Виктор Петрович Поротников

Последний спартанец. Разгромить Ксеркса!

Часть первая

Глава первая. Еврибиад и Фемистокл

В это утро военачальники гурьбой пришли к палатке Фемистокла, афинского наварха. Фемистокл вышел к ним, прервав свою утреннюю трапезу. От него пахло оливковым маслом и чесноком.

– Приветствую вас, друзья! – сказал Фемистокл, затягивая широкий кожаный пояс на своей талии. На нем был лишь короткий хитон из мягкой шерстяной ткани, а на ногах грубые военные сандалии с длинными ремнями, опутавшими его плотные икры крест-накрест. – Что стряслось? Чем вы так рассержены?

Военачальники заговорили все разом, перебивая друг друга. Их громкие голоса звучали с нескрываемым раздражением. Обступив Фемистокла, навархи изливали ему свою злость на спартанского полководца Еврибиада, вспыльчивость и грубость которого, по их мнению, просто невыносимы!

– Еврибиад позволяет себе оскорблять нас в лицо, словно мы рабы, а не свободные люди, – молвил мегарец Эоситей. – Я и мои люди не желаем с этим мириться!

– Еврибиад повсюду ходит с палкой и колотит ею за малейшие провинности не только гоплитов и матросов, но и стратегов, – вторил Эоситею кеосец Антимах. – Да что там провинности! Еврибиад может ударить палкой просто за косой взгляд или за слишком смелое слово.

– Еврибиад не считается с нашим мнением, – возмущался эвбеец Клеад. – Любой совет с нашей стороны вызывает у него презрительную реакцию. Клянусь Зевсом, Еврибиад мнит о себе слишком много!

– Спартанцы прислали в общеэллинский флот всего-то десять триер, а ведут себя так, словно от их участия в грядущих сражениях на море зависит судьба Эллады! – фыркнул сикионец Феокид. – Еврибиад не понимает, что ему не по заслугам досталась власть верховного наварха, но по уговору спартанских властей с афинянами. Еврибиад столько же смыслит в морской тактике боя, сколько я смыслю в персидском языке!

Хор одобрительных голосов тут же поддержал Феокида.

– По совести говоря, у афинян больше прав на верховное командование, – заявил Эоситей, – ведь Афины выставили двести триер, больше чем любое из греческих государств. Будет справедливо, если наш флот возглавит кто-нибудь из афинских стратегов. Хотя бы ты, Фемистокл. Надо собрать войско и поставить этот вопрос на голосование!

И вновь зазвучали одобрительные реплики военачальников. Все они знали обходительность Фемистокла, его ораторский талант и полководческий дар. Ведь благодаря настойчивости и прозорливости Фемистокла афиняне имеют ныне самый сильный флот в Греции. Благодаря искусной дипломатии Фемистокла эллины сумели объединиться в союз, дабы сообща противостоять нашествию персов, которые уже захватили Фракию, Македонию и Фессалию. Полчища Ксеркса стоят теперь у горного прохода Фермопилы, где их удерживает небольшое эллинское войско во главе со спартанским царем Леонидом.

Дабы не допустить персидский флот в Локридский залив, на северном побережье которого расположен стан Ксеркса, общегреческий флот подошел к северной оконечности острова Эвбея. Здесь, у мыса Артемисий, греческие флотоводцы собирались дать сражение флоту персидского царя.

Фемистокл постарался утихомирить страсти.

– Я сейчас же разыщу Еврибиада и поговорю с ним, – сказал он. – Согласен, что его грубость переходит все границы. Однако смещать Еврибиада с его должности именно сейчас, полагаю, крайне неразумно. Спартанцы не смирятся с этим, они отзовут свои корабли из общеэллинского флота. Следом за спартанцами уйдут суда коринфян и эгинцев, их преданных союзников. Этот раскол в наших рядах будет лишь на руку Ксерксу.

Пошумев еще какое-то время возле палатки Фемистокла, военачальники разошлись каждый к своим станам, которые были разбросаны вдоль низкого морского берега. Палатки воинов и гребцов прятались в тени деревьев, а совсем рядом с ними стояли длинными рядами многовесельные боевые суда, вытянутые на сушу.

Стан спартанцев располагался рядом с палатками коринфян и эгинцев.

Стоявшие на страже лакедемоняне сообщили Фемистоклу, что Еврибиад около часа тому назад ушел из лагеря на гору Телефрию, желая взглянуть с высоты на противоположный берег Эвбейского пролива, где находятся стоянки персидских кораблей. Вместе с Еврибиадом на горную вершину ушли Адимант, военачальник коринфян, и Поликрит, наварх эгинцев.

Фемистокл поспешил к извилистой козьей тропе, ведущей на вершину горы. Ему вдруг тоже захотелось своими глазами узреть флот Ксеркса на другой стороне широкого пролива. По слухам, у персидского царя в пять раз больше судов, чем у греков, собравшихся противостоять ему. Персидские корабли весь вчерашний день длинными вереницами втягивались в Эвбейский пролив, двигаясь вдоль полуострова Магнесия. Греческие дозорные на острове Скиаф вели подсчет вражеских судов, передавая свои сведения на Эвбею с помощью сигнальных огней. Судя по этим подсчетам, у персов имелось больше тысячи триер, не считая грузовых кораблей.

Гора Телефрия, господствуя над мысом Артемисий, отгораживала своими лесистыми отрогами северный берег острова Эвбея от его внутренних областей, изрезанных невысокими горными хребтами и узкими долинами. Склоны горы были покрыты густым лиственным лесом и зарослями дикого орешника.

В лесу царила прохлада, в ветвях лип и дубов звонко щебетали птицы. Широкая тропа была укрыта тенью от нависавших над ней могучих крон, сквозь которые не мог пробиться ни один луч солнца. Под ногами Фемистокла шуршала сухая прошлогодняя листва. Эта тропа была проложена местными пастухами, издавна гонявшими коз на высокогорные луга. В одном месте торопливые шаги Фемистокла спугнули несколько серн, которые коричнево-желтыми тенями мелькнули среди деревьев, уносясь в глубь чащи. Топот маленьких копыт быстро растворился в шуме листвы, колыхаемой ветром, и в несмолкаемом птичьем гомоне.

Вершина горы Телефрии представляла собой узкую седловину, покрытую травой, с двумя конусообразными известняковыми пиками по краям. Расстояние между этими скалистыми утесами было не меньше трехсот шагов. В стародавние времена, когда на Эвбее жили легендарные абанты, на вершине Телефрии, обдуваемой всеми ветрами, стояло поселение этого древнего племени. Следы селения в виде полуразрушенной башни и фундаментов домов, заросших травой и барбарисом, были видны и поныне.

Возле руин каменной башни Фемистокл еще издали заприметил красную хламиду Еврибиада и серые плащи его спутников. Неподалеку на круглой площадке из плоских камней лежали тонкие обгорелые стволы срубленных кленов и ясеней, покрытые еще горячим дымящимся пеплом. Это были остатки сигнального костра, с помощью которого эллинские дозорные на Эвбее сообщались с греческими наблюдателями на острове Скиаф. Ночью афинские триеры забрали со Скиафа эллинских лазутчиков, так как на этот остров вот-вот должны были высадиться персы.

– А вот и Фемистокл пожаловал! – Поликрит дружелюбно протянул руку подошедшему афинянину. – Привет тебе, друг мой!

Фемистокл крепко стиснул пальцами локоть эгинского наварха, одновременно ощутив такое же сильное пожатие на своем правом локте. В те времена мужи, равные по рождению, совершали рукопожатие не ладонью в ладонь, а локтем к локтю.

Еврибиад и Адимант, обернувшись, тоже поприветствовали Фемистокла, но без малейшего дружелюбия в голосе.

– Взгляни туда, Фемистокл! – сердито обронил Адимант, указав рукой на видневшиеся вдалеке скалы полуострова Магнесия, возле которых вдоль песчаных пляжей и небольших бухт в несколько рядов стояли корабли персидского флота. – Взгляни на этот лес мачт и скажи нам откровенно, смогут ли наши двести восемьдесят кораблей победить эту вражескую армаду! Ты не верил донесениям наблюдателей с острова Скиаф, так, может, теперь ты поверишь своим глазам!

– И впрямь, Фемистокл, любопытно узнать твое мнение, – сказал Еврибиад. – На военных советах ты так ловко раскладываешь на столе бобы, изображающие наши и персидские триеры, с таким азартом объясняешь, как нам следует действовать против троекратно превосходящих сил врага… Однако выясняется, что флот Ксеркса не втрое, а впятеро превосходит наш флот.

Отсюда, с горной вершины, Эвбейский пролив показался Фемистоклу не таким уж и широким, каким он виделся ему с палубы корабля. Оказалось, что и цвет морской воды с высоты птичьего полета имеет далеко не одинаковый оттенок. Ближе к суше море серебрится голубоватой лазурью, а вдалеке, возле острова Скиаф, морские волны имеют цвет темного ультрамарина. Там, где торчат верхушки подводных скал, разбиваются пенные валы, а над мелководьем морская вода кажется зеленоватой дымкой или светлым пятном, покрытым рябью из маленьких волн.

Горный кряж на полуострове Магнесия казался голубым, сливаясь с синим безоблачным небом. На фоне горных склонов и белой прибрежной полосы многочисленные суда персов были прекрасно различимы. Сотни и сотни кораблей стояли бортом к борту на якоре или приткнувшись носом в низкий берег.

– Вполне возможно, что флот Ксеркса впятеро превосходит наш флот, – промолвил Фемистокл после долгой паузы, во время которой он внимательно вглядывался в противоположный берег Эвбейского пролива, занятый врагом. До него было около восьмидесяти стадий. – Но это не означает, друзья мои, что мы должны уйти отсюда без сражения. Этот пролив не настолько широк для того, чтобы персидские навархи смогли развернуть здесь в боевой порядок все свои суда. Мы же без труда сможем это сделать. К тому же нам ведомы все здешние рифы и мели. Мы же у себя дома, а варвары – гости незваные.

Фемистокл посмотрел на Поликрита и Адиманта, затем перевел взгляд на Еврибиада, за которым в любом случае оставалось последнее слово как за верховным навархом всего греческого флота. На суровом загорелом лице Еврибиада с прямым носом и низкой линией бровей Фемистокл не заметил той внутренней решимости дать бой персам, какая проступала во взгляде его светло-голубых глаз еще вчера и позавчера. Было видно, что тяжкие сомнения одолевают Еврибиада, который, как гражданин Спарты, не страшится опасности и смерти, но, как человек честолюбивый, не желает погибнуть бесславно.

«Похоже, Адимант и Поликрит уже напели Еврибиаду, что с нашими силами флот Ксеркса неодолим даже в узком Эвбейском проливе, – промелькнуло в голове Фемистокла. – Тем более что сделать это нетрудно, ведь Еврибиад плохо разбирается в морской тактике. До этого Спарта никогда не вела войн на море».

Для своих пятидесяти лет Еврибиад выглядел очень моложаво. Он был высок и статен, с мускулистыми руками и жилистой шеей. У него были довольно резкие черты лица из-за острых скул, крупных надбровных дуг и заметно выступающей вперед широкой нижней челюсти. Свои длинные светлые волосы Еврибиад перетягивал на лбу узкой повязкой. У него имелась небольшая бородка, но отсутствовали усы, поскольку мужчинам в Спарте ношение усов было запрещено законом. Под правым глазом у Еврибиада имелся шрам в виде серпа, другой шрам наискось пересекал его высокий лоб прямо над левой бровью.

Одет Еврибиад был в короткий льняной хитон, подпоясанный широким ремнем с висящим на нем мечом, и красный военный плащ-хламиду. На ногах у него были сандалии из толстой бычьей кожи.

– Сражаться, конечно, придется, – хмуро произнес Еврибиад. – Об отступлении не может быть и речи. Ведь наш флот прикрывает с моря эллинское войско, стоящее в Фермопилах против полчищ Ксеркса. Наша первейшая задача не допустить персидские корабли в Локридский залив. Ведь тогда варвары смогут миновать Фермопилы по морю и окружить греческий отряд во главе с царем Леонидом.

Фемистоклу было известно, что Еврибиад получил приказ из Спарты всеми средствами препятствовать проникновению персидских кораблей в Локридский залив. От этого во многом зависел успех сражения между греками и персами в Фермопильском проходе. Власти Лакедемона надеялись на то, что безуспешные попытки персов пробиться через Фермопилы в Среднюю Грецию вынудят Ксеркса повернуть назад и возвратиться в Азию. В той горной бедной местности, куда забралось персидское войско, было невозможно раздобыть в достатке хоть какой-то провиант, а собственных съестных припасов у персов имелось немного. Дабы не обременять свои пешие и конные отряды излишними обозами на узких горных дорогах, Ксеркс распорядился погрузить большую часть продовольствия на грузовые суда. Об этом афинян и спартанцев известили фессалийцы, земли которых персы изрядно опустошили перед тем, как двинуться на Срединную Элладу.

– Коль морской битвы нам не избежать, тогда нашему флоту нужно отступить за Гемейские скалы, в самую узкую часть Эвбейского пролива, – сказал Адимант, махнув рукой в западном направлении. – Там-то мы сможем биться с варварами на равных. Ни окружить, ни обойти с флангов наши корабли персы не смогут: береговые кручи и прибрежные мели не позволят им этого.

– Верно! – поддержал коринфянина Поликрит. – Близ Гемейских скал мы сможем выстроить наши триеры в несколько рядов от берега до берега, закупорив ими пролив. Персам придется наступать на нас в лоб, неся большие потери.

На лицо Фемистокла набежала мрачная тень.

– Не забывайте, что в том месте Эвбейского пролива нет ни одной удобной бухты для стоянки кораблей, – заметил он. – Допустим, наш флот отразит натиск персидских кораблей днем, но куда нашим триерам деваться ночью? Не стоять же им в боевом строю и в темное время суток. Воинам и гребцам надо будет отдохнуть.

– Если персы отступят, значит, и у наших кораблей появится возможность стать на якорь у мыса Артемисий, – сказал Еврибиад.

– Персидские навархи первым делом захватят побережье у Артемисия, если наш флот уйдет отсюда, – промолвил Фемистокл. – И конечно же, персы займут своими кораблями все бухты на противоположном берегу пролива. Не следует принимать вражеских полководцев за глупцов, друзья.

– Так что же ты предлагаешь? – с вызовом в голосе обратился к Фемистоклу Адимант.

Фемистокл не успел ответить Адиманту. С морского побережья, где на отмелях стояли греческие триеры, вдруг раздались сигналы боевых труб, объявляющие тревогу.

– Похоже, друзья, худшее все-таки случилось! – мрачно обронил Поликрит. – Не теряя времени даром, персы решили напасть на наш флот.

– Но ведь персидские корабли по-прежнему стоят на якоре у побережья Магнесии, – недоумевающе пробормотал Еврибиад, оглядывая море из-под ладони, дабы его не слепили солнечные лучи. – Ничего не понимаю! Кто там внизу сигналит тревогу?

– В самом деле, что происходит? – проворчал Фемистокл, разглядывая синюю гладь Эвбейского пролива, на котором не было заметно ни одного вражеского судна. – Почему афинские триеры отчаливают от берега?

– Глядите! – Адимант указал рукой в сторону Скиафа. – Видите, от острова к мысу Артемисий идут под парусами две вереницы судов. Судя по очертаниям носовых штевней, это явно азиатские корабли. К ним-то и направляются афинские триеры.

Правота Адиманта очень скоро подтвердилась. Пятнадцать кораблей, шедших на всех парусах от острова Скиаф, при виде афинских триер, надвигающихся на них, сбились в кучу, с них посыпались горящие стрелы.

Сорок афинских триер, действуя быстро и слаженно, окружили вражеские корабли, взяв их на абордаж. Сражение продолжалось не более получаса.

Видя, что победоносные афинские триеры возвращаются обратно к мысу Артемисий, таща на буксире захваченные вражеские суда, Фемистокл чуть ли не бегом устремился вниз по тропе к подножию горы. Следом за ним поспешили и трое его собеседников, придерживая на бегу полы плащей и мечи, висящие на поясе.

Оказалось, что приказ афинским морякам о выходе в море отдал стратег Мнесифил. Если Фемистокл похвалил Мнесифила за быстроту действий и умелое руководство афинскими кораблями в сражении, то Еврибиад набросился на него с упреками. Еврибиаду не понравилось то, что Мнесифил вывел триеры в море без его приказа.

– Твоя палатка была пуста, уважаемый, – оправдывался Мнесифил перед Еврибиадом. – Разыскивать тебя не было времени. Наш дозорный корабль заметил движение вражеских судов к мысу Артемисий. Нужно было спешно принимать решение. Медлительность на войне недопустима! Я думаю, всякому спартанцу это хорошо известно.

Из всех афинских навархов Мнесифил был настроен особенно непримиримо к Еврибиаду, коего он считал грубияном и невеждой. Мнесифил, знающий наизусть почти всю «Илиаду», частенько в спорах с Еврибиадом позволял себе отвечать ему стихами Гомера. Это злило Еврибиада, который не мог похвастаться своей начитанностью. Еще Еврибиада уязвляло то, что Мнесифил прекрасно умеет командовать в сражении как одним кораблем, так и большим отрядом триер.

Лишь благодаря вмешательству Фемистокла перепалка между Еврибиадом и Мнесифилом не переросла в крупную ссору.

Шагая к своему шатру, Мнесифил с нарочитой громкостью цитировал слова Нестора из «Илиады»:

В прежние годы с мужами отважней тебя говорил я;

Даже они никогда увещаний моих не гнушались.

Ибо подобных мужей я не видел и вновь не увижу…

Еврибиад удалился в свою палатку весь красный от еле сдерживаемого гнева. Фемистокл посчитал этот момент подходящим для того, чтобы побеседовать с Еврибиадом о его деспотизме в общении с воинами и стратегами из стана афинян и их союзников. К коринфянам и эгинцам Еврибиад проявлял дружелюбие, ибо те были дорийского племени, как и спартанцы. Афиняне же вместе с эвбейцами и кеосцами относились к ионийскому племени. В далеком прошлом, когда греческие племена только-только пришли на Балканский полуостров, между дорийцами и ионийцами не раз случались войны из-за более плодородных земель. Ионийцы большей частью были вытеснены дорийцами с материковой Греции в Малую Азию и на острова Эгеиды. Лишь афинянам удалось выстоять под натиском воинственных дорийцев и закрепиться на полуострове Аттика.

– Если я бываю суров, а порой и жесток в общении с военачальниками, то это ради поддержания строгой дисциплины, – молвил Еврибиад, отвечая на упреки Фемистокла. – В спартанском войске царит жесточайшая дисциплина, друг мой. Благодаря этому спартанцы непобедимы на поле битвы. В объединенном эллинском флоте должен быть такой же железный порядок, иначе нам не одолеть варваров.

– Полностью с тобой согласен, Еврибиад, – сказал Фемистокл, – но не следует все же перегибать палку. Ты позволяешь себе открыто оскорблять стратегов в присутствии слуг и простых воинов, забывая при этом, что они люди знатные. И совершенно недопустимо, по-моему, подвергать военачальников телесным наказаниям, если дело не касается измены или бегства с поля битвы.

– Ты же сам, Фемистокл, сурово наказываешь тех афинян, кто играет в кости или пьет вино перед заступлением в караул, – возразил на это Еврибиад. – У тебя есть специальный раб, который сечет плетью провинившихся воинов. Это ли не унижение для свободнорожденных граждан!

– И все же мой раб не наказывает плетьми военачальников, – заметил Фемистокл. – Я прекрасно сознаю, что аристократы и люди из народа – не одно и то же. Будет лучше, Еврибиад, если и ты станешь следовать моему примеру. Я понимаю, ты привык жить по суровым спартанским законам. Однако здесь не Спарта, а твои соратники – не илоты.

Фемистокл знал, что спартанские илоты – государственные рабы – полностью бесправны, хотя численно они в несколько раз превосходят граждан Лакедемона. Всякий спартанец имеет право подвергнуть любого илота истязаниям за какую-либо вину, а то и вовсе убить. Никакой ответственности за это спартанские граждане не несут. Более того, власти Лакедемона поощряют убийство наиболее сильных илотов спартанскими юношами, готовящимися вступить в войско.

Еврибиад заверил Фемистокла, что впредь он станет более милостив к провинившимся стратегам.

– Я больше не буду поднимать на них руку, – с кривой полу-усмешкой молвил Еврибиад, – не стану и голос повышать на этих изнеженных аристократов. Поручу это моему симбулею Динону, пусть он журит их, как малых детей, не трогая пальцем.

Симбулеем в Спарте называли помощника наварха, который был обязан неплохо знать морское дело. По этой причине в симбулеи обычно назначали кого-нибудь из периэков, живущих на морском побережье Лаконики. Периэками в Спартанском государстве называли граждан, населяющих небольшие лаконские города, подвластные Спарте, и ограниченных в правах по сравнению с коренными спартиатами. Периэков было гораздо меньше, чем илотов, но значительно больше, чем полноправных лакедемонян. Если илоты во время войны поставляли гребцов на триеры и легкую пехоту в спартанское войско, то периэки выставляли тяжеловооруженных гоплитов, занимая в боевом строю равное положение с лакедемонянами.

Еврибиад глубоко уважал Фемистокла за его изворотливый ум и красноречие, за умение давать самый верный совет и находить выход из любого затруднения. Еврибиаду было ведомо, что впавших в отчаяние афинян, получивших убийственный оракул из Дельф, именно Фемистокл убедил не склонять голову перед персами. Фемистокл дал свое толкование дельфийскому оракулу, заявив, что «деревянные стены», упомянутые в нем, которые будут «несокрушимо стоять перед варварами», это не бревенчатая стена Акрополя, но афинский боевой флот. Афиняне поверили Фемистоклу, решив сражаться с персами, хотя перед этим они собирались бежать из Аттики в Италию.

Переговоры афинян со спартанцами на общегреческом съезде в Коринфе также завершились успехом благодаря красноречию Фемистокла, убедившего своих сограждан уступить лакедемонянам главенство на суше и на море. Таким образом, военный союз Афин и Спарты породил Синедрион – объединение эллинских городов, выступивших против Ксеркса. Синедрион объявил войну и тем государствам Эллады, которые дали персам землю и воду в знак своей покорности.

Глава вторая. Ныряльщик Скиллий

Во флоте Ксеркса не было ни одного персидского корабля, поскольку персы отнюдь не являлись морским народом. По персидским поверьям, соленая морская вода есть порождение злого бога Ангро-Майнью, который борется за власть над миром с добрым божеством Ахурамаздой. По этой причине персы предпочитали плавать на лодках по пресноводным рекам и озерам, созданным светлыми богами-язата. Морских путешествий персы старались избегать, страшась козней Ангро-Майнью.

При царе Дарии, отце Ксеркса, держава Ахеменидов завоевала не только глубинные земли Азии, но и вышла к берегам Красного и Средиземного морей. После подавления восстания азиатских греков под властью персов оказались многие острова Эгеиды и Пропонтиды. Персам волей-неволей пришлось осваивать искусство мореплавания. Персы не имели навыков в строительстве быстроходных морских судов, и все же им удалось создать сильный боевой флот.

Дарий был мудрым царем. Он привлек к строительству флота те из покоренных персами народов, у которых имелся опыт кораблестроения и морской торговли. Таким образом, военный флот Персии создавался усилиями египтян, финикийцев, карийцев, киликийцев и прочих племен, живущих на побережье Малой Азии. Все эти народы не только строили корабли, но и поставляли обученные команды для управления ими. Персы если и поднимались на палубу судов, то лишь за тем, чтобы добраться с материка до какого-нибудь острова или же принять участие в абордажной схватке во время морского сражения. Грести веслами и управляться с парусами персы не умели и не стремились этому учиться. Морская стихия по-прежнему пугала персов, которые издревле славились как превосходные конники и лучники.

Потому-то среди пленных азиатов, захваченных Мнесифилом во время скоротечной морской стычки, персов оказалось совсем мало. Основную массу пленников составляли карийцы и греки с острова Кипр. Главным среди пленных военачальников был перс Сандок, а его помощниками являлись кариец Аридолис из города Алабанды и эллин Пенфил, сын Демоноя, из кипрского города Пафос.

Эту троицу привели в палатку Еврибиада, который пожелал сам допросить их. При допросе было позволено присутствовать Фемистоклу, Адиманту, Поликриту и симбулею Динону.

Еврибиад увидел персов воочию второй раз в своей жизни. Первая встреча Еврибиада с персами случилась десять лет тому назад. В ту пору великий царь Дарий, собираясь захватить Грецию, отправил своих послов во все эллинские государства с требованием земли и воды. Дариевы послы добрались и до Лакедемона. Еврибиад хорошо запомнил тот день, когда два персидских посла и их толмач предстали перед спартанскими эфорами и старейшинами. Впрочем, разговаривал с посланцами Дария спартанский царь Клеомен, и беседа у них получилась короткая.

Будучи человеком жестоким и вспыльчивым, Клеомен приказал своим телохранителям бросить персидских послов в колодец. «Пусть они возьмут там землю и воду!» – добавил при этом Клеомен.

Немногие из спартанской знати тогда возмутились этим поступком Клеомена, нарушившего древний обычай неприкосновенности послов. Большинству спартанских граждан пришлась по душе жестокость Клеомена. Наглость Дариевых послов задела лакедемонян за живое. Среди тех, кто одобрял поступок Клеомена, был и Еврибиад.

Десять лет назад персы предприняли первую попытку завоевать Элладу, их войско высадилось в Аттике, преодолев на кораблях Эгейское море. Во главе этого войска стояли Артафрен, племянник Дария, и военачальник Датис. Афиняне и союзные им платейцы сумели разбить варваров в битве при Марафоне, еще до подхода спартанского войска. Персы бежали на свои суда и убрались восвояси.

Ныне царь Ксеркс, сын Дария, сам привел свои полчища в Европу, желая отомстить грекам за позор своего отца.

Сидя на стуле возле шеста, поддерживающего холщовый верх палатки, Еврибиад с надменной неприязнью на лице разглядывал пленников, стоящих перед ним. С них были сняты шлемы, панцири и пояса. Аридолис и Пенфил были одеты в короткие хитоны. Оба глядели себе под ноги, не смея встречаться взглядом с Еврибиадом.

Сандок же, напротив, держался с вызывающей дерзостью. Он стоял с гордо поднятой головой, взирая на Еврибиада с презрительной усмешкой.

Разглядывая Сандока, Еврибиад вспоминал Дариевых послов, утопленных в колодце по приказу Клеомена. Те тоже держались вызывающе, их длинные бороды были окрашены в ярко-рыжий цвет и завиты мелкими колечками, завиты были и их черные волосы.

Сандок был облачен в цветастые штаны, перетянутые ремнями крест-накрест, короткий светло-желтый кафтан с широкими рукавами, похожими на крылья птицы. На ногах у него были башмаки из мягкой кожи с загнутыми носками. Завитая борода Сандока была выкрашена хной. Длинные волосы знатного перса были тщательно расчесаны, ложась ему на плечи несколькими рядами мелко завитых колечек.

– Рассказывай, мерзкий ублюдок, каково число кораблей во флоте твоего царя, – обратился к Сандоку Еврибиад. – И не вздумай лгать! Помни, от твоей правдивости зависит, умрешь ты или будешь жить.

