшебника щедро осыпала всю видимую местность драгоценными камнями изумительной игры и чистоты.

Около полудня совершенно заштилело. Паруса повисли и стали бессильно хлопать о мачты и снасти при каждом движении шхуны на зеркально гладкой зыби. На поверхности моря появился кит, но чего-то словно испугавшись, быстро скрылся в морской пучине, с шумом выбросив из ноздрей громадные фонтаны воды, рассыпавшейся в недвижном воздухе на миллионы блестящих брызг. Там и здесь на минуту показывались из воды круглые, усатые головы сивучей, подозрительно оглядывавших безграничный морской простор. В прозрачном воздухе заволновались откуда-то налетевшие чайки, высматривавшие в море лакомую добычу. В их нерешительном полете замечалось какое-то инстинктивное недоверие к неожиданно наступившей тишине. Они держались высоко над морской гладью, словно подозревая, что эта коварная гладь таит в себе смерть и разрушение. Вдруг чайки видимо встревожились, почуя какую-то близкую опасность, и понеслись к ближайшему берегу, оглашая воздух жалобными криками, схожими с детским плачем... Далеко на горизонте, от северо-запада, начала медленно подниматься темная тучка. Барометр разом упал. Подозрительная туча не ускользнула и от опытного, юркого глаза командира «Крейсерка», бывшего в это время на палубе.

— Свистать всех наверх, брать рифы, — раздался его спокойный, твердый голос.

Команда, отдыхавшая после сытого обеда, не замедлила выбежать на палубу, чтобы исполнить энергичное приказание командира. Не более как через пять минут шхуна уже колыхалась на зыби под глухо зарифленными, штормовыми парусами.

Между тем туча все росла и росла, грозно надвигаясь на лазоревое небо, гигантской, страшной тяжелой завесой. Ясный день быстро превращался в зловещий полусумрак. Кругом разливалась какая-то подавляющая, удушливая тишина. Но вот вдали послышался ужасающий рев, мгновенно разразившийся и приближавшийся с демонской быстротой. Море, перед этим гладкое как зеркало, моментально покрылось сплошной пенистой пеленой, забурлило и застонало. Страшный вихрь разметывал по воздуху пену, вздымал воду подобно горам, бешено срывал их вершины и нес к шхуне тучи брызг. Еще мгновение, и «Крейсерок» лег под напором вихря совсем на бок, готовый ежесекундно опрокинуться. Температура воздуха быстро понижалась. Показались первые градины, сперва мелкие и редкие, но затем они становились все крупнее и крупнее, многочисленнее и многочисленнее... Вскоре град начал падать почти сплошной массой с поразительной трескотней.

Через несколько минут туча пронеслась и исчезла за горизонтом столь же быстро, как и появилась; но студеный вихрь продолжал усиливаться. Море кипело как в котле. Огромные валы вздымались, подобно горам, и яростно обрушивались на небольшое судно, которое содрогалось во всех своих сочленениях, стонало, скрипело, подкидываемое к небесам и низвергаемое вниз, словно перышко. Мачты трещали и гнулись как трости. Снасти трепетали и гудели, точно натянутые струны под могучими ударами вдохновившегося виртуоза. Шхуна должна была «опять привести», то есть встать носом по возможности против вихря и валов. В момент этого смелого маневра громадная волна, в несколько сажен вышины, с грохотом перевалила через шхуну, сбивая с ног людей, ухватившихся за снасти, мачты и борта, и смывая в море все, что не было прихвачено надежными найтовами (веревками). Грозный вал оставил на всем свой след в виде тонкой льдистой коры, мгновенно образовавшейся под могучим действием морозного вихря. Температура воздуха между тем продолжала все понижаться. К заходу солнца термометр показывал уже - 10° R. Это ужасающее падение температуры не обещало ничего отрадного. При каждом всплеске волны борта и нос шхуны быстро обмерзали. Брызги, попадавшие на мачты, паруса, блоки и снасти, покрывали их ледяным наростом, постепенно утолщавшимся. Такой же ужасающий нарост стал появляться на палубе, люках и рубке, словно мороз спешил сдавить судно своими мертвящими объятиями. В течение самого непродолжительного времени на баке образовалась целая ледяная гора; тоненькие, в палец толщиной, снасти утолщились настолько, что их едва молено было обхватить обеими ладонями; обмерзший рангоут с трудом сдерживал обледенелые паруса, трещавшие под демонским напором грозного шторма... Командир, не теряя присутствия духа, отдал энергичное приказание скалывать со шхуны образовывающийся лед, очищать от него рангоут, снасти, блоки и паруса, с целью освободить судно от излишней, непомерной тяжести. Матросы приступили к тяжелой, адской работе со свойственной ревностью, не обращая внимания на нестерпимо холодный ветер. Обдаваемые брызгами, моментально на них замерзавшими, матросы работали без устали, с отчаянием оспаривая у мороза свое судно, а вместе с ним и свою жизнь. Американские хищники, выпущенные из трюма, где предстояло им замерзнуть, энергично скалывали лед наряду со своими врагами, хорошо сознавая критическое положение шхуны и предав временному забвению, под неотразимым впечатлением рассвирепевших стихий, свои распри, ненависть, злобу и разбойничьи инстинкты. Опасность смирила их и образумила. Они поняли, что жизнь может быть спасена только при общих, единодушных усилиях, а малейшая оплошность грозит всем неминуемой гибелью...

Работа согревала людей, но, обдаваемые яростно налетавшими волнами, они начинали постепенно также обмерзать, хотя первое время и не замечая этого. Никто не решался спуститься вниз, в каюты, чтобы укрыться хотя от ветра.

Каждый сознавал, что ничтожнейшее замедление в работе поставит судно в безвыходное положение. Кроме того, совершенно обледеневшие каюты производят неотразимое впечатление; вступить в них невыносимо страшно, особенно когда над головой идет непрестанная борьба за существование, борьба с проблеском кое-какой надежды... В каютах же царила одна лишь бездушная смерть...

Наступившая ночь ввергла всех в томительную неизвестность. Мороз усилился или по крайней мере так казалось изнеможенным людям, насквозь пронизываемым морозным вихрем. Обмерзание шхуны продолжалось, несмотря на нечеловеческую работу всего экипажа. Непроницаемая тьма осенней ночи делает опасность невыразимо страшной. Не видно ни зги. Лишь слышится глухой гул разбивающихся о борта волн, да адское гудение шторма среди обледенелых снастей. Люди изнемогают от холода, усталости и голода, но в то же время каждый проявляет редкий пример твердости духа и дисциплины, порядок и чувство безграничного самоотвержения большинства восторжествовали над трусостью и эгоистическим инстинктом самосохранения, которым едва не отдались некоторые хищники. Все беспрекословно и с полной готовностью исполняли энергичные приказания командира и его помощника, бестрепетно стоящих на более опасных местах обледенелой палубы и ежеминутно рисковавшим быть сброшенными в море волнами. Руководимые несокрушимой волей начальников, все работали без растлевающей суеты и губительного смятения. Каждый старался примерным исполнением своего долга превзойти товарищей...

Приближалась полночь. Буря не стихала, но как будто ожесточенная удивительным упорством слабых людей, ревела, словно сказочное чудовище, обдавая своим ледяным дыханием бедствующее судно, трепетавшее среди водяных громад, как в предсмертной, мучительной агонии. Люди с отчаянным мужеством продолжали оспаривать свою жизнь у рассвирепевшей стихии, но их силы падали с каждой минутой. Они начинали окончательно изнемогать от непрестанной, бесконечной борьбы и сизифовой работы. Море, в союзе с морозом, спешило нагромоздить всюду новые глыбы льду, взамен только что сброшенных людьми. Шхуна, несмотря на все усилия, продолжала обмерзать с ужасающей быстротой, особенно с внешней стороны, недоступной для людей в такую жестокую непогоду. Она заметно тяжелела и уже не всходила на вершины валов с прежней легкостью; чаще принимала на палубу их пенистые вершины, мгновенно превращавшиеся в целые глыбы льда. Изнеможенные страдальцы начинали сознавать в своих сердцах, что жизнь их в руках Всевышнего. Если Тот, Кому повинуются ветры и волны, не прострет над ними Своей всемогущей Десницы, то никакие человеческие усилия не будут в состоянии отвратить ужасную смерть...

Командир, лучше других понимая безнадежность положения, не переставал ободрять словами более робких и воодушевлять их для дальнейшей борьбы. Более сильные духом и телом продолжали еще повиноваться, но слабые без ропота склонились под неотразимыми ударами злосчастной судьбы и с тихой молитвой на устах начали готовиться к смерти на обледенелой палубе обледенелого судна. Страдания, претерпеваемые несчастными, были невыразимы. Обыкновенно при замерзании тело человека постепенно цепенеет, и умирающий бессознательно засыпает, переходя в вечность. Не то испытывали страдальцы. Хотя их оледенелые члены уже утратили способность чувствовать, моральная агония все еще продолжалась до последней предсмертной минуты.

С течением времени неотразимое изнеможение охватило остальных. Живые ищут защиты у мертвых, прикрываясь трупами от ветра и волн. Никто не слушал уже ослабевшего голоса командира, изнемогшего также под непосильным бременем физических и душевных страданий.

В беспорядочной куче, на обледенелой палубе, сплотились живые, умирающие в страшной агонии, и трупы уже погибших от мороза. Раздирающие душу стоны страдальцев смешивались с сатанинским ревом бури и вселяли ужас в бесстрашное сердце командира, который еще так недавно хладнокровно глядел в глаза смерти. Он начинал завидовать участи тех, которые успели обратиться в безжизненные трупы и не чувствовали более сверхъестественных мучений. Но желанная смерть — спасительница от нечеловеческих страданий — приближалась слишком медленными шагами и глумясь над людьми, осмелившимися вступить в неравный бой с грозной стихией. Тем не менее командир ждал беспощадную, жестокую смерть с христианским чувством покорности злосчастной судьбе, ждал, вперив воспаленный взор приблизительно в ту же точку темного горизонта, откуда должно вскоре подняться дневное светило. Рассвет, по-видимому, близок, и Алексею Павловичу хотелось взглянуть в последний раз на восходящее солнце и сказать «прощай» этому чудному миру, так много обещавшему и так мало давшему. Вот как будто начало светать; на востоке появилась узкая кроваво-красная кайма. Да, солнце приближается к горизонту. Наконец-то! Вдруг мелькнул во мраке луч бледного света. Неужели это уже солнечный луч!? Нет, не может быть!.. Бледный свет мелькнул совсем в стороне от кровавой каймы утренней зари. Вот прорезал тьму другой луч — красный и через минуту к нему присоединился яркий зеленый огонек Что это такое!? Не предсмертная ли галлюцинация?.. О, Боже! Это, кажется, паровое судно. Три огня, белый, красный и зеленый, которые обыкновенно носят ночью паровые суда, видны уже вполне отчетливо. Ближе и ближе.

Между тем ветер воет и ревет, пригибая к воде обледенелую шхуну, с трудом вздымавшуюся на водяные громады. Вихрь налетали за вихрем, один яростнее другого. Раздался сильный треск: могучий порыв вырвал всю середину грота (задний парус шхуны) и унес ее клочья в полумрак наступающего утра. Изнеможенный командир на мгновенье встрепенулся и отдал какое-то приказание; но слабый его голос совершенно затерялся среди оглушительного рева озверелой стихии. Да некому слушать. Командир, исполнив свой последний долг, смолк в свою очередь. Силы окончательно покинули его: он не мог даже взглянуть на неизвестное паровое судно, явственно вырисовавшееся на фоне посветлевшего неба. Ветер между тем поставил шхуну, лишенную паруса, поперек волнения. Водяные громады, обрадовавшись одержанной победе, понеслись с торжествующим стоном через шхуну, смывая своим могучим, стихийным напором мертвых и полуживых страдальцев. В морозном воздухе раздался ужасный вопль погибавших, и все затем смолкло. Лишь слышались вой бури да неумолчный хляст волн об обмерзшие борта беспомощной шхуны.

* * *

Английский пароход «Star», шедший из Хакодате в Нагасаки Японским морем, случайно подошел к «Крейсерку» в момент его окончательного крушения. Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть все перипетии последней агонии шхуны, затонувшей, под тяжестью льда, по самую верхнюю палубу. Шкипер «Star’a», бравый кэптэн Смит, движимый высоким чувством человеколюбия, поспешил приблизиться к «Крейсерку», в надежде спасти хоть кого-нибудь. Зорким глазом оглядел мистер Смит седую поверхность бушующего моря и вскоре приметил одного страдальца, крепко прильнувшего к обломку мачты. Но как спасти его, каким образом вырвать из цепких объятий рассвирепевшей стихии? Команде парохода, не спускавшей глаз с обломка, казалось это невозможным, но мистер Смит, бывалый, опытный моряк, думал совсем иное. Для него не существовало невозможного в деле спасения человека от смертельной опасности.

— На руле, не зевай! — зычно крикнул он рулевым. — Немного лево!.. Так держать!..

Обмерзший пароход тяжело поворотил и чрез несколько минут подошел вплотную к обломку мачты, за который продолжал держаться неизвестный человек с сильно всклокоченной, густой бородой, закрывавшей решительно все его лицо.

— Эвое!.. Джеймс! — крикнул бравый кэптэн Смит не менее бравому своему боцману. — Спустись-ка на конце (веревке) за борт и накинь петлю на того молодца. Получишь бутылку джину за успешную работу!..

— Слушаю, сэр, — хладнокровно пробормотал Джемс и тотчас же стал обвязываться крепким концом.

Спустя минуту он уже осторожно спускался по скользкому наружному борту парохода, имея в правой руке наготове широкую петлю от другого конца, который держали в руках полдюжины наиболее расторопных матросов, готовых выбирать конец по первому приказанию. Джемс очевидно страшно рисковал, но он не смущался, поощряемый надеждой честно заработать целую бутылку любимого напитка, ценимого им на вес золота. Несколько раз Джеймс погружался, при качке, в студеную воду; волны захлестывали его, но он не унывал, настойчиво пытаясь поддать петлей под свесившиеся ноги погибавшего. После долгих, почти сверхъестественных усилий бравому боцману удалось наконец выполнить заданную работу вполне успешно, и он крикнул на палубу:

— Выбирай живо!. Бутылка джину, сэр, за вами!.. Гип, гип, ура!..

Дюжина мускулистых рук дружно потянули конец. Неизвестный человек с лохматой бородой два раза стукнулся о борт и не более как через секунду оказался вне власти моря.

— Да это Гарри! — радостно крикнул вдруг Джеймс, разглядев спасенного и узнав в нем своего старого друга. — Вот живучая бестия!.. Глядите, вся рожа в крови, а дышит еще...

— Какой такой Гарри? — удивился кэптэн Смит.

— Боцман с американской шхуны «Роза», — почтительно доложил Джеймс, продолжая суетиться возле друга. — Я сейчас приведу его в чувство... Пожалуйте, сэр, скорей бутылку рому для товарища, и он, уверяю вас, вскочит, как встрепанный, несмотря на все вытерпенные им недавно передряги... А их было, судя по его искалеченной роже, немало!..

Джеймс оказался правым Гарри, щедро натертый ромом снаружи и внутри, пришел в себя весьма скоро и подробно рассказал товарищу о своих последних похождениях, а также о страшных перипетиях обмерзания «Крейсерка» и гибели всей команды. По приходе парохода «Star» в Нагасаки мистер Смит счел нелишним доложить о всем виденном и слышанном своему консулу.

XIII

Японец Уно-Техе, единственный сторож дома для прохожих, построенного на безлюдном берегу острова Матцмая, в Вакисякунаи, проснулся в одно бурное ноябрьское утро раньше обыкновенного: не мог он больше спать под адскую какофонию рассвирепевшей непогоды. Небольшой домик дрожал до основания от демонского грохота прибрежных бурунов и чудовищного рева ужасного шторма. Ветер гудел с каким-то сатанинским остервенением, злобно потрясая стены сторожки и словно силясь сорвать ее с места и унести в ближайшие горы. Уно-Техе, достаточно свыкшийся за много лет своей одиночной жизни на безлюдном берегу с грозными проявлениями сил могучей природы, не мог, однако, хладнокровно отнестись к тому необычайному хаосу, который господствовал в упомянутое утро в море и на берегу. Набросив на плечи теплый киримон[66] и повязав седую голову цветным платком, Уно-Техе вышел из сторожки, любопытствуя взглянуть, что творится вне ее. На дворе, однако, его встретила такая нестерпимая стужа, что он поспешил захлопнуть дверь и возвратиться в комнатку, не имея охоты замораживать свое старческое тело ради удовлетворения праздного любопытства.

— Да хранит всемогущий Будда несчастных путников, застигнутых в дороге такой непогодой! — прошептал Уно-Техе свою обычную фразу в бурные дни, торопливо раздувая в жаровне уголья, чтобы нагреть остуженную ворвавшимся вихрем сторожку.

— Подожду, когда солнце повыше взойдет и потеплее станет — тогда и погляжу, что там творится, — утешил себя любопытный старик, ставя на уголья небольшой бронзовый чайник с водой. Присев на корточки, он стал, от нечего делать, следить, как змеился в жаровне яркий огонек и как жадно лизал почерневшее дно чайника.

— Отлично... Скоро поспеет, — шептал Уно-Техе, изредка дотрагиваясь до чайника морщинистой ладонью. — Чаю напьюсь, потеплее оденусь, да и посмотрю, какова погода.

— Ревет-то как, — продолжал старик, разговаривая с самим собой, прислушиваясь к стону бури. — Да хранит всемогущий Будда несчастных путников, застигнутых в дороге такой непогодой!..

Но вот вода в чайнике забурлила, Уно-Техе привстал с корточек, добыл откуда-то небольшую фарфоровую чашку с крышечкой и мешочек зеленого чаю. Не торопясь, он всыпал щепотку в чашку, заварил его кипятком и накрыл чашку крышкой. Через минуту ароматный напиток был готов. С наслаждением выпив несколько чашек чаю, старик плотно запахнулся в свой киримон и вышел опять из сторожки. Солнце было довольно уже высоко. Поднявшись над снежными вершинами ближайших холмов, оно обдавало пенистое море снопами ярких лучей. Море бурлило и стонало. У прибрежья клокотали грозные буруны, взметывая к небу массы брызг и пены.

Уно-Техе, прикрыв ладонью глаза от солнечного блеска, прежде всего внимательно оглядел, по своей обязанности, извилистую, узкую дорогу, тянувшуюся в обе стороны по берегу: не видать ли где измученного путника, нуждающегося в отдыхе? Вполне успокоенный, что никто не нуждается в его помощи, старик перевел глаза на море. Ветер рвал с его головы повязанный по-бабьему платок и захватывал дыхание. Было нестерпимо холодно, несмотря на яркое солнце; но Уно-Техе, одолеваемый любопытством, продолжал всматриваться по горизонту, стараясь уловить зорким глазом какое-либо бедствующее от непогоды судно или рыбачью фуне (японскую лодку) отброшенную в море. Последнее словно кипело, будучи усеяно шумящими, пенистыми, серебристыми гребнями. Сильный вихрь срывал вершины волн и, превратив их в мелкие брызги, мчал к берегу в виде радужной пыли, застилавшей, будто туманом, ближайшие острова Рейсири и Рибунсири. Местами эта пыль превращалась, при более могучих порывах ветра, в смерчевые столбы, бешено кружившиеся в воздухе и затем рассеивавшиеся в водяной туман над поверхностью моря.

Долго приглядывался Уно-Техе, но взбаламученное море было пустынно, словно непогода смела с его поверхности малейший признак жизни. Старик уже решил оставить свой наблюдательный пост и скрыться от стужи в сторожке, как неожиданно его зоркий глаз приметил на горизонте какой-то черный, длинный предмет, тяжело колыхавшейся в волнах. Уно-Техе встрепенулся и стал всматриваться вдаль с возбужденным любопытством, стараясь выяснить себе, к какому классу морских животных принадлежит появившееся чудовище, медленно приближавшееся к берегу, как бы подчиняясь яростному напору волн. Старик переходил от догадки к догадке и наконец решил окончательно:

— Мертвый кит плывет...

Под впечатлением этого, по-видимому, наиболее подходящего определения Уно-Техе начал строить фантастические замки о том, как кита прибьет наконец к берегу и как он воспользуется его жиром, спермацетом, усом и даже мясом, если только животное не успело протухнуть.

Между тем неопределенный темный предмет продолжал приближаться, освещаемый полуденным солнцем. Начало как будто бы стихать: по крайней мере, вихрь не так часто скрывал горизонт и ближайшие острова характерной водяной мглой Уно-Техе, пользуясь временным утомлением бешеной стихии, мог следить за любопытным предметом, плывущим к берегу, вполне беспрепятственно. Всматриваясь пристальнее, он скоро разочаровался в недавних своих надеждах.

— Это не кит плывет, а разбитое судно, — прошептал старик, окончательно убедившись в своей ошибке.

Действительно, волны прибивали к берегу совершенно разбитый корпус небольшой двухмачтовой шхуны. Мачты, вывороченные из степса (основания), были повалены на правую сторону. На исковерканной палубе не было видно ни людей, ни шлюпок.

— Прими, всемогущий Будда, души погибших! — дрожащим голосом воскликнул Уно-Техе, потрясенный представившейся его глазам картиной разрушения и смерти.

Грустно воротился старик в свой домик и с душевным волнением пал ниц перед статуэтками божков, аккуратно расставленными на полочке в одном из углов комнаты.

— Прими, всемогущий Будда, души погибших, — продолжал шептать Уно-Техе.

* * *

К вечеру разбитая шхуна коснулась дна и остановилась в нескольких десятках саженей от берега... Спустя три дня прохожие принесли Уно-Техе флаг, найденный ими на прибрежье: флаг был белый с синим Андреевским крестом. Другие прохожие, пришедшие с северной оконечности Матцмая, сообщили сторожу, что в четырех милях от Вакисякунаи лежит на берегу вельбот с проломленными бортами, а еще далее — труп русского матроса... Такой же вельбот был вскоре замечен у маяка Сойя, на северной оконечности Матцмая... И больше ничего!..

* * *

Описанная нами драма на море закончилась лаконическим приказом по морскому ведомству: «Умершие исключаются из списков: лейтенанты NN и мичман N...» Подобные же приказы были отданы в тех командах, в которых числились погибшие страдальцы из нижних чинов...

Н.А. Кузнецов

ГИБЕЛЬ ШХУНЫ «КРЕЙСЕРОК»

Прошло уже более 120 лет с момента гибели в Охотском море шхуны «Крейсерок». Несмотря на то, что этот небольшой корабль с уменьшительно-ласкательным и, казалось бы, несерьезным названием имел водоизмещение всего 44 т и прослужил в составе Российского флота лишь три года, его служба и трагическая гибель навсегда вошли в историю Тихоокеанского флота.

В разное время гибели «Крейсерка» посвящались как научные и научно-популярные статьи[67], так и художественные произведения, одно из которых — документальная повесть А.Я. Максимова — перепечатана в настоящей книге[68]. Связано это с тем, что, во-первых, трагические обстоятельства гибели шхуны произвели большое впечатление на современников, а также с тем фактом, что «Крейсерок» был первым кораблем, специально предназначенным для охраны морских богатств России в Тихоокеанском регионе, то есть, по сути, предшественником современных кораблей погранслужбы. Нельзя не отметить и тот факт, что памятник «Крейсерку» во Владивостоке стал одним из первых памятников в Приморье. Задача нашего исследования — максимально подробно, с привлечением ранее неизвестных архивных документов, рассказать об истории этого корабля.

Появление в составе Российского флота «Крейсерка» напрямую связано с его «крестным отцом» — клипером «Крейсер» (в честь которого шхуна и получила свое название, положив начало традиции подобных уменьшительных наименований[69]). В 1884—1887 гг. клипер под командованием капитана 1-го ранга А.А. Остолопова совершал плавание на Тихом океане. Корабль нес сторожевую службу, а его офицеры также проводили гидрографические работы. 17 августа 1886 г. «Крейсер» задержал в Анадырском заливе американскую браконьерскую шхуну «Генриетта». Эти события подробно описаны в извлечениях из рапорта командира «Крейсера», опубликованных на страницах «Морского сборника».

«В 2 ч[аса] пополудни того же 17 августа, имея пары в двух котлах, снялся с яхоря и пошел в Берингов пролив к селению Нуупа на южной стороне мыса Восточного; в 4 1/2 часа, подходя к селению, увидел па горизонте к 8 парус, а потому, взяв курс на него, пошел полным ходом, а чтобы засветло успеть догнать и осмотреть судно, я развел пары, в 3-м котле; в 5 1/2 ч[асов], подняв по международному своду сигнал “закрепить паруса”, произвел холостой выстрел из 4-ф[унтового] орудия; шхуна подняла американский флаг; в исходе 6 ч[аса] повторил выстрел, после которого шхуна легла в дрейф; в 6 ч[асов] застопорил машину, отправил офицера для осмотра шхуны и судовых документов; в это время находились по истинным пеленгам: мыс Восточный на NO 25° и северная оконечность острова Ратманова на SO 81°; расстояние до ближайшего берега было 7 миль; по осмотре шхуны и документов ее особой, назначенной мной на этот предмет комиссией, выяснилось, что это двухмачтовая американская шхуна “Henrietta”, приписана к С[ан]-Франциско и принадлежит г[осподину] Sennet — та самая, о которой наш генеральный консул в С[ан]- Франциско телеграфировал генерал-губернатору, что она отправилась к нашим чукотским берегам для незаконной торговли с туземцами. Капитан шхуны, Dexter, уже 25 лет занимается этой торговлей и однажды его шхуна была также конфискована американским таможенным крейсером “Corwin”, что видно из отчета последнего, г[осподина] Hooper. Из вахтенного журнала шхуны “Henrietta” видно, что она с ранней весны занималась торговлей только у наших берегов; водки на шхуне не оказалось, но три большие порожние бочки видимо содержали водку; в числе товаров для продажи найдено два ружья, очень много патронов разных систем и калибров, а также порох; остальной же товар состоял из муки, разных инструментов и всяких мелочей, а потому комиссия, принимая во внимание вообще торговлю у наших берегов, без права на нее, а равно присутствие вещей, запрещенных к торговле с инородцами, руководясь инструкцией генерал-губернатора Приамурской области, постановила: шхуну “Henrietta” с имуществом конфисковать в пользу русского правительства, выдав дубликат протокола капитану Dexter. Протокол этот я утвердил и, подняв военный флаг и вымпел на шхуне, назначил на нее временно-командующим лейтенанта Попова, а в помощь ему — мичмана Ивановского и 9 человек нижних чинов; экипаж судна, состоявший, кроме капитана из 6 человек американских граждан и 6 человек чукчей, взятых шхуной с мыса Чаплина для промыслов моржей, я взял на клипер».

Интересно отметить, что, несмотря на четкое выполнение правительственных инструкций по борьбе с иностранными судами, занимавшимися незаконной торговлей и промыслами в отечественных тихоокеанских водах, капитан 1-го ранга Остолопов придерживался мнения, что свобода торговли иностранцев с местным населением (в том числе спиртными напитками) принесет пользу, прежде всего, последнему. В том же рапорте он писал: «Что же касается воспрещения подвоза чукчам спиртных напитков, то закон этот, хотя по существу и очень гуманный, ограждающий людей крайне неразвитых от эксплуатации их торговым людом, но мне кажется, что гуманность эта выдвинута теоретиками, незнакомыми с действительными потребностями северных дикарей-, им водка необходима, и, разумеется, более чем в Средней России, где она продается свободно; жители Ледовитого океана, живя вечно в сырости и холоде и имея пищу сырую и жирную, положительно нуждаются в водке для согревания себя и для пищеварения; этот народ, проживший века без руководства исправников и становых, имеет право не нуждаться в покровительстве гуманистов, он единственно желает пользоваться своим трудом по усмотрению; я полагаю, что поддерживать строго букву закона о спиртных напитках едва ли целесообразно, а ограничивать эту торговлю правом только для русских купцов, будет прямым несчастьем для жителей, так как известно, что русский торговый люд на окраинах Сибири состоит из самых низкопробных эксплуататоров, способных возбудить своими делами одну ненависть к русскому народу и ускорить вымирание туземцев, подобно тому, как уничтожено ими много народностей, когда-то обитавших в Сибири. Воспрещение же иностранцам всякой торговли у чукотских берегов — есть смертный приговор для туземцев: я видел склады товаров, приобретенных ими от американцев, и убедился, что существование туземцев находится в безусловной зависимости от их торговли с американцами; не одну водку, как думают некоторые, доставляют туземцам, и в их торговле водка не играет первой роли: им нужна мука, нужен гарпун, топор, пила, гвозди, напильник, нужен табак, сахар, чай, нужна веревка и кое-какие грубые материи; нужна иголка, нитка, ножницы, ножик, ружье, порох, котел, горшок и пр. и пр.; перечислить все трудно, и все это они получают только благодаря американским торговым шхунам; лишить чукчей этой торговли, значит лишить их средств к существованию; мы не можем дать им всего, что дают ежегодно более 40 торговых судов; у нас нет торговли, потому что даже в наших цивилизованных центрах она в руках иностранцев; не можем также мы заставить народ вернуться в потребностях жизни чуть ли не каменного периода и принудить его ружье Винчестера заменить луком или копьем, а топор — моржовым клыком. ...Как резюме всего вышесказанного, я позволю себе высказать убеждение, что самое справедливое и выгодное для чукотского народа есть необходимость не только прекратить преследование на дальнем севере торговых иностранных шхун, но даже официальным путем объявить полную свободу торговли для всех и каждого у этих берегов, отчего благосостояние чукчей много поднимется...» Если рассуждения о пользе водки для обитателей Крайнего Севера с позиций сегодняшнего дня выглядят, мягко говоря, наивно (учитывая то, что значительная часть населения в этом регионе попросту спилась), то мысли о возможности свободной торговли, высказанные А.А. Остолоповым, можно оценить, как весьма здравые. Тем не менее, выполняя свой долг, он арестовал шхуну, для которой началась новая, российская страница биографии.

После перехода «Генриетты» под русский флаг командир «Крейсера» приказал ей идти в залив Святого Лаврентия, а клипер пошел к группе островов Диомида. На следующий день, 18 августа, в 5 часов вечера клипер встретил шхуну, заштилевшую под мысом Нунягмо и, взяв ее на буксир, перешел в залив Святого Лаврентия, где встал на якорь севернее острова Литке. Вновь предоставим слово Остолопову. «Следующие сутки приводил в известность груз шхуны “Henrietta”, который оказался довольно ценным; одного китового уса было 3600 фунтов [1,6 т], на сумму более 10 тысяч долларов по ценам С[ан]-Франциско; затем лисьи и песцовые меха, моржовые клыки и пр.; сама шхуна совершенно новая, только в 1884 г. делала первое плавание; и с очень хорошими морскими качествами; стоимость ее в С[ан]-Франциско 7 тысяч долларов. Я не уничтожил эту шхуну, но решил отправить ее во Владивосток по следующим побуждениям: во-первых, самостоятельное плавание офицеров на этой шхуне на расстоянии более 3000 миль давало им отличную практику; кроме того, шхуна эта могла принести значительную пользу во Владивостоке, и именно в такой шхуне чувствовали недостаток в эскадре судов Тихого океана, которая не имеет возможности знакомить офицеров с нашими берегами и врезанными в них бухтами, а потому большинство бывавших в Тихом океане не видели своих берегов, исключая одного Владивостока; назначая же на эту шхуну офицеров и команду с разных судов отряда, можно без ущерба судовой службе в продолжение лета по крайней мере трем сменам доставить возможность ознакомиться с нашими берегами от Владивостока до Амура. Снабдив шхуну всем необходимым, 20 августа, в 2 1/2 часов пополудни, она снялась с якоря для следования в Петропавловск». К цитате из рапорта остается добавить, что «Генриетта» была двухмачтовой гафельной шхуной водоизмещением 44 т, длиной 18,5 и шириной 6 м.

2 сентября в Петропавловск пришел «Крейсер», а 6 сентября — «Генриетта». Остолопов отмечал, что она выдержала по пути несколько штормов и подтвердила свои хорошие морские качества.

В Петропавловске остался капитан шхуны. Газета «Daily Alta California» 10 октября 1886 г. (воскресенье) сообщила о том, что в Сан-Франциско пришел пароход американской компании «Гутчинсон, Кооль и К°» «Александр II». Среди его пассажиров находились капитан Декстер и второй помощник со шхуны «Генриетта». По их словам, «...судно было захвачено 28 августа [по новому стилю] русским военным кораблем “Крейсер” за торговлю в российских водах В результате обыска на корабле были обнаружены и конфискованы: 4 тысячи фунтов китового уса (1,814 т), 500 лисьих шкур и 1 тыс. фунтов (0,454 т) моржовой кости. “Генриетта” была отправлена на продажу во Владивосток». Через три дня на страницах той же газеты появилась заметка, в которой говорилось: «Что же касается недавнего захвата русскими шхуны “Генриетта”, то ее капитан Декстер заявил, что течение отнесло его судно в российские воды, а также заверил, что на борту не было никаких контрабандных товаров».

Между тем 14 сентября клипер «Крейсер», взяв на буксир шхуну, вышел в направлении на Владивосток, куда оба корабля пришли 25 сентября. Командиром «Крейсера» на основе изъятых вахтенных журналов шхуны была составлена карта плаваний «Генриетты» за последние два года. Как он справедливо отметил в своем рапорте, наличие подобных карт и анализ изъятой на браконьерских шхунах документации значительно облегчил бы дело борьбы с «хищническими» судами в дальневосточных водах.

