Наталья Павлищева

Дочь Роксоланы. Наследие любви

© Павлищева Н.П., 2014

© ООО «Яуза-каталог», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Мать и дочь… Жизнь продолжается

Роксоланы, которую в гареме звали Хуррем, султан называл Хасеки, а враги ведьмой, больше не было. Всесильная султанша, которой приписывали сотню самых страшных грехов, даже те, которые она совершить не могла бы никак, умерла.

Но жизнь от этого не остановилась, солнце по-прежнему вставало и заходило, птицы пели песни, люди продолжали заниматься своими делами, даже султан, который, казалось, жить не мог без своей Хасеки, продолжал дышать, двигаться и действовать…

Нет на Земле людей, без которых мир перевернулся бы. Нет, и не должно быть; жизнь на то и жизнь, чтобы продолжаться без любого из нас, смертных…

Обычай ислама велит блюсти траур полных три дня, потом человек должен продолжать жить…

Михримах с жалостью смотрела вслед отцу, потерянно шагавшему в сторону кёшка, из которого открывался прекрасный вид на Босфор. Этот кёшк любила и Хуррем, там хорошо дышалось и хорошо думалось.

Официально султан уже не держит траур, даже посла принимал, но в действительности все мысли только об умершей жене.

Михримах, теперь управлявшая гаремом и Фондом вместо матери, была занята с утра до вечера, но старалась найти время, чтобы поговорить с очень пожилым уже отцом. Он не всегда шел навстречу, часто просто уходил и подолгу сидел в одиночестве там, где они любили сидеть вдвоем.

Вот и теперь, жестом отпустив охранников, шагал по дорожке к дальнему кёшку с видом на Босфор. Сердце дочери сжалось от сострадания. Это не была жалость, сильного человека нельзя жалеть, это оскорбительно, это было именно сострадание. Ему плохо без Хуррем, но бывает то, чего уже не вернуть. Хуррем не вернешь…

Сзади тихонько подошла Хюмашах.

– Матушка, Повелитель снова ушел в кёшк?

– Пусть посидит один. Он должен это пережить, привыкнуть к одиночеству.

– Он не один. Мы же рядом?

– Мы не сможем заменить ему любовь всей жизни.

Было заметно, что Хюмашах хочет что-то спросить, но ей неловко. И гадать нечего, Михримах могла бы ответить на невысказанный вопрос. Могла бы, если бы знала, как это сделать.

Девушка все же решилась.

– Никаких сведений об Аласкаре нет?

Аласкар – первая любовь Хюмашах…

Сколько ей было тогда – лет тринадцать-четырнадцать? В Стамбуле было неспокойно, султан и Великий визирь далеко в походе, Стамбулом управлял позже казненный Кара-Ахмед-паша, муж султанской сестры Фатьмы, личность для Роксоланы и ее дочери и внучки весьма опасная. Тем более Кара-Ахмед ненавидел Рустема-пашу, мужа Михримах и отца Хюмашах.

Султанша предпочла увезти дочь и внучку в Эскишехир, не объясняя, куда именно поедет. Кара-Ахмед-паша решил, что она едет к султану и обрадовался возможности устроить по пути засаду. Сделать это поручил своему лучшему шпиону и ловкачу Аласкару. Тот все подготовил, как поручено, причем подальше от Стамбула и поближе к горам. Но потом решил, что с женщинами не воюет, а на продаже этого секрета можно неплохо заработать.

Заявившись к Роксолане в Сакарье, где женщины остановились на отдых, Аласкар по своей привычке поспешил проникнуть в покои султанши через забор и дальше действовать при помощи служанки. Перемахнув через ограду, он наткнулся на Хюмашах, которая совсем не оробела. Аласкар принял ее за служанку Роксоланы и стал заигрывать, чтобы помогла пройти к султанше. Хюмашах помогла…

Они потом долго вспоминали потрясение Аласкара, когда тот понял, что делал незамысловатые и пошловатые комплименты внучке султана. Но сердца молодых людей оказались поражены волшебным огнем. Уловив это взаимное притяжение, султанша позволила им поговорить в своем присутствии и потом даже переписываться. Было всего несколько писем, все же Аласкар продолжил свою карьеру шпиона, только теперь на службе у Роксоланы и Рустема-паши.

Сначала он помог найти и заманить в ловушку лже-Мустафу, объявившегося в горах Румелии, потом ездил к внуку султана Джема, спрятанному на острове от любых любопытных глаз, а потом султанша отправила его к своему младшему сыну шехзаде Баязиду, чтобы знать обо всем, что принц делает и думает.

И вот оттуда Аласкар пока не вернулся.

Что случилось с самым ловким шпионом Османской империи? Спросить об этом у брата Михримах не могла, это значило выдать Аласкара, который ей самой тоже симпатичен. Никаких писем или просто весточек от возлюбленного Хюмашах не было, не известно даже, жив ли он.

А Хюмашах уже пережила попытку выдать ее замуж. Тогда спасло только возвращение в Стамбул болевшей Роксоланы и разоблачение ею Каролины Венье.

Султанша обещала, что после возвращения Аласкара сама замолвит словечко перед султаном. Не получилось…

Зато речь о возможном браке Хюмашах зашла снова…

Девушка бросилась умолять мать:

– Поговорите с Повелителем или позвольте поговорить мне. Пока Аласкар не вернулся, пусть меня не выдают замуж.

Отчаянья в ее голосе было столько, что Михримах решилась. Но чтобы это не выглядело просто просьбой, от которой султан может и отмахнуться, дочь решила напомнить ему самому, что и в его жизни была та самая любовь, которая превыше всего.

У нее было чем напомнить…

После смерти матери Михримах разбирала ее бумаги и нашла шкатулку с письмами. Не выдержала, открыла и поняла, что Роксолана хранила письма Сулеймана все до единого.

Забыв о том, что чужие письма, даже если они отцовские, читать нехорошо, она разворачивала лист за листом. Отцовский почерк менялся со временем, менялось и содержание писем, они становились более сдержанными и иногда деловыми, но снова и снова сквозь эту сдержанность прорывалось: «ты единственная была, есть и будешь!».

Они, видно, обменивались поэтическими посланиями, иногда даже ссорились, используя рифмы, ревновали, укоряли друг дружку в чем-то. Но на каждом листе свидетельство любви, любви, которую не способно уничтожить даже время. Потому спина отца все больше горбится…

«Ветер мой, прохладный, но в то же время огненно обжигающий, моя Хюррем. Ох, какие глаза, они же убивают твоего Повелителя, манят и завораживают. Сердца моего госпожа, я твой раб, раб любви своей к тебе. Сколько же счастья в прикосновениях твоих, моя любовь, как же мне тепло и радостно от улыбки твоей, моя лучезарная. Ах, эти руки, руки, что так обнимают, так ласкают, так завлекают в свои объятия. И что же делать мне, как совладать со своим разумом, как, скажи? Заворожила, плен твоя любовь, моя Хуррем…»

«Ты моя сила, как сталь, мое уединение, смысл моего существования, любимая, луна моя, опора моя,

Друг мой сокровенный, смысл моего существования, самая красивая моя султанша,

Жизнь моя, ты, как зеленые колосья пшеницы, прелесть моя, ты, как вино, – мой райский напиток, имя мое,

Весна моя, красота моя, торжество мое, моя любимая картина, мой поток радости,

Настроение мое, праздник мой, мое средство от усталости жизни, счастье мое, солнце мое, звезда яркая,

Мой оранжевый цитрусовый фрукт, очаг моей спальни,

Мое зеленое растение, мой сахар, молодость моя, весь мой мир внутри тебя, боль моя,

Дорогая моя, госпожа моего сердца и стихотворной строки,

Мой Стамбул, мой караван, земля моя греческая,

Моя очевидность, моя кыпчаг, мой Багдад, мой Хорасан.

Мои волосы, выразительные брови, безумие чистых глаз, болезнь моя,

Я умру на твоей шее, ты помощь моя мусульманская,

Я в твоих дверях, потому что ты моя любимая рассказчица историй, тебя восхвалять буду я всегда продолжать,

Музыкальные гаммы моего чистого сердца из моих глаз прольются чистой влагой, ты моя прекрасная Муххиби!».

Михримах не знала, что ответила мать на это, но вполне представляла, потому что однажды застала ее пишущей письмо, а когда султанше пришлось срочно выйти из комнаты, чтобы переговорить с главным евнухом, успела сунуть нос в написанное. Она тогда была еще совсем девчонкой, но навсегда запомнила прочитанные строчки.

«Мой враг любимый!

Когда бы ведали, как раненое сердце

В тоске исходит горькими слезами,

Оставили б открытой клетки дверцу,

Чтоб полетела птицей вслед за вами.

Но я томлюсь: забыта, одинока,

Ломаю руки и кричу ночами.

Не образумит даже речь Пророка

Когда одна, когда не рядом с Вами.

Лишь одного хочу: увидеть и услышать,

Понять, что любите и тоже не забыли.

Рука невольно, как молитву, пишет,

Чтоб Вы меня хоть чуточку любили.

Я не виню; к чему Вам мои слезы,

Коль сердце в радости безмерной пребывает?

Разделим поровну: пусть мне шипы от розы,

Для Вас – ее цветы благоухают».

Отец за что-то укорял свою Хуррем (видно, написала резкое письмо?).

«Не розу я нашел в письме – шипы.

И стало мне невмочь.

Все утешения друзей глупы,

Не в силах мне помочь.

Слова привета ты пришли скорей,

Пока я жив.

И добрым словом сердце мне согрей,

Любовью одарив».

В другом признавался в любви.

«Фархад… Меджнун…

Люблю в стократ сильней.

Любовь их – сказка, а моя навечно.

Любимая – свеча во тьме ночей,

А я при ней лишь мотылек беспечный».

Вот эти письма и помогут несчастной Хюмашах отстоять свое право любить! В конце концов, она внучка Хуррем.

Михримах сложила все письма, как были, и отнесла отцу.

В тот же день султан позвал дочь к себе, долго молчал, потом достал еще большую шкатулку и подал дочери.

– Это ее письма, почитай и верни…

Михримах принимала отцовский дар дрожащими руками. Он означал высочайшее доверие.

Ведь даже не спросил, читала ли, понял, что прочла, но не укорил, напротив, доверил вторую половину…

И здесь менялся почерк, менялось содержание, письма были отчаянные, были резкие, султанша выговаривала супругу из-за Ибрагима-паши, обещала раскрыть глаза на что-то. Но куда больше было писем о любви, о том, что и дня не способна прожить без него, что каждый день ожидания весточки превращается в ад, что все адовы муки уже вытерпела, своими терзаниями искупила все прегрешения…

«Люблю, люблю, люблю!»

Первые, еще очень робкие и неумелые попытки писать стихи.

«Коль любимый не пишет – не нужна я ему?

Не обманет?

Я живу – не живу, и сама не пойму,

Как в тумане…

Даже солнце без Вас для меня не встает.

И не встанет.

Если песен своих соловей не поет —

Роза вянет…»

«Никто мне не поможет, я больна,

Когда моя душа с твоей разлучена.

Приди и мой недуг пройдет,

Как только взгляд Хуррем твой взгляд найдет».

«Пусть сердце, превратясь в голубку,

К тебе летит и сядет на окно.

И подсмотрев, пусть даже очень робко,

Мне о тебе расскажет все оно.

Завидую ему, летать я не умею,

Я снова в клетке, снова взаперти.

Без зова твоего раба твоя не смеет

К тебе лететь, идти и даже приползти».

«Мой враг любимый!

Когда бы ведали, как раненое сердце

В тоске исходит горькими слезами,

Оставили б открытой клетки дверцу,

Чтоб полетела птицей вслед за Вами.

Но я томлюсь: забыта, одинока,

Ломаю руки и кричу ночами.

Не образумит даже речь Пророка

Когда одна, когда не рядом с Вами.

Лишь одного хочу: увидеть и услышать,

Понять, что любите и тоже не забыли.

Рука невольно, как молитву, пишет,

Чтоб вы меня хоть чуточку любили.

Я не виню; к чему Вам мои слезы,

Коль сердце в радости безмерной пребывает?

Разделим поровну: пусть мне шипы от розы,

Для вас – ее цветы благоухают».

«Мой жестокий, столько дней не пишешь!

Неужели сердце позабыло?

Неужели стона моего не слышишь?

Неужели страсть твоя ко мне остыла?»

«Утонула я в море тоски, где ни дня нет, ни ночи…

Каждый день мне погибель разлука с тобой пророчит.

Соловей я, отныне живущий в пустыне без розы,

Вместо песен теперь у меня только горькие слезы…»

«Мой любимый, тебе же известно давно:

Если бы в море вода превратилась в чернила

И в бумагу вся ткань во дворце, все равно

Их для писем моих и тогда б не хватило!»…

«Плох мой стих и корявы слова,

Ты прости: говорить о любви, как Меджнун, не умею.

Полетела б голубкой к тебе,

Но мешать, о, Фархад, я тебе не посмею…»

Понятно, вот эти строчки он писал свой ответ о Фархаде и Меджнун.

Читала и ловила себя на том, что боится добираться до последних писем. Вдруг там уже нет таких строчек, что-то же случилось между родителями, если султан вдруг увлекся другой? Былого не вернуть, Михримах пыталась понять причину размолвки, если это вообще была размолвка между родителями.

Вот письмо, написанное во время последнего похода. Тогда Повелитель казнил шехзаде Мустафу и вернулся совсем больным. Матери пришлось очень нелегко в те дни.

Нет, любовь в каждой строчке…

«Пусть тебя все болезни минуют,

Пусть напасти пройдут стороной.

Я к походам тебя ревную,

Очень трудно мне быть одной.

Сердце бьется раненой птицей,

За тобой оно рвется вслед.

Не могу ни дышать, ни молиться,

Стал отъезд твой мне худшей из бед».

Хотелось спросить о двух вещах: что же произошло тогда, когда Хуррем рядом с султаном заменила обманщица Каролина, и что же такое было в том крошечном свертке, который отец попросил, не разворачивая, положить матери в саван.

Попробовала спросить – не ответил, только сгорбился сильней.

Но оставалась еще просьба Хюмашах.

– Отец, во имя памяти о матери не вынуждайте Хюмашах выходить замуж за того, кого она не любит.

Сулейман вскинул голову.

– Об этом же перед смертью просила и Хуррем. Что там у Хюмашах?

– Она влюблена, и давно. Хороший человек, незнатный и небогатый, но разве это помеха? Она единственная наша с Рустемом-пашой дочь, мы сумеем дать Хюмашах хорошее приданое…

– Кто он? Пусть придет, я посмотрю на твоего будущего зятя.

Михримах чуть смутилась.

– Его нет в Стамбуле, отец. Аласкар сейчас на задании.

– Где?

– Он шпион султанши… Был таким. Это Аласкар сумел проникнуть к мятежнику, выдававшему себя за Мустафу, и заманить его в ловушку. Он много что сумел… Но сейчас он у шехзаде Баязида, султанша отправила его туда, чтобы следил за моим братом и дал знать, если тот сделает глупость.

Сулейман вдруг поднялся и шагнул к шкатулке, стоявшей на столе. Михримах быстро добавила:

– Но он скоро вернется. Мы с Хюмашах просим только подождать его приезда…

– Не вернется, – глухо проговорил султан.

– Что?!

– А я все думал, как к Баязиду попал вот этот перстень. – Сулейман протянул дочери большое кольцо.

Михримах в ужасе смотрела на перстень; именно его дала Роксолана Аласкару, чтобы тот мог доказать, что служит султанше.

За перстнем последовало письмо.

Строчки прыгали перед глазами, прочесть удалось с трудом. Баязид писал, что раскрыл султанского шпиона именно по перстню, который видел у валиде, и казнил его. С горечью упрекал в том, что за ним следят таким образом, и освобождал себя от любых клятв, данных матери…

Михримах даже застонала; перстень султанши, столько раз выручавший Аласкара, на сей раз его погубил.

– Это о нем? – кивнул на письмо султан, видя, как дочь схватилась за горло.

– Да…

– Передай Хюмашах, что я неволить не буду, но в казни ее любимого моей вины нет.

– Я знаю…

– Что еще такое делал для Хуррем этот человек? Это он раскрыл Каролину?

– Нет, отец, там помог Иосиф Хамон, он отправил людей, чтобы расспросили обо всем.

– Хорошо. Иди.

Михримах шла от отца, сжимая в руке письмо Баязида, и плакала. Как сказать Хюмашах, что ее возлюбленный казнен ее дядей за выполнение задания ее бабушки?

Хюмашах, шагавшая по коридору навстречу, обомлела:

– Что, матушка, что?! Что-то случилось? – Заметив письмо в руке у матери, ахнула. – Отец?!

Михримах скомкала лист, сунула за пазуху.

– Нет, дорогая, нет. С отцом все в порядке, я бабушку вспомнила…

– А… Повелитель что сказал?

– Повелитель сказал, что неволить тебя не будет.

Хюмашах счастливо заблестела глазами:

– Я подожду Аласкара, я буду его ждать столько, сколько нужно!

Глядя вслед дочери, Михримах едва не застонала. Пусть так, пусть ждет и надеется пока… так лучше, время лечит… может, потом… когда-нибудь… но не сейчас. Пока пусть верит и ждет.

Солнце и луна…

Михр-и-мах – солнце и луна…

Так бывает, когда луна торопится появиться на небе, когда солнце еще не ушло на покой.

Так было, когда у Хуррем родилась крошечная дочь.

Валиде Хафса Айше никак не могла понять, радуется она рождению девочки или злорадствует. Конечно, куда почетней родить мальчика, но второй мальчик у Хуррем – это почти личное оскорбление валиде.

Хорошо, что девочка, решила Хафса Айше.

Но с другой стороны, почетней рожать мальчиков. У Сулеймана пока ни одной дочки, все сыновья, хотя их осталось двое – Мустафа и Мехмед, еще двоих забрала болезнь. Старшего, Мустафу, родила красавица Махидевран, а Мехмеда эта пигалица, которую Повелитель даже после рождения сына не отправил от себя прочь, а снова взял на ложе!

Михр-и-мах… Солнце и луна… Пусть девочку зовут именно так!

Она крошечная, недоношенная. Выживет ли?

Гарем злорадствовал, потому что у Хуррем не получилось родить второго сына, а первый… это случайно!

Теперь-то Повелитель возьмет на ложе какую-нибудь другую?

Не взял, снова позвал к себе эту зеленоглазую! Объявил, что рождению дочери очень рад, это его любимая принцесса, что статус Хуррем – Хасеки – подтверждает и фирман о рождении дочери выпустил (невиданное дело!), словно это не девчонка, а наследник престола.

Если честно, то и валиде тоже хотелось внучку, у нее столько внуков, а внучка только вот эта кроха, что таращила свои зеленые, как у матери, глазенки и смешно причмокивала губками. Однако характер показала с первых дней, за жизнь боролась не хуже братца Мехмеда, тоже родившегося маленьким и слабеньким.

А дальше – удар для всего гарема, и для валиде в первую очередь, – султан в ответ на сообщение, что Хуррем родила девочку, довольно кивнул:

– Я просил ее родить дочь. Остальные будут сыновья.

Остальные?!

– Повелитель оставит подле себя Хуррем? Но это противоречит всем правилам!

– Каким? – чуть приподнял бровь Сулейман. – Разве есть такой закон?

– Нет… – чуть растерялась валиде.

Закона и впрямь не было, вернее, он был, но неписаный: «одна наложница – один сын». У Хуррем сын есть, все были уверены, что больше ей ложа Повелителя не видеть, и вот нате вам! Однако кто может возразить султану – Тени Аллаха на Земле? Хуррем не просто вернулась в спальню Повелителя, но стала единственной, только она рожала сыновей Сулейману…

Дети у Хуррем хоть и недоношенные, но живучие. Следом за Михримах осенью того же года Хуррем родила еще одного мальчишку (где ж такое видано, чтоб детей дважды за год рожать… Как тут в колдовство не поверить?) – Абдуллу, а потом еще Селима и Баязида, и только потом через пять лет – Джихангира. А кроме нее никто не рожал сыновей Сулейману. Да и как рожать, если Повелителю нужна только эта – вечно беременная пигалица?!

Абдулла умер во время очередной эпидемии, когда ему было четыре года, а остальные, даже увечный Джихангир, выкарабкались.

– И я! И мне! – кажется, это первое, что научилась говорить Михримах.

Упорная малышка и, не умея говорить, не желала уступать первенство старшему брату Мехмеду. С криком тянула ручонки за игрушкой, которую дали Мехмеду, пыталась все делать, как он. Она и пошла рано, и говорить начала тоже рано, словно чтобы догнать Мехмеда во всем. Требовала одеть себя так же и игрушечную саблю в руки дать!

Рожденная Махидевран Разие – девочка как девочка – наряды, косички, слезы… А эта, словно мальчишка, училась с братьями Мехмедом и Селимом, размахивала деревянным мечом, набивала синяки и шишки, упорно карабкаясь в седло маленькой лошадки и падая, когда та взбрыкивала, не желала закреплять яшмак даже тогда, когда повзрослела…

«Нет!» юной султанши было столь твердым, что не возражал даже отец. Хотя Сулеймана она брала иначе: хвастала успехами в выездке и владении мечом, демонстрировала, что их уроков истории и философии больше, чем Селим, что стихи пишет лучше… и ластилась, как настоящая кошечка, чтобы выпросить очередное разрешение на что-то, что совсем не подходило девочке.

– Отец, можно я встану против Мехмеда с мечом? А Селим пусть посмотрит.

Не дожидаясь согласия Повелителя, хватала деревянный учебный меч и с криком «Кхе!» выскакивала против старшего брата. Мехмед, который не очень любил Селима, зато, как и отец, обожал Михримах, подыгрывал ей:

– Отец, это наказание! Эта девчонка бьется гораздо лучше брата!

И тут же уточнял:

– Лучше Селима, меня-то ей не одолеть.

– Ну держись! – налетала на него Михримах.

Смеясь, Мехмед отбивался. Конечно, побеждал он, все же сильней.

Любимице Сулейман прощал все, даже мальчишечье поведение. Хуррем качала головой:

– Что будет, когда ей придет время выходить замуж? Какой отчаянный согласится иметь такую жену?

В ответ отец только смеялся.

С Михримах мог бы соперничать следующий за Селимом шехзаде Баязид: он и меч в руках держал лучше Селима, и знал больше, но никто – ни сестра, ни братья, ни отец – не замечали бедолагу. Ему отвели место рядом с самым маленьким и к тому же увечным Джихангиром. Баязид на пять лет старше, к тому же развит и физически, и умственно, и всего на год младше Селима, но этого сына и султан, и все остальные приравнивали к самому младшему.

– Михримах, давай я против тебя! – звонко выкрикнул Баязид. – Отец, можно?

Глаза мальчишки блестели. Конечно, он на три года младше сестры, но вполне способен дать ей отпор. Горящие глаза сына и почти тревожный взгляд дочери… Проиграть Мехмеду для Михримах не обидно, к тому же брат временами немного поддавался, делая это незаметно для самой сестры, но заметно для отца. Селима она одолевала честно, этот увалень просто не желал победы, ему все равно.

А вот Баязид сделает все, чтобы победить. И тогда гордость маленькой султанши будет уязвлена.

Султану предстояло выбрать между дочерью и сыном; он хорошо понимал, что строптивая Михримах, потерпев поражение от младшего брата, больше не возьмет меч в руки, даже учебный, это для девочки и не нужно, но…

Сулейман постарался рассмеяться не обидно.

– Придет и твое время, Баязид.

Мгновенно погас блеск в глазах сына, заставив Сулеймана почувствовать укол совести, зато загорелся у дочери. Михримах фыркнула:

– Подрасти, братец. Может, лет через пять, когда станешь постарше, тебе даже настоящий меч доверят…

В один прыжок Баязид оказался рядом с Михримах, зашипел ей в лицо:

– Когда у меня будет настоящий меч, я первым делом обрежу тебе косы!

С чувством швырнул учебный меч в сторону и, не оглядываясь даже на отца, зашагал прочь. Сулейман кивнул на сына его наставнику Лале Мустафе:

– Научите шехзаде вести себя подобающе…

Тот бросился догонять мальчика и без напоминания султана, наставнику тоже было обидно за униженного Баязида. Лала Мустафа был наставником обоих шехзаде – Селима и Баязида – и прекрасно знал, чего каждый стоит. Конечно, Баязида пока трудно сравнивать с самым старшим шехзаде, Мустафой, и даже с Мехмедом трудно, но он просто еще мал.

Любимцу отца Мехмеду пятнадцать, беспокойной красавице Михримах четырнадцать, Селиму двенадцать, а Баязиду всего одиннадцать. Ему трудно тягаться со старшими, но он все равно тягается, хотя все время встречает почти презрительное неприятие. Старшие норовят оттолкнуть Баязида к Джихангиру, которому всего шесть, шехзаде болен и слаб физически. Это несправедливо, Баязид толковей Селима, но наставник прекрасно понимает и другое: их с Селимом век недолог, кто бы из старших братьев не пришел к власти, смерть султана Сулеймана будет означать и смерть младших шехзаде. И Селим, и Баязид несмотря на свой юный возраст прекрасно это знают, только сознают по-разному.

Селим решил, что раз ему не стать следующим султаном (впереди два очень достойных брата – Мустафа и Мехмед), то не стоит и учиться чему-то. Он лентяй; то, что терпит поражение даже от сестры, не удивительно, было бы удивительней, если бы не терпел. А вот Баязид с таким положением не согласен, он хочет научиться всему и соревноваться хочет со старшими. Обидно, что не дают.

– Шехзаде, подождите меня.

Голос наставника спокоен и властен одновременно, но Баязид не остановился.

– Остановитесь, шехзаде! Я не намерен бегать за вами по всему Стамбулу!

Баязид остановился, подождал Лалу Мустафу, стоял с раздувающимися ноздрями.

– Я больше не возьму меч в руки! С кем мне биться, в Джихангиром?!

Наставник спокойно выслушал возмущенного мальчика, пожал плечами.

– Лучше поступить иначе. Велика ли честь показывать свое умение, размахивая мечом перед девочкой, даже если это Михримах Султан? Не лучше ли учиться у настоящих воинов и оттачивать умение у них же?

– У каких это настоящих? – подозрительно прищурил глаза Баязид.

– У янычар. Я приведу вам достойного учителя; если шехзаде Селим не пожелает присоединиться, будете учиться сами. И верховой езде тоже. Да и остальному.

Баязид дернул плечом. Он явно был смущен и обрадован, но старался не показать ни того, ни другого. Худой, нескладный пока подросток был очень похож на отца – султана Сулеймана: тот же орлиный нос, длинная шея, высокий рост…

– Повелитель не разрешит.

– Я поговорю с султаном; не думаю, что он будет против.

Сулейман действительно не возразил, да и как тут возразить?

– Пусть учится. Только вместе с Селимом.

– Шехзаде Селим не слишком усерден. Я прошу разрешить шехзаде Баязиду не топтаться на месте, если его брат не успевает.

– Что, Баязид и впрямь сильней?

– Да, Повелитель.

– Нам так не показалось…

– Просто он еще юн, а потому нескладен. Шехзаде чуть подрастет и будет сильным и красивым молодым человеком. А еще… Повелитель, он очень похож на вас…

– Пусть учится, – повторил султан.

– Повелитель…

– Что еще?

– Шехзаде пора делать обрезание, он уже подрос.

– Да, наверное, пора. Мы подумаем…

Но султана закружили другие дела, об обрезании Баязида было забыто, оно прошло позже, вместе с шехзаде Джихангиром. Опять с Джихангиром! Снова Джихангир!

Но Баязид справился даже с этим, он учился. До мозолей на ладонях держал в руках меч, до рези в глазах читал и писал, до боли в спине сидел в седле. Просто умный Лала Мустафа рассказал ему, что султан Мехмед Фатих, тот самый, который сделал империю великой и завоевал Константинополь, сделав его столицей своих владений, не был любим отцом. Меньше всего его отец султан Мурад желал бы видеть преемником Мехмеда, да и не был тот первым наследником, но судьба распорядилась так, что стал Мехмед и султаном, и блестящим полководцем.

Баязид осваивал воинскую науку, премудрости учения и даже стихосложения, не обращая внимания на ленивого братца, но не делал только одного – больше не пытался соперничать с братьями или сестрой. Всему свое время, он еще покажет, на что способен…

Наверное, на характер Михримах оказало влияние то, что росла вместе с братьями, сестер у девочки не было, слушать болтовню наложниц она, как и мать, не любила; лучше уйти на конюшню, смотреть на лошадей или на то, как любимый брат Мехмед тренируется во владении мечом.

Разве это занятие для девочки? Но принцессе никто не указ, она слушает только отца султана и мать, да и то не всегда.

У юной султанши и наставники, как у шехзаде, например, мирахуру (управляющему султанской конюшней) боснийцу Рустему доверено научить принцессу крепко сидеть в седле. Все бы ничего, но Михримах быстро освоила женское седло и заявила, что желает ездить как братья – в мужском!

Девочка в мужском седле? Но султан, смеясь, разрешил, пришлось принцессе надевать мужское платье и садиться верхом, а не боком. Рустему добавилось головной боли, потому что учить верховой езде шехзаде – это одно, а принцессу – совсем иное.

Первое время пытался не касаться ее, даже подсаживая в стремя, отводил взгляд, когда оказывалась слишком близко, а также обращаться крайне вежливо. Получалось плохо. Потом мысленно плюнул, стал брать за руку или даже за талию, подсаживать, как шехзаде, муштровать и даже кричать, если делала что-то не так.

Не так принцесса делала часто, причем не из-за непонимания, а из вредности, просто чтобы досадить. Михримах – большая любительница делать вопреки, даже если это грозит неприятностями.

Несколько раз столкнувшись с таким, Рустем буквально оттащил ее за руку в сторону и заявил, глядя в зеленые глаза:

– Если вы, Михримах Султан, не будете выполнять то, что вам говорят, то можете здесь больше не появляться!

– Обойдусь! Научат другие.

– Очень хорошо, у меня голова будет меньше болеть.

Она замерла. Никогда с принцессой так не разговаривали, она привыкла к исполнению любых капризов, к поклонению, к согласию и нижайшим просьбам. Избалованная самим своим положением, когда все кланяются, когда любое желание норовят не только выполнить, но и предвосхитить, заискивают и смеются, даже если не смешно, Михримах впервые столкнулась с отпором. Пусть мягким, но нежеланием подчиняться капризам.

– И вы не будете меня учить? – В голосе зазвучала веселая насмешка.

– Нет, – спокойно покачал головой Рустем.

– Вопреки приказу Повелителя? – она продолжала насмехаться.

– Повелитель не приказывал мне помогать вам свернуть шею. А на учебу это не похоже.

– А что похоже на учебу? – Она просто не знала, что сказать. Этот конюх не желал заискивать перед принцессой!

– Учеба – это когда выполняют заданное, а не творят все, что придет в голову. На занятиях с муфтием можете слушать или не слушать, если он позволяет, а в седле нужно делать то, что говорят, иначе просто свернете себе шею. Я понятно объяснил?

Рустем поставил в сторону седло, которое снял со спины лошади, и добавил:

– Я скажу Повелителю, что вам больше не стоит учиться ездить верхом. Для того, чтобы хулиганить, вы достаточно опытны, султанша, а для серьезной учебы не годны.

– Почему это?! – взвилась Михримах.

– Не способны вдумчиво и серьезно относиться к делу. Извините, у меня много работы.

Уже в двери конюшни его догнал ее возглас:

– Я буду учиться!

Рустем обернулся, пожал плечами.

– Вряд ли кто-то согласится так рисковать…

Михримах догнала мирахура в самой конюшне:

– Вы будете меня учить!

– Нет.

– Да!

Он лишь отрицательно покачал головой.

– Еще посмотрим!

Глядя вслед султанше, Рустем сокрушенно вздохнул. Ему очень нравились лошади вообще и султанские особенно, в конюшне Сулеймана прекрасные образцы, правда, султан предпочитал арабскую породу, а ему нравились более стройные текинцы, но не это главное. Главное – сами лошади – прекрасные, гордые животные…

А теперь придется заниматься чем-то другим. Всем известно, что Повелитель выполняет любой каприз единственной дочери. Учить ее при таком отношении, как сейчас, – значит рисковать ее и своей головой. На это не решится никто, а подчиняться строптивая принцесса просто не способна, не приучена с детства.

Рустем уже мысленно принял решение просить Повелителя отправить его куда-нибудь на другую работу, пусть даже конюхом в другую конюшню. Обошел все стойла, попрощался с каждой лошадью, поговорил с конюхами… Все понимали почему и сочувствовали мирахуру. Не повезло, попал под руку самой капризной девушке империи.

На следующий день султан пришел вместе с дочерью. Рустем смотрел открыто; чему быть, того не миновать, вины за собой он не чувствовал.

– Рустем-ага, почему вы отказываетесь учить Михримах Султан?

– Султанша не желает учиться, а я не хочу, чтобы под моим приглядом она свернула себе шею.

– Она пришла извиниться и попросить продолжить учебу.

Кажется, глаза вытаращили даже лошади. Михримах Султан пришла извиниться?! Это что, новая насмешка?

– Рустем-ага, пожалуйста, извините меня и научите всему, что умеете сами.

А в зеленых глазах вызов. Какое извинение?!

– Михримах Султан, научить вас всему, что умею я, не могу, я все же сильней вас. Учить буду при условии, что вы будете подчиняться требованиям.

Султан смотрел на дочь насмешливо. Она поджала губы.

– Я буду подчиняться и выполнять ваши требования.

– Надеюсь, – пробормотал Рустем, предчувствуя новый этап мучений.

На пару дней ее хватило, в первый день под присмотром отца вообще была паинькой. Зато потом…

Поняв, что ничего не изменилось, Рустем просто догнал ее, подхватил ее лошадь под уздцы и заставил остановиться. Соскочил сам, заставил слезть Михримах и спокойно повел лошадей в поводу обратно.

– Эй, а я?

– Идите сами, я не хочу губить лошадь и рисковать вашей жизнью, а слушать вы не желаете.

Она догнала, попыталась остановить.

– Я поеду шагом.

– Вы пойдете, и больше занятий не будет.

– Что я сделала не так?

– Султанша! – Глаза мирахура смотрели насмешливо. – Вы же прекрасно знаете сами.

– Ладно, я больше не буду. Действительно не буду. Но мне скучно повторять эти подпрыгивания!

– Вы всю жизнь собираетесь садиться с моей руки и с подсаживанием?

– А как надо?

– Птицей взлетать в седло, едва коснувшись стремени, а не плюхаться мешком.

Ей стало смешно, сначала прыснула, потом залилась звонким, серебристым смехом.

– Я плюхаюсь, как мешок?

– С требухой!

– Но Повелителю тоже подставляют руку под стремя. Вы же сами подставляете.

– Вы не Повелитель. И вообще, вы будете учиться или болтать?!

Зеленые глаза смотрели с изумлением.

Она вынуждена была подчиниться, а он нашел чем заинтересовать, сообразив, в чем принцессе и правда тяжело, а в чем просто скучно.

Немного погодя Михримах действительно взлетала в седло птицей, едва коснувшись стремян и приводя в изумление всех видевших это.

Однако благодарности Рустем не дождался. Не имея возможности капризничать или поступать, как вздумается, Михримах принялась насмешничать. Недаром говорили, что у принцессы язычок, как бритва, – что откроет рот, то кого-то порежет.

Но и здесь ничего не удалось, у мирахура свой не менее острый, отвечал так же. Трудность была только в том, чтобы не переступить границу, памятуя, что перед ним девушка, да еще и принцесса.

Михримах уже научилась всему, чему мог научить он, не все же возможно для девушки, но продолжала ездить с ним.

И вот теперь мирахура ждало новое назначение, и Рустем не мог понять, рад этому или нет. Чувствовал, что будет скучать по этой задире и ее насмешкам.

– Рустем-ага, разве вы не метите в Великие визири? – Бровь принцессы вопросительно приподнялась, в голосе звучала откровенная насмешка.

Рустем ничего, кроме насмешки, и не ждал от Михримах. Строптивая дочь султана без этого не может. Но и он способен дать отпор; в конце концов, он ничем самой сиятельной насмешнице не обязан, служит падишаху, а не ей.

– Плох тот птенец, который не мечтает взлететь, как орел, султанша. Я, как и любой паша, мечтаю служить Повелителю, находясь к нему как можно ближе. На все воля Всевышнего и его Тени на Земле.

Но Михримах такими смиренными и разумными речами не смутишь, снова фыркнула:

– Уж куда ближе – держаться за его стремя! Или вы мечтаете стать постельничим?

– Нет, султанша, я мечтаю просто служить Повелителю там, где он посчитает нужным держать меня. Вам не нравится мое усердие?

Глаза боснийца смотрели прямо и твердо, он не боялся таких вопросов, не зная за собой вины.

Михримах чуть смутилась, но вида не подала. Презрительно дернула плечиком и ушла, не ответив и не обернувшись.

Рустем почему-то подумал, что ей будет очень нелегко в жизни. Дочь султана не самая красивая, но самая занозистая, она словно живет для того, чтобы всем бросать вызов. Зачем совсем юной девушке нужно учиться стрелять из лука или ездить в мужском седле, вырядившись в мужскую одежду? Никому другому непозволительно, а султанская дочь ездит, стреляет и ведет себя, словно она сын, а не дочь.

Он не стал говорить, что завтра уезжает в далекий Диярбакыр, на самую окраину империи, а когда вернется, не известно. Султанскую дочь это вовсе не должно волновать. Какой-то босниец, какой-то мирахур (управляющий султанской конюшней) стал бейлербеем окраинного Диярбакыра… Велика новость!

Рустем-паша тоже пострадал из-за своего языка, острослов не угодил Великому визирю Аяз Мехмеду-паше, тот и отправил острослова в далекий Диярбакыр. Султан, услышав такое предложение Великого визиря, промолчал.

С другой стороны, Рустем становился пашой, иначе как в санджаке ему такого не получить. Для себя босниец решил, что Диярбакыр не хуже Стамбула, там по крайней мере нет Аяза-паши. А теперь вдруг осознал, что будет скучать по стычкам с принцессой.

Но тут жалеть не о чем, все равно ее скоро выдадут замуж, а замужняя женщина учиться ездить верхом (чему ее учить, уже давно прекрасно держится в седле) или просто болтать с кем бы то ни было не станет. Михримах и сама это понимает, а потому злится. Волю терять никому не хочется…

Рустем снова подумал о том, как тяжело будет строптивой султанше в жизни.

Но он недолго размышлял о судьбе Михримах Султан, своих забот по горло, нужно передать все дела в конюшне, строго-настрого наказать всем, чтобы следили за конем Повелителя особо… Даже уезжая в дальние края, он чувствовал себя ответственным за конюшню султана.

У Михримах только братья, Роксолана родила мужу пятерых сыновей и дочь. Сестра по отцу Разие, рожденная Махидевран Султан, уехала с ней в Манису, когда шехзаде Мустафа отправился туда учиться правлению. С Разие Михримах почти и не виделась, Махидевран и Росколана старательно не замечали друг друга, а их дети не дружили. Тон задавал старший из шехзаде, Мустафа.