Сандок свободно говорил по-гречески, поэтому Еврибиад разговаривал с ним без толмача.

– Не пугай меня смертью, спартанец. – Сандок величавым жестом сложил руки у себя на груди. – Я – воин, поэтому всегда готов умереть. Что касается твоего вопроса, знай: у Ксеркса тысяча двести боевых кораблей и еще пятьсот грузовых.

– Лжешь! – громко возразил Фемистокл, поднявшись со скамьи и шагнув к Сандоку. – Два дня тому назад во время сильного шторма у Пелионских скал потонуло много ваших судов. Не пытайся это отрицать, перс. Рыбаки с острова Скиаф поведали нам, что все побережье у Сепиадского мыса завалено обломками персидских кораблей. Ну, сколько ваших судов разбилось о рифы во время той недавней бури?

По смуглому горбоносому лицу Сандока промелькнула тень досадливого раздражения.

– Я не знаю точного числа потонувших кораблей, поскольку находился в арьергарде, далеко от Пелионских скал, – ответил он. – По слухам, буря уничтожила около двухсот наших судов.

– В том урагане погибло не меньше четырехсот кораблей, – негромко вставил пафосец Пенфил. – Я был свидетелем всего этого ужаса. У меня под началом было двенадцать триер, вышедших из Пафоса и примкнувших к флоту Ксеркса. Так вот, одиннадцать триер пошли на дно близ Сепиадского мыса, когда с севера налетел сильный шквал. Уцелела лишь триера, на которой находился я сам.

Бросив на Пенфила гневный взгляд, Сандок стал похож на человека, которому наступили на больную мозоль.

– Друг мой, – обратился к Пенфилу Фемистокл, – а известно ли тебе, что сталось с тремя нашими триерами, которые несли дозор в проливе между Скиафом и полуостровом Магнесия? Они исчезли так внезапно, хотя море в последние два дня было спокойным.

– Их настигли корабли финикийцев и потопили, – ответил Пенфил. – Насколько мне известно, эти три триеры были из разных городов. Одна была из Афин, другая с Эгины, а третья из Трезена…

– Совершенно верно, – пробормотал Фемистокл, печально покачав головой.

– Весь ваш флот ожидает та же участь! – воскликнул Сандок, переводя взгляд с Фемистокла на Еврибиада. – Глупцы, неужели вы надеетесь победить царя царей! Ваш флот ничтожно мал, чтобы его уничтожить, вполне достаточно одних финикийцев, которые имеют триста триер.

– Тебя же мы разбили, Сандок, – проговорил Фемистокл, вновь садясь на скамью рядом с Адимантом и Поликритом, – разобьем и финикийцев, вот увидишь.

– Кстати, Сандок, почему ты столь опрометчиво ринулся к нашей стоянке, имея всего пятнадцать кораблей? – поинтересовался Поликрит. – Неужели ты рассчитывал победить нас такими малыми силами?

– Я совершил ошибку, приняв ваши корабли у мыса Артемисий за флот Ксеркса, – хмуро обронил Сандок. – Когда я разобрался, что к чему, было уже поздно. Ваши триеры отрезали пути отхода моим судам.

– На войне случается всякое, – сказал Адимант с ехидцей в голосе. – Согласись, Сандок, твое поражение и недавний штормовой шквал хоть немного, но ослабили флот царя царей.

Сандок мрачно промолчал, ничего не ответив Адиманту.

Еврибиад вызвал стражу, повелев увести пленников.

– Итак, весь флот Ксеркса находится на другой стороне Эвбейского пролива, примерно в восьмидесяти стадиях от нашей стоянки. – Такими словами симбулей Динон открыл военный совет, расстелив на столе пергамент с изображенными на нем проливами и островами, примыкавшими к Срединной Элладе. – Даже после всех недавних потерь вражеский флот намного сильнее нашего флота.

– Многочисленнее, но не сильнее, – сделал поправку Фемистокл.

– К чему эти риторические обороты? – Адимант бросил холодный взгляд на Фемистокла. – Можно сколько угодно рассуждать о боевом духе наших воинов, однако это не увеличит число наших кораблей. Вот если бы афиняне привели к Артемисию все свои триеры, это стало бы для нас существенным подспорьем.

– Действительно, Фемистокл, почему из двухсот афинских триер в Эвбейский пролив пришло лишь сто двадцать семь? – спросил Поликрит. – Где же остальные афинские корабли?

– Сборы в поход были очень поспешными, поэтому мои сограждане просто не успели снарядить весь наш флот, – ответил Фемистокл. – Но будьте уверены, друзья, афинские триеры, задержавшиеся в Пирее, скоро прибудут сюда.

– Пока к нам не подошло подкрепление, нашему флоту не следует выходить в море и вызывать персов на битву, – промолвил Динон. – Таково мое мнение.

Динон взглянул на Еврибиада, ожидая, что он скажет.

– Согласен, – сказал Еврибиад. – Ежели мы сейчас затеем сражение, то вражеские корабли задавят нас числом. Надо усилить наблюдение за врагом. Как только варвары снимутся с якоря, нашему флоту надо будет спешно отступить в узкую часть Эвбейского пролива. Только там мы сможем биться с флотом Ксеркса на равных.

– Непонятно, почему персидские навархи медлят с нападением на наш флот? – задумчиво произнес Адимант, тыча пальцем в карту. – У персов имеются все возможности для того, чтобы прижать наши корабли к берегу и уничтожить.

Повисла долгая пауза. Никто из присутствующих на совете не знал, что ответить Адиманту, но каждый мысленно страшился именно такого развития событий.

Наконец симбулей Динон промолвил:

– Я думаю, персидские навархи поджидают отряд кораблей Сандока, которые шли замыкающими. Вряд ли персидским флотоводцам ведомо о том несчастье, в какое угодил Сандок по собственной беспечности.

Еврибиад согласился с предположением Динона, имевшим определенный резон. Эта медлительность персидских навархов радовала Еврибиада. И он не скрывал этого.

* * *

После полудня, когда спала жара, Еврибиад отправился взглянуть на захваченные Мнесифилом вражеские корабли, вытащенные на берег возле стана афинян. Здесь Еврибиада разыскал слуга Фемистокла, сообщивший ему о перебежчике из стана персов.

Еврибиад чуть ли не бегом устремился к палатке Фемистокла. Там уже собрались все афинские военачальники. Еврибиаду почтительно уступили место рядом с Фемистоклом, который, сидя на табурете, разговаривал с темноволосым худощавым незнакомцем, закутанным в плащ. Внешность незнакомца выдавала в нем эллина.

– Познакомься, это Скиллий, сын Исхолая, самый знаменитый пловец и ныряльщик в Греции, – сказал Фемистокл Еврибиаду. – Скиллий родом из Сикиона. Полагаю, ты слышал о нем?

– Не только слышал, но и встречался с ним в Коринфе на Истмийских играх, – не без гордости в голосе отозвался Еврибиад, обменявшийся со Скиллием рукопожатием.

– Скиллий пребывал в Фессалии по своим делам, когда туда нагрянули полчища Ксеркса, – продолжил Фемистокл. – Желая поскорее добраться до дома, Скиллий сел на проходящее торговое судно. На подходе к приморскому городу Мелибее корабль, на котором находился Скиллий, угодил в шторм. Судно перевернулось кверху килем и затонуло. Скиллий сумел доплыть до берега неподалеку от мыса Сепиада. В том же месте потерпели крушение многие корабли персидского флота. Скиллий видел это своими глазами.

Фемистокл похлопал сикионца по плечу, предложив ему самому изложить свои дальнейшие приключения.

Скиллий, польщенный вниманием стольких военачальников, устроился на стуле поудобнее и повел свое повествование с того места, где он прервался с появлением Еврибиада. Дабы заслужить доверие персов, Скиллий после того, как шторм утих, стал нырять на глубину, поднимая с морского дна золотые и серебряные вещи. Вытаскивал Скиллий из воды и бочки с провиантом, и тела утонувших персов. Работы у Скиллия было очень много, поскольку ураган нанес флоту Ксеркса колоссальный урон.

В знак благодарности один из персидских навархов взял Скиллия к себе на корабль, пообещав ему встречу с Ксерксом, когда персидский флот войдет в Локридский залив.

– Я не собирался служить Ксерксу, – молвил Скиллий своим слушателям. – Я лишь выискивал момент, чтобы улизнуть от персов. Добравшись на финикийском корабле до Эвбейского пролива, я узнал от варваров, что у мыса Артемисий стоит эллинский флот. Как только предоставился случай, я сбежал из персидского стана. И вот я здесь!

Широко улыбнувшись, Скиллий допил вино из чаши, которую он держал в руке.

– Как же тебе удалось незаметно сбежать? – спросил Еврибиад.

– Я прыгнул в море и, как дельфин, долго плыл под водой, – ответил Скиллий. – Миновав сторожевые суда персов, я вынырнул и поплыл прямиком через пролив к мысу Артемисий, благо его видно издалека.

Еврибиад изумленно покачал головой, пораженный такой выносливостью Скиллия. «Недаром этого сикионца называют человек-рыба!» – подумал он.

Помимо описания своих приключений Скиллий поведал эллинским навархам, в каком порядке встали на якорь суда персидского флота вдоль побережья полуострова Магнесия. Со слов Скиллия выходило, что корабли финикийцев стоят в бухте Афеты почти напротив мыса Артемисий. Все прочие вражеские суда растянулись вдоль низкого берега от Афеты до обширного Платанийского залива. Большинство кораблей стоят на якоре, на сушу вытянуты лишь триеры, нуждающиеся в починке.

Самым же важным известием Скиллия стало упоминание им о двухстах триерах, отправленных персидскими навархами вокруг острова Эвбея с целью захода в тыл эллинскому флоту.

– Персидские военачальники хотят разом уничтожить все ваши корабли, отрезав вам пути отхода, – сказал Скиллий, вглядываясь в помрачневшие лица эллинских навархов. – По этой причине персы не нападают на вас, они ждут условного сигнала, возвещающего о том, что двести их триер обогнули Эвбею и подошли к Аталантскому проливу. Условным сигналом должны стать костры, зажженные варварами на Кенейском полуострове.

Едва Скиллий умолк, в палатке водворилось гнетущее молчание. Афинские военачальники столпились над пергаментной картой, которую Фемистокл расстелил на трехногом столе.

– Через два дня варвары будут у нас в тылу и мы окажемся в ловушке, – нарушил молчание Мнесифил, отмерив большим и указательным пальцами примерный путь вражеских триер вокруг Эвбеи. – Времени на раздумье у нас совсем мало, друзья.

– Что же нам делать? – Еврибиад с беспокойством взглянул на Фемистокла. – Отступать?

Фемистокл помолчал, разглядывая карту, затем произнес:

– Завтра утром наш флот уйдет от мыса Артемисий, чтобы встретить двести персидских триер в проливе Еврип. Там мы их встретим и уничтожим! А сегодня, пока солнце не скрылось за горами, наш флот ударит по кораблям Ксеркса! – Фемистокл встретился глазами с Еврибиадом. – Персидские навархи уверены, что мы не осмелимся их атаковать, они пребывают в беспечности. Так пусть же варвары поплатятся за это!

– Клянусь Зевсом, ты прав, Фемистокл! – кивнул Еврибиад. – Решено, идем на врага!

Глава третья. Битва на закате

Перед тем как спустить корабли на воду, все греческие военачальники собрались возле палатки Еврибиада. На этом настоял Фемистокл, который начертил палкой на песке примерный план будущего сражения с персидским флотом. Понимая, что благодаря численному перевесу вражеские суда скорее всего возьмут в кольцо небольшой эллинский флот, Фемистокл предложил применить в этих невыгодных условиях единственно верный тактический маневр под названием «киклос», то есть «оборонный круг».

Этот маневр впервые придумали и применили на деле азиатские греки во время восстания против персов пятнадцать лет тому назад. Суть этого тактического приема заключалась в том, что корабли более малочисленной флотилии выстраивались в круг таранами наружу, дабы успешно противостоять таранным атакам более многочисленного флота. При этом корабли, выстроившиеся в круг, могли таранить и брать на абордаж вражеские суда, имея надежное прикрытие сзади.

Адимант не согласился с Фемистоклом, заговорив о другом тактическом маневре под названием «диекплос», то есть «разрывающий удар». Это был излюбленный тактический ход коринфян, приверженцев быстрого маневра и таранного удара. Отняв палку у Фемистокла, Адимант стал чертить на песке свою схему грядущей битвы с варварами, делая упор на многорядный строй кораблей.

Возражая Адиманту, Фемистокл сказал, что для осуществления диекплоса требуется большое мастерство от гребцов, кормчих и командиров триер. Если команды на коринфских триерах прекрасно выучены для совершения любых сложных маневров, то на многих других кораблях общегреческого флота немало новичков среди гребцов и матросов.

– Малейший сбой в боевом строю нашего флота неминуемо приведет к катастрофе! – промолвил Фемистокл. – Суда персов вклинятся в наши боевые порядки или стиснут наш флот с флангов. У персов так много кораблей, что их боевая линия непременно окажется длиннее нашей. В таких условиях диекплос приведет наш флот к гибели!

Еврибиад поддержал замысел Фемистокла, повелев Адиманту прекратить бесполезный спор. Более того, Еврибиад объявил всем военачальникам, что в случае его гибели в битве начальство над всем эллинским флотом должно перейти к Фемистоклу. Тут же был подан сигнал к посадке воинов и гребцов на корабли.

Военачальники бегом устремились каждый к своему стану.

Войдя в свою палатку, Еврибиад принялся торопливо облачаться в боевые доспехи. Ему помогали двое слуг. Неожиданно перед Еврибиадом предстал Адимант.

– Что происходит, друг мой? – в голосе Адиманта звучало возмущение. – С каких это пор ты стал следовать советам Фемистокла?

Еврибиад, закреплявший ремнями бронзовые поножи на своих коленях, поднял глаза на Адиманта и произнес:

– Сейчас не время и не место для склок и споров, дружище. Солнце садится, а нашим триерам нужно успеть до заката пересечь пролив и попытаться разбить флот Ксеркса. Ступай к своим кораблям!

На красивом лице Адиманта появилось выражение нескрываемой досады.

– Ладно, по праву верховного наварха ты прислушался к совету Фемистокла, – проговорил коринфянин, нервно топчась на месте. – Но почему ты не меня, а Фемистокла назначил своим заместителем? Ведь я имею больший опыт в морской войне! В чем дело, Еврибиад?

– Дело в том, что у афинян триер больше, чем у коринфян, – холодно ответил Еврибиад. Он распрямился, затянув шнуровку панциря у себя на левом боку. – Все дело только в этом, друг мой.

Слуга-илот протянул Еврибиаду металлический шлем с большими нащечниками и с красным султаном из торчащих щеткой конских волос.

Видя, что Адимант не уходит, собираясь и дальше выражать свое недовольство, Еврибиад промолвил непреклонным голосом, держа шлем в руках:

– Сигнал к битве уже прозвучал, друг мой. Ты понесешь наказание, если коринфские триеры задержат выступление нашего флота. Ступай!

Сверкнув глазами, Адимант выбежал из палатки.

Багровый диск солнца, скатившийся к кромке далеких гор, вздымавшихся над Пагасейским заливом, окрасил небосклон и гряды облаков в зловещий пурпур. Потемневшее море расстилалось, подобно бескрайней равнине, перед носами эллинских триер, идущих на веслах к противоположному берегу Эвбейского пролива. Было безветренно и тихо.

Греческие триеры двигались, построившись огромным ромбом. Такое построение было удобным против внезапной вражеской атаки, а также для быстрого перестроения в круг. Острие этого боевого строя занимали афинские триеры. В основании ромба находились спартанские и коринфские корабли. Позади были сгруппированы эгинские триеры, а также корабли мегарцев, эвбейцев, трезенян, сикионян, эпидаврийцев и кеосцев. Всего на битву с персами вышли двести семьдесят одна триера и девять пентеконтер.

В отличие от триеры, число гребцов на которой составляло сто семьдесят человек, пентеконтера имела всего пятьдесят гребцов. При этом на пентеконтере палуба имелась лишь на носу и на корме, а середину судна занимали сидящие вдоль бортов гребцы, не укрытые палубным настилом. На триере же палубный настил был сплошной от носа до кормы. Хотя и на триере гребцы, располагавшиеся по бортам в три яруса, тоже были не укрыты палубой.

Гребцы самого нижнего яруса назывались таламитами, их было пятьдесят четыре человека. Выше над ними сидели гребцы-зигиты, коих тоже было пятьдесят четыре. Гребцы самого верхнего яруса назывались транитами, их число достигало шестидесяти двух человек. Если таламиты и зигиты помещались ниже уровня палубы триеры, то гребцы-траниты сидели на скамейках почти вровень с палубой.

Кроме гребцов на триере имелся флейтист, задающий игрой на флейте темп людям, сидящим на веслах. Также на триере имелось больше десятка палубных матросов, обязанных управляться с парусами. При попутном ветре на мачте триеры расправляли большой прямоугольный парус. Другой парус, поменьше, обычно вывешивали на носу судна на специальной наклонной мачте с перекладиной. Старшим среди матросов являлся прорат, так назывался впередсмотрящий на корабле. Начальником над гребцами был келевст, который, в свою очередь, подчинялся кормчему, орудовавшему большими рулевыми веслами, находясь на корме судна.

Еще на триере находились воины на случай абордажной схватки, обычно число их не превышало пятнадцати человек. Среди них четверо или пятеро были лучниками, остальные имели тяжелое вооружение. Общее главенство осуществлял командир триеры – триерарх.

Чаще всего эллины окрашивали свои боевые корабли в черный и красный цвета. При этом на носу триеры обязательно рисовали два глаза. Древние греки верили, что триера без глаз непременно сядет на мель или наскочит на рифы. Корма триеры сколачивалась в виде высоко задранного рыбьего хвоста, а на носу судна закреплялся длинный прочный таран, обитый медью. Таран находился под водой, чтобы наносить удар в подводную часть вражеского корабля.

Триера, на которой находился Еврибиад, была выкрашена в темно-рубиновый цвет. Носовое украшение и перила вдоль бортов блистали золотисто-желтым цветом. Глаза на носу триеры были нарисованы белой краской с круглым черным зрачком посередине. «Сатейра» – таково было название флагманской спартанской триеры, что в переводе с греческого означает «Спасительница».

Находясь на корме рядом с кормчим Фрасоном, Еврибиад напряженно вглядывался в далекий скалистый берег Магнесийского полуострова, который, постепенно надвигаясь, вырастал на глазах. Где-то там, под мрачной сенью этих скал, затаился флот Ксеркса. Скрипят снасти бойко идущих эллинских триер, тысячи весел шумно вспенивают свинцовую морскую гладь. Громко играют флейты, поддерживая ритм гребли. То и дело раздаются властные окрики кормчих и келевстов.

Еврибиад оглянулся назад. Мыс Артемисий, отдаляясь, терял четкие очертания. Прибрежный лес уже слился в неясную темно-зеленую полосу, над которой горделиво вздымалась двурогая вершина горы Телефрии.

Невеселые мысли одолевают Еврибиада. Всю свою жизнь он постигал военное искусство, сражаясь с врагами Спарты на суше. К пятидесяти годам Еврибиад выдвинулся в симфореи, это была важная и почетная должность. Симфореями в Лакедемоне называли военных советников спартанских царей. В Спарте всегда правили два царя: один из рода Агиадов, другой из рода Эврипонтидов. В войне с Ксерксом Еврибиад рассчитывал быть в сухопутном войске рядом с царем Леонидом. Однако власти Спарты постановили назначить Еврибиада верховным навархом над общегреческим флотом. Иначе как злым роком назвать этот приказ эфоров Еврибиад не мог.

Не веря в победу над несметным персидским флотом, Еврибиад мысленно прощался с жизнью, сожалея лишь о том, что его мертвое тело скорее всего не будет предано погребению, но пойдет на корм рыбам.

– А вон и неприятельские корабли показались! – произнес кормчий Фрасон. – Надвигаются, словно туча!

Еврибиад вновь обратил свой взор к скалистому побережью Магнесии, над которым разливалось багряное сияние вечернего низкого солнца. Неясная темная масса, отделившаяся от магнесийского берега, сначала показалась Еврибиаду огромной волной, надвигающейся на эллинские триеры. Через минуту глаза Еврибиада разглядели мачты и очертания кораблей, идущих на веслах. Вражеские суда шли длинными рядами, они приближались с северо-запада и с северо-востока, постепенно окружая небольшой эллинский флот. Рев вражеских труб и боевой клич персов прокатывался над морской гладью, разрывая вечернюю тишину.

Видя, что корабли варваров скоро замкнут кольцо вокруг греческих триер, кормчий Фрасон обеспокоенно бросил Еврибиаду:

– Не пора ли подать сигнал для перестроения в круг?!

Еврибиад очнулся от созерцания флота Ксеркса, заполнившего воды Эвбейского пролива, и отдал приказ трубачу.

Чистые звонкие звуки, рожденные медной спартанской трубой, пронзили свежий морской воздух, заглушая протяжный вой варваров. Эллинские триеры прекратили движение вперед, осуществляя маневр под названием «киклос». Передовые афинские триеры образовали большой полукруг, обратив свои тараны в сторону врагов. Все прочие эллинские корабли стремительно совершили разворот на месте, образовав второй полукруг. Таким образом, всего за несколько минут эллинский флот изготовился к битве. Все греческие корабли стояли кормой к центру круга, устремив свои тараны на вражеские суда. Расстояние между бортами триер было таково, что концы их весел соприкасались друг с другом.

Еврибиад обратил внимание, что финикийские и египетские корабли гораздо крупнее всех прочих судов персидского флота. Борта у финикийских и египетских кораблей столь высоки, что брать их на абордаж с низких палуб эллинских триер не представлялось возможным.

Едва первые персидские стрелы застучали по поднятым щитам эллинских гоплитов, как на триере Еврибиада вновь протяжно загудела труба: то был сигнал к атаке.

Спартанская труба умолкла, но ни один из греческих кораблей не сдвинулся с места. Вид несметного персидского флота, охватившего небольшую эллинскую флотилию со всех сторон, сковал страхом командиров греческих триер.

Еврибиад перебежал на нос своего судна, ожидая, что сейчас начнется таранная атака. Здесь же собрались гоплиты и лучники из команды «Сатейры». Однако триера продолжала стоять в строю, поскольку кормчий не отдал приказ келевсту, а тот, в свою очередь, не повелел гребцам взяться за весла.

Ругаясь сквозь зубы, Еврибиад ринулся на корму. Прямо перед ним втыкались в палубный настил оперенные вражеские стрелы.

– Ты что, оглох или ослеп, негодяй! – рявкнул Еврибиад прямо в лицо Фрасону. – Пора атаковать врага!

– В том-то и дело, что я не ослеп! – огрызнулся Фрасон. – Если наши триеры сломают боевой строй, то все они неминуемо погибнут. Погляди, Еврибиад! Вокруг нас сотни персидских кораблей, нас просто задавят числом! Ни коринфяне, ни эгинцы, ни эвбейцы тоже не трогаются с места. В круговом построении наши триеры недосягаемы для варваров.

– Так что же, нам до ночи стоять, не двигаясь с места?! – рассердился Еврибиад. – Зачем тогда наш флот вызвал персов на битву? Зачем?!.

Фрасон открыл было рот, чтобы ответить Еврибиаду, но не успел это сделать. С соседних спартанских триер вдруг раздались изумленно-восхищенные возгласы. Их подхватили воины и матросы «Сатейры».

Поглядев туда, куда взирали, вытянув шеи, его стрелки и гоплиты, Еврибиад увидел, как из плотного строя афинских триер вылетел один корабль и с ходу протаранил борт вражеского судна. Заваливаясь на борт, вражеский корабль стал тонуть, с него гроздьями прыгали в воду гребцы и воины.

«Неужели это триера Фемистокла?» – было первой мыслью Еврибиада.

На выручку своему кораблю устремились сразу несколько афинских триер, кормчие на них умело лавировали, уворачиваясь от вражеских таранов. Еще через несколько мгновений все афинские корабли, ломая строй, ринулись на варваров.

Битва началась.

Следом за афинянами пошли в атаку и все прочие эллинские триеры, стремясь разорвать плотное кольцо из вражеских кораблей. Боевой клич эллинов на какое-то время заглушил воинственное завывание персов, громоздкие суда которых начали сталкиваться друг с другом при попытке разворота или выстраивания боевой линии. Тут и там раздавался громкий треск пробиваемых таранами бортов; с грохотом падали мачты и реи; трещали и ломались весла, когда суда сцеплялись бортами для абордажной схватки… Варвары никак не ожидали, что эллинские корабли осмелятся перейти в наступление. Замешательство, в каком пребывали моряки Ксеркса в самом начале сражения, дорого им обошлось. Эллинские триеры глубоко вклинились в боевые порядки персов, топя их небольшие корабли и нанося повреждения крупным судам.

Триера Еврибиада протаранила большой финикийский корабль с деревянным украшением в виде вепря на носу. К досаде Еврибиада, вражеское судно лишь накренилось, но не пошло ко дну. К тому же таран «Сатейры» застрял во чреве финикийского корабля-исполина, который был вдвое крупнее флагманской спартанской триеры.

Персидские воины, находившиеся на палубе финикийского судна, стали осыпать спартанских гоплитов и матросов стрелами, дротиками и камнями. Смертоносный дождь звенел по круглым щитам греков, грохотал по доскам палубы, косил гребцов-транитов, не имевших на себе ни шлемов, ни доспехов. Повинуясь громким окрикам келевста, гребцы на «Сатейре» дружно табанили веслами, стремясь дать триере задний ход и высвободить ее из этой неожиданной ловушки. Однако их усилия были бесплодны. «Сатейра» прочно застряла, пробив тараном обшивку, шпангоуты и внутренние переборки огромного вражеского корабля.

Персы начали перескакивать на палубу «Сатейры», оттесняя греков с носа триеры на среднюю часть палубы. Врагов было много, в руках у них были легкие плетеные щиты, кинжалы, топоры и короткие копья. Головы варваров были замотаны пестрыми башлыками, поверх которых возвышались либо островерхие бронзовые шлемы, либо конические войлочные шапки с плоским верхом. Свои кожаные или медные панцири персы имели обыкновение скрывать под одеждой, состоявшей из длиннополых кафтанов с бахромой, с широкими рукавами и длинными поясами.

Нападая на эллинов, персы дико кричали. В каждом азиатском племени на войне применялся свой особенный боевой клич. В войске Ксеркса находилось более полусотни различных народностей, над которыми главенствовали персидские военачальники.

Еврибиад сражался в передней шеренге. Уверенно действуя своим копьем, он заколол двоих персов. Затем копье сломалось, и Еврибиад выхватил из ножен короткий стальной меч. Какой-то чернобородый смуглый варвар в войлочном колпаке, ощерив зубы, набросился на Еврибиада с топором в руке. Еврибиад отбил своим щитом удар вражеского топора, собираясь поразить мечом в живот напавшего на него перса… Внезапно в глазах у Еврибиада потемнело. Он почувствовал, что падает куда-то вниз, что ноги не держат его, а шум сражения вдруг отлетел куда-то вдаль, превратившись в некое смутное эхо. Еще через мгновение сознание Еврибиада и вовсе погасло.