Морское министерство решило использовать полученные материалы. 15 марта 1888 г. из Главного морского штаба в Главное гидрографическое управление были «направлены по принадлежности» следующие материалы: «Отчет о плавании клипера “Крейсер” у берегов Чукотской земли в 1886 году», карта плавания клипера «Крейсер» в период с 8 июля по 25 сентября 1886 г., таблица температур поверхности моря, а также ряд документов, захваченных на «Генриетте»: карта пути шхуны, английская карта Берингова моря, карта участка побережья, расположенного между мысами Фаддея и Гинтера. С «трофейных» бумаг Главный морской штаб попросил снять копии в десяти экземплярах. В том же 1888 г. на основе вышеописанных материалов было выпущено «Описание плавания в Берингово море, конфискованной клипером “Крейсером” американской коммерческой шхуны “Гехцлэтта” в 1884 и 1886 годах, с приложением карты ея плавания». Тираж небольшой книги составил 76 экземпляров. 14 июля 1888 г. Главное гидрографическое управление направило 15 экземпляров командиру Владивостокского порта «для отпуска на суда Сибирской флотилии, назначаемые для крейсерства в Берингово море». 3 марта 1889 г. эти экземпляры были получены во Владивостоке. В документах существуют упоминания о том, что для Сибирской флотилии предназначался 31 экземпляр, но известно лишь о получении 15. В 1893 г., уже спустя четыре года после трагической гибели «Крейсерка», было выпущено второе издание (тиражом 93 экземпляра). Причем о трагической гибели шхуны в переиздании упомянуто не было.

Уже на следующий год началась служба «Крейсерка» (такое название получила шхуна 14 мая 1887 г. в честь захватившего ее «Крейсера») под Андреевским флагом. В 1887 г. она участвовала в гидрографических работах в Амурском лимане под командованием лейтенанта А.К. Цвингмана. Результаты его наблюдений (в частности, метеорологический журнал) были использованы С.О. Макаровым в его работе «“Витязь” и Тихий океан».

Со следующего, 1888 года, начинается недолгая, но славная и трудная служба «Крейсерка» по охране острова Тюлений, расположенного недалеко от острова Сахалин в заливе Терпения. Необходимо сказать несколько слов о данном географическом пункте. В современной лоции он описан так: «Остров Тюлений высотой 18 м, находится в 8,2 мили к S от мыса Георгия. Поверхность острова плоская, берега обрывистые, красноватого, а местами — желтоватого цвета. Издали остров очень похож на мыс Терпения. ...На северо-западном берегу острова Тюлений имеется несколько построек. Пресной воды на острове нет. В юго-восточной части острова на песчаном пляже находится лежбище котиков. От южной оконечности острова Тюлений отходит надводная коса. Остров окаймлен обсыхающими и подводными камнями, отходящими от него на расстояние до 5 кабельтовых[70].

Зимой в районе острова Тюлений преобладают северо-западные и северные ветры, а летом — южные. С апреля по сентябрь часто наблюдаются туманы. С октября число дней с туманом уменьшается и уже в ноябре туманов почти не наблюдается. …вокруг острова Тюлений в 30-мильной зоне находится район обитания морских млекопитающих, в котором запрещается промысел рыбы, морских млекопитающих, других объектов водного промысла и всякая хозяйственная деятельность». Длина острова — 645 м, максимальная ширина вместе с пляжем — 112 м, средняя ширина на севере — 60 м. Общая площадь Тюленьего достигает 54 тыс. м^2, а площадь пляжей — 38 450 м^2. Основными обитателями острова являются морские котики.

А вот каким увидел остров современник описываемых событий А.Г. Бутаков — мичман корвета «Витязь», посетившего Тюлений во время кругосветного плавания в 1888 г. «Остров очень невелик; длина его всею 270 сажен[71] наибольшая ширина 60. Береговая полоса, саженей в 10—15 шириною, песчаная. Средняя возвышенная часть — сплошная скала, сверху плоская, ровная. Растительность острова более чем жалкая, дерева нет ни одного, только местами кусты и трава. Что поражает всякою, вступившею на почву неприветливого острова — это богатство животного мира на нем. Верх и уступы скал сплошь были покрыты птицами “ара” и чайками, при нашем приближении поднявшими страшный шум и крик. Они подпускали нас к себе совсем близко, так что палкой можно было свободно ударить их. Когда мы после ходили наверху острова, вся эта движущаяся и кричащая в один голос масса почтительно расступалась перед нами. Слетали только немногие, причем начинали кружиться вокруг острова, и из них образовались два живых кольца, двигавшихся одно в одну сторону, другое в другую.

Но еще более поражающее зрелище ожидало нас впереди. Осмотрев оставшиеся с прошлого года деревянные, частью полуразрушенные дома для караула, мы стали подыматься вверх; достигнув вершины и пройдя несколько шагов, мы очутились над обрывом с противоположной стороны острова, и здесь-то нашим взорам открылась картина, которую, раз увидев, не скоро забудешь. Представьте себе берег моря, песчаный, шириною, как мы уже сказали, в 10—15 сажен. Отделите часть берега длиною сажен в 80—100 сажен. Все это пространство было покрыто сплошь котиками. Их было тут примерно штук 7000. Все разом блеяли, кричали, шевелились и, несмотря на всю осторожность, с которою мы подходили к обрыву, увидев нас, с шумом бросились к морю. Заметив, однако, что мы не двигаемся и никакою враждебного намерения не имеем, они стали мало-помалу возвращаться, и мы могли производить над ними интересные наблюдения. Справа, в стороне, в воде близ берега сидели несколько гигантов сивучей. Целая толпа детенышей-котиков расположилась подальше от воды, напротив, самые крупные сидели ближе к ней. В самой воде копошилось если не столько же, то немногим менее, чем на берегу, котиков. Те, которые были подальше, плавая выпрыгивали из воды и, грациозно согнувшись, описывали в воздухе дугу. Эти прыжки мы отметили еще с корвета, приблизившись к острову, от которого котики отплывают на довольно большое расстояние... Пребывание на Тюленьем острове, несмотря на кратковременность свою, повторяем, не скоро забудется: слишком поражает вас это многотысячное стадо земноводных зверей...».

Именно котиковые лежбища и привлекали к этому клочку суши иностранных браконьеров, от которых необходимо было организовать защиту. Как писал в своем отчете лейтенант С.С. Россет, командовавший караулом на острове в 1887 г., «Тюлений остров, по своему уединенному положению, полному отсутствию на нем постоянных жителей, по сравнительной доступности своих берегов, ибо прибой на них — ничто для лиц, испытавших прибои Курильских островов — представляет все удобства для хищнического промысла морских котиков. Будучи уединенным, он расположен невдалеке от Курильской гряды — места летних промыслов и бобровой охоты. Вблизи его незаселенные берега о[стро]ва Сахалина представляют удобные прикрытия от осенних западных ветров. От Сахалина до Курильской гряды — открытая поверхность безопасного, хотя и сурового моря, где можно выдержать не одну пургу. Местность хорошо знакома промышленникам, бывавшим здесь в течение нескольких лет сряду. Все это заставляет предполагать, что для искоренения этого хищнического промысла необходимо несколько изменить систему охраны».

Россет отмечал, в своем отчете о том, что борьба с браконьерами может быть эффективной при наличии в распоряжении караула судна, способного противостоять «хищникам». «Необходимо, чтобы в распоряжении начальника охраны было бы судно, если не лучшее, то по крайней мере такое же, как приходящие к Тюленьему острову парусные шхуны. Поступая согласно с данными ей подробными инструкциями, такая крейсирующая шхуна одним появлением своим разгонит всех хищников. Она следом за ними обойдет все те укромные места, в которых скрываются теперь они, и, быть может, в одну кампанию отобьет у йокогамских предпринимателей охоту на легкую наживу. До появления же крейсера имена “Nemo”, “Diana” и “Rosa” из года в год будут появляться в японских газетах с известием о количестве добытых ими котиковых шкурок.

В настоящее время во Владивостоке находится шхуна “Генриетта”, которая, смею думать, в состоянии выполнить крейсерскую службу у Тюленьего острова, так как она и строилась специально для промысловой, то есть крейсерской службы. Кроме того, посылка в крейсерство к мысу Терпения шхуны Генриетта может послужить, кроме охраны промысла, и на пользу мореплавания.... Плавая у мыса Терпения, она, если и не даст точной карты, то будет в состоянии осмотреть и исследовать те уголки, которые по настоящее время известны лишь иностранцам».

Здравые и дельные предложения С.С. Россета были услышаны начальством, и уже в следующем, 1888-м, году он, став командиром шхуны «Крейсерок», отправился на ней к острову Тюлений. Увы, этот поход стал для него последним..

Перед уходом к острову Тюлений на шхуну было установлено одно 44-мм скорострельное орудие системы Энгстрема. 24 мая 1888 г. «Крейсерок» начал кампанию. 30 мая шхуна покинула Владивосток для следования на Тюлений остров. Но уже 10 июня из Лаперузова пролива корабль повернул во Владивосток, куда прибыл 15 июня. Причина такого поспешного возвращения была самая печальная — в море погиб лейтенант Россет.

В вахтенном журнале эта трагедия описана, как и положено, лаконично. «10 июня 1888 г., идя под парусами в Японском море с полудни случаи[72]. В 7-ом часу задул NО и быстро начал свежеть. Кегли в бейдевинд правым галсом. 8 ч. Определились по пеленгам о-ва Rebunsiri и начали лавировать к Ааперузову проливу. Кегли правым галсом в 4 милях левее средины о-ва Rebunsiri. Убрали кливер. Команде дали койки.

11 ч. 30 м. Командующий шхуной Лейтенант Россет, стоя на вахте с 6 часов до полночи, во время брания рифа у грота, был сброшен за борт гиком... Упавший за борт Кейтенант Россет утонул. Оставшийся следующий по старшинству Мичман Ергольский вступил в командование шхуной и возвратился во Владивосток».

Более подробно описана гибель С.С. Россета (очевидно, со слов мичмана А.Н. Ергольского) в статье, опубликованной в газете «Владивосток» (1888. № 25. С. 2) и озаглавленной «Несчастье в проливе Лаперуза». «15 июня около 2 часов дня вошла на Владивостокский рейд парусная шхуна “Крейсерок”. Многие удивились несвоевременному возвращению шхуны, т.к. она должна была по расписанию возвратиться осенью. Не прошло и 1/2 часа после отдачи якоря, как по городу разнесся слух, что командовавший шхуной лейтенант Россет погиб в проливе Лаперуза, поэтому и “Крейсерок” вернулся во Владивосток. Не хотелось верить такому слуху, но к крайнему сожалению слух подтвердился немедленным появлением приказа командира порта, назначившего по этому поводу следствие.

По наведенным нами справкам, обстоятельства этого несчастною случая оказались следующими: 10 июня в 8 часов вечера, определившись по пеленгам оконечности острова Rebunsiri, лежащего у входа в Лаперузов пролив, шхуна "Крейсерок" начала лавировать в проливе при ветре NО, задувшем после штиля в 6 часов вечера и достигшего к 8 часов силы 5 баллов. Первый галс был правый, в 4 милях левее западного берега Rebunsiri, и этим же галсом предполагалось идти до рассвета. В 11 часов 30 минут командир шхуны лейтенант Россет (стоял на вахте с 6 часов вечера) во время брания рифа у грота, был сброшен грот-гиком за борт. Стоявшие на вахте матросы растерялись, поднялась суета, и разбуженный шумом фельдшер Григорович доложил спавшему в это время мичману Ергольскому (назначенному с эскадры в помощь лейтенанту Россет) о несчастном случае. Последний не замедлил выйти наверх, и ему представилась следующая картина: грошовый гик с страшной силой при боковой качке переваливался с борта на борт; команда находилась в полном смятении и страхе, посматривая за борт, где за темнотою ночи, шумом ветра и бушующих волн упавшего не было видно и голоса не слышно. В это время шхуна шла большим ходом в крутой бакштаг правою галса, а ветер дул с силою 7—8 баллов. При такой погоде спустить небольшой вельбот решительно было невозможно, не рискуя людьми, бросать буек было также бесполезно. Первой командой мичмана Ерюльского было: “на грота-фал, грот спустить!” Остановив таким образом метания гика, вступивший в командование мичман Ергольский сделал поворот через фордевинд, стараясь описать несколько большую циркуляцию, т.к. по его соображениям и указаниям направления места падения командира он рассчитывал, приведя в бейдевинд левым галсом, прибыть на место катастрофы. Но все это ни к чему не привело, потому что в темноте и при брызгах волн ничего нельзя было видеть. Надо полагать, что лейтенант Россет был ошеломлен сильным ударом гика и утонул моментально; тем более что он был одет в зимнее пальто и на ногах имел высокие резиновые калоши. Оказалось, что до момента несчастья, в 11 1/2 часов, несмотря на быстро свежеющий ветер, приказано было взять только первый риф у грота (кливер был спущен около 8 часов вечера).

До катастрофы, когда после привода к ветру грот сильно заполоскало, то грот-гик, размахиваясь от ветра и качки под значительным углом, разогнул несколько гак у завал-талей, вследствие чего завал-шкентель случайно выложился, гик сильно перебросило на наветренную сторону; стропка завернутого шкота лопнула., и стоявший на правой стороне полуюта командир был моментально сшиблен за борт. Стоявшего же на руле матроса Долбня тоже сшибло с места и он едва удержался у борта. Как показалось ему, гик ударил командира в левый бок.

Продержавшись на месте катастрофы около 20 минут, мичман Ергольский взял курс на S-ю оконечность острова Rebunsiri, где, выждав рассвета и определившись по пеленгам, пошел на Поворотный мыс для следования во Владивосток.

Несчастье случилось в широте 43° 35’ N и 140° 50’ Ost. Это грустное происшествие могло иметь еще худшие последствия, не сохрани присутствия духа мичман Ергольский, так вовремя и благоразумно распорядившийся спустить грот и тем остановить расходившийся гик, грозивший опасностью людям. Подобные действия в такие моменты ставятся в заслугу даже старым опытным офицерам, а Ергольский еще так молод и только начинает тяжелую морскую службу, поэтому он имеет еще больше права на благодарность каждою любящею своих моряков».

На наш взгляд, действия Ергольского объясняются элементарной логикой, здравым смыслом и инстинктом самосохранения. Скорей всего, на его месте так: поступил бы любой моряк Возможно, журналист газеты хотел морально поддержать молодого офицера...

По делу о гибели лейтенанта Россета была назначена специальная комиссия, которая состояла из председателя — капитана 2-го ранга Чеглокова и двух членов: лейтенанта Максимова и лейтенанта Маркова Действия Ергольского комиссия оценила, как правильные. Впрочем, со шхуны он ушел, 30 июня 1888 г. убыв на фрегат «Дмитрий Донской» — место своей основной службы.

Новым командиром «Крейсерка» стал лейтенант А.Я. Соболев, его помощником был назначен лейтенант А.П. Дружинин; оба они вступили в должности 28 июня 1888 г. Команда состояла из 17 матросов и двух унтер-офицеров (все из состава Сибирского флотского экипажа).

5 июля шхуна снялась с якоря и вторично за этот год покинула Владивосток. 27 июля она стала на якорь у острова Тюлений. В этот же день к острову подошел корвет «Витязь», совершавший плавание под командованием капитана 1-го ранга С.О. Макарова. Он взял «Крейсерок» на буксир. С «Витязя» был высажен караул (квартирмейстер Кочнев и 6 нижних чинов). В вахтенном журнале указано, что при выгрузке было утоплено масла коровьего 3 пуда 9 фунтов, прессованной зелени 2 пуда, сахару 1 пуд 27 фунтов, чаю 3 фунта.

В тот же день «Витязь» ушел от острова. Для «Крейсерка» началась нелегкая будничная служба, события которой тщательно заносились офицерами в вахтенный журнал. 10 августа проводились работы по съемке берегов у селения Маройка в заливе Терпения. 20 августа в 8 часов прибыли с острова лейтенант Дружинин и квартирмейстер Кочнев с рапортом. На острове все обстояло благополучно. Караул был снабжен провизией. 30 сентября к острову Тюлений подходил корвет «Витязь», который обменялся сигналами с «Крейсерком» и ушел на юг. 20 сентября сделали 8 выстрелов из орудия.

3 октября в 7 часов утра на шхуну пришел квартирмейстер Кочнев и, отрапортовав о том, что на острове все благополучно, доложил, что вчера он заметил у берегов четыре «хищнические шхуны». Ранее, 24 сентября одну из них прибило к бурунам у острова, где ее почти залило водой.

На следующий день «Крейсерок» обнаружил браконьерскую шхуну, с которой его офицерам и команде предстояло более близкое и, увы, трагически закончившееся «знакомство» в следующем году... В вахтенном журнале об этих событиях записано следующее: «4 октября. Встали на якорь в бухте за мысом Терпения. В 5-м часу вечера показалась идущая с севера промысловая шхуна, а в 6-м часу [она] стала недалеко на якорь. Для осмотра шхуны отправил лейтенанта Дружинина. В 7 ч[асов] лейтенант Дружинин возвратился с осмотра шхуны. Шхуна оказалась английская “Rose”. Бумаги в порядке. Имеет разрешение на охоту и рыбную ловлю в Охотском море [далее неразборчиво. — Н.К.] от Японского правительства. Вахтенного журнала чистового не было, по черновому и курсам, проложенным на карте [видно, что] все лето пробыла у Курильских островов. Команда по рапорту 25 человек, налицо все 18. Шхуне предложено утром уйти и предупреждена, что при встрече с ней у этих берегов она будет конфискована. 5 октября. В 6 1/4 утра шхуна “Rose" снялась с якоря и, отсалютовав английским флагом, легла бейдевинд на левый галс».

12 октября «Крейсерок» встретил еще одно браконьерское судно, не первый раз появлявшееся у Тюленьего. Во время стоянки на якоре севернее мыса Терпения, близ мыса Спропуси, в 6 часов 15 мин., вахтенные увидели стоящую на якоре промысловую шхуну, которая снялась с якоря и пошла к Норду. На «Крейсерке» подняли флаг и, сделав три выстрела, пошли за шхуной. Вскоре ее удалось догнать и принудить остановиться, подняв сигнал «Лечь в дрейф». Судно подняло американский флаг. Для осмотра шхуны отправился лейтенант Дружинин на двухвесельном вельботе. Это была американская шхуна «Arctic», вышедшая из Хакодате; ее команда насчитывала 24 человека (японцы, командир — американец), груза и товаров на борту не было. По словам шкипера, шхуна зашла за питьевой водой, а главной ее целью была добыча пушнины на Курильских островах (на это имелось соответствующее разрешение японского правительства). Шхуна была отпущена и, отсалютовав флагом, ушла на север.

Вполне возможно, что визиты иностранных промысловых шхун имели целью выяснить обстановку около острова и возможность ведения там браконьерского промысла. Встреча с «Крейсерком» была для них неожиданностью.

14 октября шхуна «Крейсерок» окончательно покинула остров Тюлений. Караул с острова был снят корветом «Витязь» в конце ноября. 28 октября шхуна встала на якорь на Владивостокском рейде. 1 ноября был спущен флаг и вымпел и окончена кампания.

По итогам кампании 1888 г. стало очевидно, что идея использования «Крейсерка» в качестве специального корабля, предназначенного целенаправленно для несения сторожевой службы в определенном месте, блестяще себя оправдала. Предполагалась посылка шхуны к острову Тюлений и на следующий год.

Нужно отметить, что, несмотря на двухлетнюю службу, шхуна до начала 1889 г. официально не числилась в списке кораблей Российского Императорского флота. Скорее всего, она была приписана к Владивостокскому порту. Лишь 27 января 1889 г. начальник Главного морского штаба подал записку в Адмиралтейств-Совет, в которой говорилось: «Ввиду назначения для охраны Тюленьего острова, конфискованной в 1886 году парусной шхуны “Генриетта”, в 23-й день сего января месяца последовало Высочайшее повеление о включении названной шхуны в список судов флота с наименованием “Крейсерок”.

Вследствие вышеизложенною и по приказанию Управляющего Морским Министерством, Главный Морской Штаб представляет на благоусмотрение Адмиралтейств- Совета о зачислении шхуны “Крейсерок” в IV-йранг судов, с переводом ее на время плавания для охраны Тюленьего острова в III-й ранг». На следующий день вышел приказ по Морскому ведомству № 10 о зачислении «Крейсерка» в состав флота, а 11 февраля 1889 г. — приказ по Морскому ведомству № 17 о зачислении в ранг кораблей (он полностью повторял формулировку процитированного выше рапорта).

В 1889 г. «Крейсерок» под командованием лейтенанта А.П. Дружинина вновь вышел на охрану острова Тюлений. Эта кампания оказалась для него последней. Караул был высажен на остров 13 июня, а шхуна ушла в залив Терпения проводить гидрографические работы.

Возвращение «Крейсерка» ожидалось в конце октября (15-го он должен был снять караул с острова). Однако во Владивосток шхуна не пришла. 8 ноября командир Владивостокского порта контр-адмирал П.И. Ермолаев послал тревожную телеграмму в Санкт-Петербург, в Морское министерство. В ней он писал: «Шхуна “Крейсерок” еще не возвратилась, начинаю беспокоиться, прошу исходатайствовать разрешение послать пароход Добровольного флота “Владивосток” [к] обоим берегам [острова Сахалин] до Тюленьего острова. “Владивосток” фрахтом не занят и агент соглашается». На эту телеграмму управляющим Морским министерством вице-адмиралом Н.М. Чихачевым была наложена следующая резолюция: «Не могу понять цели посылки парохода, оба берега обитаемы, заселены, имеют туземные лодки для сообщения, если что-нибудь случилось с “Крейсерком” у берегов, то экипаж вполне обеспечен помощью. Спросить Ермолаева, какая цель посылки “Владивостока”?». Впрочем, через два дня министр разрешил послать для поисков пароход, который вышел 12 ноября. 27 ноября командир «Владивостока» сообщил туманные и неутешительные вести о том, что последний раз «Крейсерок» видели около Крильонского маяка, куда шхуна, по сведениям смотрителя, заходила 25 октября (пришла в 7 часов утра, ушла — в 8 вечера). Помимо команды «Крейсерка», на ее борту находилось восемь американцев со шхуны «Роза», разбившейся у мыса Терпения, и один русский матрос с нее же. Также в телеграмме говорилось о том, что кораблем командует лейтенант Дружинин, лейтенант Налимов погиб и погребен на мысе Терпения надзирателем Тарайки (поселка, где содержались ссыльнокаторжные) Вороновым, а квартирмейстер Корсунцев поправляется в лазарете на посту Корсаковском. Командир «Владивостока» планировал обойти остров Рейсири и западный берег Сахалина. В случае если он не обнаружит шхуну и там, он должен был сообщить об этом из Нагасаки во Владивосток. Понятно, что такая информация вызвала тревогу и недоумение у командования. Посыпались запросы и телеграммы. Ситуацию удалось прояснить лишь после того, как командир парохода привез копию протокола опроса единственного уцелевшего свидетеля трагедии — квартирмейстера Корсунцева. Его показания послужили основой для всех последующих газетных и других публикаций. Приведем этот документ полностью.

«1889 года 9-го ноября составлен настоящий протокол начальником Корсаковского округа о нижеследующем: 8-го ноября в 7 часов вечера доставлен в пост Корсаковасий при рапорте надзирателя поста Тихменевского человек, назвавший себя квартирмейстером Сибирского флотского экипажа Василием Николаевым Корсунцевым, который заявил, что он находился на арестованной американской шхуне “Роза”, потерпевшей крушение у мыса Терпения и спасшейся после крушения. При наружном осмотре Корсунцева у него оказались обмороженными ноги, вследствие чего он был немедленно по прибытии помещен в лазарет Корсаковской местной команды, где и подана ему врачом медицинская помощь. На следующий день при опросе Корсунцев показал: зовут меня Василий Николаев Корсунцев, отроду имею 28 лет, грамотен, женат, имею сына, веры православной, у исповеди и Св[ятого] причастия бываю ежегодно, происхожу из крестьян Симбирской губернии Саранского уезда Кампервской волости села Камперово. На службе в Сибирском флотском экипаже состою с 1886 г., квартирмейстером произведен с января месяца сего года. Состоял под судом по обвинению в краже, но приговором суда оправдан. Военная шхуна “Крейсерок" 13-го июня сего года высадила на Тюлений остров отряд, состоявший из меня и четырех матросов Сибирского флотского экипажа: Тихона Зеленкина, Ивана Кряжева, Дмитрия Белкина и Ивана Судакова; я был назначен старшим этого отряда и отряду приказано было оберегать котиковые лежбища от хищнической охоты на котиков. С 7-го октября мы замечали, что около острова ходит какая-то шхуна, а 13-го октября к острову подошел “Крейсерок". Шхуна, которую мы замечали 7-го октября, в это время была с другой стороны острова и я начал делать знаки об этом командиру “Крейсерка”. Знаки эти на “Крейсерке" заметили, он обошел на другую сторону острова и погнался за шхуной. Когда шхуна и “Крейсерок” скрылись за горизонтом, к острову подошли еще две шхуны и, обошедши кругом острова, стали на близкое расстояние от берега. Флагов эти шхуны не держали. Я спрятал вельботы и всех матросов, чтобы не обнаружить наше присутствие на о[стров]е. В течение дня с этих шхун на остров никто не съезжал, только залезали на мачты и осматривали остров. Около вечера с одной на другую шхуны переезжали на шлюпках. Вечером, когда у же стемнело, я поставил на мыс 2-х матросов с ружьями, а сам с 2-мя матросами остался в зимовье и огня не зажигал. Поздно вечером в зимовье к нам взошли три человека и что-то говорили по-своему и накали зажигать огонь, я тут же арестовал их, оружия при них не было.

Люди эти, как я полагаю, были американцы. Я не мог расспросить их названия шхун и кому они принадлежали, так как не понимал их языка. Послав одного матроса из зимовья за матросами, стоявшими на мысу, я, когда те пришли, оставил конвой при арестованных в зимовье американцах, сам с одним матросом пошел осматривать берег, где приставали шлюпки со шхун. На песке видно было, что приставало три шлюпки, тут же на песке лежал 21 ганшпуг, которым бьют котиков; ни людей, ни шлюпок на берегу уже не было, они успели возвратиться на шхуны, возвратясь к зимовью, я около него зажег фальшфейер, как только огонь фальшфейера был усмотрен со шхун, они немедленно снялись с якоря и ушли в море. Это происходило в ночь на 14-е октября; 15-го утром подошел “Крейсерок”, которому не удалось догнать шхуну. Я спустил вельбот и отвез туда трех арестованных мною американцев. После этого с “Крейсерка” были спущены две шлюпки и наш отряд начал с вещами перебираться с острова на “Крейсерок”. В это время с другой стороны острова показалась шхуна; на “Крейсерке” полагали, что это та самая шхуна, за которой “Крейсерок” гонялся 13 и 14 октября. Пока мы перебирались на “Крейсерок”, шхуна подошла к острову довольно близко, и когда отряд наш был уже на “Крейсерке”, то “Крейсерок” снялся с якоря и пошел к шхуне, которая, заметив это, начала уходить в море. Подойдя на довольно близкое расстояние, с “Крейсерка” из орудия дали выстрел и затем другой, после чего шхуна легла в дрейф. Сейчас же с “Крейсерка” была спущена шлюпка, на которую сели по приказанию командира "Крейсерка”, лейтенант Налимов, мичман Филиппов, я и восемь человек матросов и отправились на шхуну; подъехав к ней, мы взошли на шхуну, причем сопротивления экипаж шхуны никакого не выказал. При опросе оказалась, что забранная шхуна называется "Роза”. Со шхуны на шлюпке, на которой мы пришли с "Крейсерка” были отправлены на "Крейсерок” под командой мичмана Филиппова с четырьмя нашими матросами командир шхуны и пять человек матросов- американцев. На “Розе” остался лейтенант Налимов, который по приказанию командира “Крейсерка” принял командование этой шхуной и с ним я и четыре матроса: Тихон Зеленкин, Иван Кряжев, Иван Трапезников и Павел Савин; кроме того на шхуне находилось восемь человек из экипажа этой шхуны. В составе экипажа “Розы” я не заметил ни одного японца. Командиром "Крейсерка” было приказано лейтенанту Нахимову следовать ему в кильватер. Когда от нашей шхуны отвалила шлюпка с мичманом Филипповым, было приблизительно часов 8-мь вечера. Вскоре после того, как шлюпка эта пристала к “Крейсерку”, он снялся и пошел в море; следом за ним, идя ему в кильватер, пошла и наша шхуна. Когда от нашей шхуны отвалила шлюпка с мичманом Филипповым, было приблизительно часов 8-мь вечера. Вскоре после того, как шлюпка эта пристала к “Крейсерку”, он снялся и пошел в море; следом за ним, идя ему в кильватер, пошла и наша шхуна. Каким курсом мы шли, я не знаю, так как на вахте стоял сам командир, лейтенант Налимов, а на руле — матрос Савин. Ветер в это время был, насколько я упоминаю, S. W. Шли мы в довольно крутой бейдевинд. Часов в 11-ть ночи виден был огонь с “Крейсерка”, а затем огонь скрылся. Когда я об этом доложил командиру, то он сказал: “как-нибудь проходим до утра". Ночью мы несколько раз меняли курс, шли разными галсами и несколько раз лежали в дрейфе. Ветер был свежий и паруса были зарифованы вглухую. Ночь эта была с 15-го на 16-е октября. Командир все время сам стоял на компасе, который очень плохо показывал; вероятно, американцы его испортили, на руле стоял Савин, бакового совсем не было, так как не было распоряжения командира его поставить. В три часа ночи шхуна с полного хода села на подводный камень и сразу дала течь по килю; в это время ветер сильно засвежел. Шума от бурунов, до того, как шхуна села, не было слышно за свежим ветром и шумом от зыби, пены от бурунов за темнотой тоже не было видно. Как только шхуна села, пробовали сниматься и ставили все паруса, но шхуна не сошла с камня, так как сидела на нем от носа до половины корпуса. Ее сильно било о камень, корму разбивало волнами и заливало водой. Когда убедились, что шхуну нельзя снять, то начали спускать шлюпки.

Первую шлюпку, как только спустили, сейчас же залило волнами. Затем спустили вторую шлюпку и в нее сейчас же бросились американцы и один наш матрос Кряжев. В это время я увидел, что матрос Трапезников стоял и ничего не делал; я его спросил: “отчего ты не работаешь?”, он ответил: “меня американец зарезал, ударил ножом в горло”. Я сам не видал, за что и как американец его ударил, и сейчас же доложил командиру, на что он ответил: “все равно всем помирать”. Шлюпка, на которую сели американцы и матрос Кряжев, оттолкнулась от шхуны и мы видели, что она благополучно вышла из берегов. Командир не захотел сесть в эту шлюпку, хотя и успел бы это сделать, а остался на судне, причем говорил, что он не оставит судна, с ним осталось и нас четверо, т.е. я и три матроса, из них один — Трапезников, раненый в горло американцами. До света мы все просидели на шхуне, корму которой совсем разбило, держась за борта. Когда начало светать, мы увидели берег на N., не более, как на версту от шхуны, а на О., милях в 4-х, виден был мыс Терпения. Нос шхуны лежал на О., а сама шхуна сидела на камне вдоль берега, поэтому я полагаю, что мы, по всей вероятности, ночью обошли кругом о[стров]а Тюленьего и зашли в залив Терпения. Судя по положению судна, наш курс был на О. Когда стало светло, мы хотели спустить на воду последнюю шлюпку, оставшуюся на шхуне, но не могли этого сделать и шлюпку эту смыло вскоре и перевернуло вверх килем. Когда шлюпка была унесена, то командир велел связать 2 гика и спустить за борт; мы сделали из гиков плот, спустили ею за борт и привязали концом к вантам, другой конец спустили за борт, на этом плоту я увязал свои сапоги. Командир первый взялся за конец и начал спускаться на плот; в это время подошедшей волной накрыло нас и сбило с ног на палубу, а командир выпустил из рук конец и упал за борт и тут же его отнесло зыбью от шхуны. После этою один только раз показалась из воды голова командира и он утонул. Мы не могли подать ему никакой помощи, ни даже бросить конец, спасательных буев на шхуне не было, все было смыто водой. Когда утонул командир, мы не захотели спуститься на плот и рассудили ожидать, пока совсем разобьет шхуну, думая спастись на каком-нибудь крупном обломке палубы или борта. Ветер все более свежел и около полудня 16-го октября мачты упали, шхуну, разбив окончательно, снесло с камня на глубину, где и затопило. Когда шхуну потопило, часть разбитой палубы, отделившись от корпуса, плавала на поверхности; я, раненый Трапезников и Зеленкин держались на ней, а Савин ухватился за обломок борта и тоже держался на нем; долгое время он был виден на волнах, но спасся ли — не знаю, по всей вероятности утонул. Держась на обломке палубы, мы видели, что приходил “Крейсерок” по направлению к Тюленьему острову и начали подавать знаки, но с “Крейсерка” нас не заметили, вероятно потому, что наш плот не виден был в волнах. Трапезников вскоре умер и мы его привязали к плоту. Под вечер нас несло на гряду и смыло волной всех с нашего плота; я ощутил под ногами камень и опять взобрался на плот, слышал я тут же крик Зеленкина: “дай конец!”, но не мог ему помочь и он утонул; на этой же гряде, как я полагаю, погиб и Савин. Когда совсем стемнело, меня прибило к берегу, ветер начал стихать и я вышел на берег и лег в траву, тут я немного отдохнул и пошел берегом к мысу Терпения, это было ночью 16-го октября. По берегу в разных местах мне попадались обломки разбитой шхуны и шлюпок. Вскоре я увидел огонь и начал кричать, но не мог докричаться и сел в траву, где просидел до рассвета. Когда совсем рассвело, утром 11-го октября накрыл туман и пошел дождик, так что ничего не было видно на море. Весь день 17-го октября я проходил по берегу и вышел на мыс Терпения, на восточном берегу этого мыса мне попалась необитаемая юрта, в этой юрте я ночевал. На утро 18-го октября я оставил юрту и пошел по берегу к Сиске, шел весь день и ночь. Утром 19-го октября лене встретились два орочена[73] охотника, они покормили меня и повезли в Сиску. Во время пути пять дней мы стояли и не могли ехать по случаю поднявшейся пурги и прибыли в Сиску 26-го октября. Отсюда надзиратель Воронов отправил меня в Корсаков.