Мустафа был третьим сыном султана; вернее, все трое родились, когда Сулейман сам был еще шехзаде, первым рожденным у него как у Повелителя оказался Мехмед – старший из сыновей Роксоланы.

Двух старших братьев Мустафы – Махмуда и Мурада – жестокая болезнь унесла в год рождения старшего сына Роксоланы. Через несколько лет унесла оспа и второго из сыновей удивительной султанши – Абдуллу. Но все равно оставались Мехмед, ставший родительским любимцем, ленивый толстяк Селим, напористый и самолюбивый Баязид и покалеченный Джихангир, которому в младенчестве повредили спинку, но обвинили в том его мать Хуррем.

Все дети, кроме Джихангира, погодки; младший родился почти через шесть лет после Баязида. Им бы расти попарно – Мехмеду и Михримах, которая больше похожа на шехзаде, чем на принцессу, Селиму с Баязидом, а уж больному Джихангиру отдельно. Мехмед и Михримах действительно дружили, Селим обретался с ними рядом, ни на что не претендуя, а вот Баязида отталкивали, и это страшно задевало шехзаде, который давно опередил Селима в развитии.

Все понимали, что это неверно и может привести к беде, но никто ничего не менял, потому что так относился к своим детям разумный Повелитель. Значит, так тому и быть. Предстояла еще борьба за престол между Мехмедом и Мустафой, каждый их которых был достоин трона.

Мустафа старший и по праву считал трон после отца своим, его поддерживали янычары, любили в армии, он умен, хорош собой, силен и амбициозен, он на шесть лет старше Мехмеда.

Но старший из сыновей Роксоланы настоящий любимец родителей, он рожден уже султаном Сулейманом, а не Сулейманом – наследником престола. Мехмед тоже умен, блестяще образован, хорош собой и любим многими. Шехзаде не испортила родительская любовь, как могло произойти, он с честью нес этот груз ожиданий – старался быть лучшим во всем. Удавалось.

За ним тянулась сестра, это началось само собой, когда были совсем малышами, просто Михримах всего на семь месяцев младше брата, потому все требовала себе, как Мехмед. Султану понравилось, в результате принцессу воспитали скорее как принца.

Вот и результат; остальные результаты перекосов воспитания и положения еще впереди и не замедлят сказаться…

Но проблемы султанской семьи Рустем оставил в Стамбуле, отправляясь в далекий, затерянный на самой границе с персами Диярбакыр. Конечно, юго-восточней лежит еще Курдистан, и есть тот же Шехризор, но именно эти места доставляют особое беспокойство. Диярбакыр – одна из ключевых точек на Великом шелковом пути, потому должен хорошо охраняться и обеспечивать безопасность округи. Безопасность торговых путей часто нужней безопасности отдельных городов. Город можно отбить, если его потеряли, а вот вернуть доверие купцов, которые, прослышав о разбойниках или военных стычках, обогнут эту местность или вообще не повезут товары, куда трудней.

От Диярбакыра до Стамбула полтора-два месяца обычного пути, а то и больше, потому что через горы, где прямо не проедешь. Гонцы ездят за две недели, но то гонцы; бейлербею так мчаться не престало, но если месяц туда, да месяц обратно, да в столице два месяца пробыть… вот и нет лучшего времени года, когда еще не печет, но уже не стелются туманы и не дуют сумасшедшие ветра.

Много ли наездишься? Аяз-паша расстарался, отправляя насмешника мирахура в далекий санджак. Дальше будет – меньше неприятностей от его языка, а то того и гляди на смех поднимет! Рустем согласился (а разве могло быть иначе?). Сулейман довольно быстро почувствовал, что ему не хватает острослова рядом, но сразу возвращать Рустема – теперь уже пашу, не стал: решил пусть побудет там.

А Рустему понравилось, разве что скучал по султанской семье, которая стала почти родной, и султанской конюшне, не менее дорогой. Но быстро успокоился. Ездил по округе, наблюдал за строительством новых караван-сараев в Диярбакыре и Мосуле, подолгу разглядывал развалины древнейшей крепости Ниневия, размышляя о бренности всего сущего на Земле… Смотрел на здания Диярбакыра, подсчитывая, сколько поколений людей сменилось на этой земле до него, ужасался числу. Потом сравнивал с древними руинами на другом берегу и понимал, что люди вообще забывают свою историю. Кто жил там? Чем они занимались, о чем думали, мечтали, на что надеялись?

Чем больше размышлял, тем больше понимал, что надеялись на мир и хорошую погоду, на то, что любимые женщины родят здоровых детей, которые вырастут хорошими людьми и не бросят своих родителей в старости. О чем еще может мечтать человек, возделывая землю или строя города, отводя воду или растя детишек?

Но тут же думал о том, что вовсе не одни храмы стояли на том берегу, не только жилые кварталы; было это все окружено крепостной стеной, она и сохранилась больше всего. Крепостные стены строят как защиту от врагов, значит, и враги были, и набеги, и войны. Всегда войны, сколько люди живут на Земле.

Рустем-паша боялся таких мыслей, они приводили к нехорошему выводу бесполезности самого существования. Он старался доказать себе, что полезен уже тем, что крепко держит Диярбакыр, а значит, персидский шах Тахмасп не рискнет нападать на земли, принадлежащие османам.

Рустем действительно хорошо держал Диярбакыр, но не только держал, вставали новые караван-сараи, открылся новый рынок… Он внушал купцам: к чему самим везти товары через горы Анатолии, если их можно с выгодой продать в Диярбакыре и с золотом вернуться обратно? Находились те, кому такое предложение нравилось. И товары в Стамбул везли уже караваны бейлербея Диярбакыра. Всем выгодно, всем удобно. В закрома Рустема-паши потекло золото пока ручейком, но крепким.

И в Диярбакыре довольны, потому что нашлась работа многим. Торговля – великое дело, она может кормить и приносить большую прибыль, нужно только увидеть выгоду и суметь извлечь ее.

И вдруг гонец из Стамбула от Повелителя. Рустем-паша принимал письмо осторожно, словно в нем могла таиться ядовитая змея. Старался вида не показывать, но сердце-то забилось тревожно.

Султан вызывал к себе…

Что это могло значить? Кто-то пожаловался? Некому. Донесли, оговорили? Это возможно. Но делать нечего, собрал волю в кулак, отдал последние распоряжения и отправился по зову Повелителя. Ехал и радовался, что не было в Диярбакыре гарема, не было детей, не успел ни к кому прикипеть душой. Вдруг не вернется?

То, что не вернется, понимали многие, просто так в Стамбул вдруг не зовут. Либо повышение ждет Рустема-пашу, либо голова с плеч. В любом случае жалели, потому что правил толково. Да, нажился, но ведь не взятками, а умелыми делами. Каждый бы правитель так наживался, давая работу другим, цены бы чиновникам не было…

Чем ближе Стамбул, тем беспокойней на сердце, хотя никакой вины за собой не чувствовал. В Малатье беспокоился еще мало, а вот в Анкаре сердце заныло уже по-настоящему. В Измите задержался из-за непогоды, зато сходил к торговцу лошадьми, посмотрел текинцев, от этого на душе немного полегчало, но через Босфор переправлялся, глядя на дворцовые здания на той стороне и гадая, не последний ли раз едет. Все могло быть…

Новый наставник

В Стамбуле ничего не изменилось, так же галдел город, на улицах толчея, у ворот дворца молчаливые янычары, тишина уже во втором дворе… Рустема встретил Анас-ага, евнух султана. Хотелось спросить, не знает ли чего, но паша сдержался, не годится спрашивать.

– Рустем-паша, рады вас видеть! Проходите, проходите. Для вас готовы покои и все остальное.

– Что остальное, Анас-ага?

– Слуги. Мы выделили двоих, зная, что вы приедете со своими. Ваш гарем скоро прибудет?

– Я без гарема, Анас-ага.

От сердца отлегло, забота о слуга и гареме означала, что голову рубить не собираются, во всяком случае сразу.

– Скажу по секрету, Рустем-паша, – зашептал евнух, – о вас тут такие слухи ходят…

Рустем рассмеялся; показалось, что и солнце засветило ярче, и не так уж тихо во втором дворе Топкапы, даже птицы вон поют.

– Какие, Анас-ага?

– Что вы там прямо на золоте едите и золотом ступеньки дворца выстлали! – Кажется, шепот аги услышали все во дворе. Во всяком случае, Рустем заметил, как несколько человек повернулись в их сторону. Ему закивали, приветствуя.

– Лгут напрасно! Нет никакого золота, хотя доход есть.

– Рустем-паша, вы ли это?

Этот звонкий голос он не мог спутать ни с каким другим. Голос принадлежал единственной дочери султана, бывшей воспитаннице самого Рустема, которую тот в должности мирахура учил свободно держаться в седле. Талантливая ученица.

– Я, султанша…

Рустем даже не сразу узнал Михримах Султан, не сразу понял, что вот эта гибкая, как тростинка, девушка, нижняя половина лица которой закрыта яшмаком, и есть его беспокойная ученица. А когда понял, невольно тихонько рассмеялся. Принцесса заметила, дернула плечиком (она, конечно, она! Кто еще может вот так фыркать?).

– Почему вам смешно, Рустем-паша?

– Впервые вижу вас с яшмаком, султанша.

– Что в этом смешного?

– Мне не смешно, просто понял, что вы повзрослели.

Она не знала, что ответить, а он смотрел и смотрел. Рустем прекрасно помнил ее лицо, помнил, как поджимает принцесса губки, когда не знает, как возразить, хотя такое бывает редко, как раздуваются от возмущения ноздри маленького носика… Это все казалось таким далеким и родным, словно в детство вернулся. А ведь отсутствовал всего год с небольшим…

Оказывается, он соскучился по строптивой красавице.

– Султанша, вы ездите верхом?

– Езжу.

В голосе досада, значит, что-то не так.

– Ваша любимая кобыла в порядке?

– Нет! За ней недоглядели.

Вот оно что…

– Я подарю вам новую. Есть на примете красавица, строптивая немного, но хороша…

Он уже знал, что обязательно купит и подарит Михримах ту лошадь, которую видел вчера, сколько бы продавец ни запросил.

Договорить не дали, Анас-ага торопил:

– Рустем-паша, вас ждет Повелитель.

Только поклонился, она ответила кивком…

По пути в султанский кабинет успел отправить человека к торговцу в Измит, сказать, чтобы не продавал вчерашнюю лошадь, мол, еще раз посмотрит и поторгуется… а еще чтобы намекнул, что если сговорятся, то лошадь может попасть в султанскую конюшню и имя поставщика прозвучит там же…

Рустем никогда не тратил денег зря и умел наживать их. Диярбакыр весьма прибавил за год в состоятельности, новый бейлербей оказался изворотливым хозяином.

Повелитель принял его с улыбкой:

– Рустем-паша, мы рады вас видеть. Наслышаны о ваших успехах в Диярбакыре.

– Повелитель, для меня высшая награда – ваша похвала.

Сказал и удивился сам себе. Всегда произнести льстивые, как считал, слова было тяжело, душу воротило. Но сейчас это не лесть, чувствовал, что и впрямь рад видеть султана, счастлив его похвалой. Повелитель на шесть лет старше его самого, но словно отец.

Долго беседовали о том, что еще нужно сделать на восточных границах, как укрепить, чтобы шах Тахмасп не тревожил восточные рубежи, что вообще нужно не только Диярбакыру, но и всей Анатолии – азиатской части империи.

Закончилась беседа и вовсе неожиданно для Рустема-паши.

– Мы решили, что вы достаточно разобрались с делами в Диярбакыре, а потому можете стать бейлербеем всей Анатолии.

– Восточной Анатолии? – осторожно поинтересовался Рустем.

– Я же сказал: всей, – усмехнулся Сулейман.

Рустем почему-то обратил внимание на это «я», обычно Повелитель произносил «мы». «Я» означало особое положение.

– Всей азиатской части. Других бейлербеев не принижайте, но в делах разберитесь. Сумейте понять, что какому санджаку нужно, чего где не хватает и в обороне, и в повседневных делах, и в развитии. Год даю на такое разбирательство.

Рустем хотел спросить, почему год и что потом, но кто же задает вопросы султану? Промолчал.

Сулейман внимательно наблюдал за своим ставленником, почему-то кивнул, видно, Рустем оправдал какие-то его ожидания, посоветовал:

– Семью перевезите в Стамбул. Дворец найдем. Все равно год придется провести в разъездах.

– У меня нет семьи, Повелитель.

Бровь султана чуть приподнялась.

– Нет детей?

– Нет.

– Почему?

– Трое сыновей, рожденных наложницами, умерли в младенчестве, а сейчас и гарема нет. Я не стал заводить в Диярбакыре.

– Хорошо, здесь заведете.

– Повелитель, – неожиданно для себя вдруг попросил Рустем, – разрешите подарить Михримах Султан новую лошадь. Султанша сказала, что ее кобылу загубили…

Сулейман внимательно посмотрел на Рустема-пашу, кивнул:

– Разрешаю. Вы успели узнать, как дела на конюшне?

– На конюшне нет, Повелитель, сразу отправился сюда. Но встретил Михримах Султан, она сказала о своей лошади. У меня есть на примете в Измите.

Сулейман усмехнулся:

– Дарите.

– А… поездить рядом с ней можно? Я не знаю нрава лошади.

– Что за конь?

– Текинская кобыла. Двухгодовалая, молодая совсем. Немного строптива. Видел вчера, сегодня отправил, чтобы купили для султанши.

Сулейман рассмеялся:

– В тебе так и говорит бывший мирахур. Хорошо, только возьми с собой шехзаде.

И снова Рустем поразился почти родственному тону султана.

Рустем метнулся на другую сторону Босфора, в Измит, где поставщик ахалтекинской породы лошадей от туркменов готовил животных к поездке в Стамбул. Не жалея денег, купил еще трех красавцев помимо той кобылки, чтобы без обид подарить и троим шехзаде.

Торговец все цокал языком и нахваливал товар, но Рустем быстро указал на недостатки двух других коней, которых отверг, и тот сник, поняв, что перед ним знаток. Но тут же взбодрился, потому что знатоку всегда приятно поговорить с себе подобным.

– Ахалтекинцы не боевые лошади, скорее для красоты, для удовольствия. Или для скачек…

– Знаю, – кивнул Рустем, – для принцев беру.

– Ух ты! – невольно ахнул торговец. И тут же осторожно уточнил: – А… кобылку?

– Для принцессы.

За обещание назвать в султанской конюшне имя поставщика ахалтекинцев и за то, что Рустем взял сразу четырех коней, торговец существенно скинул цену.

Еще через день подарки были со всяческими предосторожностями переправлены в Стамбул и приведены во дворец. Не желая скрывать природную красоту животных, Рустем даже не стал накидывать на них попоны.

Михримах обомлела, увидев тонконогую красавицу, нервно прядущую чуткими ушами. Как зачарованная, подошла к лошади, осторожно провела пальцами по лебединой шее, коснулась высокой холки… У текинцев великолепная, словно атласная кожа, практически нет гривы, большие влажные, чуть раскосые глаза, длинные тонкие ноги и высокий рост, но особенно хороша лебединая шея, их ни с кем не спутаешь.

Туркменское племя теке строго следит, чтобы порода не смешивалась ни с какой другой, оно того стоит, даже арабские скакуны менее изящны. Если и дарить султанше лошадь, то именно такую. Тем более Михримах, хорошей наезднице, способной оценить не только экстерьер, но и скаковые качества кобылы.

Под атласной кожей ходуном ходили бугры мышц, на лбу белая звездочка…

– Какая… как ее зовут?

Имя у лошади подходящее – Юлдуз, то есть Звезда.

– Юлдуз… – Осторожно, словно боясь поранить нежную кожу, снова погладила шею своей лошади Михримах.

Кобыла только покосила глазом на новую хозяйку. Евнух подал принцессе кусочек хлеба, та протянула подарок лошади. Юлдуз осторожно приняла хлеб, дважды кивнула, словно благодаря за внимание.

А шехзаде разглядывали своих коней. Все хороши! Рустем постарался, у каждого принца лошадь своей масти: у старшего, Мехмеда, вороной красавец, у Селима серый в яблоках, у Баязида изабелловой.

Баязид блестел глазами на Рустема-пашу.

– Рустем-паша, это в Диярбакыре такие лошади?

Тот рассмеялся.

– Нет, я купил их в Измите. Решил, что шехзаде и султанше нужны красивые, выносливые в беге кони. Это текинская порода из местечка Ахал.

Михримах уже пришла в себя и прислушивалась к разговору младшего брата с пашой. Баязиду досталась белая лошадь, сквозь тонкую кожу которой просвечивали вены. На такую даже садиться страшно.

– Паша, а поездить на ней можно?

Рустем рассмеялся.

– Конечно, шехзаде, для того и подарена. Только сначала подружись. Текинцы – лошади очень выносливые и преданные хозяину, но строптивые, с ними обязательно нужно подружиться.

Султан тоже вышел посмотреть. Цокал языком, восхищенно блестел глазами…

– Повелитель, вам привезут текинца, только скажите какой масти.

– Гнедой, как у Михримах Султан.

– С белой звездочкой?

– Можно без звезды. Хороши текинцы все же!

До вечера возились с лошадьми. Рустем объяснял, что текинцы своих лошадей не купают в воде, делают это в песке.

– Почему? – ахнул Баязид. – Лошади любят воду.

– Не все. Эти выведены там, где воды мало, а песок куда чище, вот и позволяют коням валяться в песке. От этого кожа только глаже становится.

– А почему у них грива маленькая?

– Порода такая.

Шехзаде Мехмед покачал головой:

– Даже не верится, что эти лошади столь выносливы, как вы твердите, паша.

– Убедитесь сами.

Управлять всей Анатолией – дело не просто хлопотное, оно не оставляло времени ни на что другое и требовало бесконечных разъездов. Рустем чаще отсутствовал, чем присутствовал в Стамбуле, но как только возвращался, спешил в конюшню не столько лошадей посмотреть, сколько узнать, кто из шехзаде и как часто ездил.

Чаще всего выезжал Баязид; мальчик стремился догнать старших, его не так давно пересадили в большое седло после детского, навыков еще нет, но за лошадью ухаживал истово, даже песок для его Бараката («Дара») с побережья привозили.

А вот принцесса свою Юлдуз, видно, гоняла где попало, лошадь занозила ногу. Ни хозяйка, ни недотепа конюх сразу не обратили внимание, и теперь Юлдуз хромала сильно.

Когда Рустем впервые после своего дара зашел на конюшню, то застал там именно младшего из шехзаде. Самый маленький из принцев, Джихангир, еще слишком слаб, чтобы ездить верхом, у мальчика сразу после рождения повреждена спина, она изогнулась, но не горбом, как ходили слухи по Бедестану, а вбок, потому и рост меньше обычного, и мышцы слабоваты. Малышу восьмой год, он умненький, схватчивый, но ясно, что навсегда изуродован. Жаль…

Джихангир тоже крутился в конюшне, он старался быть рядом с братом. Лала Мустафа, наставник младших принцев, приветствовал это, но для Баязида Джихангир обуза, и Баязида тоже понять можно, он рвется доказать отцу, что ничуть не хуже Селима, который всего на год старше, потому тянуть за собой Джихангира принцу в тягость.

– Рустем-паша! – обрадовались оба принца.

Баязид тут же повел показывать своего Бараката, хвалиться, что не допустил ничего, что могло бы ухудшить состояние коня.

– А у меня когда-нибудь будет своя лошадь? – тихонько поинтересовался Джихангир.

Рустем почувствовал укол в сердце, принц ведь не виноват в своей болезни.

– Конечно, шехзаде. Скоро привезут и вашу. Просто подберут невысокую лошадку…

Баязид фыркнул.

– Как для девчонки!

Паша продолжил, словно не заметив этого уточнения:

– …и я научу вас хорошо держаться в седле.

– Правда?!

– Да, сегодня и начнем.

– Лошадь привезут сегодня?! – снова ахнул несчастный малыш, глаза которого горели, как уголья.

– Нет, лошадь привезут позже, но в седле можно учиться держаться и на моей. У меня хороший конь, он не сбросит.

– Я буду ездить на лошади паши!

Баязид обиженно фыркнул.

– Тебе бы на осле ездить, а не на лошади.

– Шехзаде, – покачал головой Рустем, – если вы хотите учиться у меня, то выбросите из головы глупости.

В тот день он довольно долго занимался с обоими принцами. Несмотря на увечье, Джихангир довольно крепко держался в седле даже на большой лошади. Баязид и того лучше, он уже слился со своим конем, всадник и лошадь понимали друг друга с малейшего движения. Текинцы – очень умные и преданные кони, они строптивы, но если такой конь принял хозяина, то никогда не сбросит, не станет капризничать даже себе в ущерб.

На следующий день покататься верхом решили все, в том числе Михримах.

Едва завидев Рустема, принцесса заявила:

– Ваша кобыла хромает!

– У меня жеребец, султанша, а хромает ваша кобыла Юлдуз. Я уже видел и сказал, как лечить ее ногу.

На Михримах спокойствие Рустема-паши действовало, словно пощечина. Невозможность вывести визиря из себя выводило из состояния равновесия (а бывало ли оно?) саму принцессу. Один вид спокойного, рассудительного Рустема-паши бесил Михримах сильней любых оскорблений. И ничем его не пробьешь! Это спокойствие заставляло султанскую дочь снова и снова задевать визиря и даже грубить ему.

А еще она ревновала. Сама себе не сознаваясь, ревновала пашу к братьям, особенно к Баязиду, которого тот во время своего пребывания в Стамбуле учил верховой езде. Лала Мустафа, наставник младших шехзаде Селима и Баязида, был рад свалить с себя такую ношу, он уже немолод. Тем более шехзаде Баязид не знал покоя, желая доказать, что он не слабее не только Селима, но и Мехмеда, который старше на четыре года.

Султан распорядился выезжать самим, намереваясь догнать детей чуть позже.

Не слушая совета Рустема и конюхов пока оставить Юлдуз в конюшне и сесть на другую лошадь, Михримах выехала на своей, чуть прихрамывающей.

Ехали медленно: впереди старшие Мехмед и Михримах, за ними Селим, Баязид и Рустем-паша, внимательно прислушивающийся к беседе принцев. Разговор у Мехмеда и Михримах шел о предстоящем походе султана, в который строптивая принцесса намеревалась отправиться вместе с отцом и ничуть не сомневалась, что тот возьмет ее с собой.

– Я тоже пойду в поход с Повелителем! – по-мальчишечьи звонко почти выкрикнул Баязид.

Ему двенадцать, голос ломался, солидные басовитые нотки сменялись петушиными руладами. Братья засмеялись: Мехмед добродушно, Селим насмешливо.

Михримах недовольно покосилась на Баязида: вечно этот мальчишка путается под ногами у взрослых! Она и Селима не признавала, для принцессы существовал только старший Мехмед, с которым стоило соперничать, на кого равняться.

– Ты сначала в санджак отправься! – фыркнула Михримах.

Баязид горячился:

– Мехмед и Селим тоже не руководят санджаками! Я поеду вместе с отцом! Он обещал.

– Поедешь, поедешь! – жестоко рассмеялась в ответ принцесса. – Только обрезание сначала проведут… лет через пять…

– Хэй! – не выдержал издевательств Баязид, пустив своего галопом. Умный жеребец, словно почуяв обиду юного хозяина, взял резво. Текинцы – прекрасные скаковые лошади, только пыль полетела из-под тонких копыт, и белый хвост взвился…

Михримах с досадой фыркнула, ее Юлдуз еще нельзя пускать галопом, не настолько зажила нога.

– Эй, – кивнула принцесса Селиму, – ты допустишь, чтобы Баязид обогнал тебя?

– А почему меня? Вон есть Мехмед, пусть он и догоняет.

– М! – раздраженно выкрикнула Михримах. От этого Селима толку никакого, а Баязид все больше отдалялся. – Мехмед?!

Старший брат пожал плечами.

– Зачем, сестра? Пусть Баязид порезвится.

Зло сжав зубы, Михримах хлестнула свою кобылу. Бедная Юлдуз, не ожидавшая такого обращения, в первое мгновенье вздыбилась, но послушала хозяйку и пустилась почти в галоп, основательно припадая на одну ногу.

– Загубит лошадь! – Мехмед тоже тронул вороного, но его уже опередил Рустем-паша.

Конечно, Михримах не удалось догнать Баязида; во-первых, тот ускакал слишком далеко, во-вторых, ее быстро догнал Рустем и схватил поводья несчастной Юлдуз.

– Стой!

Кобыла послушала не хозяйку, а Рустема-пашу, который развернул лошадей и вынудил постепенно снизить скорость бега.

– Ты!.. Ты!.. – заскрипела зубами Михримах, пытаясь вырвать повод у Рустема, но тот держал крепко, не обращая внимания на разъяренную принцессу.

Они не видели, что за всем наблюдает уже подъехавший султан.

Ко времени возвращения к остальным обе лошади шли шагом, Михримах сидела прямо, не глядя ни на Рустема, ни даже куда едет Юлдуз снова сильно прихрамывала. Подъехав к всадникам, Рустем спрыгнул на землю, быстро поклонился султану.

– Повелитель…

И тут же подставил сложенные руки, чтобы могла спрыгнуть на землю Михримах. Оставаться на лошади было нелепо, принцессе пришлось уступить, но, воспользовавшись услугой Рустема, она не упустила возможности уколоть визиря:

– Только на это и способен.

Тот тихонько ответил:

– Вы не способны и на это.

Не обращая внимания на обомлевшую принцессу, он снова поклонился султану.

– Повелитель, шехзаде Баязид пробует мощь своего коня. А лошадь султанши несколько дней назад поранила ногу, ей нужен хороший отдых. Вы позволите отправить лошадь султанши в конюшню и догнать шехзаде?

– Да, Рустем-паша.

Рустем кивнул слугам, подхватившим поводья Юлдуз. Вскакивая в седло своего коня, Рустем все же услышал, как султан укорил дочь:

– К чему загонять лошадь, которая хромает?

Что ответила султанша, он уже не слышал, потому что галопом мчался к точке на горизонте. Белый атласный конь Баязида, конечно, хорош, но сам шехзаде пока неразумен, может загнать красавца без толку.

Баязид и сам понял, что гоняет зря, оглянувшись и поняв, что ни братья, ни сестра его не преследуют, сбавил бег коня. Когда Рустем все же догнал обиженного принца, Баязид огрызнулся:

– Вы зачем здесь?!

– Шехзаде, Повелитель приехал. Нужно вернуться.

– Повелитель рассержен?

– Пока нет. Я сказал, что вы решили проверить бег своего коня. Давайте я вам кое-что покажу.

И Рустем, словно ничего не произошло, принялся учить юного принца правильно посылать коня в галоп.

– У вас хороший конь, шехзаде, не хуже, чем у братьев. Постарайтесь не загубить, он вам еще пригодится.

– Рустем-паша, Повелитель действительно не разгневался?

Рустем понимал, что мальчику невыносимо и пренебрежение со стороны братьев и сестры, которое тот постоянно испытывает, и гнев султана, который может вызвать его собственная несдержанность. Но как справиться этому почти ребенку со своими эмоциями, если отец его почти не замечает, братья не считают равным, а сестра и вовсе изводит своими придирками?

– Шехзаде, достойный человек должен уметь сдерживать свои эмоции, чего бы это ни стоило. Внутри горите праведным гневом, но внешне воли чувствам не давайте. Повелителю скажем, что вы убедились в достоинствах своего коня, а на братьев и особенно сестру старайтесь не обращать внимания. Если хотите, я поучу вас секретам верховой езды. И некоторым другим тоже.

– Хочу! – заблестел глазами Баязид.

– Вот и договорились. Догоняйте!

Они примчались голова к голове коней. Конечно, Рустем просто позволил младшему принцу это сделать, но опытный взгляд султана должен был заметить, что особо поддаваться визирю не пришлось; для своих двенадцати лет шехзаде держался в седле прекрасно.

– Повелитель, Рустем-паша подарил мне прекрасного коня!

Соскочив на землю без помощи слуг, Баязид подошел к султану и поцеловал подол его халата. Сулейман снизошел до похвалы:

– Ты прекрасно держишься в седле, Баязид. Кто учил тебя?

– В последние дни Рустем-паша. На этом коне он.

– Рустем-паша не забыл своей службы мирахуром? – рассмеялся султан. – Не забывайте и об основных обязанностях, Рустем-паша. Нам пора возвращаться, во дворце много дел.

Вот и вся похвала.

Михримах, вынужденная сесть на запасную лошадь, насмешливо посмотрела на младшего брата.

– Ты забыл попроситься в поход, Баязид. Самое время.

Тот начал набирать воздух в легкие, чтобы сказать что-нибудь резкое в ответ, но встретился с предостерегающим взглядом Рустема и… всего лишь усмехнулся:

– Всему свое время, сестрица. Я еще наберусь опыта, чтобы соревноваться не только с тобой, но и с самим Повелителем. Ты так и не смогла догнать меня?

Не обращая внимания на ее слова о захромавшей Юлдуз и том, что гоняться за мальчишками недостойно, Баязид снова пустил Бараката вскачь. Рустем обратил внимание на взгляд, которым султан проводил сына. Любви в отцовском взоре не было… Почему Повелитель не любит Баязида? Конечно, с Мехмедом тому не сравниться, вернее, пока не сравниться, но Баязид сейчас умеет и знает куда больше, чем знал и умел его старший брат в те же годы, все же между ними четыре года разницы, а в таком возрасте это немало.

Рустем вспомнил о том, что шехзаде до сих пор не устроили обрезание. Чего Повелитель ждет – взросления младшего из шехзаде? Но пока Джихангир войдет в нужный возраст, Баязиду будет пора жениться.

Решив, что нужно поговорить с наставником шехзаде Лалой Мустафой, Баязид вернулся мыслями к лошади принцессы.

– Султанша, вашей Юлдуз нужно позволить просто постоять в конюшне неделю. Но и потом месяц щадить. Если вы доведете все до сильной боли, можете потерять дружбу с лошадью, это обернется бедой. Юлдуз – лошадь строптивая, но преданная, не испытывайте эту преданность без нужды.

– Я помню об этом, – с досадой ответила Михримах. Она действительно досадовала на себя за то, что поддалась ненужному порыву и обидела лошадь. Глупо получилось, но к чему этот паша выговаривает, словно она сама не понимает! Раздражение на себя переросло в раздражение на Рустема. Вечно он прав!

– Помните об этом не только когда лошадь хромает, но и когда вы в ее седле.

Рустем не стал выслушивать фырчание Михримах, отъехал к султану, на ходу пересказывая новости, которые требовали пусть не серьезного, но хотя бы мимолетного внимания Повелителя. Тот слушал кивая, но потом вернулся к вопросу о детях.

– Рустем-паша, я смотрю, вы наладили отношения с шехзаде Баязидом.

– У меня хорошие отношения со всеми шехзаде, Повелитель.

– Когда у вас найдется время, присмотрите за его занятиями.

– Вы хотите, чтобы я стал Лалой шехзаде Баязида?

– Нет, но я хочу, чтобы вы помогли с ним Лале Мустафе.

Рустем склонил голову.

– Как прикажете, Повелитель. Лала Мустафа знает об этом?

– Я скажу ему.

– Чем именно мне заняться с шехзаде? Верховой ездой?

Рустем прекрасно понимал, что чиновнику до мозга костей Кемальзаде Мустафе, к тому же пишущему историю Османов, куда больше по душе сидение в библиотеке, чем забота о лошадях или звон мечей.

Так и есть.

– Можете мечом. Шехзаде должны держать меч лучше кого-либо другого. Пока меч в руке султана поднят, головы его врагов опущены.

– Как прикажете, Повелитель.

Рустем не стал напоминать, что Баязид держит учебный меч вполне уверенно, пожалуй, хуже, чем Мехмед, но лучше Селима.

– С вашего позволения. – Он поклонился султану и пустил своего коня вскачь, догоняя шехзаде.

Баязид, узнав, что Рустем будет учить его выездке и владению мечом по распоряжению султана, пришел в восторг.

– Паша!..

– Шехзаде, вот первый урок: не выдавать свои чувства. Можете внутри кричать от восторга, но внешне оставайтесь спокойным.

Уже на следующий день начались занятия, доставлявшие обоим большое удовольствие. Довольно быстро окружающие заметили, что Баязид стал много сдержаннее. Он во всем старался походить на своего нового наставника и больше не кричал от восторга и не топал ногами, если злился на Селима. Зато все чаще отвечал насмешливо.

Роксолана радовалась: паша оказывает хорошее влияние на этого сына. Сулейман был осторожен. Баязид и без того скрытен; если Рустем научит шехзаде держать мысли при себе, кто знает, что получится. Михримах злилась: ее бывший наставник теперь вытирал сопли младшему шехзаде!

Принцесса откровенно ревновала Рустема-пашу к Баязиду, хотя и сама не сознавала это. И хотя умная принцесса умело скрывала свою ревность, это чувство временами прорывалось приступами раздражения.

– Разве теперь визири моего отца нянчат мальчишек?

Рустема таким не возьмешь. Он спокойно кивнул.

– По поручению Повелителя я даю уроки верховой езды и меча шехзаде Баязиду. Если вы желаете присоединиться, султанша, я буду рад.

– Присоединиться к Баязиду?! – задохнулась от возмущения Михримах.

Он не стал спорить, лишь склонил голову.

– Я предложил…

Михримах подумала, что у Рустема ловко получается выказывать уважение так, что это уважение не всегда безобидно. Паша славился своим острым языком, он высмеивал всех и везде, даже пашей в Диване, потому его боялись, а те, кто чувствовал, что может оказаться объектом насмешек, даже не любили. Но Рустем-паша никогда не позволял себе шутить над султанской семьей, даже над шехзаде. Однако насмешка, которая частенько сквозила в его глазах, придавала совсем иной смысл произнесенным словам.

– А вы только шехзаде учите? – неожиданно для себя произнесла Михримах. Она еще сама не успела осознать мелькнувшую задумку, а язык уже произносил нужные слова.

Рустем удивленно посмотрел на принцессу.

– Я же только что предложил вам…

– Не меня – Эсмехан Султан!

Конечно, Рустем знал племянницу Повелителя – дочь его сестры Шах Султан Эсмехан Султан, но никогда не слышал, чтобы та увлекалась владением мечом.

– Султанша желает учиться владеть оружием?

– Оружием? – нахмурила брови Михримах. – Нет, ездить верхом. Она сидит в седле, но не так хорошо, как … – хотела сказать «я», но произнесла иное, – …ваш любимец Баязид.

Рустем с трудом сдержал улыбку. Султанша готова заставить его заниматься верховой ездой с кем угодно, только бы отвадить от Баязида.

– Да, султанша, если позволит Повелитель.

– Позволит! – ехидно пообещала Михримах.

Если честно, то Эсмехан вовсе не собиралась учиться ездить в мужском седле, а в женском и без Рустема-паши держалась хорошо. Но разве можно отбиться, если Михримах что-то задумала?

– Зачем мне мужское седло?

– Я хочу, чтобы Рустем учил тебя, а не Баязида!

– Михримах… – застонала Эсмехан.

Они ровесницы и двоюродные сестры: мать Эсмехан Шах Султан, прозванная Хурбан за светлый цвет волос, и Повелитель – брат и сестра. Но насколько же девушки разные!

Вот и сейчас Эсмехан меньше всего интересовала перспектива превратиться в лихую наездницу. Михримах даже губу кусала с досады, понимая, что заставить Эсмехан раз за разом взлетать птицей в седло или поднимать коня на дыбы будет просто невозможно. Либо на это уйдет столько времени, что задумка потеряет смысл.

– Ладно, будешь ездить в женском седле. Или я научу тебя сама!

Подруга только промычала что-то маловразумительное, едва ли осознав перспективу стать ученицей Михримах.

– Эсмехан, на кого это ты смотришь? – подозрительно прищурилась Михримах.

Она никогда не видела подругу столь взволнованной и смущенной одновременно. Та, прикрыв лицо яшмаком, осторожно выглядывала с балкона второго этажа вниз, где во дворе Абас-ага, евнух Роксоланы, беседовал с каким-то рослым красавцем.

– Кто это?

Михримах пожала плечами.

– Шехзаде Мустафа.

На следующий день Михримах буквально вытащила Эсмехан на конную прогулку, но толку было мало: подруга рассеянна, и ее мысли заняты чем угодно, только не выездкой. И все же Михримах вынудила Эсмехан усвоить несколько уроков.

На счастье Эсмехан, Михримах отвлекли другие дела, несколько дней подруга могла пожить спокойно, но эти дни привели к неожиданному результату…

Эсмехан не ела, не пила, она лежала в постели, не желая никого видеть и ничего делать. Присматривавшая за принцессой Анвер-хатун даже перепугалась.

– Вай! Что с вами? Вы больны?

– Нет, отстаньте от меня.

Через день, отчаявшись уговорить принцессу принять хотя бы лекарство, Анвер-хатун отправилась к Михримах.

– Михримах Султан, нужна ваша помощь. Эсмехан Султан в депрессии.

– Какая еще депрессия, у нее жизнь спокойная, как у рыбки в пруду. Хорошо, я завтра зайду проведать принцессу.

Правда, завтра Михримах намеревалась поехать с братьями верхом, причем на сей раз должны отправиться все шехзаде, включая приехавшего из Манисы Мустафу. Конечно, сам Мустафа не поехал бы с братьями ни за что, но Повелитель тоже намеревался присоединиться и приказал быть.

У Мустафы сложные отношения с остальными шехзаде, вернее, он старательно не замечал братьев, словно тех и не было. Но отказать Повелителю не посмел. Его время не подчиняться еще придет, а тогда, в 1538 году, не рисковал.

Додумать о завтрашней поездке Анвер-хатун не позволила.

– Сейчас!

Михримах изумленно смотрела на калфу, она что, с ума сошла – приказывать принцессе?!

– Эсмехан Султан очень плохо, а Шах Султан в Стамбуле нет. Мне к Хуррем Султан идти? Но вы же с Эсмехан Султан подруги, может, вам расскажет, в чем дело?

– Хорошо, пойдем.

Эсмехан действительно выглядела несчастной и безучастной ко всему. На расспросы ответом были простые слезы.

– Вот видите, видите! – суетилась Анвер-хатун.

– Выйдите все прочь. Быстро! – крикнула Михримах.

Слуги вылетели за дверь и плотно прикрыли ее за собой. Ослушаться принцессу не рисковал никто, Михримах не племянница, а любимая дочь Повелителя, которой позволительно все.

Михримах присела на постель возле несчастной подруги, взяла ее безвольную руку.

– А теперь рассказывай, что стряслось.

– Ничего, – замотала головой Эсмехан, но полные слез глаза говорили совсем другое.

– Если ты будешь врать мне, я обижусь. Ты…

И тут она сообразила.

– Ты влюблена?!

– Да, – еле слышно прошептала Эсмехан.

– Влюблена…

Михримах с трудом сдержалась, чтобы не закричать от восторга. Надо же! Их Эсмехан влюбилась!

– Это замечательно!