Глава. четвертая Шторм

Очнулся Еврибиад от водяных брызг, упавших ему на лицо. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит на постели в своей палатке и на нем нет ни шлема, ни доспехов. Прямо над собой Еврибиад увидел два склоненных бородатых лица. Это были симбулей Динон и кормчий Фрасон.

– Как ты, дружище? – обратился Динон к Еврибиаду. – Ты слышишь меня?

– Слышу и вижу, – сказал Еврибиад, с трудом разлепив засохшие губы. – Чем завершилось сражение? Где моя триера?

– Цела твоя триера, друг мой, – улыбнулся Динон, присев на стул рядом с ложем. – Сражение закончилось ничем: едва стемнело, персидские корабли повернули к Магнесийскому побережью. Наши триеры тоже вернулись к мысу Артемисий.

– И все же наш флот сильно потрепал варваров! – радостным голосом вставил Фрасон. – Мы захватили тридцать вражеских судов, а потопили больше сорока.

– Каковы наши потери? – спросил Еврибиад.

– Потоплено двенадцать триер, повреждено около пятидесяти, – ответил Динон. – Спартанские триеры уцелели все до единой. – Симбулей помолчал и добавил, предупреждая очередной вопрос Еврибиада: – «Сатейра» тоже цела. К ней с кормы подошел корабль Адиманта и, зацепив ее канатами, оттащил от вражеской триеры.

– Персов, спрыгнувших на палубу «Сатейры», наши воины перебили всех до одного, – промолвил Фрасон, поставив на стол чашу с водой, которую он держал в руках. – Среди гоплитов и матросов убитых нет, а вот гребцов погибло двадцать человек. В основном это гребцы верхнего ряда.

– Что со мной? – Еврибиад попытался встать с ложа.

– Тебе нужно лежать, дружище, – сказал Динон, мягко и настойчиво прижав Еврибиада к постели. – Таково распоряжение лекаря. Тебя оглушило камнем, прилетевшим с финикийской триеры. Хорошо, шлем у тебя прочный, а иначе быть бы тебе теперь в гостях у Аида.

Динон взял со скамьи шлем с красным гребнем и показал его Еврибиаду. На шлеме с правой стороны зияла большая вмятина от булыжника.

– Пить хочу, – прошептал Еврибиад, бессильно уронив голову на круглый мягкий валик, набитый шерстью.

Фрасон осторожно поднес к его губам чашу с водой.

Утолив жажду, Еврибиад прислушался. Его взгляд метнулся к Динону.

– Что это за шум?

– Ливень шумит, – ответил Динон. – Мы едва успели вытащить триеры на берег, как разыгралась непогода. Все наши люди теперь прячутся по палаткам.

– На море бушует шторм, – сказал Фрасон с легкой усмешкой на устах. – Посейдон разошелся не на шутку! Ветер дует с юго-востока, гонит большие валы через пролив прямо к стоянкам персидского флота. Нынче у варваров будет беспокойная ночка!

– Постарайся заснуть, Еврибиад, – заботливо проговорил Динон. – Тебе нужно набраться сил.

Еврибиад сомкнул тяжелые веки, натянув на себя край шерстяного одеяла. Осознание того, что небольшой эллинский флот не только не был уничтожен варварами, но и с честью вышел из неравной битвы, наполняло Еврибиада торжеством и гордостью. Бурная радость, заполнившая сердце Еврибиада, гнала от него сон.

По кожаному верху палатки стучали струи дождя, частые и хлесткие. В щель меж холщевых входных занавесок просачивался запах сырой земли и густой аромат намокшей листвы деревьев. Где-то невдалеке грозно шумели морские волны, набегавшие на сушу и с шипеньем откатывающиеся назад, шурша по песку и мелкой гальке.

Еврибиад не заметил, как заснул. Ему вдруг приснился его отец Евриклид, суровый и седовласый. В свои восемьдесят с лишним лет Евриклид обладал завидным здоровьем. Он не хуже молодых воинов мог метнуть копье в цель и без труда переплывал реку Эврот, на берегу которой раскинулся город Спарта. Вот уже больше двадцати лет Евриклид заседает в герусии, спартанском совете старейшин. В герусию допускаются лишь те из граждан Лакедемона, кто ни разу не был уличен в неблаговидном поступке, кто строго соблюдает установления законодателя Ликурга и к шестидесяти годам дослужился до высших должностей в войске.

Еврибиаду снилось, что его отец вошел к нему в палатку в своем неизменном сером гиматии с красной каймой по нижнему краю, закутанный в свой любимый синий плащ.

«Ну, сын мой, рассказывай, достойно ли ты сражался с персами в недавней битве, – скрипучим голосом произнес Евриклид, – много ли вражеских кораблей ты потопил. Рассказывай все!»

Еврибиаду было стыдно перед отцом за то, что его триера так неудачно протаранила огромное финикийское судно, что в самый разгар сражения Еврибиад лишился чувств от удара камнем по голове. По сути дела, Еврибиад не успел совершить ничего героического в этом скоротечном вечернем сражении с флотом Ксеркса. Лгать и изворачиваться Еврибиад не умел, поэтому он откровенно поведал своему строгому отцу всю горькую правду.

Услышанное из уст сына заметно омрачило старика Евриклида.

«Вот уж не думал, сын мой, что ты опозоришь мои седины! – проворчал старейшина, завесив низкими бровями свои бледно-голубые глаза. – Тебе доверено начальство над общегреческим флотом, а это обязывает тебя быть храбрейшим среди всех эллинских навархов. Не умеешь достойно командовать, значит, сумей умереть достойно!»

Сновидение было столь ярким и осязаемым, что Еврибиад, пробудившись рано утром, первым делом спросил у подошедшего к нему лекаря, здесь ли еще его отец.

– Какой отец? – растерянно пробормотал лекарь, замерев с лекарственным снадобьем в руках возле ложа Еврибиада.

– Мой отец, старейшина Евриклид, – пояснил Еврибиад, приподнявшись на локте и озирая внутреннее пространство палатки, озаренное светом масляного светильника. – Я же ночью разговаривал с ним.

– Это было во сне, наварх, – участливо произнес лекарь, протянув Еврибиаду круглую глиняную чашу без ножки. – Во сне ты разговаривал не только с отцом, но и со своей женой. Я был рядом, поэтому все слышал. Выпей лекарство, наварх. Это избавит тебя от головных болей и придаст тебе сил.

Еврибиад, как ребенок, с готовностью принял целебный напиток из рук лекаря и беспрекословно выпил его. Ему очень хотелось поскорее встать на ноги, чтобы в новом сражении с варварами в полной мере проявить свою доблесть и привести эллинский флот к победе.

Еврибиад совсем не чувствовал голода, и все же лекарь принудил его отведать овсяной каши с жареным мясом. Этот завтрак приготовили на костре слуги Еврибиада.

Ливень прекратился около полуночи, но шторм на море продолжал бушевать, яростно обрушивая высокие мутные валы на береговые отмели и скалы.

Адимант, пришедший навестить Еврибиада, поведал ему о тех опасностях, через какие довелось пройти его кораблю во вчерашней битве. Триера «Кохлион», на которой Адимант держал свой командирский штандарт, была самой быстроходной среди коринфских триер. По этой причине, а также благодаря отличной морской выучке команды корабль Адиманта побывал в самом пекле сражения, не получив ни одного серьезного повреждения. Адиманту удалось потопить одно вражеское судно и повредить еще пять кораблей Ксеркса.

«Кохлион» означает по-гречески «Спиральная раковина».

Еврибиад слабым голосом поблагодарил Адиманта за то, что его корабль вовремя подоспел на выручку «Сатейре». Еврибиад беседовал с Адимантом, лежа в постели. На этом настоял его лекарь.

Тщеславный Адимант не скрывал горделивого самодовольства. Он был доволен тем, что ему удалось оказать помощь триере Еврибиада во вчерашнем сражении. Адимант надеялся, что Еврибиад будет помнить об этом на будущих военных советах и впредь не станет пренебрегать его мнением. Вслух об этом Адимант не сказал, но намек на это он все-таки сделал. Адиманту очень не хотелось, чтобы Еврибиад угодил под влияние Фемистокла.

От намеков Адиманта в душе Еврибиада появился горький осадок. Получалось, что Еврибиад теперь обязан Адиманту за поддержку в сражении, и, дабы не выглядеть неблагодарным, ему придется впредь считаться с мнением коринфского наварха.

Еврибиад вздохнул с облегчением, когда Адимант наконец удалился из его палатки.

Не прошло и получаса после ухода Адиманта, как к Еврибиаду наведался эгинец Поликрит. Правая рука Поликрита была перевязана узкими льняными лентами от локтя до плеча. Он получил ранение во вчерашнем сражении, когда взбирался на палубу персидского судна. Триера Поликрита под названием «Никея», что значит «Победа», являлась самым крупным кораблем во всем эллинском флоте. Потому-то Поликрит сражался на равных с большими финикийскими триерами. Триера Поликрита пустила на дно один финикийский корабль, и еще одно финикийское судно было взято воинами Поликрита на абордаж.

На корабле, захваченном Поликритом, оказался влиятельный персидский военачальник Артохм, женатый на сводной сестре Ксеркса.

– Артохм сражался как бешеный, но мои удальцы все же пленили его, – посмеиваясь, молвил Поликрит в разговоре с Еврибиадом. – Телохранителей Артохма пришлось всех перебить, они дрались отчаянно. Вся палуба захваченного персидского судна была залита кровью изрубленных варваров. Я сам чуть головы не лишился в той жестокой схватке!

– И все же, друг мой, ты вышел победителем, – не без зависти в голосе заметил Еврибиад. – Ты захватил большой вражеский корабль, взял в плен персидского военачальника. Эгинцы могут гордиться тобой!

Догадываясь, что именно гнетет Еврибиада, Поликрит ободряюще пожал ему руку.

– Флот Ксеркса еще не разбит, вчера мы лишь опробовали в деле нашу морскую тактику, – сказал он. – Решающие битвы с варварами еще впереди, друг мой. Так что воинской славы нам хватит на всех!

Глядя на входной полог, за которым скрылся Поликрит, торопившийся устранить все повреждения на «Никее» к концу этого дня, Еврибиад размышлял с мучительной досадой: «Да, полчища Ксеркса несметны, поэтому ратной славы хватит всем эллинам, взявшимся за оружие. Однако у спартанцев боевой славы должно быть больше, иначе зачем мы встали во главе общеэллинского флота и войска!»

Перед полуденной трапезой к Еврибиаду пришел Фемистокл, который сразу заговорил о том, насколько успешной была вчерашняя битва с вражеским флотом.

– Общие потери персов в шесть раз превосходят наши потери, – молвил Фемистокл, сидя возле постели Еврибиада. – Кроме того, одна лемносская триера покинула флот Ксеркса, перейдя на нашу сторону. Этой триерой командует знатный лемносец Антидор. В прошлом он не раз бывал в Афинах по торговым делам. Я хорошо его знаю.

– Думаешь, Антидору можно доверять? – спросил Еврибиад, глядя в большие, широко поставленные глаза Фемистокла.

– Вполне, – кивнул Фемистокл. – Антидор в душе ненавидит персов, ведь они убили его брата и племянника во время Ионийского восстания. Антидор горит желанием отомстить за них.

Фемистокл с торжеством на лице поведал Еврибиаду также о том, что Антидор нарисовал на папирусе точную схему расположения персидских кораблей вдоль побережья Магнесийского полуострова. Фемистокл принес этот папирус с собой, показав его Еврибиаду.

– Видишь, друг, на Магнесийском полуострове нет больших бухт, поэтому персы расположили свои суда вдоль пляжей и маленьких лагун, растянув их на большое расстояние, – говорил Фемистокл, тыча пальцем в карту. – Египетские корабли стоят на якоре недалеко от Сепиадского мыса. Финикийские триеры занимают бухту у Афет. Между ними расположились суда киприотов и памфилов, заняв все крошечные заливчики. К западу от Афет находятся стоянки ликийских кораблей, близ которых стоят карийские триеры, вытянутые на низкий песчаный берег. От Платанийского залива до мыса Гриба береговую линию занимают корабли ионийцев и эолийцев. А за мысом Гриба расположена стоянка киликийских судов. Таким образом, якорные стоянки персидского флота растянуты вдоль побережья Магнесии почти на шестьдесят стадий.

– И что нам это дает? – поинтересовался Еврибиад, не понимая, куда клонит Фемистокл.

– Наш флот может внезапным ударом уничтожить вражеские суда, скажем, возле мыса Гриба и безнаказанно уйти восвояси, – ответил тот. – Персидские навархи при всем желании не смогут быстро собрать в кулак свои силы. А нападать на нас разрозненными отрядами кораблей персы не осмелятся.

– Иными словами, ты хочешь разбить флот Ксеркса по частям, действуя стремительными наскоками. – Еврибиад покачал головой, внимательно разглядывая на папирусе карту Эвбейского пролива и побережье Магнесии. – Что ж, дружище, это дело верное. Как только стихнет буря, наш флот снова выйдет в море.

– Если ты не сможешь встать с постели, то могу я принять начальство над нашим флотом, – сказал Фемистокл, стараясь не смотреть в глаза Еврибиаду. – В любом случае, друг мой, ты по-прежнему остаешься верховным навархом. И любая победа эллинов на море будет записана на твой счет.

Еврибиад свернул папирус в трубку и протянул его Фемистоклу. При этом он произнес непреклонным голосом:

– Я буду участвовать в битве, даже если меня принесут на мой корабль на носилках.

Фемистокл взглянул на Еврибиада с невольным уважением. Перед тем как удалиться, Фемистокл отвесил полулежащему на ложе Еврибиаду почтительный поклон.

После полудня в эллинском стане заполыхали погребальные костры. Следуя своему обычаю, греки сжигали тела воинов, матросов и гребцов, павших во вчерашнем морском сражении. Не все убитые были доставлены на берег, несколько тел, упавших за борт в сумятице битвы, так и не были обнаружены. Сгоревший прах всех убитых эллинов было решено захоронить в общей могиле у подножия горы Телефрии.

По окончании траурной церемонии воины, гребцы и военачальники стали расходиться по своим становищам, разбросанным на морском побережье.

«Надо будет сказать Динону, чтобы в случае моей гибели мои бренные останки доставили в Спарту для захоронения», – думал Еврибиад, направляясь в кипарисовую рощу, раскинувшуюся на взгорье рядом со станом афинян.

Все доблестные предки Еврибиада были похоронены в Лакедемоне рядом с могилами древних спартанских царей. Род Еврибиада считался одним из самых знатных в Спарте, мужчин из этого рода было принято погребать в отчей земле. Если же случалось так, что прах павшего воина из рода Эгидов невозможно было привезти в Спарту, тогда его родичи воздвигали каменный кенотаф, то есть пустую могилу. На каменной крышке кенотафа выбивалось имя знатного спартиата, погибшего вдали от отчизны, но память о котором должна была жить в сердцах его потомков.

Взойдя на холм, поросший деревьями и кустами, Еврибиад замер, словно статуя, закутавшись в свой красный плащ. Над его непокрытой головой раскачивались и гнулись под порывами ветра темно-зеленые стройные кипарисы. Перед его взором расстилалась свинцово-голубая морская гладь, покрытая пенными волнами, катившимися к берегу из глубины Эвбейского пролива. Темные тяжелые небеса, затянутые тучами, казались зловещими.

Еврибиад вдруг ощутил в себе трепет души и волнение духа, созерцая бурную морскую стихию, неподвластную людям с их честолюбивыми помыслами. Ему стало жутко: таким ничтожным казался он себе перед этими темными небесами и штормовым морем, которые сливались у горизонта в нечто единое и бескрайнее.

«Что со мной происходит? Неужели я робею? – думал Еврибиад. – Но перед чем?… Перед новой грядущей битвой или перед этой мрачной соленой водой, способной поглотить разом наш флот и все корабли Ксеркса?»

Еврибиаду было стыдно перед самим собой за свой страх перед морем. Он жаждал подвигов и был готов сражаться с персами на твердой земле, а не на качающейся палубе триеры. Привычный к тактике сухопутной войны, Еврибиад терял уверенность в себе всякий раз, поднимаясь на корабль. Гордый и честолюбивый Еврибиад был вынужден внимать советам людей, сведущих в морском деле, и общаться с ними как с равными. Но разве равен по рождению с Еврибиадом тот же Фемистокл, матерью которого была фракиянка. Сами афиняне за глаза называют Фемистокла нечистокровным эллином! Симбулей Динон всюду сует свой нос, смея оспаривать даже некоторые приказы Еврибиада. А ведь Динон родом из периэков и не имеет полных гражданских прав, в отличие от спартиатов. Однако Динон имеет навыки судовождения и морского боя, а значит, Еврибиаду приходится с ним считаться. По спартанским законам, сим булей Динон является его правой рукой.

«Коль мне выпал этот нелегкий жребий, я обязан привести эллинский флот к победе! – мысленно подбадривал себя Еврибиад. – Если я проиграю варварам битву на море, то мой отец никогда не простит мне этого. Моя жена и мой сын будут презирать меня. Многие мои друзья от меня отвернутся. Уж лучше утонуть в морской пучине, чем терпеть такой позор!»

Глава пятая. Подвиги Еврибиада

На рассвете следующего дня к мысу Артемисий подошла «Саламиния», священная триера афинян, которая использовалась ими как посыльное судно. Архитель, командир «Саламинии», сойдя на берег, сообщил эллинским навархам два радостных известия. Оказалось, что следом за «Саламинией» к Артемисию спешат пятьдесят три афинских корабля при полной оснастке и с воинами на борту. Это были триеры, находившиеся в стадии достройки в афинских доках, когда общегреческий флот отплыл от острова Эгина к Эвбейскому проливу.

Второй радостной вестью стало то, что двести персидских кораблей разбились у южной оконечности острова Эвбея во время недавнего шторма.

– Штормовые волны выбросили суда варваров на скалы близ Герестейского мыса, все побережье в той местности усеяно корабельными обломками и трупами персов, – рассказывал Архитель обступившим его греческим военачальникам. – Мой корабль побывал там. Я лично могу засвидетельствовать, что ни один из варварских кораблей не спасся. Разгневанный Посейдон не пропустил вражеский флот к Еврипу!

Военачальники обнимали Архителя и трясли его за плечи, переполняемые радостными эмоциями. Фемистокл же назвал Архителя вестником счастливой Судьбы. «Похоже, боги решили уравнять морские силы Ксеркса с нашим флотом!» – заявил Фемистокл.

Прибежав в палатку Еврибиада, Фемистокл поведал тому о гибели двухсот вражеских кораблей у мыса Герест и о подходе к Артемисию большого отряда аттических триер.

Еврибиад выслушал Фемистокла с непроницаемым лицом, хотя в глубине души он возрадовался этому как мальчишка.

– В таком случае отступление к Еврипу отменяется, – сказал Еврибиад. – Покуда персидские навархи не прознали о печальной судьбе своих триер, отправленных вокруг Эвбеи в наш тыл…

– Нужно ударить по флоту Ксеркса, стоящему у побережья Магнесии, – воскликнул Фемистокл, прочитавший мысль Еврибиада. – Клянусь Зевсом, момент для этого подходящий, ведь суда варваров наверняка сильно потрепало вчерашним штормом. – Фемистокл развернул папирус с изображенной на нем картой стоянок персидского флота. – Предлагаю совершить нападение на отряд киликийских кораблей, занимающих бухту у самой горловины Пагасейского пролива. От других стоянок персидских судов киликийцев заслоняет скалистый мыс Гриба. Если наши триеры подкрадутся незаметно и внезапно обрушатся на киликийские корабли, то прочие варвары не успеют прийти к ним на помощь.

– Обсудим это на совете, – промолвил Еврибиад.

Как верховный наварх, Еврибиад мог бы своим приказом объявить по эллинскому флоту о выступлении к стоянке киликийцев, не собирая прочих навархов на совет. Однако Еврибиаду хотелось узнать мнение всех эллинских военачальников, увидеть, полны ли они решимости совершить эту дерзкую атаку. Еврибиад сознавал, что если все же флот варваров успеет на подмогу к киликийцам, тогда эллины окажутся в крайне невыгодном положении. Они будут отрезаны от мыса Артемисий, им придется сражаться в полном окружении.

Фемистокл, первым взявший слово, кратко и дельно изложил план нападения на стоянку киликийцев, обрисовав все выгоды этого замысла. Почти все навархи одобрили предложение Фемистокла. Против выступил лишь коринфянин Адимант.

– На прибрежных скалах у персов расставлены дозорные, – сказал Адимант, – поэтому нашему флоту не удастся подойти незаметно к мысу Гриба. Даже если нам удастся уничтожить суда киликийцев, на обратном пути к мысу Артемисий на нас может навалиться весь флот Ксеркса.

– Война без риска не бывает, друг мой, – промолвил Еврибиад, тем самым выражая свою поддержку Фемистоклу. – Тем более война на море.

Правда, Еврибиад внес поправку в план Фемистокла, объявив, что впереди пойдут спартанские и эгинские триеры. Афинским кораблям Еврибиад отвел место на флангах. Центр боевого построения он уступил коринфянам, в аръергарде поставил все прочие эллинские триеры.

По первоначальному плану Фемистокла спартанские и эгинские корабли должны были находиться в центре вместе с коринфскими судами, афинские же триеры должны были располагаться в голове и на флангах.

Фемистокл ни словом не возразил Еврибиаду, понимая, что тому не терпится оказаться на острие атаки.

Когда началось обсуждение относительно судьбы пленников, то Адимант предложил перебить их, а Фемистокл настаивал на отсылке в Коринф, где заседает совет из представителей тех греческих государств, кои объявили войну Ксерксу.

И опять Еврибиад поддержал Фемистокла, к неудовольствию Адиманта. Отсылкой пленников в Коринф Еврибиад хотел показать представителям Спарты в Синедрионе, что при его главенстве эллинский флот добился кое-каких успехов на море.

Знатных пленников без промедления отправили на «Саламинии» в Коринф.

С утра море было спокойно, но над западными горами собирались мрачные тучи, а это говорило о том, что погода может испортиться.

Всех прочих пленников эллины уступили эвбейцам, которые угнали их в каменоломни, расположенные в центральных областях острова.

Во второй половине дня был дан трубный сигнал садиться на корабли и выходить в море.

Еврибиад вышел из палатки, облаченный в боевой наряд, с мечом при бедре и с копьем в руке. Слуга-илот нес за ним его шлем и большой красный щит. Лекарь успел торопливо сунуть Еврибиаду чашу с каким-то целебным снадобьем, которую тот осушил на ходу. Несмотря на то что Еврибиад держался уверенно и прямо, по его бледному лицу было видно, что он недомогает.

Косые лучи низкого вечернего солнца заиграли яркими бликами на медном панцире Еврибиада и на его бронзовых поножах, едва он вышел из тени деревьев на широкий галечный пляж. Спартанские триеры уже были спущены на воду. Там, где матросы и гребцы толкали суда к линии прибоя, на низком пляже отпечатались борозды от корабельных днищ и килей.

Направляясь к высоко загнутой корме «Сатейры», Еврибиад столкнулся с симбулеем Диноном. Тот негромко бросил Еврибиаду:

– Если тебе худо, дружище, оставайся на берегу. Я поведу в сражение наш флот.

– Хочешь украсть у меня победу? – криво усмехнулся Еврибиад перед тем, как покрыть голову шлемом. – Не выйдет, приятель. Знай свое место, периэк.

Обиженно поджав губы, Динон зашагал прочь. Его триера покачивалась на воде рядом с флагманской триерой Еврибиада.

Какое-то время эллинский флот двигался на запад вдоль побережья Эвбеи. Корабли шли на веслах под переливчатые мелодии флейт, выстроившись тремя длинными вереницами. Поравнявшись с Гемейскими скалами, вершины которых были облиты розоватым сиянием вечерней зари, «Тритогенея», судно Фемистокла, повернула резко на север. Маневр «Тритогенеи» повторяли все афинские триеры, идущие за ней в кильватерном строю. Точно так же поворачивали к северу все прочие эллинские суда, тоже растянутые в кильватерные колонны, одну из которых возглавляла триера Еврибиада, а другую – черный корабль Адиманта.

Пересекая темно-лиловые воды широкого Эвбейского пролива, эллинские корабли ускорили ход.

На середине пролива волнение моря было гораздо сильнее. Пенистые волны, налетая на темно-красный борт «Сатейры», обдавали гребцов высокими брызгами. Нос корабля то взлетал высоко вверх, преодолевая очередную волну, то проваливался резко вниз, когда судно скатывалось в ложбину между двумя волнами. Борта и внутренние переборки «Сатейры» жалобно скрипели под натиском морской стихии.

В неспокойную погоду Еврибиад всегда чувствовал себя неважно на корабле, его начинало мутить, появлялась предательская дрожь в руках и ногах. Однако на этот раз Еврибиаду стало так плохо, что он спустился под палубу и, не снимая панциря, прилег на ложе в кормовой каюте. В голове у Еврибиада шумело, из его горла лилась рвота.

«Скоро начнется сражение с варварами, а я расклеился, как беременная баба! – злился на себя Еврибиад. – Представляю, что сказал бы мой отец, увидев меня в таком виде!»

По палубе над головой Еврибиада топали ноги матросов, до него долетали громкие команды кормчего Фрасона и келевста Клеандра. Еврибиад невольно позавидовал им, таким выносливым и неприхотливым! В отличие от Еврибиада, они никогда не страдали морской болезнью.

Еврибиад с горечью был вынужден признать, что даже очень сильный физически человек, оказавшись на корабле в бурном море, может свалиться с ног из-за морской болезни. А такие люди, как Фрасон и Клеандр, будут чувствовать себя замечательно при любом шторме, хотя оба не отличаются крепостью тела. Еврибиад полагал, что причина этого кроется в самой морской стихии, непредсказуемой и своенравной. Кого-то море принимает, а кого-то нет.

Лежа на постели, Еврибиад чувствовал, как тошнота раз за разом подступает к его горлу. Еврибиад пил воду, старался дышать глубже, но дурнота не отступала.

Внезапно открылась квадратная крышка люка и сверху прозвучал громкий голос Фрасона:

– Показался мыс Гриба! Прямо по курсу сторожевые суда варваров!

Собрав всю волю в кулак, Еврибиад выбрался на скользкую палубу, омытую струями морской воды. Оглядевшись, он обнаружил, что эллинский флот уже перестроился на ходу из кильватерных колонн в боевой ромбовидный строй. Совсем недалеко маячил мрачный мыс Гриба в обрамлении пенного прибоя, над его скалистыми утесами кружили белые чайки. Чуть дальше к северу возвышались отвесные скалы прибрежного хребта на Магнесийском полуострове.

– Вон они! – Фрасон указал рукой на четыре темных корабля, которые лавировали по волнам, ловя ветер в распущенные паруса. – Это дозорные корабли киликийцев. Уходят к бухте, чтобы предупредить своих об опасности.

Палуба под ногами Еврибиада ходила ходуном, поэтому он схватился рукой за борт.

– Варваров надо настичь! – крикнул он кормчему.