Все показал по сущей правде и более к показанному добавить ничего не имею, в чем и подписуюсь. Квартирмейстер Сибирского флотского экипажа Василий Николаев Корсунцев. Показания отбирал начальник Корсаковского округа Белый; при допросе присутствовал смотритель Корсаковской тюрьмы Шелькинг».

После того, как квартирмейстер Корсунцев был отправлен в Корсаковский пост, надзиратель поселка Тарайка Максим Воронов решил осмотреть место гибели «Розы». Вместе с ним пошли старший унтер-офицер Иван Иванов и два ссыльнокаторжных — Анфин Федотов и Григорий Руденко. Они обнаружили остатки шхуны, разбитой на «мелкие части». Также было обнаружено три вельбота, из которых один был «совершенно не поврежден штормом, второй несколько разбит, третий совершенно разбит, так что видимы нами были только части разбитого вельбота и равно выброшены принадлежности разбитой шхуны: паруса, веревки, порожние бочки и один бочонок маленький с коровьим маслом [был] разбит, масло клевали птицы». В рапорте надзирателя также было указано, о том, что «найден нами был труп с разбитой шхуны “Розы” ...труп лежал неподалеку от берега, без головы и рук, груди. Тело было сбито на спину штормом. Различить было трудно, русский или же американец, труп похоронен нами на берегу Терпения мыса, где и поставлен крест». На трупе были длинные американские сапоги, в которых, по свидетельству Корсунцева, ходил лейтенант Налимов. Поэтому, скорее всего, земле было предано именно его тело.

Первые корреспонденции в газетах (причем не только в местной газете «Владивосток», освещавшей поиски шхуны с начала декабря, но и выходивших в Кронштадте и Санкт-Петербурге «Кронштадтском вестнике» и «Новом времени»), посвященные «Крейсерку», стали появляться в 20-х числах января 1890 г. Трагическая и загадочная история взволновала общественное мнение России. 21 января морской министр Чихачев послал во Владивосток телеграмму, в которой недоуменно вопрошал о том, почему информация в газетах публикуется раньше, чем она доходит до Главного морского штаба. Беспокоился о судьбе шхуны и Император Александр III. Как мы уже упоминали, большинство газетных публикаций пересказывали показания Корсунцева. Также в них высказывались различные версии того, что именно могло произойти со шхуной. Причем иногда публиковались и слухи, которые впоследствии не подтверждались. Так, в одной из заметок говорилось о том, что «9-го декабря разнесся по Нагасаки слух, что через него четыре дня назад проехал в Гон-Конг командир шхуны “Роза”, что его встретили здесь двое знакомых ему». Естественно, что это было не так...

Итак, судьба части офицеров и команды «Крейсерка» выяснилась, но по-прежнему не было ясно, куда делась сама шхуна 10 декабря была получена от русского посла из Токио телеграмма, сообщавшая, что, по донесению японских властей, 10 (22) ноября недалеко от мыса Соя морем был выкинут труп иностранца, одной из отличительных примет которого была татуировка «Ф.И. Иванов» на руке, а также о том, что на берегу обнаружено разрушенное иностранное судно с флагом, похожим на Андреевский. Достаточно быстро было принято решение отправить на поиски группу, состоявшую из мичмана В.Н. Бухарина, доктора А.А. Бунге и матроса Ощепкова с крейсера «Адмирал Нахимов», который стоял в это время в Нагасаки. Они выехали 14 декабря. Обнаруженная японцами шхуна действительно была «Крейсерком»... История поисков «Крейсерка» подробным образом изложена в мемуарах Бухарина, которые опубликованы в настоящей книге.

Представляются абсолютно верными и объективными выводы Бухарина о том, что «Крейсерок» погиб в результате обледенения, и его недоверие к «пиратской» версии (то есть мятежа арестованных американцев): «Предполагать преступление со стороны американцев, не говоря уже о их значительном меньшинстве, было бы, мне кажется, неосновательно. С этими контрабандистами обращаются хорошо и, препроводив их к консулам, отпускают на все четыре стороны, конфисковав только судно». Более того, к аналогичным выводам пришли и люди, хорошо знавшие местные воды еще до того, как судьба «Крейсерка» выяснилась окончательно. Газета «Владивосток» писала еще в декабре 1889 г: «“Крейсерку” за этот сезон угрожало только одно: обмерзание, что и подтверждает г. Зундвик, шкипер шхуны “Полярная Звезда”, недавно вернувшийся с севера, что он был на краю гибели и вообще в отчаянном положении вследствие обмерзания снастей, шкивов и парусов, а также намерзанием льда на палубе, которые, кроме неудобств маневрирования судном, превращали его в сплошную льдину и только изменившиеся к лучшему обстоятельства помогли ему избежать участи тендера “Струя”[74] на новороссийском рейде (в Черном море), который на якоре, обледенев, пошел ко дну со всем экипажем. Пароход “Цито”, прибыв в накале ноября в Владивосток из Находки, стоя на рейде, демонстрировал перед публикой опасность, которой может подвергаться в море парусное судно в это время года: ванты чуть не до марса представляли почти сплошные ледяные сосульки, полубак и палуба до мостика были покрыты слоем льда, из которою едва выглядывал высокий комельс[75] грузовою люка. И это произошло только в несколько часов парового перехода в 60 миль, когда и мороз доходил только до 5°».

30 июня 1890 г. приказом по Морскому ведомству № 82 шхуна «Крейсерок» была исключена из списка судов Российского флота.

Как сказал один британский мореплаватель, «море не ставит побежденным кресты»... Но трагическая история «Крейсерка» произвела столь сильное впечатление на моряков, что они решили увековечить память своих товарищей.

В 1890 г. на шхуне «Алеут», которая доставляла караул на остров Тюлений, был привезен на мыс Терпения памятник погибшим на шхуне «Роза». Его установка подробно описана в рапорте командира корабля — капитана 2-го ранга В.Т. Брандта. К месту гибели «Розы» шхуна «Алеут» подошла в ночь с 8 на 9 мая. Как писал командир «Алеута»: «...пользуясь тихой ночью, немедленно был снаряжен кунгас; на него погрузили памятник, кирпич, цемент, необходимый инструмент и 7 челов[ек] нижних чинов и взятых из Тихменевского поста ссыльнокаторжных, при надзирателе Воронове, отправили к месту могилы, лейтенанта Налимова, с указанием немедленно приступить к постройке памятника.

Ранним утром 9-го мая было отправлено к месту постройки еще 10 челов[ек] матросов, на смену работавшим ночью, а вместе с ними я сам поехал, для осмотра берега и места крушения шхуны “Роза”. От мыса Паратунай к мысу Терпения, вдоль берега, разбросано много обломков разбившегося судна, но большая часть их находится между мысами св[ятого] Георгия и Терпения. Напр[имер], недалеко от мыса Паратунай лежит выброшенная корма шхуны, на мысу св[ятого] Георгия — вельбот, щиты от отличительных фонарей и несколько весел, а далее по ту и другую стороны могилы лейтенанта Нахимова найдены манты с обрывками парусов, часть одежды, часть днища, обломки люков, трапов, бочек, весел, мешки и проч[ее]. Все это, разумеется разрушенное и негодное, исключая вельбота, выброшенного на мыс св[ятого] Георгия, который поэтому и взят на шхуну для доставления во Владивосток. Все другое, могущее найти применение, я не велел брать, а оставить на месте. Впоследствии же, когда может будет еще что-нибудь выброшено и при том будет больше времени для розысков, лейтенантом [А.А.] Гинтером, начальником караула на Тюленьем острове, будет обойден берег и собрано все пригодное и стоящее внимания. Другой вельбот, по указаниям надзирателя Воронова, был найден и осмотрен по северо-западную сторону мыса Паратунай, но так как он оказался с разбитыми обшивкой и кормой, то оставлен на месте.

К 11 ч[асам] памятник погибшим на шхуне “Роза” был готов. Поставлен он на том же месте, где похоронен лейтенант Налимов, и сложен из бутового камня, поверх которого идет кирпич и затем плита с крестом; вокруг он обсыпан галькой и все залито цементом, так что можно надеяться, что этот памятник просуществует долгие годы. Летом он будет лейтенантом Гинтером выбелен, а плита и крест окрашены, для чего и оставлена краска. Считаю при этом долгом упомянуть о том усердии и сердечности, какие были выказаны надзирателем Вороновым, чем он вполне заслуживает благодарности».

Памятник этот сохранился до наших дней. В 1951 г. на мысе Терпения пограничниками была обнаружена на берегу чугунная доска, на которой имелась следующая надпись: «Сибирского флотского экипажа лейтенант Андрей Павлович Налимов и матросы Т. Зеленкин, П. Савинов, И. Трапезников погибли около этого места в ночь с 15 на 16 октября 1889 г. на конфискованной “Крейсерком” призовой шхуне “Роза”». По инициативе капитан-лейтенанта Тюрина (начальника части навигационного обеспечения) эта доска была врезана в цоколь вновь построенного на мысе Терпения маяка. В 1980 г. решением Сахалинского облисполкома доска была объявлена памятником истории и поставлена на учет. Еще через восемь лет было установлено точное погребение русского моряка. Это удалось местному краеведу Виктору Клементьевичу Микунову. После многолетнего изучения архивных материалов и местности между мысами Георгия и Терпения, где потерпела крушение шхуна «Роза», 10 июня 1988 г., экспедиция В.К. Микунова нашла могилу лейтенанта А.П. Налимова. Она расположена в 2,5 км к западу от мыса Терпения на южном берегу одноименного полуострова. Из болотистой низменной местности могила была перенесена на новое, возвышенное место, расположенное к востоку от прежнего, на склоне морской террасы. В 1989 г. на могиле была установлена плита. Сейчас на маяке Терпения сложилась традиция отмечать на могиле А.П. Налимова родительский день.

Было решено увековечить память погибших на «Крейсерке» и во Владивостоке. Эта инициатива нашла поддержку у командования флотом и в Морском министерстве. В качестве образца для памятника решили взять монумент, установленный в Кронштадте в честь погибшего в 1861 г. в Индийском океане клипера «Опричник»[76]. Памятник «Опричнику» был открыт в Летнем саду Кронштадта 31 октября 1873 г. Автор его неизвестен, но возможно, что это архитектор ИА Мониггети, создавший ряд монументов, украшающих Кронштадт. Основой памятника является фрагмент гранитной скалы, установленной на гранитном же пьедестале. Скала была добыта и обработана бесплатно общественными деятелями Иконниковым и Волковым. Наверху скалы установлен переломанный якорь и цепной канат. В скале на самом верхнем крае водружен флагшток с приспущенным Андреевским флагом, конец которого красивыми складками облегает постамент. Флагшток и флаг были изготовлены на Кронштадтском пароходном заводе (в настоящее время Кронштадтский ордена Ленина Морской завод). Вокруг памятника были протянуты цепные канаты, закрепленные на стволах орудий, врытых в землю. Монумент установили перед входом в летнее помещение Морского собрания (до наших дней здание не сохранилось), посреди большого цветника. По бокам памятника были размещены бронзовые доски, на одной из которых были указаны фамилии офицеров корабля и количество погибших матросов и унтер-офицеров, а на другой — изображен барельеф клипера. К сожалению, доски эти оказались утрачены (в настоящее время на памятнике размещена лишь одна из них, изготовленная в более позднее время), и хочется верить, что рано или поздно памятник в Кронштадте обретет свой первоначальный облик.

2 ноября 1890 г. командир Владивостокского порта послал в Морское министерство телеграмму, в которой говорилось о том, что офицерами Сибирского экипажа и Тихоокеанской эскадры собраны деньги для постановки памятника в саду Морского собрания товарищам, погибшим на «Крейсерке». Ими же была высказана идея о том, чтобы за образец для памятника был принят монумент, установленный в Кронштадте.

Вопрос о Высочайшем разрешении на сооружение памятника был решен достаточно быстро, оно последовало уже 3 декабря 1890 г. Тогда же был разрешен отпуск «...от Владивостокского порта из негодного казенного имущества потребных для этого якоря, пушек и цепей». Некоторую проблему составило изготовление фотографий и чертежей кронштадтского памятника. Первоначально ответ Главного морского штаба гласил о том, что не имеется ни рисунка памятника, ни сведений о постановке его в Кронштадте. Но в итоге две фотографии памятника были высланы по почте. 16 апреля 1891 г. отправили во Владивосток и чертеж памятника в Кронштадте.

Однако открыт памятник «Крейсерку» был лишь спустя семь лет. Для организации работ по его созданию была образована специальная комиссия. Основной ее задачей был сбор средств по подписке. Естественно, значительную поддержку в деле создания памятника оказало командование Сибирской флотилии и Владивостокского порта. Из портовых складов было бесплатно отпущено 25 бочек цемента. В июле 1894 г. к южной оконечности острова Русский (пролив Старка) был послан плавучий кран для доставки выбранной гранитной глыбы, которая предназначалась для основания памятника. В Механических мастерских военного порта (ныне Дальзавод) бесплатно был отлит чугунный Андреевский флаг (чугун был приобретен на средства комиссии). Но к сентябрю 1894 г. собранных по подписке средств хватило лишь на заказ двух медных досок и на каменные работы по отделке и установке. Поэтому членам комиссии пришлось вновь обратиться за помощью к офицерам флота. Практически никто не остался безучастным. В списке жертвователей мы видим офицеров крейсера 1-го ранга «Адмирал Нахимов», крейсера 2-го ранга «Джигит», канонерских лодок «Кореец», «Бобр» и «Манджур», фрегата «Владимир Мономах», персонал Владивостокского морского госпиталя, Механического завода Владивостокского порта и других кораблей и учреждений. Всего с июля 1891 г. по октябрь 1895 г. было собрано 2180 руб. 56 коп. (пожертвовано 1973 руб. 48 коп., а еще 183 руб. 49 коп. составили проценты по вкладу с пожертвованных денег).

6 сентября 1894 г. был заключен договор между председателем Комиссии по сооружению памятника и японским подданным Каваками. По этому договору Каваками обязался установить основание памятника (гранитную глыбу), две ступеньки из красного гранита, а также разместить на памятнике две медные доски с надписями, флаг с флагштоком, цепи, пушки и якоря, ранее полученные с портовых складов. Работы должны были быть окончены к 1 мая 1895 г., но из-за осложнений, возникших с транспортными перевозками, вызванных Японо-китайской войной, монтаж памятника затянулся на месяц. Окончательный же расчет с японским подрядчиком был произведен лишь 10 октября 1895 г. Создание памятника обошлось в 1428 руб. 65 коп. После завершения работ по сооружению памятника «Крейсерку» прошло еще два года до его официального открытия. 27 августа 1897 г. комиссия собралась на свое последнее заседание. На нем было решено открыть памятник 26 октября, в день предполагаемой гибели «Крейсерка». Остаток собранных средств было решено обратить в ценные бумаги, с тем чтобы на проценты, получаемые от них, проводить ежегодный ремонт памятника. Заведование суммами и ремонтом было передано в ведение Комитета старшин Морского собрания.

В итоге памятник: был открыт лишь 28 октября 1897 г. — через день после торжественной церемонии открытия памятника прославленному мореплавателю адмиралу Г.И. Невельскому, который стал первым монументом в Приморье. Если открытию памятника Невельскому был посвящен целый номер газеты «Владивосток» (№ 44 от 2 ноября 1897 г.; впрочем, материалы, посвященные этому событию, публиковались и в других номерах), то памятнику «Крейсерку» было уделено значительно меньше внимания. О его открытии сообщила лишь небольшая заметка в разделе «Морская хроника» (Прибавление к № 44 от 6 ноября 1897 г. С. 3). В ней говорилось: «28-го октября в З ч. пополудни совершилось освящение и открытие в саду морского собрания памятника “Крейсерку”». Далее вкратце пересказывалась история гибели шхуны. Завершалось же сообщение словами: «Ныне открытый памятник — памятник честно погибшим при исполнении долга».

В советское время памятник «Крейсерку» был обезображен. С него исчезли все морские атрибуты, а на постаменте был установлен бюст В.И. Ульянова (Ленина). В 1982 г. памятник был отреставрирован силами моряков Тихоокеанского флота. В 2007 г. по инициативе членов Владивостокского морского собрания, продолживших славные традиции своих предшественников, памятник был еще раз отреставрирован и облагорожен. Однако современный его вид значительно отличается от его первоначального облика.

Совершенно неожиданным образом о шхуне «Крейсерок» вспомнили в 1895 г. 23 ноября на имя военно-морского прокурора при Кронштадском военно-морском суде поступило «предложение о производстве следствия по делу о противозаконном убое морских котиков караулом Тюленьего острова в 1889 г. и о продаже им в свою пользу котиковых шкур». От кого именно исходила инициатива по возбуждению данного дела, выяснить не удалось. Впрочем, нужно отметить, что подобные прецеденты, увы, но бывали. Дело было принято к производству, но 13 июня 1896 г. оно было приостановлено. Последний факт был более чем естественным, в силу того, что все возможные фигуранты были мертвы (за исключением квартирмейстера Корсунцева, уволенного к тому времени в запас), а в распоряжении следственных органов из всех документов был лишь список экипажа «Крейсерка».

Имена офицеров, погибших на «Розе» и «Крейсерке», были увековечены и на пятой серой мраморной доске, размещенной в здании Морского кадетского корпуса (на досках серого цвета писали фамилии офицеров, погибших при исполнении служебного долга). Такие доски устанавливались с 1892 года по инициативе и по повелению Императора Александра III (к 1900 г. их было девять), на них указывались фамилии выпускников, погибших при кораблекрушениях и при исполнении своих обязанностей (имена погибших в ходе боевых действий наносились на доски из черного мрамора). В 1925 г. доски вместе с другими реликвиями были переданы на хранение в Центральный военно-морской музей, откуда они бесследно исчезли.

Естественно, что возникает вопрос о том, что же произошло с остатками «Крейсерка», выброшенными у берегов Японии. Архивные документы дают ответ на него. 25 ноября 1898 г. вице-консул Хакодате указывал в рапорте: «Наместник губернатора в г. Хакодате обратился в вице-консульство с просьбой уведомить его, как поступить с разбитым корпусом и оставшимися вещами парусной деревянной шхуны “Крейсерок”, прибитой в ноябре 1889 г. к северо-западному берегу острова Иезо в провинции Тесиво, ввиду того, что владелец места, где находятся остатки судна, отказывается долее их хранить». Далее сообщалось о том, что незадолго до этого в Хакодате проездом был доктор А.А. Бунге, бывший начальник экспедиции по поискам «Крейсерка». Ранее он советовался с мичманом Бухариным, и они признали обломки и оставшееся имущество не представляющим ценности и решили оставить его в пользу лиц, охранявших их. Управляющий Морским министерством утвердил их мнение. К этому времени в районе гибели корабля оставались:

корпус разбитый — 1,

якоря — 2,

мехов — 2,

музыкальный инструмент — 1,

пушек — 1,

якорных канатов — 1.

13 февраля 1899 г. первый департамент Министерства иностранных дел переслал копию этого донесения в Главный морской штаб, через пять дней дело было доложено управляющему Морским министерством. Тот приказал сделать распоряжение о продаже корпуса и вещей на месте с обращением вырученных средств в доход казны. 23 февраля 1899 г. решение было сообщено в МИД начальником Главного морского штаба вице-адмиралом Ф.К. Авеланом. Существует ли в наше время могила матроса Иванова — автору неизвестно. Также вполне можно предположить, что участники поисковой экспедиции взяли с собой Андреевский флаг корабля. Вполне возможно, что он сохранился до нашего времени.

Остается добавить, что память о «Крейсерке» и некоторых его офицерах осталась на географических картах. В бухте Миноносок залива Посьета залива Петра Великого Японского моря в честь «Крейсерка» названа одна из бухт. В этом же заливе находится мыс Крейсерка. Имя С.С. Россета увековечено на картах Охотского и Японского морей. Бухта острова Феклистова (Шантарские острова Охотского моря) была названа в честь него в 1885 г., когда С.С. Россет служил на клипере «Абрек», офицеры которого производили опись островов. Мыс на полуострове Корея получил имя Россета в 1887 г., во время обследования этих мест экипажем канонерской лодки «Сивуч». Еще один мыс в заливе Петра Великого был наименован в честь этого же офицера после его трагической гибели. В Амурском заливе залива Петра Великого есть мыс, названный в честь А.П. Налимова (он же Красный). На острове Феклистова существует бухта Соболева, названная в честь лейтенанта А.Я. Соболева — сослуживца С.С. Россета по клиперу «Абрек» и командира «Крейсерка» в 1888 г.

Закончить же рассказ о печальной судьбе шхуны «Крейсерок» нам бы хотелось словами моряка-эмигранта Л.И. Павлова «Сама же история является славной страницей из жизни нашего флота, в цепи его подвигов и исполнения служебного долга».

Источники и литература

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 404. Оп. 2. Д. 125. Ф. 417. Oп. 1. Д. 475, 561,1982. Оп.2. Д. 145.Ф.870.Оп. 1. Д.15449,15450,15451. Ф. 967. Оп. 1. А 12,64.

Материалы личного архива АА Першина.

1. Б[утаков] A.[Г.]. На «Витязе» летом 1888 г. // Русское судоходство. 1890. № 125. С. 54—65.1890. № 126. С. 45—68.

2. Игнатьев С.М. Из истории охраны природных богатств русских морей // Гангут. Вып. 41. СПб., 2007. С. 42—52.

3. Коргуев Н. Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852 года СПб., 1897.

4. Крестьянинов В.Я. Кронштадт. Крепость, город, порт. СПб., 2002.

5. Ликин Ю.А. Винтовые клипера типа «Крейсер» // Морская коллекция. 2006. № 3.

6. Лоция Охотского моря. Выпуск 1. Южная часть моря. СПб., 1998.

7. Макаров С.О. «Витязь» и Тихий океан. Гидрологические наблюдения, произведенные офицерами корвета «Витязь» во время кругосветного плавания корвета «Витязь» 1886—1889 годов, и свод наблюдений над температурою и удельным весом воды Северного Тихого океана ТТ. 1—2. СПб., 1894.

8. Масленников Б. Карты, не увидевшие свет // Красное знамя. 1966.12 мая.

9. Масленников Б. Морская карта рассказывает. М., 1986.

10. О северном плавании клипера «Крейсер». Извлечение из рапорта командира, капитана 1-го ранга Остолопова, от 25-го сентября 1886 года // Морской сборник. 1888. № 1. С. 1—34. Разд. паг.

11. Рапорт лейтенанта Ромашко, командированного в 1886 году на Тюлений остров для охраны наших промыслов, на имя главного командира портов Восточного океана // Морской сборник 1887. № 3. С. 146—152. Разд. паг.

12. [Россет С. С.]. Отчет начальника отряда для охраны Тюленьего острова в1887г. // Морской сборник 1888. № 4. С. 9—48. Разд. паг.

13. Самарин И.А. Маяки Сахалина и Курильских островов. Исторический очерк Южно-Сахалинск, 2005.

14. Справочник по истории географических названий на побережье СССР. [Л.], 1976.

15. Таракановский Г. Памятник клиперу «Опричник» в Кронштадте // Нева. 2003. № 8.

16. Шугалей И.Ф. Роль военно-морского флота России в защите природных ресурсов Дальнего Востока с конца XVIII до начала XX века // Гангут. Вып. 45. СПб, 2007. С. 70—85.

17. Шхуна «Алеут». Извлечение из рапорта командира капитана 2-го ранга Брандта. 29 мая 1890 г. // Морской сборник 1891. № 1. С. 6—19. Разд. паг.

18. Ресурсы сети Интернет.

Москва — Архангельск — Белое — Баренцево — Карское моря — море Лаптевых (борт НЭС «Михаил Сомов») — Архангельск — Москва — Санкт-Петербург (борт ледокола-музея «Красин») — Москва, 2009—2012.

Автор выражает благодарность руководству и сотрудникам Центральной военно-морской библиотеки (г. Санкт-Петербург), Российского государственного архива Военно-морского флота (г. Санкт-Петербург) и отдельно заведующим читальными залами Н.А. Гоц и Е.В. Никандровой, библиографу-консультанту библиотеки Джея Портера Шоу Национального исторического морского парка Сан-Франциско (США) (San Francisco Maritime National Historical Park J. Porter Shaw Library) госпоже Джине Барди (Gina Bardi), а также своим друзьям и коллегам В.Л. Борисову (г. Москва), Д.М. Васильеву (г. Санкт-Петербург), А.Н. Денисову (г. Москва), В.Н. Кузнецовой (г. Москва) за помощь в работе и предоставленные материалы.

Эта работа никогда не появилась бы без помощи и поддержки моей мамы — Тамары Ивановны Янкевич, сестры — Елизаветы Анатольевны Кузнецовой, а также Оксаны Александровны Пестовой и Алексея Юрьевича Емелина.

Особо хотелось бы поблагодарить Татьяну Александровну Левенцову (г. Санкт-Петербург) — внучку генерал- майора Корпуса флотских штурманов Ивана Дмитриевича Шиляева (1861—1937). Т.А. Левенцова предоставила для публикации в настоящем сборнике уникальные фотографии, посвященные экспедиции по поискам «Крейсерка», хранящиеся в ее семейном архиве.

Отдельно хотелось бы вспомнить безвременно ушедшего из жизни моего старшего друга — океанолога, путешественника, писателя, историка флота Александра Алексеевича Першина (1951—2011), постоянно помогавшего словом и делом в исторических изысканиях автора.

В.Н. Бухарин

РОЗЫСКИ ПОГИБШЕЙ ШХУНЫ «КРЕЙСЕРОК»[77]

В начале декабря 1889 г. в Нагасаки, где стояла эскадра вице-адмирала Шмидта, пришел пароход Добровольного флота «Владивосток» с печальным известием, что, будучи послан разыскивать шхуну «Крейсерок», он был на Сахалине, обошел северные острова западного берега Японии, ходил в местах, где мог бы встретиться с «Крейсерком», но никаких признаков существования шхуны не нашел.

Давно уже ходили тревожные слухи о шхуне «Крейсерок». Еще около половины октября ее ожидали во Владивостоке, но и в конце октября о ней не было никаких известий, вследствие чего и был послан пароход «Владивосток» на розыски. Он привез известия о гибели шхуны «Роза» под начальством лейтенанта Налимова.

10-го декабря получена от нашего посланника в Токио телеграмма, сообщавшая, что, по донесению японских властей, 10 (22) ноября, недалеко от мыса Соя, выкинут труп иностранца, у которого на левой руке татуировано «Ф.И. Иванов», и что выкинуто или разбито иностранное судно с флагом, на котором [изображен] крест, цвет которого, впрочем, не могли различить. И вот того же 10-го декабря, когда мы с шумом и смехом усаживались за обед в кают-компании крейсера «Адмирал Нахимов», старший офицер, попросив минуту внимания, объявил, что предположено отправить экспедицию на поиски «Крейсерка» и что командир предлагает офицерам заявить, кто из них желает идти в эту экспедицию. Нужно ли говорить, как все в один голос закричали: «я, я, я, я ...», вскочили с мест, окружили старшего офицера с просьбами о подробностях. Он рассказал о телеграмме и о том, что приказано отправить доктора и офицера; доктор был уже назначен — это был А.А. Бунге, известный своими двумя экспедициями на устье Лены и на Новосибирские острова; оставалось назначить офицера... Опять «я, я, я ...» и затем всевозможные речи на эту тему.

На «Крейсерке» кроме Налимова и Дружинина находился еще офицер с нашего «Нахимова», мичман М.Д. Филиппов, наш общий любимец, прекрасный флотский офицер, спортсмен и страстный любитель яхтенного парусного дела. Немудрено, что каждому хотелось, если нужно, первому подать ему помощь, повидать его и вообще участвовать в такой полной животрепещущего интереса экспедиции. Поэтому не без некоторого душевного волнения 12 декабря выслушал я приказание старшего офицера, переданное мне матросом, немедленно явиться на «Нахимов», оставив астрономические наблюдения, которыми мы мирно занимались с нашим штурманом в русской деревне Иноса — в Нагасаки. Предчувствие подсказало верно: я был назначен в экспедицию. «Для розысков пропавшей без вести шхуны “Крейсерок” назначается береговая экспедиция. В состав ее входят: старшин врач клипера Крейсер , надворный советник Бунге, мичман Бухарин и матрос Ощепков, которым предлагаю изготовиться» и т.д. Такими словами начинался приказ начальника эскадры в Тихом океане от 12-го декабря[78].

Не успел я поближе познакомиться с делом о «Крейсерке», прочесть все бумаги и переписку, как меня окружили все товарищи и сослуживцы, одни поздравляли, другие завидовали, один даже просил, чтобы я сказался больным или отказался и таким образом дал бы ему возможность идти в экспедицию. Немедленно же мы с А.А. Бунге стали готовиться. Нашелся японец, говоривший по-русски и бывавший на острове Мацмае (Иезо) несколько раз, мы его стали расспрашивать, что и как там, на севере Японии. Он нам наговорил немало страшных слов; там де и медведи, и холода, и льды подходят с Сахалина, и снега большие, и пища состоит всего из риса и соленой рыбы... приходилось серьезно готовиться к борьбе со всякими медведями, морозами и соленой рыбой.

Имеемые под руками сведения о гибели «Крейсерка» были так неясны, что нам предстояло прежде всего собрать более точные сведения, для чего надо было быть в Токио, в посольстве. Кроме того, ничего теплого в Нагасаки нельзя было приобрести, там всякий старается, напротив, сбыть все теплое, так жарко в этой чудной бухте, окруженной горами и теплым течением Куросива.

Накупив себе всяких консервов с весьма заманчивыми этикетками и сдав их на пароход «Владивосток», который должен был нас сопровождать в экспедицию и встретиться с нами в Хакодате, мы вдвоем, т.е. А.А. Бунге и я, отправились в Токио в надежде узнать через посольство что-либо новое о судьбе «Крейсерка», а главное — приобрести что-нибудь из теплого платья.

Матрос Ощепков тоже был назначен на «Владивосток» и должен был нас сопровождать уже из Хакодате дальше на север. 14 декабря мы перебрались на пароход компании «Peninsular and Oriental» — «Verona». «Нахимов» почти в полном составе провожал меня, и у трапа всякий наперерыв высказывал свои добрые пожелания и надежды на возвращение Филиппова.

В 4 часа «Verona» снялась с якоря. Нам предстояло идти внутренним Японским морем через пролив Симоносеки — в Кобе. Только что мы вышли из Нагасаки, как получили свежий NW; пока сигарообразный пароход, которого длина превышает ширину более чем в 10 раз (396' длины и 36' ширины), шел против волны, было еще ничего, но когда мы повернули и волна стала бить прямо в бок, нас стало сильно «мотать», правда не долго, уже в 7 часов утра 15-го мы вошли в Симоносеки и пошли этим чудным морем, разделяющим Киу-Сиу от Ниппона и Сикок, где не бывает зыби и несносный свежий ветер NW стих.

Надо отдать справедливость «Veron-е»: она могла бы спорить по своей чистоте с любым военным судном и на комфорт пассажира обращено большое внимание, если не считать преследования курения, даже на верхней палубе и разрешения этого невинного занятия только в smoking- room, на самой корме судна.