– Нет, – последовал поток слез.

– Почему? Кто он?

В ответ только слезы.

– Ладно, – попробовала зайти с другой стороны Михримах, причем в буквальном смысле, потому что Эсмехан отвернулась от нее и зарылась лицом в подушку. Пришлось обойти постель и присесть с другой стороны. – Как его зовут?

Голос почти вкрадчивый: мол, я готова помочь.

– Мустафа, – прошептала несчастная влюбленная.

– Мустафа… – почти мечтательно повторила Михримах, словно пробуя имя на вкус.

Озарение сегодня приходило рывками, перед глазами возникла картина взволнованной Эсмехан, осторожно разглядывавшей кого-то внизу.

– Шехзаде Мустафа?!

– Да…

Михримах просто плюхнулась на постель. Нашла в кого влюбиться! У Мустафы гарем, он двоюродный брат, он заносчив… Красив, конечно… Да, не будь он братом, Михримах и сама могла бы влюбиться.

Нет, не могла бы! Таких зазнаек, как Мустафа, принцесса терпеть не может!

Ладно, свое отношение к старшему брату можно оставить в покое, а вот что делать с этой ревущей дурехой, которая не просто намочила все подушки, но и отказывается есть?

– А чего ты плачешь?

– Меня никогда не отдадут ему. И он меня даже не замечает.

– Мустафа никого не замечает. А он тебя видел?

– Да, я проходила по саду…

– Просто прошла мимо?

– А что нужно было сделать?

– Прекрати реветь, поешь что-то, хорошенько поешь, сходи в хаммам и чтобы к завтрашнему утру была готова ехать кататься верхом!

В Михримах проснулась деятельная натура.

– Зачем? – Глаза несчастной Эсмехан смотрели сквозь слезы, но уже с надеждой.

– Завтра все мы – шехзаде и я – едем с Повелителем кататься верхом. Мустафа тоже. Ты поедешь с нами!

– Но Повелитель меня не звал.

– Я зову, этого достаточно. Все, перестань реветь, кушай и пойдем в хаммам. Я с тобой.

Было непонятно, к чему относится это «с тобой» – то ли к походу в хаммам, то ли вообще.

Михримах решила все же сходить к султану. Она была одной из немногих, кто имел право выхода за ворота, конечно, в сопровождении евнуха и охраны, но все же.

Принцессу заметила Роксолана.

– Куда ты собралась, Михримах?

– Повелитель завтра едет со всеми шехзаде покататься верхом, хочу попросить у него разрешение поехать и Эсмехан Султан. Что ей сидеть одной?

– Ты к Повелителю? Подожди, я тоже пойду, у меня есть дела.

Так даже лучше, при матери отказать отец не сможет. Да и без того не должен бы.

Стоило войти в главный сад, почти сразу увидели Мустафу, который беседовал с Хадимом-пашой. Михримах пригляделась внимательней. Раньше никогда не задумывалась о том, каков старший брат, просто помнила, что хорош собой. Но если Эсмехан влюбилась, значит, есть во что.

Роксолана с тревогой наблюдала, с каким откровенным интересом разглядывает Мустафу дочь.

– Михримах, почему тебя интересует шехзаде Мустафа?

– Валиде, он красивый?

– Да, а почему ты спрашиваешь? – Тревога в материнском сердце росла, как облака в грозу.

– В него можно влюбиться?

– Ты влюблена в шехзаде Мустафу?!

– Нет, что вы! Я просто оцениваю его как мужчину.

– Михримах, прекрати говорить глупости. Повелитель дал тебе слишком много воли.

Почуяв, что дело может закончиться плохо, Михримах быстро зашептала матери:

– Это не для меня! В него влюблена Эсмехан Султан.

К тому времени они почти поравнялись с Мустафой. Игнорировать двух султанш сразу Мустафа не мог. Не мог, не имел права, все же перед ним была главная султанша… Но сделал это, он продолжил говорить с Хадимом-пашой, в то время как сам паша склонил голову перед султаншей.

И тут же поплатился. Голосок Михримах зазвучал громко и, как всегда, насмешливо.

– Шехзаде Мустафа, вы стали плохо видеть?

Мустафа только зубами заскрипел от наглости сестрицы, но вынужден был хотя бы кивнуть султанше.

– Хуррем Султан… Михримах Султан… Извините, я действительно вас не заметил, беседуя.

Всем своим видом шехзаде давал понять, что не заметить такую мелочь, как Михримах, нетрудно. Но Михримах этим не возьмешь; пользуясь тем, что большинство находившихся поблизости придворных обернулись или хотя бы прислушались, она также звонко продолжила:

– Хвала Аллаху! А то я забеспокоилась, что вы в своем санджаке совсем забыли правила приличия. Если вас, конечно, им вообще учили…

Зеленые глаза смотрели с вызовом.

Не давая брату опомниться, она тут же поинтересовалась:

– Вы завтра едете верхом, как пожелал Повелитель?

– Я еще не знаю. Возможно. – Мустафа откровенно злился из-за невозможности ответить ей резко. – Извините, султанша, у меня дела. Хуррем Султан…

Михримах бросила ему вслед:

– Мне сказать отцу, что вы не желаете кататься с ним и шехзаде?

Чертова девчонка! Мустафа даже зубами заскрипел. Знала, чем взять. Отказаться от приглашения Повелителя нельзя, это оскорбление султану. Обернулся:

– Я такого не говорил. Я сказал, что пока не знаю.

Михримах кивнула.

– Хорошо, я передам, что вы пока думаете, принять ли приглашение Повелителя.

Роксолана почти потащила дочь подальше.

– Хватит уже злить его, Михримах.

А вслед им неслось:

– Я поеду!

Михримах довольно кивнула.

– Вот теперь я точно знаю, что он поедет. Это чтобы не тащить зря Эсмехан, она, конечно, уже уверенно сидит в мужском седле, но не очень его любит.

– Что?! Ты и Эсмехан посадила в мужское седло?!

Михримах только плечами пожала.

– В женском она сидела и без нас с Рустемом-пашой.

Роксолана только вздохнула.

– Повелитель знает?

– Нет, мы сейчас ему об этом сообщим…

– Михримах, – зашипела мать, – закончится тем, что тебя саму посадят под замок.

Принцесса остановилась, ее бровь надменно приподнялась.

– Валиде, как вы думаете, зачем Повелитель позвал и меня кататься? Чтобы показать этим олухам шехзаде, и Мустафе в том числе, что прекрасно держаться в седле может даже девушка. Чтобы пристыдить их. А если и Эсмехан справится, то Селиму останется только рвать на себе волосы от позора.

– Он плохо ездит?

– Он ленивый тюфяк! Хорошо, что ему не грозит стать султаном, иначе империя просто заснула бы от такого падишаха. Вы поможете мне убедить Повелителя, что Эсмехан стоит ехать в мужском седле.

Эти переходы тоже в стиле Михримах. Роксолана только покачала головой.

– Кто возьмет тебя замуж…

– Тот, кого я сама выберу! – объявила строптивая принцесса.

У султана в это время был Рустем-паша. Услышав, что пришли Хуррем Султан и Михримах Султан, Повелитель кивнул:

– Гель! (входи)

Он тепло приветствовал жену и дочь, улыбнулся, кивая на Рустема:

– Мы как раз говорили о завтрашней поездке. Твоей лошади уже залечили ногу, но обещай не пускать ее галопом, чтобы не вылететь из седла.

– Хорошо, отец, – подластилась Михримах. – А вы обещайте, что Эсмехан тоже сможет поехать с нами…

– Пусть едет, я буду рад видеть племянницу, – рассмеялся султан и тут же получил продолжение.

– …в мужском седле.

Роксолане показалось, что только привычка скрывать свои эмоции и держать руки сложенными на виду не позволила Рустему-паше схватиться за голову.

– В мужском седле?! – ахнул Сулейман.

– Повелитель, она прекрасно держится. Конечно, не как я или Мехмед, но получше Селима. Пусть братцу станет стыдно, глядя на принцессу.

– Кто ее научил ездить верхом в мужском седле? – Султана не собьешь льстивыми речами, хотя разумность рассуждений дочери он отметил.

– Я! – объявила Михримах, твердо глядя в лицо отца.

– Ты?

– Я, Повелитель.

Но глаза Сулеймана смотрели требовательно, он очень не любил лжи. Пришлось со вздохом добавить:

– Ну, и Рустем-паша помогал… советами! – Михримах посмотрела на Рустема с вызовом; мол, без твоих советов могла бы и обойтись.

Султан не выдержал:

– Хуррем Султан, ты ошибочно родила это создание девочкой. Ей следовало быть шехзаде. Иди, не мешай мне.

– Так Эсмехан едет? Михримах упертая, если что-то задумала, лучше согласиться. Даже Повелителю.

Тот притворно вздохнул:

– Если она свернет себе шею, виновата будешь ты. Идите уже, мне нужно поговорить с Хуррем Султан.

Дождавшись, когда за дочерью и Рустемом-пашой закроются двери, Сулейман вздохнул уже не притворно:

– Хуррем, за кого ее можно будет выдать замуж? Язык словно жало.

– Она сегодня сказала, что только за того, кого выберет сама.

– Она выберет…

Рустем за пределами кабинета Повелителя осторожно поинтересовался:

– Султанша, зачем вам нужна Эсмехан? Действительно чтобы укорить шехзаде Селима? Но он не раз видел, как ездит принцесса.

– Это не мне нужно, это ей.

Михримах ходит так, что только накидка за спиной развевается. Конечно, рядом с матерью или кем-то из женщин она выступает степенно, но Рустема-то можно не стесняться, он свой.

– Ей? А ей зачем, похвастать перед Повелителем?

– Нет, перед…

Михримах вовремя прикусила язычок, остановилась, сверкнула зелеными глазами на своего наставника:

– Это женские тайны, паша!

Обдала его зеленым огнем и отправилась прочь, высоко подняв головку. Рустем невольно расхохотался вслед. Женские тайны… нет уж, как женщину он ее не воспринимал совсем. Конечно, Михримах выше матери, тонкая, стройная, он прекрасно знал, что красивая, поскольку рядом с наставником принцесса не закрывала лицо яшмаком, понимал, что она уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж и скоро выйдет, но…

И вдруг Рустема обожгло: а что «но»?

Хороша? Да. Умна? Да.

А еще страшно строптива, даже задириста, беспокойна, ловка и любознательна. Она знает почти все, что знает шехзаде Мехмед, который гордится своим образованием. Хорошо владеет клинком и прекрасно держится в седле, стреляет из лука…

Это все Рустему знакомо давно, сам многому учил или хотя бы тренировал. Но сейчас впервые осознал, что Михримах девушка – красивая, стройная, с заливистым, очень похожим на материнский смехом и звонким голосом …

И глаза у нее зеленые… а губы алые, небольшие… шея высокая с нежной кожей… и на щеке кожа тоже нежная, как у персика, вызревшего на ласковом солнышке…

Сердце паши вдруг застучало как-то… Нет! О Михримах таким образом даже думать нельзя! Нет, она только ученица – способная, даже талантливая, она строптивая принцесса и все тут!

Но перед глазами стояли насмешливые зеленые глаза, и в ушах звучал серебристый голосок, объяснивший ему о женской тайне…

Рустем так задумался, что вздрогнул, услышав голос Хуррем Султан:

– Рустем-паша, зачем вы взялись обучать верховой езде еще и Эсмехан Султан? Одной проблемы мало?

Кивок султанши в сторону ушедшей – вернее, умчавшейся – дочери показал, кого Роксолана считает проблемой. Губы Рустема чуть тронула усмешка:

– Нет, султанша, я не учу Эсмехан. Да и Михримах уже не учу тоже, она прекрасно держится в седле.

Михримах никуда не ушла, она стояла снаружи, беседуя с приехавшей и Эдирне, дочерью Фатьмы Султан Ханзаде Султан, еще одной племянницей Повелителя.

– Я говорила Ханзаде Султан, что мы завтра едем кататься верхом. Она тоже просится.

Ханзаде вдова, недавно потерявшая мужа, избавиться от которого мечтала с первого дня замужества. Потому у султанши любой мужчина моложе шестидесяти вызывал интерес.

– Рустем-паша, я слышала, что вы теперь третий визирь?

– Да, султанша, – кивнул изумленный Рустем. Ей-то какое дело? Для Рустема существовала султанская семья, состоящая из самого Повелителя, его пятерых сыновей и дочери и Хуррем Султан как единственной жены, и весь остальной мир, до которого дела не было. Ханзаде Султан в понятие султанской семьи не входила.

– Я тоже хочу поехать покататься завтра.

Михримах напряженно наблюдала, как двоюродная сестра блестит глазами на Рустема-пашу. Вот еще! Будет тут на их Рустема заглядываться! Принцесса дернула плечиком.

– Вон там спроси разрешения! – кивнула назад в сторону кабинета Повелителя.

– Да, я спрошу у Повелителя. Как раз иду к нему передать письмо от матери.

– Могла бы и евнуху отдать, – пробормотала под нос Михримах.

Настроение было испорчено. Объяснить почему принцесса не смогла бы и сама. Испорчено, и все тут.

– Рустем-паша, вы теперь и ее будете учить ездить?

Рустем удивленно покосился на принцессу.

– Я учил только вас и ваших братьев.

– Ладно, мне пора, пойду обрадовать Эсмехан.

Глядя вслед стремительно удалявшейся дочери (всегда было забавно наблюдать, как следом за принцессой семенят ее евнухи), Хуррем покачала головой.

– Достается вам от нее, Рустем-паша?

– Я привык…

Глаза у дочери, как у матери, ум такой же, в кого характер? Рустем почему-то подумал: неужели и Хуррем Султан была такой же строптивой в молодости? Как же Повелитель с ней справился?

И осадил сам себя: тебе-то какое дело?

Рустем не заметил, как за ним внимательно наблюдает султанша. Хуррем усмехнулась: да, эти всплески возмущения не зря…

Вечером она осторожно сказала мужу:

– Сулейман, мне кажется, что эти двое неравнодушны друг к другу.

– Кто?

– Михримах и Рустем-паша.

Праздники бывают разные

В Стамбуле праздник, на душе у Баязида праздник, и ему дела нет, что у Джихангира тоже праздник. Повелитель празднует обрезание младших сыновей – шехзаде Баязида и Джихангира. Они разного возраста: Баязиду четырнадцать, а Джихангиру восемь.

Баязид долго ждал, Стамбул долго ждал. Предыдущий подобный праздник был, когда обрезание устраивали сразу трем сыновьям султана – шехзаде Мустафе, Мехмеду и Селиму. Ох, давно это было – десять лет назад.

Словно пытаясь искупить невидимую вину перед сыном, Сулейман приказал приготовить такой пир, какого Стамбул еще не видел.

Приготовили… Но для Баязида и пир не пир. Рослый, крепкий с пробивающимися на верхней губе усиками, он совсем не выглядел мальчиком, которому пора взрослеть. Обидно в таком возрасте проходить процедуру, которую детьми проходят, но с султаном не поспоришь…

Перед Повелителем лежала роспись продуктов, которые заготовили для пира. Сулейман лениво пробегал записи глазами. Какая разница, сколько потрачено; главное, чтобы праздник удался. Немного подумав, распорядился отнести Хуррем Султан, пусть она порадуется.

Втайне знал другое: султанша попросту все пересчитает, от нее лишней горошины не утаишь. Удивительно, в чем так щедрая, как на больницу или столовую продукты для бедных выделять, так она готова султанскую кухню очистить, а как для визирей, так «пусть воду пьют, и обеда из двух блюд хватит». Беднякам в столовой из четырех блюд и с мясом, а визирям Дивана постная еда попроще.

Роксолана объясняла так:

– Паши домой вернутся и пир себе устроят, их животы все равно набиты до сна будут. Хватит, небось, еды и дома. А бедняк что здесь съест, то и его до завтра.

Но на праздники султанша денег и продуктов не жалела, опять-таки потому что помимо пашей и чиновников самый разный люд накормлен будет. Потому роспись необходимого Сулейман ей отправлял спокойно.

Роксолана списку удивилась, но принялась читать…

«11 582 кг топленого масла; 48 025 кг сахара, 7910 кг меда…»

Понятно, это кондитеры для сладкоежек будут стараться. В Стамбуле сладостей столько, что если все перепробовать в течение года, то, пожалуй, губы слипнутся навсегда. Сахар и мед без счета…

«2825 кг красного винограда; 565 кг сливы; 565 кг зердали; 847 кг миндаля; 1865 кг крахмала, 25,6 кг шафрана; 38,4 кг черного перца; 103 кг репчатого лука, 1440 кг нохута; 282 кг абрикосов; 226 кг гранатового уксуса…»

Приправы ее интересовали мало, это повара знают, сколько перца добавлять в то или иное блюдо. Перчат сильно, у Роксоланы уже внутри побаливало.

Вот интересное…

«2600 баранов, 900 овец; 11 000 курей; 900 гусей, 40 голов крупного рогатого скота, 650 уток, 200 голубей, и 18 000 штук яиц».

Невозможно представить себе эти отары и клетки с гогочущими гусями, кудахчущими курами и беспокойными утками. Но повара знают свое дело, вся птица будет ощипана за пределами города, на его окраине, скот забит там же; на кухни, спешно выстроенные ради праздника, привезут все выпотрошенное и частично разделанное. То-то бродячим псам радость…

Посмотрела список блюд. Чего там только не было!

Да, такой праздник запомнится надолго. Обрезание – очень важный день для любого мусульманина, Баязид давно ждал его. Надо подумать о подарках для шехзаде.

Стамбул прожорлив, как тысяча городов; чтобы его просто накормить, корабли безостановочно подвозят продовольствие, лодки снуют по Золотому Рогу, едва не толкаясь бортами, перетаскивая на берег привезенное, потому что всем не пристать к пристаням, так много этих судов. Гомон в порту не стихает ни днем, ни ночью, как и на скотобойнях, мучных складах, рынках, пекарнях и прочих местах. Чтобы днем Стамбул мог есть и пить, ночью все это должно быть приготовлено.

И это в обычный день, а что же когда большой праздник?

А где его проводить? В Стамбуле и нет свободной площади, чтобы такое устроить. Раньше был дворец на ипподроме и площадь перед ним, именно там проходил предыдущий праздник обрезания шехзаде. Но еще не забыт прежний хозяин дворца Ибрагим-паша, совсем недавно умерла его вдова султанская сестра Хатидже, которую Сулейман любил не меньше своего казненного друга Ибрагима. Ипподром теперь – печальное место.

Где же?

И вдруг нежданное решение Повелителя: в Эдирне! Там большущий дворец, просторно, есть где развернуться. Султану нет дело до того, что тысячам человек придется ехать в Эдирне, что все эти отары нужно перегонять туда же, тащить горы продуктов, которые привозят прямо в Золотой Рог, что так много людей в Эдирне негде разместить, не все же будут жить во дворце. Султану нет до этого дела.

Срок определен – середина ноября, и место тоже. Готовьтесь! Если не получится, как желает Тень Аллаха на Земле, тем хуже для тех, по чьей вине не получилось.

Сотни рабов, двуногих и четырехногих, немедленно впряглись в постромки возов, взвалили корзины на спины лошадей и мулов, нагрузили верблюдов и двинулись в далекий путь. Впереди мчались чавуши – привратники, чтобы на месте посмотреть чего не хватает и можно не везти так далеко.

Собирались и выезжали семьями, особенно те, у кого не было загородных дворцов и домов в Эдирне или рядом; таким предстояло загодя найти место для пребывания или хотя бы ночлега. В Эдирне не поехал шехзаде Мустафа, отговорившись делами в Манисе. Не поехала Хуррем Султан, которая болела, поехали не все паши… Но Повелителя это мало заботило. Он пожелал устроить обрезание младших детей в прежней столице империи, а возможно, самим присутствием там показать королю Фердинанду, что вовсе не считает эту территорию окраиной, и уже одним этим пощекотать нервы соседям.

Михримах и Эсмехан поехали. Все было настолько суматошно, что они даже забыли о произошедшем в Стамбуле, а Михримах решила за это время познакомить Мехмеда и Эсмехан поближе, надеясь, что между ними вспыхнет страсть.

Если Михримах что-то задумала, то лучше это выполнять, потому что все равно своего добьется. Эсмехан отправилась с подругой в Эдирне, впрочем, не одна она, ее мать Шах Султан, как и многие жены пашей, тоже поехала.

Опытный главный евнух Роксоланы Аббас-ага заранее отправил слуг, чтобы подготовили все во дворце Эдирне, несколько возов со всякой всячиной из гарема ушли первыми, а потому добрались до старой столицы легко. Следующие за ними размешивали грязь на дорогах с каждым днем все сильней. Султан забыл, что это не военный поход, когда передвижение в основном верхом, но не возвращать же все обратно в Стамбул.

Да Сулейман и не ведал об этих трудностях, они его не касались. Сказано: праздник пройдет в Эдирне в середине ноября, значит, пройдет, а как доберутся гости – их дело.

Добрались все, просто не рискнули не добраться.

Султан тоже выехал раньше, решив сначала поохотиться в окрестностях, в Эдирне всегда была хорошая охота. Михримах напросилась ехать с отцом верхом и в мужском платье. Эсмехан она уже отправила туда вместе с первыми обозами, понимая, что девушка не выдержит дальнего переезда верхом, а если и выдержит, то в Эдирне будет мало на что годна.

По задумке принцессы, свеженькая и хорошенькая Эсмехан должна встретить измученного дорогой Мехмеда в имении и произвести впечатление именно своей свежестью. Сама Михримах и впрямь ехала в мужском обществе, что породило слухи, что принцесса ходит с отцом в военные походы. Видеть султаншу восседающей на красивой лошади не боком, как все женщины, кто держится в седле, а прямо, одетой в мужское платье, но с яшмаком на лице, было странно, но красивая всадница (кто видел ее красоту под накидкой?) на красивой лошади производили впечатление.

Рустем просто поссорился с Михримах, запрещая ей ехать на Юлдуз.

– Вы же твердили, что текинцы очень выносливы, паша?! И почему шехзаде можно ехать на своих лошадях, а мне нет?

Рустема не смутил бешеный блеск зеленых глаз, он усмехнулся.

– Вы сами ответили на свой вопрос, султанша. Если бы не гоняли Юлдуз тогда, когда ее нужно было поберечь после лечения, то сейчас сидели бы в ее седле. Хотите загубить лошадь?

Не происходи спор при султане, Михримах и слушать бы не стала, но тут пришлось уступить.

– Но на чем же мне ехать? Трястись в карете или взгромоздиться на верблюда?

– Это было неплохо, с высоты верблюжьей спины вам вполне удобно плевать на остальных! – фыркнул паша, не заметив, как старательно прячет в бороду свою улыбку Сулейман. – Я подберу вам коня, а вашу Юлдуз переведут в Эдирне без вас.

– Я сама переведу, – изумилась его командному тону Михримах, – в поводу пойдет.

– Нет!

На Рустема одновременно вскинули глаза и отец, и дочь. Что он себе позволяет?! Но паша остался невозмутим.

– Простите, Повелитель, но султанша не сдержится, и лошадь снова пострадает. Беда не в гибели лошади, а в том, что, замученная, она вас, султанша, возненавидит и рано или поздно сбросит из седла.

– Мне бояться Юлдуз? – осторожно спросила Михримах.

– Нет, но не издевайтесь над ней, это опасно.

– Михримах, Рустем-паша прав. Может, вообще не стоит брать с собой твою красавицу?

– Я дам вас другого, достойного коня, султанша, – примирительно предложил Рустем.

– Но мне нравится эта.

– К вашему возвращению, султанша, Юлдуз залечит ногу и встретит вас с радостью. Не бойтесь, кобыла еще совсем молода, она долго будет в силе. Для текинских лошадей лучший возраст 5–6 лет, а ей всего 2 года.

Михримах пришлось уступить, она отправилась в Эдирне на лошади, предложенной Рустемом. Это был жеребец не текинской породы, но тоже хорош.

Сулейман с удивлением рассказывал Роксолане, как Рустему удалось одержать победу над Михримах.

– Она разумна, Сулейман, просто нужно не уступать. Молодец Рустем-паша!

Рустему помогло еще то, что Михримах была готова уступить в этом, чтобы получить право ехать верхом рядом с братом. Она очень надеялась свести Мехмеда и Эсмехан и решила использовать время в пути, чтобы объяснить шехзаде, какова ее подруга.

Принцессе удалось отправиться в Эдирне с шехзаде, и по пути Михримах все уши прожужжала Мехмеду о том, как хороша собой, умна и ловка Эсмехан.

– Она и верхом ездит не хуже … – не стала говорить «меня», чтобы не лгать откровенно, оглянулась, желая указать на Баязида, но тот сидел в седле крепко, кивнула в сторону другого брата, – Селима. Но Эсмехан только учится. А что будет, когда научится?

– Ничего хорошего, – усмехнулся Мехмед.

– Почему?

– Что хорошего в том, что ты ездишь, как мужчина, или держишь в руках меч? Девушка должна быть нежной и покорной.

– Эсмехан нежная и покорная! Самая покорная из всех, кого я знаю! – бодро заявила Михримах, забыв, что только что утверждала обратное. – Девушку нужно просто влюбить в себя, тогда самая строптивая станет покорной!

Шехзаде рассмеялся.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я? Знаю, и все тут.

Михримах совсем не устраивало то, что Мехмед уводил разговор в сторону. При этом она попросту забывала, что кроме Мехмеда есть сама Эсмехан, по-прежнему влюбленная в Мустафу. Принцесса решила, что Эсмехан должна влюбиться в ее брата, и шла напролом.

Но теперь она действовала не только по собственной инициативе.

Решающим оказался разговор с матерью, состоявшийся перед отъездом. Роксолана не удивилась.

– Михримах, это чья мысль – твоя или Мехмеда?

– Братец и не догадывается.

– Ну, положим, догадывается…

– Откуда вы знаете, матушка?

– Я уже говорила с ним об этом.

– Вы? Почему?

– На ком же шехзаде жениться, как не на дочери Великого визиря, каким только что стал Лютфи-паша?

– Валиде, отец Эсмехан Султан стал Великим визирем, потому что вы решили взять его дочь в жены Мехмеду или Эсмехан вдруг стала хороша из-за отца?

Роксолана усмехнулась, дочь быстро соображает, плохо, что не умеет держать язык за зубами, выдает свои мысли. Нужно научить ее думать молча.

– Конечно, главная проблема не в этом. Шах Султан очень хочется породниться с Махидевран. Если бы Мустафа не уехал в Манису, она постаралась бы сделать это. Сын Мустафы и Эсмехан будет дважды потомком Хайфсы Айше, тогда за Мустафой встанут все сестры султана. Этому нужно было помешать. Я дала понять Шах Султан, что буду рада, если ее дочь станет женой моего сына, и что настоящий наследник престола – Мехмед, именно он старший шехзаде, рожденный, когда ваш отец уже был султаном. Шах Султан одобрила мое предложение.

– А как же Мустафа?

– Ты о троне или об Эсмехан?

– Об Эсмехан. Она влюблена в Мустафу.

– Я знаю. – Глаза Роксоланы смотрели спокойно и твердо. – Но мне совсем ни к чему такой брак. Или ты считаешь, что Мехмед хуже?

– Нет-нет, что вы! Напротив, я не могла понять, почему она предпочитает Мустафу, когда рядом Мехмед!

– Вот и помоги подруге понять, что твой брат лучше, чтобы и мысли выбросила о Мустафе.

Михримах вдруг сообразила:

– Валиде, это вы сделали так, чтобы праздник состоялся в Эдирне, а шехзаде Мустафа вернулся в Манису?

– Разве так хуже?

– Нет… Но как же Повелитель?

– Это было не так сложно. Я просто напомнила, что тянуть с праздником обрезания Баязида уже нельзя, его женить скоро и что в Стамбуле просто нет подходящего места, пока не забыты события, связанные с ипподромом, казнью Ибрагима-паши и смертью Хатидже Султан.

Михримах смотрела на мать и думала о том, кто же в действительности управляет империей. Нет, Роксолана не вмешивалась в военные дела султана, но нити всех остальных крепко держала в своих маленьких ручках.

Дочь возвращалась к себе, пытаясь осознать величие своей матери. Вот как должна поступать мудрая женщина; султанша даже в Эдирне не едет, отговорившись недугом, но, лишь поняв опасность объединения сестер Повелителя со своей многолетней соперницей, повернула все так ловко, что никто ни о чем не догадался.

Да, самое удобное место для праздников в Стамбуле – ипподром, там проводили свои гуляния еще византийцы, там же состоялись свадьба Хатидже и Ибрагима, праздник обрезания Мустафы, Мехмеда и Селима и еще многое другое.

Во время бунта янычар дворец Ибрагима-паши на площади был сожжен, Хатидже тогда с трудом удалось бежать; потом его восстановили, но после казни Ибрагима-паши огромное здание практически пустовало. А в прошлом году умерла и Хатидже Султан. Как-то неловко устраивать большой праздник там, вот Роксолана и намекнула, что его можно перенести в Эдирне…

Все выглядело так, словно это почти каприз самого Повелителя, и завертелось, закрутилось…

Михримах обещала матери повлиять на подругу, а пока старалась влиять на брата. Ее болтовня так надоела Мехмеду, что тот огрызнулся:

– Эсмехан на тебя плохо влияет!

– Почему?

– Никогда раньше не слышал, чтобы ты столько болтала. Я знаю, что в Эдирне должен жениться на твоей Эсмехан, и сделаю это, успокойся.

– Ты?! Ты все знал?

– Михримах, – изумился Мехмед, – я, по-твоему, глуп, что ли?

– И как ты?..

– Какая разница – Эсмехан или кто-то другой? Надеюсь, она не столь болтлива. Передай ей, что я не люблю разговорчивых.

Михримах обиделась и до конца пути ехала практически молча.

– Эй, ты обиделась? Не сердись, просто сначала валиде, потом отец, теперь ты вот… Женюсь я на вашей Эсмехан, женюсь.

Михримах стало очень обидно за Эсмехан.

– Еще выйдет ли она за тебя замуж!

Мехмед рассмеялся.

– Куда она денется?

Принцесса фыркнула.

– Зря я не помогла Эсмехан сбежать с Мустафой.

– Что?!

Михримах брала досада. Она-то считала, что устраивает жизнь брату, старалась, а оказалось, что все сделано без нее, и сам Мехмед совершенно равнодушен к происходящему.

– Неужели тебе все равно, на ком тебя женят?

Шехзаде рассмеялся.

– Знаешь в чем отличие меня от тебя? Ты можешь ездить верхом в мужском седле, владеть мечом и стрелять из лука, даже ходить в мужской одежде, но ты не можешь взять себе второго мужа, а я могу иметь четыре жены и сотню наложниц. Эсмехан или другая… какая разница, все равно, встретив любимую женщину, я, как отец, просто возьму ее в свой гарем. Успокойся, твоя подруга будет моей женой. Она влюблена в Мустафу? Неважно, я не люблю ее. Мы квиты.

Михримах просто задохнулась, глядя вслед уходившему брату. Ах ты ж!

Как доехала до Эдирне и не помнила, но первой метнулась к Эсмехан.

Еще в Стамбуле, а потом с дороги Михримах внушала и внушала подруге, что та должна следить за собой и быть готовой к их приезду. Зато теперь, увидев красивую веселую Эсмехан, буквально потащила ее прочь.

– Не смей встречать шехзаде!

Та перепугалась.

– Ты что Михримах?!

– Зачем тебе этот надутый индюк?

– Кто надутый индюк?

– Мой братец Мехмед, кто же еще?!

Эсмехан оглянулась вокруг, опасаясь, что их услышат.

– Михримах, что с тобой? Ты все время внушала мне, что лучше Мехмеда никого на свете нет, а теперь говоришь такое.

Принцесса устало опустилась на диван.

– Ты знаешь, что тебя хотят выдать замуж за Мехмеда?

– Знаю. Ты против? Но почему?

– И давно ты знаешь?

– Давно, из Стамбула. Я думала, что ты из-за этого стараешься.

– И почему Мустафа уехал, тоже знаешь?

– Догадываюсь. Но он все равно не любит меня, и не полюбил бы.

Михримах сидела обессиленная, опустошенная. Она так старалась, а все оказалось давно решенным без нее. Вот это, пожалуй, было самым обидным.

– Михримах, мне нужно идти. Валиде приказала, чтобы я встретила шехзаде.

У принцессы внутри все закипело.

– Ты согласна выйти замуж за Мехмеда?

– Да.

– Знаешь, что он тебя не любит?

– Я его тоже. О какой любви ты говоришь?

Да, о какой? Разве позволительно девушке об этом рассуждать, позволительно принцессе кого-то любить? Кто спрашивает принцесс и принцев, за кого им выходить замуж или жениться? Но шехзаде проще, он действительно возьмет возлюбленную в гарем второй или третьей женой, а как же принцесса?

– Никакого гарема! – вдруг объявила Михримах.

– Что?

– Ты племянница султана, так?

– Да…

– Значит, твой супруг не будет иметь права на гарем!

– О каком гареме ты говоришь?

Но у Михримах уже загорелись глаза.

– Эсмехан, ты должна влюбить в себя Мехмеда. По уши! И немедленно.

– Почему немедленно?

– Ну ладно, не немедленно, но быстро. Пойдем.

– Куда?

– Очаровывать твоего будущего мужа. И не смей заискивать перед ним. Мы еще покажем этому надутому индюку, кто в кого влюбится.

Эсмехан смотрела на беспокойную подругу с опаской. Что еще задумала Михримах?

А принцесса действительно задумала. Она решила, что Эсмехан должна очаровать, влюбить в себя Мехмеда. Шагая привычно быстрым шагом к выходу из гаремной части дворца, она командовала:

– Не смей обращать на него внимание! И побольше молчи. С шехзаде вообще не разговаривай.

Эсмехан тронула ее за руку.

– Михримах, яшмак…

– Что? Ах, да…

К мужчинам нельзя выходить без яшмака.

Они остановились на балконе, наблюдая, как внизу спешиваются, переговариваясь между собой, мужчины. Заметив, что Мехмед смотрит в их сторону, Михримах прошипела:

– Не смотри на него, повернись ко мне.

Находиться в состоянии тайной войны с братом оказалось увлекательно. С этого дня Михримах демонстративно игнорировала любимого брата, а чтобы это было заметней, выбрала объектом своего внимания шехзаде Баязида, заставив присоединиться к себе и Эсмехан.

– Ты не понимаешь! Чем меньше ты будешь обращать на Мехмеда внимания, тем скорее пробудишь его интерес к себе.

Первым изменения в поведении султанши помимо самих виновников – Мехмеда и Баязида – заметил Рустем.

– Шехзаде, что происходит? Вы поссорились с сестрой?

Мехмед рассмеялся.

– Меня решили женить на Эсмехан, а с Михримах не посоветовались.

– Причем здесь шехзаде Баязид?

– Ему просто повезло, назло мне сестрица готова объявить Баязида лучшим.

Но произошло неожиданное: невольно обратив внимание на младшего брата, Михримах вдруг поняла, что он ловок, смел, прекрасно образован и очень неглуп. И язык у Баязида тоже острый. Вопреки собственному недавнему презрению к Баязиду Михримах стала находить общение с ним интересным, а его самого достойным.

Теперь они ездили верхом с Баязидом и Эсмехан, игнорируя других, пока Шах Султан не возмутилась:

– Султанша, я запрещаю Эсмехан разъезжать в мужском седле! Это неприлично для девушки, которой пора замуж.

Мехмед с любопытством наблюдал за маневрами своих сестер – родной и двоюродной. Михримах могла бы так не стараться, ее брату и без того нравилась легкая, веселая Эсмехан, нравилось, что она не во всем похожа на сестру, много спокойней и сдержанней. Шехзаде восхищался Михримах, ей дерзостью, неукротимостью, даже капризами, но сознавал, что в качестве жены иметь такую фурию не желал бы.

Однажды наблюдая, как та спорит с кем-то из конюхов, Мехмед покачал головой, обращаясь к Рустему-паше:

– Не завидую тому, кто станет мужем моей сестрицы…

Тот ответил загадочно:

– Самые строптивые бывают самыми покорными.

– Вы думаете?

– Нужно только знать, чем покорить.

– Вы смогли бы покорить вот эту девушку?

Рустем-паша не ответил, их отвлекли, но вопрос остался. Мехмед забыл о том, что спросил, а вот Рустем нет. Временами смотрел на Михримах и ловил себя на том, что пытается понять, смог бы покорить, усмирить эту строптивицу?

Чем больше смотрел, тем больше досадовал на себя, чувствуя, что с головой увязает в этом вопросе. Она не такая, как все, временами невыносимая, вредная, бессовестная, безжалостная, капризная… Рустем мог бы назвать еще тысячу недостатков принцессы. Но мог бы назвать и тысячу ее достоинств – умна, красива, смела до безрассудства, ловка, даже добра, если это не задевает ее самолюбия…

Однажды Рустем наблюдал, как принцесса, когда никто не видел, вытирала слезы какому-то мальчишке. В Михримах сплошные противоположности, у нее тысяча обликов, словно тысяча душ, она непредсказуема и тем прекрасна…

Остановись, Рустем! Ты хоть и паша, но всего лишь третий визирь, а она султанская дочь! Но главное не то, что Михримах султанская дочь; Повелитель уже отдавал замуж за бывшего раба Ибрагима-пашу свою любимую сестру Хатидже Султан. Главное, что для Михримах ты просто мирахур, ричаб-ага, хотя и ставший визирем. Ты можешь быть сто раз Великим визирем, но для строптивой принцессы останешься тем, кто подставляет свои руки, чтобы она оперлась ногой, спрыгивая из седла на землю. Она принцесса, а ты …

Все понимал, понимал, что лучше бежать прочь, и поскорей, лучше держаться от этой фурии подальше, что нужно взять себе женщину и забыть Михримах.

Но понимать – одно, а чувствовать – совсем другое. Сердце не желало слушать доводы разума. Удивительно, он же столько лет, практически всю ее жизнь знал Михримах, сам учил ее держаться в седле, сотни раз касался руками, поддерживая тонкий стан, помогая подняться в стремена, но никогда раньше не сознавал принцессу не просто соперницей шехзаде, а красивой девушкой.

Когда это началось? Пожалуй, когда увидел ее, вернувшись из Диярбакыра.

Но главным оставался вопрос, что теперь делать.

Как что? Вернуться в Диярбакыр и править там, пока султанша не выйдет замуж и не скроется в чьем-то гареме. Эта мысль немного успокоила.

Однако легче не стало, потому что Михримах все время оказывалась рядом. Султан поручил Баязида заботам Рустема, паша занимался с шехзаде с удовольствием, и не только верховой ездой, а поскольку у Михримах вдруг случился приступ интереса к брату, она тоже ездила и даже присутствовала на занятиях, везде увлекая с собой Эсмехан. Даже когда Шах Султан запретила дочери скакать верхом, Михримах посчитала, что этот запрет ее не касается, и продолжила свои поездки.