Фрасон отдал команду матросам, и те мигом поставили паруса. Ветер крепчал, поэтому «Сатейра» буквально полетела по волнам, срезая их верхушки своим медным тараном и поднимая фонтаны брызг. Еврибиад увидел, что «Тавропола», триера симбулея Динона, тоже оделась белыми парусами и заметно ускорила ход. «Тавропола» шла борт о борт с «Сатейрой», чуть приотстав от нее.

Стоящий на корме «Таврополы» Динон жестами рук показал Еврибиаду, мол, не тебе, сухопутному вояке, тягаться со мной в морском бою!

«Гнусный периэк! – мысленно вознегодовал Еврибиад. – Тебе не превзойти меня воинской славой, собачье отродье!»

«Сатейра» и «Тавропола», вырвавшись вперед, быстро оторвались от эллинского флота.

Еврибиад дрожал от нетерпения, видя, что «Сатейра» вот-вот настигнет один из вражеских кораблей. «Тавропола» приотстала от «Сатейры» всего на полкорпуса, воины во главе с Диноном сгрудились на носу триеры, готовясь ринуться на абордаж.

– Вижу сигнал на корабле Фемистокла! – раздался голос Фрасона.

Еврибиад оглянулся, отыскивая глазами афинские корабли. Они изрядно отстали, поскольку продолжали идти на веслах, как и весь эллинский флот. Триера Фемистокла была самая большая и находилась во главе боевого строя. Над кормой «Тритогенеи» трепетал на шесте длинный бело-красный вымпел. Это означало: «Принимаю начальство над флотом!»

Еврибиад не рассердился на Фемистокла, сознавая, что тот поступает правильно. Ведь Еврибиад вполне мог погибнуть, погнавшись с двумя триерами за четырьмя вражескими кораблями.

Вражеское судно, почти настигнутое «Сатейрой», внезапно убрало парус и совершило резкий разворот назад, двинувшись на веслах прямо на «Таврополу», целя тараном ей в борт. Кормчий на «Таврополе» не растерялся и сумел увести свой корабль от опасного сближения с вражеской триерой. Кренясь на правый борт, «Тавропола» описала полукруг по волнам и поддела тараном корму вражеского судна, сломав оба рулевых весла. Потеряв управление, корабль киликийцев сбавил ход. Еще через несколько мгновений «Тавропола» совершила очередной таранный удар по вражескому судну, расколов его пополам.

Еврибиад с восхищением глядел на быстрые маневры «Таврополы», завершившиеся потоплением киликийского судна. Крики тонущих варваров нисколько не трогали Еврибиада.

За мысом Гриба волнение моря было значительно слабее, поскольку скалистые утесы на нем принимали на себя порывы восточного ветра.

Впереди открылся широкий проход в бухту, где стояли на отмели длинные ряды киликийских триер. Укрытая от волн и ветров высокими скалами, эта бухта, несомненно, являлась самой удобной стоянкой в западной части Магнесийского полуострова.

Жестокая радость взыграла в сердце Еврибиада, когда «Сатейра» вздрогнула от носа до кормы, с глухим скрежетом протаранив вражеский корабль с черно-белым парусом на мачте. К этому моменту матросы на «Сатейре» убрали паруса. Гребцы навалились на весла после зычного возгласа Клеандра, повелевшего им дать задний ход. «Сатейра» подалась назад и, совершив поворот, устремилась вдогонку за другим киликийским судном, подгоняемая дружными взмахами весел. Протараненный «Сатейрой» вражеский корабль стал стремительно погружаться в морскую пучину и уже через минуту скрылся из глаз, оставив на пенной поверхности моря небольшой водоворот, в котором плавали обломки досок, весел и гребных скамеек. Оказавшиеся в воде киликийцы пытались спасаться вплавь, благо до мыса Гриба было недалеко.

У самого входа в бухту «Сатейра» настигла еще один вражеский корабль, прижав его бортом к мели. Киликийцам ничего не оставалось, как сражаться. Они скопом ринулись на палубу «Сатейры», громко вопя и размахивая оружием. Эллины приняли их на копья, мигом образовав боевую шеренгу.

Забыв про свое недомогание, Еврибиад яростно колол врагов копьем, а когда копье сломалось, то выхватил из ножен короткий меч. Свалив ударом по голове киликийского военачальника в чешуйчатом блестящем панцире, Еврибиад невольно пошатнулся, когда под днищем «Сатейры» прокатилась морская волна. В этот миг кто-то из киликийцев ударил Еврибиада дротиком в правый бок, пробив панцирь. Острие дротика застряло между ребрами Еврибиада, причиняя ему сильную боль.

Два спартанских гоплита заслонили Еврибиада щитами, давая ему возможность отойти назад. Однако Еврибиад не собирался отсиживаться в стороне. Он попытался выдернуть дротик из раны, но бронзовый наконечник дротика, погнувшись при ударе в панцирь, прочно засел между ребер. Тогда Еврибиад, скрипя зубами от боли, обломил древко дротика и снова бросился на врагов.

Очень скоро меч в руке Еврибиада окрасился кровью по самую рукоять. Сраженные им киликийцы так и падали на доски палубы, кто с перерезанным горлом, кто со вспоротым животом, кто с отрубленной рукой…

Еврибиад не заметил, как оказался на палубе вражеского судна, куда переместилось сражение. Киликийцев было много, но выстоять против спартанцев они не могли. Уцелевшие варвары стали бросаться с корабля в море, утратив мужество. Киликийский корабль оказался в руках греков.

Оставив на захваченном вражеском судне четверых матросов, Еврибиад повел «Сатейру» на подмогу к «Таврополе», которая тоже сцепилась бортом с четвертым из дозорных киликийских кораблей. Варвары уже одолевали команду «Таврополы», когда на них обрушились воины во главе с Еврибиадом. «Сатейра» подошла к киликийскому судну с другого борта. Таким образом, две спартанские триеры взяли неприятельский корабль как бы в тиски.

Все варвары были перебиты и выброшены за борт.

– Это тоже твой трофей, дружище, – сказал Динон Еврибиаду, жестом указывая ему на захваченное вражеское судно. – Без твоей помощи мне было бы не взять эту добычу. Клянусь Посейдоном, ты подоспел вовремя!

Еврибиад чуть заметно улыбнулся, польщенный похвалой Динона. Он держался прямо и разговаривал с симбулеем ровным голосом, хотя острие дротика, засевшее у него в боку, причиняло ему мучительную боль. Увидев обломок дротика, торчащий из тела Еврибиада, Динон стал уговаривать его поскорее спуститься в каюту и перевязать рану.

– Пустяки! – отмахнулся Еврибиад. – Рана не смертельная, и кровь почти не течет. Я не могу отлеживаться, когда эллины сражаются с варварами!

Самообладание и мужество Еврибиада произвели сильное впечатление не только на Динона, но и на Фемистокла. Эллинский флот, ворвавшийся на стоянку киликийских судов, отрезал варварам все пути отступления по морю. Сражение с киликийцами развернулось на суше среди их шатров и горящих костров. Еврибиад отличился и в этой битве, всякий раз появляясь во главе спартанских гоплитов там, где сопротивление киликийцев оказывалось наиболее упорным. Еврибиад получил еще одну рану стрелой в бедро, но не покинул боевой строй. Разбитые наголову киликийцы рассеялись среди окрестных холмов и гор, поросших чахлыми соснами.

Эллины подожгли киликийские корабли и в сгустившихся сумерках спешно отплыли к мысу Артемисий.

Глава шестая. Битва на рассвете

Лекарь Зенон озабоченно хмурил брови, врачуя раны Еврибиада при свете двух масляных ламп, озарявших внутреннее пространство палатки мягким желтоватым светом. Ловкие пальцы Зенона сначала извлекли обломок стрелы из бедра Еврибиада, забинтовав кровоточащую рану тугой повязкой. С наконечником дротика, застрявшим между ребер Еврибиада, Зенону пришлось изрядно повозиться. Видя, что Еврибиад без стона выносит сильнейшую боль, Зенон признался ему, что пациента со столь железной выдержкой у него еще не было.

– Неужели все спартанцы такие стойкие? – молвил Зенон, смывая кровь со своих рук над медным тазом с водой. Он был родом с острова Эгина.

– Можешь в этом не сомневаться, друг мой, – ответил Еврибиад, лежащий на постели с закрытыми глазами. – Спартанцев с юных лет приучают без стона выносить любую боль. И меня в свое время не раз секли розгами у алтаря Артемиды Орфии. Как видишь, мне это пошло на пользу.

Зенон лишь хмуро покачал головой, собирая в кожаный мешочек свои врачебные принадлежности. Ему был известен этот суровый обычай лакедемонян, согласно которому спартанские юноши обязаны приносить свою кровь на алтаре Артемиды Орфии. Жрецы секут юношей розгами так сильно, что кровь брызгает с их обнаженных тел на алтарь богини. При этом юные спартанцы не должны издавать ни стона, ни вскрика, иначе их жертва будет неугодна Артемиде Орфии.

Дав выпить Еврибиаду сонного снадобья, Зенон удалился. Его ждали другие раненые в становищах афинян, коринфян, эвбеян и пелопоннесцев. Зенон был лучшим лекарем в эллинском войске.

Этой ночью Еврибиаду приснилась Горго, жена царя Леонида. Еврибиад был дружен с Леонидом, поскольку вместе с ним вырос. Они и по возрасту были одногодками. Изначально Леонида не прочили в цари Спарты, поскольку эфоры и старейшины признавали право на царский трон Агиадов за Клеоменом, старшим братом Леонида. Клеомен и стал царем Лакедемона. Леонид же и другой его брат Клеомброт прошли все ступени сурового спартанского воспитания в илах и агелах как рядовые граждане.

Илами называются в Спарте отряды детей в возрасте от семи до пятнадцати лет. Мальчики в этих отрядах живут и учатся без родительской опеки, но под наблюдением воспитателя-иларха. В илах детей обучают чтению, письму и счету. Хотя главный упор делается все же на их физическую подготовку.

С пятнадцати до восемнадцати лет юные спартанцы постигают школу мужества в агелах, более крупных отрядах, организованных по военному образцу. В этом возрасте юношей начинают обучать владению оружием, умению незаметно подкрадываться, терпеть голод, холод и жару. Их приучают ходить обнаженными в любую погоду, поэтому им на все лето выдают лишь грубые сандалии и плащ. Во главе каждой агелы стоит наставник-агелат. Как правило, это или бывший военачальник, или воин, вышедший в отставку по увечью.

Еврибиад и Леонид взрослели бок о бок сначала в одной иле и агеле. Затем, став эфебами, они тоже вместе вступили в эномотию, боевое подразделение спартанского войска. Эномотия насчитывает сорок воинов, являясь составной частью пентекостии, состоящей из четырех эномотий. В свою очередь, пентекостия является частью лоха, в котором насчитывается от восьмисот до тысячи гоплитов. Спартанское войско имело в своем составе пять лохов.

Клеомен в силу чрезмерной властности своего нрава задумал совершить в Лакедемоне государственный переворот. Клеомен тяготился властью эфоров и старейшин, вознамерившись стать единоличным правителем в Спарте. Опираясь на войско, Клеомен собирался перебить своих противников среди спартанской знати, а затем навсегда отменить эфорат. Знатнейшие из спартанцев, в свою очередь, тоже составили заговор против Клеомена и убили его. Переворот не состоялся.

Таким образом, трон Агиадов неожиданно освободился для Леонида, шедшего по старшинству сразу за Клеоменом. Леонид пользовался авторитетом в спартанском войске, в рядах которого он служил с восемнадцати лет. К тому же Леонид не одобрял дерзкий замысел Клеомена.

Леонид был уже женат, когда вдруг стал царем. Однако эфоры принудили Леонида развестись с первой женой и взять в жены юную Горго, дочь Клеомена. По эллинскому обычаю, брак между дядей и племянницей считался кровосмесительным, а потому недопустимым. Но знать Спарты преступила этот обычай, насильно сочетав браком Горго и Леонида. У Горго был сильный и мстительный характер, она была способна на любую крайность, лелея в душе месть за своего подло погубленного отца. Потому-то именитые спартиаты выдали Горго замуж за Леонида, понимая, что тот сумеет вовремя удержать племянницу от любого опасного шага.

Горго далеко не сразу полюбила Леонида как супруга. Поначалу в их отношениях было немало холода и недоверия. Лишь с рождением сына Плистарха в сердце Горго понемногу распустился цветок искренней любви к Леониду.

Еврибиад пробудился ранним утром от тревожного сигнала боевой трубы. В эллинском стане был слышен топот ног, лязг оружия, громкие возгласы военачальников… С трудом поднявшись с ложа, Еврибиад окликнул слуг, чтобы те помогли ему одеться. Еврибиаду было больно ступать на раненую ногу, сильно беспокоила его и рана в правом боку.

Чтобы взбодриться, Еврибиад окунул голову в чан с дождевой водой.

В палатку вбежал симбулей Динон, облаченный в воинские доспехи.

– Персидский флот приближается к мысу Артемисий! – выпалил Динон. – Похоже, варвары намерены дать решительное сражение. Фемистокл велел дать сигнал к битве. Афиняне уже спускают на воду свои триеры. Я сказал Фемистоклу, что он явно поспешил с призывом к сражению, ведь окончательное слово за верховным навархом.

Еврибиад выслушал Динона, вытирая мокрую голову льняным полотенцем. Затем он бросил угрюмым голосом:

– Динон, прикажи спартанскому трубачу подтвердить сигнал Фемистокла. Битва так битва! Ступай!

Выбегая из палатки, Динон едва не налетел на Адиманта, который тоже спешил к Еврибиаду.

– Друг мой, безумец Фемистокл отдал приказ нашему флоту выйти в море навстречу кораблям Ксеркса, которые снялись с якоря и приближаются к нам, – заговорил Адимант, не сдерживая своего негодования. – Персы неминуемо нас раздавят, надо спешно уходить к узкой горловине Эвбейского пролива. Надеюсь, ты согласен со мной?

– Нет, не согласен, – ответил Еврибиад, властным жестом повелев слугам принести его доспехи и оружие. – Флот Ксеркса за последние несколько дней понес большие потери. Полагаю, пришло время дать варварам решительную битву. Бежать от врага я не собираюсь!

– Но я же веду речь не о бегстве… – смутился Адимант. – Я же предлагаю встретить варваров в том месте Эвбейского пролива, где мы сможем сражаться с ними на равных.

В этот миг невдалеке раздался протяжный рев спартанской трубы, подающей сигнал к сражению.

– Слышал, Адимант? – проговорил Еврибиад, с помощью слуг облачаясь в панцирь. – Вот подтверждение моих слов. Торопись к своим воинам, дружище. И не заставляй меня усомниться в твоей храбрости.

Не прибавив больше ни слова, Адимант скрылся за дверным пологом.

Впервые в жизни воинское облачение показалось Еврибиаду неимоверно тяжелым. Охваченный ознобом и дрожью в ногах, он бессильно опустился на стул. В голове у него шумело, а во рту пересохло. Взяв из рук слуги-илота чашу с водой, Еврибиад жадно осушил ее до дна. Ему стало легче дышать, однако сил у него не прибавилось ни в руках, ни в ногах.

Лекарь Зенон, пришедший, чтобы сменить повязки на ранах Еврибиада, изменился в лице, увидев того, облаченного в доспехи, с мечом у пояса.

– Клянусь Асклепием, это безумие! – бурно запротестовал Зенон, подступив к Еврибиаду. – Наварх, тебе нельзя в сражение! Ты должен немедленно лечь в постель! У тебя могут воспалиться раны, может опять начаться кровотечение.

Еврибиад надел шлем на голову и встал, решительно отстранив лекаря в сторону.

– Глупец, разве бывало такое, чтобы спартанец отлынивал от сражения, – проворчал он, набросив на плечи красную хламиду.

– Ты можешь истечь кровью и умереть, – воскликнул Зенон, умоляюще протянув руки к Еврибиаду. – Послушай меня, наварх. Я же врач и знаю, что говорю.

Задержавшись на пороге палатки, Еврибиад обернулся к Зенону и твердым голосом произнес:

– Смерть в битве – это лучший жизненный исход для спартанца.

Зенон в отчаянии опустил руки, глядя на колыхающуюся входную занавесь, за которой исчез Еврибиад.

На спешно собранном военном совете, происходившем под открытым небом, греческие военачальники внимали в основном Фемистоклу, излагавшему свое мнение относительно того, какой тактики надлежит придерживаться эллинам, чтобы выстоять против персов в грядущей битве. Фемистокл, как всегда, говорил с настойчивым пылом, тут же палкой рисуя на песке возможные варианты хода сражения, отвечая на реплики несогласных с его замыслом.

Сидящий на скамье Еврибиад, казалось, в мыслях пребывает где-то далеко: настолько отсутствующим был его взгляд. Навалившись спиной на ствол молодой пинии, нижние ветки которой едва не касались его спутанных волос, Еврибиад то и дело облизывал пересохшие губы. На его бледном лице, с темными кругами под глазами, застыло выражение полнейшего безразличия к тому, о чем говорил Фемистокл, и к тем опасностям, какие совсем скоро должны были обрушиться на эллинов вместе с флотом Ксеркса.

Всем военачальникам было известно, что Еврибиад страдает от ран, полученных им во вчерашней битве с киликийцами. Все военачальники были поражены тем, что Еврибиад нашел в себе силы облачиться в доспехи и прийти на совет. Все видели, что Еврибиад собирается участвовать в сражении, хотя еле стоит на ногах. И вот, слушая Фемистокла, навархи не спускали глаз с Еврибиада, ожидая, что он скажет. И передаст ли начальство над флотом Фемистоклу.

Закончив говорить, Фемистокл спросил у Еврибиада, каково будет его решающее слово.

– Твой тактический замысел хорош, друг мой, – с усилием вымолвил Еврибиад, чуть подавшись вперед и в изнеможении опершись на воткнутое в землю копье. – Я согласен с твоим мнением. Поручаю тебе выстроить наш флот перед битвой. Настаиваю лишь на том, чтобы спартанские триеры заняли центр нашего боевого строя.

Адимант раздраженно выкрикнул, мол, в плане Фемистокла не все как следует продумано, в частности, у эллинов не будет возможности для маневра и для отступления.

– Нам придется победить или погибнуть! – воскликнул Адимант с трагическими нотками в голосе.

– Это лучший исход для любого сражения, – промолвил Еврибиад, бросив холодный взгляд на Адиманта.

– Я настаиваю на отступлении нашего флота к Гемейским скалам, – сказал Адимант, – время у нас еще есть. Еврибиад, сразившись с варварами у Гемейских скал, ты станешь победителем. Но приняв битву у мыса Артемисий, ты скорее всего погибнешь. Выбирай!

Вскочив со своего места, Адимант напряженно взирал на Еврибиада в ожидании его ответа. Замерли в молчании и все прочие навархи.

Еврибиад поднял глаза на Адиманта и улыбнулся. В этой улыбке отразилась вся его жизненная философия. «Я не страшусь смерти», – казалось, говорила эта улыбка. И при виде ее Адимант нахмурился, опустив взор.

– Итак, решено! – громко подвел итог Фемистокл. – Живо на корабли, друзья!

* * *

На востоке всходило солнце. Морская гладь отливала розовым сиянием в его лучах. Такими же розовато-пурпурными оттенками были расцвечены облака на юго-восточной стороне неба. Над Эвбейским проливом висела призрачная дымка. В прохладном утреннем воздухе далеко разносились любые звуки.

Эллинский флот, отчалив от берега, расположился в форме дуги недалеко от мыса Артемисий. Греческие триеры выстроились с таким расчетом, чтобы края этой дуги упирались в мели и подводные камни. Выпуклая часть этого боевого строя выдавалась в глубь пролива, откуда вот-вот должны были появиться корабли персов.

О том, что флот Ксеркса приближается, свидетельствовал шум от множества идущих на веслах судов, а также зловещий вой вражеских труб.

Эллинские триеры стояли двойным рядом, на них царила напряженная тишина. Воины, матросы и гребцы находились все на своих местах в полной готовности к сражению. Эллины понимали, что отступать им некуда: позади берег скалистого мыса, а перед ними обширный пролив, занятый множеством кораблей Ксеркса.

Туманная дымка, окутавшая Эвбейский пролив, вдруг наполнилась смутными очертаниями больших судов, надвигающихся широким фронтом. Высокие мачты и изогнутые носы вражеских триер, проступая из тумана, открывались взору эллинов ряд за рядом. Многие тысячи весел двигали вперед эту вражескую армаду. Увидев корабли эллинов, варвары подняли громкий крик, словно заранее торжествовали победу.

Еврибиад, находившийся на корме «Сатейры», пребывал в глубокой задумчивости. Кормчий Фрасон что-то говорил Еврибиаду, указывая рукой на суда варваров. Еврибиад не слушал его, занятый мыслями о царице Горго, привидевшейся ему во сне.

Горго приснилась Еврибиаду в том одеянии, в каком она провожала царя Леонида в поход к Фермопилам.

Еврибиад полагал, что Горго неспроста посетила его во сне. И мольбы Горго, обращенные к нему, встревожили Еврибиада.

«Горго умоляла меня оказать помощь Леониду, которому, по ее словам, грозит гибель, – размышлял Еврибиад. – Горго чуть не плакала, говоря мне об этом. Это явно вещий сон! Леониду и его воинам грозит в Фермопилах какая-то беда!»

На палубу «Сатейры» посыпались вражеские стрелы: передовая линия персидских кораблей уже сблизилась с эллинским флотом на выстрел из лука. Подхватив прислоненный к борту щит, Еврибиад перешел с кормы на носовую часть триеры, где стояли его гоплиты, подняв щиты над головой. «Сатейра» находилась во второй линии греческих триер, поэтому до нее долетали лишь отдельные стрелы с кораблей варваров. Большая часть персидских стрел с гудением и свистом обрушивалась раз за разом на греческие суда в передней боевой линии.

На носах вражеских триер красовались высеченные из дерева головы коней и круторогих быков, оскаленные львиные пасти, морды крокодилов с длинными рядами острых зубов… Теснившиеся на носовых площадках палуб варвары блистали позолотой на шлемах и панцирях, потрясая дротиками и узкими прямоугольными щитами, обитыми кожей. На финикийских и египетских кораблях гребцы были скрыты под дощатым навесом, являвшимся продолжением палубы. На небольших судах памфилов гребцы находились внизу, под палубой. На триерах ионийцев и эолийцев ряды гребцов были защищены от стрел навешанными на борта кожаными покрывалами, которые называются «параблемата», то есть «кожаные щиты».

Варвары недолго медлили, охватив плотным полукругом небольшой эллинский флот. Первыми ринулись в атаку египетские суда, а за ними следом устремились на эллинов грозные финикийские триеры с высокими черными бортами, с таранами в виде бронзовой бараньей головы. Вскоре весь персидский флот вступил в сражение, стремясь прорвать строй эллинских триер.

Это была очень яростная битва. Варвары, раздосадованные своими недавними неудачами, стремились смять и уничтожить корабли эллинов, которым некуда было бежать. Столкновения персидских и греческих триер напоминали боданье рассвирепевших быков. У персов не было возможности таранить эллинские триеры в борт, поскольку те стояли тесным строем, устремив на врага свои тараны. Персидские суда шли на греческие корабли лоб в лоб, сталкиваясь с ними и пытаясь оттеснить назад, дабы в эту брешь могли втиснуться суда варваров из второй и третьей линии. Там, где персам удавалось вклиниться в боевые порядки эллинов, палубы близко стоящих кораблей превращались в поле битвы. Где-то варвары захватывали в абордажной схватке эллинскую триеру, где-то эллинам сопутствовала удача в бою, и в их руки попадал персидский корабль. Убитые и раненые с обеих сторон во множестве падали за борт и шли на дно; некоторые из бездыханных тел волнами выносило на галечные пляжи мыса Артемисий.

Сражение продолжалось до полудня; когда персы уже начали одолевать эллинов, погода вдруг испортилась, задул сильный юго-восточный ветер, поднявший большую волну в проливе. Скученные суда варваров начали сталкиваться бортами, у них ломались весла и реи. Боевой строй персидских кораблей нарушился. Персидские трубы дали сигнал к отступлению. Флот Ксеркса вернулся на свои стоянки у побережья Магнесии.

Персы потеряли тридцать кораблей, эллины – шестнадцать триер.

Глава седьмая. Аброник, сын Лисикла

По склонам холмов шумят на ветру сосны и платаны. Горячее солнце скатилось в оранжевое вечернее марево над далекими горами Фтиотиды. Свинцовые волны одна за другой накатываются на низкий берег, обдавая брызгами вытащенные на сушу греческие триеры.

Адимант шел вдоль кромки прибоя, кутаясь в плащ. Его лицо было усталым и мрачным. Адимант только что осматривал повреждения на своей триере, полученные в утреннем сражении с персидским флотом. Ему было ясно, что устранить эти пробоины в корпусе судна на скорую руку не удастся. «Кохлион» остается на плаву, но не сможет быстро двигаться и маневрировать.

«Теперь ни догнать противника, ни уйти от него мне не удастся! – угрюмо думал Адимант. – А безумный Фемистокл собирается завтра дать персам новое сражение! Его нисколько не заботит то, что у нас повреждено больше восьмидесяти триер!»

Адимант направлялся к Еврибиаду, надеясь уговорить его повременить с новым сражением, пока не будут устранены самые серьезные повреждения на эллинских триерах.

У входа в палатку спартанского наварха стояла стража, которая не пропустила Адиманта к Еврибиаду. Воины сказали, что лекарь Зенон запретил раненому Еврибиаду любые разговоры.

В этот момент Зенон вышел из палатки, чтобы бросить в костер окровавленные бинты, снятые с ран Еврибиада. Адимант заговорил с Зеноном мягко и вкрадчиво, желая расположить его к себе. Однако Зенон был суров и неприступен.

– Еврибиад сейчас спит глубоким сном, его нельзя беспокоить, – непреклонно отрезал лекарь. – Еврибиад хоть и спартанец, но сделан не из железа.

Раздосадованный Адимант отправился к палатке симбулея Динона, советника Еврибиада по морским делам.

Динон писал отчет спартанским эфорам о потерях и трофеях, водя острым медным стилем по навощенной табличке. Коллегия из пяти эфоров, ежегодно переизбиравшихся, являлась высшей властью в Лакедемоне. Приказы эфоров были обязаны выполнять даже спартанские цари, ведущие свой род от легендарного Геракла. Эфоры требовали полных отчетов о ведении военных действий от своих полководцев и навархов, пребывающих вдали от Спарты.

Увидев Адиманта, Динон отложил табличку, выказав готовность побеседовать с коринфским навархом. Эти двое с первого дня своего знакомства нашли общий язык.

– Персы скорее всего завтра нападут на нас опять, – без предисловий начал Адимант, усевшись на предложенный ему стул, – а в нашем флоте половина судов имеют повреждения, иные из триер еле держатся на плаву. Также после сегодняшней битвы у нас много убитых среди воинов и матросов. На некоторых кораблях осталось по три-четыре гоплита. Я выступаю за отступление нашего флота в узкую часть Эвбейского пролива, причем немедленно. Но Фемистокл и все афинские навархи хотят и завтра сражаться с варварами у мыса Артемисий. В этом их поддерживают эвбейцы.