Чтобы выиграть время, мы решили из Кобе отправиться в Токио по железной дороге. Не всякому из нашего брата, моряков, удается проникнуть в глубь страны, и мы большей частью составляем себе понятие о Дальнем Востоке по его полуевропейским портам и, конечно, из чтения всевозможных описаний; нам же выпала возможность хотя и мимолетно, но все же взглянуть, как живут люди и внутри острова Ниппона. Железная дорога от Кобе до Иокогамы выстроена сравнительно недавно. Кто был в Японии, знает, как она гориста, вследствие ее вулканического происхождения, поэтому даже обыкновенные шоссейные дороги весьма круты и трудны для передвижения, следовательно, проведение железной дороги должно было представить немало затруднений. Дорога выстроена японскими инженерами и выстроена безукоризненно, в постройке ее участвовали только одни японцы, результатом чего было, что дорога обошлась в 30 000 иен — миля, т.е. 22 800 металлических рублей — верста. Эти сведения дал мне вице-губернатор Хакодате г. Фтацуки, бывший долгое время секретарем японского посольства в Петербурге и прекрасно говорящий по-русски. Поезд, к сожалению, выходил вечером, так что много мне не удавалось видеть, но зато можно было чувствовать, через сколько мостов, насыпей, выемок и тоннелей мы проскочили. Около 5-ти часов утра на другой день я проснулся и мог воочию убедиться, как мастерски обойдены все трудности, представляемые гористой местностью. Глядя вперед, казалось, что поезд должен удариться об отвесную скалу, вместо чего он нырял в черную дыру тоннеля. Выйдя из тоннеля, он попадал на высокий мост, а с моста — в громадную выемку. Утро было прекрасное, ясное, и красавица Фунияма (видимая в ясную погоду за 60 миль) показалась во всей своей красе с шапкой из тучек на вершине. При восходе солнца белая вершина окрасилась сначала в розовый нежный цвет, потом понемногу заиграли на ней золотые лучи, и наконец она стала ослепительно бела — картина, напоминающая восход солнца на Эльборусе. Обходя побережье Фуниямы, стали попадаться долины, в которых, как муравьи и, по- видимому, круглый год, копошатся японцы. Население в местах, где возможно хлебопашество, довольно густое. В самой маленькой долине можно насчитать по 5—6 деревень в 10—20 домов каждая. Владение землями здесь можно считать разве квадратными саженями, строго и правильно разделенными на участки. В каждом таком участке копается вся семья японца, то приготовляя пашню на лето, то засевая ее, то прочищая канавки для орошения. Сеют они грядками все, даже ячмень. Главные продукты — рис, овощи и ячмень. В какое недоумение пришел бы русский мужик, увидев такую тесноту. А сколько тщательного труда прикладывает всякий японец, работая над каждой грядкой и канавкой, и как дешево оценивается весь этот труд!

Дорога узкоколейная и вагоны американского образца, но без купе; по бокам в длину вагона — диваны с откидными ручками, так что и спать возможно, если немного народа; в ноги ставится грелка, что, однако, не мешало нам мерзнуть, хотя в этой местности и не бывает морозов. Выстроив такую дорогу, затратив столько сил и денег, японцы все-таки не избежали крупной ошибки: дорога стратегическая и не приспособлена для перевоза тяжелой артиллерии; тоннели малы, мосты слабы, повороты круты; они об этом хватились, когда она была уже наполовину выстроена.

На одной из станций, рано утром, где поезд стоял около часа, разносчики, визгливо выкрикивая, предлагали японский чай и деревянные коробочки с готовым рисом и прибавлением к нему всяких трепангов, морских животных и грибов. За баснословно дешевую цену, 2 цента (3 коп.), нам дали каждому чайник с чаем и чашечку, все это на деревянном подносе и в вечное и потомственное владение.

17-го декабря мы прибыли в Токио. Сведения посольства были иные, чем те, что были у нас. Так как последние известия с маяка Крильон говорили, что «Крейсерок» пошел 25-го октября по курсу SO и труп Иванова выкинуло недалеко от мыса Соя, то мы рассчитывали, что и судно выкинуло по восточную сторону северной оконечности Мацмая, в посольстве же мы узнали, что труп был выкинут неизвестной национальности, парусное судно разбилось на северо-западной стороне Мацмая, и на одной почти параллели с южной оконечностью острова Рейсири. Там же мы узнали, что нам предоставлено идти самостоятельно, ибо пароход «Владивосток» в день нашего ухода из Нагасаки получил аварии и не мог нас сопровождать, а повреждение было довольно серьезное, и починка его должна была занять много времени, которого нам нельзя было терять.

В Токио есть много японцев, говорящих по-русски; эти господа наперерыв старались помочь нам, кто сведениями о Мацмае, кто советами, кто розысками теплого платья, которого мы все-таки еще не раздобыли. Один из них хотел облагодетельствовать меня полушубком, приобретенным им в Сибири. Он дал мне письмо для передачи кому-то, живущему где-то на Мацмае; по этому письму я, мол, сейчас получу полушубок. Комбинация показалась мне не совсем верной. «Вы только покажите это письмо вашему переводчику, он все вам устроит», успокаивал любезный японец. Но история получения полушубка кончилась совершенно неожиданно для его владельца. Чтобы крепче было, он написал второе письмо, но уже открытое и тому же лицу с подтверждением того же, что и в моем письме. В конце концов мы не попали к этому «кому-то», а с открытым письмом к нему явился новый «кто-то» и преспокойно взял себе полушубок от моего имени. Так и пропал сибирский полушубок!

В Иокогаме и Токио мы мало нашли теплого платья. «Здесь вы ничего не найдете, а в Хакодате можно все приобрести», говорили нам знатоки и не знатоки торгового состояния Хакодате. Так, в надежде на более определенные сведения и на экипирование себя по-зимнему, мы поплыли в Хакодате, где по телеграмме нас уже ожидал переводчик, чиновник вице-губернаторского управления на Мацмае.

Часа через 3 или 4 по снятии с якоря, мы шли в Тихом океане, который не замедлил опровергнуть легковерно присвоенное ему название и дал себя почувствовать своей громадной NO-й зыбью. Старенький пароход «Vakanouramaru» стал сначала клевать носом, а там и переваливаться с боку на бок, NW свежел, свист ветра между снастями переходил уже в гул, становилось холоднее, показались снежные верхушки гор. На другой день к вечеру мы вошли в бухточку Онигояма, в Зенди-бай. Морские пароходы не могут по мелководью подходить к городу Сендаю (соединенному с Токио железной дорогой), поэтому из Онигояма в Сендай постоянно ходят туда и обратно мелкосидящие шхуны, и кроме того вырыт канал, по которому ходят шаланды с грузами. Бухта Онигояма — один из тех прелестных уголков, которыми так изобилует Япония; она не велика, но закрыта от всех ветров, и в то время, когда в море бывает крупная зыбь и свежий NW, там царствуют мир и тишина на зеркальной поверхности. В этой бухте, по-видимому, больше 4—5 судов стоять не могут, и для европейцев она еще не открыта. На другой день мы пошли дальше, NW уже ревел и к вечеру задул с силой шторма и со снегом; команда несколько раз с палубы сгребала снег лопатами. Наконец мы вошли в Сангарский пролив. Да нелегко плавать в такое время и при таких условиях! «Студеный ветерок» от того же благодетеля NW при морозе в 2° щипал уши и пронизывал насквозь; надо быть на палубе, чтобы хорошо прочувствовать, как много холоднее в море, чем на берегу при той же температуре — места не найдешь, чтобы укрыться от ветра! Что же они, бедные, должны были испытать на парусной шхуне без отопления, потому что, если и есть на «Крейсерке» печурка, то не всегда можно огонь держать в ней. В такой шторм 82-тонную скорлупу треплет так сильно, что о горячей пище нечего и думать! Мы вошли в Сангарский пролив — кругом на берегу все было бело. Вместо того зеленого и окруженного сосновым лесом Хакодате, с его красивым расположением у подножия невысокой горы, каким мы привыкли его видеть летом, теперь, со своей копотью и дымом, он только портил картину зимнего ландшафта. На улицах появились сани только для тяжестей, а «извозчики», те же — «дженрикши», т.е. люди, везущие этот двухколесный экипаж, были обуты в те же легонькие соломенные сандалии, как и летом, точно для них зимы и не существовало. Вообще я убедился, что для всей северной Японии зимы действительно не существует, жители как будто ее умышленно игнорируют. Единственная в Хакодате гостиница содержится китайцем со свойственной этой породе людей нечистоплотностью, сильно напоминавшая собою наши жидовские постоялые дворы со всеми обитателями и обитательницами в окружающей мебели. Мы сразу стали собирать сведения и оканчивать приготовления к экспедиции. Нового, однако, мы ничего не узнали, все, что здесь было известно — узнали и в посольстве. Вице-губернатор Хакодате дал нам переводчика, маленького, очень подвижного человека, долгое время бывшего на Сахалине и очень недурно изъяснявшегося по-русски. Г. Козима-Кураторо нам оказывал неоцененные услуги в дальнейшем пути и нес несносную службу переводчика с замечательным терпением, вообще он меня всегда поражал своим философическим отношением к жизни и ее невзгодам: никогда он не выходил из себя, не сердился, не печалился, и все трудные положения разрешались у него веселым искренним смехом. Ввиду аварии парохода «Владивосток» наш вестовой, консервы, ружья, патроны, метеорологические инструменты — все это должно было прийти на следующем японском пароходе, так что волей-неволей приходилось ждать — этим временем мы и воспользовались, чтобы заказать себе шубы, шапки, рукавицы и пр. В этом деле нам много помог наш милейший и весьма между японцами популярный священник — миссионер отец Сергий Глебов. Среди православных японцев нашелся портной Павел-сан («сан» прибавляется к каждому имени), который взялся мастерить нам две шубы в три дня и даже очень хорошо их мастерил; чтобы поспеть к сроку, он целую ночь бегал по городу в поисках за лисьими шкурами. Сами мы тоже бегали по городу, чтобы приобрести «ложку и плошку», потому что, бывая на японских вечерах по приглашению японских морских офицеров, мы немного познакомились с японской кухней и способом питаться, держа в руках две палочки, предназначенные заменять и ложку, и вилку... С высоко-гастрономической точки зрения все эти «frutti di mare», «трепанги», сырая рыба с соей, гребешки, морские животные, морская капуста, может быть, и очень вкусны, но ограничиваться этим питанием на морозе и в течение нескольких месяцев было бы во всяком случае не сытно. Впоследствии наш вестовой приходил в совершенное изумление и отчаяние от отсутствия хлеба на столе. «Неужели без хлеба, ваше благородие?» Мы постарались добыть сухарей и самое необходимое для снаряжения кухонного ящика 24 декабря вечером я посетил нашу маленькую церковь, где шла всенощная под Рождество Христово: служил отец Сергий. Как известно, все церковные книги и служба переведены на японский язык епископом Николаем. Чудно мне было стоять в своем храме и слушать молитвенные слова на таком непривычном и диком для нашего уха языке. Особенно оригинально выходило японское церковное пение. Прислушиваясь к японским молитвам, можно уловить мелодию, но она построена на совершенно иной гамме, чем наша, европейская, и приучить японцев к нашей гамме, я думаю, очень трудно, поэтому и простые, несложные аккорды русского церковного хора, исполненные японцами, получают свой крайне оригинальный характер; не фальшиво, но что-то не так. Японцы, за которыми я наблюдал, весьма внимательно и набожно слушали службу; большинство сидело по-японски на полу, дети сновали свободно между молящимися... Нечто жуткое закрадывалось в душу, слушая эту великую всенощную великою праздника. Невольно теснились воспоминания о далекой родине, о бедных товарищах, погибших или еще живых, ожидавших, быть может, нашей помощи...

Так как была отменена посылка парохода «Владивосток», лучшее, что мы могли сделать, это — нанять пароход и на нем идти к предполагаемому месту крушения и на острова Рейсири и Рибунсири, мимо которых «Крейсерок» должен был проходить. Нам был открыт кредит у банкира Гансона, к которому мы и отправились на другой день. Делец-англичанин с третьего слова предложил нам пароход «немного старый», но после трех дней в доке его- де легко обратить в новый, и он повезет куда угодно! Для вящего убеждения нас в необходимости взять его пароход он красноречиво стал нам описывать все предстоящие нам ужасы в северной Японии: отсутствие путей, присутствие медведей, снега, морозы: принес даже книжку, в которой его рассказы доподлинно подтверждены, и к концу концов, похвалив нашу «солидную комплекцию» с д[окто]ром Бунге, преисполнился жалостью к переводчику «маленькому mister Козима», которому не под силу будет страшное путешествие сухим путем. Мы дипломатично уклонились от парохода, сердечно поблагодарив его за заботы. Через два месяца, на возвратном пути, мы видели этот пароход на эллинге, его все еще преобразовывали в новый. 27-го декабря приехал наш вестовой с вещами, и в тот же день мы двинулись в Отару-най или Отару, на японском пароходе.

Этот порт находится в Строгановском заливе, положение его = 43° 14' N и L 141° 10'. Вблизи его находится маяк Скудуц или Гиорияма. Мыс того же имени так удачно выступает в море, что якорная стоянка в Отару чрезвычайно удобна; суда стояли спокойно, даже при самых свежих ветрах от западных четвертей, только изредка мертвая зыбь от NW покачивала стоявшие на рейде суда.

Останавливаюсь несколько подробно на описании Отару ввиду большой будущности, предстоящей этому порту с открытием его для иностранцев.

Город Отару недавно еще был большой деревней, в которой жители занимались единственно рыбной ловлей. Лет 5 тому назад компания американцев проложила железную дорогу от Отару до Параная, где находятся громадные залежи каменного угля; с тех пор Отару стал быстро расти и теперь обратился в настоящий портовый город, куда главным образом сбывается паранайский уголь. Выстроена уже деревянная пристань, к которой подходят пароходы для нагрузки угля; тут же недалеко стоят крытые магазины, откуда уголь подвозится в ручных вагонетках на конец пристани.

Паранайский уголь не имеет еще большого сбыта. Иностранные суда, плавающие главным образом между Иокогамой и Нагасаки, редко заходят в Хакодате, разве летом, а на юге Японии большую известность приобрел уголь, добываемый на островах Такасима в 2-х милях от Нагасаки. Но Такасимские копи уже иссякают, и скоро, вероятно, уголь в них совсем исчезнет; тогда, конечно, придется пользоваться паранайским углем.

До сих пор у нас преобладает мнение, что паранайский уголь весьма плохого качества: он дает много пламени, слишком жирен и весьма плох для котлов; такасимский, хотя и очень дымный, но все же лучше.

По этому поводу я разговаривал с вице-губернатором Хакодате, и он не согласен с этим мнением. Я привел ему факт, что когда осенью 1889 г. крейсер «Адмирал Нахимов» взял в Хакодате этого угля и, подходя к Владивостоку, развел пары во всех котлах для пробы машин на всем ходу, то над трубой стоял столб пламени и сама труба раскалилась докрасна, так что близко стоять невозможно было и пришлось отдать марса-брасы из опасения, чтобы они не сгорели. На это он мне сказал, что под именем паранайского угля продаются угли разных мелких копей вблизи Хакодате, обрабатываемых японцами и сбываемых по дешевым ценам в руки поставщиков, которые и спускают его под именем «паранайского». Он мне даже назвал две или три таких копи. В этом угле часто попадается и сера, которая также вредна для топок. Уголь же из Отару не всегда и в малом количестве попадает в Хакодате. О паранайском угле мне говорил тоже старший механик, англичанин, того парохода, на котором мы ходили в Отару: он выразился даже так, что, по его мнению, паранайский уголь ближе всего подходит к кардифу. Не могу судить, насколько верно то, что я слышал и привожу здесь, но вопрос о доброкачественности и подлинности паранайского угля чрезвычайно важен для наших военных судов, ввиду возможного истощения Такасимских копей и сравнительной дешевизны паранайского угля.

Железная дорога от Отару к Паранаю проходит через город Саппоро, главный город Мацмая (Иезо), или, как теперь официально этот остров называется, — Хоккайдо (Hokaido), тут же и резиденция генерал-губернатора генерал-лейтенанта Нагаяма.

Саппоро — город тоже небольшой, но в нем много чиновного люда, и выдается среди японских лачуг дом управления генерал-губернатора, прекрасное здание в американском стиле с паровым отоплением, высокими и большими комнатами. Подготовляясь к открытию порта Отару для иностранцев, японцы заботятся и о предметах его будущей торговли; так, уже в Саппоро выстроена канатно-прядильная фабрика и сахарный завод; пивоваренный завод, управляемый баварцем, существует уже 2 или 3 года и вырабатывает пиво, мало распространенное, впрочем.

В японцах есть замечательная черта: они охотно учатся многим европейским премудростям, но, выучившись, старательно спроваживают учителей и сами принимаются за начатое иностранцами дело. Уже в Саппоро нет ни одного американца; в пароходном обществе Husen-Kaisha, где 5 лет тому назад было 54 иностранных капитана, теперь их только 25, и даже баварец-пивовар начинает подумывать о том, куда бы ему направить стопы, когда в его услугах перестанут нуждаться, что, по его словам, не замедлит случиться и даже в близком будущем. Нужно отдать справедливость японцам: от замены учителей иностранцев местным элементом дело нисколько не страдает, ведется чуть ли не лучше и, конечно, добросовестнее.

Прибыв в Отару 28-го декабря, мы отправились в лучшую японскую гостиницу, где нам сразу предложили при входе снять сапоги и заменить их какими-то местными туфлями. При 6° мороза мы нашли этот обычай мало удобным, однако покорились. Здание гостиницы очень нехитрой постройки: оно квадратное, внутри образуется квадратный же садик, а в коридоры, идущие под прямыми углами, выходят множество комнат направо и налево. Стены в комнатах бумажные, снаружи, к свету, имеются раздвижные рамы со стеклами, но такой жидкой постройки, что снег забивается в щели, и разница температуры на дворе и в комнате не превышает 3°; на улице был ветер, и тут дуло со всех сторон; стена, примыкающая к смежной комнате, тоже раздвижная, так что можно две комнаты обратить в одну; мебели никакой; предлагается сесть на пол, для чего дают тоненькую подушечку. Для тепла вносится хибач — ящик, обитый внутри железом, куда кладется древесный раскаленный уголь. Но греть на нем можно только одни руки, что и проделывают японцы, держа руки над огнем и попивая свой чай; так и сидят они иногда по целым часам. На наше счастье, нашлась комнатка с железной печкой, мы скорее ее заняли, попросили затопить печь, и только, когда она раскалилась докрасна, можно было снять верхнее платье. Хозяин оказался, однако, просвещенным человеком, велел внести стулья и из двух низеньких японских столиков смастерил нам настоящий стол и покрыл его даже какой-то скатертью. Подали нам европейский обед, хотя и без соли, но зато с такой массой перца, что говорить было трудно. Кое-как устроившись, мы отправились в управление начальника уезда, как нам перевели название «ку-чо» (т.е. административного чиновника, заведующего известным районом) за справками насчет судьбы «Крейсерка» и наших дальнейших путей. Мы вошли в двухэтажный дом и далее в камеру, очень напоминающую собой наши захолустные уездные полицейские управления, с той только разницей, что вместо скромного скрипа перьев тут слышалось жужжание, так как каждый японец, читая и пишучи, непременно бормочет себе под нос читаемое.

За отдельной конторкой сидело само местное начальство. С важным видом и чувством собственного достоинства, он, стоя и молча, выслушал наши имена и цель нашего прихода, потом попросил сесть и стал отвечать на наши вопросы. Выяснилось следующее: уже две недели, как оборвана телеграфная проволока, соединяющая Отару с Мáсике, пунктом, где находится другое управление северной части Хоккайдо, и из-за снегов нет возможности ее исправить; ходящий туда пароход уже около месяца пытается добраться до Мáсике, но постоянные штормы не дают ему возможности выйти из Отару. Сообщение берегом с Мáсике зимой совершенно прекращается, потому что и летом дорога весьма трудна, а зимой выпадает такая масса снега, что в горах идти совершенно невозможно. От Мáсике до Соя дорога ровная, хотя и снежная, и в 4 дня можно добраться до Вакасякуная, т.е. до того места, где выкинуло труп матроса Иванова. Можно ли нанять пароход, который бы нас довез до места крушения того иностранного судна, о котором нам было известно, — он не знает; он уже четыре раза просил справок по всему этому делу, но ответа до сих пор не получил.

Эти сведения были далеко не утешительны. Если уже месяц, как пароход не может идти в Мáсике, то это может протянуться и еще много дней, а что в море и свежо и зыбь громадна — мы убедились, подходя на пароходе к Отару. Когда я спросил: неужели берегом совершенно невозможно идти на север, он отвечал, что теперь безусловно всякое сообщение с Мáсике прекращено из-за снегов. Мы передали ему письмо к генералу Нагаяма от нашего посланника в Токио, которое он обещал в тот же день передать по назначению, а сами пошли в управление пароходного общества Husen- Kaisha, чтобы переговорить насчет найма парохода.

Оказалось, что у них в распоряжении один только пароход, ходящий в Мáсике, когда позволит погода, и тот обязан перевозить правительственную почту, а потому отдать его нам в наймы невозможно. Мы с А.А. Бунге только переглянулись: берегом нельзя, и нанять пароход тоже нельзя. В наше утешение представитель общества сказал нам, что сегодня или завтра должен пойти пароход «Kwanko-maru», так как погода, кажется, улучшается. Но на рейде стояло еще нескольких пароходиков разных частных владельцев и мелких компаний. Нам предложили пароход, тоже готовый нас везти «куда угодно». «А сколько тонн водоизмещения ваш пароход?» — полюбопытствовал я через переводчика. «52 тонны», — отвечал хозяин с гордостью. Я перебежал чрез улицу и увидал «пароход» — нечто вроде палубного парового катера. Он ходил куда угодно, конечно, «если погода позволит», по словам владельца. Положение, однако, становилось затруднительным. Ha Сое высадка весьма трудна, надо очень тихую погоду, чтобы можно было подойти и спустить шлюпку; есть на острове Рейсири бухточка, куда можно скрыться, но при постоянных штормах, кто его знает, когда высадка на Хоккайдо будет возможна. Наконец в январе и феврале от берегов Сибири к Хоккайдо подходят льды, прекращающие окончательно сообщение между Рейсири и Хоккайдо. Пуститься в море на этой скорлупе, во всяком случае, не соответствовало нашей главной цели — как можно скорее добраться до места крушения, так как погода и вовсе не позволяла ей выйти в море.

После совещания мы решили во что бы то ни стало попасть в Мáсике морем, оттуда берегом до места крушения «Крейсерка», вернуться морем и осмотреть по пути острова Рейсири и Рибунсири; для этого нанять пароход, который пришел бы за нами на Сою через неделю. Мы взяли билеты на пароход «Kwanko-maru», в 112 футов длины с очень хорошей машиной; он действительно вышел на другой день в Мáсике, и, так как расстояния всего 48 миль, мы рассчитывали через 6 часов быть в Мáсике. К полудню оставалось 22 мили пути, мы уже стали готовить вещи к переборке [так в тексте, следует читать — «переброске»] на берег, как вдруг задуло от W; через несколько минут повалил снег и сделалась такая пурга, что не видать было носа, стоя на корме. Капитан повернул назад. Вскоре уже ревело; насилу мы нашли маяк Гиорияма и около 9 часов вечера стали на якорь в Отару. Начались сюрпризы стихии: ночью дул шторм, на другой день тоже, но мы все ожидали, что выдует же когда-нибудь! Переход всего в 6 часов, авось хоть эти 6 часов будет когда-нибудь тихо! Однако наступило 29 декабря, а об уходе не было и помину; NW упорно заставлял дрожать стекла и нагонял массу снега. Съехав на берег поразмяться, мы узнали, что есть в Отару японец, видевший разбитое на Вакасякунае судно. Немедленно послали за ним, и вот что мы от него узнали. Несколькими днями позже, 3 (15) ноября 1889 г., он пробирался с юга на север к деревне Ваканай, самой северной деревне Хоккайдо, которую все называют Соей, потому что туда перенесены все административные учреждения из деревни Соя; она лежит у западного мыса Лаперузова пролива. Проходя через Вакасякунай, он видел разбитое и выкинутое на берег иностранное судно; ему показывали флаг с крестом, найденный на берегу; за темнотой, так как дело было вечером, он не мог определить цвета этого креста, кажется зеленый или синий. Судно стояло на отмели весьма пологого в этом месте берега, ветер был очень силен, и громадные буруны переливались через остов судна. Ему сказали, что судно сюда принесло 3 (15) ноября уже без людей и без шлюпок; слышал он, что в расстоянии около 2 ри (ри — 4 версты) к северу выкинуло тоже труп матроса, что составлен был протокол[79], и труп похоронили.

Он насилу мог идти по берегу, так силен был ветер; по дороге он сам видел несколько бочек, весла, обломки и невдалеке от трупа шлюпку с четырьмя веслами, разбросанными по берегу. На мои отдельные вопросы он отвечал, что если люди искали спасения на шлюпках, то в таком шторме им вряд ли удалось выгресть на Рейсири, а тут был такой прибой, что шлюпке невозможно было достигнуть берега, хотя для них это было бы единственной надеждой на спасение.

Гибель судна, по всей вероятности, последовала от шторма с морозом, при котором судно, паруса и снасти обледенели, а люди закоченели или, не имея возможности управиться с течением и волнением, судно было прибито к берегу, после чего людей и шлюпки смыло. В том месте, где разбита шхуна, пристать нельзя, можно только в Ваканае, т.е. за 20—25 миль к северу. Этот печальный рассказ еще более возбудил в нас желание поскорее попасть в Мáсике, где мы найдем официальные сведения. А NW ревел во всю мощь, и на уход надежды никакой!

В сотый раз стали мы обсуждать положение дела... Безвестно погибшая шхуна найдена, но, увы! как найдена. Что сталось с людьми? Где они? Неужели нет надежды найти кого-нибудь в живых? До сих пор эта неизвестность о живых нас очень мучила. Может быть, и есть кто- нибудь, да из-за попорченного телеграфа не дали до сих пор сведений; сообщения с Мáсике, как мы сами видим, нет никакого.

А шторм не унимался! Это томительное ожидание и ничегонеделание ужасно тяготили нас. Кто знает, быть может, нужна существенная помощь, может, есть больные и каково им жить в японском доме в мороз? А тут фактически сиди у моря и жди погоды!

В ожидании ежедневною ухода «Kwanko-maru» мы не переехали в гостиницу, а жили на пароходе и только изредка съезжали на берег, чтобы хоть походить по улице.

Наступило 31 декабря. В силу старой традиции мы собрались встретить Новый год. Но что за встреча! Роем носились мысли и воспоминания о близких, родных, товарищах и об этих несчастных «погибших в море далече» или живых еще. После обязательных пожеланий счастья друг другу мы с А.А. Бунге, незаметно для себя, уныло замолчали. Только Козима-сан не унывал. Он даже похвалил бурду, изображавшую шампанское. Да что ему!

Прошло 1-е января, 2-е и наконец 3-е, погода разъяснилась, ветер стих, нам объявили, что пароход идет. Ну, слава Богу! Авось теперь дойдем! Действительно, мы вышли в 9 часов утра, а через два часа опять шли уже назад...

Терпеть долее было уже невмоготу. Я стал настаивать, чтобы отправиться к генерал-губернатору Хоккайдо и рассказать ему самому все, что с нами происходит. А.А. Бунге долго не соглашался, потому что ежедневно и ежечасно пароход мог уйти; всего-то от природы требовалось 6 часов тихой погоды! Объявления, что пароход уходит то через 3 часа, то в 8 часов вечера, то в полночь, — не выпускали нас из Отару, а поезд в Саппоро идет только раз в сутки. Наконец, мы все-таки решили, будь что будет, а поехать к генералу Нагаяма. Для чего — мы и сами хорошо не знали, но у меня была тайная надежда, авось можно будет идти по берегу в этот злосчастный Мáсике. Приехали — город в снегу, вместо колесных джинрив, они на полозьях, но люди так же везут и в тех же соломенных сандалиях. Отправились в управление генерал-губернатора. Генерал Нагаяма нас очень любезно принял, ему рассказали наше безвыходное положение. Оказалось, что начальник уезда в Отару, передав письмо, перестал интересоваться нами и ни слова об нас не говорил генералу Нагаяма, тот и не подозревал, что мы сидим в Отару. Сейчас же были созваны чиновники путей сообщения, пошли у них дебаты, совещания на японском языке (мы, конечно, ничего не понимали), но в конце концов выяснилось, что дорога сухим путем совсем не невозможна, хотя очень трудна. Нам только этого и надо было; на всякие трудности мы были готовы, лишь бы можно было двигаться вперед. Но мы уехали из Отару, когда пароход каждый момент мог уйти; мы решили вернуться обратно в Отару и, если и завтра пароход не пойдет, то тогда уже воспользоваться любезностью генерала Нагаяма, обещавшего дать своего чиновника путей сообщения в провожатые. Пароход, как и надо было предполагать, не пошел, и мы 6-го января рано утром съехали с парохода, на котором сидели с 28-го декабря. Едучи в вагоне, мы сетовали, что и сегодняшний день пропал, думали, что пойдут приготовления, возня, пока найдут лошадей и пр., однако в Саппоро оказалось, что японцы не дремали. На вокзале мы застали приготовленные уже сани, правда, нелепой американской конструкции, на узких полозьях, стремившихся ежеминутно к повороту «оверкиль», но все же они нас благополучно довезли до первой станции, Искари, большой рыбацкой деревни. Тут уж самая истая японская обстановка: снимание обуви, подушечки вместо стульев, хибач, японская табэра (японская пища), рис и сушеная рыба вроде нашей семги. Нам объявили, что дальше придется идти пешком, вследствие глубокого снега, в котором лошади непременно завязнут.

На другой день мы сделали переход в 5 1/2 ри, т.е. 22 версты. Невыносимо трудно было флотскому офицеру, привыкшему к хождению по ровненькой и чистенькой палубе, пройти эти 22 версты по колено в снегу! Придя на станцию вечером, я чуть было не вдался в отчаяние при мысли, что не гожусь на такого рода путешествие, но добрейший А.А. Бунге утешил и ободрил меня, уверив, что все это вздор, и дальше будет много лучше.

На другой день, 8 января, мы вышли только в 9 часов утра, потому что ввиду предстоящего трудного перехода через горы пришлось прибавить число носильщиков, чтобы облегчить нам носку тяжестей.

Дорога действительно оказалась очень тяжелою. Через 20—30 шагов мы очутились перед вертикальной стеной, на которую, казалось, взобраться не было никакой возможности. Проводник на небольших лыжах пошел зигзагами по этой горе, за ним все 30 человек носильщиков, ступая след в след, а позади всех шли мы. Ползли мы очень медленно, но чего и чего не проделали в этот переход! Карабкались вверх, цепляясь за деревья и кусты, спускались вниз по веревке, прыгали через расселины скал. Был один, особенно мне памятный спуск. Приходилось спуститься к берегу моря по горе, идущей вниз уступами. Сначала было ничего, но последний уступ имел вид хребта, по вершине которого нужно было спускаться; направо, отвесно вниз, виднелась расселина сажен в 6, налево взъерошились острые камни, оставалось спускаться прямо вперед по хребту. Носильщики так убили снег, что он сделался страшно скользким; надо было очень осторожно производить маневр спуска. Ухватившись за привязанную к дереву веревку, я, конечно сидя, посунулся к низу. Чувствую, что меня тянет влево; я сделал движение вправо, но, видно, слишком сильное, гляжу, уже меня тянет вправо, прямо в расселину. А внизу мне кричат: «влево, влево!» Больше всех старался вестовой: «Влево, ваше благородие, влево!», — указывал он мне голосом и руками, будто я сам не понимаю, что надо влево, а вот меня неудержимо тянет вправо! Наконец я как-то удержался и стал работать ногами, чтобы передвинуться на самый хребет; насилу мне это удалось, и, «нацелившись», я бросил веревку и поехал прямо в объятья стоявших внизу. В этот день мы сделали всего 1 1/2 ри, т.е. 6 верст. Пришлось, не доходя до станции, остановиться у какого-то рыбака и кое-как переночевать, поддерживая всю ночь огонь в хибаче.

В числе наших носильщиков был один старик, по- видимому добрейшей души человек, на которого навьючивали всегда самую тяжелую кладь, и он, безропотно и молча, носил ее, но как только останавливались для передышки или ночлега, этот молчаливый старик становился «душою общества»; он сыпал остротами, вероятно очень комического свойства, потому что все окружающие хохотали до упаду. Замечательный народ эти японцы! Всякая трудная минута вызывает в них смех, а представления об опасности или огорчении для них будто и вовсе не существует; они как-то совершенно равнодушны к жизни... История Японии указывает, что японцы не лишены страстей, но это равнодушное отношение к жизни, отсутствие страха перед смертью и составляют, может быть, хотя и пассивную, но чрезвычайно важную их силу.

На другой день мы вышли довольно рано, чтобы пройти больше пути, воспользовавшись сравнительно лучшей дорогой, и достичь деревни Поро-Кумбец, откуда предстояло перевалить через самую высокую гору на нашем пути, т.е. через гору в 3700 футов. Этот переход обязательно было сделать в один день, потому что до единственного небольшого домика в лесу, выстроенного специально для прохожих, было 22 в[ерсты] и, кроме него, на всем пути никакого жилья не имелось в виду. Сначала дорога шла ровно кверху, но потом начались крутые подъемы, дороги не было, мы шли по телеграфным столбам, и носильщики, идя впереди, прокладывали нам путь. Идти было трудно, потому что надо было умудриться попадать след в след, иначе непременно следовало падение. Около 3-х часов дня мы были на высшей точке, — начался спуск; он оказался еще труднее. Снегу была такая масса, как мы и не ожидали. А.А. Бунге, бывавший в северной Сибири, никогда не видал ничего подобного, а мне приходили в голову сказки барона Мюнхгаузена. Телеграфные столбы были доверху засыпаны снегом, проволока вся в снегу и местами оборвана, немудрено, что ее еще «не нашли возможным исправить», и не раз мы сиживали и отдыхали на верхушках таких столбов. Верстах в двух до домика наступили сумерки, следов, протоптанных носильщиками, стало не видно, и тогда началось настоящее мучение! Что ни шаг — то падение; приходилось идти наугад. А.А. Бунге шел бодрее; меня же одолела такая усталость, я до того измучился, падая и вытаскивая ноги из глубоких в 1 1/2 фута следов, что мне вдруг стало совершенно безразлично, что будет дальше, тянуло тут же сесть, лечь, уснуть. Нужно полагать, что замерзающие испытывают именно эту апатию, преодолеть которую, без посторонней помощи, не хватает сил. Если бы не высланный фонарь, которым освещали эти оставшиеся 1/2 версты, не знаю, как бы я дошел. Наконец в темноте мелькнул огонь лесной хижины... слава Богу, наконец отдых и покой! Подошли мы к домику, а из двери уже валит дым от разведенного в хибаче огня. При остроумной постройке японских домов без труб, а только с отверстием в крыше, дым распространился по всем комнаткам и ни глядеть, ни дышать не было возможности. Мы так радовались этому домику, так устали, измучились, а тут вот какое удовольствие! Наконец кое-как разогнали дым, и можно было войти в хижину. Пить хотелось невообразимо. «Будет чай, съедим хоть рису с консервами!» Не тут-то было! Ящики с чаем, сахаром, консервами и сухарями остались позади нас, а в этой хижине можно было достать только горячей воды: на великое наше счастье, нашлись в каком-то чемоданчике: банка консервированного молока, консервированное масло и английские сладкие бисквиты. Ложечка консервированного молока, разболтанная в чашке кипятку, показалась мне небесным напитком, а Бунге, кажется, нашел, что сладкое печенье, намазанное маргариновым препаратом, успешно заменяло лучший торт. Несмотря на все трудности пути до сих пор, нужно сознаться, что могло бы быть гораздо хуже и труднее, если бы вместо чудной погоды, стоявшей при переходе через горы, поднялась метель или пурга, какие часто бывают в этой местности.