Праздник удался. Во время церемонии оба шехзаде вели себя прекрасно, Баязид даже не поморщился, вытерпев положенную боль. Пир получился роскошным, его надолго запомнили все, кто участвовал; выступления акробатов, музыкантов, певцов, соревнования наездников, силачей, а в другом месте поэтов и философов сменяли друг друга. Повара едва успевали готовить, а слуги подавать на столы все новые и новые яства, отовсюду неслись умопомрачительные запахи жареного, печеного, специй, звучала музыка, веселые голоса…

За время праздничных гуляний как-то незаметно прошла скромная свадьба шехзаде Мехмеда, взявшего в жены дочь Шах Султан Эсмехан Султан.

Уши бедной Эсмехан устали от наставлений султанской дочери. Михримах все пыталась внушить принцессе, что та должна ни в чем не уступать супругу, пусть он старается угодить. Невольно услышав такие рассуждения, Рустем-паша усмехнулся:

– Михримах Султан, может, они сами разберутся?

Она огрызнулась:

– Я же не вам говорю!

– Если супруги уважают друг друга, нет необходимости воевать между собой и кому-то брать верх.

– Это вы по себе знаете?

В голосе яд и… растерянность одновременно. Ответила просто чтобы что-то ответить. Яд по привычке, а растерянность из-за вдруг возникшего понимания, что еще чуть, и останется совсем одна. Повелитель объявил, что Мехмед останется в Эдирне править Румелией. Конечно, с Мехмедом останутся хорошие советники, но все равно Румелия (европейская часть Османской империи) для восемнадцатилетнего шехзаде – серьезное испытание.

Вспомнив об этом, Михримах ехидно поинтересовалась:

– Вы остаетесь с шехзаде Мехмедом, Рустем-паша?

Это привычно – говорить об одном и тут же переброситься на другое. Рустем покачал головой:

– Нет, султанша, у меня есть Анатолия, там хватает своих дел.

– Уедете в свой Диярбакыр?

– Анатолия не только Диярбакыр. Я вам надоел?

Михримах только плечом дернула, не ответив. А что отвечать? Если он сама не задевала, Рустем-паша и не подходил бы.

Настроение у принцессы было испорчено, но не только отдалением брата и подруги. Имелась еще одна причина, в которой она не желала себе признаваться. Михримах чувствовала, что может потерять и Рустема-пашу.

На успешного и уже богатого (такие слухи распространяются быстро) обратила внимание Ханзаде Султан, дочь Фатьмы Султан. Молодая вдова прекрасно понимала, что Рустем не задержится в третьих визирях; султан ценит его преданность и рассудительность, деловую хватку и умение делать деньги из того, на что другие и внимания не обращают.

Присмотревшись к визирю еще в Стамбуле, в Эдирне Ханзаде делала все, чтобы то и дело словно нечаянно сталкиваться с пашой. Мать поддержала старания дочери, потому Рустему пришлось прочувствовать основательный натиск двух родственниц своего Повелителя.

Ханзаде – красивая молодая женщина, ее взгляд над полосой яшмака горяч, голос вкрадчив… Какой мужчина устоит?

Михримах, обнаружив, что Ханзаде решительно настроена завоевать сердце паши, пришла в ярость, но Эсмехан напомнила:

– Паша не твой раб. Он волен выбирать себе жену, если это позволит султан.

Волен! Как это он волен?! Как он может выбрать кого-то другого? Это означало бы, что и Рустем-паша потерян.

Эсмехан снова разумно возражала:

– Михримах, он по-прежнему будет визирем и будет ездить верхом, только дома у него будет жена.

Почему Михримах никак не могла допустить вот этого – у Рустема-паши будет жена? Разве он не мог жениться в Диярбакыре или просто завести гарем? Почему все в душе протестовало?

– Ты просто считаешь его своей собственностью, а он уже давно не конюх, – вразумляла Эсмехан.

Но Эсмехан вышла замуж, и теперь все ее мысли и заботы о Мехмеде, Баязид после обрезания сидел дома, и Михримах чувствовала страшное одиночество. Не дожидаясь окончания праздничных гуляний, она запросилась домой.

– Повелитель, я уеду, чтобы потом не вязнуть в грязи среди множества обозов?

– Грустишь из-за того, что Эсмехан вышла замуж?

– Мехмед женился и остается в Эдирне. С кем я буду соревноваться в Стамбуле? – попыталась она отшутиться. Шутка вышла грустной.

– С Баязидом, он давно рвется доказать, что тоже силен и ловок.

– Он действительно силен и ловок, отец. Так вы позволите мне уехать?

Сулейман хоть и занят делами, успел заметить, что Ханзаде настойчиво обхаживает Рустема-пашу. В другое время не был бы против такого брака, отдал племянницу визирю, но султан заметил и другое – реакцию собственной дочери. Это только кажется, что Повелитель не замечает ничего и никого вокруг, что его мысли заняты более высокими делами. Сулейман все понял.

– Рустем-паша, поручаю вам проводить принцессу в Стамбул. Вы тоже устали от праздника?

– Как прикажете, Повелитель.

Сердца обоих скакнули, но все быстро испортила та же Ханзаде.

Услышав, что принцесса тоже собирается возвращаться, Михримах чуть не расплакалась. Рустем, узнав, что с ними поедет и Ханзаде Султан, нахмурился, но что он мог поделать?

– Я поеду верхом! – объявила Михримах.

– Я тоже, – согласилась дочь Фатьмы.

Она хорошо держалась в седле, правда, в женском, что не позволяло скакать быстро. В первый же день Ханзаде сильно устала и утром поднялась поздно, будучи разбитой. Не лучше чувствовали себя и три ее служанки, попросту болтавшиеся в седлах, как мешки.

Михримах злилась.

– Мы будем зависеть от этой рохли?!

– Куда вы торопитесь, Михримах Султан?

– Я, Рустем-паша, не желаю провести полжизни в караван-сараях из-за того, что Ханзаде Султан не может держаться в седле! Впрочем, я вас не тороплю, вы можете оставаться и плестись с принцессой хоть шагом и по два часа в день. Я доберусь и одна со своими евнухами и своей охраной.

Вообще-то, она права, Ханзаде не приучена к седлу, ей трудно, ни к чему было увязываться следом. Но можно высказаться не так резко.

Рустем вздохнул.

– Повелитель поручил мне сопроводить в Стамбул вас, я поеду с вами. А с Ханзаде Султан останется мой Малик-ага.

– В этом нет необходимости, Малик-ага может ехать со мной, а вы оставайтесь.

– Я сам решу, султанша, как мне быть! – разозлился Рустем.

Он не видел своей вины ни в чем, и нападки Михримах начали выводить из себя.

Оставив Ханзаде со служанками отдыхать, в Стамбул двинулись все же вместе. Злясь на саму себя, Михримах гнала лошадь, словно вознамерившись загнать ее совсем. На первой же остановке Рустем подошел к ней.

– Султанша, как бы и на кого бы вы ни злились, лошадь здесь ни при чем. Мы не гонцы, и так спешить вам некуда.

Она чуть не заплакала, но сумела сдержаться.

Принцессы хватило ненадолго, уже на следующий день она изводила Рустема, то и дело напоминая, что его сердце осталось в Хавсе, где, небось, до сих пор залечивает свои раны от седла прекрасная вдова Ханзаде Султан… Не замолчала даже, встретившись с бешеным взглядом паши. Рустем все чаще задумывался над тем, чтобы вернуться в Диярбакыр. Чем дальше от Стамбула и султанши, тем лучше.

Убедившись, что паша отвечать на ее колкости не намерен, Михримах замолчала, она лишь погоняла и погоняла лошадь.

Дома коротко пересказала новости о празднике матери, сообщила, что свадьба Мехмеда и Эсмехан состоялась, и ушла к себе.

В хаммаме долго лежала без сил. Хотелось смыть с себя что-то нехорошее, какую-то вину. В глубине души понимала, что за вина, но признаваться в этом не желала.

Рустем тоже навестил Роксолану, передал письмо Повелителя, рассказал о празднике и свадьбе несколько подробней. И тоже был сдержан и хмур.

– Что-то не так, паша?

– Нет, все хорошо, просто дел много накопилось за время празднования. Завтра уеду в Анатолию.

– Вас замучила принцесса? – догадалась Роксолана.

Он не стал жаловаться, просто покачал головой.

– Дела, султанша.

– И все же прошу вас подождать, пока вернется Повелитель, потом поедете.

Пришлось пообещать.

Михримах увидел у Хуррем Султан в кабинете на следующий день. Увидел и поразился: тихая, кроткая, грустная, словно всеми покинутая.

– Султанша, что-то случилось?

Она вскинула глаза, вздохнула.

– Я осталась одна. Даже верхом поездить не с кем…

Всего минуту назад Рустем был твердо уверен, что немедленно уедет подальше от Стамбула, но тут произнес независимо от своей воли:

– Если хотите, я поеду с вами…

– Правда?

Сколько раз потом он жалел, что предложил! Сколько раз потом радовался, что не уехал, не бросил все!

Горько жалел несколько дней, а с благодарностью вспоминал этот день всю оставшуюся жизнь.

Нет, принцесса не изменилась, слезы в ее глазах были просто слезами отчаянья от одиночества, и задевать Рустема-пашу на каждом шагу Михримах не перестала – не могла, это часть ее натуры, неотделимая часть ее характера.

Через пару дней в Стамбул вернулась Ханзаде и тут же попросила Рустема посмотреть ее лошадь. Бедолага почувствовал себя загнанным в угол. Отказаться нельзя, но и выполнить просьбу Ханзаде Султан означало дать ей повод обращаться снова и снова и вызывать гнев Михримах Султан.

Так и случилось, Михримах ахнула.

– Рустем-паша, вы теперь конюх у Ханзаде Султан?

– И ваш, султанша, тоже! – фыркнул в ответ паша.

Как ни старался терпеть, не выходить из себя, не отвечать, не замечать – она умудрялась зацепить так, чтобы огрызнулся, словно находя мрачное удовольствие в пререканиях. Жизнь с каждым днем становилась невыносимей.

Хорошо, что почти сразу вернулся и сам султан, он не стал ждать окончания праздников, предпочитая не месить грязь на разбитых тысячами копыт дорогах.

Роксолана пожаловалась на войну между Михримах и Рустемом. Сулейман кивнул.

– Пора их поженить, чтобы перестали ссориться.

– Что?

– Хуррем, неужели ты до сих пор не убедилась, что только так можно угомонить нашу дочь и подчинить ее хоть кому-то?

– Но сумеет ли Рустем-паша подчинить Михримах?

– Если не дурак, то сумеет. А не сумеет, тем хуже для него. Ты дашь согласие?

– Пусть попросит, – согласилась Роксолана.

Ей симпатичен умный, спокойный босниец, но сумеет ли Рустем справиться с беспокойной принцессой?

Ладно, так тому и быть, решила для себя Роксолана. Михримах пора замуж, восемнадцатый год, она в этом возрасте уже троих детей имела… А еще пора подумать о наложнице для Селима. Шехзаде уже проявляет интерес к рабыням; чтобы не закончилось рождением от какой-нибудь ушлой истопницы, нужно присмотреть красивую и неглупую, но такую, чтоб и Селима в руках держала, и против самой султанши не смела не то что слово сказать, даже подумать что-то.

Как незаметно выросли дети… Сулейман все время в походах, возвращался из одного, тут же начинал готовить другой то на запад, то на восток… Все время ждала его их походов, писала письма… Полжизни в письмах. И не заметила, как эта жизнь пролетела, скоро станет бабушкой. Радостно и грустно одновременно.

Михримах удивилась ее осведомленности и ловкости. Жизнь приучила, в ней редко стоит идти напролом, как пока делает их дочь, куда лучше создать условия, чтобы все получилось так, как надо тебе. Роксолана давно этому научилась. Научится ли Михримах?

Рустем едва дождался возвращения султана. Ему уже не хотелось разгадывать загадку. Любая встреча с Михримах выливалась в противостояние, бессмысленное, на пустом месте, отнимавшее много сил, раздражавшее. Словно одно его существование бесило принцессу. Ее раздражением пользовалась Ханзаде Султан, намеренно выводя Михримах из себя, Рустем досадовал на несдержанность своей ученицы, но поделать ничего не мог, потому что сам был первым объектом ее нападок.

Нет, лучше в Диярбакыр, пока Михримах не выдадут за кого-нибудь замуж. Может, муж сумеет усмирить эту фурию.

Если честно, не такая уж Михримах фурия, с другими-то разговаривает вежливо, даже смеется, а при нем словно дикая кошка, будь шерсть на загривке – вставала бы дыбом. Правда, Рустем временами ловил себя на страстном желании попросту погладить принцессу по этому загривку. Может, она бесится потому, что Эсмехан вышла замуж, а она нет? Тогда принцессе срочно нужен супруг!

Удивительно, но при мысли о возможном замужестве своей мучительницы беситься начинал сам Рустем. Ему-то удавалось сдерживаться, внешне оставался спокойным, но внутри творилось такое!..

Нет уж, лучше Диярбакыр!

Потому сразу после возвращения султана попросился на разговор наедине.

Тот внимательно посмотрел и кивнул:

– Будь неподалеку, я освобожусь, и мы поговорим.

У султана не было дел, просто хотелось подумать и принять верное решение. Хуррем сказала, что их пора поженить. Наверное, она права, женщины всегда правы в таких вопросах, а Хуррем права всегда и во всем.

Михримах строптива, это уже стало привычным, но то, что она творит с Рустемом, выглядит уже неприлично. Словно паша ее личный враг. Может, так и есть, ведь Михримах не может надеяться стать женой визиря, наверняка поэтому и бесится.

Окликнул евнуха.

– Позови ко мне Рустема-пашу.

Паша вошел степенно. Сулейман почему-то подумал, сколько ему лет. Посчитал, получалось тридцать девять. Прекрасный возраст для мужчины.

– Рустем-паша, о чем ты хотел со мной поговорить?

– Повелитель, позвольте мне уехать в Диярбакыр.

Глаза султана сузились, взгляд стал почти жестким.

– Почему?

– Я здесь… кое-кого раздражаю.

Губы Сулеймана неожиданно тронула улыбка, а сам взгляд изменился, стал насмешливым.

– С женщиной не справился?

Глядя в глаза султану, Рустем понял, что тот обо всем давно догадался, все понимает, стало даже стыдно, но возразил:

– Это же не просто женщина…

– Рустем, когда женщина любит, нет никакой разницы, кто она – дочь султана или рабыня. Ты все время пытаешься пересилить в Михримах принцессу, а ты одолей женщину. Иногда произнести ласковое слово лучше, чем победить в споре. Когда справишься, придешь к Хуррем Султан просить руки принцессы. Я дам согласие. Только не тяни, Михримах может натворить что угодно…

Рустем просто задохнулся. Повелитель согласен на его брак с Михримах Султан?! И потому, как он говорил о Хуррем Султан, султанша-мать тоже?!

Оставалась одна проблема, зато главная – Михримах.

С этой строптивицей нельзя по-хорошему, она решит, что ты никто. И враждовать нельзя, ненависть султанши не легче. Паша вдруг вспомнил, как Михримах ревниво отстраняла от него Ханзаде, но едва ли это было из-за любви к нему. Принцесса считает пашу своей собственностью и не желает отдавать другой.

Повелитель посоветовал ласковое слово… Он забыл, что его дочь разговаривает только насмешливо?

Все решилось на следующий день и решилось нечаянно, без ласковых слов, скорее наоборот.

Заметив, что с Рустемом снова воркует Ханзаде, Михримах принялась вытворять на своей Юлдуз невесть что. Она горячила и горячила лошадь, понимала ее на дыбы, рискуя попросту слететь на землю. Сначала Рустем лишь косился, потом, когда кобыла вздыбилась особенно сильно, а сама Михримах даже побледнела от испуга, паша бросился к лошади, схватил под уздцы, опустил и буквально стащил принцессу на землю.

Хотелось отхлестать ее за глупый риск, за безумства, которые могли стоить жизни. Но когда поставил Михримах на землю, они оказались так близко друг к другу, к тому же скрытые от остальных крупом Юлдуз, что случилось нечто непонятное. Все злые слова куда-то исчезли, хотя досада душила все равно.

В ее глазах полыхал зеленый огонь, его горели, как два черных угля. Сколько прошло времени? Наверное, несколько мгновений, но ведь бывают мгновения длиной в долгие часы. Они смотрели и смотрели в глаза, и раздражение куда-то уходило… еще чуть и…

К ним уже бежали, мир очнулся, стали слышны возбужденные голоса…

И Рустем вдруг произнес то, чего никак не думал ей говорить:

– Когда ты станешь моей женой, запрещу тебе вообще садиться в седло!

– Что?!

Он отпустил плечи Михримах, развернулся и ушел, а потом уехал.

Нет, он не станет завоевывать эту фурию сладкими речами, никакие ласковые слова не заставят султанскую дочь согласиться выйти за него замуж. Ее можно обуздать, только как норовистую лошадку – схватив под уздцы и лишив возможности сопротивляться!

Рустем пошел в хаммам, потом тщательно побрился, оделся, достал сундучок с украшениями, которые давно собирал непонятно с какой целью, отобрал из него несколько подарков и отправился… к Хуррем Султан.

Сулейману, конечно, доложили о выходке дочери и о том, что Рустем-паша уехал даже не попрощавшись.

– Уехал из Стамбула?

– Нет, Повелитель, он… – Начальник стражи почему-то смутился. – Он в хаммаме.

– Угу. Позови-ка ко мне Михримах Султан. И еще скажешь, куда после хаммама отправится Рустем-паша.

Михримах досадовала сама на себя. Совершила глупость, отец зовет, значит, намерен запретить ездить верхом. И Рустем разозлился не на шутку. Но что он сказал? «Когда ты станешь моей женой…»? Михримах гнала от себя воспоминание об этом бешеном взгляде и этих словах. Вот еще – она станет женой какого-то Рустема!

Твердо решив сказать отцу, что его визирь попросту зарвался, потому она и взбесилась, Михримах все равно шла, виновато опустив голову.

Что бы она ни сказала, сначала будет выговор Повелителя, а это страшней всего.

Из-за двери «Гель!», это команда входить…

Через порог шагнула на трясущихся ногах, готовая просить у отца прощение.

– Садись, Михримах, нам нужно поговорить.

– Да, Повелитель…

Некоторое время Сулейман внимательно смотрел на дочь. Как же она похожа на Хуррем! Те же глаза, губы, та же фигура… Только вот характер иной. И в кого принцесса такая строптивая? Словно главное в жизни – сделать все назло. Когда не удается кому-то, делает себе.

Молчит – значит чувствует свою вину…

Его начальник стражи Малик уже донес, что Рустем-паша отправился к Хуррем Султан. Значит, пора говорить и с султанской дочерью.

– Михримах, – вздохнул султан, – я вижу, тебе неприятно присутствие Рустема-паши. Я избавлю тебя от этого. Завтра же паша вернется в санджак подальше от Стамбула. Жаль, конечно, он мне нужен здесь, я даже в будущем хотел сделать Рустема-пашу Великим визирем, но спокойствие любимой дочери дороже. Пожертвую Рустемом…

Михримах ахнула, но тут же осеклась, потупила глаза, пожала плечами.

– Нет, отец, зачем же! Если Рустем-паша столь ценен, пусть будет рядом с вами! Я не против…

– Ни к чему досаждать собственной дочери. Рустем-паша ценен, но твое спокойствие ценней. Пусть он приносит пользу далеко от Стамбула. Женю его на Ханзаде Султан и отправлю обратно в Диярбакыр…

– Ханзаде?!

Сулейману с трудом удалось сдержать улыбку.

– Да, она явно благоволит к Рустему-паше. Ему пора жениться… И тебе будет спокойней.

– Это он пожаловался?

– На что? Есть на что жаловаться?

В дверь постучали. Разрешив войти, Сулейман принял записку от Хуррем, прочитал, кивнул, отпуская Аббаса-агу.

– Передай, что я согласен.

Повернулся к сидевшей напряженно Михримах.

– Так есть на что жаловаться?

– Я вела себя сегодня неподобающе, Повелитель.

– Как?

Она опустила голову:

– Рисковала.

– От Рустема-паши получила нагоняй?

– Да…

– И после этого все равно не хочешь, чтобы я отправил его в Диярбакыр? Он вчера просил отпустить.

Принцесса вскинула на отца глаза.

– Просил?

– Да, ему надоела война с тобой.

Сулейман ждал реакции дочери, она получилась предсказуемой.

– Ну и пусть едет.

– Нет, он передумал. Наоборот, только что попросил твоей руки. Мы с Хуррем Султан дали свое согласие.

У Михримах кончились не только слова, кончился сам воздух в кабинете Повелителя. Раскрывала рот, как рыба, вытащенная из воды, – беззвучно.

– Что, ты против?

Опомнилась, опустила глаза, перевела дыхание.

– Я всегда послушна вашей воле, отец.

– Теперь будешь воле мужа. Я объявлю о подготовке к пышной свадьбе.

– Может, не надо?..

– Что не надо?

– Пышную…

Кабинет огласил хохот Повелителя.

– Но на само замужество ты согласна? Иди к себе. Или к матери, как хочешь.

Михримах отправилась к Роксолане, но по пути встретила… Рустема, который от будущей тещи как раз возвращался.

– Султанша… я просил вашей руки и получил согласие Повелителя и Хуррем Султан.

Она замерла совсем рядом, вскинула глаза.

– Я знаю…

Бровь Рустема невольно приподнялась.

– И не против?

В ответ бровь принцессы тоже приподнялась.

– Если вы разрешите мне ездить верхом.

Главный сад огласил смех паши.

– Только шагом…

– Вот еще! – не выдержала Михримах и бросилась почти бегом в покои матери.

Роксолана встретила дочь чуть смущенно.

– Михримах…

– Я знаю, Рустем-паша просил моей руки, и вы с отцом согласились.

– Нам показалось, что вы симпатизируете друг другу. Тебе ведь нравится Рустем-паша? – Глаза матери смотрели чуть лукаво.

Михримах повторила то, что сказала Рустему:

– Вот еще!

Глядя ей вслед, Роксолана покачала головой:

– Не завидую я Рустему… А может, наоборот, завидовать надо?

Замужем

Пышной свадьбы не получилось, большинство придворных еще не вернулись из Эдирне, но ее никто и не желал. Вернувшись в Стамбул, паши с изумлением узнали, что пока они месили грязь на осенних дорогах, Рустем-паша стал зятем Повелителя, 26 ноября 1539 года женившись на принцессе Михримах Султан.

Больше всего беспокоился Великий визирь Челеби Лютфи-паша, которого Сулейман сделал визирем этим летом после смерти от чумы предыдущего Великого визиря Аяза Мехмеда-паши. Лютфи-паша муж Шах Султан, потому брак между шехзаде Мехмедом и Эсмехан Султан так важен.

Но что же теперь будет? Не пожелает ли Повелитель сделать Великим визирем своего ближайшего зятя, ведь он ценит строптивую дочь не меньше своей супруги?

Все спрашивали друг друга, кто важней для Повелителя – муж сестры Лютфи-паша или муж дочери Рустем-паша?

Но еще до беспокойства придворных Михримах и Рустем пережили собственную свадьбу.

Сулейман не стал устраивать грандиозный праздник, мало того, в очередной раз нарушил обычай ради своих женщин – позволил Михримах – правда, под плотной накидкой, сидеть рядом со своим мужем почти все время пира и соревнований. Ему не пришло в голову, что увешанной драгоценностями, накрытой непроницаемой тканью, не имеющей возможности толком пошевелиться невесте вовсе не доставляло удовольствия слушать мужские крики и смех.

Михримах терпела, уговаривая сама себя, что теперь вообще подвластна воле супруга и если тот считает нужным держать ее в этакой клетке несколько часов, значит, так тому и быть.

У Михримах росло раздражение; если для кого свадьба и была праздником, то только не для нее. Роксолана издали смотрела не неподвижную фигуру закутанной в ткани дочери и жалела ее. Еще немного, и Сулейману стоит подсказать, чтобы отпустил молодых.

Михримах попыталась не думать ни о чем, просто сидела и ждала окончания праздника, устроенного в их с Рустемом честь. Муж… Как теперь себя с ним вести? Неужели стать послушной куклой, которой даже в седло запрещено садиться? Ну уж нет! Характер давал о себе знать, внутри независимо от ее благочестивых размышлений, вызванных долгой беседой с имамом, который объяснял ее обязанности доброй супруги, рождался протест.

Вдруг она почувствовала легкое прикосновение пальцев мужа к своему запястью. Рустем нашел ее руку под накидкой, легонько сжал.

– Устали, Михримах Султан?

– Надоело все, – призналась принцесса.

Ей действительно надоело сидеть куклой, практически ничего не видя, напряженно вслушиваясь, стараясь разобрать в грохоте многочисленных барабанов, одновременной игре многих инструментов, восторженном реве тысяч людских голосов, гвалте праздничной толпы хотя бы обрывки фраз.

Он не выпустил ее пальцы, напротив, захватил всю кисть руки. Рука сильная, ласковая. Прикосновение этих пальцев ей знакомо; не раз Рустем, еще не будучи пашой, поддерживал принцессу, когда учил птицей взлетать в седло и помогал спускаться на землю. Но то были совсем иные прикосновения – помощника, не мужа. Теперь его пальцы ласкали ее ладонь, успокаивая. Рука мужчины поглаживала руку женщины…

Внутри все сжалось, сладко сжалось от предвкушения чего-то волшебного…

Конечно, Михримах рассказали все, что должно произойти между ними в первую ночь и в последующие, она понимала это, но никто же не говорил о том, что простые прикосновения мужчины, с которым предстоит близость, могут быть так волнительны.

Михримах замерла. С одной стороны, ей очень хотелось, чтобы прикосновение длилось как можно дольше, с другой – принцесса понимала, что попадает в зависимость от этого мужчины, а она не привыкла зависеть от кого-либо, тем более от Рустема!

Постепенно раздражение снова взяло верх, тем более самого Рустема позвали в сторону, и он выпустил ладонь жены из своей руки. Всего лишь мгновение назад мечтавшая освободиться от плена, Михримах вдруг почувствовала страшную, невыносимую обиду! Как он мог отвлечься от нее на кого-то еще?! Казалось, что Рустем предал ее. Вот прямо на свадьбе предал, бросил, предпочел кого-то другого. Это мгновенное предпочтение было сродни измене!

А ничего не подозревавший Рустем разглядывал выступления перед их помостом.

Михримах сидела, поджав губы и стиснув зубы. Хорошо, что под накидкой этого никому не видно. Но долго терпеть это положение не смогла. Улучив момент, повернулась к Рустему и тихо прошипела:

– Не-на-вижу!..

Рустем на мгновение замер, но быстро взял себя в руки, наклонился к жене и тихонько произнес в ответ:

– Я тоже…

Вот теперь Михримах во стократ сильней порадовалась накидке на своей голове, потому что просто задохнулась от возмущения. Этот… этот… смеет ненавидеть ее?! Да он!.. ничтожество!.. султанский прихвостень!.. кто она и кто он?! Да что он себе позволяет?!

А Рустем и остальные гости спокойно наблюдали за представлением. Михримах из-под ее накидки плохо видно, что происходит на арене, она полагалась больше на слух, но лучше всего слышно мужа, сам голос которого оскорблял чувства принцессы.

На ее счастье, устал сам Повелитель. Султан поднялся, давая понять, что покидает праздник. Поднялись и остальные, Рустем поклонился султану, благодаря за дочь и присутствие на свадьбе.

– Вы оставайтесь, мы с Хуррем Султан покинем праздник.

– Если позволит Повелитель, то мы с Михримах Султан тоже отправимся домой. А остальные пусть продолжают праздновать.

– Пусть будет так!

По знаку султана веселье возобновилось, но уже тише, гости осторожно наблюдали, удалится ли Повелитель.

Михримах была счастлива, что все закончилось, внутри у нее кипела горечь. Произнося свое «ненавижу», она совсем не задумывалась, что услышит в ответ и что об этом подумает муж, просто выплеснула наружу ощущение и все. Она вовсе не ненавидела Рустема, скорее это была реакция на дурацкое положение, в котором вынуждена находиться долгое время. Строптивая и свободная в передвижении принцесса давно так не мучилась.

Но Рустем ответил тем же! Забыв, что это всего лишь ответ на ее собственные слова, Михримах помнила только о том, что сказал он.

Служанки, чувствуя, что госпожа буквально разъярена, молча помогли переодеться в ночное платье, снять украшения, от которых у несчастной принцессы устали и уши, и руки, и шея, распустили и расчесали волосы… Обычно такое занятие сопровождалось восхвалениями невесты и ахами со стороны девушек, но на сей раз проходило молча.

Михримах обиженно поджимала губы, что не сулило ничего хорошего окружающим. Слуги гадали, что же могло так рассердить красавицу.

Рустем-паша пришел переодетым в ночную одежду довольно скоро, Михримах еще не успела лечь, хотя уже была готова. Еще на входе Кадим-ага, который теперь стал старшим евнухом у принцессы, шепнул паше, что Михримах Султан рассержена:

– Спаси Аллах!

– Чем?

– Не знаю, паша. Все может быть…

– Справимся, – мысленно обещал себе Рустем, а вслух заверил, что султанша просто очень устала.

– Этот праздник был таким долгим и утомительным…

Михримах поднялась с дивана, где девушки в сотый раз поправляли ее и без того безупречно расчесанные золотистые (вся в мать!) волосы. Рустем невольно залюбовался их сиянием. Подошел ближе, поняв, что служанки больше ей не нужны, жестом отправил всех прочь и протянул руку жене.

– Султанша…

Слуги исчезли мгновенно и бесшумно, Рустем скорее почувствовал, чем услышал, как за Хикмат закрылись двери.

В Михримах боролись противоречивые и совершенно непонятные ей самой чувства. Пальцы мужа были также ласковы, он совсем рядом и вкусно пах, чувствовалась мужская сила… но покоя не давали его слова!

– Султанша, что-то не так?

Ноздри точеного носика снова в ярости расширились.

– Вы посмели сказать, что ненавидите меня?!

Брови Рустема изумленно взлетели вверх.

– Я вас?! Что вы, султанша, как я могу ненавидеть свою супругу? И когда говорил такое?

Михримах не обманули удивленно приподнятые брови и слова мужа, потому что его глаза при этом насмешливо блестели. Он не забыл своих слов и сейчас все понял. Неужели будет отказываться, надеясь, что она не услышала?

– Я сказала, что ненавижу, вы ответили, что тоже. И не отказывайтесь от своих слов. Это недостойно!

Снова глаза Рустема блестели насмешкой, но голос журчал ласково:

– Я не отказываюсь. Я полагал, что вы о выступлении женщин-акробаток, а вы, оказывается, говорили обо мне… Печально.

– Я… – чуть растерялась принцесса, – я тоже не о вас…

– Хвала Аллаху! Я бы предпочел…

Он не договорил, притянув Михримах к себе и нежно, призывно коснувшись ее губ. Она лишь коротко вздохнула в ответ.

Через мгновение его губы уже овладели ее губами, а руки – ее телом. Михримах подчинилась, чувствуя, что тонет в потоке ласки и страсти, исходящем от Рустема.

– Так лучше… – шепнул Рустем на ухо, увлекая жену на ложе.

Михримах уже не думала о необходимости подчиняться ему как мужу, она просто поддалась собственному влечению. Рустем – опытный мужчина, прекрасно знающий, как доставить удовольствие не только себе, но и женщине, которую держит в объятиях, владеющий наукой любви и сладострастия, к тому же он действительно желал Михримах и был особенно бережен и горяч одновременно.

Она забыла обо всем, о том, кто он и кто она, о своем намерении держать мужа на расстоянии, о своей холодности… о том, что за пределами этой спальни и этого ложа существует жизнь. Во всем мире остались только они вдвоем, только горячее, страстное тело Рустема, его зов и ее плоть, откликавшаяся на этот зов волной желания и наслаждения. Внутри билась только одна мысль: неужели такое возможно?!

Михримах шептала что-то горячее, в чем-то признавалась, чего никогда не сказала бы за пределами этого ложа… Он уговаривал чуть потерпеть, обещал райские кущи …

Принцесса не могла понять, о чем это муж, что терпеть, если несет волна неведомого удовольствия? Губы, руки, сильное тело, бесстыдные ласки – она с восторгом принимала все.

Заснула в объятьях мужа – проснулась одна.

Некоторое время лежала, прислушиваясь не столько к звукам извне (их почти не было), сколько к самой себе, и пытаясь вспомнить события и, главное, ощущения и слова ночи. Если это и есть любовь, то она согласна любить мужа каждую ночь.

Но Михримах не была бы Михримах, если бы размышления не закончились совсем иным. Сердясь сама на себя за то, что поддалась порыву страсти, строптивая принцесса сердито засопела: теперь этот Рустем будет думать, что властен над ней!

Но как ни старалась, злиться на мужа не получалось, хоть плачь! И вместо «этого Рустема» в мыслях упорно получалось просто «Рустем», а тело ощущало прикосновение его рук, губы – власть его губ, внутри рождалось желание повторить… И бороться с этими ощущениями вовсе не хотелось.

Михримах принялась вспоминать не свое подчинение, а удовольствие, которое получила; это было куда приятней. Чем дольше вспоминала каждый волшебный миг, тем больше понимала, что жаждет повторения, готова на что угодно, чтобы снова почувствовать горячее тело и столь же горячие ласки.

Услышав, что принцесса зашевелилась, в спальню заглянула Хикмат.

– Госпожа, вы проснулись?

– Да. Помоги мне.

Служанка ловко обернула госпожу простыней, быстро прикрыв две другие, на которых расплылось красное пятно.

– Хикмат, а где Рустем-паша?

– Его вызвали к Повелителю, госпожа.

– Давно?

– Сразу как встал.

Не спрашивать же служанку, когда встал паша! Михримах только плечиком дернула.

– Вели приготовить хаммам!

– Все готово, госпожа.

Принцесса старательно делала вид, что ночью ничего не происходило, служанки тоже. Ее осторожно вымыли, умастили тело благовониями, одели во все чистое и новое.

Хикмат не выдержала, языком зацокала:

– Как вы хороши, Михримах Султан! Рустем-паша, небось, и глаз не мог сомкнуть?

Михримах только фыркнула:

– Что ты язык распустила?

Но раздражения в ее голосе не заметно, значит, служанка права.

– Рустем, тебе удалось покорить Михримах? – чуть улыбнулся Сулейман. Рустем, мысленно отметив его родственное обращение, покачал головой.

– Она покорилась, но не желает этого признавать. Буду делать вид, что пока нет…

– Сочувствую, – рассмеялся султан. – Я знаю свою дочь и могу представить, сколько сил и терпения понадобится тебе, чтобы справиться с этой красавицей.

– Результат того стоит.

Рустем постарался скрыть блеск в глазах; не признаваться же султану в ночном сумасшествии, когда они были близки трижды? Это ненормально для девушки, только что ставшей женщиной, но Михримах была так горяча и прекрасна, что муж просто не выдержал.

– Хороша? – снова с трудом спрятал в бороде улыбку Сулейман.

Султан очень скромен в интимной жизни, об этом знал весь гарем, и то, что он расспрашивал, означало особое отношение отца к дочери. Рустем понимал, что болтать не следует, потому лишь кивнул:

– Лучше не бывает…

Больше разговоров на эту тему не было. Но султан распорядился:

– Сегодня же отправляйся в Бурсу, там нужно решить несколько вопросов.

– Сегодня?

– Да. Не бойся, такая разлука ненадолго только поможет.

Знать бы ему, чем все обернется, сказался бы больным, забрал Михримах с собой, просто отказался ехать, рискуя навлечь гнев Повелителя, но Рустем согласно кивнул:

– Как прикажете, Повелитель.

К тому времени, как он пришел домой, Михримах уже побывала в хаммаме, пришла в себя и с замиранием сердца ждала следующей ночи. От одной мысли о ее приближении султаншу бросало в жар.

Она провела полдня в таком возбужденном состоянии, готовая в любую минуту перейти от смеха к слезам. Рустем куда-то ушел, не сочтя нужным сказать ей куда. Это было обидно, хотя принцесса понимала, что так будет; но не в первый же день!

Михримах уже немного опомнилась, когда к ней вдруг приехала мать. Роксолана немного беспокоилась за неуравновешенную дочь и правильно делала.

– А где твой супруг?

– У него с утра дела! – пожала плечами Михримах.

– Был ли он бережен с тобой? Горяч?

Михримах стала пунцовой, страшно на саму себя досадуя:

– Да!

Роксолана улыбнулась:

– Не стыдись, это у всех так впервые. Ты довольна?

Не успевшая отхлынуть от лица кровь снова бросилась в щеки Михримах:

– Да.

– Ну и хорошо, значит, будут красивые дети. Только мужа не разглядывай, чтобы ребенку не навредить.

– Какому ребенку?! – ахнула дочь. – У меня уже будет ребенок?!

– Все в воле Аллаха, доченька. Главное, что тебе близость с мужем не противна.

– А бывает противна?

Роксолана вздохнула:

– Бывает и так…

– У вас было? – Глаза Михримах подозрительно сузились.

Вот теперь полыхнула, хотя и не так заметно, мать:

– Нет, я была влюблена в Сулеймана.

Михримах обратила внимание на то, что мать назвала отца по имени, это было крайне редко, вернее, никогда. Принцесса смутно помнила с детства, что дважды слышала такое, когда была совсем маленькой.

Договорить не удалось, вернулся Рустем. Хотя о чем говорить? Роксолана убедилась, что у любимицы все хорошо, все сложилось с мужем. Не знала она, что до «сложилось» еще далеко.

– Хуррем Султан… Михримах Султан… – приветствовал женщин Рустем.

Роксолана не закрылась при нем яшмаком, как делала раньше, все же теперь нечужой. Но у Рустема хватило ума не обращать на это внимания, лишь глаза скосил.

– Рустем-паша, зачем вас звал к себе Повелитель? Или это государственная тайна, недостойная женщин?

Рустем склонил голову:

– Что вы, Хуррем Султан, разве от вас могут быть тайны в нашей империи? Единственная тайна – вы сама.

Никогда Рустем не произносил столько льстивых слов сразу, но он и впрямь уважал эту непостижимую женщину.

– Повелитель приказал мне сегодня выехать в Бурсу и решить несколько насущных вопросов.

– Когда? – ахнула Михримах.

Рустем перевел взгляд на жену, вздохнул:

– Сегодня.

Роксолане достаточно было мимолетного взгляда, чтобы понять, как этим двоим не хочется расставаться хоть на день, что нельзя их разлучать.

– Я поговорю с Повелителем, попрошу, чтобы поехал кто-то другой или чтобы Рустем-паша смог отправиться через несколько дней. Не думаю, чтобы там были столь срочные дела.

Но тут уже взвилась Михримах:

– Зачем? Рустем-паша вполне может ехать, не настолько устал! Зато отдохнет от торжеств.

Вот зачем сказала? Пусть бы мать попросила за них. Но досадовать поздно, слово не птица, обратно в клетку, за зубы, не вернешь.

Визирь, который без конца в поездках, собрался быстро. Роксолана ушла, предоставив супругам прощаться самим.

– Михримах, я вернусь скоро. Завтра разберусь с делами и сразу обратно.

– А что я буду делать?