– Ну, это понятно! – усмехнулся Динон, качая своей кудрявой головой. – Эвбейцы беспокоятся за свои города и селения, расположенные на северном побережье острова Эвбея. Если наш флот уйдет от мыса Артемисий, то персы неминуемо захватят эти города.

– Эвбеей все равно придется пожертвовать! – У Адиманта вырвался досадливый жест. – Превосходство персов на море очевидно, еще одна битва – и от нашего флота ничего не останется!

– Согласен с тобой, дружище, – с печальным вздохом обронил Динон. – Я уже написал об этом эфорам.

– Еврибиад пребывает в забытьи после выпитых снадобий лекаря Зенона, – продолжил Адимант, чуть придвинувшись к Динону, – поэтому я пришел к тебе, друг мой. Ты ведь уполномочен отдавать приказы по флоту в случае гибели или тяжелого ранения Еврибиада. Пока Еврибиад спит, отдай приказ о выступлении флота к полуострову Кеней, близ которого Эвбейский пролив настолько узок, что судам варваров там будет негде развернуться.

Динон откинулся на спинку стула и в тягостном раздумье почесал свою короткую рыжеватую бородку. Его темные плутоватые глаза, сощурившись, несколько долгих секунд глядели на подрагивающий язычок пламени масляного светильника.

– Боюсь, дружище, такой приказ может выйти мне боком, – наконец промолвил Динон извиняющимся тоном. – Еврибиад очень ревностно относится к своим полномочиям верховного наварха. Он сурово расправится со мной за мое самоуправство, уж я-то его знаю. Ладно бы Еврибиад находился при смерти, а то ведь это не так.

– В таком случае, Динон, тебе нужно поговорить с Еврибиадом, когда он проснется, – сказал Адимант. – И не просто поговорить, но убедить его увести наш флот за Гемейские скалы. Ведь эфоры приказали Еврибиаду удерживать персидский флот в Эвбейском проливе, не подпуская его к Фермопилам. Приказ эфоров не будет нарушен, если наши корабли встанут на якорь у Кенейского мыса. Путь к Локридскому заливу для варваров по-прежнему будет закрыт.

– Твои доводы весьма убедительны, дружище, – проговорил Динон, всем своим видом показывая Адиманту, что он на его стороне. – Я обязательно потолкую с Еврибиадом, как только он встанет с постели. Уверяю тебя, это случится еще до рассвета. Еврибиад никогда не спит подолгу.

Придя в свой шатер, Адимант прилег на ложе, сморенный усталостью. Засыпая, Адимант слышал визг пил и перестук топоров: это полным ходом шли работы по ремонту поврежденных в сражении триер.

Сон Адиманта был недолог, вскоре его растолкал Поликрит, наварх эгинцев.

– Вставай, приятель! – сказал Поликрит. – Плохие вести.

Покуда Адимант надевал сандалии, затягивая на щиколотках длинные кожаные ремешки, Поликрит поведал ему о прибытии от Фермопил афинской триаконтеры, тридцативесельного судна. Этот легкий быстрый корабль являлся связующим звеном между эллинским флотом, стоящим в Эвбейском проливе, и войском спартанского царя Леонида, запирающим Фермопильский проход. Командовал триаконтерой афинянин Аброник, сын Лисикла.

– Со слов Аброника выходит, что персы отыскали обходную тропу в Каллидромских горах, нависающих над Фермопилами с юга, – молвил Поликрит, сидя на скамье. – По этой горной тропе персы вышли в тыл к войску Леонида. Перебежчик-фессалиец из стана Ксеркса успел предупредить Леонида об опасности окружения.

Леонид приказал войску скорым маршем двигаться в Фокиду, а сам с тремястами спартанцев остался в Фермопилах прикрывать отход греков. Вместе с Леонидом добровольно остались феспийцы во главе с Демофилом, сыном Диадрома.

– И что же теперь происходит в Фермопилах? – спросил Адимант, надевая на руки серебряные браслеты.

– В Фермопилах все кончено, Леонид погиб, и все его воины убиты, – с тяжелым вздохом ответил Поликрит. – Путь Ксерксу в Срединную Элладу открыт. С этой вестью Аброник и прибыл в наш стан.

– Что собирается делать Еврибиад? Ты видел его? – проговорил Адимант, приводя в порядок свои густые золотистые волосы.

– Еврибиад созывает военачальников на военный совет. – С этими словами Поликрит встал со скамьи. – Я пришел за тобой, друг мой.

– Что ж, я готов! – сказал Адимант, набросив на плечи свой роскошный фиолетовый плащ с золотыми узорами в виде лавровых листьев.

Палатка Еврибиада едва вместила всех навархов эллинского флота. Еврибиад сидел у стола, на котором была разложена карта Эвбейского пролива. На нем был красный хитон, какие носят спартанцы, находясь на войне. Бледное лицо Еврибиада с заострившимися скулами было замкнутым и хмурым.

Рядом с Еврибиадом сидел симбулей Динон, которому было поручено председательствовать на этом собрании военачальников. Он тоже был в красном хитоне, подпоясанном кожаным ремнем.

Навархи сидели на скамьях и стульях полукругом перед столом. Поликрит и Адимант, пришедшие последними, кое-как втиснулись на одну из скамей между Фемистоклом и Эоситеем, навархом мегарцев.

Едва открылся военный совет, как тут же зазвучали голоса военачальников, выражавших искреннее восхищение жертвенным подвигом Леонида. Все эти восторженные реплики были обращены к Еврибиаду, поскольку всем было ведомо, что тот был дружен с Леонидом.

Фемистокл произнес даже короткую речь, полную высокопарных эпитетов и красивых риторических оборотов. Смысл речи Фемистокла сводился к тому, что доблестная гибель Леонида будет напрасной, если эллинский флот не разобьет флот Ксеркса здесь, в Эвбейском проливе.

С Фемистоклом согласились все афинские военачальники, а также эвбейские навархи и мегарец Эоситей.

По лицу Еврибиада было видно, что в нем сидит сильнейшее желание отомстить персам за смерть Леонида. Поэтому Еврибиад выразил готовность уже завтра начать новую битву с варварами.

Адимант позволил себе заметить всем присутствующим, что за ночь никак не удастся починить все поврежденные триеры, а значит, эллинский флот выйдет завтра против варваров более слабым по сравнению с тем, каким он был еще сегодня утром.

– Я полагаю, коль битва неизбежна, то нужно провести ее в том месте, где варвары не смогут использовать свое численное превосходство, – молвил Адимант, глядя то на Еврибиада, то на Динона. – Я предлагаю завтра на рассвете отвести наш флот к Гемейским скалам, поскольку наша позиция у мыса Артемисий совершенно безнадежна.

Адимант открыл было рот, собираясь и дальше отстаивать свою точку зрения, но Еврибиад резко перебил его, сердито воскликнув:

– Безнадежных позиций не бывает, есть безнадежные трусы!

Адимант оскорбленно вскинул голову, затем стремительно рванулся к выходу, едва не сбив медную масляную лампу, подвешенную к шесту посреди палатки. Бешенство распирало Адиманта, который шагал к холмам, поросшим лесом, не желая никого видеть. Ночь уже опустилась, и Адимант ругался сквозь зубы, то и дело спотыкаясь о камни и корни деревьев, торчавшие из земли.

«Я думал, что главный безумец в нашем войске – Фемистокл, но это не так, клянусь Зевсом! – думал Адимант. – В стремлении умереть в неравной битве с варварами Еврибиад намного превосходит Фемистокла. Куриные мозги Еврибиада совсем ничего не соображают! Он готов выйти в море против персов даже верхом на бревне! Воистину спартанцам с таким усердием вбивают в голову мысль о том, что их жизнь – это всего лишь подготовка к доблестной смерти, что все они готовы идти напролом, лишь бы не отступать перед врагом!»

Глава восьмая. Приказ из Спарты

Смерть царя Леонида никак не укладывалась в голове Еврибиада. Сознавая эту тягостную утрату умом, Еврибиад не мог принять ее сердцем. То, что персы отыскали обходную тропу по горам, почти не удивило Еврибиада, ведь об этой заброшенной тропе слышали многие. Еврибиад был поражен и возмущен тем, что спартанское войско так и не подошло на помощь к отряду Леонида. Хотя власти Лакедемона открыто заявляли в Синедрионе, что спартанская армия прибудет в Фермопилы сразу по окончании праздника в честь Аполлона Карнейского.

Перед своим отъездом к флоту Еврибиад сам разговаривал с царем Леотихидом, из рода Эврипонтидов, о сроках сбора и выступления спартанского войска в поход против Ксеркса. Леотихид заверял Еврибиада в своей готовности возглавить спартанцев.

«Выходит, что Леотихид лгал мне или же эфоры и его водили за нос, – терзался Еврибиад мрачными раздумьями. – Праздник в честь Аполлона Карнейского закончился, но спартанское войско к Фермопилам так и не выступило. По какой же причине? Кто повинен в этом? Кто обрек на гибель царя Леонида?»

Еврибиад со стоном сжал голову ладонями, раскачиваясь на стуле, как маятник.

В палатку заглянул слуга-илот, негромко спросивший:

– Тебе плохо, господин? Может, послать за лекарем?

– Убирайся! – рявкнул Еврибиад.

Слуга мигом исчез за входным пологом.

Решив взять себя в руки, Еврибиад выпил вина и лег в постель с намерением заснуть, ибо время приближалось к полуночи. Но стоило Еврибиаду закрыть глаза, как пред ним возникло прекрасное лицо Горго в обрамлении темных кудрей, выбивающихся из-под тонкого белого покрывала. В больших темно-синих очах Горго стояли слезы. Еврибиад застонал и сел на ложе, свесив ноги на мягкий ковер. Недавний сон, привидевшийся ему, и впрямь оказался вещим!

Надев сандалии и накинув на плечи хламиду, Еврибиад вышел из палатки. В ночи громко стрекотали цикады. Со стороны морского побережья долетали громкие голоса и стук топоров, это шли работы на поврежденных в битве кораблях. Эллинский стан был озарен кострами. Многим воинам и матросам так и не придется поспать в эту августовскую ночь из-за спешной починки триер.

В нескольких шагах от палатки Еврибиада застыли, словно на страже, две сосны, распластав темные ветви на фоне необъятного звездного неба. Над сумрачным горным кряжем медленно всходила полная луна, подобная печальному лицу Горго.

Еврибиад спустился к морю, заслышав шум возле стоянки коринфских и эгинских триер. Там собралась толпа воинов и гребцов, над головами людей мелькали факелы. Еврибиад остановился на пригорке, внезапно вынырнув из темноты.

– Что здесь творится? – раздался его властный окрик.

Среди гребцов и матросов пронесся шепот: «Наварх Еврибиад!» – и все, толкаясь, кинулись врассыпную. Не двинулись с места лишь несколько человек.

Кто-то из них ответил Еврибиаду:

– Недалеко отсюда какое-то судно село на мель. Туда отчалила лодка с двумя гребцами. Похоже, судно греческое. Но откуда оно сюда пришло, неизвестно.

Еврибиад спустился с пригорка на галечный пляж к самой кромке лениво набегающих волн. Это известие его заинтриговало. Может, корабль пришел со стороны вражеского берега? Если так, то с какими вестями?

Не прошло и пяти минут, как лодка вернулась обратно к берегу. Кроме гребцов в суденышке находился еще один человек, сидящий на корме у рулевого весла.

Корпус и мачта севшего на мель корабля смутно виднелись в ночи на спокойной глади моря.

Прошуршав днищем по гальке, лодка вползла на берег своим узким загнутым носом. Гребцы проворно выскочили из нее, сложив мокрые весла на гребные скамейки. Выбрался на сушу и тот, кого они привезли с неизвестного корабля. Едва его лицо озарил рыжий свет факела, как Еврибиад издал удивленный возглас:

– Ты ли это, Евхенор? Как ты здесь оказался?

– Привет тебе, Еврибиад! – сказал ночной гость, протянув руку наварху. – Я прибыл сюда на «Пасифае» прямиком из Лакедемона. К сожалению, мой кормчий-растяпа посадил судно на отмель. Он плохо знает здешние воды. Я привез тебе письмо от эфоров.

Еврибиад знал, что «Пасифая» является посыльным кораблем спартанских властей. Эта быстроходная диера, судно с двумя рядами весел, именно для этой цели была построена на Эгине несколько лет тому назад.

– Письмо с тобой? – тихо спросил Еврибиад.

Евхенор молча кивнул.

– Тогда идем в мою палатку, – добавил Еврибиад.

Евхенора и Еврибиада связывало не только давнее знакомство, но и родство. Евхенор доводился родным братом Алкибии, супруге Еврибиада.

Евхенор был на четыре года моложе Еврибиада. Это был муж широкоплечий и мускулистый, с легкой упругой походкой, во всех его движениях чувствовались уверенность и сила. В отличие от Еврибиада, Евхенор любил море и корабли, поэтому его назначили командиром посыльной диеры. Обычно Евхенор ненадолго задерживался в Спарте, поскольку эфоры постоянно отправляли его куда-нибудь с различными поручениями. Со временем Евхенор свыкся с ролью посла или гонца, совершенно отвыкнув от боевого спартанского строя. Хотя в прошлом он был неплохим пентакосиархом.

Оказавшись наедине с Еврибиадом в его палатке, Евхенор вынул из кожаной сумки, висевшей у него на боку под плащом, две медные навощенные таблички, связанные красным шнуром.

Еврибиад взял таблички из рук Евхенора и сломал печать на красном шнуре. Раскрыв таблички как книгу, Еврибиад шагнул поближе к горящему светильнику и стал читать послание эфоров.

Евхенор, сидя на стуле, смотрел на сосредоточенное лицо Еврибиада, на его серьезные глаза, быстро пробегавшие строчки письма.

Прочитав письмо эфоров, Еврибиад сердито швырнул его к своим ногам. Губы его плотно сжались, в глазах заплясали недобрые огоньки.

– Так, значит, эфоры повинны в гибели Леонида! – обронил Еврибиад, подойдя к столу и опершись на него руками. – Иначе как предательством это не назовешь!

– Разве царь Леонид погиб? – растерянно пробормотал Евхенор. – Когда же это случилось?

– Сегодня после полудня, – хмуро ответил Еврибиад. – Персы обошли отряд Леонида по горам. Леонид приказал всем грекам отступать, а сам остался в Фермопилах со спартанцами и феспийцами. Леонид пал доблестной смертью, так и не дождавшись подмоги из Спарты.

– О боги! – невольно вырвалось у Евхенора. – Стало быть, Ксеркс может беспрепятственно проникнуть в глубь Эллады. Как и где теперь остановить персов, ведь у них на пути больше не будет узких ущелий? А на равнинах полчища варваров неодолимы!

– Наши мыслители в Синедрионе надумали возводить каменную стену на Истме близ Коринфа, собираясь остановить войско Ксеркса на этом рубеже, – промолвил Еврибиад, подняв с полу навощенные таблички. – В связи с этим эфоры приказывают мне увести флот из Эвбейского пролива в Саронический залив. Наш флот будет прикрывать Истм с моря.

Достав из круглого кожаного чехла карту Эллады, Еврибиад расстелил ее на столе. Он стал внимательно разглядывать узкий Истмийский перешеек, соединявший Среднюю Грецию с Пелопоннесом, и обширный Саронический залив, омывающий берега Арголиды, Мегариды и Аттики. В Сароническом заливе находились несколько островов, самыми крупными из которых являлись Эгина и Саламин.

– Если в Спарте еще не знают о гибели Леонида и о захвате персами Фермопил, то как понимать приказ эфоров об отступлении нашего флота от мыса Артемисий, – задумчиво произнес Еврибиад. – Получается, что эфоры намеренно жертвуют Леонидом. Отход наших кораблей из Эвбейского пролива откроет путь персидскому флоту в Локридский залив, на северном берегу которого разбит лагерь Ксеркса. – Еврибиад взглянул на Евхенора. – Что ты думаешь об этом?

Евхенор растерянно пожал плечами. Открыто объявить приказ эфоров предательством у него не поворачивался язык, но назвать как-то иначе этот приказ из Спарты было невозможно. Поэтому Евхенор был сбит с толку.

– Было бы лучше, если бы твой корабль затонул где-нибудь по пути сюда, шурин, – сказал Еврибиад. – Я собирался завтра дать решительное сражение варварам, но теперь придется постыдно отступать перед ними.

– Прости, Еврибиад, – пробормотал Евхенор. – Ты же знаешь, я всего лишь гонец. Вместе с тобой я скорблю по царю Леониду.

На рассвете судно Евхенора было стащено с мели двумя эгинскими триерами. «Пасифая» без промедления отправилась в обратный путь. Евхенор увозил с собой письмо Еврибиада к царице Горго и письменный отчет о войне на море симбулея Динона, предназначенный для эфоров.

* * *

Еврибиаду пришлось вытерпеть неприятный разговор с эллинскими навархами после того, как он объявил им свой приказ об отходе греческого флота в Саронический залив. Особенно негодовали эвбеяне, поскольку получалось, что Синедрион, по сути дела, бросает их остров на произвол судьбы. Эвбеян поддержали афинские военачальники, которые устами Фемистокла и Мнесифила осыпали Еврибиада язвительными упреками.

«Вот к чему привело главенство лакедемонян и их союзников в Синедрионе, – возмущался Фемистокл. – Нимало не заботясь о прочих эллинах, спартанцы и пелопоннесцы ныне возводят стену на Истме, желая не допустить варваров на свои земли. А как же теперь быть фокейцам, эвбейцам, опнутским локрам, беотийцам, мегарцам и афинянам, чьи владения ныне открыты для вторжения персов? Куда всем нам податься, чтобы спасти свои семьи от рабства? Как нам уберечь святилища и храмы от поругания?»

Фемистокл в присутствии прочих навархов обращался с этими вопросами к Еврибиаду, который был в замешательстве, так как не знал, что ему ответить. Еврибиад, пряча глаза, твердил одно и то же. Мол, к нему поступил приказ от спартанских властей, нарушить который он не в силах. При этом Еврибиад добавлял, что решающее сражение с персидским флотом все равно состоится. И местом этой битвы станет Саронический залив.

Не отмалчивался и симбулей Динон, рьяно выступавший за немедленное отступление эллинского флота от мыса Артемисий.

«У острова Эгина стоят корабли, отправленные к нам в помощь из Спарты, Арголиды, Наксоса, Амбракии и Левкады, – говорил он. – Как видите, спартанцы и их союзники не теряли время даром. Эта подмога почти вдвое увеличит наш флот. Не забывайте и о том, друзья, что очень многие наши суда, находящиеся у Артемисия, нуждаются в починке. На Эгине имеются все условия для этого».

Эгинец Поликрит и коринфянин Адимант тоже настаивали на отступлении эллинского флота из Эвбейского пролива, заявляя, что с захватом персами Фермопил военные действия неизбежно переместятся в Срединную Элладу.

«Коль сбор сухопутных греческих войск объявлен на Истме, то и эллинскому флоту надлежит отплыть туда же», – сказал Поликрит.

Споры на военном совете продолжались почти до полудня. Все это время эвбеяне и афиняне ожидали, что персидский флот снова атакует эллинские корабли. Таким образом, сложившиеся обстоятельства вынудили бы Еврибиада дать сигнал к битве. Однако варвары не вышли в море в этот день, видимо, тоже занятые ремонтом своих судов, пострадавших во вчерашнем сражении.

В полдень почти при полном штиле эллинский флот отчалил от мыса Артемисий в таком порядке: впереди двигались коринфские и спартанские триеры, за ними шли суда эгинцев, эвбеян, мегарцев и пелопоннесцев. Замыкающими плыли афинские корабли.

Всюду, где была пресная вода, Фемистокл приставал к берегу на самом быстроходном афинском корабле. На скалах, видимых с моря, афинские моряки оставляли надписи для ионийцев и карийцев, находившихся во флоте Ксеркса. Эти письменные обращения призывали ионян и карийцев не сражаться с эллинским флотом. Ведь афиняне и эвбейцы оказывали помощь азиатским грекам во время Ионийского восстания. Эллада же является прародиной для ионян, живущих в Азии.

«Если уж вы скованы слишком тяжелой цепью принуждения и не можете ее сбросить, тогда сражайтесь, как трусы, когда дело дойдет до битвы» – такими словами завершались надписи афинян на береговых камнях.

Это делалось афинянами по прямому умыслу Фемистокла, который рассчитывал на то, что либо ионийцы изменят персам и перейдут к эллинам, либо Ксеркс перестанет доверять ионийцам и сам не позволит им участвовать в морских сражениях.

Глава девятая. Дельфийский оракул

Переход из Эвбейского пролива к острову Эгина занял для эллинского флота три дня.

В гавани эгинцев стояло сто боевых кораблей, пришедших сюда в течение последних нескольких дней из разных греческих городов. Все эти города являлись членами Коринфского союза, созданного эллинами для борьбы с Ксерксом.

Из этих ста кораблей двадцать были выставлены Афинами, напрягавшими все свои силы в этой войне с персами. Восемнадцать кораблей выставили граждане Эгины. Семь кораблей пришло из Амбракии. Шесть кораблей выставила Спарта. Пять кораблей прибыло с острова Наксос, что в Эгейском море. Три корабля выставил остров Мелос, находящийся в том же Кикладском архипелаге, что и Наксос. Тринадцать кораблей пришло с острова Левкада, омываемого Ионическим морем. Девять кораблей выставил арголидский город Гермиона. Десять кораблей прибыло из Эпидавра, другого града Арголиды. По одному кораблю выставили острова Сериф и Сифнос, соседствующие с Мелосом, а также город Кротон, расположенный в Южной Италии.

Главенство над греческим флотом, собравшимся у берегов Эгины, было доверено спартанскому военачальнику Филохару. По решению Синедриона Филохар находился в подчинении у Еврибиада, который осуществлял верховное командование над всем эллинским флотом.

В начале сентября корабли Еврибиада встали на якорь в гавани Эгины рядом с судами Филохара. Теперь объединенный эллинский флот насчитывал триста шестьдесят кораблей.

Филохар был весьма влиятельным человеком в Лакедемоне. Он доводился родным братом эфору Гипероху, поэтому ему были известны многие государственные тайны.

Весть о доблестной гибели Леонида и трехсот его спартанцев в Фермопилах уже докатилась до жителей Эгины. На каждом углу, в каждом доме только и было разговоров о том, что полчища варваров, подобно бурной реке, растекаются по Средней Греции. Опунтские локры со своими семьями укрылись на острове Эвбея. Фокийцы толпами бегут в горы, оставляя свои города и села. Персы, проходя по Фокиде, все вокруг предают огню. Конница Ксеркса уже вступила в Беотию. Беотийские города один за другим без боя сдаются персам.

При встрече с Филохаром Еврибиад первым делом заговорил о том, что терзало его в последнее время, лишая сна и покоя. Еврибиад напрямик спросил у Филохара, почему спартанские власти оставили Леонида в Фермопилах без военной поддержки.

– Если это не предательство со стороны эфоров, тогда как это назвать? – молвил Еврибиад с возмущением в голосе. – Ответь мне, Филохар. Я знаю, что тебе ведомы все распоряжения эфоров, как и их тайные умыслы.

Эта беседа происходила в палатке Еврибиада, разбитой на берегу бухты в масличной роще. Было время сбора урожая, поэтому возле оливковых деревьев суетились женщины и дети, сбивавшие длинными палками темные плоды с веток на расстеленные под деревьями полотняные покрывала. Роща была наполнена звонким детским смехом и громкими женскими голосами.

Филохар в недалеком прошлом сам был эфором, поэтому столь резкий тон Еврибиада пришелся ему не по душе.

– Незачем рубить с плеча, друг мой, – промолвил Филохар, поставив на стол чашу с вином, так и не донеся ее до рта. – Эфоры не повинны в смерти Леонида. Если в дело вмешивается божественный рок, то люди не в силах ему противостоять. Увы, но судьба Леонида была предопределена.

– Твои полунамеки мне непонятны, – резко бросил Еврибиад, сидящий на стуле напротив Филохара. К своей чаше с вином Еврибиад даже не притронулся.

– Как тебе известно, эфоры посылали гонца в Дельфы с запросом к оракулу Аполлона Пифийского, – слегка прокашлявшись, продолжил Филохар. – Это случилось, как только стало известно, что Ксеркс перешел Геллеспонт. Кстати, многие греческие государства поступили таким же образом, желая узнать у всевидящего Аполлона о своей грядущей судьбе. Ответы пифии, жрицы Аполлона, на эти запросы в большинстве своем оказались неутешительными. – Филохар тяжело вздохнул и пригубил вино из чаши. – В том числе и ответ пифии спартанцам.

– Ты читал этот оракул? – спросил Еврибиад.

– Не только читал, но и выучил наизусть, – скорбным голосом ответил Филохар.

– Я тоже хочу знать текст Дельфийского оракула, – потребовал Еврибиад. – Как верховный наварх, я имею на это право.

– Что ж, слушай, – произнес Филохар. Он откинулся на спинку стула и, не глядя на Еврибиада, по памяти прочел:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град войском персидским

Будет повергнут во прах, либо не будет, но тогда —

Слезы о смерти царя-гераклида прольет Лакедемона область.

Повисла гнетущая пауза.

– Леонид знал, что ответила пифия на запрос спартанских эфоров относительно исхода войны с персами, – первым нарушил молчание Филохар. – И тем не менее Леонид сам вызвался идти с отрядом к Фермопилам. Эфоры не побуждали его к этому. Своим самопожертвованием Леонид хотел спасти Лакедемон, его поступок достоин восхищения! Ведь в оракуле Аполлона Пифийского сказано прямо: при нашествии персов либо погибнет Спарта, либо один из спартанских царей.

– И все же эфоры должны были отправить в Фермопилы все спартанское войско, – упрямо промолвил Еврибиад. – Разве смерть Леонида избавила Лакедемон от угрозы персидского нашествия? Эфоры обрекли Леонида на гибель, прикрываясь предсказанием Аполлона. О, мне хорошо известно благочестие спартанских властей! Исходя из этого благочестия и преклонения перед богами, эфоры лгали афинянам и их союзникам, что спартанское войско вот-вот выступит на подмогу к Леониду.

– Но ведь спартанское войско все же выступило за пределы Лаконики… – сказал Филохар, пытаясь хоть как-то оправдать эфоров, один из которых приходился ему братом.

– Да, выступило! – яростно воскликнул Еврибиад. – И остановилось на Истме, чтобы возвести там стену. Сначала эфоры пожертвовали Леонидом, следуя предсказанию бога, ныне же они махнули рукой на афинян и прочих греков, чьи земли расположены к северу от Истма. Стена на Истме укроет от варваров лишь владения Спарты и наших пелопоннесских союзников. Афиняне же, как и мегарцы, и платейцы, и фокийцы, брошены эфорами на произвол судьбы.

– В войне со столь могущественным врагом, как Ксеркс, большие потери неизбежны. – Филохар пожал плечами. – Насколько мне известно, афиняне не собираются оборонять от персов свой город. Афиняне грузят свои семьи на корабли и переправляют их на остров Саламин и на Эгину.

– Что еще остается делать афинянам, имея столь ненадежных союзников, как Спарта и Коринф! – с ядовитой усмешкой заметил Еврибиад. – Интересно, что станут делать эфоры, если персидский флот захватит остров Киферу, расположенный у южного побережья Лаконики. Неужели эфоры опять станут просить совета у Дельфийского оракула?