Наконец мы пришли в Мáсике 12-го января. Сведения здесь были совершенно определенные. Не было сомнения, что потерпевшая крушение шхуна и флаг — были наши военные. Кроме того, нам вручили протокол о выкинутой шлюпке в деревне Соя. Между тем в Отару японец говорил нам о шлюпке, выкинутой в Вакасякунай. Чтобы это могло означать? О той ли самой шла речь или о двух разных шлюпках?

Начальство в Мáсике приняло нас чрезвычайно радушно и старалось облегчить нам дальнейшее путешествие, доставив лошадей и предложив полицейского солдата в провожатые. Но не через 4 дня, как нам говорили в Отару, а через 10, мы достигли места Вакасякунай. Лошадей мы должны были бросить с первого же дня; они ежеминутно вязли в глубоком снегу, и мы теряли много времени, вытаскивая их. Не доходя 35 верст до Вакасякуная, мы встретили опять препятствие. Нужно было идти по берегу моря под отвесными скалами; в море опять разыгрался шторм, и идти берегом не было возможности, а в обходе никакой дороги не было. Пришлось просидеть два дня. На последней станции нас ожидали лошади и, наконец, 24 января мы приехали в Вакасякунай.

Еще издали увидели мы бесформенную груду обломков, даже мало напоминающую остатки судна. Подогнав лошадей, мы подъехали ближе к остову судна; прежде всего я бросился к подзору и ясно прочел «Крейсерок». Это была она, несчастная шхуна! Но, Боже мой, какую ужасную картину разрушения она представляла! Давно ли это было нечто живое, послушное и, казалось, ничего не страшившееся? А теперь!.. Шхуна целиком лежала, сваленная на бок, совсем на берегу, сажени 2 от полосы воды; фок-мачта удержалась при корпусе, грот-мачта была откинута на 10 сажен и далеко унесена на берег; весь левый борт разломан, внутри — никаких признаков переборок, кают, — все сплошь засыпано песком и снегом, ничего узнать нельзя. Вот здесь был вход в кают-компанию, здесь сидел я с М.Д. Филипповым, радостно увлекавшимся предстоявшим плаванием на парусной шхуне; это была его давнишняя мечта! Сколько тут разговоров шло о поимке воровских шхун, о призах, об исполнении возложенных трудных обязанностей!» Обнимая в последний раз Филиппова и выражая всему «Крейсерку» горячие пожелания счастливого плавания, думал ли кто из нас, что они все так скоро погибнут и такой ужасной смертью? Теперь, когда мы осматривали остатки бедного «Крейсерка», то самое море, безжалостно его истребившее, представляло зеркальную поверхность: ни зыби, ни прибоя... День был солнечный, небо синее, воздух прозрачный, до того прозрачный, что ясно обрисовывался остров Рейсири своим большим снежным конусом в середине и двумя маленькими по бокам. И небо, и море дышали миром и спокойствием, точно не они были причиной смерти и разрушения! Мы допросили сторожа домика в Вакасякунае, единственного свидетеля, видевшего шхуну еще на воде. Он рассказал, что 3 (15) ноября 1889 года, часов в 10-ть утра, увидел на горизонте плывущее в море тело, которое принял сначала за большого кита. Присмотревшись лучше, увидел, что это было судно, поваленное на правый бок; мачты его были в воде, шлюпок и людей на нем не было. В тот же день к вечеру судно прибило к берегу, и тогда он уже ясно рассмотрел, что это была парусная шхуна, очевидно иностранная, и что весь левый бок ее был разломан; попасть на судно он не мог, вследствие громадного прибоя, но хорошо заметил, что якоря были на местах, а шлюпок и людей не было. Через три дня прохожие принесли ему флаг, и через них же он дал знать полиции о случившемся. Выкинута шхуна так далеко на берег и в том положении, как она теперь — только 19 ноября (1 декабря) при сильном шторме. По словам сторожа, все начало ноября было страшно бурное и таких сильных штормов, как нынешней осенью, он не запомнит. Полицейский чиновник, прибыв на место, составил протокол, велел охранять спасенное имущество, но не решился без приказания свыше дотрагиваться до самого судна. Он слышал, что несколько севернее выкинуло труп и шлюпку, но так как это было в соседнем уезде, то составление протокола и осмотр на месте лежали на обязанности соседней полиции.

Ваканайский полицейский чиновник, узнав о выкинутом трупе, выехал на место с доктором; труп матроса Иванова был наполовину засыпан песком; его отрыли, и, констатировав, что смерть произошла от утопления и знаков насилия на теле не найдено, его предали земле. О шлюпке полицейский ничего не слыхал прежде, и только теперь, идя из Ваканая в Вакасякунай, навстречу к нам, он увидел выкинутую на берег шлюпку. Эта шлюпка не попала в протокол японских властей, вследствие того, что полицейский, осмотревший «Крейсерок», не переступил границы соседнего уезда, а полицейский северного Ваканайского уезда не дошел до шлюпки, вернувшись в Ваканай после осмотра трупа.

Принесло шхуну по направлению от SW или WSW; здесь течение идет на N и затем поворачивает в Лаперузов пролив от W к О, и насколько оно сильно и постоянно — можно судить по тому, что у деревни Соя, т.е. за 34 мили от места крушения «Крейсерка», выкинута еще одна шлюпка.

Ввиду оригинального распоряжения властей, не дозволивших касаться до чего бы то ни было внутри судна, я приступил к раскопкам внутри засыпанного песком и обломками корпуса шхуны, а доктор Бунге пошел к трупу матроса Иванова для производства медицинского осмотра. Я ожидал, что найду, если не трупы, то, может быть, что- нибудь из вещей команды или офицеров, что-нибудь, напоминающее присутствие людей... Копался я до самого вечера и нашел: три патрона пушки Энгстрема, много балласта, кухонный нож, ножницы и больше ничего. Мне показали, в каком положении найдены были на шхуне уцелевшие якоря и пушка.

Рассказ сторожа, оба неотданные якоря, поваленные мачты, обрывки парусов — ясно доказывали, что несчастная шхуна «Крейсерок» потерпела крушение в открытом море. По словам местных жителей, помимо жестокого шторма, дувшего в начале ноября, был еще и большой мороз.

Мы были почти уверены, что из людей в живых никого не осталось, так: как сами прошли весь западный берег Хоккайдо, а с островами поддерживается постоянное сообщение и о спасенных иностранцах было бы известно властям, но мы не могли отрешиться еще от смутной надежды отыскать что-нибудь на островах, тем более, что направление, откуда принесена была шхуна, указывало на прохождение ее мимо южной части Рейсири. Но прежде нужно было посетить Ваканай, самую северную большую деревню Хоккайдо вблизи от мыса Соя, куда тоже была выкинута шлюпка, и на другой день, 26-го января, мы пустились в путь. По дороге мы нашли несколько частей светового люка, бочку и вышеупомянутую шлюпку. Я узнал в ней четырехвесельный капитанский вельбот с «Крейсерка». Немного дальше была могила матроса Иванова; он, видно, искал спасения на этой шлюпке.

В Ваканае больше 2000 жителей, преимущественно айнского племени. Эти айны — вырождающееся ныне племя (их осталось уже немного, больше всего на Курильских островах) — по внешнему виду [они] приближаются к европейцам, очень схожи с нашими цыганами. В отличие от японцев, их глаза не сужены, а главное — лица украшены густыми черными бородами. Отличаются они честностью, чрезвычайно смирны, но самостоятельности в них нет; они большей частью живут в услужении у японцев. Интересно то, что айнские женщины не только не отличаются платьем от мужчин, но еще и татуируют себе усы над верхней губой, и чем искуснее изображены усы — тем они считаются красивее.

От Ваканая до маяка Соя считается 32 версты. Взяв с собой переводчика, я с ним направился туда 28 января в сильнейшую метель, с резким противным ветром и по колено в снегу. Насилу дошли мы к вечеру до деревни Соя, отстоящей от маяка верстах в 8-ми. В выкинутой по близу шлюпке, по воспоминаниям, я признал ту четверку, на которой даже ездил на «Крейсерок»; она была почти цела, и при ней найдены две уключины, руль, удержанный сорлинем, фалинь и оборванный конец, видимо от подъемных талей. На маяке (от декабря до апреля он не горит) я узнал, что 28 октября (9 ноября), — по сведениям с маяка Крильон, — «Крейсерок» вышел во Владивосток 25 октября по нашему стилю — оттуда видели две шхуны под малыми парусами, направлявшиеся на W, но флагов различить не могли. Метеорологические наблюдения показывали, что весь ноябрь нового стиля был страшно бурный, особенно крепок был ветер от W и NW 10-го, 11-го и 12 числа ноября нового стиля.

В Ваканае мы узнали, что договоренный нами пароход в Отару не может прийти за нами, поломав что-то в машине, и что надо ждать какого-нибудь из приходящих иногда сюда пароходов. Опять ждать! Невыносимо скучно и тоскливо проходили дни в вынужденном бездействии, в неудобной японской деревенской обстановке зимою, и, главное, в неизвестности о дне и часе возможного выезда.

Наконец 6 февраля пришел 84-тонный пароход «Kinokawa-maru», и мы немедленно же перебрались на него. Ничего подобного предоставленной нам каюте 1-го класса мы доселе не видали. В корме устроена была конурка, войти в которую можно было только ползком, стоять же в ней, даже на коленях, нечего было и думать; меблировка состояла единственно из дешевенького ковра — больше ничего; внесенный хибач несколько согрел это место заточения, и через час мы снялись с якоря.

Мы хотели зайти сначала на остров Рибунсири, но свежий NО заставил капитана скрыться в бухту Осидомари, — на карте Накка (Nakka), — на о[строве] Рейсири.

И хорошо сделали, что скрылись, потому что ветер от OSO засвежел до степени шторма, и пришлось два дня отстаиваться. В полицейском управлении нам сказали, что властям уже известно об экспедиции, доискивающейся каких-нибудь сведений о людях с разбитой русской шхуны и что отданы распоряжения, чтобы все, что будет найдено на берегу, было доставлено в полицию; на о[строве] Рейсири около 4000 жителей, почти все занимаются рыбным промыслом, следовательно, постоянно обходят берега и находятся в непрерывном сообщении между собой, но до сих пор ничего не было найдено.

9-го февраля мы пошли на Рибунсири, но и там тоже ничего не было известно. В тот же день вернулись опять на Рейсири, к южной его части. Там мы решили простоять до часу ночи, чтобы придти на о[стро]в Янкесири утром. Деревня Ониваки-мура, где мы стали на якорь, расположена среди леса, тишина там замечательная и, должно быть, летом там очень хорошо.

Идя в полицейское управление, у меня чаще забилось сердце, в надежде получить здесь какие-нибудь сведения, потому что «Крейсерок», принесенный в Вакасякунай, должен был пройти мимо южной оконечности Рейсири. Но и тут полицейский чиновник сказал, что ему давно известно об экспедиции, что он уже отдавал и подтверждал приказания — сообщить ему даже самое маловажное, буде что-нибудь найдется, но до сих пор ничего не оказалось. «Я уверен, — прибавил он, — что если бы что-либо было выкинуто на берег, то непременно сообщили бы мне. К тому же у нас ловят рыбу сетями и зимой, следовательно, постоянно ходят по берегу, не говоря уже о том, что весь Рейсири — почти сплошная деревня». Мы попросили его сделать подробный осмотр берегов весною, после таяния снегов, на что он охотно согласился. Оставалась последняя надежда — о[стро]в Янке-сири. Мы ночью снялись с якоря и эти 53 мили прошли в 6 часов времени. Тут тоже ничего нового не узнали. Полицейский чиновник повторил нам тоже самое: ему-де известно, что ищут людей с русского разбитого судна и на Теари (куда капитан не соглашался зайти, так как там нет якорной стоянки) об экспедиции тоже известно; сообщения между этими островами поддерживаются постоянно, все меры к собиранию сведений приняты, — но ничего не известно.

Между тем погода стала портиться. Задул SW, скоро развел большую зыбь, и, снявшись с якоря в 11 час[ов] утра, мы должны были вернуться. Стояние на восточной стороне острова при SW было еще возможно, но около 10 час[ов] вечера при сильном падении барометра ветер вдруг перешел к NW и задул с силой шторма. Дольше стоять на якоре было невозможно, потому что берег уже не защищал наш пароход от зыби. Капитан объяснил, что переменит якорную стоянку, но когда мы спросили мальчика-слугу, куда идет сильно раскачиваемый пароход, он отвечал по-японски: «Отару декимасё» (в Отару). Мы не поверили сначала и послали его переспросить. NW бешено ревет, как же идти в такой шторм? Действительно, мы шли в Отару. Минут через 15 нас первый раз «положило». Это произошло так скоро и неожиданно, что мы не успели приготовиться. Моментально хибач с горящим углем, чайник с горячей водой, ящик с провизией — полетели на А.А. Бунге. К счастью, вода загасила уголь, но можно представить, во что обратился киримон (японский халат) доктора! За этим размахом положило еще раз. Мы полетели друг на друга, и в этой «каюте», где даже ухватиться было не за что, произошло нечто, не поддающееся описанию: грязь от золы с водой, разбросанные и катающиеся вещи, провизия, кастрюльки, ящики, консервы и сами мы сбиты в кучу...

Стало нас трепать и трепало 9 часов сряду. В каюте было невыносимо тяжело, но на палубе было еще хуже. Кто из нас не испытывал «штормования»? Но ничего подобного мне не случалось видеть! Впереди — громадная водяная гора, сзади настигает такая же громадина, и между ними скорлупа «Kinokawa-maru», которую не то что качает, а буквально бросает, как щепку. Я понимал, что случись поломка в машине или лопни штуртрос единственного штурвала — гибель была неминуема. Наши два японца, переводчик: и чиновник путей сообщения, при каждом размахе хохотали до упаду, но нам с АА. Бунге было положительно жутко. Вероятно, в такой же шторм погиб бедный «Крейсерок»! Если присоединился к нему мороз, то никакая сила не могла спасти парусную шхуну от крушения.

Наконец, 11 февраля в 8 часов утра мы стали на якорь в тихой бухте Отару, и все испытанное в эту ночь ушло в область прошедшего, осталось как воспоминание.

15 февраля мы ушли на пароходе в Хакодате, а 5-го марта вернулись в Нагасаки на крейсер «Адмирал Нахимов».

Итак, мы окончили экспедицию, продолжавшуюся более двух месяцев. Результаты ее весьма печальны — мы никого не нашли. Пришлось только воочию убедиться, что «Крейсерок» окончательно разбит, и все бывшие на нем люди погибли бесследно, но каким образом? по какой причине? на этот вопрос с достоверностью отвечать нельзя... Что же с ними было?

Почему Дружинин, поняв, что ему не справиться с крепким штормом и морозом (метеорологические наблюдения, собранные нами с 4 японских станций, гласили, что 10-го, 11-го, 12-го и 13-го ноября н[ового] с[тиля] в Японском море проходил барометрический минимум, и сила ветра обозначена от 16—19 метров в секунду, а мороз доходил до 12° Ц[ельсия]), не спустился по ветру и не искал спасения за островами Японии или же, наконец, не решился вернуться обратно на Сахалин? Или у него случилась авария на судне? Нельзя думать, что шхуна была прибита к отлогому берегу Вакасякуная по невозможности бороться со штормом и течением, ее якоря не были отданы, и выкинуло всего только один труп. Предполагать преступление со стороны американцев, не говоря уже о их значительном меньшинстве, было бы, мне кажется, неосновательно. С этими контрабандистами обращаются хорошо и, препроводив их к консулам, отпускают на все четыре стороны, конфисковав только судно. Какая цель была бы у них совершить преступление? Наконец, на трупе матроса Иванова, осмотренного двумя врачами, никаких признаков насилия не найдено. Что же именно произошло? Помню, в детстве я видел входящий на одесский рейд пароход, чуть не погибший от обледенения. Он встретил в Черном море противный шторм с морозом. Его нос был весь во льду, почти до палубы погруженный в воду от этой тяжести и, несмотря на пар и горячую воду, он едва спасся от гибели. Что же могла сделать бедная парусная шхуна без огня и при таких чудовищных штормах, какие бывают в это время года в Японском море? Постоянные брызги на палубу образовали массивную кору льда, которую люди не успевали вырубать, обледенелые снасти и паруса перестали быть годными к употреблению, центр тяжести шхуны изменился, она перевернулась и окоченевших людей смыло. Предоставленная сама себе, шхуна стала ломаться и в таком виде дошла до берега Хоккайдо... Никто нам не расскажет этой печальной драмы...

История кораблекрушений впишет на свои страницы еще несколько жертв безжалостной морской стихии, и не одна слеза прольется над безвременно погибнувшими во имя долга на столь тяжелой, подчас, морской службе.

Вечная память безвременно в море погибшим товарищам!

М.Д. Жуков

В ТИХОМ ОКЕАНЕ НА ОХРАНЕ КОТИКОВ И БОБРОВ

(7 месяцев среди тумана и льда) Владивосток — Сахалин

Транспорт Сибирской флотилии «Якут» получил приказание 28 мая 190... года сняться с якоря и идти в далекое северное плавание. В этот день жизнь с утра лихорадочно кипела на судне: спешно шла погрузка угля и припасов; ежеминутно приставали шлюпки, подвозя родственников и знакомых офицеров, приезжавших проститься с ними и пожелать счастливого пути. «Якут» сразу сделался центром внимания, и все спешили взглянуть в последний раз на транспорт, отправляющийся в продолжительное 7-месячное плавание к берегам далекой Камчатки. Оживление достигло своего апогея к 8 часам вечера — времени ухода транспорта — но вот раздалась команда «убрать трапы», и с последним ударом 8-часовой склянки громадный «Якут» задымил, забурлил и стал медленно скрываться с Владивостокского рейда.

Вскоре прошли Скрыплев маяк, и на транспорте наступила морская жизнь: под шум винта и волн начали раздаваться склянки, командные слова, приказания офицеров; в определенные часы начала вставать команда, обедать, отдыхать; в 8 часов утра ежедневно подъем флага и с заходом солнца его спуск; одним словом, наступила своеобразная морская жизнь, сводящаяся главным образом к стоянию вахт, еде, отдыху и производству различных учений...

Первый день в море был спокойный, и мы все отдыхали от шума владивостокской жизни. На следующий день утром показались два красивых японских острова Рисири и Рифунсири, покрытые богатой растительностью и, что особенно придавало им очаровательный вид, с высокими снежными вершинами, горделиво вырисовывавшимися на безоблачном голубом небе.

Пройдя их, мы легли на Крильонский маяк и рассчитывали, вечером открыв его, ночью прийти на Сахалин; но наши расчеты не оправдались: скоро поднялся сильный ветер и спустился глубокий туман, скрывший все из горизонта; мы подвигались точно в каком-то молоке и принуждены были уменьшить ход. Так шли до тех пор, пока по расчету не должны были подойти к Крильонскому маяку; но увы, в тумане ничего нельзя было различить, и не представлялось никакой возможности открыть огней маяка. Положение требовало большой осторожности, и, чтобы не сесть на камни у маяка, решено было повернуть и лечь на обратный курс. Целая ночь прошла в бесплодном крейсировании, и лишь утром удалось нам открыть признаки берега. Определившись по солнцу и подойдя к Крильонскому маяку, мы легли на Корсаковское и 31 мая в 8 часов вечера бросили якорь недалеко от его высоких и обрывистых берегов...

Сахалин встретил нас неприветливо...

Страшный ветер гнал на берег огромные серо-зеленые волны и, срывая их побелевшие гребни, нес по воздуху холодную, соленую водяную пыль...

С транспорта было видно, как эти волны ударялись о небольшую пристань и, разбиваясь о нее, взлетали выше крыш стоящих на пристани небольших домов...

Наш старый опытный командир, хорошо знакомый с суровым плаванием в северных морях, подозрительно поглядывал кругом и через несколько минут после постановки на якорь объявил, что сообщения с берегом не будет. И решение его имело все свои серьезные основания: стоянка судов на Сахалине настолько плохая, что когда разыграется шторм, то иногда на несколько дней совершенно прекращается всякое сообщение и послать шлюпку на берег не представляется никакой возможности...

Целую ночь продолжалось сильное волнение и немного улеглось лишь к утру. К полудню все разгулялось, выглянуло яркое солнышко и при его веселых лучах картина поста Корсаковского, который весь расположился в глубине залива на гористом берегу, показалась чрезвычайно живописной. Особенно большую прелесть ей придавала рамка густой зелени, раскинувшейся в окрестностях Корсаковского, которые были сплошь покрыты густым, непроходимым девственным лесом. Этот лес поражал своею мощью и ярко говорил о больших природных богатствах Сахалина. И они здесь действительно велики! Так, на острове имеются богатейшие залежи каменного угля, доставляющие уголь, по качествам своим нисколько не уступающий лучшим сортам английского, и смело могущие снабжать все суда нашей Тихоокеанской эскадры. Во многих местах открыты нефтяные источники, хранящие в себе громаднейшие запасы нефти. Кроме того, на Сахалине найдены руды: железная, медная, серебряно-свинцовая, цинковая, — и есть полное основание предполагать, что на нем существуют и месторождения золота. Морские прибережья богаты трепангами и известными под именем морской капусты водорослями, составляющими предмет вывоза в Японию и Китай, где они являются лакомством и необходимой приправой пищи.

Помимо этих богатств Сахалин обладает неисчерпаемым обилием рыбы; его рыбные богатства имеют совершенно сказочные размеры. Сельди, несколько пород лососевых, каковы: кета, горбуша, чивица (последняя достигает до полутора пуда веса) и многие другие породы рыб, а также сивучи, нерпы и киты могли бы доставить обильный заработок и безбедное существование населению, во много раз превышающему нынешнее население Сахалина.

Во время ловли сельдей берега в полном смысле слова завалены ими; невода не выдерживают тяжести и рыбу нужно вычерпывать из невода саками. Подходя к берегам и не успевая с отливом уйти обратно в море, сельди громадною массою остаются на прибрежных мелях; не имеющие неводов местные жители пользуются этим и целыми телегами забирают сельдь с этих мелей, въезжая прямо в середину пласта трепещущей рыбы.

Японцы давно оценили эти богатства Сахалина, и вся почти рыбопромышленность находится в их руках.

Главным японским промыслом на Сахалине служит ловля селедки, количество которой достигает ежегодно свыше 3 миллионов пудов, составляющих колоссальную цифру — свыше 5 миллиардов рыб. Сахалинская сельдь отличается своими прекрасными качествами и, превосходя по вкусу астраханскую и даже керченскую селедку, могла бы найти себе хороший сбыт не только на русских, но и на заграничных рынках. Между тем она вся переходит в руки японцев, которые вываривают из нее жир, а сухой остаток вывозят на удобрение своих полей...

Немногое сказанное делает понятным, почему Япония все время завистливо поглядывала на Сахалин и давно строила планы захватить его в собственные руки. По Симодскому трактату Сахалин остался не разделенным между нами и Японией, которая упорно не желала отдавать южную часть острова, и только в 1875 г. он был окончательно утвержден за нами ценой Курильских островов около Камчатки, которые мы принуждены были уступить японцам в виде вознаграждения за потерю ими Сахалина... Минувшая война возвратила южную половину острова и снова передала ее во владение японцев...

Остров Тюлений

Простояв сутки с небольшим на Сахалине, мы согласно программе плавания должны были отправиться на остров Тюлений, где по инструкции нам надо было высадить тюлений караул. Этот караул состоит из матросов Сибирского экипажа, которые ежегодно привозятся на остров, где находится одно из котиковых лежбищ, и охраняют его от набега хищников. Другое лежбище находится вблизи Камчатки, на Командорских островах, и там обязанности военной охраняющей силы исполняет одно из судов Сибирской флотилии, все лето крейсирующее в тамошних водах. Такая охрана была возложена, между прочим, и на наш транспорт «Якут»...

Выйдя в море, мы встретили у острова, на расстоянии миль 20, громадную массу льда с торосами, доходившими вышиною до 2—3 саженей. Благоразумие требовало обождать, пока разойдется лед, поэтому мы решили выжидать удобный момент вблизи Тюленьего острова и пошли в находящейся недалеко от него пост Тихменевский.

Простояв сутки в Тихменевском посту, мы снова решили идти к Тюленьему острову; счастье на этот раз нам благоприятствовало, и утром на следующий день мы стали на якорь вблизи этого злополучного острова. Это была большая удача, так как часто случается, что из-за густых туманов остров нельзя бывает отыскать по несколько суток.

Сейчас же были спущены на воду все шлюпки, и началась спешная перевозка различных грузов. Здесь мы должны были высадить одного офицера и 19 человек команды, которым предстояла невеселая перспектива провести почти 6 месяцев на этом, буквально «Чертовом острове», вдали от людей, без всяких удобств, питаясь все время почти одной солониной.

Остров Тюлений, несомненно, вулканического происхождения, выдается из Охотского моря в виде треугольного утеса, высотой до четырех сажен; длина его около одной версты, наибольшая ширина сажен 100, в узком же месте он сходит почти на нет. Растительности на нем нет никакой, и единственные жалкие овощи на этой скале произрастают в ящиках с насыпным привозным черноземом. Для жизни на острове построены 3 домика для начальника охраны, 19 матросов и 7 алеутов, привозимых сюда для убоя котиков; несколько сараев для припасов и опреснения воды (на острове нет пресной воды, и ее приходится добывать из морской воды) дополняют унылую картину этого ужасного места.

На верхней площадке острова устроена сигнальная мачта, около которой всегда стоит караул, следящий за тем, чтобы хищнические шхуны не приближались к острову и не занимались убоем котиков. На другой стороне, противоположной той, где на склоне утеса помещается охрана, расположено самое лежбище котиков.

Берег на этом месте широкий, песчаный, — и котики здесь проводят все лето, выводя своих детенышей. Обыкновенно каждый котик забирает себе от 20 до 50 самок и живет с ними; все время у них идут драки из-за самок, и воздух непрерывно оглашается их страшным ревом. Если сюда добавить несметное количество аар[80] — маленьких птичек, вроде чаек, с длинными носами, коричнево-стальной окраской, которые с неумолкаемым карканьем тучами носятся в воздухе, то шум всех этих обитателей вместе с каким-то их удивительным зловонием представляет тяжелую картину жизни острова, способную нервного человека свести с ума.

Аары являются на Тюлений остров для высадки яиц и в буквальном смысле слова покрывают собою весь остров: для того, чтобы пройти по острову, необходимо все время сгонять этих птичек и идти чуть ли не по их яйцам. Аарьи яйца, довольно крупной величины и странной грушевидной формы, окрашены в красивые разнообразные оттенки от темно-зеленого с узором до чисто-белого; желток яйца совершенно красноватого, шафранного цвета; алеуты с аппетитом употребляют эти яйца в пищу.

Котиков, когда мы пришли к Тюленьему, оказалось очень мало, что-то около 100—150 штук: это были все жирные, толстые, старые самцы-секачи, которые являются всегда первыми на лежбище и поджидают самок; обыкновенно котики проводят на Тюленьем все лето и осенью истощенные, худые, где-то (пока это неизвестно) проводят зиму... Котик — род тюленя, млекопитающее. Те, которых нам удалось видеть, были величиною до половины сажени и высотою до 1—2 фут; вид их отвратителен: большое туловище покрыто грязно-бурым мехом, похожим на медвежий хвост, изрезанный на пять отростков; длинные, до 2 футов, передние оконечности, превратившиеся в плавники, на которых котик довольно быстро ползает по земле; маленькая остроконечная головка с черными ласковыми глазами, довольно большие зубы и длинные усы, — вот общая, странная, неприглядная физиономия котика, доставляющего известный красивый бархатный мех...

Убивают котиков палками, нанося удары по голове, которая у них представляет нежную часть тела. Этой операцией занимаются алеуты, специально привозимые котиковой компанией с Командорских островов (вблизи Камчатки). Они на шлюпках подплывают к стаду, с криком гонят котиков на берег и тут выбирают молодых секачей (самцов), возрастом не старше 8 лет; — старых секачей и самок убивать не разрешено. За каждого убитого котика алеут получает полтора рубля, компания же платит казне за котика 14 рублей золотом. Ежегодный убой на Тюленьем острове упал теперь до 500—600 штук, раньше же он доходил до нескольких тысяч.

Проработав целый день, мы едва кончили к 12 часам ночи перевозку грузов на Тюлений остров, — и принуждены были немедленно сняться с якоря и уйти в море. Начиналось уже легкое волнение, которое к ночи все усиливалось и грозило перейти в сильный шторм. Приходилось спешить и, поэтому с последним мешком, брошенным в отваливавшую на остров шлюпку, был тотчас же поднят якорь, и наш транспорт отправился дальше, через группу Курильских островов, к берегам Камчатки.

Камчатка

8 июня после длинного, утомительного плавания, сопровождавшегося ужасными ветрами и туманами, во время которых «Якут» едва не разбился у Курильских островов, мы, наконец, рано утром подходили к далеким неизвестным берегам таинственной Камчатки.

Коварное солнышко, все время прятавшееся от нас, теперь весело светило и под его горячими лучами море успокоилось и заиграло легкими, причудливыми красками. Все офицеры и команда толпились на верхней палубе и с жадным любопытством рассматривали открывавшуюся панораму.

Самого города Петропавловска еще пока не было видно — он скрывался за горой, и на зеленом высоком берегу виднелся лишь, точно сторож, белый маяк, указывавший на вход в Авачинскую бухту.

Высокие горы самых причудливых очертаний теснились и величественно вырисовывались на лазурном небе; вдали на горизонте виднелись камчатские вулканы, и их белоснежные вершины ослепительно блестели, представляя на зеленом фоне лесистых гор дивную, непередаваемой красоты, картину.

Пройдя маяк — маленькую башенку, мимо трех утесов, одиноко вылезших из воды и носящих здесь название «Трех братьев», мы повернули и вошли в самую Авачинскую бухту, где вскоре встали на якорь вблизи угольной пристани. Перед нами теперь развернулся весь город, и вид его, протянувшегося по берегу моря узкой полосой на расстоянии каких-нибудь 200—300 сажен, с безобразной кучей деревянных домов, на первых порах сразу как-то поразил нас своею мизерностью и убожеством: чувствовалось что-то жалкое и совершенно несовместимое с понятием города, а между тем это была столица Камчатки, административный центр области, по величине не уступающий размерам Германской империи!..

Вскоре к нам на корабль явилось все население Петропавловска. Приход военного судна составляет для этого забытого уголка важное событие в жизни: ведь он привозит петропавловцам припасы, почту и сведения о внешнем мире, который для них, благодаря отсутствию почти всяких сообщений, представляется чем-то отвлеченным, таинственным и страшно далеким! Только в последние годы стали появляться на Петропавловском рейде пароходы, раньше же заходил всего один раз в год доброволец[81] «Хабаровск», с уходом которого порывалась почти всякая связь с внешним миром: после него почта направлялась через Якутск на собаках, и вся Камчатка на 6—8 месяцев погружалась в долгую, ужасную, чисто животную спячку...

Вид петропавловских обывателей был далеко не интеллигентный и напоминал скорей мужичков какого-нибудь нашего русского села, чем горожан, — но держались они свободно, с большим сознанием собственного достоинства: видимо, бурная кровь отважных покорителей Камчатки и славных защитников петропавловской обороны еще не совсем угасла в их жилах и не давала наложить на лица камчадалов жалкого, забитого вида. Вскоре у нас завязались с ними самые дружественные отношения, которые не прерывались во все время нашей стоянки в Петропавловске...

Отдохнув немного после тяжелого, утомительного перехода, мы отправились на берег осматривать город, где нам приходилось прожить несколько месяцев.

Идя по берегу вдоль высокой, живописной Никольской горы, мы после колеблющейся под ногами палубы корабля с наслаждением чувствовали под собой твердую землю; солнышко ярко светило и его веселые лучи красиво переливались в зеленой синеве Авачинской бухты; попадавшиеся нам навстречу рыбаки добродушно здоровались и приветствовали нас. Вся картина после шума волн, разбивавшихся о корабль, и свиста ужасного ветра, гудевшего в снастях, приятно поражала своим мирным и счастливым покоем.