Он поднял ее голову за подбородок, посмотрел в глаза:

– Ждать. Будешь ждать?

– Буду…

– И скучать. – Его губы коснулись, только коснулись ее губ, потом щеки и прошептали это на ухо. Рустем словно обещал те самые райские кущи, когда вернется.

Он не вернулся ни послезавтра, ни даже через неделю. Дело оказалось неприятным и неспешным. Написал сразу, но что это за утешение – любовное послание вместо его рук и губ? Рустему пришлось отправиться аж в Манису, потому вернулся только через полтора месяца…

Рустем-паша писал каждый день, с юмором рассказывал о своих приключениях и о том, как не спит по ночам, думая о супруге, как сердцем рвется домой… Михримах отвечала реже; не любила писать.

Не написала ему о главном. Паша увидел все сам, когда вернулся. Через две недели после свадьбы стало ясно, что у Михримах будет ребенок. Шли день за днем, эта уверенность крепла, к сожалению, не только из-за отсутствия некоторых признаков, но из-за стремительно ухудшавшегося состояния принцессы. Прошло чуть больше месяца после отъезда Рустема-паши, а на его супругу уже было жалко смотреть, даже простое упоминание о еде вызывало неукротимую рвоту.

Обрадованная быстрой беременностью дочери («После первой ночи! Ты удалась в меня, значит, детей будет много!»), через неделю мучений Михримах Роксолана уже не была уверена в счастливом материнстве принцессы.

Михримах не могла ни есть, ни пить, ни даже просто гулять. Пополз слух, что принцессу на свадьбе сглазили. Провели все необходимые обряды, все очистили, сменили комнату, но ничего не помогло. Десять дней постоянной рвоты и полного отказа от еды превратили живую насмешливую Михримах в слабое подобие семнадцатилетней женщины.

Едва сойдя с коня, Рустем услышал, что Михримах Султан плохо себя чувствует.

– Что?! Почему?

Его верный Омер чуть смущенно опустил глаза:

– Это женские недомогания, паша…

Рустем, еще не до конца сознавая, что услышал, метнулся в их с Михримах покои.

– Паша, султанша не там.

– А где?

– Вон там, там удобней, – кивнул Рустему Кадим-ага, старший евнух Михримах.

– Что с султаншей?!

Евнух как-то странно пожал плечами:

– Говорят… у нее будет ребенок, паша.

– Вы… вы уверены?

– Да, султаншу тошнит уже вторую неделю.

Рустем, у которого перехватило горло от такой новости, буквально влетел в спальню, не дожидаясь, когда евнухи и служанки откроют перед ним двери.

Михримах, измученная рвотными позывами, лежала на постели бледная, как снег. Завидев пашу, служанки немедленно выскользнули из комнаты, оставив супругов вдвоем. Предстоял важный момент, в который нельзя вмешиваться. Рустем-паша должен узнать о будущем пер венце.

– Михримах… – Рустем опустился на колени перед ложем с супругой. Его глаза блестели, как два алмаза.

Она держалась за горло, словно пытаясь задушить сама себя, но сумела выдавить:

– Это вы виноваты… Я не хочу этого ребенка! Не хочу! Больше… никогда… не допущу вас… к себе…

Слова давались ей с трудом.

Лицо Рустема стало каменным, а взгляд тяжелым. Но он привычно справился, усмехнулся, поднимаясь с колен и слегка кланяясь:

– Хорошо, султанша… Но этого родить придется…

Круто развернулся и вышел. Слуги с изумлением смотрели на пашу. Вместо ожидаемой радости он выглядел так, словно получил сильнейшую пощечину. Может, так и было?

Вернувшиеся в спальню Хикмат и Бирсен застали султаншу рыдающей в подушку.

– Госпожа, что случилось?! Паша вас обидел? Госпожа!

– Нет, это я его! – почти выкрикнула Михримах, готовая убить саму себя за несдержанный язык.

Она чувствовала себя плохо, но разве в том вина Рустема? Разве он виноват, что жена плохо переносит беременность с первых месяцев? Но и паша мог бы иначе, ведь видел, как ей плохо! Почему бы не приласкать, не посочувствовать? Обиделся на ее резкие слова.

Пытаясь оправдать свое поведение, Михримах старательно выискивала вину Рустема в своем состоянии. Да, он где-то ездил, вместо того чтобы… Что «чтобы», не знала и сама. Если бы сидел рядом, ей было бы легче? Разве в присутствии мужа ее тошнило бы меньше?

Но еще столько месяцев впереди!.. От одной мысли, что много-много дней невозможно будет поднять голову от подушки, ни есть, ни пить Михримах становилось так тошно, что хотелось закрыть глаза и умереть.

Ночи любви приводят вот к чему. Бывает даже, что не ночи, а всего лишь одна ночь. Неужели теперь после каждой любовной ночи с ней будет твориться вот такое?! Но тогда супружество превратится в кошмар. И зачем она только вышла замуж?

Принцесса горько рыдала, а ее несчастный супруг, вместо того чтобы радоваться сообщению о беременности жены, гнал коня подальше от дворца. На его счастье, султана не было в Стамбуле, значит, не было необходимости срочно идти к Повелителю и докладывать – вообще что-то говорить, а чем-то отчитываться.

Съездил на пару дней в Бурсу, называется… А если бы не ездил, что изменилось? Хотя бы успел приручить строптивую супругу, может, не услышал бы таких резких, жестоких слов?

Рустем неглуп, понимал, что Михримах сказала это из-за своего состояния, но понимал и другое: за время беременности она просто возненавидит мужа, к тому же каждая последующая может оказаться столь же тяжелой…

У третьего визиря работы немало, но Рустем постарался найти себе еще занятия, чтобы как можно меньше бывать дома. Он стал помогать в работе Фонда Хуррем Султан.

Султанша познакомила его с новым архитектором, которого решено пригласить для строительства зданий по ее заказу. Рустем помнил Синана еще по венгерскому походу, где тот был инженером, а сам паша – всего лишь оруженосцем. Кажется, Синан мог построить что угодно, во всяком случае, мосты, которые возводились под его началом, могли простоять не одну сотню лет.

В каждом городе он кропотливо изучал самые крепкие постройки, без конца что-то чертил и зарисовывал. Однажды султан приказал Рустему помочь странному инженеру; так и познакомились. После похода Синан уехал в Египет восстанавливать разрушенное, а Рустема снова взяли на султанскую конюшню, только теперь уже мирахуром – заведовать конюшней и ричаб-агой – человеком у султанского стремени. Ричаб-ага – просто почетная должность, а вот мирахур – еще и очень ответственная. Заботиться о десятках лошадей, знать все их проблемы, норовы, потребности, не упустить ни одну, вовремя убирать тех, кто уже больше не годится для султанских выездов, и покупать новых – это может не каждый.

Рустем прекрасно разбирался и в лошадях, и в людях. Его побаивались за острый язык и привычку высмеивать одним предложением, а потому избегали. Но он и не рвался дружить со всеми подряд.

Он никогда не высмеивал султанскую семью, был предан Повелителю, Хуррем Султан, шехзаде и принцессе больше самого верного коня. Особенно принцессе, потому что давным-давно любил эту строптивицу, ни на что не надеясь и никогда в том не признаваясь сам себе.

И вот случилось – стал мужем Михримах. Но для него была всего ночь, одна-единственная ночь счастья! Мирхимах таяла в его руках, отвечала на ласки, она желала его, горела страстью… Всевышний даровал им дитя после первой же ночи… И что теперь?

«Я не хочу этого ребенка!» Это худшее, что она могла сказать. Если бы просто сказала, что не любит, не хочет больше видеть, он бы смирился, вернее, не смирился, но отступил, оставалась бы надежда, что все еще получится. Но не желать подарка Аллаха?!

Хуррем поняла, что что-то не так, попыталась допытаться у зятя:

– Рустем-паша, что случилось?

Он умело прятался за невозмутимостью.

– Михримах Султан плохо переносит свое состояние. Мне лучше не надоедать ей, чтобы не раздражать.

Постарался побольше быть занятым, но разъезжать так, чтобы вечером обязательно возвращаться домой. Едва успевал вымыть руки и сменить одежду, как шел к Михримах узнать о ее здоровье. Та, чувствуя свою вину и не находя способа загладить, чаще всего делала вид, что лежит в полудреме. Он не настаивал, спрашивал у Хикмат о султане, кивал и удалялся.

Михримах после ухода мужа злилась: даже к постели не подходит, поговорит со слугами и торопится прочь!

В пику ему запросилась в загородный дворец:

– Мне душно в Стамбуле!

Да, зима в Стамбуле – нелучшее время года, но духотой в феврале не пахнет, зато уже вовсю пахло весной. Султанше пошли навстречу, отвезли в загородный дворец, но не стали отправлять на тот берег Босфора. Рустем приезжал каждый вечер, узнавал о здоровье, но не более.

Бедолаге стало немного легче, она уже могла хотя бы есть…

Приезжала Эсмехан, которая носила их с Мехмедом ребенка, но носила легко, словно и не было ничего. Михримах смотрела с завистью: ну почему у одной ни тошноты, ни резей, а у другой и дня нормально не проходит?

– Давай договоримся, что наши дети поженятся между собой.

– Нельзя! – ахнула Михримах, – близкие родственники же.

– Мы с Мехмедом тоже близкие родственники. Мы двоюродные, и они будут тоже двоюродные. У тебя мальчик, у меня девочка – чем не пара?

– А если у обеих девочки?

– Нет, тебя тошнит – значит, у тебя мальчик. Мне моя кормилица так говорила. А давай детей одинаково назовем.

– Как это, если у тебя девочка, а у меня мальчик?

Эсмехан рассмеялась:

– Нет, если будут мальчики, дадим одинаковые имена. И если девочки, то тоже.

– Думаю, про мальчиков нас с тобой и спрашивать не будут.

– Тогда хотя бы девочек? – настаивала Эсмехан.

Ее очаровательные ямочки на щеках и нежный румянец вовсе не исчезли из-за заметного уже живота, наоборот, Эсмехан из тех, кого беременность только красит.

– Как?

– Мне нравится Мелек, Акша…

– Акша – светловолосая. А если черненькая будет?

– Тогда назовем… Хюма. Хюмашах! Хорошо звучит?

– Договорились, – смеялась Михримах.

В присутствии Эсмехан ей становилось легче, забывалось даже собственное отвратительное состояние. Подруга успокаивала:

– У тебя скоро уже все закончится. Тошнит только первую половину, потом будет легче.

Уезжая, напоминала:

– Не забудь: наши дети поженятся, а следующую дочь ты назовешь Хюмашах, как и я свою.

Глядя вслед счастливой подруге, Михримах начинала верить, что так и будет, но уже немного погодя снова стояла на коленях, стараясь дышать глубже, потому что мутило.

(Они с Эсмехан не ведали, что из всего задуманного сбудется только одно – две дочери, две Хюмашах Султан…)

Возможно, потом все и наладилось бы, ей стало бы легче, но до того не дошло.

Сидеть одной в пустом дворце тошно и без приступов. Михримах решила вернуться в Топкапы. Ребенок уже впервые толкнулся в ее животе, но сил даже радоваться не оставалось.

Весна – лучшее время года везде, а в дворцовых садах особенно. Все зазеленело, птицы завели свои трели, солнце светило так, словно извинялось за зимнее ненастье…

Но весна Михримах не радовала, и теперь уже не из-за приступов дурноты. Ее везли осторожно, но все равно что-то повлияло, начались рези. Роксолана ужасалась:

– Михримах, нужно вызвать акушерку, это добром не кончится. Я ездила верхом почти до самых родов и не замечала ничего, кроме растущего живота.

– Зато и рожали раньше времени.

Пришлось согласиться, так и было, у Роксоланы все дети рождены до срока, но ведь все выжили! Однажды Михримах спросила мать, тошнило ли ту. Роксолана, смеясь, ответила, что только один раз из шести, и так выразительно посмотрела на дочь, что та поняла: тошнило именно когда ходила ею.

– Значит, у меня девочка? Мы с Эсмехан договорились дочерей назвать Хюмашах.

Роксолана не знала о страшных словах, в запале произнесенных дочерью, Рустем никому о них не сказал.

Пришедшая акушерка сокрушенно покачала головой:

– Госпожа может родить раньше времени.

– Но еще совсем рано?!

– Вот потому и страшно.

Страшный прогноз сбылся: малыш родился не просто недоношенным, он был так мал, что шансов на жизнь не имел никаких.

Рустем был на другой стороне Босфора; услышав о проблеме, стрелой метнулся домой. Увидел заплаканную Хикмат, все понял.

– Что?!

– Ваш сын был слишком маленьким, чтобы выжить, паша… Слишком маленьким…

– А султанша?

– Она слаба, но неопасно.

В первой комнате сидела Роксолана, поникшая, бледная…

– Паша… Малыш не выжил, рано ему еще.

– Михримах? – он кивнул на спальню.

Теща кивнула в ответ.

Михримах лежала бледная, словно снег, на лице и без того были одни глаза, но теперь словно стали в несколько раз больше. Главное – в них поселилось все вселенское горе сразу. Сухие, без слез зеленые омуты с ужасом внутри.

– Это я виновата… Я…

Рустем ужаснулся. Он мог сказать ей многое, обвинить в том, что своими словами вызвала гнев Аллаха и гибель их сына, что виновата во всем. Но увидел муку в ее глазах и понял, что сильней, чем она сама себя, Михримах не казнит никто.

И отступило все; он мог укорить, обвинить, презрительно высказаться; имел право, но вместо этого опустился рядом с ней на постель, приподнял с подушки, прижал к себе.

– Все, все, успокойся… Все будет хорошо… Аллах еще даст нам детей, даст. Он милостив, он простит… Успокойся…

Михримах разрыдалась, теперь слезы хлынули потоком, орошая его рубаху. Она вцепилась в одежду мужа, словно боясь, что если отпустит, то он куда-то исчезнет, рыдала:

– Простите меня… Простите меня…

Сколько времени она так плакала, неизвестно, но Рустем терпел, пока поток слез не иссяк, наконец. Потом уложил жену, бережно укрыл, долго сидел, гладя по голове, как маленького ребенка, а Михримах ловила его руку и прижимала к губам. Она так и заснула, уткнувшись в ладонь Рустема. Было очень неудобно, но он терпел.

Произошло страшное: погиб, едва родившись, их первенец, но может, теперь Михримах что-то поймет? Может, хоть несчастье сделает их ближе?

На следующий день, когда Рустем зашел проведать супругу, все еще пребывавшую в постели, та расплакалась.

– Михримах, ты должна взять себя в руки. Не плачь, жизнь наладится.

Жена уткнулась в подушку, старательно отворачиваясь от него.

– Не смотрите на меня…

– Почему?

– Я страшная из-за всего этого.

Рустем тихонько рассмеялся в ответ:

– Ты самая красивая женщина для меня.

Снова поток слез.

– Неправда, я худая и страшная.

Он улыбнулся, прижал к себе, как ребенка.

– Послушай. Самая любимая женщина всегда самая красивая, независимо от того, худая или нет, рослая или нет… Хасеки Хуррем самая красивая для Повелителя даже сейчас, когда ей немало лет, а вокруг столько юных красавиц. Но Повелитель любит и видит только ее.

Заметив, что Михримах слушает уже без рыданий, Рустем вдруг усмехнулся:

– Но если ты будешь реветь, я тебя брошу.

– Не-ет!

– Брошу, брошу. Мне плакса не нужна.

Она поняла, что он шутит, уткнулась лицом в грудь мужа, звонко хлюпнула носом:

– Не буду…

(Казалось, что они вместе навсегда, что больше не будет никаких недоразумений, что все позади. Но это только казалось…)

Шли день за днем, и… ничего не менялось. Рустем-паша был занят с утра до вечера, куда-то уезжал, теперь уже на несколько дней, возвращался, проводил все время у Повелителя, в Диване или на конюшне, а бывало, и на улицах Стамбула. Домой возвращался поздно, уходил рано. Всегда интересовался здоровьем жены, дарил подарки, от которых у всех глаза разбегались, но и все…

Ночевали они в разных спальнях, о произошедшем не вспоминали, словно ничего не было. Безымянная могилка не изменила их отношений.

Рустем не раз убеждался, что Михримах понятия не имеет о жизни, которая течет за пределами Сераля. Хуррем Султан хотя бы старалась ездить по Стамбулу в закрытых носилках, слушать, подсматривать в щелку; кроме того, султанша-мать видела другой мир до своего появления в гареме, а дочь – нет. Михримах привыкла к благоуханию султанских садов, к тишине, потому что во внутреннем дворе Топкапы всегда тихо, придворные даже переговариваются знаками, для этого придуман специальный язык – ишарет.

Михримах часто рядом с султаном, а Повелителя всегда окружает тишина. Стоит султану где-то появиться, как вокруг воцаряется молчание; кажется, даже лошади и верблюды понимают, что нельзя ржать, реветь или цокать копытами. Затихает все, кроме ветра и птиц.

Еще Ибрагим-паша в его бытность Великим визирем советовал Повелителю ходить переодетым по Стамбулу, чтобы увидеть настоящую шумную жизнь города. Но Сулейман посчитал это ниже своего достоинства. Сам Ибрагим Фрэнк так поступал, это помогало немного лучше знать и город, и империю. Для Сулеймана было достаточно докладов советников.

Михримах воспитана отцом и тоже не считает нужным заглядывать за ворота Сераля кроме как для охоты или развлечения. Там, за воротами, для Михримах незнакомый и нежеланный мир.

– Султанша, не желаете сами съездить на рынок?

– Зачем?

– Посмотреть украшения.

– Фи! – пожала плечами Михримах. – Мне принесут их сюда. Сегодня придет Абдулла с браслетами, он обещал.

– Абдулла принесет только то, что посчитает нужным. А на рынке вы посмотрите браслеты, изготовленные другими мастерами.

– Мне нравится то, что делает этот мастер.

– Мне тоже, но лучше, если вы увидите и другие. Хотя бы для сравнения.

Всегдашнее спокойствие Рустема-паши очень нравилось Повелителю, но буквально выводило из себя Михримах, которая предпочитала, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней, и терпеть не могла чьего-то превосходства в любом вопросе или споре. В мире существовали всего двое, кому она могла уступить, – султан и Роксолана. Иногда уступала Мехмеду, но только иногда. Рустем в число этих избранных не входил, ему полагалось быть на ступеньку ниже, и то, что он муж, положения не меняло. Толковых бывших рабов в империи много, а вот принцесса одна. Разие, рожденная Михримах, не в счет, она не способна конкурировать с дочерью Хуррем!

– Разве вам, султанша, не любопытно?

Любопытство – не последняя черта в характере Михримах, но не возразить мужу она просто не могла.

– Но там толпа чужих людей!

– Я буду рядом. Никто не посмеет вас обидеть или доставить неудобство. Мы не будем ходить по рядам, где торгуют чем попало, а в лавках с украшениями не бывает случайных людей.

– Не знаю… Я подумаю.

– Хорошо, только дайте мне знать заранее.

– Зачем?

– Чтобы я в этот день не уехал из Стамбула. Отпускать вас одну в Бедестан действительно опасно.

Юная супруга не сказала ни да, ни нет, но Рустем уже знал, что поедет, и не стал никуда уезжать из города, прекрасно понимая, что Михримах из строптивости отправится в Бедестан сама.

Так и случилось уже на следующий день. Не выбрав ничего из предложенного Абдуллой («такой у меня есть и такой тоже!), Михримах собралась на рынок, не предупреждая мужа.

– Паша, султанша решила съездить в Бедестан.

– Хорошо, Керим, распорядись, как следует. Я пойду незаметно для нее.

Евнух Михримах Касим-ага растерянно разводил руками:

– Госпожа, вас следует сопровождать хорошей охране.

– Ни к чему. Пусть будет обычная, с которой я езжу в гости.

Это был совсем иной мир.

Михримах часто ездила куда-то с отцом, иногда с матерью, иногда с Эсмехан. Но с женщинами они переезжали из одного дворца в другой, почти не встречая жителей, для них освобождали дорогу, убирая с пути любые препятствия и любопытных тоже. Отца же сопровождали толпы придворных и народа, но вокруг стояла тишина. Когда появлялся султан, замирало все. Только восторженный шепот, только дальние (рядом с Повелителем это запрещалось делать, чтобы не испугать его лошадь) выкрики, славящие правителя.

Вокруг Повелителя могло пахнуть цветами из сада, во время походов – конским потом и порохом, но только не запахами обыденной жизни большого города. Потому Михримах не было знакомо то, с чем она столкнулась. Раньше, чем гомон большого рынка, она учуяла запах. Ветерок принес многочисленные, далеко не всегда приятные ароматы. Помимо запахов пищи чуткие ноздри Михримах щекотала обыкновенная вонь людского и лошадиного пота, прогорклого жира, кож и выделки тканей…

Потом султаншу окружили звуки. И это тоже не мелодия оркестра или нежный напев. Люди кричали, лошади ржали, что-то скрипело, тарахтело и громыхало. Но упрямая принцесса вышла из кареты и отправилась прямо в толчею рыночных рядов.

Несчастный Касим-ага не знал, как быть, кричать ли «Дестур!» (внимание), предупреждая, что идет султанша, как это делалось при появлении Повелителя? Он, пожалуй, закричал бы, опасаясь, что Михримах Султан затолкают, но увидел рядом Рустема-пашу, который приложил палец к губам:

– Пусть султанша немного побродит одна.

У евнуха отлегло от сердца. Если муж сам приглядывает за своей строптивой женой, то так тому и быть, мешать не следует.

Рустем действительно шел практически позади Михримах, хотя султанша этого не замечала, охваченная беспокойством, а потом и ужасом. Она не сообразила спросить, где находятся лавки ювелиров, мало того, не приказала пронести себя на носилках в Бедестан – крытый рынок, где каждая лавка отдельно, а сунулась прямо в гущу рядов, где торговали всем подряд и совсем не предназначенным для султанской дочери.

К бедолаге, завидев богатый наряд и почуяв деньги, немедленно пристали несколько торговцев, буквально навязывая свой товар, далекий от ее утонченного вкуса, совали в руки плоды, какую-то одежду, безделушки. Сопровождавшие Михримах евнухи едва успевали отбиваться.

Михримах почувствовала, что от жары, вони и особенно гвалта и бестолкового многолюдства начинает кружиться голова. Она растерянно огляделась вокруг, желая уже только одного – найти дорогу обратно к своей карете, как вдруг услышала рядом голос мужа:

– Султанша, лавки ювелиров внутри рынка, это там. Пойдемте, я покажу.

Михримах даже забыла возмутиться, схватила Рустема за рукав:

– Что здесь творится?!

– Здесь как обычно, просто вы зашли в ряды, куда состоятельные люди не ходят. Пойдемте внутрь, там прохладно, тихо и нет вони.

Внутри действительно было прохладно и тихо, относительно тихо, но по сравнению с уличной торговлей показалось, что очень. К ним тут же подскочил торговец:

– Рустем-паша, что вас интересует?

Глаз торговца любопытно косил на закутанную в ткани женскую фигуру, но спрашивать, кто это, не следовало. Рустем объяснил сам:

– Хадим-ага, султанша желала бы посмотреть на ваши изделия. Чтобы сравнить с теми, что предлагают ей в Серале.

Ювелир не просто согнулся вдвое; он разостлался под ногами Михримах так, что если бы на полу была лужа, замочить ноги не удалось. Уже через десяток секунд она сидела в уютной внутренней комнате лавки перед разложенными на столике подносами со всевозможными браслетами, а сам Хадим-ага поспешно выкладывал новые украшения.

Еще через пять минут перед Михримах лежало все лучшее, собранное в ювелирных лавках Бедестана, славившегося разнообразием своих украшений. У султанши разбегались глаза, она уже поняла, насколько была обделена, пока носила лишь созданное одним ювелиром. Раньше много украшений создавал отец, но со временем глаза Повелителя несколько устали и он предпочел не портить зрение, почти забросив ювелирное дело.

Выбрать было из чего. Понимая, что скоро голова начнет кружиться не от шума или жары, а от изобилия драгоценностей, Михримах покачала головой:

– Только браслеты.

Как по мановению руки феи, все остальное исчезло. И все равно выбрать было трудно, хотелось взять если не все, то очень многое. Выручил снова Рустем, он тихонько посоветовал:

– Султанша, выберите сегодня несколько под определенное колье и еще в подарок кому-то. Если вам понравится, мы еще приедем к Хадиму-аге.

Она вспомнила свое колье в рубинами, достойных браслетов к которому не было, и кивнула:

– Да, конечно.

Михримах быстро выбрала парные красивые браслеты, изящный браслет в подарок Эсмехан и вдруг задумалась о том, как будет платить. Абдулла приносил все во дворец, там расплачивался Касим-ага, а здесь как принято?

Рустем видно уловил ее сомнение, кивнул:

– Я распоряжусь, чтобы оплатили. Еще что-то? Не хотите ли сладостей? Здесь есть хорошие сладости, можем взять с собой…

Из лавки они отправились не туда, откуда пришли, а в другую сторону.

– Я больше ничего не хочу, Рустем-паша. Предпочла бы домой.

Рустем кивнул:

– Как пожелаете, султанша. Мы едем домой, только выйдем с другой стороны, там тише и карета уже там.

Он успел распорядиться, чтобы карету перевезли к другому выходу, тому, куда и следовало подъехать с самого начала. Здесь не было толпы, не кричали и не хватали за платье, предлагая какую-то снедь…

В тот же день Михримах рассказывала матери о своем посещении Бедестана. Хуррем Султан удивлялась:

– Но почему ты подъехала к рынку с другой стороны? Рустем-паша, как вы позволили Михримах Султан идти туда?

Рустем только усмехнулся:

– Я чуть задержался, а Михримах Султан решила, что я уехал без нее, и отправилась сама. Но я быстро догнал супругу. Зато она посмотрела другой Бедестан. Все обошлось хорошо.

Роксолана мгновенно все поняла и с улыбкой поинтересовалась у дочери:

– Поедешь еще?

Михримах, не задумываясь, фыркнула:

– В этот кошмар? Ни за что!

И встретилась взглядом с мужем. На мгновение, всего на мгновение в его глазах мелькнуло настоящее презрение, но Рустем-паша всегда умел держать себя в руках, он никому не давал спуска, отвечая остротами, хотя Михримах не высмеивал никогда, предпочитая уходить от разговора. Вот и теперь лишь усмехнулся, больше не глядя на нее:

– В Бедестане слишком жарко и шумно для султанши.

Роксолана перевела взгляд с дочери на зятя и обратно. И как он терпит ее капризы?

Когда Михримах ушла к Эсмехан делиться подарком, Роксолана поинтересовалась у зятя:

– Почему вы не приструните свою супругу, Рустем-паша? Я ожидала, что вы легко справитесь с Михримах Султан.

Тот склонил голову:

– Мне не нужна война в собственном доме, султанша.

– Но она же строптива!

– Когда-нибудь Михримах Султан надоест капризничать.

Роксолана только покачала головой:

– Дай Аллах вам терпения…

Как приручить строптивиц

Конечно, Михримах сказала, что больше не появится в Бедестане, только из строптивости. Вернее, она была в ужасе от толчеи и шума вокруг, когда её зазывали к своим столам и лоткам торговцы, от запахов и даже вони, сопровождающей любое скопление людей и смешанную торговлю. Как ни чистили и мыли торговые места специально выделенные слуги, да и сами продавцы, выветрить, например, запах свежевыделанных кож не удавалось даже ветрам с Галаты или Мраморного моря.

Для носика Михримах был вполне привычен запах кожи седел или конского пота, она не чуралась даже вони навозных куч, но вот людские немытые тела…

Но внутри рынка, где лавки ювелиров и других торговцев дорогим товаром, которые, оплатив дорогую аренду, могут позволить себе не выстаивать на солнце, а степенно беседовать с богатыми покупателями в соответствующих условиях, совсем иное дело. Там прохладно, тихо и пахло благовониями и цветами.

Бедестан манил Михримах против её воли, причем те самые дурно пахнущие для носика султанши ряды. Так бывает у детей, когда им страшно и очень хочется сделать что-то недозволенное. Как ни была своенравна принцесса, она понимала, что отправляться туда самостоятельно не стоит. Но как просить мужа после собственного презрительного заявления?

Рустем с интересом наблюдал за колебаниями жены. Он все понял: любопытную Михримах тянуло на рынок, но как осуществить это, она не знала. Паша дал супруге немного помучиться и однажды вечером предложил:

– Султанша, вы не хотите посмотреть новые украшения у Хадима-аги?

Стараясь, чтобы ответ звучал как можно менее заинтересованно, Михримах протянула:

– А у него есть что-то новое?

– Есть. Мы могли бы съездить туда, но если вам страшно от одного воспоминания о Бедестане, то я прикажу ему принести украшения сюда.

– Нет-нет, рядом с вами мне нестрашно.

Рустем сумел спрятать улыбку. Какой она все-таки ребенок! Ему очень хотелось поцеловать Михримах хотя бы просто в голову, прижать к себе, погладить по волосам, по плечам. Но он боялся спугнуть строптивицу, а еще боялся, что не сдержится.

Неудачный первый опыт вынашивания ребенка осложнил отношения; паша понимал: чтобы эта девочка раскрылась, принадлежала ему не только телом, но и душой, нужно действовать очень осторожно и терпеливо. Рустем был готов терпеть, чтобы Михримах ни на мгновение не пожалела о том, что стала его женой.

Повелитель сказал, что нужно ласковое слово. У них получилось немного иначе, но так обычно и бывает. Чтобы приручить дикую лошадь, её сначала захватывают арканом и стреноживают. Но потом нужно терпение и ласка. Если хочешь, чтобы покоренная лошадь стала ручной, нужно доказать ей, что ты не враг, что любишь её и будешь заботиться.

Люди чем-то похожи…

Михримах, став женой, покорилась твердой руке и доверилась мужу, но теперь ему пришлось начинать все сначала. Не его и не её вина, того, что случилось, не изменишь. Рустем не винил Михримах в произнесенных жестоких словах и верил, что у них все будет хорошо, он был готов бережно восстанавливать и её доверие, и вдруг рухнувшее счастье.

– Хорошо, султанша, если вы завтра свободны, мы можем съездить в Бедестан.

Свободна!.. А чем она может быть занята? Это мать вечно возится со своим Фондом. Теперь затеяла большое строительство. Повелитель выделил большой участок земли, чтобы султанша построила себе дворец и уехала из Топкапы, но в действительности чтобы Синан по поручению Роксоланы выстроил целый комплекс с мечетью, медресе, больницей, столовой, школой для девочек и приютом для одиноких.

Михримах могла поучаствовать в подобных делах, но не заниматься же ими с утра до вечера!

На следующий день Рустем-паша привез супругу сразу в Бедестан к ювелирам.

Михримах взяла с собой Хикмат. Девушка, впервые попавшая в столь занятное место, крутила головой и с восхищением ойкала. Султанша не делала замечания служанке, напротив, держалась как завсегдатай и поглядывала на Хикмет снисходительно.

Предупрежденный пашой, Хадим-ага разложил перед Михримах украшения одно другого лучше. Хикмат не могла уже даже ойкать. Принцесса выбрала набор украшений с изумрудами, которые так шли к её зеленым глазам. Хикмат заметила, как переглянулись паша и ювелир; видно, этот комплект для супруги заранее выбрал сам Рустем.

Но Михримах явно интересовало еще что-то. Паша понимал, что именно; немного помучив жену, он словно невзначай спросил:

– Больше ничего не хотели бы посмотреть, султанша?

– Пожалуй, можно, сегодня не так жарко и я не устала.

Рустем кивнул и проводил Михримах по рынку, но только по крытой его части. Да, здесь тоже было многолюдно и вовсе не тихо, как показалось ей в первый раз, но Михримах, как мотылька на свет, тянуло наружу.

– Домой? – Рустем участливо заглянул в лицо, закрытое яшмаком.

– А… туда нельзя? – не выдержала принцесса, кивая на шумевший снаружи рынок.

Он не выдержал-таки, улыбнулся:

– Можно.

Отдал распоряжения евнуху, своей охране и жестом предложил Михримах идти.

Из густой тени крытой части она ступала на яркий свет так, словно наоборот, со света уходила в полную темноту – медленно и опасливо. Сзади ойкала Хикмат.

Рустем с интересом наблюдал за Михримах. На сей раз, видя, что богато одетая женщина не одна и под защитой, торговцы не приставали, напротив, замолкали, стоило приблизиться. Михримах растерянно оглянулась на мужа, тот сразу переспросил:

– Что-то не так?

– В прошлый раз они расхваливали свой товар, а сейчас молчат, только кланяются.

– Они видят, что перед ними принцесса.

Яшмак скрыл раздосадованное выражение лица, но Рустем все равно уловил его. Наклонился, произнес тихонько:

– Я приведу вас сюда иначе – переодетой, чтобы никто не знал, если, конечно, хотите посмотреть настоящий рынок.

– Хочу! – На сей раз глаза блестели.

– Только никому не говорите об этом.

– И Эсмерхан?

Предлагая жене пройти к карете, которая уже объехала и остановилась неподалеку, Рустем-паша покачал головой.

– И Эсмехан Султан. Она носит ребенка, пойти не сможет, ей будет завидно.

– Жалко, – откровенно вдохнула Михримах.

Рустем только улыбнулся в ответ.

Эсмехан немного стеснялась Михримах, стараясь не слишком часто показываться той на глаза. Это понятно: они одновременно вышли замуж, одновременно забеременели, но у Михримах произошла трагедия, а Эсмехан носила своего малыша так, словно и не была в положении. У жены Мехмеда ни пятнышка на лице не появилось, ни приступов дурноты, ни капризов…

Одного Михримах не могла понять – почему подруга живет в Стамбуле, а не в Эдирне.

Несмотря на совет мужа, она не выдержала и отправилась к Эсмехан в тайной надежде, что та как-то сама догадается о том, где куплен новый комплект с изумрудами. Ну а тогда поневоле придется кое-что рассказать… может, чуть больше, чем несколько слов о ювелирах Бедестана…

– Паша, султанша пошла к Эсмехан Султан. Вы просили сказать… – сообщил евнух.

Рустем усмехнулся:

– Пусть идет.

Вот болтушка! Зря он сказал ей заранее, нужно было просто переодеть простолюдинкой и отвести на рынок без предупреждения. Но у Михримах было такое разочарование во взгляде, что он не сдержался.

Только бы не сманила и Эсмехан с собой…

Животик Эсмехан уже не могли скрыть платья…

– Ты хорошеешь с каждым днем! – Михримах расцеловала подругу. – Ты из тех, кого беременность красит. Моему брату повезло.

– Тебе тоже, – улыбнулась Эсмехан. – Рустем-паша хороший, заботливый муж.

Лучшего подарка для Михримах, которую просто распирало от желания рассказать о своем приключении, Эсмехан сделать не могла. Конечно, принцесса показала рубины и поведала о том, откуда они. Ну, и немного о том, что уходили они с мужем через наружные ряды…

– Там верблюды!..

– Михримах, ты говоришь так, словно до сих пор не видела верблюда.

По тому, как блестели глаза подруги, Эсмехан поняла, что есть еще что-то, какая-то тайна, которой Михримах готова поделиться, но опасается.

Так и есть, не выдержала, зашептала, словно их могли подслушать:

– Рустем-паша обещал сводить меня на рынок, переодетой простолюдинкой!

– Зачем? – почему-то также шепотом поинтересовалась Эсмехан.

– Чтобы не узнали. Когда торговцы знают, что идет принцесса, они перестают кричать, это не интересно.

– Ты попросила мужа об этом и он обещал выполнить просьбу?

– Нет, – снова зашептала Михримах, тараща глаза так, словно сообщала страшную тайну. – Сам предложил!

– Вай! Рустем-паша хороший муж, я же говорю, что тебе повезло.

– Эсмехан, а почему ты уехала из Эдирне и живешь здесь? Не боишься, что Мехмед возьмет себе наложницу?

Подруга вздохнула:

– Уже взял, Михримах. У него и до меня была. Я только как законная жена, взятая с никяхом, а для любви другие.

Михримах почувствовала раздвоение: с одной стороны, ей было жаль Эсмехан, которая носит ребенка и вынуждена мириться с наложницами Мехмеда, с другой – и брата жалко. Эсмехан круглая и еще довольно долго будет такой, Мехмеду нужны наложницы. Только бы ни в какую не влюбился!

– Ты совсем не вернешься к нему?

– Если родится сын, то нет. Как все кадины, у которых сыновья. А если будет дочка, то его воля.

– Это Хуррем Султан так решила? – нахмурилась Михримах.

– Нет, Мехмед. Но она согласна.

– Эсмехан, но ведь ты любила шехзаде Мустафу. Что произошло, почему ты так легко тогда согласилась выйти замуж за моего брата?

Эсмехан немного помолчала, словно собираясь с силами, потом вздохнула:

– Когда моя мать попыталась дать понять шехзаде, что была бы не прочь выдать за него дочь, шехзаде посмеялся, что сам выбирает себе женщин и у него достаточно красавиц, чтобы не пополнять их ряды двоюродными сестрами.

Эсмехан схватила подругу за руку:

– Только никому не говори, даже Рустему-паше, ладно? Об этом не должен знать мой отец, он мать просто убьет. Я очень хочу, чтобы Мехмед стал султаном, пусть и очень нескоро, чтобы Мустафа остался ни с чем.

– Я тоже этого очень хочу. А сам Мустафа тебя видел?

– Кроме того раза, когда мы ездили верхом все вместе, нет.

Михримах вспомнила ту злополучную прогулку и фыркнула:

– Он глуп!

Тогда принцесса задумала продемонстрировать достоинства подруги Мустафе, но ничего не вышло. Причин оказалось несколько, сам Мустафа так старательно держался от всех в стороне, что обратить его внимание на себя можно было только одним способом – бросившись под копыта его лошади.

Во-вторых, Михримах вдруг решила, что Эсмехан нужно влюбить в Мехмеда, чтобы она разлюбила Мустафу! Правильно, ведь говорят же, что любовь можно победить только другой любовью.

Михримах попыталась убедить подругу в том, что Мустафа вовсе не стоит тайной страсти, что есть и получше него:

– Вон, посмотри на Мехмеда, он и красивей, и умней, и не так заносчив.

Возможно, у Михримах что-то и получилось бы; она либо заставила Мустафу обратить внимание на Эсмехан, либо саму Эсмехан заинтересовать Мехмедом, но имелась третья причина неудачи. Принцессе вдруг стало не до сердечных проблем подруги. Причина крылась в Ханзаде Султан.

Вдова решительно обратила свой взор на Рустема. Ничего в этом такого не было, он паша и третий визирь, управлявший всей Анатолией. Повелитель ценил разумность и преданность своего советника, умело управлявшего финансовыми потоками большей части империи, умевшего делать деньги там, где другие не видели ничего, кроме проблем, и всегда остававшегося сдержанным. Толковые советы Рустема помогли быстро пополнить казну не только далекого Диярбакыра, но уже всей империи, ему можно поручать любые переговоры, не опасаясь, что сорвет из-за вспыльчивости, на его советы можно полагаться, потому что Рустем не болтает зря. А острый язык? Тем лучше, многие боятся задирать нового визиря, чтобы не получить такой ответ, который ославит на всю империю.