– Друг мой, – строгим голосом проговорил Филохар, – тебя назначили верховным навархом именно для того, чтобы флот Ксеркса не оказался у берегов Лаконики.

– Но как мне разбить флот Ксеркса, если Спарта и пелопоннесцы выставили меньше ста триер? – Еврибиад изобразил недоумение на своем лице. – У персов же четырехкратный перевес в кораблях!

– Почему ты не упоминаешь про афинян, которые выставили двести триер, – сказал Филохар с плохо скрытым раздражением. – Ты забыл также про мегарцев и эвбейцев, у которых имеется около пятидесяти кораблей. Еще есть триеры с островов Наксос, Мелос, Кеос и Левкада. Есть суда из Амбракии.

– Ага! Значит, все-таки Спарта нуждается в афинянах и их союзниках, поскольку без них наш флот просто ничтожно мал! – нервно рассмеялся Еврибиад. – Удивительное дело! Открыто нарушая соглашение с афинянами, эвбейцами и мегарцами, эфоры тем не менее ждут от них строгого выполнения союзного договора, на основе которого и был создан Синедрион.

– В тебе сейчас говорят гнев и обида, друг мой, – с мягким укором в голосе обратился Филохар к Еврибиаду. – Давай перенесем наш разговор на завтра.

Филохар допил вино в своей чаше и направился к выходу из палатки.

– Леонида уже не воскресить, – мрачно бросил Еврибиад вслед Филохару, – а значит, и мое мнение об эфорах уже не поменяется ни завтра, ни послезавтра!

Глава десятая. «Бей, но выслушай!»

В течение шести дней все население Аттики переезжало на кораблях на острова Саламин и Эгина, а также в арголидский город Трезен, связанный с афинянами давней дружбой. Иначе как бедствием этот отъезд афинян на чужбину назвать было нельзя. Люди уезжали со слезами и стенаниями, бросая дома и имущество, покидая храмы и могилы предков. Всем афинским гражданам было очевидно, что их город не устоит перед варварами, не имея крепостных стен. Все понимали, что нужно последовать совету Фемистокла и уходить на острова и в Пелопоннес. Но и осознание этой горестной необходимости не приносило афинянам хоть какого-то душевного успокоения. Наоборот, афинский народ был озлоблен на своих стратегов, не сумевших поставить надежный заслон на пути у Ксеркса, а тем паче на спартанцев и их союзников, которые проявляли заботу лишь о своих владениях, спешно возводя стену на Истме.

Если афинские аристократы, бросая дома и усадьбы, все же имели средства для безбедного существования на чужбине, то афинские ремесленники и селяне, теряя свой жалкий скарб, оставались ни с чем. Мужчинам, вступающим в войско или гребцами на корабли, афинские власти выплачивали по восемь драхм. Однако обеспечить деньгами огромное количество беженцев Ареопаг не мог, поскольку афинская казна была пуста.

Власти просто сажали людей на корабли и бесплатно перевозили их в безопасное место. Где будут жить беженцы на новом месте и чем они станут питаться, об этом афинские архонты не задумывались. Все вокруг полагались на Фемистокла, которому была доверена власть стратега с неограниченными полномочиями.

В результате вся афинская знать перебралась из Аттики в Трезен и на Эгину, а вся беднота собралась на острове Саламин, обустроившись в палатках, землянках и шалашах, поставленных на скорую руку. У берегов Саламина находились и стоянки эллинского флота.

На первом же военном совете Фемистокл указал Еврибиаду на все выгоды узкого пролива между Саламином и побережьем Аттики. Фемистокл настаивал на том, что именно здесь эллинам и надлежит дать сражение флоту Ксеркса. Многие греческие навархи согласились с Фемистоклом. Согласился с ним и Еврибиад, который перед этим прошел на «Сатейре» от афинской гавани Пирей вдоль северных берегов Саламина до Элевсинского залива и обратно. Еврибиаду было ясно, что если персидский флот втянется в пролив между Саламином и Аттикой, то ему негде будет здесь развернуться. Эллинский флот сможет сражаться с варварами на равных.

После военного совета, отужинав вареными смоквами, Еврибиад собирался лечь спать, когда к нему в палатку пришел Филохар. Еврибиад никак не мог избавиться от неприязни к Филохару, так как ему стало известно о кознях, которые тот строит у него за спиной. Филохар пытался подбивать симбулея Динона и кормчего Фрасона, чтобы те написали письмо спартанским властям, будто из-за тяжелых ран Еврибиад не в силах командовать флотом. Филохар намекал Динону и Фрасону, чтобы те попросили эфоров поставить его верховным навархом вместо Еврибиада. Жадный до денег Динон потребовал у Филохара щедрую награду за такую услугу. Филохар согласился заплатить Динону, но после войны с персами. Динона это не устроило, и он обо всем рассказал Еврибиаду, надеясь на его щедрость и покровительство. Фрасон не стал и разговаривать с Филохаром, не желая предавать Еврибиада.

Раны Еврибиада еще не затянулись. Филохар застал в палатке Еврибиада лекаря Зенона, который, окончив перевязку, уже собирался уходить.

– Благодарю тебя, дружище, – сказал Еврибиад Зенону. – Сожалею, что ты не берешь деньги за свое врачевание, а то бы я щедро тебе заплатил.

– Ты же не ради денег сражаешься за Элладу, наварх, – сказал на это Зенон. – Вот и я делаю посильный вклад в победу над персами, не помышляя о личной выгоде.

Врач тут же удалился, обменявшись приветствиями с Филохаром.

– У Ксеркса несметное войско, а у нас эллины! – восхищенно произнес Еврибиад, кивнув на дверной полог, за которым скрылся Зенон. – Не думаю, что в свите Ксеркса имеется так уж много вельмож, бескорыстно пошедших за ним в поход на Грецию.

Филохар завел речь о том, что Еврибиад, последовав совету Фемистокла, нарушает приказ эфоров об отходе эллинского флота к Истму. Филохар дал понять Еврибиаду, что он прибыл к флоту с целью проследить, как выполняются приказы эфоров.

– Ну, это мне сразу стало понятно! – криво усмехнулся Еврибиад, смерив Филохара небрежным взглядом. – Ты же брат эфора-эпонима Гипероха.

Эфор-эпоним считался старшим в коллегии из пяти эфоров.

Возражая Филохару, Еврибиад напомнил ему о посланцах из Синедриона, побывавших у него два дня тому назад. В Синедрионе были озабочены тем, что доведенные до отчаяния афиняне могут отплыть на кораблях в Южную Италию, а это приведет к тому, что эллинский флот не сможет тягаться с флотом Ксеркса. Поскольку решающее сражение на море было еще впереди, члены Синедриона позволили Еврибиаду не отводить корабли к Истму и самому выбрать место для предстоящей битвы. При этом Еврибиаду было велено учитывать мнение афинских навархов.

– Я подчиняюсь Синедриону, который ныне есть высшая власть для всех военачальников Коринфского союза, – сказал Еврибиад, с надменным превосходством взирая на Филохара. – Если спартанские эфоры возомнили себя выше Синедриона, то они либо слишком возгордились, либо все разом поглупели. Можешь написать об этом своему брату, Филохар. Пусть Гиперох сместит меня с должности верховного наварха, если успеет.

Стоял сентябрь, время перевыборов всех государственных магистратов в Спарте, кроме старейшин, избиравшихся пожизненно. По этой причине Еврибиад мог позволить себе открыто дерзить Филохару, поскольку его могущественный брат со дня на день должен был лишиться власти. Какой будет новая коллегия эфоров, об этом можно было только гадать. Одно Еврибиад знал наверняка: это будут люди, неповинные в гибели царя Леонида.

Довольный тем, что поставил Филохара на место, Еврибиад лег на свое жесткое походное ложе и с глубоким вздохом закрыл глаза.

Ему снились оливковые рощи и ячменные поля родной Лаконики, вольный Эврот, несущий к морю свои прохладные воды, укрытый снежной шапкой кряж Тайгета, лесистые отроги которого почти вплотную подступают к Спарте. Приснилась Еврибиаду и улица Треножников, выходившая к главной площади Лакедемона. На этой улице стоит дом Еврибиада, где его ждут жена и дочь. У Еврибиада есть еще сын, но он, как и все двадцатилетние юноши, несет службу в одной из крепостей на границе с Аргосом, самым непримиримым врагом Спарты.

Еврибиаду снилось, будто он идет по улице Треножников, приближается к своему дому. Сердце его радостно забилось в груди, когда Еврибиад увидел свою жену Алкибию в длинном голубом пеплосе, появившуюся из дверей дома. Окликнув супругу, Еврибиад ускорил шаг. Алкибия обернулась, откинув с лица край тонкого белого покрывала. Жаркие солнечные лучи ударили в глаза Алкибии, поэтому она не сразу узнала мужа. Алкибия прикрыла глаза ладонью, как козырьком, защищаясь от слепящих солнечных лучей. В следующий миг ее прекрасное лицо озарилось улыбкой.

Еврибиад заключил жену в объятия. Он так сильно соскучился по ней! После долгого и страстного поцелуя Еврибиад заглянул в синие глаза Алкибии и увидел в них какую-то смутную печаль.

«Что-то стряслось, дорогая?» – спросил Еврибиад, почуяв недоброе.

«Стряслось, милый», – безрадостным голосом ответила Алкибия.

И тут сон прервался. Еврибиада разбудил симбулей Динон.

Еврибиад вздрогнул и открыл глаза.

– Ты почему здесь? – рявкнул он на Динона. – Что тебе нужно?…

– Персидский флот сегодня на рассвете вошел в Фалерскую бухту, – сказал Динон, не обращая внимания на сердитое лицо Еврибиада. – Корабли варваров встали на якорь у берега, растянувшись до самого Колиадского мыса.

– Ну и что с того? – ворчливо обронил Еврибиад, поднявшись с постели и набросив на себя короткий хитон. – Флот Ксеркса рано или поздно должен был подойти к берегам Аттики.

– Дело в том, что один вид множества вражеских судов напугал кое-кого из наших навархов до такой степени, что они собрались уходить к Истму, – ответил Динон.

– Кто именно собрался отступать без моего приказа? – нахмурился Еврибиад, затягивая на талии широкий кожаный пояс.

Динон перечислил имена навархов, убоявшихся персидского флота. Это были те греческие военачальники, кто не принимал участия в морских сражениях в Эвбейском проливе.

Еврибиад не мог допустить, чтобы эллинский флот начал распадаться на глазах, чтобы кто-то без его приказа посмел отступить перед врагом.

– Объяви сбор военачальников возле жертвенника Зевсу, – сказал Еврибиад Динону. – И также проследи, чтобы ни одна триера не ушла от Саламина.

Торопливо умываясь над тазом с водой и расчесывая свои длинные волосы, Еврибиад размышлял над своим прерванным сном. Тревога занозой сидела в его сердце. Алкибия неспроста приснилась ему. Нет, неспроста! У нее явно что-то случилось! А может, беда приключилась с их дочерью Диномахой? У нее ведь такой необузданный нрав! Если Диномаха купается с подругами в реке, то ей обязательно нужно заплыть дальше всех и нырнуть глубже всех. Если девушки катаются верхом, то Диномаха выбирает самого резвого скакуна. Если девушки идут в палестру, чтобы позаниматься борьбой, то Диномаха непременно проникнет на мужскую половину, желая побороться с юношами. Ведь всех своих подруг Диномаха одолевает без особых усилий, бороться с ними ей неинтересно.

С такими невеселыми мыслями Еврибиад и отправился на собрание военачальников.

Древние греки верили в то, что бессмертные боги обитают на высокой горе Олимп в роскошных светлых чертогах. Жертвы богам было принято приносить в светлое время суток. Святилища и жертвенники древние эллины, как правило, устанавливали на возвышенных местах, дабы их было видно издалека. В жертву богам чаще всего приносили мясо, вино и плоды земли. Если кто-то жертвовал богам овцу, то он сжигал на каменном жертвеннике часть кишок и несъедобной требухи, забирая остальное мясо себе. В благодарность за хороший урожай можно было сжечь на жертвеннике горсть пшеницы или оливок. Рыбаки и моряки, благодаря за милость Посейдона, бога морской стихии, просто бросали кусочки пищи в море, совершая молитву. Возлияния вином в честь богов совершались на каждом застолье. Для этого каждый пирующий проливал на пол несколько капель хмельного напитка из своей чаши, произнося вслух «Хвала Дионису!» или «Хвала Афине!». Либо упомянув имя любого другого бога.

Царем среди богов считался Зевс Громовержец. Каждый греческий город почитал своего бога-покровителя, возводя в его честь белокаменные храмы и чеканя монеты с его символикой. Но при этом никто из эллинов никогда не забывал про Зевса, гнева которого страшились и аристократы, и цари, и простонародье. Жертвенники Зевсу поражали своей монументальностью и роскошью отделки, их непременно устанавливали выше всех прочих жертвенников, дабы дым от сжигаемых приношений поднимался в небесную высь и уносился бы ветром прямо на Олимп. Древние греки полагали, что их боги, будучи существами бессмертными, не вкушают пищу, как люди, но насыщаются дымом от принесенных жертв.

На скалистом острове Саламин алтарь Зевса находился на высоком холме с широкой плоской вершиной, склоны которого были покрыты кустами мирта и мастиковыми деревцами. В тени этих деревьев было много змей и скорпионов, поэтому идущие на совет военачальники держали в руках длинные палки, чтобы отгонять от себя ползучих гадов.

Еврибиад неспешно прогуливался в тени колоннады из массивных мраморных колонн, установленных полукругом вокруг жертвенника и соединенных по верху длинными блоками из туфа.

Навархи подходили группами и по одному, они шумно спорили между собой. Предметом их спора был персидский флот, прекрасно видимый с высоты на голубой глади Фалерского залива.

Наконец прозвучал громкий окрик Филохара, призывающего всех к тишине.

К навархам вышел Еврибиад в своем неизменном красном плаще, полы которого трепал свежий ветер. Еврибиад стоял спиной к каменному алтарю, лицом к военачальникам, которые застыли широким полукругом перед ним. За спиной у Еврибиада находились Филохар и Динон.

– До меня дошел слух, что кое-кто из вас собирается уже сегодня отплыть к Истму, – промолвил Еврибиад, вглядываясь в загорелые лица военачальников. – Клянусь Зевсом, я был удивлен малодушием этих мужей! Хотя вернее это назвать предательством!

– Малодушие тут ни при чем! – выкрикнул Пифокл, наварх левкадцев. – Ты глянь туда, Еврибиад. И пораскинь мозгами, по силам ли нашему флоту сражаться с варварами!

Долговязый сутулый Пифокл выбросил свою длинную руку в сторону виднеющегося вдалеке вражеского флота.

– Незачем говорить и о предательстве, Еврибиад, – вымолвил Антимах, наварх амбракийцев. – Наши корабли у Саламина как мыши в мышеловке. Если мы сразимся здесь с персами и не победим, то отступить нашим триерам будет некуда. Саламин станет нашей общей могилой!

– Не об отступлении надо думать, а о том, как победить персов! – сурово произнес Еврибиад.

Военачальники заговорили все разом: кто-то соглашался с Еврибиадом, кто-то возражал ему. Разобрать в этом шуме, чьих голосов больше, было невозможно.

Еврибиад поднял руку, призывая к тишине.

– Пусть выскажется каждый из вас, – промолвил он, едва навархи угомонились. – Незачем надрывать глотки, мы же не на торжище! Потом проведем голосование, по результату которого и вынесем окончательное решение: отступать или сражаться.

Повинуясь жесту руки Еврибиада, военачальники по одному выступали вперед, на озаренные солнцем каменные плиты, и произносили речи, высказываясь «за» или «против» сражения с персами у Саламина. Самую длинную и яркую речь произнес Фемистокл. Более коротким, но не менее ярким было выступление афинянина Мнесифила. Оба ратовали за битву с варварами у берегов Саламина.

После того как выступили все тридцать навархов, Еврибиад повелел им разделиться. Те из них, кто хотел сразиться с персами у Саламина, должны были собраться справа от Еврибиада. Слева от него надлежало встать противникам сражения. При подсчете выяснилось, что справа собралось больше военачальников, чем слева.

– Итак, в присутствии царя богов, – Еврибиад положил свою правую руку на алтарь Зевса, – путем честного голосования мы вынесли коллективное решение: выйти на битву с флотом Ксеркса в водах Саламинского пролива. Рад, что храбрейшие из нас восторжествовали над робкими и слабовольными!

Адимант, проголосовавший за отход к берегам Пелопоннеса, не собирался уступать афинским навархам. Он тайком встретился с Филохаром, убедив того оказывать подспудное давление на Еврибиада, чтобы в конце концов вынудить его отступить к Истму. Филохар сам не горел желанием сражаться с персами у Саламина: столь сильно его поразил вид несметного вражеского флота. Плохо разбираясь в морской тактике, Филохар верил каждому слову Адиманта, считавшего позицию у Саламина губительной для эллинских триер.

Филохар, участвовавший во всех последних войнах Спарты с Аргосом и аркадянами, не сумел проявить себя наилучшим образом как военачальник. Это сильно уязвляло его самолюбие. Благодаря стараниям старшего брата, прошедшего в эфорат, Филохар отошел от военных дел и стал заниматься политикой. Помощниками эфоров выступали эпистаты. Филохар стал одним из них.

Во время войны кто-то из эпистатов обязательно должен находиться в спартанском войске, если это войско пребывает за пределами Лаконики. Эпистат является «глазами» и «ушами» эфоров. На основании отчетов эпистата эфоры и старейшины выносят постановление, одобряющее или порицающее действия спартанского полководца или наварха.

Филохару очень хотелось очернить Еврибиада в глазах спартанских властей. Нелицеприятный письменный отзыв о действиях Еврибиада как наварха уже был составлен Филохаром. Загвоздка заключалась в том, что у Филохара не было возможности незаметно отправить с Саламина это послание в Спарту. Если бы эллинский флот отступил к Истму, став на якорь близ коринфской гавани Кенхреи, то Филохар непременно подыскал бы гонца, который переправил бы его письмо в Лакедемон. И тогда, быть может, Еврибиад лишился бы должности верховного наварха, а Филохар занял бы его место.

Эти мысли и чаяния не давали Филохару покоя. Едва узнав от Динона, что в Пирейскую гавань вошло еще около трехсот персидских судов, Филохар тут же устремился к Еврибиаду. Сообщение Филохара смутило и взволновало Еврибиада.

Вызвав Динона, Еврибиад потребовал у него письменный отчет о потерях персидского флота. Динон предоставил ему этот отчет, записанный на восковой табличке.

– Во время бури близ Пелиона варвары потеряли около четырехсот кораблей, – бормотал Еврибиад, глядя на табличку, исписанную острой костяной палочкой. – Пятнадцать вражеских триер были захвачены нами в первый день затишья после бури… Да, помню, эти триеры по ошибке вышли к нашей стоянке от острова Скиаф. Ими командовал перс Сандок, завитый, как женщина. Так, семьдесят кораблей были потеряны персами во время вечерней битвы с нашим флотом у мыса Артемисий… Затем шторм потопил двести персидских триер у южного побережья Эвбеи. Все верно. Потом наш флот напал на стоянку киликийцев и уничтожил шестьдесят вражеских судов. Наконец, в утреннем сражении у мыса Артемисий наш флот пустил на дно еще тридцать кораблей Ксеркса. Итого: общие потери персидского флота составляют около семисот пятидесяти кораблей.

Еврибиад швырнул табличку на стол, расхаживая по палатке с мрачным видом. Динон и Филохар в молчании наблюдали за ним.

– По сведениям перебежчиков, у Ксеркса было в наличии тысяча двести триер, – вслух рассуждал Еврибиад. – В таком составе флот Ксеркса вышел из Фермейского залива в середине августа. К началу сентября флот варваров потерял семьсот пятьдесят кораблей. Значит, у персов должно оставаться не более пятисот судов. Почему же их гораздо больше?

– Видимо, у Ксеркса еще имелись в резерве корабли, о которых мало кто знал даже среди варваров, – высказал предположение Динон.

– А может, к персам пришли корабли фессалийцев и островных эллинов, – вставил Филохар. – Может, критяне надумали примкнуть к Ксерксу.

– Если это так, значит, положение наше гораздо хуже, чем я предполагал, – проворчал Еврибиад. – У персидского флота опять подавляющий перевес над нами. – Помолчав, Еврибиад решительно произнес: – Я должен сам взглянуть на персидские суда, вошедшие в Пирейскую гавань.

Еврибиад отправился из эллинского стана к гористому мысу Киносура, самому длинному из всех прочих мысов, находившихся на северо-восточном побережье Саламина. С горных утесов на Киносуре открывался прекрасный обзор на весь Саламинский пролив, а также на побережье Аттики со всеми тамошними заливами. На Киносуре днем и ночью находились эллинские дозорные.

Вместе с Еврибиадом на Киносуру отправились Динон с Филохаром.

Горячие лучи полуденного солнца, отражаясь от белых известняковых скал, слепили глаза Еврибиаду и двум его спутникам. Полуостров был не более ста пятидесяти шагов в ширину, а протяженность его составляла около четырех стадий. Между скалами вилась узкая тропинка, оканчивающаяся на вершине невысокой горы, напоминавшей петушиный гребень. Здесь не было ни травы, ни деревьев, лишь колючий терновник пробивался из каменных расселин.

В этот день в дозоре на Киносуре стояли двое спартанцев. Дабы не привлекать внимание, они оставили в лагере свои красные плащи, медные доспехи и шлемы с красными султанами, нарядившись в неброские одежды и широкополые шляпы, изображая из себя местных пастухов.

С вершин Киносуры хорошо просматривались маленькие острова Аталанта и Пситталея, торчавшие на морской глади у восточного входа в Саламинский пролив. Между этими скалистыми островами и побережьем Аттики сновали легкие дозорные суда персов.

На горе Эгалеос, самой возвышенной точке аттического побережья, размещались персидские наблюдатели, благодаря которым военачальники варваров знали, что эллинский флот стоит за мысом Киносура, расположившись в трех обширных бухтах. Персидские дозорные были хорошо заметны эллинским часовым на Киносуре. Вернее, эллины видели на вершине Эгалеос сверкающие на солнце бронзовые щиты варваров, с помощью которых персидские наблюдатели подавали сигналы своему флоту.

Стоя на вершине скалы, обдуваемой всеми ветрами, Еврибиад до боли в глазах вглядывался в скопище персидских кораблей, стоящих в Фалерском заливе и в Пирейской бухте. Даже беглого взгляда было довольно, чтобы убедиться в подавляющем численном превосходстве Ксерксова флота. С такого расстояния вражеские суда, вытянувшиеся длинными рядами, казались игрушечными.

Оглядывая скалы и мели Саламинского пролива, Еврибиад мысленно прикидывал, каким образом здесь можно выстроить эллинские триеры для сражения с флотом Ксеркса. Ему вспоминались слова Фемистокла, изложившего примерный план будущей битвы на военном совете.

Внезапно за спиной у Еврибиада раздался тревожный возглас Динона:

– Что это? Глядите!

Еврибиад обернулся к симбулею. Динон показывал рукой в сторону горы Эгалеос, похожей на гигантского льва, задремавшего на другой стороне Саламинского пролива. Над восточными отрогами горы тянулся в небо огромный сизо-бурый шлейф дыма. Словно какие-то неведомые великаны сложили гигантский костер из поваленных деревьев в долине за горой.

– О боги! – воскликнул Еврибиад. – Это же горят Афины!

– Если персы жгут Афины, значит, Ксеркс со всем своим войском уже в Аттике, – хмуро проговорил Филохар. – Еврибиад, самое лучшее для нашего флота – это сегодня же уйти к Истму. Пойми, нам не одолеть здесь варваров! Скоро полчища Ксеркса займут побережье Аттики от Фалера до Элевсина, а флот персов обступит Саламин со всех сторон. Это станет ловушкой и гибелью для наших кораблей!

Ничего не ответив Филохару, Еврибиад стал спускаться с горы к тропе, ведущей к прибрежной низине.

Столб дыма, поднявшийся над кряжем Эгалеос, увидели и в эллинском стане. Там началось смятение. Афинские беженцы рыдали. Воины из разных отрядов, собираясь кучками, тревожно переговаривались между собой. Военачальники спешили к палатке Еврибиада, растерянные и взволнованные. Уже пронесся слух о том, что флот Ксеркса увеличился еще на триста кораблей. И вот далекие клубы дыма оповестили греков на Саламине, что Афины в руках персов.

Еврибиад, столкнувшись с греческими навархами у своей палатки, по их лицам и голосам сразу понял, что эти люди объяты лишь одним желанием: поскорее сесть на корабли и бежать от Саламина!

Тут же возле палатки собрался стихийный военный совет.

Афинские навархи убеждали своих союзников не бросать на произвол судьбы многие тысячи афинян, укрывшихся от персов на Саламине. Афинян поддерживали мегарцы, поскольку побережье Мегариды соседствовало с островом Саламин с запада. Мегарцам, как и афинянам, просто некуда было отступать.

Командиры пелопоннесских кораблей никого не желали слушать, настойчиво требуя от Еврибиада, чтобы тот отдал приказ об отходе эллинского флота к Истму. Основным доводом пелопоннесцев было то, что в случае неудачной битвы с персами в Саламинском проливе греки будут окружены превосходящими силами варваров и уничтожены.

Особенно рьяно настаивал на отступлении Адимант.

Когда Фемистокл потребовал слова, то Адимант заявил ему: мол, человеку, не имеющему своего города, не следует уговаривать тех, у кого он есть, бросить отечество без защиты.

Сказанное Адимантом привело Фемистокла в ярость.

– Негодяй! – гневно промолвил он, обращаясь к Адиманту. – Да, афиняне оставили дома и храмы, не желая попадать в рабство к персам. А город у нас есть, он больше всех городов в Элладе – это двести триер, которые стоят у Саламина. Если вы хотите искать спасения, то спасение наше в битве, а не в бегстве. Варвары были разбиты нами при Артемисии, не устоять им против нас и при Саламине!

Среди криков и споров Еврибиадом овладело состояние тягостного раздумья. Он был полон сомнений и страха совершить роковую ошибку, которая разом перечеркнет все его недавние успехи.

Объявив военачальникам, что ему нужно все обдумать, Еврибиад скрылся в палатке. За ним увязался Филохар.

Еврибиад невольно всматривался в черты лица Филохара, вслушивался в его голос, стараясь понять, чьи интересы он отстаивает, свои собственные или Адиманта. Слушая Филохара, Еврибиад досадливо хмурил брови. Филохар молвил ему, что решающее сражение в этой войне с персами неизбежно произойдет на суше, поэтому им обоим глупо погибать в морской битве у Саламина. Лучше отступить к Истму, где у эллинского флота есть надежное укрытие – коринфская гавань Кенхреи.

Не морская битва страшила Еврибиада, а бесславная гибель. Еврибиад был честолюбив, но это было не жалкое честолюбие выскочки вроде Филохара, а благородная страсть человека, который стоит на вершине и намерен остаться там.

После мучительных колебаний Еврибиад вышел из палатки и отдал приказ навархам готовить корабли к отступлению от Саламина.