Минут через пять мы были уже в городе и с любопытством шли по его неправильной главной улице, заросшей густой зеленой травой. Не замечалось никакого шума, не было ни экипажей, ни снующего народа, для порядка даже не стояло ни одного городового; полное отсутствие магазинов, ресторанов, вывесок, — одним словом, всего того, что обыкновенно принято соединять с понятием слова «город»; на улице лениво лежали камчатские собаки, и только одни мальчишки, как везде на земном шаре, весело шумели и своими криками будили сонную тишину заснувшего города. Впрочем, самое слово город тут неуместно, и Петропавловск на самом деле представляет убогую, маленькую деревушку, состоящую всего из семидесяти домов, с четырьмястами жителей, — деревушку, очень красивую издали с моря, но безобразную вблизи. Дома тут все маленькие, деревянные, — каменных нельзя строить, так как каждый год бывают землетрясения и от близкого соседства с вулканами-сопками — Коряцкой, Ключевской, Вилючинской и др., в Петропавловск часто заносится даже пепел от извержений: легкий дымок всегда вьется на снежных вершинах этих грозных вулканов и придает этому городу-деревне какой-то странный, оригинальный вид. Улиц в Петропавловске почти нет — это скорее какие-то маленькие переулки. Главная улица протянулась через весь город к кладбищу, носящему здесь своеобразное название «поганки». Есть церковь — маленькая, деревянная, внутри обклеенная обоями — и служит в ней старый, престарелый, симпатичный священник. В ограде церкви поставлен памятник основателю города — Берингу, и железная колонна с каким-то аляповатым украшением хранит память этого знаменитого, отважного мореплавателя. Другой памятник — Лаперузу стоит на Никольской горе, знаменитой своей геройской обороной Петропавловска в 1854 году[82].

Эпоха крымской кампании была славным временем в жизни Камчатки: здесь мы победили сильного противника и заставили его с позором отступить.

Когда соединенный англо-французский флот пришел в Авачинскую бухту и приготовился брать Петропавловск, в петропавловской бухте находилось всего только три военных судна. Узнав о приближении неприятельского флота, все жители приготовились к защите. Пушки с кораблей были сняты и поставлены на низкой песчаной косе, разрезающей петропавловскую бухту. И лишь только флот союзников приблизился к городу, его встретил сильный огонь. Неприятель должен был отступить и укрылся за Никольской горой. Незначительная по количеству горсть храбрецов Петропавловска решила защищать город до последней капли крови и наскоро возвела две батареи: одну на Никольской горе посредине ее, другую на западе от Петропавловска, где большая лагуна впадает в море и где берег удобен для высадки. Первая батарея была хитро закрыта срубленными зелеными ветками и обманула внимание противника. Но лишь только он высадил здесь свой десант, зеленая маска с пушек упала и союзников встретил град картечи. Неприятель отступил и решил брать город с запада, но и здесь, когда он высадился у устья лагуны, его снова встретил страшный огонь. Видя, что с открытого места города им не взять, союзники высадились под Никольской горой и, пользуясь защитой леса, забрались на нее. Они уже вошли на вершину горы и открыли огонь по Петропавловску, но не заметили, как русские по лесу незаметно подобрались к ним. Отважные защитники Петропавловска храбро бросились на врагов, смяли их и сбросили вниз. В этой страшной стычке погибло семьсот человек союзного войска.

После такой потери английский адмирал, бывший начальником соединенного флота, отвел суда на другую сторону Авачинской бухты и, не вынесши позора поражения, застрелился; флот неприятельский ушел в море, а Петропавловск был оставлен в целости[83].

Памятью этой славной защиты города служит теперь железный памятник на песчаной косе в Авачинской бухте и братская могила у подножия Никольской горы, в ограде которой мирно почили рядом бывшие враги и союзники этой далекой военной кампании — английский и французский кресты стоят рядом с русским на могиле, вблизи часовенки, где ежегодно совершается богослужение в память годовщины славного боя...

Кроме этих трех реликвий в Петропавловске нет ничего замечательного.

Жизнь там мертва, бесцветна и лишена всякого интереса; все помыслы поглощены борьбой за существование и направлены исключительно на удовлетворение насущных потребностей: здесь рыболовство, пушной промысел составляют лишь единственные вопросы, которые тревожат ум и сердце и около которых сосредоточено все миросозерцание камчадала.

Рыба для камчадала составляет все в его жалком хозяйстве: она идет ему в пищу, служит главным предметом его торговли с Японией, ею же кормят и собак, этих незаменимых лошадей Камчатки, на которых только и возможно передвижение по ее глубоким снегам. Количество рыбы тут прямо поразительно. Мы как-то переезжали камчатскую реку в период метания икры, и воды почти не было видно, — до того она кишела рыбой! Во время нашей стоянки в Петропавловске для развлечения иногда устраивалась рыбная ловля, и наши матросы, шутя, неводом вытаскивали зараз штук до семидесяти великолепной большой рыбы. Впрочем, лучшей иллюстрацией изобилия ее может служить подсчет, какое количество требуется юкколы (вяленой рыбы) лишь для одного собачьего хозяйства. Каждой собаке, как корм, дается в день одна юккола, — следовательно, в год триста шестьдесят пять штук; собак в нарту (ездовые сани) запрягается до десяти, — таким образом, на одну только нарту требуется в год минимум три с половиной тысячи юккол; принимая во внимание, что не у всех камчадалов лишь по одной нарте, а имеются и более зажиточные хозяева, легко себе представить, сколько рыбы приходится заготовлять только для одних ездовых собак...

Громадное количество рыбы сверх удовлетворения своих нужд идет в Японию, где находит себе хороший сбыт.

По своим качествам камчатская рыба заслуживает всяческой похвалы: кроме великолепной селедки, на Камчатке водится красная кета (род лососки), кижица, чувича — вкусом лучше всякой семги, замечательная еще тем, что в период ее улова появляется вид куличка, издающий звуки, близко похожие на фразу: «ты чувичу видел»; кроме них масса других сортов рыбы наполняет камчатские речки...

Из местной интеллигенции в Петропавловске живут: начальник округи (здесь округа, а не округ!), помощник его, доктор, учитель, священник, акушерка и представитель котиковой компании. Последняя пользуется на Камчатке и Командорских островах большой силой: она захватила выгодные промыслы и держит все население в своей власти.

Образ правления на Камчатое самый патриархальный, и начальник округи в Петропавловске, толстый, добродушный господин, из бывших исправников, является буквально отцом для своих горожан-камчадалов. Здесь еще до сих пор остались счастливые времена Гостомысла, когда суду и расправе не нужно было ходить по всяким кассациям и апелляциям, а он быстро производился без всякой волокиты на месте преступления, к общему удовольствию всех сторон, как правых, так и виноватых. Было трогательно наблюдать, как в жаркий день начальник округи в расстегнутом сюртуке пил на крыльце чай, а перед ним, точно перед Владимиром Красным Солнышком, проходили его дружинники — храбрые, неуклюжие казачки камчадалы, одетые в пиджаки и с одной лишь казачьей, с красным околышем, фуражкой на голове. Не было никакой выправки, ни строгой дисциплины, все просто, без всяких фасонов и стеснений: казаки при виде начальства снимали фуражку и мирно желали ему благополучия и долголетия. Военная форма здесь отсутствовала и лишь как пережиток старины, когда в Петропавловске был военный порт[84], остался забытый пороховой погреб, около которого, да еще и около домов начальника и помощника округи, сосредоточена военная служба... Нам всегда доставляло большое удовольствие проходить мимо этих караульных постов и наблюдать комические военные сцены.

Так, однажды с доктором одной приехавшей золото-промышленной экспедиции мы были свидетелями такой смены караула. У порохового погреба, в котором едва ли и хранилось полфунта пороха, стоит часовой-казак без всякого оружия. Время обеденное, и к казаку идет его жена.

— Григорий, иди обедать, — кричит она.

Казак мнется: ему хочется есть, но нельзя бросить свой пост, а смениться не с кем. Вдруг лицо его озаряется улыбкой, он замечает идущего по берегу другого казака.

— Степаныц, Сте-па-ны-ыц, — кричит радостно он.

— Цево тебе, — отвечает тот (камчадалы неправильно произносят свистящие и шипящие звуки).

— Иди, поштой за меня, я обедать хоцу.

— У меня обед оштынет, — откликается тот и проходит.

— И у меня обед оштынет! — решительно замечает часовой и уходит с поста, очевидно примирившись с невозможностью совместить и обед, и военную дисциплину!

На другом посту, где помещается полицейское правление и квартира помощника начальника округи, мы наткнулись через несколько дней на подобную же комическую сценку, живо рисующую, как русские воины на далекой Камчатке своеобразно соединяют и обывательское добродушие, и военную исполнительность. В участке сидел посаженный за буйство приехавший рабочий с золотых приисков. К его окошку, выходящему на улицу, подходит пьяный товарищ; в кармане у него бутылка водки и он склоняет узника распить с ним живительную влагу на свободе. Эту сцену невозмутимо наблюдает часовой. Кончается дело тем, что узник ломает старую, проржавленную решетку, вылезает на улицу и, напившись пьяным, тут же засыпает вместе со своим товарищем под бдительным присмотром часового-казака.

Выходит помощник начальника округи.

— Это что? — спрашивает он, замечая сломанную решетку. — Где арестант? Он бежал?

— Не-е, вот он! — спокойно показывает казак на трогательную пьяную группу, мирно храпящую под окном.

— Тьфу! — и, махнув рукой, помощник уходит к себе домой.

Камчатские казаки[85] не несут собственно никакой службы, у них нет ни офицеров, ни формы, ни строя; они составляют милицию и лишь в военное время превращаются в солдат. В обыкновенное же время это великолепные стрелки, с одного выстрела убивающие зверя, искусные рыболовы, но плохие землепашцы и в общем самые мирные мужички. На вид они невзрачны, неуклюжи, ленивы, но добродушны и гостеприимны. Если вы зайдете в гости к камчадалу, то он вас сейчас же станет угощать и непременно предложит рыбий балык.

— Однаце, балыцка надоть попробовать! — и с этими словами гостеприимный хозяин заставит вас, во что бы то ни стало, отведать этот приевшийся на Камчатке рыбный деликатес.

Кроме рыбы, на Камчатке находится много различных природных богатств; так, имеются залежи железа, меди, россыпи золота; есть драгоценные камни, в некоторых местах Охотского побережья находится жемчуг. Повсюду масса леса, богатого пушным зверем — чудными соболями, черно-бурыми лисицами и др. Великолепные бобры, которыми славится Камчатка, водятся на ее южной оконечности.

Вообще, если бы Камчатка нс была бы так далека, а главное, целыми месяцами отрезана от всего мира, она бы привлекла к себе тысячи предприимчивых жителей.

Камчатка сильно заинтересовала нас, и нам захотелось посмотреть хоть близкие от нас ее уголки. Случай скоро представился. Выбрав праздничный день, мы целой компанией отправились через Тарьинскую бухту в так называемую на Камчатке «заимку», где были горячие сернистые ключи, по словам жителей, очень целебные и сильно помогающие от ревматических болей. Один наш офицер страдал ревматизмом и на «заимке» решил полечиться. День был жаркий, и мы верхом на лошадях весело катили через густой лиственный лес с громадными толстыми деревьями.

Пейзаж был очарователен: прелестные полянки, все покрытые густой травой и усыпанные целым ковром разнообразных цветов, красиво чередовались с чащами векового леса. На пути лежала глубокая реченька. Мы слезли с лошадей, пустили их вплавь, а сами на каких-то душегубках с риском потонуть перебрались на другую сторону; ехать на них было жутко и интересно: одно наше неосторожное движение, и мы могли бы очутиться в быстром потоке, приняв холодный и неприятный душ; но, к счастью, все обошлось благополучно...

Речка разветвлялась и одна ветвь ее шла в расположенную недалеко деревню, где, как нам сказали, жила колония прокаженных, которых довольно значительное количество на Камчатке. Нашему доктору[86] сейчас же захотелось посмотреть их, и мы его насилу уговорили не расстраивать компании, а съездить в деревню в другой раз.

Перебравшись на другой берег, мы снова сели на лошадей и к вечеру, наконец, добрались до «заимки». Она оказалась очень маленькой, состоящей всего из десятка невзрачных домишек. Петропавловские обыватели живут здесь во время хода рыбы и охоты на медведей, которых на Камчатке очень много.

Каждый охотник убивает их в год штуки по 3—4 — и это им служит лучшим подспорьем в их убогом хозяйстве. Все медвежьи шкуры продаются в Японию и за каждую шкуру японцы платят от десяти до пятнадцати рублей.

Что замечательно в камчатских медведях — это их цвет: он бывает чрезвычайно разнообразен и от совершенно черного доходит через все оттенки до светло-палевого, почти даже белого. Камчатские медведи менее кровожадны и превосходят своими размерами наших бурых мишек.

Во время стоянки в Петропавловске нам в самом городе пришлось охотиться на огромного медведя, который переплыл Тарьинскую бухту в несколько миль шириной и высадился вблизи часового, стоявшего на карауле у порохового погреба.

Весь Петропавловск сейчас же мобилизовался; мы также захватили свои ружья, и «мишка» был убит. Громадную шкуру отважного мореплавателя, как победный трофей и воспоминание о городской охоте, купил и увез во Владивосток один из наших офицеров...

На «заимке» мы пробыли два дня, и время у нас прошло незаметно. К сожалению, все удовольствие пикника отравили несносные комары, которые не давали ни минуты покоя. Их приходилось выкуривать из комнаты, и даже повешенная на лицо кисея нисколько не защищала от их укусов.

Ключи «на заимке» оказались, действительно, горячими, и мы в день приезда, легкомысленно забравшись туда, едва не сварились. Более 5 минут нельзя было высидеть, а вылезши, мы чувствовали себя настолько расслабленными, что не могли даже двигаться. Но ревматизму они помогают, и наш офицер, проживши на «заимке» две недели, почувствовал большое облегчение...

Вернувшись в Петропавловск, мы через несколько дней попали на камчатское развлечение — вечеринку или, по местному выражению, вецорку, на которой присутствовало почти все молодое население города. Камчадалки, при этом, оказались с таким гордым сознанием собственного достоинства, что их приходилось приглашать каждую в отдельности; не будь это сделано, ни одна петропавловская дама из хлева, кухни и огорода не почтила бы своим присутствием этот оригинальный бал. Он был очень интересен. Музыкальной частью его заведовал гармонист, угощением служило пиво, водка, какое-то особое вино под названием «красностоп» и орехи, причем местные дамы оказали всему честь. Из танцев, кроме обычной польки и кадрили, был свой камчатский — так называемая «восьмерка» — род лянсье[87], со всякими притоптываниями, пристукиваниями и различными церемониями, вроде целования всего поезда, т.е. танцующих пар.

Вечорка прошла очень оживленно и вполне прилично, — никто из гостей не напился пьян; дамы, отдававшие смесью запаха навоза и спелой картошки, вели себя по-камчатски до невозможности чопорно и неприступно: они хотя и сидели у своих кавалеров на коленях, но все дальнейшие их легкомысленные движения строго останавливали суровой фразой: «однаце, я не понимаю, цего вы хоцыте», — причем кокетливо опускали свои глазки вниз...

Этот вечер оставил у нас всех очень оригинальное впечатление, и мы долго вспоминали своеобразный камчатский бал...

Чукотский полуостров

Простояв в Петропавловске с неделю, мы пополнили запасы угля и воды и отправились на самый дальний север, в Берингов пролив. Плавание наше на этот раз было вполне спокойное, и мы на пятые сутки подошли к Чукотским берегам...

После яркого солнышка, кокетливо играющего на белоснежных вершинах камчатских вулканов, — пронизывающая стужа и снег на горах встретили нас на Чукотском полуострове. А между тем было 20 июня — самый разгар летней жары, когда солнце должно бы печь и вся природа дышать зноем и красой! Тут же глыбы плавающего льда, голая галька на берегу, местами лишь прерываемая пятнами тощей, грязновато-зеленой травки, — ни кустика, не только что дерева, — все мертво, безжизненно и уныло, — вот таковы были наши первые впечатления, когда мы стали на якорь в бухте Провидения на Чукотском полуострове... Далекий, неизвестный России, ее Север встретил нас очень неприветливо: холодный ветер нес в лицо мелкую водяную пыль и пронизывал до костей, — резкие крики гусей и чаек, да треск ломающегося льда были лишь жуткие звуки, оживлявшие эту скучную мертвую природу... На берег не хотелось ехать и на корабле чувствовалось как-то веселее и уютнее. Вскоре к нам явились чукчи, и все бросились смотреть этих диких, никому не известных в России, жалких обитателей крайнего нашего севера. Они приехали к нам в какой-то кожаной лодке, которая вся просвечивала в воде. Мы сейчас же зазвали их на корабль, и вся команда бросила свои работы, чтобы посмотреть на никогда не виданных дикарей. Чукчи были одеты в меховые рубашки, так называемые кухлянки, и в меховые штаны; — на ногах у них были одеты высокие сапоги из оленьей кожи. Кухлянка, стянутая ременным поясом, для красы была оторочена собачьим мехом; на поясе прикреплялся маленький ножик и рукавицы, а на шею был повешен кисет, в котором кроме табаку хранились кремень, огниво и трут. Костюм женщин был схож с мужским: сшитый также из оленьей шкуры, он представлял из себя балахон, внизу переходящий непосредственно в шаровары. Шаровары были ниже колен собраны в складку и заправлены в «торбаса» (сапоги), украшенные небольшими вышивками... Мужчин вначале мы не могли отличить от женщин, и лишь длинные волосы на голове позволили нам догадаться, что это были чукотские женщины. Мужчины-чукчи коротко стригут волосы на голове, и она издали кажется прямо чуть не бритой, между тем женщины оставляют длинные волосы на всей голове, заплетая их в косы. Короткие косы эти прикрепляются соединенными концами к макушке, образуя сзади две небольшие петли; посредине головы расчесывается правильный пробор. В волосы женщин были вплетены небольшие пряди мелкого бисера, красного и молочного цветов. Среди женщин были несколько татуированных: синеватые вертикальные полоски покрывали им щеки и подбородок, а две длинные полоски тянулись вдоль переносья и далее вверх по лбу. Как мы узнали потом, татуировка производится над девушкой немедленно после ее сговора посредством длинного оленьего волоса, продеваемого под кожу, причем волос этот так под кожей и остается. Операция эта очень мучительная...

Общий вид чукчей был крайне неважный и болезненный, — особенно заметны глазные болезни. Среди них оказался один говорящий по-английски, и мы с ним вступили в разговор. Чукча начал жаловаться на болезни, которые свирепствовали недавно среди них и унесли многих из них в могилу; говорил про бедность и про голод, доведший их до полного истощения; сообщил, что они лишились всех своих оленей; все эти жалобы он закончил просьбой сообщить о них Белому Царю. И было так трогательно, и вместе с тем странно видеть, как чукчи, несмотря на полное отсутствие забот со стороны правительства о них, все-таки помнят и знают, что они принадлежат России, и хранят о ней память, когда их окружают одни лишь американцы и когда даже они умеют говорить не по-русски, а по-английски! Чукчи сразу у нас на корабле нашли полное гостеприимство: их накормили, напоили, дали сахару, до которого они оказались большие лакомки, — и сытые, довольные чукчи тут же на палубе и уснули. Когда они выспались, мы вместе с ними отправились на берег, чтобы посмотреть их селение. Юрты их были расположены на песчаной косе и занимали совершенно маленькую площадь. Количество юрт было не более десяти, а самих чукчей, живущих в них, не свыше человек сорока. Все селение носило на себе следы дикости, убожества и нищеты.

Мы подробно осмотрели его и даже сфотографировали самым добросовестным манером. Интересно устройство самих жилищ чукчей. Их юрты строятся так: выравнивается место и обносится камнями, в землю втыкаются, за неимением леса, китовые кости, которые покрываются оленьими или моржовыми шкурами, крепко связанными ремнями. Для того, чтобы их не сорвало ветром, по бокам на ремнях подвешиваются тяжелые камни, крепко натягивающие шкуры. Таким образом, получается круглый шатер, служащий жилищем для этих нетребовательных дикарей. Внутренность юрты разделяется на два отделения: первое — общее и заднее — спальню. В переднем отделении хранится имущество чукчей: шкуры, нерпичье мясо (нерпа — род тюленя) и др.; тут же помещается очаг, где чукчи готовят себе пищу; заднее помещение юрты отведено под «полог», служащий спальней; полог, прикрепленный к особым вертикальным кольям, или к жердям, служащим подпорками, сшит из выделанных оленьих шкур, шерстью внутрь, и образует как бы большой продолговатый кожаный ящик. При высоте в два аршина полог имеет до 4 аршин длины и до 2 ширины. Его полы лишены всяких отверстий и подоткнуты под лежащие на земле толстым слоем оленьи шкуры. Для входа в эту спальню в одном месте полог немного поднимается, так что приходится вползать туда на четвереньках. Спальня освещается и согревается тюленьим жиром, который наливается в чашку и горит, распространяя ужасный чад и копоть; эта самодельная лампа так нагревает тесное помещение, что даже в самую холодную погоду приходится в нем совершенно раздеваться. Сами чукчи сидят в юрте обыкновенно совершенно голые... Мы пробовали войти в юрту, но более минуты оставаться там не было никакой возможности: атмосфера была настолько тяжела, что мы буквально задыхались от того зловония, какое там было; это зловоние было и снаружи, оно окружало чукчу, но все-таки его нельзя было сравнить с тем, что мы почувствовали внутри, зайдя в спальню!..

Пробыв в селении часа два, мы накупили у чукчей разных амулетов из моржовой кости и отправились на корабль. Торговля шла у нас меновая, причем все вещи мы получали в обмен на кирпичный чай и сахар, который мы, зная про обычай чукчей, предусмотрительно захватили в Петропавловске. Как мы убедились, меновая торговля с чукчами отличается особой своеобразностью, и чукче всегда нужно дать при мене ту вещь, на которую он зарится, иначе он не согласится на мену. Не имея ни малейшего представления о ценности предмета как своего, так и понравившегося ему чужого, он нередко просит вещь, стоящую либо дешевле его товара, либо гораздо дороже. Увещания и объяснения никогда не помогают и, говорят, торговцы нередко уступают товар в убыток, чтобы в другой раз с лихвою вознаградить себя в этой потере.

Во время нашей стоянки в бухте Провидения чукчи бывали у нас каждый день, и с командой у них завязались самые лучшие отношения. Один молодой чукча до того обжился на корабле, что его переодели в старое матросское платье и даже привлекли к участию в судовых работах. Один разбитной матросик поставил его на брандспойт и велел качать воду. Чукча покорился воле начальника, и нужно было смотреть, сколько потехи и веселья вызвала работа чукчи среди команды!

Матросы, как известно, лучшие лингвисты в мире, и поэтому они уже в первый день знакомства с чукчами разговаривали с ними на каком-то странном языке. Самый чукотский язык оказался трудным и неблагозвучным. Мы пробовали изучить его, но из этого ничего не вышло. Наш доктор хотел было просто разрешить этот вопрос: по его мнению, нужно только чаще говорить «ггы» с самым диким произношением и к нему прибавлять еще несколько слов по собственному усмотрению. Его смелая теория имела лишь успех в кают-компании за обедом, когда он, глядя на графин водки, стоявший на противоположном конце стола, свирепо говорил «ггы» на своем чукотском воляпюке, — но у чукчей его разговор был совершенно непонятен и там он, к своей досаде, должен был разговаривать не по-чукотски, а по-английски, да и то всего лишь с одним чукчей, который когда-то служил на американском китобое и поэтому знал несколько английский язык.

Во время стоянки мы ездили в соседние бухты и занимались изучением Чукотского полуострова. Результатом наших трудов было даже исправление в одном месте карты, которая оказалась составленной совершенно неправильно. Лазя по горам, мы раз наткнулись на чукотское кладбище, и наш доктор забрал оттуда целую коллекцию черепов. Чукчи очень оригинально хоронят своих покойников: на кладбище мы в первый раз наткнулись на несколько трупов, совершенно обнаженных, причем у мужчин мы нашли венчик из камней, выложенный вокруг всего тела, у женщин такой круг был не замкнут и помещался лишь у головы и нижних оконечностей.

В общем природа бухты Провидения была до чрезвычайности унылая и мрачная: ни зелени, ни красивых видов — одни лишь горы, на которых кое-где хранился еще снег, — и мы вскоре не знали, куда деваться от страшной подавляющей тоски. Так мы простояли целую неделю и были чрезвычайно обрадованы, когда командир объявил, что мы переходим на стоянку в другую бухту, Св. Лаврентия.

Бухта Св. Лаврентия

Расстояние бухты Св. Лаврентия от бухты Провидения было 120 миль, поэтому, снявшись утром, мы пришли вечером в тот же день в бухту Св. Лаврентия, где стали на якорь около острова Литке. Бухта оказалась не так хороша, как Провидения, но глубокая и сравнительно хорошо защищенная горами от ветров. Самые горы немного меньшей высоты, но такого же строения, как и в бухте Провидения: это порфиры и граниты, сверху выветрившиеся и крупной щебенкой покрывавшие скаты гор. Растительности здесь не было также никакой, за исключением маленькой худосочной травки на берегу, которая, очевидно, и привлекла к себе небольшое племя кочевых чукчей, пришедших сюда со стадами оленей. Вид этих чукчей значительно отличался от оседлых чукч в бухте Провидения: они были чище, крупнее и здоровее на вид. Самый «чум» — селение лаврентьевских чукчей — гораздо опрятнее и красивее: он состоял из 6—7 юрт, имеющих вид конуса, между тем как юрта чукчей Провидения имела форму треугольной призмы. Юрта по-прежнему сделана из оленьих шкур, внутри, почти при входе, поставлен очаг из камней, вверху устроен выход для дыма; дальше, за очагом, идет «полог» — постель, отдельный для каждой женщины; самый полог состоит из навешанных оленьих кож, образующих что-то вроде комнаты, внутри которой наложены оленьи шкуры, составляющие самую постель. По сторонам везде развешено оленье и нерпичье мясо... В общем, конечно, вонь и грязь... Снаружи находятся нарты, кругом бродят собаки; для того, чтобы они не ушли далеко, их привязывают к колу, или же к доске, на которую наложено несколько тяжелых камней. Ходят лаврентьевские чукчи в оленьих одеждах таких же, как и в бухте Провидения, только у них в костюме замечается более следов знакомства с американской культурой; так, например, у одного чукчи на голове, в виде вероятно шапки, красовалась лента с бусами, у другого ту же самую роль играл бархатный козырек, прикрепленный на какой-то пестрой ниточке; третий был в изящной фетровой шляпе и прекрасных лайковых перчатках; на носу четвертого грациозно болталось пенсне. Вообще, американцы, ведущие с чукчами при помощи рома и водки меновую торговлю, не стесняются спускать им всякую ненужную дрянь. До чего доходит курьез в этом направлении, нам пришлось наблюдать в другом месте, на мысе Чаплине, где у одного чукчи мы нашли трубу от граммофона, очевидно, своим блестящим видом привлекшую внимание доверчивого дикаря!..

У нас с чукчами тоже завязалась меновая торговля: наши припасы истощились, и нам необходимо было купить оленей. Захватив с собой кирпичный чай и сахар, мы отправились к ним на берег и тут при помощи переводчика-казака объяснили, что нам требуется несколько битых оленей. Дело живо сладилось, и несколько чукчей сейчас же отправились на пастбище, чтобы пригнать к нам все стадо, состоящее из 500—600 голов... Оригинален был вид массы оленей: издали слышалось какое-то трение, топот, хрюканье вроде свиного; все стадо шло странным перемещением, один олень вытеснял другого, все кружились медленным зигзагообразным движением. Вид их в то время был очень некрасив: олени линяли и вместо красивой бархатистой шерсти у них висели какие-то грязно-бурые клочья. Рога у оленей ветвистые, сильно развитые, были покрыты шерстью (после линяния кровеносные сосуды на рогах закупориваются, отчего последние обнажаются, совершенно освобождаясь от шерсти, и получают от этого более красивый вид).

Величиной олени были с доброго теленка... Замечательная ловкость, с какою чукчи убивали оленя! Поймав при помощи аркана молодого оленя, они притягивали его к себе, валили на землю и, заложив ему ногу за рога, сильным верным ударом ножа в сердце моментально поражали насмерть. Дальнейшее брали на себя женщины: они быстро, ловко и красиво свежевали убитого оленя, управляясь при этом с таким знанием дела и мастерством, что им позавидовал бы любой искусный хирург. Через полчаса 4 оленя лежали в шлюпках и мы возвращались на корабль... Кроме кочевых чукчей, в бухте Св. Лаврентия живут и оседлые — вид их чище и франтоватее.

В бухте Св. Лаврентия мы простояли более недели и не без удовольствия ушли обратно в Петропавловск.

Командорские острова

Вернувшись с Чукотского полуострова, мы собирались недельки полторы постоять в Петропавловске, чтобы отдохнуть и хотя немного пожить человеческою жизнью. Офицеры уже мечтали об охоте и о партии в винт на берегу. Старший офицер приготовился засесть за составление расписания стрельбы, десанта и других учений, требуемых программой морского плавания и необходимых для смягчения сердца сурового адмирала, который по возвращении во Владивосток должен был произвести нам смотр. Но все эти мечты пропали с приходом шхуны «Беринг», привезшей командиру известие об убийстве на Командорских островах нескольких алеутов и о поимке хищнической японской шхуны, занимавшейся ловлей котиков. Надо было принять серьезные меры, так как начальник Командорских островов сообщал, что вокруг островов ходят еще несколько японских шхун.

Сейчас же было отдано приказание спешно заняться погрузкой угля и съестных припасов, и на следующий день едва забрезжил рассвет, мы снялись с якоря и ушли в крейсерство к Командорским островам. Погода стояла тихая, и ничто не угрожало нашему спокойному плаванию. Но как водится в северных морях, вдруг неожиданно начал находить густой-прегустой туман, о котором имеют представление лишь моряки, побывавшие в Охотском море, — и нашему транспорту пришлось уменьшить ход. Хотя в тех широтах, где мы были, и нет почти никаких судов, но тем не менее осторожность требовала принять все меры, чтобы не наскочить в густом тумане на какое- нибудь случайное судно. На баке все время били «рынду», вахтенный начальник пытливо смотрел вперед, и мы медленно подвигались в атмосфере какого-то молока, сквозь которое ничего нельзя было различить.

Вскоре пришлось совсем уменьшить и без того малый ход. К вечеру поднялся легкий ветерок, который ночью засвежел и развел чрезвычайно сильную волну. Наш транспорт стал зарываться в воду, и его, точно маленькую щепку, начало бросать и раскачивать из стороны в сторону. Так шли мы три дня, и лишь на четвертый день показались неясные очертания острова Беринга, на который у нас был проложен курс. Поздно вечером мы стали на якорь, но осторожный командир не позволил прекращать паров, и всем офицерам вместо отдыха пришлось по-прежнему сменяться на вахте и зорко смотреть за погодой.

На Командорских островах нет хороших защищенных гаваней, и смена погоды здесь так неожиданна, что все время приходится быть начеку, и лишь задует ветерок, сейчас же сниматься и уходить в открытое море, — иначе судно сорвет с якоря и разобьет о камни, в большом количестве разбросанные у берегов. И как бы в подтверждение опасений нашего бывалого командира, на берегу действительно лежала шхуна, беспомощно накренившаяся набок и, видимо, потерпевшая крушение. Как оказалось потом, это была та самая хищническая шхуна, про которую сообщал начальник Командорских островов и которую алеуты отбили у японцев и привели на остров Беринг. Шхуна была совершенно новая и хорошей крепкой постройки, но во время недавнего шторма, в который попали и мы, ее сорвало с якоря и выбросило на берег. Стража — два алеута — погибли, а сама шхуна, уже отчасти занесенная песком, лежала поломанная на берегу.

Первая ночь нашего пребывания на острове Беринга прошла вполне спокойно. Утром ярко засветило солнце, и море, видимо, успокоилось. Съехать на берег уже было безопасно, и потому командир разрешил иметь сообщение с берегом, тем более что необходимо было отправить судовую комиссию для осмотра разбитой шхуны и составления соответствующего акта. Минут через 10 мы на своей четверке[88], подхваченные буруном, катившимся с шумом у самого берега, осторожно пристали к шхуне.

На берегу нас ожидала толпа алеутов, праздно глазевших на прибывшее военное судно. Небольшие, с черными глазами, смуглые, черноволосые алеуты напоминали собой не то цыган, не то японцев. Одеты они были в обыкновенные русские пиджаки и картузы и своим видом, в общем, не представляли ничего странного и дикого. Женщины в ситцевых платьях не без лукавства посматривали на наших здоровяков-матросов, но среди них красивых не было почти ни одной. Вообще вся толпа алеутов говорила о слабости и вырождении, к которым быстро влекут их различные болезни вместе с пагубной страстью к вину.

Все алеуты неразвиты, беспомощны, ленивы и легкомысленны, как дикари. Нравы среди них не отличаются чистотой, и за бутылку водки алеут готов на все. Заработки идут здесь на минутные удовлетворения страстей, и зажиточных среди населения совсем нет. Все они в долгу у котиковой компании, которая снабжает их как припасами, так и всякой ненужной дрянью в виде духов, туалетного мыла, одеколона, пудры и др. Над ними нужна опека, как над детьми, но, к сожалению, ее нет, и о нуждах бедных алеутов мало заботятся.