Было понятно, что у Рустема-паши вполне благополучное будущее, его состояние росло благодаря умелому вложению средств, влияние тоже, как и доверие Повелителя. Все уже поняли, что Рустем-паша – большой мастер политических интриг, но при этом не совершает подлых поступков и безгранично предан султану. Пока его не удалось ни подкупить, ни споить…

Ханзаде считала Рустема-пашу вполне подходящим объектом на роль своего второго мужа. Племянница Повелителя была права во всем, кроме одного: самому Рустему она не нужна, но кто же будет спрашивать визиря, если за него пожелала выйти замуж дочь Фатьмы Султан?!

Михримах даже не задумывалась, почему её так возмутило внимание двоюродной сестры к Рустему-паше. Наставник уже бывший, Рустем больше не учил принцессу, женитьба на султанской племяннице для самого паши тоже благо, это сильно упрочило бы его положение. Но даже допустить мысль о том, что Ханзаде станет женой Рустема-паши, Михримах почему-то не могла. Вот не могла, и все тут!

Какая-то Ханзаде!.. Одного мужа извела, теперь за её Рустема взялась? Присутствие двоюродной сестрицы отравило Михримах всю прогулку, заставило забыть цель, с которой она все затеяла, забыть о Мустафе и Мехмеда, даже об Эсмехан, принцесса шипела на Ханзаде:

– Ты ведешь себя неприлично! Что ты в Рустема-пашу вцепилась?!

Та отвечала соответствующе:

– За собой следи!

Досталось и бедному Рустему, к нему Михримах придиралась в десять раз больше, чем обычно.

Вся эта буря страстей не укрылась от Сулеймана, он вспоминал разговор с Роксоланой и размышлял о причинах слишком агрессивного поведения дочери, а еще о том, что Рустем-паша вполне мог бы стать мужем…

Потом был праздник обрезания шехзаде в Эдирне, после которого состоялась скромная свадьба Эсмехан и Мехмеда, а потом вышла замуж и сама Михримах.

Мустафа действительно не интересовался двоюродными сестрами, для ложа и даже рождения сыновей есть наложницы, а для того, чтобы их подбирать, – мать. Махидевран сама искала для сына тех, кто будет ублажать ночами и рожать детей. Еще совсем юным он был влюблен, даже намеревался совершить никях, но Махидевран предотвратила такой позор, как никях наследника трона с простой рабыней. Предотвратила самым жестоким образом, навсегда отучив сына обращать внимание на женщин.

В попытке очаровать самого Мустафу Эсмехан и её мать Шах Султан допустили главную ошибку – не Мустафу нужно было очаровывать, а Махидевран. Знай мать наследника, что дочь Шах Султан желает стать супругой её сына, не Мехмед, а Мустафа совершил бы никях с Эсмехан. Но Роксолана оказалась умней и расчетливей. А может, просто была лучше осведомлена?

Шехзаде Мустафа уехал в Манису, не желая участвовать в празднике сводных братьев, а Мехмеда женили на Эсмехан. Счастья это обоим не добавило, зато укрепило связи между Роксоланой и Шах Султан.

Эсмехан приняла свою судьбу спокойно, как и то, что Мехмед любит другую. Главное – родить ему наследника, а остальное неважно.

Рустем-паша зря беспокоился, разумной и сдержанной Эсмехан не пришло в голову проситься тайком на рынок, а вот Михримах не могла дождаться, когда пойдет.

Одеться попыталась в платье гаремной рабыни. Увидев, Рустем отрицательно покачал головой:

– Нет. Так не ходят на улицах Стамбула.

Второй наряд больше подходил нищенке.

Он не стал критиковать, просто распорядился принести то, что нужно. Хикмат принесла заготовленное самим визирем. По его приказу евнух Касим-ага купил новую одежду, предназначенную для обычной турчанки.

Уже само надевание этих шальвар, рубахи, верхней рубахи, плетение множества косичек, прикрепление шапочки стало для Михримах настоящим приключением.

Когда она была готова, Рустем снова покачал головой, но выражение его лица невозможно было передать. Михримах очень понравился её наряд, а потому бедолага почти взвилась:

– Снова не так?!

– Все так, нужно только покрывало и яшмак обязательно.

– А почему вы тогда качаете головой?

Губы паши тронула легкая улыбка:

– Вы посмотрите на себя.

Он распорядился принести большое венецианское зеркало. Отражение продемонстрировало Михримах очаровательную юную жительницу Стамбула, хорошенькую и чуть растерянную. Быстро опомнившись, она принялась крутиться перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон.

Паша с трудом сдерживал улыбку.

– Вы до завтра успеете налюбоваться собой?

– Почему до завтра, разве мы не сегодня идем? – ахнула Михримах.

– Если вы еще полдня прокрутитесь перед зеркалом, то сегодня не успеем.

– Рустем-паша, почему в гареме женщины не одеваются вот так?

– Вы меня об этом спрашиваете? Разве я придумываю ваши гаремные наряды?

– Завтра же велю сшить себе такой же, только из дорогой ткани.

– Этого не хватало – новой моды в гареме. Хуррем Султан прикажет бросить меня своре голодных псов! – фыркнул Рустем.

Михримах милостиво пообещала:

– Не велит!

На его счастье, увиденное на рынке заслонило для Михримах вопрос смены гардероба, она оставила свои прежние платья, потому что в том, которым так восхищалась перед зеркалом, оказалось не так уж удобно в действительности, все же изнеженная принцесса не привыкла к грубоватым тканям… Революции в гаремной моде не случилось.

Роксолана, узнав, что Рустем-паша водил Михримах переодетой на рынок (у нее всюду были глаза и уши, знала все и обо всех), поинтересовалась у зятя, зачем. Тот ответил спокойно:

– Султанша, Михримах Султан должна знать, что за стенами дворца существует другая жизнь. Я не показал ей ничего грязного или недостойного, зато теперь она не задается вопросом, для чего нужны общественные столовые.

Михримах действительно увидела бедность и иначе стала смотреть на деятельность матери. Рустем-паша вовсе не был защитником бедных и обиженных, между переустройством общества и благотворительностью он выбирал благотворительность, о переустройстве речь не шла. Щедро жертвуя на нужды Фонда Хуррем Султан и даже создавая свои собственные, он просто старался в разумных пределах содействовать установлению справедливости.

Но заметив, что жена надолго задумалась после посещения рынка в наряде простой горожанки, Рустем обеспокоился. Что поняла Михримах? Не показал ли он чего-то лишнего? И что за мысли в её голове? Паше вовсе не хотелось, чтобы она вдруг принялась радикально менять что-то в жизни Стамбула или даже своей собственной. Беспокойная принцесса вполне способна на такое.

Рустем-паша целый день в разъездах либо рядом с Повелителем, дома появлялся только к вечеру, но после постигшего их несчастья старался обязательно ужинать вместе с женой. Это было странным для Михримах.

Повелитель крайне редко ел с кем-то даже из близких, обычно довольствуясь трапезой в одиночестве. Конечно, это относительное одиночество, потому что каждое блюдо, перед тем как поставить перед султаном, пробовали, вокруг стояли слуги, рядом находился врач, дильсизы, но Сулейман не любил разговоров во время трапезы, а потому не звал домочадцев, даже Роксолану.

Потому попытки Рустема-паши поговорить во время вечерней трапезы изумляли Михримах. Он объяснял, что для большинства других семей и людей вообще это привычно – беседовать за ужином.

– О чем?

– Нам не о чем поговорить? Расскажите, что вас больше всего поразило на рынке.

– Мальчишка украл хлеб. Чему хорошему он научится в жизни, вместо учебы пребывая на рынке? Станет вором?

– Чтобы такие дети и люди не воровали хлеб, Фонд Хуррем Султан открывает бесплатные столовые.

– Всех не накормишь…

– Всех нет, но многих. Кроме того, один её Фонд, чем больше таких будет, тем больше бедных можно накормить, тем большим бездомных дать ночлег…

– Но тогда они просто привыкнут, что их кормят и поят, и не станут сами добывать хлеб совсем. Зачем, если Фонды, подобные материнским, предоставят питание и крышу над головой?

Рустем в очередной раз поразился необычности собственной супруги. У многих ли поход на рынок вызвал бы такие мысли?

– Вы правы. Могу ответить только вот что. Как мусульмане, мы должны помогать бедным, не задумываясь о том, как они воспримут нашу помощь, должны просто быть милосердными. Но как визирь, я должен думать именно так, как подумали вы, и принять меры к тому, чтобы у многих бездомных была не просто крыша над головой, а возможность построить свой дом; не просто подаяние или пожертвованный кусок хлеба, а возможность вырастить этот хлеб, пасти скот или работать на строительстве. Подавать нужно только тем, кто сам не способен заработать или не может сделать это временно.

– А как таких отличить от простых лентяев?

– Поверьте, большинство людей не бездельники и не желают получать подачки. Им достаточно просто дать возможность заработать свой кусок хлеба.

– Как?

– На строительстве нового комплекса работает немало тех, кто еще вчера приходил за своим обедом в общественные столовые. Сегодня они получают этот обед не как благотворительную подачку, а как плату за труд. У меня немало участков земли, на которых некому работать, особенно на юго-востоке, откуда в неспокойные времена ушли люди. Я предлагаю такие участки тем, кто почему-либо потерял свою землю ближе к Стамбулу, помогаю добраться до нового места и даю участок в аренду, платить которую можно не сразу, а когда будет урожай. Получаю работников, которые недавно нищенствовали. Приглашаю работать на строительстве, перегоне скота, на верфях, да мало ли где нужны крепкие руки. Есть много таких, кто хорошо владеет ремеслом, но по каким-то причинам потерял возможность им заниматься. У Хадима-аги в подмастерьях ювелир, ослепший на один глаз. Сам работать не может, но помогать ювелиру в состоянии.

– В гареме все девушки занимаются рукоделием, шитьем, никто не бездельничает. Так завела еще бабушка – Валиде Султан.

– Я знаю, это хорошее дело. Хуррем Султан многое продолжила, пожилые женщины, оставшиеся без родственников и средств к существованию, будут в имарете ухаживать за больными, учить девочек рукоделию, помогать на кухнях и в столовых…

– Так в Стамбуле скоро не останется нищих.

Рустем улыбнулся:

– Думаю, они будут всегда, но в наших силах уменьшить количество мальчишек, которые воруют хлеб на рынках или попрошайничают.

– Я хотела бы помогать Хуррем Султан в Фонде.

– Думаю, она будет только рада такой помощи.

Роксолана в ответ на вопрос, в чем больше всего нуждается Фонд, вздохнула:

– В деньгах всегда. Я передаю туда почти все, что имею в качестве содержания, но этого мало.

– Разве никто не жертвует?

– Жертвуют, но не слишком охотно.

Михримах на мгновение задумалась:

– Будут охотно!

Уже на следующий день Рустем с изумлением выяснял у жены, что такого она наговорила женам Исаака-паши, что тот интересовался, как передать деньги Фонду. Михримах самодовольно пожала плечами:

– Навестила его жен, чтобы поздравить с благополучными родами одну из них, и там сказала, что Повелитель приветствует пожертвования в Фонд и считает просто недостойным, если кто-то делает это неохотно, напротив, отмечая тех, кто жертвует активно и добровольно.

– Разве можно говорить от имени Повелителя?

– Мне можно!

Рустем только вздохнул, подумав, что так и есть.

– А если Исаак-паша сам поинтересуется у Повелителя?

– Пусть интересуется. Я уже поговорила с отцом. Он согласен время от времени хвалить тех, кто будет жертвовать активно, нужно будет только называть ему такие имена.

– Думаю, это будет нескоро…

Михримах фыркнула:

– Ошибаетесь. Жены Исаака-паши – одни из самых больших любительниц слухов; уже завтра все гаремы будут знать, что надо жертвовать, а если знают гаремы, то знают и их хозяева.

– Но им скоро надоест.

– Придумаем еще что-нибудь. Например, скажем, что очень почетно предоставлять работу нуждающимся в ней или участки земли тем, кто хотел бы их обрабатывать. Я найду, как выманить деньги у тех, у кого их много, не беспокойтесь.

У Рустема-паши оставался только один вопрос: как скоро надоест ей самой? Вопрос существенный и правильный, потому что уже через два дня деньги действительно постоянным ручейком потекли в Фонд, этот ручеек все увеличивался, но сама принцесса еще через неделю потеряла к этому интерес.

И все-таки удивительно: визирь и его супруга вечерами обсуждали дела если не империи, то Стамбула. Михримах начинала смотреть на благотворительную деятельность матери несколько иначе, понимая, что просто дать средства, например, мечетям мало, нужно организовать правильное использование этих средств.

Роксолана объясняла дочери:

– Большая общественная столовая способна накормить хорошим обедом тысячу человек в день. Но для этого нужно привезти мясо и овощи, муку и воду, много что, а потом все варить и раздать, убрать места, где ели, вымыть все и снова готовить назавтра.

– Тысяча человек – это же так много!

– И так мало одновременно. Но для столовой много, потому и дел много. И делать все нужно каждый день.

Повелитель, узнав, чем занимается дочь под присмотром супруга, смеялся:

– Хуррем, я впервые слышу, чтобы сердце женщины завоевывали вот так. Рустем Михримах то в седле держал неделями, то теперь разумные беседы ведет и заставляет делом заниматься.

– Думаю, с нашей дочерью так и нужно. С ней простыми подарками и разговорами о любви не обойдешься. К тому же Рустем-паша, насколько я знаю, и о подарках не забывает.

Сулейман покачал головой:

– Я знаю, в кого она удалась. Я тоже одной такой удивительной женщине привозил вместо украшений из похода возы книг.

Султан говорил об этом не зря. Уходя в первый свой поход, он спросил юную наложницу, что ей привезти. Роксолана несказанно удивила Сулеймана, попросив… книги. Он привез захваченную в Буде библиотеку Матьяша Корвины, вторую по величине и ценности после Ватиканской и лучшую из светских. Разве мог кто-то в гареме оценить такой подарок? Роксолану немедленно назвали ведьмой.

Михримах такое не грозит, никто не рискнет осуждать странности поведения любимицы Повелителя. Но главное – не осуждает муж, напротив, помогает юной женщине проявить себя не в болтовне и сплетнях, а в делах на пользу общества.

Роксолана подумала, что повезло не только Михримах, но и ей самой. Зять куда быстрей дочери становился помощником. Рустем быстро схватывал все, что узнавал, так же быстро решал проблемы, а потому помощь визиря была неоценимой.

Стамбул привычно приписал Хуррем Султан едва ли не роман с зятем, а уж ставленником обозвал и того быстрей. Для чего юную дочь за старика замуж выдала? Чтобы своего человека Великим визирем сделать! Причем прямо из конюхов.

Кому было дело до того, что Рустему-паше всего тридцать девять, до старости еще далеко, что Михримах восемнадцатый год – возраст для невесты совсем не юный, что паша всего лишь третий визирь и назначен таковым как управляющий всей Анатолией раньше, чем попросил руку принцессы?

Но Роксолана привыкла ко всеобщему осуждению, видно, судьба такая, людскую молву не переломишь, хоть головой о стену у всех на виду бейся, хоть кайся, хоть о своей невинности кричи. Пусть, главное чтобы сама знала, что невиновна ни в чем да чтобы Сулейман знал.

А еще чтобы у Михримах с Рустемом все сложилось. Это трудная наука – налаживать отношения между мужем и женой, тем более если жена султанская дочь, а муж поднялся из конюхов до визиря сам. Это хорошо, что они что-то делают вместе, это всегда сближает.

Но никакой сбор средств, никакие беседы не изменяли главного – Михримах и Рустем пока не были вместе. Одна-единственная ночь не в счет.

Он водил её на рынок и дарил украшения, возил (в женском седле!) на прогулки и преподносил книги, рассказывал занимательные и поучительные истории, приглашал лучших поваров, привозил из поездок разные диковинки, но ночевал в отдельной спальне.

Семейная жизнь султанского зятя отличалась от любой другой. Любой мужчина империи мог иметь гарем, в котором было не больше четырех жен и сколько угодно наложниц. Любой, но только не муж дочери Повелителя или мужья его сестер.

Именно это погубило брак Ибрагима-паши. Чтобы жениться на сестре Сулеймана Хатидже Султан, он развелся с первой супругой, но сердцу не прикажешь, в египетском походе влюбился и не устоял, тайно привез возлюбленную в Стамбул. Тайное рано или поздно становится явным, Хатидже не простила мужу измены, хотя разводиться не стала, но и защищать его перед Повелителем позже не стала тоже.

У Рустема-паши гарема тоже не было, только Михримах Султан.

И вызывать к себе султанскую дочь, сестру или племянницу мужу тоже не полагалось. У Михримах и Рустема просто была общая спальня, в которой ночевала жена, а муж должен приходить.

Но он не спешил, боясь спугнуть зарождавшееся доверие, желая, чтобы близость больше не приносила Михримах боли, разочарования, не вызывала отторжение. Рустем помнил её обвинение: «Это вы во всем виноваты!»

Не спешил не потому, что боялся новых обвинений, а потому, что любил свою беспокойную супругу.

Они открывали друг в друге человеческие качества, любовную страсть еще предстояло разбудить. Рустем помнил горячие объятья Михримах, знал, что этот огонек не погас, но раздуть его нужно бережно.

А потому все чаще дарил жене стихи. Нет, не свои – не был талантлив в стихосложении настолько, чтобы тягаться с великими, но каллиграфы переписывали для визиря лучшие образцы арабской и персидской поэзии, чтобы их старания потом, будучи перевязанными красивой ленточкой, Михримах находила на своей постели почти каждый вечер.

Или красивый цветок… или занятная безделушка, привезенная каким-нибудь предприимчивым венецианцем или французом, которые зачастили в Стамбул, – небольшое зеркальце в изящной оправе, резная шкатулка для украшений, подставка для калама или чернильницы…

Все это говорило о его внимании и любви. Все обещало будущее счастье. Только когда?

Михримах снова скучала, потому что заниматься делами Фонда каждый день надоело, Рустем-паша без конца занят, Эсмехан все же уехала в Эдирне, получать милые подарки, конечно, хорошо, но ей было просто мало. Дни в одиночестве казались такими длинными…

Михримах успокаивала себя только тем, что акушерка пока не разрешала быть с мужем, это опасно для здоровья самой принцессы. И невольно все чаще и чаще вспоминала ту первую и единственную их ночь.

Войти дважды в одну реку

Прошло два месяца после рождения ее ребенка; акушерка сказала, что все наладилось и она может вернуться на ложе к мужу.

Михримах вида не подала, но тихонько вздохнула: куда вернуться, если муж сторонится?

Отправилась к матери, не намереваясь ни жаловаться, ни советоваться; что тут посоветуешь? В кабинете султанши, к своему изумлению, застала Рустема-пашу, он разбирал какие-то чертежи. Рустем почти испугался:

– Что-то случилось, Михримах Султан?

– Нет, просто я все время одна… А это что?

– Это чертежи будущих медресе и мечети. Мимар Синан будет строить. Посмотрите вот это…

– А почему вы с этим разбираетесь? Где Хуррем Султан?

– Хуррем Султан ушла куда-то с Аббасом-агой, у нее дел в гареме полно. Я давно ей помогаю в Фонде.

Вернувшаяся в кабинет Роксолана застала дочь и зятя голова к голове разбирающих чертежи будущих построек.

– Михримах, как я рада тебя видеть.

– Я тоже буду помогать.

– Хорошо, нужно подобрать тебе дело, чтобы было интересно.

– Я с Рустемом-пашой.

Конечно, это вовсе не то, что могла бы делать Михримах, но мудрая мать возражать не стала. Приставленная к принцессе Чичек пересказывала Роксолане все, что происходило с дочерью; Роксолана не меньше самой Михримах страдала из-за потери ребенка и от того, что отношения с Рустемом не налаживались. Пусть чем угодно занимаются, лишь бы вместе.

Когда пришло время расходиться, все же у паши были свои дела, да и женщинам пора заняться своими, Рустем взял руку Михримах в свою.

– Я приду сегодня вечером?

Она лишь коротко кивнула.

Ждала, как в первый раз, впрочем, первый был так давно, что из воспоминаний остался лишь огонь страсти, пожиравший обоих.

Она была уже в постели, когда в спальню тихонько вошел Рустем. Лег рядом, склонился над женой, замершей, словно птица рядом с охотником. Только сердечко билось, как у зайчонка.

– Боишься?

– Нет.

– Моя маленькая девочка храбрая…

– Я не маленькая де…

Договорить не смогла, Рустем быстро закрыл рот поцелуем, который оказался коротким. Остановив супругу, он тихо рассмеялся:

– Узнаю свою Михримах.

Снова была безумная ночь, снова Михримах отдалась страсти, захватившей ее всю без остатка, подчинилась мужской воле, испытала невообразимое блаженство.

Заснула в объятьях супруга, уткнувшись ему в грудь. Рука Рустема ласково прижимала ее к себе, и не было ни стыдно, ни страшно.

– Вы не уйдете?

– Вы хотите, чтобы я ушел?

– Нет!

– Значит, останусь…

Утром Рустема снова не было рядом. Испытав легкое потрясение, Михримах собрала волю в кулак, стараясь не расплакаться. Неужели все повторится? Неужели паша снова куда-то уехал сразу после бурной ночи?

Вошедшая в спальню Бирсен улыбнулась:

– Хорошо выспались, султанша? Рустем-паша приказал не будить вас хоть до обеда.

– А… он где?

– Давно работает. Вы пойдете в хаммам? Все готово.

– Да, конечно.

Рустема увидела во второй половине дня, когда отправилась в главный сад прогуляться. Муж шел по дорожке, видно, из кабинета Повелителя. Подошел, поприветствовал.

– Я ничем не обидел вас, султанша?

– Нет, все хорошо.

– Я приду в следующую среду?

Хотелось крикнуть на весь сад, что можно и сегодня, но Михримах лишь скромно потупила глаза и кивнула, зная, что будет ждать, считая не просто дни, а часы до вечера среды.

– Михримах, – позвал Рустем, заслоняя ее от любых взглядов, которые могли бросить со стороны, – посмотрите мне в глаза. Все хорошо?

Вот теперь понял, что хорошо, потому что жена покраснела до корней волос.

– Я приду сегодня?

– Да…

Они словно наверстывали упущенное за прошедшее время. Рустем в нарушение всех обычаев и норм приходил каждый вечер и оставался до утра, каждая ночь становилась сумасшедшей бурей страстей. Но это ночью, а днем они общались, словно едва знакомы.

Иначе неприлично, иначе нарушение традиций. Муж и жена должны уважать друг друга, называть на «вы» и обращаться не просто по имени… К тому же мешала невесть откуда взявшаяся стеснительность.

Но в этом была своя прелесть – беседовать на виду у султанши или даже Повелителя степенно, прекрасно зная, что придет ночь и вот эти руки сорвут все покровы скромности… Постепенно Михримах вернулась к своей обычной манере общения с Рустемом-пашой – насмешливо и почти с вызовом. Впервые услышав такой тон после их примирения, Рустем изумленно покосился на жену, но ответил.

Это еще забавней, днем они пререкались всем на радость, а по ночам безумствовали в объятиях друг друга. Задирая мужа, Михримах знала, что ночью он припомнит это, а потому временами вела себя просто вызывающе. Сулейман только головой качал:

– Рустем-паша, почему ты терпишь?

Паша лишь загадочно улыбался. Роксолана сообразила первой, однажды посмеявшись вслед уходящей паре:

– Сулейман, это же игра. Днем они играют в пререкания, оттачивают свои языки, а ночью это все оборачивается страстью.

– Ты уверена?

– Конечно, посмотри, как у обоих блестят глаза. Только не отправляй Рустема никуда, прошу тебя.

И снова она беременна!

– Рустем… у меня будет ребенок…

– У нас, Михримах, у нас. Теперь надо осторожней.

– Да.

Она уже и сама знала, что пора прекратить ночное буйство, но снова оставаться одной и лишь вспоминать его руки и губы… На глаза навернулись слезы. Оказываясь в положении, строптивая принцесса становилась плаксой.

– Ты боишься? Я буду рядом все время.

– Не оставляй меня одну по ночам. Хотя бы некоторое время.

– Хорошо, но трогать я тебя не буду. И постепенно буду отучать…

Теперь Рустем приходил через ночь, только целовал, гладил живот, который еще не начал увеличиваться, рассказывал разные истории, пока она не засыпала, а потом тихонько уходил…

Но на сей раз никакой тошноты не было, Михримах и не замечала, что снова носит дитя. Рустем все же уезжал – сначала на день, потом на три, потом на неделю… Он уже не боялся оставлять Михримах одну, да и она не боялась.

Единственный запрет все же существовал – тот самый, о езде верхом. Михримах ходила в конюшню к Юлдуз и объясняла лошади, что муж не разрешает ей ездить верхом. Пришлось лошадь пока подарить. Кому – вопроса не возникало: Баязиду! Тот принял подарок как большую ценность.

– Но это не навсегда, вот рожу ребенка и снова сяду в седло.

– Я понял, сестра. Не загублю, но следить за ней буду.

И вот теперь Михримах выпытывала:

– Но ведь тебе у Баязида хорошо?

Лошадь кивала, словно соглашаясь.

– Хорошо? – ревниво переспрашивала Михримах.

Эсмехан уехала в Эдирне к Мехмеду и там родила крепкую, здоровую девочку. Гонец привез письмо для Михримах.

«У меня есть Хюмашах. Твоя очередь. Рожай для нее жениха. Жду».

Но следующие письма не были такими радостными, Эсмехан писала о дочери, о том, что девочка здорова и красива, но о Мехмеде не вспоминала, словно мужа и не было рядом.

– Рустем-паша, там что-то творится.

– Я не знаю, Михримах, о гаремных делах мне не сообщают.

Она узнала сама.

Все оказалось просто: на время беременности жены Мехмед, как и все мужчины, взял себе наложницу и так прикипел душой, что несчастная Эсмехан оказалась на положении второй, а не первой жены. Нет, ей оказывались всяческие почести, она управляла гаремом Мехмеда, но на ложе у него бывала другая.

Эсмехан попросила разрешения приехать в Стамбул, чтобы показать внучку. Сулейман разрешил, Роксолана встретила первую внучку с радостью, но не могла не заметить грусть в глазах невестки.

– Эсмехан, что случилось?

– Ничего, у моего супруга другая, вот и все.

– Хорошо, поживите здесь, потом решим, как быть.

Эсмехан старалась не расстраивать подругу, но тоже не сумела скрыть. Михримах не выдержала и написала брату резкое письмо, тот ответил коротко: «Это мое дело, сестра. Я выбрал женщину, которую люблю».

– Я тебе говорила, что ты должна влюбить мужа в себя! И никаких гаремов! Давай, пожалуемся Повелителю?

– Не нужно, – вздохнула Эсмехан, – я же тоже предпочла бы другого, если бы позволили. Пусть будет счастлив.

– А ты? Будешь жить рядом и смотреть на это счастье?

– Мое счастье Хюмашах, а жить я буду, как живут тысячи женщин гарема, получившие отставку от ложа супруга. Это только твоей матери повезло быть единственной на столько лет.

Михримах вдруг задумалась: а как Рустем-паша обходится, пока она в положении?

Вечером визиря ждал строгий допрос.

– Рустем-паша, у вас есть наложницы?

– Кто?

– Ну, хотя бы одна. Ведь пока я… Вы же мужчина, должны быть с женщинами…

Рустем с трудом сдержал улыбку: ясно, откуда ветер дует. Он солгал Михримах, сказав, что не знает о гаремных делах Эдирне; все этот паша знал, знал, что у шехзаде Мехмеда есть наложница, и не одна, что Эсмехан крайне редко бывает в его спальне, но как скажешь об этом Михримах?

– У меня нет наложниц. Ни одной. У меня есть жена, которая зря забивает голову нелепыми мыслями.

Михримах недоверчиво покосилась на мужа. Тот не выдержав, рассмеялся:

– Михримах, ну я же сплю каждую ночь в соседней спальне! Туда не ходит никто, кроме евнухов.

Она так и не поняла, как относиться к Мехмеду и его наложницам. Провертевшись полночи без сна, решила брата по-прежнему любить, а его красавиц не подпускать к себе и близко. Оставался, правда, вопрос, как быть с детьми, если кто-то из наложниц родит.

Так ничего и не придумав, Михримах решила, что время еще есть.

Эсмехан с дочкой пока осталась в Стамбуле, но беспокойная принцесса и тут намеревалась вмешаться:

– Это ненадолго. Вот рожу, и мы с тобой поедем в Эдирне. Я им там всем покажу!

Схватки начались раньше времени, еще больше месяца носить бы… Роксолана кусала губы: неужели у них с дочерью судьба такая – рожать недоношенных детей? Что случилось, ведь Михримах берегли, не то что ее саму когда-то.

Рустема-паши снова не было в Стамбуле, за ним послали гонца, но пока доедет из Эскишехира…

Акушерка была опытная и спокойная:

– Султанша, не переживайте, хоть и раньше срока, а все идет хорошо. Принцесса справится, ребенок небольшой.

Она очень толково распоряжалась тем, как дышать, как тужиться, советовала, как напрягать мышцы, чтобы помочь ребенку и себе. Роксолана сидела рядом, держа дочь за руку:

– Все будет хорошо, дорогая. Все в порядке.

И вот последний крик «Ааа!..» – и следом уже детский плач.

– У вас дочка, султанша. Крепенькая, хотя и маленькая.

Рустем приехал, когда дочь счастливо сосала материнскую грудь за неимением кормилицы. У той, что предназначалась для будущего ребенка, вдруг появилась какая-то сыпь, а другую еще не нашли, но новорожденная дочь требовала молока, и Михримах протянула руки:

– Дайте, я сама!

– Как вы назовете малышку?

– Хюмашах. Мы с Эсмехан договаривались дочерей назвать этим именем.

Рустем посмотрел на пухлое личико крохи, которая, насытившись, заснула, заглянул в счастливые глаза жены. Поцеловал ее в голову:

– А ты боялась…

– В следующий раз будет сын! – объявила принцесса.

Рустем рассмеялся:

– Придется выполнять.

Материнство не слишком изменило принцессу, она довольно скоро вернулась к своему прежнему насмешливо-вызывающему тону, причем не только с мужем.

Скучающая султанша пыталась занять себя чем-нибудь. Теперь ей не позволялось кататься верхом, стрелять из лука и заниматься прочими интересными, но мужскими делами.

Вдруг захотелось быть полезной.

Да, даме положено заниматься благотворительностью. Нужно сходить к кому-то из жен пашей и поговорить на эту тему. Хуррем Султан активно занимается этим делом, у нее даже Фонд, Михримах немного помогала, пока не надоело. Нет, в материнском Фонде она участвовать не будет, нужно придумать что-то свое.

Немного поразмышляв, Михримах решила отправиться к жене Хадим Сулеймана-паши Айше, с которой была знакома. Кажется, она занимается благотворительностью. На всякий случай отправила к ней евнуха с запиской, что хочет прийти и поговорить.

Тот вернулся быстро, не успела и собраться. Айше с восторгом сообщала, что у нее как раз собрались приятельницы, которые будут очень рады видеть султаншу и побеседовать.

Ко времени возвращения евнуха Михримах давно передумала, но теперь ничего не оставалось как пойти.

Женщины действительно были в восторге; все три гостьи щебетали без умолка, как канарейки в клетке, столь же разряженные и украшенные. Разговор шел ни о чем. Сообщали, что кому приснилось, какие слухи ходят о ком из отсутствующих, какая будет погода этой зимой и куда лучше уехать отдохнуть. Чей супруг что подарил или обещал подарить… Кто чем объелся…

У Михримах голова заболела уже после первых десяти минут. Попыталась перевести разговор на благотворительность, услышала только заявления, что она необходима, и предложение внести деньги для раздачи милостыни во время Рамадана или на новые скамьи для мужчин в одной из мечетей.

Но разговор тут же вернулся к простому щебетанию. О пустом болталось явно легче.

Отговорившись головной болью, Михримах поспешила покинуть шумный дом и отправилась к матери.

У Роксоланы все иное, как везде в султанских покоях, тихо, словно никого нет. Неподвижные, словно деревянные (она слышала о таких даже каменных!) фигуры дильсизов вдоль стен, бесшумно передвигающиеся в мягких чувяках евнухи, тихие и незаметные, словно бесплотные, несмотря на яркую одежду, служанки, двери, которые никогда не скрипят…

В кабинете тоже разговор вполголоса, если плохо слышишь, останешься в неведении.

Попыталась прислушаться, вникнуть, но быстро заскучала. Султанша обсуждала с новым архитектором Синаном какие-то особенности планировки больницы в Эдирне. В углу переписчица скрипела каламом… И ветерок чуть колыхал легкую занавеску. Все! Остальное бесшумное, неподвижное, застывшее.

Но Михримах пересилила себя, прислушалась, пытаясь разобраться, что к чему в этих линиях и картинках. Поняла, но только не поняла, зачем это матери. Синан строит, он знает как; к чему вмешиваться?

В кабинет пришел главный евнух Аббас-ага, попросил султаншу посмотреть работы девушек-белошвеек, отобрать для дворца и посоветовать, что вышивать, а что нет.

– А Иннам-калфа не может этого сделать?

– Она больна третий день, султанша.

– Хорошо, я посмотрю, только освобожусь, – вздохнула Роксолана и вдруг попросила: – Михримах, посмотри ты.

Принцесса согласилась и больше часа с увлечением отбирала готовые вышивки, разглядывала рисунки для будущих, давала советы.

– Султанша, может, вы бы могли помогать советом, пока калфа болеет? И в другое время тоже, у вас прекрасный вкус, сразу посоветовали, что с чем сочетается.

Несмотря на приятную лесть, хотелось возмутиться: вот еще, она будет выполнять обязанности калфы! Может еще и пол мести или хаммам топить?

Но вспомнила, что сегодня пытается вести праведную жизнь, согласно кивнула:

– Только не каждый день. У меня много других дел.

– Раз в неделю можно?

Михримах опрометчиво обещала.

Девушки обрадовались:

– Мы подготовим все, соберем и будем ждать!

Великодушной быть приятно, к тому же это не требовало больших усилий и оказалось даже интересно.

Неужели с рабынями интересней, чем с женами пашей?

К вечеру Михримах просто устала, потому, лишь уложив спать Хюмашах, отправилась в постель и сама.

За следующие пару дней она умудрилась надавать и других обещаний – что-то посмотреть, что-то посетить, кому-то помочь, куда-то сходить. Неделю крутилась, словно ошпаренная. Помощь требовалась всюду, и это начало надоедать.

Эсмехан со смехом посетовала:

– Ты весь Стамбул обежать собираешься? Не стоит столько брать на себя.

Михримах только фыркнула в ответ:

– Я все успею!

Но в очередное утро проспала, и ждавшие султаншу девушки потеряли время напрасно. И в больницу забыла приказать купить новые одеяла. И в школу для девочек не пошла.

Копились недоделанные дела, копилось раздражение.

У Роксоланы в кабинете в очередной раз застала Рустема, беседующего с Синаном и… Эсмехан. Рустем внимательно слушал, что говорит Эсмехан. Синан кивал, что-то показывал.

Когда Михримах предложила помощь в отборе изразцов, от нее просто отговорились, поблагодарили, но напомнили, что она еще не просмотрела рисунки, которые должна была посмотреть вчера.

– Я была занята другим!

– Давайте мы сейчас посмотрим. Михримах Султан, у вас найдется сейчас минутка, там немного рисунков.

Пришлось согласиться, они действительно быстро отобрали подходящие для изразцов рисунки, отдали Синану. Тот поблагодарил, но так, словно это была заслуга лишь Эсмехан.

Так повторялось не раз. Постепенно Михримах перестала рваться на части и что-то обещать, просто делала то, что хотелось сейчас. Приходила что-то посмотреть, отобрать, но и только.

Результат не замедлил сказаться: ее перестали воспринимать всерьез, как она сама не воспринимала щебет жен пашей у Айше Хатун в гостях.

Однажды Михримах прорвало. За два дня до того Рустем возил ее на строительство, султанша попыталась что-то советовать, вокруг кивали, пряча усмешку. Это было понятно: она ничего не смыслила в том, во что пыталась сунуть нос. Но сегодня они отбирали подарки для праздника в приюте, Михримах обещала завтра все выкупить и привезти. Ей вежливо, но твердо отказали, вернее, сообщили, что все отвезут сегодня.

Султанша обиделась и едва дотерпела до дома. Муж внимательно наблюдал за ней, и это было особенно обидно.

– Почему со мной обращаются, как с капризной девочкой?! – Михримах раздраженно швырнула в сторону браслет, снятый с руки.

Рустем в ответ посмотрел чуть насмешливо, пожал плечами:

– А кто вы?

– Что?!

– Кто вы, как не капризная девочка?

Михримах замерла в недоумении. Нет, не от того, что муж ответил откровенно, а от понимания, что он высказывает общее мнение.

– Что не так?

Он чуть приподнял бровь:

– Султанша?

– Что я делаю не так?

В ответ легкая усмешка:

– Все.

Михримах не успела возмутиться, Рустем спокойно продолжил:

– Вы всю жизнь живете, словно пытаясь кому-то что-то доказать. Что вы самая дерзкая, самая упрямая, своевольная. Вам же все равно, как именно сделать, лишь бы против. Зачем? Все знают, что вы любимица Повелителя, что вы лучше других образованы, у вас больше свободы, что вы умеете то, чего не умеют другие женщины… Что вам еще нужно?

Принцесса раскрывала рот, словно вытащенная на берег рыба, но что ответить, не знала. Нутром понимала, что Рустем прав, но все та же строптивость мешала признать это. А Рустем спокойно продолжил:

– Вы умны и способны многое сделать, но вам ничего нельзя доверить, потому что делать будете только то, что захочется сию минуту. Можете вдруг передумать или изменить решение… Но там, где от вас зависят судьбы людей, этого допускать нельзя. Именно потому, султанша, вам никто ничего не доверяет. Развлекайтесь, жизнь хороша и без забот.

– А… вы помогаете Хасеки Хуррем Султан в работе Фонда?

– Конечно, должен же кто-то ей помогать. Там огромный объем работы. И Эсмехан Султан помогает.

– Эсмехан?!

– Почему вас это удивляет? Она очень толковая и ответственная.

Михримах круто развернулась и отправилась в свои покои.

Захлестывала обида. Она, значит, капризная, безответственная девчонка, а Эсмехан ответственная и толковая?! И кто это говорит? Ее собственный муж, который прекрасно знает, на что способна Михримах, какая она умная и … и… вообще!

А противный голос внутри подсказывал, что быть умной мало, нужно этот ум применять с толком. А еще тот же голос, именуемый просто совестью, говорил, что Рустем прав, она действительно делает то, что захочется, мало заботясь о результатах, если эти результаты не возносят ее лично.