Сказанное Еврибиадом вызвало взрыв радости среди пелопоннесцев, а также среди эвбеян и левкадцев. Афиняне и мегарцы стояли, поникнув головой.

Вдруг от группы афинских военачальников отделился Мнесифил, который, обращаясь к Еврибиаду, громко произнес слова Гектора из «Илиады»:

Речь неугодную мне произнес ты пред нами;

Мог бы иные слова ты приличнее этих измыслить.

Если ж поистине это обдуманно все ты промолвил,

Значит, рассудок в тебе погубили бессмертные боги…

Наградив Мнесифила холодным взглядом, Еврибиад удалился в палатку, не прибавив больше ни слова.

Отплытие флота было назначено на следующее утро.

После вечерней трапезы Еврибиад отправился к стоянке спартанских триер, чтобы самому убедиться в их полной готовности к походу. Там-то его и разыскал Фемистокл.

Еврибиад был не настроен спорить с Фемистоклом, поэтому он довольно резко прервал его, едва тот опять заговорил о необходимости сражения с персами у Саламина.

– Фемистокл, на состязаниях бьют палкой тех, кто выбегает раньше поданного знака! – сказал Еврибиад.

– Однако и того, кто остается позади, не награждают венком, – не задумываясь, ответил Фемистокл.

Видя, что Фемистокл не собирается уходить, рассердившийся Еврибиад схватил палку и замахнулся ею на афинянина.

Фемистокл не двинулся с места и не заслонился рукой, бросив твердым голосом:

– Бей, но выслушай!

Удивившись такой выдержке Фемистокла, Еврибиад позволил ему говорить.

В этой речи Фемистокл пригрозил Еврибиаду, что, если тот уведет греческий флот к Истму, тогда и афинские корабли здесь не останутся. Афиняне вместе с женами и детьми отплывут в италийский город Сирис, где давно живут переселенцы из Аттики.

– А вы, спартанцы, можете сражаться с персами где вам угодно, но вряд ли вы одолеете варваров, лишившись таких союзников, как афиняне! – такими словами Фемистокл завершил свою речь, полную горечи и гнева.

Угроза Фемистокла подействовала на Еврибиада ошеломляюще. Его словно вдруг окатили с головы до ног холодной водой. Еврибиаду было совершенно ясно, что без афинян спартанцам и их союзникам не разбить флот Ксеркса ни у Истма, ни где бы то ни было. Да и на суше спартанцам без афинян придется туго.

«Если афиняне отплывут в Италию, то в ослаблении нашего флота обвинят не Адиманта и не Филохара, а меня, – вертелись мрачные мысли в голове Еврибиада. – За все неудачи спрос будет с меня как с верховного наварха. Леонид не убоялся принять неравный бой с персами в Фермопилах, заслужив громкую посмертную славу. Последую и я доблестному примеру Леонида. Пусть остров Саламин зазвучит так же громко для наших потомков, как и Фермопилы!»

Призвав глашатая, Еврибиад велел ему обойти все эллинские корабли и объявить во всеуслышание, что морское сражение с персами все-таки состоится у Саламина.

Глава одиннадцатая. Аристид, сын Лисимаха

Услышав зычный голос глашатая, проходившего мимо палаток коринфян, Адимант чуть не поперхнулся вином, которым он угощался в кругу своих друзей и единомышленников. Гостями Адиманта в этот поздний час были эгинец Поликрит, левкадец Пифокл и Антимах, наварх амбракийцев. В шатре Адиманта горели масляные светильники и стоял стол с яствами.

– Клянусь Зевсом, я ничего не понимаю! – сердито проговорил Антимах. – Два часа назад Еврибиад повелел нам готовиться к отплытию с Саламина. Теперь же звучит новый приказ Еврибиада: флоту быть готовым к битве с варварами. Что происходит?

Взгляд темнобородого Антимаха метнулся к Пифоклу который недоумевающе пожал сутулыми плечами. Поликрит тоже ничего не ответил Антимаху, поскольку его рот был забит жареным мясом.

– Клянусь Аидом, друзья, я знаю, в чем тут дело! – Адимант со звоном поставил чашу на низкий стол, расплескав вино. – Уверен, это благодаря проискам Фемистокла Еврибиад передумал отступать от Саламина. Фемистокл, хитрая лиса, сумел уговорить Еврибиада, оставшись с ним наедине. – По сочным красивым устам Адиманта промелькнула ядовитая усмешка. – Недаром афиняне дали Фемистоклу прозвище Одиссей Хитроумный.

– В таком случае все пропало! – уныло обронил Антимах. – Видать, придется нам подохнуть у берегов этого проклятого острова!

Соглашаясь с Антимахом, Пифокл допил вино в своей чаше и грубо выругался.

Поликрит, продолжая жевать баранину, подавил тяжелый вздох.

– Не отчаивайтесь, друзья! – Адимант решительно поднялся со стула. Статный, голубоглазый и светловолосый, он внешне напоминал мифического героя Беллерофонта, культ которого существовал в Коринфе. – Я сей же час иду к Еврибиаду и докажу ему всю пагубность советов Фемистокла. В конце концов, я тоже обучался риторике.

Антимах и Пифокл горячо одобрили намерение Адиманта, хотя и сознавали, что оно возникло у него под воздействием хмеля. Они льстиво называли Адиманта, пока тот надевал плащ и головную повязку, самым отважным и самым красноречивым среди греческих военачальников. Адимант был себялюбив, поэтому зерна этой лести упали на благодатную почву.

Между тем опустилась ночь, тихая и безветренная. Дневное светило скрылось за далекими горами Мегариды. В темных небесах одна за другой вспыхивали звезды. От пламени костров, пылающих в греческом стане, все краски ночи становились еще мрачнее и непрогляднее.

Фемистокл, сидя у костра, чистил золой свой гривастый шлем. За спиной у Фемистокла возле палатки двое рабов затачивали брусками из наждачного камня его меч и наконечник его копья. Коренастую фигуру Фемистокла облегал видавший виды хитон без рукавов. Густые вьющиеся волосы Фемистокла были взлохмачены. В обыденной жизни Фемистокл мало следил за собой. Обычно он причесывался и прихорашивался перед выступлением в народном собрании или в коллегии афинских архонтов.

Не таким был афинянин Мнесифил. Как истинный аристократ, Мнесифил всегда тщательно следил за своей внешностью. Даже в походных условиях среди множества неудобств Мнесифил одевался почти щеголевато, цеплял на себя золотые украшения, укладывал свои волосы в изящную прическу.

До войны с персами Фемистокл и Мнесифил враждовали между собой. Мнесифил принадлежал к сословию эвпатридов, то есть «имеющих благородных отцов». Семьи эвпатридов по мужской линии выводили свои родословные от легендарных царей и мифических героев Аттики. На протяжении трех веков эвпатриды стояли у власти в Афинском государстве. Простой афинский люд при владычестве эвпатридов был совершенно бесправен. Дошло до того, что непримиримое противостояние между знатью и народом стало грозить распадом Афинскому государству.

Тогда-то в вожди народа выдвинулся Клисфен, сын Мегакла, из знатного рода Алкмеонидов. Став архонтом, Клисфен составил законы, которые уравняли в правах демос и эвпатридов. Аристократический совет Ареопаг утратил былое значение, главным законодательным органом в Афинах стал Совет Пятисот. Исполнительная власть сосредоточилась в коллегии архонтов и в народном собрании.

После смерти Клисфена эвпатриды не раз пытались отменить его законы, но все их попытки завершались крахом.

Фемистокл, продолжая дело Клисфена, всеми способами ослаблял афинскую родовую аристократию. Из-за этого Фемистокл нажил себе много врагов среди эвпатридов. Однако афинский демос был готов носить Фемистокла на руках.

Война с Ксерксом на какое-то время сплотила эвпатридов и афинскую бедноту. Аристократы уступили всю полноту власти Фемистоклу, видя его кипучую энергию и неустанное рвение в деле победы над варварами.

– Мнесифил, от тебя за двадцать шагов несет благовониями, как от знатной матроны, – такими словами встретил Фемистокл своего непримиримого противника по словесным прениям в афинском народном собрании. – Если бы ты как лазутчик подкрадывался ночью к стану персов, то варвары учуяли бы твое присутствие еще издалека.

Не обращая внимания на ироничную язвительность Фемистокла, Мнесифил сел на вязанку хвороста рядом с ним. При этом Мнесифил аккуратно подвернул нижний край своего роскошного плаща, чтобы не испачкать его в пыли.

– Сидишь тут, чистишь шлем, а между тем Адимант опять мутит воду, – ворчливо заговорил Мнесифил, искоса поглядывая на Фемистокла. – Адимант уговорил Еврибиада вновь собрать военачальников на военный совет. Слышишь, глашатай снова ходит по лагерю, созывая навархов к палатке Еврибиада! Собирайся, Фемистокл. Тебе обязательно нужно присутствовать на этом ночном совете.

– Ну сколько можно совещаться, на все лады обсуждая одно и то же! – Фемистокл досадливо плюнул в костер. – Неужели наши победы над персидским флотом в Эвбейском проливе ничему не научили Еврибиада! Не понимаю, какими доводами Адимант сбивает Еврибиада с толку!

– Еврибиад – спартанец, а посему морские сражения – не его стихия, – промолвил Мнесифил, шевеля палкой раскаленные угли в костре. – К тому же Еврибиад имеет на руках письменный приказ из Спарты об отступлении к Истму. Еврибиад готов пойти на нарушение приказа эфоров, будь у него уверенность в победе над персами здесь, у Саламина. Но беда в том, что такой уверенности в Еврибиаде нет. Хотя он не трус, конечно.

– Да, Еврибиад не трус, – со вздохом произнес Фемистокл. – Он просто плохой наварх.

Мнесифил стал торопить Фемистокла, чтобы тот привел себя в порядок и вместе с ним отправился на военный совет.

– Все афинские навархи уже там, – сказал Мнесифил. – Совещание вот-вот начнется.

– Ступай без меня, Мнесифил, – промолвил Фемистокл. – Все, что необходимо для успеха нашего дела, мною уже сделано. Попусту трепать языком я не стану.

– Но как же так, Фемистокл? – возмутился Мнесифил. – Без тебя афинским военачальникам не уговорить Еврибиада дать сражение персам у Саламина. Что означают твои слова о том, что все необходимое для успеха нашего дела тобой уже сделано?

– Скажем так: я договорился с богами, которые не позволят Еврибиаду отступить от Саламина, – с хитрой миной на лице ответил Фемистокл. – Друг мой, ты же не станешь сомневаться во всемогуществе богов! В их незримом влиянии на все дела и поступки людей.

Озадаченный Мнесифил внимательно поглядел на Фемистокла, который продолжал чистить шлем.

– О чем ты молвишь, Фемистокл? – обронил он. – Ты же слывешь главным безбожником среди афинян. Не води меня за нос и скажи прямо, какую очередную хитрость ты измыслил, чтобы повлиять на Еврибиада.

– Иди на совет, Мнесифил. – По лицу и тону Фемистокла было видно, что откровенничать здесь и сейчас он не собирается. – Со временем ты все узнаешь. Время, друг мой, может быть другом или врагом. Сегодня время работает на афинян.

Швырнув палку в костер, Мнесифил направился прочь от палатки Фемистокла.

– Дружище, – бросил ему вслед Фемистокл, – постарайся говорить подлиннее, выступая перед Еврибиадом. Пусть этот совет затянется допоздна.

Фемистокла не покидало ощущение, что эта ночь станет весьма важной вехой в его жизни и в судьбе всех афинян. Удалившись в палатку, Фемистокл разложил на видном месте свои доспехи и оружие. В этих доспехах и с этим оружием Фемистоклу довелось сражаться с персами при Марафоне десять лет тому назад. Тогда афиняне победили варваров на суше, значительно уступая им числом. Ныне афинянам предстоит вновь разбить персов, но уже на море.

«Если мы победим персидский флот, то это будет, по существу, моя заслуга! – думал Фемистокл, с юных лет стремившийся к первенству во всем. – Ведь это я убедил афинян в свое время построить двести триер, которые ныне стоят у Саламина. Три года тому назад я призвал сограждан готовиться к войне с персами, едва до меня дошел первый слух о том, что Ксеркс собирает войско. Ныне все мои недруги признают, что моя тогдашняя прозорливость сослужила добрую службу Афинам!»

Думы Фемистокла прервал раб, заглянувший в палатку и сообщивший ему о каком-то незнакомце, желающем его видеть.

Фемистокл велел рабу пропустить незнакомца к нему.

Человек, представший перед Фемистоклом, был широкоплеч и довольно высок ростом. На нем был длинный темный плащ с капюшоном, поэтому лицо его было скрыто тенью. Однако широкая, чуть кудрявая борода и властный росчерк крупных губ этого позднего гостя показались Фемистоклу до боли знакомыми.

– Привет тебе, сын Неокла, – раздался бархатистый басок из-под капюшона. – Давненько мы с тобой не виделись!

По этому голосу, столь знакомому многим афинянам, Фемистокл опознал вошедшего.

– Привет тебе, Аристид, сын Лисимаха, – сказал Фемистокл. – Каким ветром тебя занесло на Саламин?

– Ты же сам предложил афинянам издать декрет, позволяющий всем изгнанникам вернуться на родину, чтобы принять участие в войне с персами, – промолвил Аристид, откинув с головы капюшон. – Вот я и вернулся, благо мой дом теперь на Эгине, недалеко отсюда. Нам нужно забыть нашу вражду, Фемистокл. Мы должны теперь состязаться, кто из нас сделает больше добра отечеству.

Сказанное Аристидом растрогало Фемистокла. Он протянул к нему руки, а затем крепко обнял его в знак примирения.

Фемистокл и Аристид соперничали друг с другом с юных лет. Начало их соперничества было положено ухаживанием за одной девушкой, которая, впрочем, не отдала предпочтение ни одному из них. Фемистокл вырос в небогатой семье. Аристид тоже был беден, хотя и принадлежал к аристократам.

С принятием законов Клисфена в среде афинских аристократов началось расслоение на богатых и бедных. Это было связано с тем, что земля в Аттике, главное богатство эвпатридов, стала раскупаться ростовщиками и богатыми метеками, получившими афинское гражданство.

Аристид был честным человеком, у него даже было прозвище Справедливый. Именно поэтому Аристид сторонился любых сомнительных предприятий, даже если они приносили немалую выгоду. Выступая против Фемистокла на политическом поприще, Аристид тем самым боролся с афинским демосом, желая вернуть все былые привилегии эвпатридам. Соперничество между Фемистоклом и Аристидом раскалывало афинское общество на два лагеря. В этом случае, по законам Клисфена, применялся остракизм, то есть «суд черепков».

Суть этого суда заключалась в том, что каждые десять лет в афинском народном собрании происходило голосование, выявлявшее двух самых популярных на данное время политиков. После этого снова происходил процесс голосования, при котором граждане выцарапывали на глиняных черепках имена двух этих политиков. Черепок по-гречески звучит как «остракон». Тот из политиков, чье имя чаще встречалось на исписанных черепках, уходил в изгнание сроком на десять лет.

За два года до нашествия Ксеркса на Элладу в Афинах случился суд черепками, отправивший в изгнание Аристида.

– Фемистокл, я прибыл сюда с тревожной вестью, – продолжил Аристид, присев на скамью. – Персы загораживают своими кораблями восточный выход из Саламинского пролива. На островок Пситталею высадилось множество персидских воинов. У западного выхода из пролива тоже стоят суда варваров. Все это я видел своими глазами, когда пробирался к Саламину на рыбачьей лодке. Мне удалось проскочить буквально чудом! Рыбаки, переправлявшие меня на свой страх и риск, направляли лодку вдоль мелководий, прячась во мраке возле маленьких островков. Фемистокл, эллинский флот окружен врагами!

– Прекрасно, клянусь Зевсом! – радостно воскликнул Фемистокл, не в силах усидеть на месте. – Это же замечательно! Аристид, ты принес добрую весть. Коль персы перекрыли пути отхода нашему флоту, значит, Еврибиад при всем желании не сможет скомандовать отступление. – Подскочив к Аристиду, Фемистокл встряхнул его за плечи. – Друг мой, ступай к палатке наварха Еврибиада и передай ему все, что ты сейчас сказал мне. Мой раб покажет тебе дорогу туда. А затем возвращайся сюда, в моей палатке найдется место и для тебя.

Аристид, слегка озадаченный этой веселостью Фемистокла, не стал возражать и без промедления отправился в стан спартанцев.

Военачальники, собравшиеся возле палатки Еврибиада, выслушали Аристида в гробовом молчании и с нахмуренными лицами, словно тот зачитал им всем смертный приговор. Едва Аристид умолк, как в совете опять зазвучали споры, поскольку не все навархи поверили бывшему изгнаннику. Кое-кто даже высказал предположение, что Аристид подослан сюда персами. Афинские военачальники и с ними вместе Аристид покинули собрание. Ушли к своим палаткам и мегарцы.

Поскольку все прочие военачальники не расходились, продолжая настаивать на отступлении к Истму, изрядно утомившийся Еврибиад уступил им, объявив, что с первым лучом солнца эллинский флот двинется к западному выходу из Саламинского пролива.

Глава двенадцатая. Битва при Саламине

Эта сентябрьская ночь, пронизанная мерцающим сиянием звезд, казалась Еврибиаду зловещей и загадочной. Еврибиад пытался заснуть, но ему это не удавалось из-за шума и передвижений в греческом стане. Флот готовился к отплытию, воины и матросы перетаскивали на суда все необходимое: паруса, весла, сосуды с пресной водой, канаты, войлочные покрывала для защиты бортов…

Еврибиад вставал, выходил из палатки, поглядывая на восточный горизонт в ожидании утренней зари. Темные островерхие кипарисы заслоняли юго-западную половину неба. Еврибиаду приходилось прогуливаться от своей палатки до палатки Динона, чтобы в просветах между деревьями разглядеть западный небосклон. Костры возле палаток спартанцев давно погасли, но там, где стояли шатры коринфян, пелопоннесцев и эвбейцев, было много огней, отблески которых таинственно мерцали, отражаясь в неподвижной черной воде залива.

Еврибиад задремал перед самым рассветом. Однако выспаться ему не удалось.

Едва первый проблеск утренней зари вспыхнул на востоке, в Саламинский пролив вошла теносская триера, выкрашенная в медно-бордовый цвет. Ее командир Пантий, сын Сосимена, перешел на сторону эллинов. Остров Тенос входил в группу Кикладских островов и был населен греками-ионийцами, родственными афинянам. Пантий подтвердил сказанное Аристидом: персидские корабли перекрыли оба выхода из Саламинского пролива.

Эллинские навархи собрались на совет. Очевидная неизбежность битвы довлела над всеми тяжким грузом. Последняя надежда на отступление к Истму растаяла как дым. Близость этой опасности, вместо того чтобы поднять дух, только усилила страх некоторых военачальников перед варварами. Они ждали чего-то непредвиденного и страшного. Адимант помалкивал, нервно кусая губы. Он не видел спасения в сложившейся ситуации, а потому пребывал в отчаянии.

Еврибиад пытался ободрять своих соратников, говоря о том, что вместе с теносской триерой эллинский флот теперь насчитывает триста восемьдесят кораблей. Мол, варвары окружили их, но это еще не означает безусловную победу Ксеркса. Навархи внимали Еврибиаду без всякого воодушевления, вполголоса обмениваясь мрачными репликами.

И тут появился Фемистокл, который пришел на совет вместе со всеми афинскими военачальниками. Взяв слово, Фемистокл заговорил о том, что бежать эллинам некуда, а стало быть, им надо сражаться.

– Друзья, мы выйдем на эту битву подобно храбрым ахейским мужам, сокрушившим великую Трою! – с горящими глазами молвил Фемистокл. – Если мы доблестно нападем на варваров и разобьем их, то обретем сразу и свободу, и славу, и отмщение за наших павших… Если же мы проявим малодушие и проиграем сражение, то Ксеркс нас не пощадит. Эллинов, сложивших оружие, персы обратят в рабов, но кого-то из побежденных варвары замучают насмерть, мстя таким образом за свои прошлые неудачи.

Речь Фемистокла наполнила эллинских военачальников мужеством отчаяния. Подталкивая один другого, навархи столпились вокруг Фемистокла, как дети вокруг педагога. Уверенный вид Фемистокла, его сильный голос и проникновенная речь вызывали в робких душах прилив храбрости. Лица навархов раскраснелись, охваченные воинственным порывом, они дружно стали восклицать:

– Верно! Ударим на варваров! Веди нас на битву, Фемистокл! Укажи всем нам место в боевом строю. На корабли!.. На корабли!..

Затем кто-то вспомнил, что верховным навархом является Еврибиад, мол, пусть и он скажет свое слово. Взоры всех военачальников устремились на Еврибиада.

Выйдя на середину круга, образованного толпой из стратегов, Еврибиад протянул руку Фемистоклу и громко произнес:

– Ты сильнее всех нас жаждал этой битвы, друг мой. Тебе и решать, как она будет проходить.

Фемистокл порывисто пожал руку Еврибиада, восхищенный его благородством.

Тут же на земле, утрамбованной грубыми сандалиями воинов, Фемистокл принялся вырисовывать схему боевого построения эллинского флота. В руках у Фемистокла был дротик, острием которого он изобразил на схеме Саламинский пролив, побережье Аттики и северные бухты острова Саламин с их скалистыми мысами.

– Итак, друзья, – молвил Фемистокл, – основные силы персидского флота расположены у восточного входа в Саламинский пролив. Корабли Ксеркса плотными рядами стоят к северу и к югу от острова Пситталея, на котором находится большой отряд персидской пехоты. С этой стороны варвары и станут наступать на нас. Двести египетских триер расположились у западного выхода из Саламинского пролива. Против египетских триер выступят все коринфские триеры, которые блокируют узкий Мегарский пролив. Адимант, выступай немедленно! – Фемистокл взглянул на коринфского наварха. – Не дай египтянам ударить нам в спину.

Адимант молча кивнул и устремился к стоянке коринфских триер.

Продолжая объяснять схему боевого построения, Фемистокл начертил острием дротика на земле несколько параллельных линий, замыкающих пространство между побережьем Аттики и островом Саламин. Это было схематичное изображение эллинских кораблей, вытянутых в длинные ряды.

– На нашем левом фланге встанут пятьдесят пелопоннесских триер во главе с Еврибиадом, – продолжил Фемистокл, действуя копьем как указкой. – Еврибиад, что бы ни случилось у нас в центре и на правом крыле, твоя цель – осуществлять натиск против вражеских судов вдоль побережья мыса Перама. Ты со своими кораблями должен оттеснить персов от берега Аттики и зайти им в тыл.

Центр нашего боевого строя займут сто восемьдесят афинских триер, растянувшись между кораблями пелопоннесцев и мысом Киноссема. Наш правый фланг образуют оставшиеся сто десять триер, выстроившись между мысом Киноссема и Киносурой. Начальниками правого крыла станут Поликрит и Эоситей. – Фемистокл отыскал взглядом обоих навархов. – Ваша задача, друзья, ударить во фланг и тыл персидским судам, когда они плотным строем втянутся в Саламинский пролив. Дабы увлечь персов в самую узкую часть пролива, афинские триеры в начале боя намеренно станут отступать. Варвары должны клюнуть на эту уловку, ведь они уверены в своем превосходстве над нами.

Перед тем как отдать команду садиться на корабли, Фемистокл принес в жертву Зевсу и Афине двух белых овец. Совершая молитву на виду у всего войска, Фемистокл попросил царя богов и его мудрую дочь, если нужно, отнять у него жизнь, но не отнимать победу у эллинов.

По сигналу боевой трубы греки взошли на суда и отчалили от берега. Под звучание флейт гребцы слаженно работали веслами, выгоняя триеры на середину пролива. Спартанцы запели пеан, что они привыкли делать перед всякой битвой, эту военную песнь подхватили воины и на других эллинских кораблях.

Утренний туман, рассеиваясь, поднимался вверх, превращаясь в дрожащую под лучами солнца призрачную дымку. Восходящее солнце озарило темные стройные силуэты персидских кораблей, которые двигались длинными колоннами, входя в горловину пролива между Аттикой и Саламином. Море у острова Пситталея напоминало расплавленное серебро, оно сверкало и слепило глаза. В этом сиянии очертания отдельных персидских судов теряли четкость. Вражеский флот сливался в огромную темную массу, вползающую в Саламинский пролив между скалистым мысом Киносура и берегом Аттики, где выстроилось на утесах пешее войско Ксеркса.

Там, где стояли эллинские корабли, море, укрытое тенью от береговых скал, имело темно-лазоревый цвет. Если морская ширь от Колиадского мыса до острова Эгина уже волновалась под напором восточного ветра, то в Саламинском проливе царил полный штиль.

Войдя в пролив между мысом Перама и Киносурой, флот Ксеркса выстроился в боевой порядок. В центре оказались финикийские триеры, с флангов их прикрывали корабли ионийцев, карийцев и киликийцев. Вражеские суда образовали пять линий. Позади, чуть приотстав, стояли триеры ликийцев.

Персидские корабли в передовой линии медленно продвигались на веслах в глубь постепенно сужающегося пролива. При этом сужался и строй персидских судов. Дабы избежать скученности, замыкающим триерам варваров пришлось и вовсе остановиться.

Выступ аттического берега и маленький островок возле него какое-то время скрывали от взора персов пелопоннесские корабли. А оконечность мыса Киноссема заслоняла от персов триеры афинян. Ветер доносил до слуха персов пение эллинов.

Персидские корабли прошли мимо мыса Киноссема и очутились прямо перед афинскими триерами на расстоянии меньше полета стрелы.

В этот миг песня греков смолкла, а на триере Фемистокла раздался сигнал боевой трубы.

Грозный строй персидских кораблей, сверкая обитыми бронзой таранами, надвигался под равномерные всплески многих тысяч весел. К ликованию персидских навархов, афинские триеры начали табанить веслами и дружно дали задний ход. Корабли варваров ускорили движение. Лучники заняли носовые площадки финикийских и киликийских триер.

В то время как основная масса персидских кораблей увлеклась преследованием отступающих эллинов, карийские триеры застыли на месте. Перед ними вырос остров Фармакусса, за который удалились корабли афинян. Чтобы пройти через узкий пролив между Фармакуссой и берегом Аттики, персам пришлось сломать боевой строй своих судов. Теперь впереди оказались самые быстроходные из персидских кораблей. Более тяжелые и менее маневренные суда варваров отстали от своего авангарда и двигались уже без всякого порядка, стараясь держаться середины пролива.

Отступив за остров Фармакуссу, афинский флот разделился. Пятьдесят триер под началом Ксантиппа укрылись в бухте между островком и берегом Саламина. Пелопоннесские корабли тоже ушли стремительно в сторону и затаились в небольшом заливе у аттического берега. Остальные афинские триеры продолжали отступать, соблюдая строй, до узкой горловины Саламинского пролива и там остановились.

Восточный ветер внезапно сменился на западный.

Миг неизбежного столкновения двух враждебных флотов надвигался.

Западный ветер крепчал. Фемистокл медлил подавать сигнал к атаке. Он увидел, что сзади на афинские триеры накатывается большая волна. Персам же бурный морской вал не был заметен из-за греческих кораблей, стоящих плотными рядами друг за другом.