И Беринг, и Медный представляли невероятно унылый, ужасный вид. Это были буквально «Чертовы острова», и все служащие смотрели на них, как на каторгу. Присланный незадолго перед нами чиновник, из классных фельдшеров, от скуки и бездельной жизни допился до белой горячки и кончил свою здешнюю службу сумасшествием. Остальные были тоже не без странностей: видимо, жизнь без всяких развлечений и удобств, с одними лишь помыслами о насущном куске хлеба наложила на них сильные, заметные следы.

На острове Беринге кроме начальника Командорских островов живет еще помощник, доктор, дьякон, акушерка и представитель Котиковой компании.

Эта Котиковая компания здесь всесильна, и самые Командорские острова существуют чуть ли не исключительно для нее. На островах находятся лежбища котиков, которые сданы в аренду компании, и она здесь занимается их убоем. Благодаря этому никаких других промыслов не может существовать, и все приносится в жертву этой всесильной компании. На острове Медном, например, находятся богатейшие залежи меди и другие минеральные богатства, но все они из-за Котиковой компании лежат скрытые в земле и не разрабатываются. Ведь эта компания кормит как начальство, так и алеутов! Первые существуют из-за нее, вторых она снабжает хлебом и платит им деньги. Котиков убивают алеуты, и за каждого убитого котика получают 1 1/2 руб. золотом; казне компания платит за шкуру 7 рублей золотом, а сама получает за нее свыше пятидесяти!

Число ежегодно убиваемых котиков теперь не превышает десяти тысяч, но раньше убой был гораздо значительнее и доходил тысяч до сорока; хищничество и отсутствие рациональных забот сделали то, что богатый промысел в несколько лет невероятно уменьшился. В настоящее время размеры убоя определяет начальник Командорских островов, который обязан смотреть за тем, чтобы убивали лишь молодых секачей-самцов и не трогали самок и старых секачей.

Самый убой производится палками, которыми алеуты наносят котику удары по голове, представляющей у него самую нежную часть тела. Общий вид командорского котика, подобно котику на Тюленьем острове, довольно странен и непригляден: то же длинное, неуклюжее туловище, маленькая головка с торчащими усами, черные без выражения, точно пуговицы, небольшие глазки, серая довольно редкая щетина, прикрывающая черный подшерсток, дающий известный в употреблении котиковый мех, короткий хвост и небольшие плавники, которыми он искусно управляется как в воде, так и на суше — вот общий облик этого совершенно безобидного в мире животного. Зубы котика довольно велики и остры, но сам котик добродушен и скорее страшен его рев, чем он сам. Наши матросы вначале боялись их, но потом, увидев их безобидность, дразнили котиков и пытались даже ловить их чуть ли не руками. Котики рычали на них, до смешного яростно наливали глаза кровью, бежали за ними, но наши матросы шутливо увертывались от них и даже успевали дернуть их за хвост или за усы.

На Командорских островах котики устраивают свои лежбища, выводят здесь своих детенышей и живут до поздней осени; зиму они проводят где-то в другом месте, которое в точности до сих пор не известно. Эти лежбища и охраняют алеуты, которые здесь на островах составляют род сторожевой милиции. Охраной на море является военное судно, плавающее здесь ежегодно месяцев 6—7; оно крейсирует вокруг острова и ловит хищнические шхуны. По существующим законам убой котиков разрешается только в открытом море, а полоса в 3 мили вокруг Командорских островов считается принадлежащей Котиковой компании: встреченная здесь шхуна конфискуется, груз ее отбирается, а самые владельцы и экипаж судна отдаются под суд. В действительности, охрана промыслов сведена к одной лишь форме: хищнические шхуны преспокойно занимаются убоем котиков и, лишь завидев вдалеке дымок военного судна, переходят на нейтральную зону. По крайней мере мы в течение целого лета так и не задержали ни одной шхуны, и только в виде трофея увезли с островов человек до пятидесяти японцев и других хищников, задержанных еще до нашего прихода у самого берега отважными алеутами... Кроме котиков на Командорских островах водятся голубые песцы и бобры, но по своим качествам последние далеко уступают знаменитым камчатским бобрам, убиваемым на мысе Лопатке.

Помимо всех этих богатств на островах ничего больше нет. Растительность здесь почти отсутствует: лишаи, мхи, небольшие кустарники и густая трава — вот все, что представляет жалкую флору этих далеких, мало известных наших островов.

Самая поверхность их очень гориста и не лишена мрачной живописности. Земледелие на островах почти невозможно, и кроме жалких огородов у алеутов ничего нет. Живут они на острове Беринге в селении Никольском и на острове Медном в селении Преображенском. Только в этих селениях и обитаемы Командорские острова, остальная же часть их мертва и лишена всякой жизни.

Самые селения представляют два маленьких жалких села, дома в них деревянные, плохо приспособленные для жизни. В каждом селении есть церковь и потребительская лавка Котиковой компании. Жителей на обоих островах не свыше 500 человек.

Оба эти острова — Беринг и Медный — вместе с несколькими другими маленькими составляют группу Командорских островов. Один из них назван Берингом в честь командора Беринга, открывшего их. Знаменитый мореплаватель даже умер на нем.

На Командорских островах раньше хозяйничала Северо-Американская компания, живо уменьшившая убой котиков; теперь ими владеет Общество котиковых промыслов, которое очень прибыльно эксплуатирует их. Жизнь на этих островах крайне тяжела и с ней охотно мирятся одни лишь служащие этой компании, русским же чиновникам, заброшенным службою в эти проклятые Богом места, она дает очень мало радостей. Единственным для них утешением являются отпуски в Америку, Японию и редкие приезды в Петропавловск. Летом для них развлечением служит приход военного корабля, зимой же они совершенно заброшены среди безбрежного Великого океана. Пароходных сообщений никаких нет, и связь островов с остальным миром поддерживается несколькими небольшими шхунами, принадлежащими Котиковой компании...

Побывав в обоих селениях — Никольском и Преображенском, — мы осмотрели острова и занялись своим тяжелым крейсерством, стараясь изловить и выследить хищнические шхуны. Целых 10 дней крейсировали мы день и ночь, но все шхуны словно в воду канули, — мы так ни одной и не поймали. Наконец, на десятый день у нас кончились запасы угля и мы принуждены были вернуться в Петропавловск...

Погрузившись в Петропавловске углем, мы снова отправились в крейсерство, но на этот раз уже не на Командорские острова, а на мыс Лопатку, где согласно инструкции должны были охранять бобровые промыслы...

В последних промыслах мы приняли самое активное участие, так как не только привезли оттуда убитых бобров, но даже участвовали в Петропавловске на аукционе при продаже их. Количество знаменитых камчатских бобров, убиваемых ежегодно, очень невелико и не превосходит 10—12; мы привезли всего лишь 8. Среди них был только один небольшой, все же другие отличались крупными размерами. Особенный восторг вызвал старый, седой бобр, шерсть которого так и отливала серебром; длина его доходила до сажени.

Все бобры были сданы начальнику Петропавловской округи, и через несколько дней после их привоза был устроен аукцион. Цены даже там на месте оказались очень высокими, и самый маленький бобрик пошел на аукционе за 450 рублей; старый седой бобр был продан за 950 рублей. Эти цены, как выяснилось потом, по приходе нашем во Владивосток, почти утроились, и офицеру, купившему самого маленького бобра, предлагали за глаза, не видав даже шкуры, тысячу рублей.

Поход во Владивосток

Как ни оригинальны и интересны были места на Камчатке и островах, где нам приходилось все время крейсировать, но тем не менее, проплавав там 6 месяцев, мы начали сильно томиться и мечтать о своем возвращении во Владивосток. К тому же уже наступили холода, вся зелень пожелтела, начались жестокие шторма, да и самые промыслы, которые были вверены нашей охране, закончили все свои работы...

В октябре месяце, при первых морозах, транспорт «Якут» отправился в обратный путь и пошел снова на Тюлений остров, чтобы, захватив там оставленную команду, идти далее во Владивосток...

На обратном походе погода все время стояла ужасная: пурга, снег и непрерывные шторма сильно измучили нас, и самая искренняя радость овладела нами, когда, после 7-месячных диких скитаний мы, наконец, очутились снова во Владивостоке...

БИОГРАФИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ ОБ ОФИЦЕРАХ РОССИЙСКОГО ФЛОТА, УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ

Брандт Виктор Теодорович (1.01.1849—23.10.1907). Окончил Морское училище (1869), произведен в мичманы (1871). В 1869—1871 плавал в Балтийском и Черном морях. В 1872—1879 — служил на Балтийском флоте. В 1880 перешел во Владивосток на пароходе «Россия». 1884—1885 — старший офицер клипера «Абрек», участвовал в выполнении гидрографических работ. Капитан 2-го ранга (13.04.1886). В 1886—1889 служил на Балтийском флоте. В 1889 переведен в Сибирскую флотилию и назначен командовать шхуной «Алеут». С 24.10.1890 — помощник командующего Сибирской флотилией. 5.11.1891 назначен командиром канонерской лодки «Манджур». 17.03.1893 назначен заведующим Сибирским флотским экипажем. 8.09.1893 переведен на Балтийский флот. В 1897—1903 командовал Сибирским флотским экипажем. 28.10.1903 отчислен от должности и переведен на Балтийский флот. 5.01.1904 произведен в контр-адмиралы с увольнением от службы. Скончался в Санкт-Петербурге. Похоронен на Смоленском лютеранском кладбище. Награды: орден Святого Станислава 2-й ст. (1890); орден Святого Владимира 4-й ст. с бантом (1895); орден Святой Анны 2-й ст. (1899); орден Святого Владимира 3-й степени (1902).

Бунге Александр Александрович(28.10.1851—19.01.1930). Доктор медицины, зоолог, исследователь Арктики. Окончил Тартуский университет, работал врачом в Тарту и Санкт- Петербурге. Тайный советник. В службе с 1881. В 1882— 1884 — начальник Ленской экспедиции Императорского Русского географического общества. Работал на русской метеорологической станции «Международного полярного года» (урочище Сагастырь в устье Лены). В 1885—1886 — начальник академической экспедиции по исследованию Новосибирских островов, его помощником был геолог Э.В. Толль. А.А. Бунге лично исследовал острова Котельный и Большой Ляховский. В 1892 и 1895 участвовал в Енисейской экспедиции по доставке материалов для строительства Транссибирской железной дороги через Карское море. В 1899 участвовал в градусных измерениях на Шпибергене. В качестве корабельного врача несколько лет плавал в морях Северного Ледовитого океана, собрал ценные зоологические коллекции. В 1904 статский советник, флагманский врач штаба командующего Флотом Тихого океана с 27.02, на той же должности в штабе наместника (по званию главнокомандующего флотом) с 03.04. Флагманский доктор Балтийского флота (с 17.10.1905), одновременно с 01.01.1910 флагманский врач штаба командующего Морскими силами Балтийского моря. Уволен от службы по болезни (01.05.1914). После 1917 эмигрировал. На октябрь 1929 — член Кассы взаимопомощи моряков в Эстонии. Награды: орден Святого Владимира 3-й степени с мечами (17.05.1904). В честь Бунге названы: гора, ледник, озеро, плоскогорье, река на о. Шпицберген; ледник на Новой Земле; полуостров в Карском море (район архипелага Норденшельда).

Бухарин Владимир Николаевич (27.08.1858—...01.1906). Гардемарин (20.04.1880), мичман (30.08.1881). 24.09.1885 зачислен в запас флота, 15.02.1888 определен в службу. 1.01.1890 произведен в лейтенанты. 01.01.1892—1896 — младший делопроизводитель низшего оклада Главного морского штаба. 29.07.1896—1902 младший адъютант Главного морского штаба. 09.03.1898 зачислен по Адмиралтейству штабс-капитаном с производством в капитаны. 14.04.1902 произведен в подполковники по Адмиралтейству «за отличие». 01.07.1902—1906 — начальник приморского торгового порта в г. Либаве. Исключен из списков умершим 23.01.1906.

Гинтер Анатолий Августович (1.01.1857—?). Окончил Морское училище (1877). Мичман (1878). До 1884 служил на Балтике. В 1884—1885 вахтенный начальник клипера «Крейсер», на котором перешел на Тихий океан в состав Тихоокеанской эскадры. В 1886 участвовал в описи средней части восточного побережья полуострова Корея, открыл нескольких бухт и якорных стоянок. С экипажем клипера выполнил промер и опись, составил план внешнего и внутреннего рейдов порта Чемульпо. Затем «Крейсер» перешел в Петропавловск, где его экипаж принял участие в сооружении маяка. В августе корабль крейсировал в Беринговом и Чукотском морях. При выполнении гидрографических работ 26.08 была открыта бухта Угольная. 24.02.1887 Гинтер был списан по болезни на берег. В апреле — мае служил помощником командира парохода Добровольного флота «Владивосток», плавал в Охотском море. В 1888—1906 плавал в морях Тихого океана на шхунах «Алеут», «Ермак», транспорте «Якут» и других судах; командовал транспортом «Камчатка», миноносками № 76 и №91. В 1891 на канонерской лодке «Кореец» участвовал в гидрографических работах в заливе Стрелок. С 1.03.1896 по 13.05.1897 — старший офицер на крейсере II ранга «Забияка». С апреля 1902 по 1.01.1904 командовал в Порт-Артуре канонерской лодкой «Сивуч». В январе — марте 1904 временно ком. 2-м отрядом миноносцев Тихоокеанской эскадры. 10.03.1904 определен в распоряжение командира Владивостокского порта. 14.05 назначен заведующим транспортами Сибирской флотилии. С 1.08.1905 командовал транспортом «Лена». 16.05.1906 переведен на Балтийский флот. 14.08.1906 произведен в капитаны 1-го ранга с увольнением от службы. 6.07.1915 вновь определен на действительную службу и назначен председателем приемной комиссии Владивостокского порта. 30.08.1917 уволен от службы по болезни. Награды: орден Святой Анны 3-й степени (1896), орден Святого Станислава 2-й степени (1901), орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом (1903). Именем Гинтера названы мысы в заливах Стрелок и Анадырском.

Де-Ливрон Карл Карлович (13.10.1838 — после 1909). Кадет Александровского кадетского корпуса (1844). Переведен в Морской корпус (1849). Гардемарин (1854). На корабле «Бородино» участвует в обороне Кронштадта (10.05. по 12.09.1854). В крейсерстве по Финскому заливу (8.05—9.06.1855) на пароходо-фрегате «Смелый». На винтовой лодке «Зарница» (6.09—26.08.1855). В составе отряда контр-адмирала Мофета участвует в перестрелке с кораблями неприятеля у Толбухина маяка (4.08.1855). Мичман (14.05.1856). 1856—1859 плавает на винтовой лодке «Леший» в Финском заливе и пароходо-фрегате «Гремящий» в заграничном плавании, исполняя должность вахтенного начальника. 1859—1860 — в заграничном плавании на фрегате «Генерал-Адмирал». Лейтенант (1862). 1862—1864 — в заграничном плавании на фрегате «Ослябя». 1865—1868 — плавает на фрегатах «Генерал-Адмирал» и броненосной батарее «Не тронь меня». Старший офицер монитора «Броненосец» (1869). Заведует (зимой) школой морских минеров. Флаг-офицер начальника 2-го отряда судов контр-адмирала Стеценко (1870). В отряд входили пароходо-фрегаты «Соломбала», «Владимир» и «Севастополь». Старший офицер монитора «Броненосец» (1871). Капитан-лейтенант (1872). Старший офицер броненосной батареи «Первенец» (1872). Командир парохода «Ильмень» (1872—1875). Командир клипера «Джигит» (1875—1882). С 14.04.1878 по 18.09.1881 совершил кругосветное плавание. Капитан 2-го ранга (1881). Временный член кораблестроительного отделения Морского технического комитета. (1882—1884). Член комиссии по пересмотру Морского устава под руководством генерал- адъютанта Лесовского (1882). За труды по пересмотру «Устава» объявлено монаршее благоволение и денежная награда в размере 1000 рублей (1885). Командир крейсера «Адмирал Нахимов» (1884—1890). Капитан 1-го ранга (1886). Командир эскадренного броненосца «Наварин» с 1.01.1890, одновременно командовал 2-м флотским экипажем (с 9.07.1890). Председатель Комиссии морских артиллерийских опытов, испытывал «Макаровские наконечники» для бронебойных снарядов. Контр-адмирал (1891). 1894—1896 — главный инспектор морской артиллерии, председатель Морского технического комитета и Комиссии морских артиллерийских опытов. Совещательный член артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления. Начальник отряда судов в Средиземном море (1892). Командующий учебно-артиллерийским отрядом (1894). Младший флагман 2-й флотской дивизии (1894). В заграничной командировке по осмотру сталелитейных европейских заводов и выбору системы ковочного пресса (22.03. — 27.04.1894). Председатель комиссии для производства экзаменов офицерам артиллерийского класса (1894). Исполняющий обязанности главного инспектора морской артиллерии (7.11.1894). Младший флагман практической эскадры Балтийского моря (15.8.1895). 1897— 1903 — командир Петербургского порта. С 1903 — член Адмиралтейств-совета. 15.01.1906 назначен председателем Особого комитета по организации Амурской флотилии, впоследствии переименованного в Особый комитет по организации прибрежной обороны. Ранее возглавлял комиссию по приемке подводной лодки «Кета», которая участвовала в боевых действиях в Татарском проливе летом 1905. Являлся членом правления «Тихоокеанского китобойного рыбопромышленного акционерного общества графа Г.Г. Кейзерлинга и К°». Адмирал (06.12.1906). В отставке с 28.08.1909.

Награды: бронзовая медаль в память Восточной войны 1853—1855 гг. (1856); орден Святого Станислава 3-й степени (1864); орден Святой Анны 3-й степени (1867); благодарность Его Императорского Высочества генерал-адмирала (1870); орден Святого Станислава 2-й степени (1871); орден Святого Станислава 2-й степени с Императорской короной (1874); норвежский орден Святого Олафа кавалерского креста (1875); гавайский орден Калакау командорского креста (1880); орден Святого Владимира 4-й степени с бантом (1880); орден Святой Анны 2-й степени (1882); японский орден Восходящего Солнца 3-й степени (1888); датский командорский орден Данеборга 1-го класса со звездой (1891); орден Святого Владимира 3-й степени (1892); египетский орден Меджидие 1-й степени (1892); греческий орден Спасителя 2-й степени; орден Святого Станислава 1-й степени (1894).

Дружинин Алексей Павлович (21.08.1858—11.1889). Сын статского советника, поступил воспитанником в Морское училище 12.09.1873. На судах отряда Морского училища в учебных плаваниях (Балтийское море) в 1874—1876. Гардемарин (30.04.1877). Мичман (30.08.1878). Переведен в Сибирскую флотилию (14.10.1878). В кампании 1879 находился в плавании у берегов Японии и Китая на мореходной канонерской лодке «Морж». Член портовой приемной комиссии (22.11.1880). В 1881—1882 в плаваниях (Японское, Китайское море, Татарский и Лаперузов проливы) на мореходной канонерской лодке «Морж». Лейтенант (1.01.1884). До 1885 служил на канонерской лодке «Горностай» и шхуне «Тунгуз»; в плаваниях по русским портам Тихого океана. Старший штурманский офицер шхуны «Тунгуз» (7.04.1886). Участвовал в крейсерстве в Охотском море в 1886—1888 на шхуне «Алеут». С 28.06. по 1.11.1888 — на шхуне «Крейсерок». Погиб вместе со шхуной и ее экипажем в ноябре 1889 г. Награды: Орден Святого Станислава 3-й степени (24.04.1888).

Ергольский Андрей Николаевич (30.11.1862 — после 1916). Капитан 2-го ранга (18.03.1902). Окончил Морской корпус в 1883. В 1880—1887 плавал на Балтийском море на корветах «Гиляк», «Боярин», «Варяг», «Аскольд», пароходофрегате «Олаф», крейсере «Европа». В начале 1887 назначен на крейсер «Дмитрий Донской» и отправился в кругосветное плавание. 24.05.1888 прибыл на шхуну «Крейсерок» (убыл обратно на фрегат «Дмитрий Донской» 30.06.1888). В 1902 ушел в отставку, путешествовал по Европа. Был козельским уездным представителем дворянства, жил в имении Клоксы. Оставил воспоминания о походе на «Крейсерке», подготовленные к печати петербургским литератором В.А. Колодяжным: Часы досуга А.Н. Ергольского с 1895 г. // Тайна гибели шхуны «Крейсерок». СПб., 2011. С. 74—114.

Ермолаев Платон Иванович (10.10.1832—6.03.1901), вице-адмирал командир Владивостокского порта и военный губернатор Владивостока. Участник обороны Свеаборга. Род. в Санкт-Петербурге в семье чиновника. Окончил Морской корпус. 1.06.1849 произв. в мичманы. В 1849—1854 плавал в Балтийском море. С 11.1854 по 05.1855 командовал батареей на о. Сандгам и участвовал в перестрелке с 2 корветами и 1 фрегатом при обороне Свеаборга. Лейтенант (27.03.1855). В 1860—1862 и в 1863—1865 на фрегате «Олег» дважды совершил плавание в Средиземное море. Капитан-лейтенант (12.07.1865). В 1867—1868 старший офицер на фрегате «Александр Невский», плавал в Средиземном море, Греческом архипелаге и Черном море. На обратном пути в Кронштадт фрегат 13.09.1868 потерпел крушение у берегов Ютландии. Команда берегом прибыла в Россию. В 1870—1884 командовал корветом «Варяг», плавал в Балтийском море в отряде судов Морского училища. Капитан 2-го ранга (1.01.1873). Капитан 1-го ранга (1.01.1877). В 1885—1886 командовал броненосным фрегатом «Адмирал Лазарев» в Финском заливе. 1.01.1886 назначен командиром 7-го флотского экипажа, 24.02 — командиром того же фрегата с оставлением в должности командира 7-го флотского экипажа. 26.02.1887 произв. в контр-адмиралы. С 6.06.1887 временно исполняющий обязанности начальника Главного морского штаба. 31.10.1887 назначен командиром Владивостокского порта и военным губернатором Владивостока. 14.04.1888 прибыл во Владивосток на пароходе Добровольного флота «Москва» и на следующий день вступил в исполнение обязанностей. 20.12.1888 сдал должность военного губернатора Владивостока губернатору Приморской области генерал-майору П.Ф. Унтербергеру. В 1889—1892, оставаясь в должности командира Владивостокского порта, в летнее время находился в плавании младшим флагманом Тихоокеанской эскадры на канонерских лодках «Сивуч» и «Манджур», клипере «Крейсер», крейсерах «Адмирал Корнилов», «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской» и других кораблях. Много внимания уделял материально-техническому обеспечению порта и строительству (Мех. завод, минная мастерская, склады, госпиталь и пр.). При нем был заложен сухой док, выполнены многочисленные гидрографические работы. В 1889 Ермолаев был избран председателем комитета по сооружению памятника Г.И. Невельскому, в 1890 — почетным членом Общества изучения Амурского края. 28.03.1893 произведен в вице-адмиралы. 17.04.1893 переведен на Балтийский флот. 10.11.1897 по состоянию здоровья зачислен по флоту. Умер в Санкт-Петербурге, похоронен па Смоленском православном кладбище. Награды: орден Святого Станислава 3-й степени с мечами (1855), орден Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» (1856), орден Святого Владимира 4-й степени (1868), Св. Влад. 3-й степени (1881), орден Святого Станислава 1-й степени (1890), орден Святой Анны 1-й степени (1895). Именем Ермолаева назван мыс в бухте Новик.

Ивановский Виктор Яковлевич (27.3.1862—14.6.1920). В службе с 1879. Мичман (27.9.1882). Участвовал в плавании клипера «Крейсер» (1884—1887). Был назначен для плавания на арестованную американскую шхуну «Генриетта» (будущий «Крейсерок»). Командир портового судна «Лаг» (1892). Минный офицер 1-го разряда (1897). Старший офицер крейсера «Азия» (1899—1901). Окончил гидрографическое отделение Николаевской морской академии (1901). Старший офицер учебного судна «Европа» (1901). Командир миноносца «Взрыв» (1902—1905). Командир минного заградителя «Волга» (1905—1909). Капитан 1-го ранга (1909). Командир крейсера «Адмирал Корнилов» (1909—1911) и учебною судна «Двина» (1911—1913). Помощник начальника учебного минного отряда Балтийского флота (1909—1913). Контр-адмирал за отличие и особые требования, вызванные обстоятельствами войны (15.6.1915). Назначен председателем постоянной комиссии для испытания судов военного флота (2.01.1917). По непроверенным данным — умер в России 23.3.1924.

Награды: Серебряная медаль в память Царствования Императора Александра III (1896); серебряная медаль в память Священного Коронования Их Императорских Величеств (1899); испанский орден «Заморские заслуги» 1-го класса (1901); орден Святого Станислава 2-й степени (1901); орден Святой Анны 2-й степени (1906); орден Святого Владимира 4-й степени за 25 ежегодных кампаний, проведенных в офицерских чинах (1908); золотой знак в память окончания полного курса наук Морского корпуса (1910); светло-бронзовая медаль в память 300-летия царствования дома Романовых (1913); орден Святого Владимира 3-й степени (1914); светло-бронзовая медаль в память 200-летия Гангутской победы (1915). В честь Ивановского назван мыс в Японском море на полуострове Корея.

Макаров Степан Осипович (27.12.1848—31.03.1904). Окончил мореходное училище в Николаевске-на-Амуре. Участвовал в Русско-турецкой войне (1877—1878), командовал пароходом «Великий Князь Константин» (1876—1879); Ахал-Текинской экспедиции (1880—1881). Флигель-адъютант (1878). В 1879—1880 начальник 2-го отряда миноносок. В 1881—1882 — командир парохода «Тамань»; в 1885—1886 — фрегата «Князь Пожарский». В 1886—1899 командовал корветом «Витязь», на котором совершил кругосветное плавание. В 1891—1894 — исполнял должность главного инспектора морской артиллерии. В 1894 — младший флагман Практической эскадры Балтийского моря. В 1894—1895 — командующий эскадрой в Средиземном море. В 1896,1898 командующий Практической эскадрой Балтийского моря. В 1896—1899 — старший флагман 1-й флотской дивизии. В 1899—1904 — главный командир Кронштадского порта, военный губернатор Кронштадта. С 02.1904 — командующий флотом Тихого океана. Погиб при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск». Награды: орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом (1877); орден Святого Станислава 1-й степени (1893); орден Святой Анны 1-й степени (1893); орден Святого Владимира 2-й степени (1898); орден Белого Орла (1902); золотая сабля с надписью «За храбрость». В честь Макарова названы: город, гора и мыс на о. Сахалин; бухта на о. Итуруп (Курильские острова); гора в Антарктиде, гора и ледник на о. Шпицберген, залив на острове Октябрьской революции (Северная Земля); залив на острове Гукера (Земля Франца-Иосифа); два мыса на Новой Земле; остров в архипелаге Норденшельда (Карское море); подводные горы в Охотском море и Тихом океане; подводный желоб в Охотском море; подводная котловина в Северном Ледовитом океане. Ледник на Новой Земле получил название Макарова-Жерве в честь С.О. Макарова и французского адмирала А.А. Жерве.

Налимов Андрей Павлович (7.11.1858—1889). Уроженец Санкт-Петербурга, сын священника. Окончил Морское училище в 1878. Мичман (30.08.1879). Служил на кораблях Балтийского флота (фрегат «Севастополь», корвет «Баян», броненосная батарея «Первенец»). Лейтенант (1.01.1884). 2.04.1884 утвержден в должности ревизора монитора «Тифон». 10.08.1885 переведен в Сибирскую флотилию. 12.10.1885 зачислен в Сибирский флотский экипаж. 29 января 1890 исключен из списков умершим. Награды: орден Святого Станислава 3-й степени (1.01.1886).

Остолопов Алексей Аполлонович (20.09.1837—?). Из дворян Вологодской губернии. Окончил Морской корпус В 1855 на пароходо-фрегате «Рюрик» участвовал в обороне Кронштадта. 6.06.1857 произведен в мичманы. В 1857—1859 плавал на Белом и Балтийском морях. В 1861—1862 на корвете «Рында» перешел на Тихий океан. В 1862—1863 плавал на шхуне «Сахалин» по портам Восточного океана. В 1866—1867 служил на Балтийском флоте. В 1868—1875 командовал в морях Дальнего Востока канонерской лодкой «Горностай» и транспортом «Японец». В 1878—1884 служил на Балтике. 21.02.1883 назначен командиром клипера «Крейсер». В 1884 отправился на Дальний Восток, вошел в состав Тихоокеанской эскадры. Во время крейсерства в Беринговом проливе экипаж корабля описал северные берега Анадырского залива и открыл бухту Угольная. Впервые осмотрел берег от мыса Гинтера до мыса Фаддея. Подробно описал среднюю часть Восточного берега полуострова Корея, открыл несколько бухт и якорных стоянок, выполнил промер, опись и составил план наружного и внутреннего рейдов Чемульпо. Капитан 1-го ранга (13.04.1886). В 1887 возвратился в Кронштадт.16.01.1891 назначен командиром 1-го флотского экипажа. 28.09.1892 произведен в контр-адмиралы с увольнением от службы. Награды: орден Святого Станислава 2-й степени (1878); орден Святой Анны 2-й степени (1887); орден Святого Владимира 4-й степени с бантом (1889), орден Святого Владимира 3-й степени (1892). В честь Остолопова названа бухта на полуострове Корея.

Попов Владимир Александрович (8.041857—?). Генерал-майор по Адмиралтейству (6.12.1909). Сын коллежского ассесора Уроженец Вологодской области. Окончил Морской корпус Мичман (30.08.1878). Командир 7-й роты монитора «Броненосец» (27.03.1879). Лейтенант (1.01.1883). Ревизор клипера «Крейсер» (21.09.1883). Участвовал в плавании на Дальний Восток. С 15.08 по 15.10.1886 в командировке, как временно командующий шхуной «Генриетта». Командовал 9-й ротой в составе команды клипера «Пластун» С 2.05.1889 — командовал 6-й ротой корвета «Скобелев». Командир парохода «Рыбка» (1.09.1890—5.11.1893). Старший офицер минного крейсера «Воевода» (5.03.1894). Старший офицер канонерской лодки «Храбрый» (2.10.1895). Капитан 2-го ранга (6.12.1895). Старший офицер крейсера «Владимир Мономах» (13.01.1897). Исполняющий обязанности командира миноносца № 117 для отвода его на зимовку в Либавский порт (2.10—8.11.1899). Командир минного крейсера «Лейтенант Ильин» (6.12.1899). Командир учебного судна «Воин» (1.01.1901—6.12.1903). Заведующий Кронштадтской школой писарей и содержателей (4.09.1902). Капитан 1-го ранга (28.03.1904). В составе членов Военно-морского суда. Командир 9-го флотского экипажа (8.11.1904) и командир крейсера «Владимир Мономах» (8.11.1904—15.05.1905). Участник похода 2-й Тихоокеанской эскадры и Цусимского сражения. Командир 9-го (26.12.1905) и 1-го флотских экипажей (29.11.1906). Председатель ревизионной комиссии Общества кронштадтских лоцманов. Лоц-командир общества с 29.09.1909. В корпусе гидрографов с 4.02.1913. 14.4.1910—21.11.1915 — командир «Лондонского» плавучего маяка (обозначал Лондонскую мель, расположенную к западу от острова Котлин, при входе на Кронштадский рейд). Жена: вдова капитана 2-го ранга Храбро-Василевского Мария Тихоновна. Дети: Николай (20.10.1895), Дмитрий (27.03.1903), Татьяна (12.07.1901).

Награды: орден Святого Станислава 3-й степени (1883); орден Святой Анны 3-й степени (1888); орден Святой Анны 2-й степени (1897); орден Святого Станислава 2-й степени (6.12.1894); французский орден Почетного легиона (27.05.1902); орден Святого Владимира 4-й степени с бантом (1903); орден Святого Владимира 3-й степени с мечами (1907); светло-бронзовая медаль «В память войны 1904—1905 годов» (1907); орден Святого Станислава 1-й степени (1912); медаль в память 200-летия победы при Гангуте (1915).

Римский-Корсаков 1-й Николай Александрович (23.04.1852 — ?.01.1907). Окончил Морской корпус (1870), адъютант генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича (1880—1888). Старший офицер крейсеров «Ярославль», «Забияка», «Дмитрий Донской» (1886—1887). Морской агент (атташе) во Франции (1888—1891). Командир яхты «Стрела», броненосцев «Адмирал Чичагов», «Генерал- адмирал Апраксин», крейсера «Рында», императорской яхты «Штандарт» (1898—1901). Архангельский губернатор (1901—1904). Директор Морского корпуса и начальник Николаевской Морской академии (1904—1906). Товарищ морского министра, вице-адмирал (1906). Награды: орден Святой Анны 2-й степени (1893); орден Святого Владимира 4-й степени с бантом (1895); орден Святого Владимира 3-й степени (1898); орден Святого Станислава 1-й степени (1902).