Это мать может строить и строить, организовывать, жертвовать, надзирать… И ничего не требует взамен, никакой благодарности. Нет, Михримах иная, для нее доброе слово обязательно, нужно, чтобы заметили, поняли, что она лучшая, похвалили. А Рустем? Кажется, он, как Хуррем Султан, мало кто знает, что второй визирь тоже надзирает над общественными столовыми, строительством медресе или работой больницы.

– Ну и пусть! Пусть себе надзирают вместе со своей Эсмехан, если она такая ответственная.

Михримах полночи крутилась без сна, мучаясь от справедливости сказанного Рустемом и от почти детской обиды. Она вышла замуж за Рустема-пашу практически из ревности, чтобы тот не достался Ханзаде Султан.

Рустем тоже не слишком горел желанием жениться на строптивой красавице, но возразить Повелителю, вернее Хуррем Султан, не посмел. Он терпел все выходки и капризы жены, смотрел сквозь пальцы на ее строптивость, научившись устраняться, и все это время спокойно жил своей жизнью и работал на благо империи и султана. Но оказывается, прекрасно все видел и по нимал.

Капризная девочка… Да, муж тоже обращался с Михримах как с неповзрослевшим ребенком. Принцесса вдруг вспомнила, как он разговаривает с Эсмехан, и буквально задохнулась от возмущения! Как со взрослой женщиной, хотя Эсмехан столько же лет, сколько самой Михримах.

Утром у Михримах страшно болела после бессонной ночи голова, были красны глаза, но сама принцесса полна решимости доказать всем, что она не ребенок, которому позволительны любые капризы, а толковая взрослая женщина.

– Чичек, принеси мое ожерелье с рубинами и скромный наряд к нему.

– Да, госпожа. А браслеты?

– Да, конечно.

– Куда вы собираетесь, госпожа?

– К султанше.

Чичек поклонилась, но осторожно заметила:

– Султанши нет в Стамбуле. Она уехала в Бурсу.

– Когда?

– Сегодня рано утром, госпожа.

Слуги двигались быстро и бесшумно, Чичек уже протягивала Михримах шкатулку, в которой лежало ожерелье с кроваво-красными рубинами и такие же браслеты.

– А Рустем-паша дома?

– Нет, он уехал вместе с султаншей.

– А Эсмехан Султан?

Чичек удивилась, но постаралась этого не показать:

– Не знаю, госпожа.

– Чем именно занимается Эсмехан Султан в Фонде моей матери?

– Не знаю, госпожа.

Вот теперь умная служанка даже не стала скрывать свое изумление.

– Узнай поскорей.

– Да, госпожа…

Вопрос нелепый, потому что Чичек никакого от ношения к Фонду не имела, но слуги знают все, им проще расспросить друг друга. К тому времени, когда Михримах позавтракала, Чичек раздобыла нужные сведения.

– Эсмехан Султан тоже уехала, но не с султаншей, а в Чорлу. Зачем, никто не знает. В Фонде она следит за работой столовых, больницы и школы для девочек.

Михримах задумалась. Столовые ее не интересовали, принцесса ничего не понимала в работе поваров. В больничных делах ничуть не больше, но там хоть можно сделать вид, что интересуешься. Нет, лучше школа для девочек…

Уста, управлявшая школой в имарете, построенном на деньги Фонда, не поверила своим ушам:

– Кто приехал?

К тому, что навещает султанша или кто-то из ее помощников, уже привыкли, а вот Михримах Султан не приезжала ни разу.

Михримах оглядывалась с любопытством, а девочки также смотрели на нее, тихонько обмениваясь замечаниями. Небольшие комнатки, но в гареме они ничуть не больше. Также в ряд ложа для воспитанниц, что живут в школе. Оказалось, что есть и те, кто сюда только ходит учиться. Свернутые матрасики, небольшие подушки на диванах, скромные столики для еды и занятий…

– Чему учат девочек?

Уста поклонилась сиятельной гостье.

– Рукоделию, умению ухаживать за больными, ведению домашнего хозяйства, читать и записывать расходы, считать.

– А истории нашего государства? Арабскому языку? Поэзии?

– Госпожа, едва ли девочкам этой школы понадобится арабская поэзия… – тихонько возразила уста.

– Но история-то важна. Девочки должны знать о величии Османской империи. Я распоряжусь, чтобы наняли нового учителя.

Управляющая не стала выдавать свои мысли. Какой учитель в школе для девочек?!

Снова незадача. Пришлось смириться (редкий случай!) и вернуться в Фонд матери. Наедине она попросила Роксолану:

– Доверьте мне что-то не очень обременительное, но серьезное. Я привыкну.

Роксолана была рада такому рвению, поручив дочери следить за выплатами больницам на снадобья и другие нужды.

– Рустем-паша поможет, он это все знает хорошо.

– Сама справлюсь!

Роксолана только вздохнула: Михримах неисправима.

Но тут мать ошиблась, потому что сначала из чувства протеста, а потом втянувшись, Михримах вдруг обнаружила у себя деловую хватку и изрядную долю ответственности, а когда поняла, что от ее ответственности зависят жизни людей, иногда буквально, изменила отношение к работе.

Никто султаншу не заставлял, но она проверяла и перепроверяла, все ли доставлено, оплачено, закуплено, всего ли хватает и с толком ли расходуется.

Роксолана с Рустемом с удивлением убеждались, что в Михримах есть черта, о которой никто не подозревал, – простая ответственность. Принцесса менялась на глазах, причем не по принуждению, а добровольно. Оказалось, ей нужно просто найти дело по душе и похвалить, чтобы капризная девочка быстро превратилась в толковую помощницу.

Михримах помогала матери в работе Фонда, легко разбирая записи и счета, когда Рустем вынужден был уехать: все же обязанности Великого визиря – это не только участие в заседаниях Дивана или сопровождении Повелителя в поездках верхом во время прогулок. Требовалось кое-что проверить в Анатолии. Рустем-паша почему-то не говорил, что именно, но заверял, что вернется быстро.

– Знаю я ваше «быстро»!

Вернулся действительно быстро, через несколько дней, но был мрачен и сразу отправился в Повелителю…

В султанской семье такие перемены, что впору за голову хвататься.

А все власть, вернее, борьба за нее. Взрослели сыновья, прежде всего Мустафа, которому не давал покоя трон. Шехзаде столько же лет, сколько было его отцу, когда стал султаном. Но разве это повод договариваться за спиной Повелителя с бейлербеями провинций?

Рустем не сразу решился передать Сулейману письма, полученные от санджакбеев Анатолии, но потом понял, что молчание может привести к беде. Повелитель должен знать, что старший сын советуется с правителями, как ему организовать жизнь, когда станет султаном сам, какие посты в государстве нужны, какие люди должны быть рядом с падишахом, как реорганизовать армию… Разумные вопросы, если бы их задавал не сын правящего султана и не за спиной отца.

Мустафа словно испытывал Повелителя; вопросы составлены так, что, попади одно из них в руки султана, легко отговориться простой заботой о государстве, а если только султан простит, значит, пришел его час. Одного не учел – в Анатолии слишком многие хорошо относились и к султану, и к Рустему-паше; в его руки попало не одно письмо, а многие, и прощать сына Сулейман не стал. Правда, и казнить на сей раз тоже.

Повелитель думал несколько дней. Принятое решение было неожиданным: бейлербеев, что получили письма и не сообщили, наказать, Мустафу вон из Манисы в Амастью и чтобы сидел, носа не высовывая, иначе лишится не только носа, а на его место шехзаде Мехмеда.

Последнее возмутило сторонников шехзаде Мустафы особенно; Маниса считалась местом правления наследника престола; назначая туда шехзаде Мехмеда, Повелитель демонстрировал, кого видит в этом качестве.

Сулейман мог себе это позволить, его сила была такой, что считались все и на Востоке, и на Западе.

Между делом он прогнал Великого визиря, мужа своей сестра Шах Султан Челеби Лютфи-пашу, назначив новым визирем Хадима Сулеймана-пашу, прежде второго визиря империи. Рустем, бывший третьим визирем, теперь стал вторым.

Он предрекал плачевный конец Великого визиря:

– Лютфи-паша сошел с ума! С пороками нужно бороться, но не путем же уничтожения людей!

Рустем рассказывал жене, что муж Шах Султан борется с людскими пороками самым жестоким образом. За шум на улицах в ночное время избивают палками, пьяницам заливают в глотку свинец, тех, кого заподозрили в прелюбодеянии, вырезают то, чем грешили.

– Но это же смерть?!

– Да, по утрам после таких проверок праведности улицы во многих местах залиты кровью. Это до добра не доведет, убьют самого пашу.

Рустем ошибся; Лютфи-пашу не убили, он был снят с должности самим султаном. Получилось все даже несколько нелепо. Перестаравшись, паша отправил Повелителю список проституток, которых следовало немедленно подвергнуть жестокому наказанию, несмотря на то что их за греховным занятиям не застали.

О чем думал поборник праведности, непонятно, он мог натравить на грешниц толпу, мог просто подослать стражу и бросить их в тюрьму без всяких объяснений, но он «поручил» это султану. Сулейман разъярился настолько, что не стал ждать самого Лютфи-пашу; вернувшись после очередного рейда по улицам города, паша узнал, что больше не является Великим визирем! Повелитель не пожелал слушать его объяснения и оправдания. Всему есть предел.

В том же году началась новая война с Австрией, и снова за венгерские территории. На сей раз армия отправилась на Буду и взяла город. Шехзаде Баязид, добившийся права отправиться в поход, был счастлив возможности показать, чему научился. А научился многому. Шестнадцатилетний шехзаде не просто прекрасно держался в седле, хорошо владел оружием, но и успешно командовал вверенным ему отрядом.

Казалось, султан должен вознести младшего наследника, хвалить его при любом возможном случае, но этого не случилось. Рустем сокрушался дома:

– Я не всегда понимаю Повелителя. Просто сказать, что молодец, мало! Шехзаде так ждал отцовской похвалы… Его хвалят янычары, говорят, что храбрый и разумный, хорошо обучен. А Повелитель словно не замечает успехов этого шехзаде. Может, обратить его внимание?

Михримах усмехнулась в ответ:

– А ты можешь вспомнить, когда Повелитель заметил бы Баязида? Никогда. Даже когда маленький шехзаде старался сделать что-то лучше Мехмеда и это получалось. Пригласи его к нам, устроим праздник.

Рустем позвал шехзаде Баязида, а кроме него агу янычар и еще двух пашей. Шехзаде был счастлив таким вниманием, среди пашей он чувствовал себя взрослым. Он рассуждал умно, хотя и задиристо. Михримах не могла присутствовать при беседе, но нашла способ послушать из-за решетки, как поступала ее хитрая мать при заседаниях Дивана.

Перед сном Михримах задумчиво сказала мужу:

– Почему я не замечала Баязида? Как жаль, что его жизнь будет столь короткой…

– Михримах, закон Фатиха определяет, но не обязывает, к тому же любой султан, опоясавшись мечом Османов, вправе отменить тот закон.

– Кто отменит – Мустафа? Мехмед? Селим?

– Мехмед может отменить.

– Нет. И каждый из них знает, что в случае, если султаном станет другой, остальных ждет смерть.

– Знаешь, мне привезли из Курдистана красивую и умную девочку-наложницу…

– Что?! – взвилась Михримах.

– Успокойся. Привезли в подарок, она какого-то знатного рода, совсем ребенок, лет двенадцать, не больше. Возьми ее к себе, подготовь в наложницы Баязиду.

Михримах немного посопела ревниво, но все же согласилась:

– Пусть приведут. Где она?

– Пока у бея, что привез. Говорит, что нетронута.

– А откуда тебе известно, что красива и умна?

– Видел. А что умна, бей сказал. Она из окрестностей Халеба, умеет читать, писать, знает языки…

– А тебе она зачем?

Рустем навис над женой:

– Мне не нужна. Мне тебя хватает. Я просил взять для Баязида, если ты еще не поняла.

Михримах стало смешно, она невольно хихикнула.

Рустем слегка напрягся:

– Что?

– Хуррем Султан готовит наложницу для Селима, я буду для Баязида.

– Ну что делать, если о нем больше некому заботиться? Хватит о Баязиде и его наложнице, давай о нас с тобой…

Девочка и впрямь оказалась необычной. Тоненькая, как калам для письма, кажется, тронь, и переломишь. Но фигурка уже оформилась, небольшая грудь торчала из-под рубашки, в которой она стояла перед Михримах. Большущие темные глаза под пушистым шелком ресниц, нежная кожа, красиво изогнутые алые губки. От ресниц на щеки даже тени падали.

Михримах восхитилась: в этой малышке чувствовалась порода и та же строптивость, что была в ней самой. Ручки сжаты в кулачки, ноздри точеного носика раздуты от сдерживаемой ярости.

– Как тебя зовут?

Девочка даже глазом не повела, но что вопрос поняла, Михримах уловила сразу: ресницы юной красавицы чуть дрогнули.

– Кто ты?

Снова молчок, но напряжение на лице чуть спало, и оно стало еще красивее.

– Не хочешь говорить? Как же мне тебя тогда называть? Будешь Фатьмой.

Девочка на мгновение вскинула глаза на султаншу и снова опустила. Михримах заметила, как она сглотнула.

– Пить хочешь? Сейчас тебя накормят и приведут в хаммам мыться. Там еще поговорим.

В хаммам Михримах пришла, когда девочку уже вымыли и та старательно боролась со сном. Видно, малышке досталось за время вынужденного путешествия и плена.

– Подойди, я хочу с тобой поговорить. Садись рядом, – приказала султанша.

Конечно, Фатьма в дочери не годилась, скорее младшая сестренка, но Михримах почему-то почувствовала ответственность за эту малышку. Рустем прав, что не отказался от нее, хорошая наложница будет для Баязида. В том, что это случится, султанша не сомневалась. Она не задумывалась и о том, что скажет матери и отцу. Отмахнулась от этой мысли: им все равно!

Девочка послушно присела рядом.

– Мне сказали, что ты грамотна. Не спрашиваю откуда. Хочу знать одно: ты мусульманка?

– Да, – прошептала девочка.

– Шиитка?

– Нет.

– Откуда турецкий знаешь?

Ответа не дождалась. Ясно: девочка не хочет, чтобы знали, кто она.

– Своего имени не называешь, значит, будешь Фатьмой.

– Да.

– С завтрашнего дня начнем тебя учить.

– Чему?

Наконец-то проснулся интерес, в темных глазах мелькнуло любопытство.

– Всему, чего ты не знаешь и не умеешь.

Сначала Михримах держала Фатьму возле себя, приглядывалась. Мужу объяснила:

– Не все сразу, она еще маленькая.

– Да я не заставляю тебя отправлять ее в постель к шехзаде Баязиду, он тоже не слишком взрослый. Просто хочу понять, толкова ли, не зря привезли?

– А если бы не Баязид, себе бы оставил?

Рустем рассмеялся:

– Ревнивица моя!

Фатьма быстро окрепла, обследовавшая ее знахарка подтвердила хорошее здоровье, а акушерка – способность рожать детей и девственность. Девочка тихонько поинтересовалась:

– Зачем это?

– Всему свое время. Пока учись.

Фатьме очень нравилось выводить арабскую вязь, Михримах смеялась:

– Сделаю ее своим писарем.

Но не сделала. Когда шехзаде Баязид был в третий раз приглашен в гости, он не застал дома у сестры никого. Зато сама Михримах была чем-то очень довольна.

– У меня для тебя есть подарок. Но ты можешь отказаться, если не понравится, я не обижусь.

– Какой? – насторожился шехзаде.

В комнату скользнула тоненькая фигурка, закутанная во множество тканей. Баязид смотрел изумленно. Да, он уже бывал с женщиной, янычары приводили к юному шехзаде опытную красотку, чтобы научила его искусству любви, но о своей наложнице он еще не думал. Хотя у отца в его возрасте уже был первый сын. Баязид знал, что мать приготовила Селиму красавицу, которую купила на рынке, но он привык, что ему недоступно то, что доступно Селиму.

Хитро поглядывая на брата, Михримах сбросила со стоящей девушки первую накидку. Стало ясно, что красавица тоненькая и молоденькая. Вторая упавшая накидка открыла взору совсем юное создание, стоявшее под третьей, почти прозрачной тканью.

– Показывать дальше?

Баязид изумленно посмотрел на сестру: что за таинство?

Михримах медленно сняла последнюю завесу… Баязид замер.

Совсем девочка… Нежный румянец на щеках, тень от густых черных ресниц, тонкая шея, брови вразлет… Она всего лишь на мгновение взмахнула ресницами, и шехзаде пропал.

– Это Фатьма. Я вас оставлю, ты рассмотри хорошенько; если понравится, скажешь, будет твоей. Да, она грамотна, знает три языка, говорит по-турецки и красиво пишет.

Баязиду хотелось закричать:

– Какая разница?!

Действительно, какая разница, красиво ли Фатьма пишет, если так хочется, чтобы она еще раз взмахнула ресницами и осветила комнату светом большущих глаз?

Встал, подошел ближе, осторожно коснулся пальцами нежной кожи щеки.

– Фатьма?

Она подняла глаза. Большие, темные, как ночь, и чуть растерянные.

– Хочешь быть моей наложницей?

– А… Михримах Султан?

Ответить не успел, Михримах прошелестела шелками, войдя в комнату, усмехнулась:

– Ну, что, Баязид, хороший подарок? Принимаешь? Это Рустем-паша придумал. А с Хуррем Султан и Повелителем я сама поговорю. Пора и тебе гарем заводить.

Вот теперь Фатьма осознала, ради чего ее мыли, холили и учили. Ей предстояло стать наложницей, но не хозяина дома, а вот этого совсем юного Баязида. Кто он? Похоже, брат султанши, значит, шехзаде?

Но девочке было все равно, потому что сам шехзаде все еще стоял рядом и тепло его тела чувствовалось даже на расстоянии.

Баязид принял подарок, Повелитель только кивнул в ответ на сообщение о том, что сын получил наложницу, а Роксолана сумела скрыть свое неприятное удивление деятельностью дочери и зятя. Михримах объяснила честно:

– Фатьму привезли в подарок Рустему. Не могла же я оставить ее для мужа, а отдавать жалко. Красивая девочка. И умная к тому же.

– Я не против. Только имя какое-то… Фатьма… пусть будет Амани – «Желанная».

Михримах пожала плечами:

– Пусть будет Амани.

Так и звали Фатьму по-разному. Настоящее имя она открыла только Баязиду, но тот молчал. Шехзаде умел молчать…

Как и его сестра.

Уже через неделю, когда Рустем по просьбе жены поинтересовался тем, насколько хороша Фатьма, Баязид нахмурился:

– Я ее не тронул.

– Почему? Не понравилась или не вызывает желания?

– Я хочу с ней никях.

– Ты с ума сошел?! Никях с безродной наложницей?

– Она не безродная, она благородного происхождения.

– Откуда ты знаешь?

Баязид дернул плечом:

– Все равно Я хочу, чтобы она женой была, а не рабыней.

Теперь нахмурился Рустем: не перестарались ли они с Михримах? Так можно и неприятности от Повелителя заработать. Но пообещал:

– Я поговорю с Повелителем.

– Ему все равно, даже если я на дочери шаха Тахмаспа соберусь жениться.

– А она хоть суннитка?

– Да.

Баязид был прав, султан почти отмахнулся:

– Пусть делает, что хочет. Мальчишка! Никях с первой же наложницей… Участвуй в сговоре как родственник. Скажи Михримах, чтоб выступила с ее стороны. Хороша хоть собой?

– Да, и умна.

– Баязид к самостоятельности рвется? Пусть едет в Кютахью, присмотришь за ним.

Рустем-паша усмехнулся в усы. Кютахья, конечно, не Диярбакыр, но вот так отправлять мальчишку… Нет, он не всегда понимал своего султана.

– Присмотрю, Повелитель.

Свадьбы не было, но никях состоялся. Баязид отнесся к сообщению об изменении в своем положении спокойно:

– Я же говорил, что ему все равно.

Рустем не уловил горечи в словах шехзаде. Это плохо, если ему тоже все равно.

– Пожалуй, мы с Михримах Султан проводим вас в Кютахью и проведем никях там, чтоб все как положено.

Он постарался выдержать взгляд шехзаде спокойно, словно так и нужно – зять повезет его в Кютахью и проведет никях вместо отца. Баязид чуть улыбнулся:

– Фатьма будет вам благодарна.

Михримах такая новость понравилась, она принялась энергично готовиться к поездке и подбирать слуг для гарема брата.

Кютахья и впрямь не Диярбакыр, она совсем недалеко от Эскишехира, который славится своими источниками и зеленью. И Ешиль Бурса – Зеленая Бурса – тоже почти рядом…

В Кютахье Фатьме предстояло прожить почти всю жизнь, родить пятерых детей – троих сыновей и двух дочерей, а потом сыновей потерять следом за мужем…

Двадцать лет рядом с Баязидом, которого полюбила с первого дня. Она была счастлива и не смогла перенести его гибели, покончила жизнь на могиле мужа. Но до этого были еще двадцать счастливых и беспокойных лет.

Первого сына, названного Орханом, Фатьма родила уже в следующем, 1543 году, который стал для султанской семьи страшным и во многом переломным.

Беда за бедой…

События покатились, как воз под горку, – с каждым годом все быстрей.

Сначала был ужас гибели Мехмеда.

Роксолана словно что-то почувствовала, металась по спальне, попросила султана отправить в Манису гонца. Но тот и сам беспокоился, тоже не спал и в Манису послал следом за гонцом двух опытных лекарей.

Оказалось поздно, Мехмед просто сгорел за неделю от болезни, которой никто не болел во всей Манисе. Никто не сомневался, что шехзаде заразили. Роксолана мрачно произнесла лишь два слова:

– Это она.

Сулейман проводить расследование попросту отказался. Никто не мог понять отрешенного спокойствия Повелителя, тот застыл в своем горе, но никого не наказал, даже наставника и лекарей, бывших рядом с его любимцем.

Роксолана почернела от горя, не желала никого видеть и слышать, даже от Сулеймана шарахалась. Она знала виновных, а султан не хотел этого понимать. Разве можно просто страдать, не наказав за убийство?

Сулейман ответил мрачно:

– Мы платим за свою вину. Каждый платит…

– Но виноваты люди!

– Они будут наказаны Аллахом, не нами.

Каждый остался при своем. Мехмеда не похоронили в Бурсе, где обычно находили свое упокоение шехзаде, привезли в Стамбул. Мимар Синан начал строительство невиданной красоты мечети Шехзаде. Почему такое название? Султанша мрачно объявила:

– Если Повелитель не желает наказать виновного, значит, все мои сыновья один за другим последуют за Мехмедом. Когда убийц не наказывают, они продолжают свое черное дело.

Наблюдая за строительством, объявила:

– Я не умру, пока все не будет закончено.

Синан только качал головой. Что тут скажешь?

Но для Михримах и Рустема убийство Мехмеда (они тоже не сомневались, что это убийство; так не бывает, чтобы из всего города умер от оспы только шехзаде и один его новый слуга!) обернулось собственным горем.

Когда привезли весть о смерти любимого брата, Михримах была на сносях. Еще бы немного… Окажись рядом Рустем, он догадался бы не сообщать, взял все на себя, но визирь привычно занят делами на другом берегу Босфора.

У Михримах остановилось дыхание от услышанного. Мехмед?! Не-е-ет!

Очнулась от сильной боли внизу живота, скрутило так, что не вдохнуть. Акушерка уговаривала:

– Госпожа, нужно тужиться. Ребенок начал рождаться раньше времени, вы должны ему помочь.

Помочь… Кому помочь? Какому ребенку, чьему ребенку? Это ее ребенок начал рождаться? Рожала в полузабытьи, чуть приходила в себя, пыталась тужиться и теряла сознание.

Очнулась она на третьи сутки. На глазах плотная повязка, которую хотелось сбросить, но чьи-то руки не позволили сделать это. Рядом сидел Рустем, примчавшийся сразу после получения известия о смерти Мехмеда; он понял, что с женой может быть беда.

– Рустем…

Паша прижал палец к губам:

– Тсс! Лежи тихо и не шевелись. Нашего сына спасли, он борется за жизнь, ты тоже должна бороться.

– У нас сын?

– Да, любимая. Он маленький, но живой. А вот тебя изрезали, так что не шевелись.

– Что значит изрезали? Что случилось, Рустем? Я ничего не помню!

Рустем тихонько поцеловал жену в голову, но удержал, чтобы не поднималась.

– Тебе нужно лежать, не шевелясь. Нельзя садиться и даже поворачиваться на бок. Сейчас Бирсен даст лекарство, поспишь еще.

– Я не хочу спать, покажи мне сына.

– Его тоже пока нельзя трогать, за ним наблюдает Моше Хамон, он достойный врач, он справится.

– Рустем, мальчик может не выжить?

– Аллах милостив, выживет. А сейчас выпей лекарство и поспи еще.

Она пробыла в забытьи еще долго, просыпалась, мало понимая, что происходит, пила предлагаемую горькую настойку, снова проваливалась в сон. Это был сон без видений, хотя иногда прорывались голоса, звуки…

Голос Рустема требовал:

– Хватит поить ее настойкой опия, Михримах же будет зависеть от нее!

Чужой, незнакомый голос жужжал, убеждая неразборчиво, Михримах уловила только «еще пару дней» и снова провалилась в забытье…

Открыла глаза, но что-то не так… темно… совсем темно, без светильников, хотя слышно, как потрескивает фитилек, и запах от свечей чувствуется… Что это? Тронула рукой лицо – повязки не было, но света тоже.

Михримах охватила паника. Стараясь не поддаваться, тихонько позвала:

– Рустем?..

Он откликнулся сразу, почувствовала пальцы его руки на своей щеке, но не увидела его самого!

– Да, родная, я здесь. Лежи тихонько.

– Рустем, я… я ничего не вижу! Рустем?!

Он, видно, наклонился, прижал ее к себе, не позволяя встать:

– Тихо-тихо, все наладится, слышишь, я с тобой…

– Сын?

– Все хорошо.

– Как ты его назвал?

– Орханом.

– Я останусь слепой?

– Будем надеяться, что нет. Только не паникуй, Михримах.

Она лежала и плакала, слезы катились из незрячих глаз одна за другой. Вспомнились его слова «тебя изрезали всю»…

– У меня больше не будет детей?

– У нас есть дочь и сын.

Он старался быть бережным, говорил ласково, но она слышала суть: детей больше не будет, сама слепая…

Долго молчала, чувствуя, как его рука ласково гладит волосы, проводит по щеке, вытирая слезы, поправляет рубашку, снова вытирает слезу…

– Рустем, я отпускаю тебя…

– Что делаешь?

– Зачем я тебе – слепая, ни на что не годная?

– Разве я говорил, что буду любить тебя только здоровой и сильной?

– Не надо меня жалеть!

Нарастала истерика, еще чуть – и потоком хлынут слезы, она забьется в рыданиях. Но его рука снова легла на волосы.

– Михримах, ты нужна Хюмашах и Орхану, они еще совсем маленькие, нужна мне. И я жалеть я тебя буду, потому что нельзя не жалеть женщину, у которой беда. И уйти от тебя никуда не уйду потому, что ты моя женщина. Твоя беда – это моя беда, она у нас общая. Твоей вины в ней нет, моей тоже. Давай бороться за жизнь вместе. А негодные мысли из головы выброси.

– Рустем…

– О, Аллах! Моя жена впервые не возразила.

– Прикажи принести сына.

Принесли маленького Орхана, положили матери на грудь. Михримах старалась держать тугой сверточек как можно осторожней, прислушивалась к его дыханию. Из глаз снова брызнули слезы. Хикмат подхватила младенца, унесла, а Михримах рыдала:

– Рустем, неужели я не увижу своего сына?

– Увидишь, но только если не будешь плакать, тебе вредят слезы.

– Какой он? – бессильно прошептала несчастная женщина.

– Похож на тебя, надеюсь, что не будет столь строптивым. Прошу же не плакать. Михримах, ты должна слушать Моше Хамона и своих служанок, если действительно хочешь снова видеть. Ты справишься с этой бедой.

Узнав, что дочь очнулась, пришла Роксолана:

– Михримах, доченька!

В голосе только боль и нежелание жить. Она не могла утешать, у самой не было сил. Но Михримах не нужно утешение. Чем ее можно утешить?

После ухода матери долго лежала не шевелясь. Внутри еще все болело, но куда сильней болела душа.

Пришел проведать отец.

– Михримах, Аллах посылает нам такие испытания, чтобы укрепить наши силы.

Хотелось усмехнуться: какое укрепление, если она слепа?! Промолчала, отцу и без того тяжело. Погибла их с матерью надежда – Мехмед, любимец родителей и многих придворных. Почему-то поинтересовалась:

– А где Эсмехан?

– Она тоже приедет в Топкапы.

На следующий день Рустем приказал привести Хюмашах, та бросилась к постели:

– Мамочка!

Михримах ощупывала девочку, прижимала к себе, заливаясь слезами, целовала, снова ощупывала.

– Доченька моя!

Вкусный детский запах, маленькие ручки, нежные щечки…

Но девочку испугало такое поведение матери, глаза которой были широко раскрыты, но неподвижны.

– Папа, мама не видит меня?

– Мама пока не видит, ее глазки отдыхают. Чтобы они снова стали как у всех, нужно помочь. Погладь глазки ручками…

Хюмашах гладила, старательно вытирала катившиеся слезы.

– Ты красивая…

– Михримах, – позвал муж, – тебе нужно кушать. Много кушать, ты долго была без еды. Завтра пойдем в сад… Мы с Хюмашах тебя проводим.

– Я провожу! – обещала малышка.

– С такими провожатыми ничего не страшно, – сквозь ужас и боль улыбнулась Михримах.

Непонятно, день или ночь, горят свечи или солнце заглядывает в окна, разрисовывая тенью от решетки вязь узоров на полу.

Позвала:

– Рустем?

Откликнулась Хикмат:

– Что-то нужно, госпожа?

– Сейчас день или ночь?

– Ночь.

– Разбуди меня утром, я хочу попробовать посмотреть на солнечный свет.

– Врач сказал, что пока нельзя. Вам нужна повязка на глаза, чтобы они восстановились.

– Он сказал, что я могу видеть снова?

– Да, он так сказал.

Михримах вслушивалась, чтобы уловить ложь в голосе служанки, но ничего не услышала.

Откинулась на подушки:

– Хорошо, спи, я тебя разбудила…

Утром, стоило только умыться (какое мучение все делать наощупь!) и переодеться, пришел Рустем:

– Михримах, ты обещала сегодня с нами погулять.

Она сидела-то с трудом. Какие прогулки?

– Завтракай, Хикмат тебе поможет, и я отнесу тебя в кёшк. Хюмашах уже ждет нас. Или позавтракаешь там?

Рустем помог жене подняться, подхватил на руки:

– Повязку снимать нельзя, чтобы глаза не пострадали. И еще нельзя плакать, этим ты вредишь глазам.

– Рустем, я смогу идти, меня нужно только поддерживать.

– Сможешь, сможешь, только не сейчас. Обними меня за шею.

Паша отнес жену в дальний кёшк, где к ним бросилась Хюмашах:

– Мамочка!

– Мама хочет кушать. Ты будешь вместе с ней?

Хюмашах сидела на коленях у Михримах и пыталась кормить ее. Немного погодя они были вымазаны уже обе. Зато весело, Рустем смеялся:

– На ком я женат?! Она даже кушать не умеет красиво, вся перемазалась.

– И я! И я! – кричала Хюмашах, размазывая по лицу еду.

– Ай-ай! Еще одна грязнуля! Полный дом грязнуль, что мне, бедному, делать?!

Хюмашах заливалась звонким смехом, заставляя улыбаться и Михримах.

Рустем поцеловал жену в щеку, шепнул:

– Наконец, увидел улыбку…

Зрение возвращалось медленно. Сначала Михримах поняла, что различает, светло или темно в спальне. Не поверив самой себе, позвала Хикмат:

– Занавески на окнах отдернуты?

– Да, госпожа, закрыть?

– Нет, не надо, я вижу свет. Не все, но различаю свет из окон.

– Госпожа!

– Пока ничего не говорите Рустему-паше, пусть это будет неожиданностью.

Не получилось. Рустем, заметив, что жена ведет себя как-то не так, присмотрелся внимательней и вдруг встал между ней и окном. Михримах невольно сделала жест, чтобы отошел.

– Ты видишь окно, Михримах? Видишь?!

– Не окно, нет, просто светлое пятно.

И все же выходила в сад с повязкой на глазах, хотя они старались, чтобы никто не знал о слепоте принцессы. Иногда выходили поздно вечером. Рустем устраивал ее удобней на подушках в кёшке, прижимал спиной к себе и, перебирая пальцы, тихо рассказывал… О чем? О том, какое небо звездное, как ветерок шевелит листву, как она снова сядет в седло своей Юлдуз, как они будут учить верховой езде детей…

– Рустем, это я виновата, потому что тогда не пожелала ребенка?

– За это ты давно расплатилась. А глаза… Повелитель прав, это испытание нам с тобой.

– Кто будет в Манисе вместо Мехмеда? Снова вернется Мустафа?

– Нет, Повелитель выбрал для Манисы шехзаде Селима.

– Селима?! Почему не Баязида?

– Шехзаде Баязид еще слишком молод, – уклончиво ответил муж.

– Теперь следующим султаном точно станет Мустафа. Что будет с нами?

– С нами ничего, разве что меня выгонят из визирей, – невесело усмехнулся Рустем. – Ничего, уедем в Диярбакыр, я там многих знаю. Но об этом не стоит говорить, Повелитель удручен смертью сына, но он полон сил.

Рустем был прав, в Манису поехал шехзаде Селим, а с ним Нурбану – наложница, которую для сына готовила Роксолана. Она хотела для Баязида, но тот предпочел невесть откуда взявшуюся Амани, как султанша называла Фатьму. Роксолана готова была признать, что наложница достойна быть рядом с шехзаде Баязидом, но женой юную красавицу не считала, несмотря на никях. Да и какая разница? Баязид не султан, чтобы считать, кто наложница, а кто жена.

Нурбану Роксолана присмотрела сама. Юная венецианка была так непохожа своей ранней пышной красотой на тоненькую Амани! У Сесилии Баффо, как в действительности звали Нурбану, все иное: она рыжеволосая, белокожая, пышнотелая, хотя пока стройна. Баязид только глазом скосил и поморщился:

– У меня жена есть.

Роксолана обиделась, но вида не подала.

– А я не тебе ее купила. Это для Селима.

Насколько молчалива и загадочна Фатьма-Амани, настолько шумная и напористая Нурбану. Конечно, венецианка предпочла бы шехзаде Мехмеда, но не удалось – не из-за Эсмехан, та жила в Манисе, не мешая мужу наслаждаться любовью наложниц. Эсмехан смирилась с ролью отставленной кадины, но Нурбану Мехмеда не заинтересовала совсем.

А вот Селима впечатлила с первой минуты.

Что ж, Селим так Селим, выбора у яркой красавицы все равно не было. Но у Селима тоже имелась наложница Селимийе, только что родившая ему сына шехзаде Абдуллу и снова беременная. Одолеть одну наложницу с одним сыном можно, а вот с двумя… Но воспользоваться беременностью соперницы стоило; хитрая Нурбану решила, что это даже кстати.

Однако немедленно рожать Селиму вереницу отпрысков Нурбану не собиралась, потому что женщина носит свое дитя месяцами, становясь при этом недоступной и непривлекательной для мужчины. За это время другая может запросто заинтересовать его и занять с таким трудом завоеванное место. Нет-нет, существует столько средств, чтобы долго оставаться желанной!

Михримах, увидев новую наложницу брата впервые, даже рассмеялась:

– Валиде, вы кого ему купили? Шехзаде Селим забудет не только свои обязанности, но и то, как его зовут.

Роксолана проворчала:

– Может, и дурные привычки забудет тоже?

– Вряд ли. Скорее обретет новые. Хорошо, что Селим не наследник, не то непонятно, кто правил бы.

Если бы только Михримах знала, насколько права! Если бы сама Роксолана ведала, что именно Селим окажется следующим султаном, а вот эта ловкая красавица султаншей, возможно, и отправила бы Нурбану куда-нибудь в дальнее имение несмотря на всю ее красоту. Но человеку не дано предвидеть будущее. Никак Селим не мог надеяться на трон, а его Нурбану на то, чтобы в будущем стать валиде, однако именно это и случилось.

Роксолану потомки обвинили в недальновидности, в том, что нашла для Селима слишком властную наложницу, что не уследила за сыном, допустила его пьянство. Однако при жизни матери Селим почти не пил, Нурбану была одной из его наложниц, не первой родила ему сына, кроме Нурбану у шехзаде был целый гарем и множество отпрысков, в том числе шестеро сыновей, а главное – не было никаких шансов на престол (потому и пить начал). Но вот поди ж ты – стал султаном и правил после отца целых восемь лет, пока не умер от кровоизлияния в мозг, случившегося от удара; султан Селим, будучи сильно навеселе, поскользнулся в хаммаме и упал, сильно ударившись головой. Но даже получив прозвище Пьяница, сын Роксоланы империю не пропил, напротив, увеличил и передал сыну от Нурбану Мураду сильной и богатой. Падение началось позже.

Но тогда такое никто даже представить не мог! В Амасье ждал своей очереди на трон любимец янычар шехзаде Мустафа, и то, что Повелитель переместил в Манису Селима, которого никто в расчет не принимал, никого и не обеспокоило. Казалось, все временно.

Казалось всем, кроме Нурбану; та решила, что пришла пора действовать.

Вокруг трона все закручивалось в тугие узлы, которые не развязать, не распутать, оставалось только разрубать. Это понимали все, как понимали и то, что каждый узел – чьи-то головы, которые полетят, стоит султану оставить этот мир.

Единственной надеждой в этом страшном противостоянии всех против всех и каждого против каждого оставался сам Сулейман. Пока он жив, на трон можно только надеяться, но стоит с Повелителем чему-то случиться, и все забудут о родстве, в силу вступит не закон Фатиха как таковой, а страшная сила борьбы за власть, которая пока сжата, словно пружина. Так, можно согнуть гибкие прутья, но распрямившись, они больно ударят того, кто подвернется.

Михримах не могла претендовать на власть после отца, но она понимала, что если султаном станет Мустафа, то ее собственному сыну тоже несдобровать. А если Селим? Приходилось признать, что Нурбану племянника не пощадила бы, случись делать этот выбор.

Оставался Баязид с его Фатьмой, которую сама же и подарила брату?

Пока лежала слепой, словно прозрела, многое увидела другими глазами, над многим подумала. Как иногда хотелось попросить мужа:

– Поедем в Диярбакыр! Пусть там нет роскошных дворцов, но если есть спокойствие для детей, то и дворцов не надо.

Но понимала, что и в Диярбакыре спокойствия нет. Рустем рассказывал о старинной ниневийской крепости на другом берегу Тигра. Для чего ее строили много-много лет назад? Крепости не возводят там, где безопасно, значит, и в далеких землях приходится защищаться. Тогда уж лучше здесь, где все знакомо с детства, с первых шагов и вздохов.

А потом пришла еще одна беда. Оспа и чума – вот две напасти, которые выкосили столько людей по обе стороны Босфора и в султанской семье тоже.