Ромашко Витольд Павлович (20.12.1853—16.07.1897). Из дворян. Поступил в Морское училище в 1871. Мичман (1876). И.д. ревизора корвета «Боярин» (30.03.1877, то же — 01.11.1879). Переведен в Сибирский флотский экипаж (27.02.1883); прибыл во Владивосток и зачислен в Сибирский флотский экипаж (04.05.1883). Назначен на канонерскую лодку «Морж» (22.02.1884), переведен на канонерскую лодку «Абрек» (15.08.1884). Назначен вахтенным начальником шхуны «Ермак» (22.02.1885). Приказом командира портов Восточного океана №113 назначен командовать отрядом нижних чинов, назначенных для охраны Тюленьего острова (04.04.1886). Составил первую карту острова Тюлений. На шхуне «Тунгуз» (09.04—08.05.1886) в плавании. Прибыл из командирования 26.09.1886. Переведен из Сибирского флотского экипажа в Балтийский флот (29.02.1888), прибыл на Балтику 18.07.1888. Прошел Краткий курс при Минном офицерском классе (07.11.1889—18.01.1890). Старший офицер броненосца береговой обороны «Ураган» (01.01.1892—1893). Капитан 2-го ранга (01.01.1893). Старший офицер броненосца береговой обороны «Не тронь меня» (01.01.1893—1893).Командир транспорта «Самоед» (13.03.1893—1894). Командир транспорта «Секстан» (19.03.1894—1894). Старший офицер броненосца береговой обороны «Ураган» (02.04.1894—1895). Командир канонерской лодки береговой обороны «Ерш» (16.12.1895—1897). Командир канонерской лодки береговой обороны «Туча» (13.01.1897—1897). Умер в Николаевском морском госпитале (г. Кронштадт). Исключен из списков умершим 23.06.1897. Был дважды женат. 2-я жена: с 23.04.1895 Ольга- Тереза Гаисовна Никеборг, гдовская купчиха 2-й гильдии.

Плавания: таможенный крейсер «Кречет» (1875, 1876); корвет «Боярин» (1877); в заграничном плавании на крейсере «Европа» (28.03.1878—02.06.1879); монитор «Ураган» (1879); корвет «Боярин» (1880, 1881, 1882); канонерская лодка «Нерпа» (1883); канонерская лодка «Морж» (1883, 1884); канонерская лодка «Абрек» в заграничном плавании (16.08—10.11.1884); шхуна «Ермак» (1885); шхуна «Тунгуз» (1886); заведовал миноноской № 79 (1887). На Балтийском флоте: канонерская лодка «Пластун» (1889, 1890, 1891); транспорт «Самоед» (командиром 23.04—08.08.1893, 17.09—21.09.1893).

Россет Сергей Сильвестрович (1.12.1856—10.06.1888). Сын полковника Лейб-Гвардии Финляндского полка, выходца из Франции. Окончил Морское училище (1878). 30.09.1881 поступил слушателем в Минный офицерский класс. Отчислен 22.11.1881. На пароходе «Цимбрия», крейсерах «Азия» и «Африка» плавал в Атлантическом океане и Северном море. Участник похода в САСШ на пароходе «Цимбрия» (1878), обратный путь на крейсере «Африка» (в Кронштадте 23.7.1879). 1.02.1882 переведен с Балтийского флота в Сибирский флотский экипаж. Проходил службу на клипере «Абрек» (1882, 1884—1885), канонерских лодках «Морж», «Нерпа», «Горностай». Во время плаваний участвовал в гидрографических работах. С 31.05 по 16.11.1887 — начальник караула на острове Тюлений. Составил карту острова по съемке, произведенной на месте. Прибыл на шхуну «Крейсерок» 24.05.1888 из Сибирского флотского экипажа и был назначен ее командиром. Утонул в Лаперузовом проливе. Награды: орден Святого Станислава 3-й степени (1888). Жена — Екатерина Фоминична, дочь надворного советника Нельсон-Гирста. Сыновья: Лев (1884), Евгений (1885).

Скрыдлов Николай Илларионович, «Николай Ларионович», «Дракон», (1.04.1844—4.10.1918). Окончил Морской корпус, гардемарин (1862), мичман (1864), лейтенант (1868). Участник Русско-турецкой войны (1877—1878). Командир яхты «Никса» (1875—1876), минного катера «Шутка» (на Дунае, 1877—1878), парохода «Карабия» (1878—1879), клипера «Стрелок» (1883—1886). Капитан 2-го ранга (1885). Флаг-капитан штаба практической эскадры Балтийского моря, командир КР 1 р. «Дмитрий Донской» (1886— 1889), капитан 1-го ранга (1887), командир эскадренного броненосца «Гангут» (1889—1893), контр-адмирал (1893). Адъютант генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Вице-адмирал (3.07.1900), командир Тихоокеанской эскадры (1903—1904), командующий флотом Тихого океана (с 1.04.1904, вместо погибшего С.О. Макарова). Главный командир Черноморского флота и портов Черного моря (1906—1907). Член Адмиралтейств-совета, адмирал (28.08.1909). Кавалер большинства российских орденов разных степеней, многих иностранных орденов. Умер в Петрограде, похоронен на Смоленском кладбище. Награды; орден Святого Георгия 4-й степени (1877); орден Святого Владимира 4-й степени (1880); орден Святого Владимира 3-й степени (1892); орден Святого Станислава 1-й степени (1895); орден Святой Анны 1-й степени (1898); орден Святого Владимира 2-й степени (1901).

Соболев Александр Яковлевич (23.08.1858—?), контрадмирал, командир канонерской лодки «Кореец». Родился в семье священника. Окончил Морское училище. Мичман (30.08.1878). 24.03.1879 переведен в Сибирскую флотилию. В 1885 на клипере «Абрек» участвовал в выполнении промера губы Лебяжьей (о. Феклистова), описи и промере бухты Абрек на о. Большой Шантар. Лейтенант (1.01.1883). 27.06.1888 назначен начальником караула на острове Тюлений и командиром шхуны «Крейсерок» (командовал 28.06 по 1.11.1888). Крейсировал в Охотском море, осуществляя охрану котиковых промыслов. В 1889—1890 штурманский офицер канонерской лодки «Сивуч», обеспечивал работы Южно-Уссурийской горной экспедиции на северозападном побережье Японского моря. Затем крейсировал у восточного побережья Камчатки и далее на N до Берингова пролива. Участвовал в описи части западного берега залива Корфа (Култузная губа) с гаванью Скрытая и у м. Приметный, в выполнении промера на входе в гавань Скрытая. В 1891 командовал миноноской № 761 в минном отряде; в 1892 старший офицер канонерской лодки «Манджур», плавал в заграничных водах. Командовал транспортом «Ермак» (1894—1896), ледоколом «Надежный» (1897—1899), минным крейсером «Гайдамак» (1899—1901), крейсером II ранга «Разбойник» (1900) и канонерской лодкой «Кореец» (1901—1902) при плавании в дальневосточных и заграничных водах. Капитан 2-го ранга (6.12.1894), капитан 1-го ранга (6.12.1901). 1.04.1902 переведен на Балтийский флот с зачислением, и 8-й флотский экипаж. В 1904— 1905 периодически командовал 8-м флотским экипажем 23.01.1906 произведен в контр-адмиралы с увольнением от службы. Награды: орден Святого Станислава 2-й степени (1895), орден Святого Владимира 4-й степени с бантом (1898), орден Святой Анны 2-й степени (1899). Именем Соболева названа бухта на о. Феклистова.

Филиппов Михаил Дмитриевич (20.03.1865—1889). Мичман (29.09.1886). Служил на крейсере «Адмирал Нахимов».

Цвингман Альфонс Карлович (2.01.1859 — не ранее 1917). Окончил Морской корпус (1879), Водолазную школу (1890). Гардемарин (1879), мичман (1880). Командир 1-й роты (1887), вахтенный начальник крейсера 1-го ранга «Дмитрий Донской». В 1887 на шхуне «Крейсерок» занимался исследованием Амурского лимана. Старший офицер крейсера 1-го ранга «Герцог Эдинбургский» (1898—1900). В 1901—1902 командир ледокола «Ермак». Капитан 2-го ранга (6.12.1902). Участник Русско-японской войны, обороны Порт-Артура. Командир: миноносца «Бойкий» (1902—1904), канонерских лодок «Гремящий» (1904), «Терец» (1906), «Донец» (1907), дивизиона миноносцев на Балтике (1908), броненосного крейсера «Громобой» (1909—1910). Капитан 1-го ранга (6.12.1907). Председатель Комиссии по обследованию финских шхер (1909). Командир крейсера 1-го ранга «Громобой» (1909—1910). Контрадмирал «с увольнением от службы» (06.09.1912). В 1917 в отставке, жил в дер. Марьино близ Ораниенбаума.

Награды: медаль «За спасение погибающих» (1888); «За труды по проведению переписи населения» (1897); орден Святого Владимира 4-й степени; Святой Анны 2-й степени с мечами (1904); Святого Станислава 2-й степени (1901); Кавалерский крест Почетного легиона (1902); золотая сабля с надписью «За храбрость» (12.12.1905); светло-бронзовая медаль в память Русско-японской войны (1906).

Чихачев Николай Матвеевич (1830—1917), адмирал, кругосветный путешественник, исследователь Амура и Татарского пролива. Окончил Морской корпус. Мичман (1848). В 1850—1851 мичманом на корвете «Оливуца» (под командой капитан-лейтенанта И.Н. Сущева) перешел из Кронштадта вокруг мыса Горн в Петропавловск- Камчатский и в устье Амура. Летом 1851 принимал участие в экспедиции Г.И. Невельского по исследованию низовий Амура и северной части Татарского пролива: на лодках, а зимой 1851/52 на нартах с собачьей упряжкой обследовал весь бассейн р. Горин (приток Амура), затем с низовий Амура переехал в Де-Кастри, а оттуда на лодке через пролив Невельского вернулся в июне 1852 в устье Амура. В 1853 произведен в лейтенанты и в том же году в капитан-лейтенанты; на корвете «Оливуца» (под командой Н.Н. Назимова) перешел из Петропавловска к Гавайским островам, а оттуда — к о. Бонин. Затем старшим офицером на шхуне «Восток» и на той лее «Оливуце» (эскадра Е.В. Путятина) плавал в Тихом океане. В 1854—1855 во время Восточной войны, в должности капитана Петропавловского порта, эвакуировал местных жителей на р. Амур; участвовал в военных действиях против англо-французской эскадры в бухте Де-Кастри. В 1856, командуя отрядом, произвел сплав по Амуру до Николаевска. Оттуда через Сибирь вернулся в Петербург, завершив, таким образом, кругосветное путешествие. В 1857 через Сибирь прибыл в устье Амура; командуя пароходом «Америка», перешел из устья Амура к южному Сахалину для утверждения там русской власти. В 1858, командуя тем же пароходом, перешел в Тяньидин, откуда через Сибирь проехал в Петербург. В 1859—1860, командуя фрегатом «Светлана», перешел из Средиземного моря вокруг мыса Доброй Надежды к берегам Китая; произведен в капитаны 1-го ранга. Курьером тем же путем вернулся на родину. С 1863 директор Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ). В 1877—1878 начальник морской обороны Одессы. В 1884—1888 командующий Практической эскадрой Балтийского моря, одновременно начальник Морского Генерального штаба. Адмирал (1892). Генерал-адъютант (1893). В 1888—1896 управляющий Морским министерством. В 1898—1904 член Комитета Сибирской железной дороги. В 1900—1906 — председатель Департамента промышленности, науки и торговли. Награды: орден Святого Владимира 4-й степени (1853); орден Святого Станислава 1 -й степени (1871); орден Святой Анны 1-й степени (1877); орден Святого Владимира 2-й степени с мечами (1878); орден Белого Орла (1885); орден Святого Александра Невского (1887); Бриллиантовые знаки ордена Святого Александра Невского (1890); орден Святого Владимира 1-й степени (1896). В честь Чихачева названы: залив в Татарском проливе Японского моря; мыс в Амурском лимане; мыс на о. Сахалин; мыс в заливе Петра Великого; остров в заливе Ольги.

Шмидт Владимир Петрович (15.02.1827—12.02.1909), адмирал, член Адмиралтейств-совета, начальник Тихоокеанской эскадры, участник обороны Севастополя. Из дворян Херсонской губернии. Воспитывался при родителях в семье контр-адмирала 16.11.1841 поступил гардемарином на Черноморский флот. 1.02.1844 переименован в юнкера 15.04.1845 произв. в мичманы. Четыре года плавал в Балтийском море. 9.03.1849 переведен на Черноморский флот, где в должности вахтенного офицера крейсировал у восточных берегов Черного моря. Лейтенант (6.12.1851). В 1853 на фрегате «Флора» в районе Пицунды участвовал в бою с тремя турецкими пароходо-фрегатами. В 1854 на Малаховом кургане командовал морским батальоном при обороне Севастополя, затем командовал кораблем «Ростислав» и был помощником командира бастиона № 5. В 1855 командовал бастионом № 2, батареей в Ушаковской балке и Ростиславским редутом. Дважды ранен и дважды контужен. Награжден 4 боевыми орденами. В 1856, командуя канонерской лодкой «Домовой», служил на Балтийском флоте. В 1857—1872 командовал кораблями на Черноморском флоте. Капитан-лейтенант (8.09.1859). Капитан 2-го ранга (1.03.1866). Капитан 1-го ранга (1.01.1870). В 1872—1876 командовал фрегатом «Севастополь» на Балтийском флоте. Участвовал в Русско-турецкой войне (1877—1878). Командовал отрядом морских команд в действующей армии. За отличие при переправе через Дунай русских войск у Зимницы 17.07.1877 произведен в контр-адмиралы с назначением в свиту Его Императорского Величества. В апреле 1878 назначен помощником начальника Морской обороны Финских шхер, 1.01.1879 — младшим флагманом Балтийского моря. В 1879—1880 командовал 2-м отрядом миноносок в шхерах Финского залива. В 1882 командовал шхерным отрядом, в 1883 — Практической шхерной эскадрой в том же районе. С 8.04.1884 исполняющий должность старшего флагмана. 1.01.1886 произведен в вице-адмиралы с утверждением в должности. 31.10.1887 назначен начальником Тихоокеанской эскадры. 18.01.1888 в Нагасаки вступил в командование эскадрой. На фрегате «Дмитрий Донской», корвете «Витязь» и крейсере «Адмирал Нахимов» плавал в морях Дальнего Востока. 14.12.188 сдал командование вице-адмиралу П.Н. Назимову и убыл в Санкт-Петербург. 1.01.1892 назначен членом Адмиралтейств-совета. 5.04.1898 произв. в адмиралы. Умер в Ревеле, похоронен во Владимирском соборе Севастополя. Награды: орден Святой Анны 3-й степени с мечами (1853), орден Святого Владимира 4-й степени с мечами (1854), орден Святой Анны 2-й степени, с Императорской короной и мечами (1863), орден Святого Станислава 1-й степени (1879), орден Святой Анны 1-й степени (1883), орден Святого Владимира 2-й степени (1889), орден Белого Орла (1895), орден Святого Александра Невского (1899), золотая сабля с надписью «За храбрость» (1856).

Источники и литература

1. Болгурцев Б.Н. Морской биографический справочник Дальнего Востока России и Русской Америки XVII — начало XX вв. Владивосток, 1998.

2. Доценко В.Д. Морской биографический словарь. СПб., 1995.

3. Масленников Б. Морская карта рассказывает. М., 1986.

4. Список лицам, состоящим в Морском ведомстве и флота адмиралам и штаб-офицерам, чинам, зачисленным по флоту. Исправлено по 2-е января. СПб., 1904.

5. Справочник по истории географических названий на побережье СССР. [Л.], 1976.

6. Ресурсы сети Интернет:

http://kortic.borda.ru

http://li-k.narod.ru

Иллюстрации

Научно-популярное издание

Морская летопись

Автор-составитель

Кузнецов Никита Анатольевич

ПОД ФЛАГОМ РОССИИ

Русские моряки па страже восточных рубежей

Выпускающий редактор Н.M. Смирнов

Корректор Е.Ю. Таскон

Верстка И.В. Левченко

Художественное оформление Д.В. Грушин

ООО «Издательство «Вече»

ISBN 978-5-4444-0485-0

© Кузнецов Н.А., автор-составитель, 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012

Москва

П44 Под флагом России. Русские моряки на страже восточных рубежей / Авт.-сост. Н.А. Кузнецов. — М: Вече, 2012. — 288 с.: ил. — (Морская летопись).

ISBN 978-5-4444-0485-0

Знак информационной продукции 18+

1

Перевод В. и М. Гаспаровых.

2

Запуск — временный запрет промысла до восстановления подорванных запасов.

3

Суворов Е.К. Командорские острова и пушной промысел на них СПб, 1912. С. 19.

4

Рокот В. Князь Русской Америки. Д.П. Максутов. М, 2007. С. 281—285.

5

Суворов Е.К. Указ. соч. С. 22.

6

Суворов Е.К. Указ. соч. С. 24.

7

Вахрин С. Встречь солнцу. Петропавловск-Камчатский, 1996. С. 68.

8

Там же. С 66.

9

Шугалей И.Ф. Роль военно-морского флота России в защите природных ресурсов Дальнего Востока с конца XVIII до начала XX века // Гангут. Вып. 45. СПб., 2007. С. 73.

10

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 418. Оп. 1. Д. 5752. Л. 20.

11

Смирнов И. Русские военные моряки на Тихом океане. СПб., 2011. С. 70.

12

Шталь А.В. Командорские острова и Вост[очный] берег Камчатки. [СПб., 1898]. С.1.

13

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 411. Л. 209—211.

14

здесь и далее подчеркивания в оригинале документа. — Н.К.

15

Консервированного лосося — англ.

16

Консервных заводов — англ.

17

Шхуна «Восток» была построена в Англии в 1851 г. В следующем году она была приобретена Морским министерством и отправилась в плавание вместе с фрегатом «Паллада». В 1855 г. вошла в состав Сибирской флотилии и активно работала в морях Дальнего Востока. Погибла в 1883 г. (Вследствие штурманской ошибки шхуна села на обширную мель возле острова Редклиф (в настоящее время Японское море, залив Петра Великого, Хасанский район, остров Стенина).) Подробнее см. Чепелев В.Р. Шхуна «Восток» // Гангут. Научно-популярный сборник статей по истории флота и судостроения. Вып. 44. СПб., 2007. С. 80—87.

18

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 411. Л. 168—172об.

19

РГА ВМФ. Ф. 417. Oп. 1. Д. 411. Л. 110об. — 112.

20

Зачеркнуто: «в ледяную даль».

21

Зачеркнуто: «и 500».

22

Зачеркнуто: «не укладывается на весы благоразумия и необходимости».

23

Характеристика лежбищ острова Тюлений как «сравнительно ничтожных», увы, лишь подтверждает приведенные выше слова Е.К. Суворова о том, что «никто в С.-Петербурге не знал тогда ничего определенного о Командорских островах, да и о котиках имели понятие более понаслышке...». Хотя они относились к началу 1870-х гг. и Командорам, а не к Тюленьему, за почти два десятилетия мало что изменилось...

24

Зачеркнуто: «то обязанность нашей администрации позаботиться о судьбах этих тружеников залива Терпения».

25

Зачеркнуто: «до 50».

26

Зачеркнуто: «Шведских китобоев».

27

РГА ВМФ. Ф. 417. Oп. 1. Д. 411. Л. 118—121.

28

Вахрин С. Указ. соч. С. 67.

29

Рапорт лейтенанта Ромашко, командированного в 1886 году на Тюлений остров для охраны наших промыслов, на имя главного командира портов Восточного океана //Морской сборник. 1887. № 3. С. 147. Разд. Паг.

30

Шугалей И.Ф. Указ. соч. С. 77.

31

Суворов Е.К. Указ. соч. С. 42—44.

32

Там же. Указ. соч. С. 244.

33

Там же. Указ. соч. С. 253.

34

Подробнее об истории этих кораблей ели Кузнецов Н.А., Кузнецов Л.А. Охранные крейсеры «Командор Беринг» и «Лейтенант Дыдымов» // Гангут. Научно-популярный сборник статей по истории флота и судостроения. Вып. 48. СПб., 2008. С. 13—32.

35

Суворов Е.К. Указ. соч. С. 253—254.

36

В Гамбурге ежегодно продастся их немало; еще дешевле приобрести шхуну в Японии. — Примеч. Е.К. Суворова.

37

Практика показала, что все захватываемые хищнические суда погибают без пользы. Лишенные надзора, они разбиваются штормами. Пять шхун лежит на дне Авачинской бухты, показывая свои бока во время отлива. Такая же судьба постигнет и «Койо-Мару», если ее не использовать немедленно. Крайне жаль, что вследствие нашего бесхозяйничества без пользы погибают ценные вещи. — Примеч. Е.К. Суворова.

38

Суворов Е.К. Указ. соч. С. 253—254, 256—257.

39

Речь идет о русско-японской рыболовной конвенции, подписанной 28 июля 1907 г.

40

Старк Ю.К. Последний оплот. Отчет о деятельности Сибирской Флотилии 1920—1924. СПб., 2003. С. 49—50.

41

Старк Ю.К. Указ. соч. С. 147.

42

Старк Ю.К. Указ. соч. С. 170.

43

Старк Ю.К. Указ. соч. С. 173.

44

Старк Ю.К. Указ. соч. С. 203.

45

Шугалей И.Ф. Указ. соч. С 84.

46

Справка о В.Н. Бухарине приведена в разделе «Биографическая информация об офицерах Российского флота, упомянутых в книге».

47

Биография А.Я. Максимова приведена по следующим источникам и литературе: РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 5. Д. 1434; Хисамутдинов А.А. Владивостокъ. Этюды к истории старого города. Владивосток, 1992. С. 168—173; Он же. Из Владивостокской старины. Владивосток, 2001. С. 149. Русские писатели 1800—1917. Биографический словарь. Т. 3. К — М. М., 1994. С. 482.

48

Лухманов Д.А. Соленый ветер. Жизнь моряка. М., 1992. С. 229.

49

Максимов Александр. Хищники-золотоискатели (очерк «маньцзинского» восстания). Предисловие // Вечерний гондольер. Газета вольных литераторов. Библиотека. URL: http://gondola.zamok.net/160/160maximov_1.html

(дата обращения 10.09.2012 г.)

50

Максимов А.Я. На Далеком Востоке. Полное собрание сочинений. Кн.1. СПб., 1898. С. VIII.

51

Биография М.Д. Жукова приведена по следующим источникам: РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1333; Ф. 873. Оп. 7. Д. 52; Список личного состава судов флота, строевых и административных учреждений Морского ведомства. Пг., 1916. С. 510.

52

Арбузов В.В. Броненосец «Наварин». СПб., 1998. С. 39.

53

РГА ВМФ. Ф. 873. Оп. 7. Д. 52. Л. 3.

54

Там же (РГА ВМФ. Ф. 873. Оп. 7. Д. 52.). Л. 4—4 об.

55

Печатается по изданию: Максимов А.Я. На Далеком Востоке. Полное собрание сочинений. Книга пятая. СПб., 1899. С. 121—207. — Примеч. сост.

56

Полубак — приподнятая часть палубы впереди передней (фок) мачты. — Здесь и далее примеч. авт.

57

Мачты с обеих сторон придерживаются веревочными лестницами или вантами; ступени этих лестниц называются выбленками.

58

Штурвал — деревянное колесо, при помощи которого ворочают руль.

59

Линек — довольно толстая веревка, с пол-аршина длиной, со здоровым узлом на одном конце. Линек — атрибут власти шкиперов и их помощников.

60

Ют — часть верхней палубы, находящаяся позади бизань (задней) мачты.

61

Шкипера в море пользуются почти безграничною властью. Для поддержания дисциплины между разношерстной командой, нередко состоящей из всевозможных негодяев, шкипера обращаются с матросами чрезвычайно жестоко, подвергая их часто бесчеловечным наказаниям, к числу которых принадлежит килевание. Последнее заключается в том, что провинившегося матроса продергивают на веревке, обвязанной вокруг туловища, через киль судна, иногда несколько раз подряд. Нередко наказываемый захлебывается до смерти, если это входит в намерение жестокого шкипера. Степень жестокости килевания прямо зависит от скорости, с которой оно производится: чем медленнее совершать это наказание, тем оно опаснее для жизни.

62

Верп — небольшой якорь.

63

Камбуз — судовая кухня.

64

Зарифить паруса наглухо — убавить их до самого малого в площадях.

65

Лечь в дрейф — расположить паруса таким образом, чтобы одни давали ход вперед, а другие — назад. При этом судно почти останавливается.

66

Киримон — верхняя часть японской одежды.

67

Михайлов М. Защищая морские границы у Сахалина // Морской дозор. 1958. 24 июля; Хисамутдинов А. А. «Крейсерок» в саду морского собрания // Владивостокъ. Этюды к истории старого города. Владивосток, 1992. С. 164—167.

Телицын М. Чем же знаменит «Крейсерок» // Боевая вахта. 2000. 19 августа;

Ильин В. И остался с нами «Крейсерок» // Боевая вахта. 2000.14 октября;

Тварковский Л.С. Шхуна «Крейсерок» // Россия и АТР. 2002. № 4. С. 79—80. Обращались к истории «Крейсерка» и русские моряки-эмигранты.

См: Горденев М.Ю. Морские обычаи, традиции и торжественные церемонии Русского Императорского Флота. Сан-Франциско, 1937. С. 170—171.

Павлов Л. «Крейсерок» (Из далекого прошлого) // Военная быль. Париж. 1973. № 125. С. 14—18.

По всей вероятности, основным источником для статьи Павлова послужила повесть А.Я. Максимова, перепечатанная в настоящей книге. Что интересно, статью Павлова пересказал на страницах журнала «Пограничник» в 1982 г. (!) известный советский адмирал и яхтсмен Ю. Пантелеев (Пантелеев Ю. Урок «Крейсерка» // Пограничник. 1982. № 10. С. 85). При этом он дал ссылку на Павлова, назвав его «ветераном парусного флота» (каковым, кстати, последний не был). Не удержался от пересказа статьи Павлова и автор данной работы: Кузнецов Н.А. Тайна шхуны «Крейсерок» // Якорь. 1996. № 2. С. 52—55.

68

Максимов А.Я. Тюлений остров (Драма на море) // На Далеком Востоке. Полное собрание сочинений. Кн. 5. СПб., 1899. С. 121—207; Финнов М./ Два лейтенанта // Две повести. Южно-Сахалинск, 1983. С. 147 — 222.

69

Например, в обороне Порт-Артура участвовал катер «Ретвизанчик» с броненосца «Ретвизан»; накануне Первой мировой войны Обществу николаевских лоцманов на Черном море принадлежал портовый буксир «Ледокольчик».

70

Кабельтов — 182,5 м (1/10 морской мили).

71

1 сажень — 2,134 м.

72

В XIX в. формы записи событий в вахтенном журнале были следующие; «С полудня случаи» и «С полуночи случаи».

73

Скорее всего, речь идет о представителях орочей — народности, проживающей на территории современного Приморского и Хабаровского краев.

74

Тендер «Струя» затонул на рейде Новороссийска 12 января 1848 г. в результате внезапно налетевшей боры. Погибло 52 человека. В августе того же года поднят под непосредственным руководством адмирала П.С. Нахимова. Подробнее см: Яковлев С.Т. Кораблекрушения и аварии в парусном флоте. М., 1949. С. 74—81.

75

Комельсы (комингсы) — толстые брусья по сторонам люков, препятствующие попаданию воды внутрь судна.

76

Клипер «Опричник» был одним из кораблей, построенных в серии парусно-паровых клиперов в Архангельске во время Крымской войны. Погиб, возвращаясь в Россию, в Индийском океане, предположительно попав в центр страшного по силе тайфуна.

77

Печатается по изданию: Русский вестник 1890. Т. 210. № 9. С. 193—220. Текст воспроизведен с незначительными сокращениями, относящимися к краткой информации Бухарина о гибели шхуны «Роза» (подробности об этом эпизоде приведены в статье Н.А. Кузнецова, опубликованной в настоящей книге), с сохранением всех стилистических особенностей первой публикации. Некоторые грамматические обороты и географические названия приведены в соответствие с нормами современного русского языка.

78

Отправляясь в экспедицию, Бухарин и Бунге предполагали, помимо решения непосредственной задачи, заняться и разведывательной деятельностью — изучением мест, пригодных для возможной высадки десанта. Связано это было с тем, что их путь пролегал через местности, посещение которых было ограничено для иностранцев. Командование флотом было весьма обеспокоено заявлением мичмана Бухарина о возможности проведения подобных наблюдений, т. к. в случае выявления подобной его деятельности могли последовать дипломатические осложнения. После разбирательства выяснилось, что командир крейсера «Адмирал Нахимов» К.К. Де-Ливрон устно поручил мичману произвести, по возможности, метеорологические и другие исследования малоизвестных российским морякам районов. «Сделанное же мичм[аном] Бухариным заявление относительно изысканий с военными целями можно приписать лишь излишнему усердию со стороны неопытного офицера», — отмечал Н.М. Чихачев. РГА ВМФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 561. Л. 82об.

79

В архивном деле, посвященном гибели «Крейсерка», сохранились переведенные на русский протоколы. В них говорилось:

«Протокол осмотра мертвого тела.

Иностранец мужского пола, молодых лет, национальности неизвестной.

Рост 6 фут 2 дюйма.

Цвет кожи: белый.

Глаза вывалились и неизвестно какие.

Нос обыкновенный.

Уши обыкновенные.

Насчет оспы неизвестно.

Лицо широкое.

Волосы на голове красные (светло-русые). На японский взгляду всех иностранцев не-брюнетов волосы красные.

Брови густые, красные.

Рот обыкновенный.

Зубы в порядке.

Небольшая борода тоже красная.

На левом боку под мышкой татуированы следующие 9 букв: Ф.Е. ИВАНОВ.

Одежда:

Вязанная рубаха.

Рубаха бумажной материи темно-синей с белыми знаками на рукава и на вороте (приложены рисунки нашивок или полос).

Рубаха саржевая.

Верхние брюки саржевые.

Подштанники бумажной материи.

На шее висели два креста (приложены рисунки)». РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 561. ЛЛ. 57—57об.

«Протокол медицинского освидетельствования мертвого тела.

Иностранец неизвестной национальности мужского пола, молодых лет.

Причина смерти — утопление.

16 сего ноября тело было прибито к морскому берегу деревни Нукими-мура, по местному названию — Онтомари, в уезде Соя.

Заключение врача: по произведенному 24 ноября в 10ч[асов]утра освидетельствованию, я полагаю, что со дня смерти прошло 18 — 19 дней.

Цвет кожи белый, живот вздут, глаза вывалились, детородные части подверглись разложению. Кроме того ничего особенного не было замечено.

Врач Сойского общественного госпиталя доктор Ясуда Киоясу.

26 ноября 1889 г.». Там же. ЛЛ. 58—58 об.

80

Современное название — тонкоклювые кайры (Uuria aalge). Информация предоставлена Ю.Б. Артюхиным и Е.Э. Шергалиным.

81

Доброволец — пароход Добровольного флота. Здесь и далее примеч. сост.

82

Памятник французскому мореплавателю Ж.-Ф. Аапреузу (1741—1788), посетившему Петропавловск в 1787 г., был изготовлен и установлен по просьбе правительства Франции в 1843 г. и поставлен на перешейке между Никольской и Сигнальной сопками. В 1854 г. он пострадал от огня кораблей англо-французской эскадры. В 1881 г. памятник был восстановлен по инициативе камчатского окружного врача Б.И. Дыбовского. К началу XX в. новый памятник также обветшал, и моряками крейсера «Забияка» был создан новый монумент, в советский период перенесенный в центр города и сохранившийся до наших дней.

83

Подробнее об обороне Петропавловска во время Крымской войны см.: Защитники Отечества: Героич. оборона Петропавловска- Камчатского в 1854 г: Сб. офиц. документов, воспоминаний, ст. и писем. 2-е изд. Петропавловск-Камчатский, 1989; На волне памяти. О Петропавловской обороне 1854 г.: сб. воспоминаний, ст., писем и офиц. док. 2-е изд. Петропавловск-Камчатский, 2010. Сергеев М.А. Оборона Петропавловска на Камчатке. 3-е изд. М., 1954; Степанов А.А. Петропавловская оборона: (1853—1856). Хабаровск, 1954; Щедрин Г.И. Петропавловский бой. М., 1975; Завражный Ю. Забыть адмирала!: историческое размышление с расследованием. Петропавловск-Камчатский, 2005; Кибовский А., Леонов О. 300 лет русской морской пехоте. Т. 1 (1705—1855). М., 2007. С. 357—374.

84

Фактически Петропавловское портовое управление перестало действовать в 1854 г. Официально упразднено 31 октября 1856 г.

85

Речь идет о Камчатской конной городовой казачьей команде.

86

Судовым врачом «Якута» в этом походе был П.И. Гомзяков (1867 — после 1922) — выдающийся военно-морской врач, один из первых врачей-подводников, известный поэт.

87

Лянсье (фр. — lancier) — разновидность кадрили.

88

Речь идет о четырехвесельном яле.

Content

Под флагом России
Русские моряки на страже восточных рубежей

«НЕ СМЕЙТЕ КОТИКОВ СТРЕЛЯТЬ У РУССКИХ КОМАНДОР!»

ТЮЛЕНИЙ ОСТРОВ (ДРАМА НА МОРЕ)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Н.А. Кузнецов ГИБЕЛЬ ШХУНЫ «КРЕЙСЕРОК»

Источники и литература

В.Н. Бухарин РОЗЫСКИ ПОГИБШЕЙ ШХУНЫ «КРЕЙСЕРОК»

М.Д. Жуков В ТИХОМ ОКЕАНЕ НА ОХРАНЕ КОТИКОВ И БОБРОВ

БИОГРАФИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ ОБ ОФИЦЕРАХ РОССИЙСКОГО ФЛОТА, УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ

Источники и литература

Иллюстрации