Повелитель считал эти болезни наказанием Аллаха. Наверное, так и было. Но чем провинился маленький мальчик Орхан, который сумел выжить, когда его мать лежала, борясь со слепотой; чем он виноват, за что его забрала у безутешных родителей оспа?!

Михримах с ужасом смотрела на угасавшего малыша. Больше родить ребенка она не сможет; если погибнет и Хюмашах, то лучше уж самой…

Ни Хюмашах, ни Рустем-паша, ни сама Михримах не пострадали. Позже Чичек призналась, что малышке тайно привили оспу, как когда-то сделали и Михримах, боясь нарочного заражения. А Рустем легко переболел в детстве.

Кроме Орхана болезнь унесла и первенца шехзаде Селима маленького Абдуллу.

У Михримах и Рустема оставалась только Хюмашах. Рустем пробовал утешить жену:

– Зато она родит нам много внуков.

Слабое утешение, если вспомнить, что Хюмашах только четвертый год…

У Михримах осталась только одна дочка и много нерастраченных сил. Она не могла, как раньше, носиться верхом по округе, не могла размахивать мечом, даже читать подолгу не могла. Как ни поддерживал Рустем, этого было мало. И Михримах вернулась в Фонд. Уста, управляющая школой для девочек, снова увидела султаншу, только теперь речь о приглашении учителя истории не шла. Михримах решила, что вполне способна рассказывать о величии Османской империи сама.

Рустем-паша, у которого дел привычно невпроворот (второй визирь все равно оставался бейлербеем Анатолии), удивлялся изменениям, произошедшим в жене. Едва встав на ноги, еще слабо видя, к тому же потеряв сына, она пыталась что-то делать. Но эта занятость помогла Михримах не потерять себя. Куда-то делась язвительность султанши; она перестала делать все назло, стала больше думать о других.

Те, кто знал иную Михримах, удивлялись. Те, кто вообще не знал ее раньше, удивлялись удивлению первых.

Они уже пять лет были мужем и женой, когда случилось непредвиденное (как часто в жизни случается это самое непредвиденное!) – во время заседания Дивана в присутствии самого султана что-то не поделили Хюсрев-паша и Великий визирь Хадим Сулейман-паша, да так, что вцепились друг дружке в бороды и схватились за кинжалы!

Повелитель был в ярости! Пашей разняли, но последовало строгое наказание обоих: их удалили в изгнание.

Рустем-паша вернулся домой столь взволнованным, что Михримах даже испугалась:

– Что случилось?!

Пересказав историю ссоры двух уважаемых пашей, Рустем вдруг вынул из потайного кармана государственную печать:

– Михримах, я Великий визирь.

На мгновение она замерла, не зная, радоваться или горевать, но быстро опомнилась:

– Так и должно быть, ты же был вторым визирем. Кому как не тебе стать первым? К тому же ты больше других достоин печати.

Рустем-паша кивнул:

– Это же сказал и Повелитель, но ты же знаешь молву, немедленно приплетут то, что я зять султана.

– Напомни-ка мне, кем были Ибрагим-паша и Лютфи-паша.

– Ты хочешь, чтобы я закончил, как они?

– Я хочу, чтобы мой муж был достойным визирем, каким ты был до сих пор.

Рустем-паша стал прекрасным Великим визирем, что бы потом о нем ни говорили недоброжелатели. Именно он сумел пополнить опустевшую без завоевательных походов казну, не увеличивая налоги. Рустем вел все финансовые операции империи, причем делал это столь ловко, что не обижались даже соперники и враги.

Рустем-паша сумел заключить с австрийским императором такой договор, о котором нельзя было и мечтать. Кроме сохранения желаемых территорий и долгосрочного мира с императором Фердинандом империя получала ежегодную выплату в 30 000 дукатов (огромные средства в то время). Даже император Карл восхитился умением Великого визиря.

И венецианский посол даже после заключения крайне невыгодного для Великолепной Синьоры Венеции договора писал своему дожу, что лучшего советника султану Сулейману не найти, что Рустем-паша просто родился для должности, в которой пребывает.

Рустем-паша пробыл Великим визирем почти девять лет, после чего был формально освобожден в угоду недоброжелателям (при этом оставив все привилегии и даже обязанности Великого визиря, кроме государственной печати), но очень скоро восстановлен и прослужил Великим визирем до своей смерти еще шесть лет. Никто так долго не находился на этом посту.

А злые языки? Они принадлежали тем, кто поддерживал шехзаде Мустафу, ненавидел Хуррем Султан и был обижен невниманием к их мнимым заслугам самого визиря. Рустему-паше оказалось не до стихов Ташлыджалы Яхьи, дружившим с шехзаде Мустафой, потому поэт, не задумываясь, обвинил визиря в гибели своего кормильца. Поэтическая сплетня пошла гулять по свету, обрастая все большими «подробностями», вплоть до романа между Михримах Султан и этим самым поэтом, которого принцесса в действительности в глаза не видела.

Болтунов бесило невнимание визиря к своим стараниям его очернить, ведь ничто не злит больше, чем то, что сделанные гадости не замечают. А ему было просто некогда. Империя ширилась и развивалась одновременно. Строились новые мечети и рынки, больницы и фонтаны, возводились целые архитектурные комплексы и мосты, ремонтировались крепостные стены городов и их системы водоснабжения, налаживались новые торговые пути и подписывались торговые договора со странами… Увеличивался флот, становясь доминирующим в Средиземном море, которое в Европе теперь называли Турецким озером, потому что на верфях строили и строили новые корабли. Архитектурный стиль империи уже стал узнаваем: тонкие иглы минаретов рядом с куполами…

Это был настоящий расцвет, и не последнюю роль в нем сыграли те двадцать лет, которые Рустем-паша работал рядом с султаном не на конюшне, а как визирь.

До стихоплетов ли ему было? Недаром говорят: собака лаяла на верблюда, а тот и не заметил.

Но Рустему-паше и Михримах Султан пришлось еще пережить немало неприятных и даже очень тяжелых дней… Они были не просто рядом, а вместе, даже если находились далеко друг от друга. Больше не было тех сумасшедших страстных ночей, столь горячих объятий, пылких поцелуев, зато были верность, поддержка и доверие, которые дорогого стоят.

…Повелитель снова в походе. Вернее, в походе на персидского шаха Тахмаспа сераскером (главой) назначен Рустем-паша. Это очень трудное дело, потому что султан, воспользовавшись миром на Западе, решил покончить с проблемами на Востоке и для этого поставил под свои знамена всех шехзаде.

Как раз последнее трудней всего. Как свести под одну руку шехзаде Селима, шехзаде Баязида и шехзаде Мустафу, каждый из которых желал бы воевать сам, а еще янычар, которые любят Мустафу, но терпеть не могут Селима и Рустема-пашу, и отправить воевать с неуловимым Тахмаспом, главная стратегия которого – вовремя сбежать, оставив преследователей с носом?

Понимал ли Сулейман, когда назначал зятя сераскером, что Мустафа не подчинится? Наверное, понимал, но все равно назначил. Почему? На что-то надеялся или желал показать успешному Рустему его место? За много лет до того в таком же походе потерял свое положение «неприкасаемый» Ибрагим-паша. Неужели султан желал повторения для столь же успешного Великого визиря?

Думать так не хотелось, но думай – не думай, а проблемы с неподчинением шехзаде никуда не девались. Не известно, чем все закончилось бы, не получи Рустем-паша письма шехзаде Мустафы, адресованные шаху Тахмаспу и подкрепленные печатью, гласившей «султан Мустафа»!

Это открытое предательство и преступление против правящего султана. Когда-то за свои приказы от имени «султана Ибрагима» Сулейман казнил своего друга-зятя. Теперь в письмах к враждебному правителю, с которым шла война, султаном подписывался сын.

Сулейман поспешил в армию сам. Поняв, что еще немного, и ему придется искать убежище за пределами империи, опередил сына и … казнил шехзаде Мустафу!

Некоторое время вся империя находилась в оцепенении, потом в казни привычно обвинили Хуррем Султан и потребовали убрать «ее ставленника» Рустема-пашу; казалось, что если они вместе строят в Стамбуле больницы и мечети, то непременно и заговоры замышляют вместе. Больше всех кричали те, кто лишился кормушки у Мустафы, например поэт Ташлыджалы Яхья, оставшийся не у дел.

Многие недовольные подхватили, ведь болтать всегда легче, чем дело делать. Сулейману пришлось уступить. Он отправил Рустема в отставку с поста Великого визиря, сохранив при этом и привилегии, и обязанности. Рустем с радостью удалился в Стамбул, ему претило лавировать между шехзаде, янычарами и толпой бездельников, норовивших нажиться на войне. Рустем предпочитал наживаться на торговле.

Одно для него самого оставалось неясным…

Дома он пытался объяснить суть Михримах.

Сам Рустем-паша получил письма с печатью «султан Мустафа» от шехзаде Джихангира. Этого шехзаде, уже взрослого, султан сначала отправил править в далекий Трабзон, а потом перевел в Алеппо. Трабзон далеко от Стамбула, но недалеко от Амасьи, где управлял шехзаде Мустафа. Зачем Мустафе, не замечавшему сводных братьев, вдруг понадобился Джихангир, не понял никто, даже Ташлыджалы, но старший шехзаде, якобы жалея больного младшего, пристрастил того к опию. Узнав об этом, отец немедленно перевел Джихангира в далекий Алеппо, но было поздно.

Джихангир прислал Рустему-паше как сераскеру похода письма Мустафы со страшной подписью, стоившей шехзаде головы. Сомнений в подлинности печати не было. Мустафа сам открыто называл себя султаном. Но как он мог столь опрометчиво отправить письмо через больного брата, а потом спокойно идти к отцу, понимая, что может потерять жизнь?

Что-то не складывалось. Рустем-паша не верил в столь откровенную самоуверенность старшего шехзаде. Не настолько глуп или самоуверен Мустафа, чтобы безоглядно рисковать. Главное – зачем?!

Михримах не могла понять сомнений мужа:

– Мустафа просто был уверен, что Повелитель ничего с ним не сделает и тем самым покажет свою неспособность управлять ни армией, ни государством.

– Это понятно. Но можно было бы просто подбросить одно и менее опасное письмо. Зачем ставить печать на нескольких, к тому же бестолковых и почти бесполезных?

– Где эти письма?

– У Повелителя.

…Но еще больше заволновался Рустем-паша, когда султан вернулся из похода едва живым. На сей раз шах Тахмасп все же был разбит, захвачены огромные территории и подписан договор, по которому границы Османской империи значительно отодвинулись на юго-восток до самого Персидского залива, захватив Багдад и даже Басру.

Джихангир после казни старшего брата принял большую дозу наркотика и умер, как говорили от тоски по Мустафе, а в действительности просто от передозировки. Остались только Селим и Баязид. Сулейман уже не на шутку боялся собственных сыновей, а потому спешно отправил Баязида в Эдирне якобы для спокойствия западных границ, а Селима оставил на юге.

Но спокойствия не получилось. В горах Румелии объявился лже-Мустафа, которого удалось изловить и доставить в Стамбул для казни. Султан все это время делал вид, что находится при смерти, в Стамбуле заправляла Роксолана, а гоняться по горам за призраком казненного шехзаде пришлось Рустему-паше, которого на это время на посту Великого визиря сменил другой зять султана – муж его сестры Фатьмы Султан Кара-Ахмед-паша.

Рустему страшно не нравился этот клубок противоречий; он любил ясность, а ее не было.

Лже-Мустафу казнили, Кара-Ахмеда-пашу тоже, султан счастливо «выздоровел», Рустема-пашу вернули на прежнее место. Но ясности все равно не было!

В тысячный раз Рустем задавал себе вопрос: по чьей злой воле произошло столько страшных событий всего за пару лет? Михримах посоветовала:

– Подумай, кому это может быть выгодно.

Он думал.

Уничтожен Мустафа и разбит шах Тахмасп (без участия в походе султана вряд ли тот был бы доведен до конца). Это выгодно слишком многим.

Михримах спрашивала:

– Кто получил больше всего из-за казни Мустафы?

Селим и Баязид, они стали наследниками.

Но Селим наследником был и без того, правда, вторым после Мустафы. Значит, ему старший шехзаде мешал больше.

А смерть султана кому выгодна?

Снова приходилось признавать, что Селиму. Повелитель объявил его первым наследником; это означало, что, умри султан, именно Селима опояшут мечом Османов.

Но Рустем вспоминал ленивого Селима и не верил, что тот мог задумать и осуществить (не его вина, что не все получилось) столь сложную аферу. К тому же он был слишком далеко от Джихангира, чтобы суметь подсунуть тому письма.

Баязид?

Михримах в это не верила:

– Зачем ему, если наследник все равно Селим? Принести трон Селиму, которого Баязид никогда не любил?

Вопросы так и остались без ответа. Жизнь наладилась, закружили другие дела, а потом произошли события, которые отвлекли совсем в другую сторону.

У Повелителя случился роман, а Хуррем Султан заболела, причем нешуточно. Умершего придворного врача Моше Хамона у султана сменил его сын Иосиф Хамон, но ни он, никто другой поделать ничего не могли. Султанша угасала на глазах.

Мать больна, как говорит Иосиф Хамон, больна безнадежно. А у отца новая страсть. Эта самая Каролина не стала наложницей, Гульфем пригласила племянницу в Стамбул якобы для одного из шехзаде, говорили, что для Баязида. Когда Михримах приехала из Эдирне, то ужаснулась; верно писала Хюмашах, Каролина попросту околдовала Повелителя, он как воск в ее руках. Сильный полководец, умный правитель никогда не поддавался власти женщины так, как сейчас. Сколько твердили, что его околдовала Хуррем, но с Роксоланой не было и десятой доли того безумства, которое творилось ныне.

Султан, которому уже седьмой десяток, ходит за этой красавицей, словно привязанный, не занимается делами, готов ехать в Эдирне, только чтобы угодить Каролине, показать ей, как охотятся. Для охоты не время; все понимают, зачем Повелитель везет нежданную гостью.

Михримах ни на минуту не поверила в то, что Каролина девушка и что она племянница Гульфем. Отправилась к бывшей наложнице сама.

– Гульфем Султан, откуда у вас племянница от императора Карла?

Та заюлила, глаза забегали:

– Я… у меня сестра замужем за дворянином, а его дочь стала фавориткой императора Карла…

Михримах резко поднялась, не желая продолжать неприятный разговор:

– Гульфем Султан, я вам не верю. И все узнаю об этой Каролине. Если окажется, что она никакая не принцесса и не ваша племянница, берегитесь!

Гульфем что-то говорила в ответ, но Михримах больше не слушала. Она знала, кого просить о помощи – Иосифа Хамона, у того есть связи по всей Европе. Не так много у императоров фавориток и детей от них не может быть, чтобы Европе не было известно о взрослой дочери Карла.

Михримах видела Каролину почти мельком и не поверила ни в одну из выдумок Гульфем. У Габсбургов знаменитая выступающая вперед челюсть; если бы Каролина была дочерью Карла, то хотя бы чуть на него походила. Рустем верно сказал об этом в первый же день после возвращения жены в Стамбул. Он тоже не верил в благородное происхождение нежданной гостьи, но поделать ничего не мог.

– Касим-ага, позовите ко мне Иосифа Хамона.

– Он у вашей валиде, – поклонился евнух.

– Хорошо, я пойду туда сама, заодно и о здоровье султанши поговорю.

Иосиф Хамон мрачен. Это понятно: он ничего не может сделать с султаншей, та не выдержала нужного режима лечения. Роксолану изнутри съедала какая-то черная болезнь, все прекрасно понимали, что султанше осталось недолго. А Повелитель собрался на охоту в Эдирне. Неужели он не понимает, что, уехав, вернуться не успеет? Михримах охватывало отчаянье.

– Иосиф-ага, нам нужно поговорить.

– О валиде?

– Не только. Я хочу попросить вас кое о чем.

Они ушли в главный сад, Михримах куталась в накидку, хотя не чувствовала холода.

– Я хочу попросить вас разузнать все об этой Каролине. Не верится, что она племянница Гульфем, совсем непохожа; в то, что она дочь императора, тоже не верится. Рустем-паша рассказывал, что у императора и всех его родственников сильно выступает вперед челюсть, а у Каролины нет. Вы не могли бы…

Не договорила, Хамон усмехнулся:

– Уже узнал. Она не дочь императора и не Каролина Бломберг. Это римская проститутка, присланная папой римским, чтобы взять в руки шехзаде Селима. Но Нурбану быстро дала ей отпор, тогда Каролина взялась за Повелителя.

Михримах ахнула:

– Вы знали об этом и допустили, чтобы она приблизилась к Повелителю?!

– Не знал. Узнал сегодня утром.

– Нужно сказать Хуррем Султан!

– Она уже знает.

– И Повелителю тоже нужно сказать! Я скажу.

Хамон осторожно удержал султаншу за руку:

– Они сами разберутся.

Кивок в сторону дальнего кёшка, где очень любили посидеть в тишине и Повелитель, и Роксолана. По дорожке туда твердой походкой шла султанша.

– Хуррем Султан справится. Главное – мы вовремя узнали, завтра могло быть поздно.

– О, Аллах! – только и ахнула Михримах, схватившись за горло.

Казнь Каролины не вернула здоровье самой Роксолане, она еще успела поговорить с Баязидом, который не считал себя менее достойным трона, чем Селим; младший из оставшихся в живых сыновей поклялся матери, что при ее жизни не поднимет оружие против брата и никогда не сделает этого против отца.

(Так и случится. Через два года после смерти матери Баязид все же пойдет войной против Селима, которому отец выделит солидное войско. Баязид проиграет, будет вынужден бежать к шаху Тахмаспу, там будет попросту куплен и казнен вместе со своими четырьмя сыновьями; самого маленького, родившегося уже после смерти Роксоланы мальчика задушат через неделю после отца и братьев – в августе 1562 года.

Роксолана этого не узнала, она умерла на четыре года раньше. Черная болезнь победила, настойка опия, которой ее поили, могла снять боль, но не излечить рак…)

Последней волей Роксоланы-Хуррем была просьба к султану Сулейману… применить закон Фатиха против того из сыновей, который выступит против законного властителя. Понимала ли мать, что это будет ее непокорный любимец Баязид? Наверное. Но она понимала и другое: война между братьями за власть действительно способна разрушить любую сильную империю.

А еще перед ее смертью Сулейман привел к своей любимой православного священника. Крестил ли монах султаншу заново, осталось тайной, но крестик на шею не надел. Этот маленький простенький крестик, освященный у Гроба Господня, султан старательно завернул в ткань и попросил Михримах, не разворачивая, положить в саван матери. Это было последним подарком Сулеймана своей Хуррем.

Михримах догадалась что именно в маленьком свертке, но вопросов задавать не стала. Похоронили Роксолану-Хуррем как мусульманку. Бог един, только пророки у него разные…

Султан сам твердил, что траур положено соблюдать три дня, потом жизнь должна продолжаться. Но отрешиться от мыслей и тоски по ушедшей любимой не мог не только три дня, но все оставшиеся в его жизни годы – восемь лет. Потому и отдала ему письма Михримах, потому он сам дал дочери почитать сохраненные письма ее матери.

История любви этой необычной пары – Повелителя огромной империи, Тени Аллаха на Земле, Халифа всех правоверных и простой девушки, ставшей из рабыни единственной женой всемогущего султана и его главной женщиной, способна научить многому. Но не меньше учит его верность ее памяти в течение следующих долгих тоскливых лет.

Он не умер, не стал развалиной, правил, карал и миловал, брал на ложе женщин, даже казнил Гульфем, якобы посмевшую отказать Повелителю в своей любви, а в действительности попросту сознавшуюся в том, что знала об обмане Каролины и получила за него большие деньги.

Но и казнь Гульфем с ее предательством была забыта, а вот Хуррем нет.

«…Но если и в раю тебя не будет – не надо рая…»

Не к кому прийти посоветоваться, не к кому обратиться за помощью. Хуррем Султан больше не было, а Хюмашах и сама норовила прижаться к материнскому плечу. Ей было о чем переживать, возлюбленный принцессы не слал весточки, словно сквозь землю провалился.

Через три дня после смерти матери Сулейман позвал к себе дочь.

– Михримах, теперь ты отвечаешь за гарем – и тот, что здесь, в Топкапы, и за Старый дворец. У Хуррем как-то получалось соблюдать порядок, не знаю уж как. Следи и ты, ладно?

– Как прикажете, Повелитель.

– Когда мы одни, зови меня отцом. Так человечней.

– Да, отец.

– Аббас-ага просит освободить его. Возьмешь своего евнуха?

– Да, я возьму Касима-агу, он толковый.

– Хорошо, иди.

Возможно, вот эти вдруг навалившиеся хлопоты, постоянная занятость и в гареме, и в Фонде помогли Михримах не выть от горя, по себе чувствуя, что работа не дает тосковать; она попросила Хюмашах помочь. Девушка оказалась толковой (при таких-то родителях!), быстро разобралась со множеством вопросов, взяла на себя ответственность за некоторые дела. Главное – у Михримах была возможность избегать ее вопросительного взгляда.

Это очень трудно – знать, что возлюбленный дочери казнен, и делать вид, что не подозреваешь об этом.

В Фонде по-прежнему помогал Рустем, он освободил Михримах от части хлопот, связанных со строительством и разъездами, делал большие пожертвования, если чувствовал, что собранных женой денег не хватает.

Многие бывшие жертвовательницы, почуяв, что давления султанши Хуррем больше нет, поспешили увильнуть, не желая больше тратить деньги.

– Рустем, у нас снова не хватит на строительство…

– Я внесу недостающую сумму, – успокоил муж.

– Нет, так не годится, скоро Фонд станет твоим личным, а не общим. Я соберу жен пашей, пусть раскошелятся.

– Не время устраивать праздники, Михримах. Как-то нехорошо.

– Траур закончился, но я не собираюсь устраивать праздник, наоборот, соберу всех, кто раньше щедро жертвовал, чтобы рассказать, что построено на их деньги, о чем еще мечтала, но что не успела сделать Хуррем Султан. Помоги мне организовать поездку женщин по Стамбулу.

– Какую поездку?

– Я хочу провезти их, чтобы увидели все сами.

Через несколько дней Стамбул наблюдал странное шествие: множество дорогих карет ехали гуськом мимо имарета Хасеки Хуррем, легкие занавески приоткрывались, оттуда выглядывали любопытные глаза, рассматривали здания мечети и медресе, больницу, фонтаны… Потом вереница закутанных в множество тканей женщин также гуськом, благоухая самыми разными ароматами, прошла в школу для девочек, дом призрения, снова вернулась в свои кареты…

Михримах, показав женам пашей имарет своей матери, пригласила всех во дворец на посиделки. Множество лакомств, тихая музыка, журчание фонтанов… и спокойный голос султанши:

– Хасеки Хуррем больше нет с нами, но ее дела остались. Вы видели то, что построено по воле моей матери и благодаря вашим пожертвованиям в том числе. Я надеюсь, что начинание Хасеки Хуррем не пропадет. Бедным и просто тем, кому нужна наша помощь, в Стамбуле немало. Продолжим дело Хасеки Хуррем, чтобы она радовалась, наблюдая за нами из своей дали.

Михримах сняла массивный браслет и положила на большой поднос.

Увиденное впечатлило женщин, призыв султанши был услышан, на поднос одна за другой следовали драгоценности, каждая из которых стоила небольшого состояния.

– Благодарю вас от имени моей матери, от имени всех, кому будет оказана помощь на эти пожертвования, и от своего имени. Сегодня ювелир Бедестана Кадим-ага оценит все это и назовет сумму, которую готов выплатить. Я всем сообщу, за какое украшение сколько предлагают и сколько выйдет за все. Но если для кого-то отданное украшение почему-либо важно, вы сможете выкупить его за ту цену, которую назовет Кадим-ага. Думаю, это будет справедливо.

Многим женщинам понравилось такое предложение. Они отдавали драгоценности, повинуясь порыву, но вовсе не желали, чтобы красивые вещицы попали в руки других.

– Я готова сразу выкупить свое колье за цену большую, чем заплатила за него при покупке, – объявила жена второго визиря Надине Ханум.

Михримах улыбнулась:

– Хорошо, так и будет. Завтра можно будет забрать все, что пожелаете.

– Только сначала свое! Чтобы не взяли чужое.

– Непременно.

На следующий день вместо украшений поднос был завален золотыми монетами, причем в количестве, куда большем, чем стоили украшения. Женщины, щеголяя друг перед дружкой, щедро выкупали собственные браслеты, колье и перстни.

Рустем, узнав, какую сумму выручила хитрая Михримах, смеялся:

– Просто так тебе не вытрясти бы из них столько денег.

– Рустем, они выкупили и мой браслет с рубинами; помнишь, ты купил в Бедестане у Кадима-аги? На полученные за него деньги можно купить десяток таких браслетов. Знаешь, я буду покупать красивые вещицы у Кадима-аги и продавать их женам пашей по принципу: кто больше заплатит.

Султан, узнав о хитрости дочери, тоже смеялся:

– Михримах, вы с Рустемом хорошая пара. Тот умеет делать деньги из воздуха, ты тоже. Ты знаешь, что твой муж – самый богатый человек после самого султана?

– Конечно! – пожала плечами Михримах. – Разве вы выдали бы меня замуж за глупого транжиру?

– Я тоже внесу свой вклад – дам украшения, которые не завершил когда-то, пусть ваш Кадим-ага завершит работу.

Так и сделали, только женщинам говорить о роли Кадима-аги не стали. Заполучить украшения, вышедшие из-под руки самого Повелителя, стремились все, за них платили огромные суммы, во много раз превышающие стоимость. Собранных денег хватило на строительство имаретов в Анкаре и Эдирне. Дело Хуррем не умерло, ее Фонд не просто продолжил существование, но и богател.

Рустем попросил тестя:

– Повелитель, могу ли я платить Михримах Султан ту сумму, которую получала Хасеки Хуррем Султан за управление гаремом?

Сулейман вдруг сообразил:

– Рустем-паша, я забыл об этом! Я сам буду платить Михримах эти деньги.

– Я заплачу, Повелитель; я хотел только получить ваше разрешение.

– Нет уж, гарем мой, мне и платить!

– Но она управляет и моей частью гарема, – невольно рассмеялся Рустем.

– Вот за свой и плати. Как у вас отношения?

– Хороши. Мы поддерживаем друг друга.

– Рустем, я хочу с тобой поговорить… Только чтобы Михримах не знала об этом разговоре.

У Рустема упало сердце. Неужели Повелитель нашел себе новую жену и намерен заменить Хуррем Султан так быстро? Но что он мог возразить?

Султан немного помолчал, потом поинтересовался:

– Рустем-паша, ты знаешь, кто такой Аласкар?

– Слышал это имя от Михримах или Хуррем Султан, но не знаю. Узнать?

– Нет, не нужно. Я сам тебе расскажу. Получается, что я выдаю чужую тайну…

И снова упало сердце у Рустема. Неужели еще один Ташлыджалы Яхья? Неужели у Михримах новая любовь или это прежняя, но из тех, кто ему неведом?

– Аласкар был шпионом Хуррем, выполнял многие хитрые задания.

– Да, я вспомнил, Повелитель. Именно он заманил в ловушку лже-Мустафу! Как же я мог забыть?!

– В этого человека была влюблена твоя дочь. Султанша Хуррем знала об этом, Михримах Султан тоже. Судя по их рассказам, это достойный человек. Был…

– Да, Повелитель, он достойный. Но почему вы говорите «был»?

– Последнее, чем занимался Аласкар, – следил по просьбе Хуррем Султан за шехзаде Баязидом, был им разоблачен и казнен.

– О, Аллах!

– Хюмашах об этом не знает. Она все еще ждет Аласкара. Я обещал Хуррем Султан и Михримах Султан не неволить Хюмашах, пока она сама не полюбит кого-то. Но ей уже восемнадцать. Постарайся показать ей кого-то другого достойного. Только не шпиона, с меня хватит! Нужно, чтобы она выбрала кого-то сердцем. Любовь можно победить только другой любовью.

– Да, Повелитель, я понял.

– Только не говори ничего Михримах и Хюмашах. Я хочу сделать как лучше. И не обижайся, что от тебя скрывали, я тоже ничего не знал, случайно раскрылось. Это женские секреты не для нас, мужчин.

У Рустема был на примете достойный жених для Хюмашах, просто пока не до того. Он радовался, что не стал сам заводить разговор о возможном замужестве дочери. Но султан прав: любовь может победить только другая любовь…

Дочь выросла так незаметно, что когда встал вопрос о ее влюбленности и замужестве, Михримах даже ужаснулась:

– Рустем, насколько мы с тобой постарели?! Дочь уже пора выдавать замуж, скоро внуки будут. Давно ли мы сами поженились?

Рустем грустно кивнул:

– Жизнь пролетит – не заметишь. Совсем недавно одна строптивая особа поднимала свою лошадь на дыбы, чтобы показать мне, какая она смелая.

– Потому что один визирь любезничал с противной Ханзаде Султан.

– Не я с ней, а она со мной. А ты вредничала.

– Не нужно было обращать внимание на других.

Они еще долго вспоминали начало своей совместной жизни…

– Рустем, что делать с Хюмашах, я не могу сказать ей, что Аласкар погиб…

– Она знает.

– Что?! Откуда?

– Догадалась. Сказала, что он обязательно прислал бы весточку, если бы был жив.

– Ты рассказал?

– Отдал перстень, – вздохнул Рустем-паша. – Она все поняла. А еще я рассказал о нас с тобой, как ты загоняла лошадь, чтобы только досадить мне…

Михримах возмутилась:

– Бессовестный! Нет чтобы рассказать о себе!

– И о себе тоже рассказал, сколько глупостей сделал, чтобы завоевать сердце одной строптивой красавицы.

– Так уж и глупостей! Что-то я не помню таких. Что ответила Хюмашах?

– Она согласна познакомиться с Кемалем. Они будут хорошей парой, обязательно будут, Михримах. Не зря же мы растили дочь!

Еще одна тайна

Прошел год, потом еще один… Хюмашах не забыла свою любовь Аласкара, но замуж все-таки вышла и внука Михримах и Рустему родила.

Султан тосковал по своей Хуррем, что не помешало ему разобраться с собственным сыном. Баязид держал слово, данное матери, – пока она была жива, не противился ничему. Но уже через год после ее смерти отказался подчиниться отцу и отправиться в Амасью, оставшись в Конье.

На сей раз Сулейман не замедлил принять меры, он отправил на помощь Селиму большое войско. Селим показал, что его зря считали лентяем, встряхнулся и одержал победу над братом и его сторонниками. Баязиду пришлось бежать к Сефевидам. Снова персидский шах играл зловещую роль в противостоянии шехзаде и султана.

И снова Рустема-пашу мучили вопросы, не решенные несколько лет назад. Почему-то казалось, что, разберись он тогда, сейчас этого противостояния не было бы.

Михримах переживала из-за вражды братьев:

– Рустем, может, если бы отменили закон Фатиха, брат не вставал против брата? Баязиду есть что терять, кроме него самого казнят пятерых сыновей. Бедная Фатьма…

– Фатьма… что-то…

Он и сам не мог объяснить, что не давало покоя; ускользала, не успев оформиться до конца, какая-то важная мысль, очень важная, в ней разгадка всех событий…

– Ты подозреваешь Фатьму?!

– Нет, не она, но нужно понять, кто именно… Кто-то, кто на виду, кого мы хорошо знаем… Мы чего-то не видим, что прямо перед нами.

Внезапно Михримах охватила паника:

– Рустем, не стоит вмешиваться! Я прошу, не вмешивайся, это опасно.

Тот рассмеялся:

– Я ни во что не вмешиваюсь, что ты!

Но она видела, что теперь желание разобраться уже не отпустит мужа, и в глубине души понимала, что это его и погубит.

Селим одержал убедительную победу над братом, вынудив Баязида бежать к Сефевидам, взяв с собой четверых сыновей, оставив самого маленького, трехлетнего, дома. Фатьма с двумя дочерьми тоже осталась дома.

Султан решил не воевать с персидским шахом из-за сына, его проще выкупить. Начались переговоры с персами, сначала с почетом принявшими беглого шехзаде, а теперь торговавшимися из-за размера его продажи.

Рустем разбирал скопившиеся документы, когда наткнулся на два письма от Мустафы к Тахмаспу. Сто раз читанные-перечитанные, мог бы наизусть пересказать каждое слово, но почему-то замер с письмом в руке. Снова накатило то ощущение, что все беды от непонимания, что чего-то недоглядели, не увидели. Рассматривал написанное, поднеся ближе к светильнику. Он привык доверять ощущениям; если кажется, что вот в этом листке что-то есть, надо понять, что именно. Пока не поймет, не успокоится.

Арабская вязь, если написана каллиграфически, ничего не скажет о писце, все буковки и точки лежат ровно. Но если выполнил простой писец, а не каллиграф, то почерк заметен. Здесь заметен: одна буква всегда чуть больше соседних… и точка стоит не совсем над своей буквой… Почему по-арабски, а не на фарси или турецком?

И он где-то видел этот же почерк. Не раньше, когда-то, а совсем недавно. Где он мог видеть арабскую вязь в Стамбуле? И вдруг словно огнем обожгло – вспомнил. Метнулся в кабинет, достал нужный сверток, трясущимися руками развернул, поднес ближе к свету…

Так и есть: одна буква чуть больше соседних, точка поставлена косо…

На днях они случайно перехватили переписку венецианского посла с… так и осталось невыясненным, кому именно писал посол, вернее, кто отвечал ему по-арабски. Но этот ответ и был, как две капли воды, похож на письмо с печатью «султан Мустафа»!

У Рустема лоб покрылся испариной.

Печать Мустафы настоящая, такую они видели не только на письмах. За одну печать шехзаде можно было казнить, к тому же Повелитель узнал, что старший сын причастен к смерти его любимца шехзаде Мехмеда. Но вот письма… Письма поддельные, следовательно, были те, кто их подделал. Кто?!

Этого автора нужно найти немедленно, потому что он продолжает свою деятельность в пользу Венеции.

Рустем пытался понять, выгодна ли казнь Мустафы венецианцам. Получалось, что да.

Михримах заметила, что с мужем что-то не так. Мрачен, на вопросы отвечал коротко…

Рустем не стал рассказывать жене о своих подозрениях, а также о том, что встречался с бывшим венецианским послом Бернардо Навагерро, который всегда хорошо относился к нему. Навагерро посоветовал прекратить розыск автора письма и вообще прекратить какое-то расследование:

– Поверьте, паша, для государства это уже не опасно, а для вас может стать опасным смертельно. Не стоит искушать судьбу.

– Я хочу знать, кто писал. Вы знаете?

– Нет, но если бы и знал, то не сказал. Венеция уже не та, но силы в Стамбуле пока имеет. Не стоит искушать судьбу, – повторил бывший посол.

В тот же день Навагерро отбыл из Стамбула, хотя намеревался пробыть по делам еще месяц. Рустем почти не сомневался, что до дома не доберется.

То, что с ним не шутили, понял, когда почувствовал себя плохо. Иосиф Хамон с изумлением констатировал:

– Водянка. Паша, я никогда не наблюдал у вас склонности к такой болезни. Вы подвижны и нетучны…

Улучив минуту, когда Михримах не слышит, Рустем усмехнулся:

– Меня отравили. Это не водянка. Ищите яд.

Не нашли. Никакие противоядия и лекарства не помогли. О чем-то догадалась Михримах, потребовала:

– Рустем, я понимаю, что ты отравлен. За что?

Тот покачал головой:

– Нет, даже если бы знал, кем и за что, не сказал бы.

– Я сама доберусь.

Он сжал ее руку:

– Нет, не смей! Держись от власти подальше.

– Как я могу держаться подальше, сидя в Топкапы?

– Больше ни во что не вмешивайся. Ты еще должна увидеть внуков. Я почти все завещал вам с Хюмашах, вам хватит. И кое-что Фонду. Проследи за этим всем.

– Рустем, если ты не скажешь, за что тебя отравили, я найду сама. Ты меня знаешь, я не остановлюсь.

– Я действительно не знаю за что и кто. А догадки могут далеко завести. Не трать время на это, лучше посмотри, сколько я тебе оставляю дел!

Рустем-паша умер, как врачи объявили, от водянки 10 июля 1561 года, оставив огромное состояние своим жене и дочери и множество начатых благотворительных проектов, обеспеченных отдельными суммами. Часть состояния Рустем завещал Фонду Хуррем Султан и фондам, основанным им самим.

Но на площадях и в Бедестане об этом не кричали, даже когда через десять лет его вдова снова внесла огромные деньги от его имени на благотворительность.

Просто благотворительность тоже бывает разной – шумной и копеечной или щедрой и некрикливой.

В следующем году состоялась очередная трагедия в султанской семье. Сефевиды продали Сулейману шехзаде Баязида вместе с его сыновьями. Султан не простил сына даже после его покаянного письма, в котором Баязид твердил, что никогда не выступал против отца, только против брата, но если в чем и виноват, то молит о прощении.

Баязиду даже не позволили проститься с четырьмя сыновьями, бывшими с ним. Всех ждал зеленый шелковый шнурок на шее, ведь султанскую кровь проливать нельзя… Пятого, самого маленького сына, – трехлетнего Мурада – задушили на глазах у Фатьмы в Бурсе.

Мурад не был ее сыном, но гибели любимого мужа и ребенка на своих глазах Фатьма Султан не выдержала, она покончила с собой на могиле Баязида…

У Сулеймана остался один наследник – Селим. Плох или хорош, но другого не имелось. Селиму оставалось только дождаться смерти отца, но Сулейман умирать не собирался…

Рустема-пашу похоронили рядом с шехзаде Мехмедом.

Только Хюмашах услышала, как мать тихо произнесла:

– Я найду твоих убийц, Рустем…

Самой Михримах предстояло пережить не только мужа, но отца и брата Селима.

Султан Сулейман пережил свою супругу Роксолану-Хуррем на восемь лет; все эти годы писал ей стихи и тосковал. Но не так проста оказалась жизнь пожилого султана, не так спокойна. Дочь помогала ему, без Михримах Сулейману вряд ли удалось бы справиться…

По заказу Михримах Султан архитектор Синан построил в Уксюдаре мечеть ее имени. У мечети только один минарет вместо обычных двух или четырех – это знак вдовьей одинокой доли Михримах. Он осталась верна мужу, замуж больше не вышла и выполнила все его завещания – строила, ремонтировала, кормила, лечила… Но только одна мечеть носит ее имя, остальное посвящено либо мужу, либо матери, либо отцу. Либо вообще безымянно, ведь лучшая память не та, что назовет твое имя, а та, что отзовется благодарностью в сердце, пусть даже безымянной.

А вот выполнила ли Михримах Султан собственное обещание найти убийц Рустема-паши? Рассказ об этом впереди…

Content

Наталья Павлищева
Дочь Роксоланы. Наследие любви

Мать и дочь… Жизнь продолжается

Солнце и луна…

Новый наставник

Праздники бывают разные

Замужем

Как приручить строптивиц

Войти дважды в одну реку

Беда за бедой…

Еще одна тайна