Удар волны не стал неожиданностью для эллинов, поэтому строй их триер не пострадал. Зато передние персидские суда, когда волна ударила по ним, оказались сбитыми с курса, некоторые из них развернуло бортом вперед, несколько кораблей ударились бортами друг о друга.

В этот момент снова взревела труба на триере Фемистокла. Весь строй афинских триер, вспенив веслами морскую гладь, ринулся на врага.

Самыми проворными оказались гребцы на триере афинянина Аминия. Триера Аминия вырвалась далеко вперед и с разгона протаранила большой вражеский корабль, сверкавший на солнце круглыми медными щитами, ограждавшими верхнюю площадку для лучников. На помощь поврежденному кораблю устремились прочие финикийские триеры. Однако волнение на море мешало финикийским морякам совершать слаженные маневры, их более высокие суда были гораздо уязвимее под порывами ветра и под ударами волн в отличие от низко сидящих на воде эллинских триер.

Фронтальный удар афинских кораблей поддержали с флангов триеры под началом Ксантиппа и пелопоннесские корабли. Атакованные сразу с трех сторон финикийцы и киликийцы, несмотря на храброе сопротивление, были смяты. Вся передняя линия их кораблей оказалась уничтоженной в самом начале сражения.

Варвары, зная, что сверху, с горы, на них взирает Ксеркс, не помышляли о бегстве, но пытались яростно противостоять эллинам. Образчик мужества выказывал Ариабигн, брат Ксеркса. Он на своем корабле ударом тарана повредил пелопоннесскую триеру, которая стала тонуть. Рядом оказалась триера Еврибиада. Греки с тонущего корабля под градом персидских стрел стали перескакивать на триеру Еврибиада.

Ариабигн в своем блестящем чешуйчатом панцире и в позолоченном островерхом шлеме был заметен издалека. Возвышаясь на палубе своего большого корабля, как на стене, Ариабигн метал дротики в эллинов. Один из этих дротиков вонзился в щит Еврибиада, пробив его навылет: столь велика была сила руки Ариабигна.

Кормчий Фрасон совершил поворот, пытаясь протаранить корабль Ариабигна. Однако «Сатейра» сама угодила под таранный удар вражеского корабля и оказалась зажатой между ним и кораблем Ариабигна. Узость Саламинского пролива лишала маневренности суда греков и персов, которые беспорядочно сгрудились между мысом Перама и островом Фармакусса. Тут и там кипели ожесточенные абордажные схватки. Эллины, прикрываясь большими круглыми щитами, штурмовали высокие борта финикийских триер. Персы с дикими воплями прыгали на палубы эллинских кораблей, размахивая кинжалами, копьями и топорами. Многочисленность варваров и здесь давала им преимущество перед греками.

«Сатейра», стиснутая двумя финикийскими кораблями, оказалась в отчаянном положении. Персы лезли на нее с двух сторон, и вскоре палуба «Сатейры» от носа до кормы превратилась в кровавое поле битвы.

Еврибиад рычал, как раненый зверь, отражая своим быстрым мечом удары вражеских копий и топоров. Персы были повсюду, они наскакивали на Еврибиада и спереди и сзади. Еврибиаду приходилось уворачиваться, заслоняться щитом и колоть мечом, метаясь из стороны в сторону. Его ноги скользили в кровавых лужах, образовавшихся на палубе «Сатейры». Еврибиад то и дело спотыкался о тела убитых и раненых, лежащих повсюду. Стрелы варваров, выпущенные с близкого расстояния, застревали в щите Еврибиада, пробивая его насквозь.

Спартанские гоплиты и матросы «Сатейры» падали один за другим под натиском персов, подавлявших их своим множеством. Гребцы «Сатейры» прыгали за борт, спасаясь от смерти и плена. В отличие от воинов и матросов, у гребцов не было никакого оружия.

Еврибиад уже приготовился к смерти, видя, что персы вот-вот захватят «Сатейру». Внезапно корабль Ариабигна накренился и стал тонуть. Гребцы с него прыгали в море и на палубы соседних судов. Отбиваясь из последних сил от наседающих персов, Еврибиад не сразу сообразил, что случилось.

На месте утонувшего персидского корабля возникла триера Аминия, таранный удар которой и покончил с судном Ариабигна. Афинская триера прислонилась бортом к триере Еврибиада. С нее на «Сатейру» перебежали афинские гоплиты и лучники во главе с Аминием, которые в едином порыве смяли варваров, кого-то заколов на месте, кого-то столкнув за борт.

Аминий подошел к Еврибиаду, забрызганному с головы до ног кровью врагов.

– А ты неплохо сегодня потрудился, наварх! – Аминий окинул взглядом палубу «Сатейры», заваленную телами мертвых персов.

– Ты тоже, дружище! – в тон Аминию произнес Еврибиад, кивнув на обломки затонувшего корабля Ариабигна.

Другой персидский корабль, взявший «Сатейру» на абордаж с другого борта, подвергся таранной атаке триеры Фемистокла и тоже пошел ко дну. Оказавшиеся в воде варвары испуганно что-то кричали на своем непонятном наречии, цепляясь друг за друга и за весла эллинских триер. Никто из греков и не думал их спасать.

Если кому-то из персов удавалось вскарабкаться на борт греческого корабля, его тут же настигал смертельный удар копья или меча.

– Эй, друзья, битва еще не окончена! – крикнул Фемистокл с палубы своего корабля Еврибиаду и Аминию. – Делиться впечатлениями будем после сражения!

Аминий и его воины торопливо вернулись на свой корабль, который, отойдя от «Сатейры», устремился на врагов, ускоряя ход.

Большая триера Фемистокла величаво проплыла мимо «Сатейры», подгоняемая веслами. Фемистокл ободряюще помахал рукой Еврибиаду, видя, как его уцелевшие воины и матросы очищают палубу «Сатейры» от вражеских трупов.

Персидские корабли, сгрудившиеся в узком проливе, утратили всякое подобие боевого строя. Не имея возможности действовать слаженно, большая часть судов Ксеркса обратилась в бегство. Навстречу отступающим кораблям финикийцев двигались ионийские и карийские триеры, их командиры жаждали битвы. Ионяне и карийцы не могли понять, что происходит, почему такое множество финикийских триер бежит от врага и лишь немногие суда пытаются сдержать наступление эллинского флота. Дабы хоть как-то разойтись в узком проливе с отступающими кораблями финикиян, триерам ионийцев и карийцев пришлось отойти к мысу Киноссема.

Между Киноссемой и побережьем Аттики имелся довольно широкий морской простор, поэтому персы попытались в этом месте Саламинского пролива оказать эллинам достойное сопротивление. Однако сильный западный ветер и волнение на море мешали персам развернуть корабли в боевой порядок. К тому же эллинские триеры преследовали варваров столь стремительно, что всякий персидский корабль, прекративший бегство, немедленно подвергался нападению. Впрочем, боевой строй эллинского флота тоже распался. Каждый триерарх рвался вперед, выискивая среди вражеских кораблей жертву для таранного удара.

Если бы не подмога ионян и карийцев, предпринявших атаку на эллинские корабли со стороны мыса Киноссема, положение персидского флота и вовсе стало бы плачевным. Ионийские и карийские триеры ничем не отличались от эллинских, они обладали такой же маневренностью и быстротой хода.

Сражение продолжалось в общей неразберихе, поскольку ни персы, ни эллины более не соблюдали боевой строй, а вклинившиеся в это скопище судов ионяне и карийцы сами очень скоро рассеялись кто куда. Со стороны варваров не было единоначалия, ибо главные персидские навархи погибли, а военачальники ионян и карийцев подавали сигналы лишь своим триерам при выполнении того или иного маневра. И все же схватка у мыса Киноссема показала эллинам, с каким сильным врагом им пришлось иметь дело.

Карийцы потопили шестнадцать эллинских триер, в том числе девять афинских и три спартанских. Ионийцы уничтожили семь афинских триер и пять пелопоннесских. Среди ионийцев особенно отличился самосец Феоместор, сын Андродаманта, который не только захватил афинскую триеру, перебив ее команду, но и сумел вывести плененный корабль из сумятицы битвы.

За этот подвиг персы впоследствии сделали Феоместора тираном Самоса.

Другой самосец, Филак, сын Гистиея, потопил корабль афинского наварха Мнесифила. За это персы внесли его в список самых близких друзей Ксеркса; таких царских приближенных варвары называют оросангами.

Однако успехи ионян и карийцев не смогли повлиять на ход сражения, поскольку финикияне и киликийцы, неся большие потери, продолжали отступать, смещаясь все ближе к мысу Киносура. Там персидские суда угодили под удар эгинских и мегарских триер, которые к тому времени успели разбить и обратить в бегство корабли ликийцев.

У мыса Киносура завязался беспорядочный бой. Одни суда варваров спасались бегством от эгинцев, стремясь обогнуть мыс, другие сталкивались с ними, двигаясь от мыса Киноссема. Эгинцы и мегарцы безжалостно топили вражеские корабли, используя таранный удар в борт. От них не отставали эвбейцы, развернувшие свои триеры длинной цепью, пытаясь прижать суда персов к скалистому берегу Киносуры. Отступая под натиском эвбейцев, несколько персидских кораблей село на мель, иные напоролись на подводные камни.

Окончательный перелом в сражении наступил, когда обратились в бегство ионяне и карийцы. Лишенные всякой поддержки ионийцы и карийцы оказались в труднейшем положении под натиском афинских и пелопоннесских триер. Более двадцати их кораблей было потоплено, многие суда получили сильные повреждения.

Узость Саламинского пролива не давала возможности ионийцам и карийцам в полном блеске показать свое мореходное искусство. Но в еще большей мере теснота пролива затрудняла бегство большого количества кораблей. Сталкиваясь бортами, суда варваров ломали весла и становились легкой добычей эллинских триер, которые преследовали врагов подобно стае голодных волков.

Финикийцы и киликияне, не выдержав натиска эгинцев и мегарцев, устремились в пролив между мысом Киносура и берегом Аттики. Некоторые из финикийских кораблей пытались укрыться за островом Пситталея, но большинство взяли курс к Фалерской бухте.

Морской простор за мысом Киносура давал возможность для наступления превосходящими силами. Однако уцелевшие флотоводцы Ксеркса уже не верили в победу. Все они спасались бегством, видя за кормой своих судов вспененные мутные воды Саламинского пролива, покрытые множеством корабельных обломков. На волнах колыхались сотни бездыханных тел. В основном это были персы, которые, в отличие от ионян и карийцев, не умели плавать и находили смерть даже от случайного падения за борт.

День клонился к закату. Эллины продолжали преследовать разбитый персидский флот.

Глава тринадцатая. Совет Фемистокла

Получив серьезные повреждения в самом начале сражения, триера Еврибиада не принимала участия в преследовании отступающих персидских кораблей. Дабы «Сатейра» не затонула, кормчий Фрасон посадил ее на мель близ островка Фармакусса. Больше половины воинов и матросов на «Сатейре» были убиты в неравной абордажной схватке с персами. Многие гребцы были ранены или утонули.

После окончания битвы «Сатейра» была снята с мели и вытащена на песчаный берег Саламина.

Ночью эллины ликовали, празднуя победу над флотом Ксеркса.

Навархи, воины, гребцы и матросы на все лады славили Фемистокла. Теперь уже никто не сомневался в его мудрости и стратегическом предвидении.

Про Еврибиада никто не вспоминал, о нем разом все забыли. За приказами и распоряжениями военачальники теперь шли к палатке Фемистокла. Еврибиада это сильно уязвляло, хотя он старался не показывать вида.

Если Еврибиад таил все мысли в себе, то Филохар не мог молчать, видя и слыша, как эллины осыпают похвалами Фемистокла.

– Ты сам уступил главенство над флотом Фемистоклу, теперь пожинай плоды своего неразумия! – выговаривал Филохар Еврибиаду. – Сколько криков и воплей звучит вокруг во славу афинян! О спартанцах же молчок, словно нас не было в битве при Саламине! Ну, разумеется, заслуга афинян в этой победе гораздо весомее, ведь Фемистокл разработал план сражения. Триерарх Аминий первым протаранил своей триерой вражеский корабль. Аристид с отрядом афинских гоплитов высадился на остров Пситталея и истребил на нем всех персов до последнего человека…

– Довольно злобствовать, Филохар, – сказал Еврибиад. – Давай смотреть правде в глаза. Без афинян эллинам и впрямь было бы не победить флот Ксеркса. В то время как все вокруг только и твердили о бегстве к Истму, лишь Фемистокл настойчиво требовал дать битву персам у Саламина. Возглавив наш флот в этом сражении, Фемистокл привел всех нас к победе.

Среди эллинских военачальников почти все были уверены, что Ксеркс не смирится с поражением и бросит свой флот в новую битву. Благо теперь персидские навархи имеют представление о морской тактике эллинов.

Едва на востоке занялась заря, эллинские триеры вышли в море и расположились в боевом порядке между мысом Киносура и побережьем Аттики. На этот раз эллины решили не заманивать персов в узкую горловину Саламинского пролива, но атаковать их корабли возле острова Пситталея. Ободренные вчерашней победой, эллины спокойно ждали появления персидского флота.

Взошло солнце. Но корабли варваров, стоявшие в Фалерском заливе, не вышли в море. Ожидание тянулось почти до полудня. Затем эллинский флот вернулся на свои стоянки.

Эллинские дозорные на мысе Киносура увидели, что персы выстраивают цепочкой грузовые суда, ставя их на якорь между аттическим берегом и островом Пситталея. Кроме этого, варвары протянули толстые канаты от судна к судну, укладывая на них широкие доски. Сомнений не оставалось: Ксеркс решил соединить Аттику и Саламин навесным мостом.

– Проиграв битву на море, Ксеркс вознамерился победить на суше, – заявил Фемистокл на военном совете. – Ксеркс собирается по мосту из кораблей перебросить на Саламин персидское войско, дабы захватить семьи афинян и наш военный стан. Этого нельзя допустить! Нужно сжечь суда персов, стоящие на якорях напротив Пситталеи.

С мнением Фемистокла согласились многие навархи, в том числе и Еврибиад.

Между тем волнение на море усилилось настолько, что персы убрали свои грузовые суда из пролива из опасения, что их сорвет с якорей и выбросит на прибрежные скалы.

В последующие два дня персы почему-то бездействовали, хотя море было спокойным. Варвары не вызывали эллинов на битву и не пытались снова возводить мост.

Неожиданно к стоянке эллинского флота у Саламина прибыла фасосская триера, командира которой звали Тифеем. Он надумал перейти на сторону эллинов.

– Персидское войско ушло из Аттики в сторону Фессалии, это случилось еще позавчера, – поведал Тифей. – Вчера из Фалера ушли все боевые корабли персов. Днем раньше двинулись в путь к берегам Азии грузовые суда варваров. Моя триера сопровождала караван грузовых судов вместе с ионийскими и финикийскими триерами до Кикладских островов. Однако в пути караван распался. Финикийцы на своих быстроходных кораблях уплыли далеко вперед. Ионийцы двинулись домой. Грузовые суда персов остановились у острова Андрос.

– Но наши дозорные с горных вершин наблюдают в Фалерской бухте мачты персидских судов, – промолвил Еврибиад. – Что это за корабли?

– Это поврежденные и поломанные суда, брошенные персами, – пояснил Тифей. – Я думаю, персы намеренно оставили их в Фалерском заливе, дабы ввести вас в заблуждение.

Фемистокл, взяв слово, предложил послать самые быстроходные эллинские корабли к Геллеспонту с целью разрушить возведенные Ксерксом мосты. Собираясь в поход на Элладу, Ксеркс приказал соединить двумя мостами Азию и Европу. Эти мосты построили египтяне, установив в самом узком месте Геллеспонта две сотни кораблей на якорях от берега до берега. На корабли был уложен настил из канатов и досок, сверху присыпанный землей. По этим мостам персидское войско и обозы перешли с азиатского берега на европейский, двинувшись войной на эллинов пять месяцев тому назад.

– Разрушив мосты Ксеркса, мы тем самым поймаем Азию в Европе, – молвил Фемистокл. – Наши потомки никогда не забудут этого славного деяния!

Все афинские военачальники поддержали Фемистокла. Понравилась эта затея и пелопоннесским навархам, но они помалкивали из уважения к Еврибиаду, который почему-то хмурил брови.

Видя, что Еврибиад имеет собственное мнение на этот счет, Фемистокл предложил ему высказаться.

– Друзья, – промолвил Еврибиад, – до сих пор мы воевали с Ксерксом, преданным неге. Но если мы запрем его в Элладе, тогда может случиться непоправимое. Имея под своей властью огромное войско, доведенный до последней крайности Ксеркс уже не будет сидеть под золотым балдахином и спокойно взирать на сражения. Ксеркс пойдет на все перед лицом опасности, исправит упущения и примет лучшие меры для своего спасения. Может случиться и так, что Ксеркс покорит всю Грецию – город за городом и народ за народом.

– Поэтому, Фемистокл, – добавил Еврибиад, – нам не следует разрушать мосты на Геллеспонте, дабы у Ксеркса имелась возможность для бегства.

Аристид одобрил сказанное Еврибиадом. Он обратился к Фемистоклу со словами:

– Эллада вздохнет свободно, если Ксеркс уберется в Азию. Ты из нас самый хитроумный, вот и придумай способ, как вернее и быстрее выпроводить из Европы этого молодца!

Фемистокл снова взял слово, сказав, что новые успехи эллинов на море непременно встревожат Ксеркса и подтолкнут его к бегству из Греции.

– Эллинскому флоту надлежит идти к острову Андрос и попытаться захватить грузовые суда персов, задержавшиеся возле его берегов, – молвил Фемистокл. – Андросцы участвовали в походе Ксеркса против Эллады, они сражались с нами при Артемисии и у Саламина. Нужно наказать андросцев за предательство. И не только их одних, но всех греков, добровольно выступивших на стороне варваров.

Фемистокла бурно поддержали эвбейцы и ионийцы с Кикладских островов. Греки с Наксоса, Мелоса, Кеоса, Серифа, Сифноса негодовали против своих соседей, живущих на островах Парос, Сирос и Андрос, которые признали власть Ксеркса.

– Андросцы всегда надменно обращались с нами, – заявил наварх наксосцев Амфикл. – Ныне их надменность обернулась изменой общеэллинскому делу. Такого прощать нельзя!

– То, что паросцы и сиросцы слабы, а потому покорились персам, не может служить оправданием для них, – высказался Дорикл, наварх мелосцев. – Мы ничуть не сильнее их, однако примкнули к общеэллинскому флоту и сражались с варварами на море. При этом наши семьи подвергались опасности нападения персов, которые до недавнего времени господствовали на Кикладах.

Кого-то из эллинских навархов подталкивала к походу на Андрос обычная алчность. Ведь грузовые суда персов несут в своих трюмах немало награбленного добра. И в домах знатных андросцев тоже было чем поживиться.

Еврибиад, поддавшийся общему воинственному порыву, отдал приказ о выступлении эллинского флота к Андросу. Греческие корабли, чей ремонт еще не был закончен, были оставлены в бухтах Саламина.

Глава четырнадцатая. Поход на Андрос

Когда эллинский флот бросил якорь возле Андроса, персидских кораблей там уже не было. По словам андросцев, персидские суда ушли к острову Самосу.

Еврибиад с пелопоннесскими и эгинскими триерами устремился вдогонку за грузовыми судами варваров. Афиняне, эвбейцы и островные ионийцы остались на Андросе.

Фемистокл потребовал с андросцев немалую сумму денег в серебряной и золотой монете за то, что те поддерживали Ксеркса. Две андросские триеры были захвачены афинянами в битве при Артемисии, еще одну андросскую триеру потопили эгинцы в сражении у Саламина. Всего же во флоте персов было пять триер с Андроса.

Андросцы отказались выплачивать деньги. Их не испугала мощь объединенного эллинского флота. Город андросцев, одноименный с островом, стоял на скалистой неприступной возвышенности в десяти стадиях от моря. Афиняне и их союзники захватили гавань андросцев со всеми находившимися в ней судами, но для взятия мощной цитадели Андроса нужны были осадные машины, которых не было. Это обстоятельство придавало андросцам самоуверенности.

Фемистокл отправил в город андросцев посла, его устами объявив им, что афиняне прибыли сюда с двумя великими божествами – Убеждением и Принуждением. Поэтому андросцам так или иначе, но придется выплатить откуп.

Граждане Андроса, посовещавшись, ответили посланцу Фемистокла такими словами:

– Афины, судя по всему, велики и богаты, если с такими благосклонными богами идут по жизни. Что же до нас, андросцев, то мы, напротив, до крайности бедны. К тому же два ни на что не годных божества не покидают наш город, ставший для них излюбленным местопребыванием. Божества эти – Бедность и Беспомощность. С этими божествами мы не можем уплатить деньги, ибо могущество Афин никогда не избавит нас от нашей немощи.

Афиняне и их союзники взяли город андросцев в осаду, надеясь голодом принудить здешних граждан заплатить требуемый откуп.

Еврибиад ни с чем вернулся обратно к Андросу, настичь суда персов ему не удалось.

Долгая осада Андроса в первую очередь угнетала спартанцев, которые не умели штурмовать крепостные стены, предпочитая встречаться с врагом в открытом поле. Недовольны были и коринфяне, поскольку осаждающим самим приходилось недоедать.

Неунывающий Фемистокл с большим отрядом афинских триер рыскал между Кикладскими островами, требуя деньги и провиант с тех греков, которые в свое время поддержали Ксеркса. Жители островов Скирос, Парос, Сирос и Миконос предпочли откупиться от Фемистокла, понимая, что помощи от персов им теперь не дождаться. Причем, если захваченным хлебом Фемистокл щедро делился со всеми союзниками, то львиную долю золота и серебра он оставлял у себя, заявляя, что эти деньги пойдут на содержание афинского флота.

После двадцати дней безуспешной осады эллины ушли с Андроса и, по совету Фемистокла, осадили город Карист на острове Эвбея. Граждане Кариста тоже сражались на стороне персов. Эта осада не была долгой. Каристяне сдались на четвертый день, договорившись с Еврибиадом о размере откупа. Однако спартанцы и афиняне нарушили уговор с каристянами. Взяв город, они разграбили его дочиста, к тому же разорив и все окрестные селения. Многие каристяне угодили в рабство.

Возвратившись на Саламин, эллины принесли благодарственные жертвы богам. Затем эллинские навархи поделили между собой захваченное в этом походе золото. Треть от всей военной добычи была отослана эллинами в Дельфы, в святилище Аполлона Пифийского.

После раздела добычи эллины отплыли на Истм. В Коринфе на заседании Синедриона произошла торжественная жеребьевка, призванная выявить из всех эллинских военачальников лишь двоих навархов, достойных получить награду за доблесть и за мудрость. Церемония происходила возле алтаря Посейдона, вокруг которого стояли глиняные сосуды с написанными на них именами всех эллинских навархов, сражавшихся на море с персами.

Получилось так, что награду за доблесть каждый из военачальников присудил себе, даже наварх из города Кротона, хотя он командовал всего одной триерой. Вторую же награду за мудрость большинство навархов присудило Фемистоклу.

Члены Синедриона постановили до следующей весны распустить флот по родным гаваням. Зимой эллины обычно не воевали ни на суше, ни на море. От малийцев и фтиотийских ахейцев стало известно, что отборные отряды персов во главе с полководцем Мардонием разместились на зиму в Фессалии. Мардоний намеревался продолжить завоевание Эллады будущим летом. Остальное персидское войско вдоль побережья Фракии добралось до Мраморного моря, разделявшего Европу и Азию. Ксеркс оставил свои голодные полчища, не доходя до Геллеспонта. В городе Абдеры Ксеркс взошел на корабль и по бурному Эгейскому морю доплыл до острова Лемнос, а оттуда добрался до азиатского берега.

Финикийские и киликийские корабли от острова Самос подошли к полуострову Херсонесу Фракийскому, чтобы перевезти через Геллеспонт усталые и разрозненные отряды варваров, возглавляемые Гидарном.

Стояла поздняя осень 480 года до нашей эры.

Часть вторая

Глава первая. Эфхенор, сын Тимархида

Я предчувствовал, что случилось что-то недоброе в моем доме, – молвил Еврибиад, сидя в кресле с подлокотниками. Он посмотрел на жену, сидящую напротив в другом кресле. – Когда наш флот стоял у Саламина, ты приснилась мне. У тебя было печальное лицо, и на мой вопрос, что же стряслось, ты ничего не успела ответить. Меня разбудил Динон, поскольку пора было собирать военный совет. – Еврибиад тяжело вздохнул. – Вот я дома. Однако ничто меня здесь не радует после того, что я услышал из твоих уст, милая.

Алкибия молча покачала головой со скорбным выражением на лице. Весь ее вид говорил о том, что она до сих пор не может оправиться от жестокого удара судьбы, который обрушился на их семью.

Беда заключалась в том, что их дочь Диномаха была помолвлена с одним очень достойным гражданином, овдовевшим два года тому назад. Этого человека звали Аристодем, сын Агесарха. Хотя Аристодему было всего двадцать семь лет, он уже успел совершить немало военных подвигов. У спартанцев самые доблестные из граждан обычно состоят в отряде царских телохранителей, называвшихся «гиппеями», то есть «всадниками». Гиппеев было триста человек, и сражались они всегда в пешем строю. Этот привилегированный пеший отряд воинов назывался «всадниками», поскольку всякому вступившему в него государство дарило коня.

В те времена конницы в спартанском войске не было. Основой ударной мощи лакедемонян являлась пешая фаланга, состоявшая из нескольких тысяч гоплитов. Не было лошадей и в обозе спартанского войска, их заменяли мулы и ослы.

Лошадей спартанцы разводили исключительно для конных прогулок в мирное время, а также для состязаний на колесницах в Олимпии и на местных празднествах в честь богов.

Состав гиппеев обновлялся каждый год путем голосования всех полноправных граждан. Это происходило осенью, когда проходили перевыборы эфоров. Каждый спартанец, имеющий право голоса, писал на восковой табличке имена тех сограждан, которые, по его мнению, достойны быть царскими телохранителями. Все таблички с именами попадали в руки старейшин, которые и зачисляли в гиппеи тех граждан, чьи имена чаще упоминались в этих списках.

Аристодем состоял в отряде царских телохранителей шесть лет подряд, так как он славился своим мужеством. Когда началась война с персами и царь Леонид ушел к Фермопилам вместе со своими телохранителями, то среди них находился и Аристодем.

Поскольку эллинское войско, собравшееся у Фермопил, было невелико, поэтому Леонид разослал гонцов в разные области Эллады, прося скорее прислать помощь. Одним из этих гонцов оказался Аристодем. Побывав в Элиде и в Ахайе, Аристодем на обратном пути к Фермопилам узнал, что Леонид и все его телохранители погибли в неравной битве с персами, прикрывая отход греческого войска. Какой-то изменник показал варварам обходную тропу по горам, этим и воспользовался Ксеркс, двинув отборные персидские отряды в тыл эллинского войска.

Аристодему ничего не оставалось, как отправиться в Спарту. Вместе с Аристодемом в Лакедемон прибыл другой гонец Леонида по имени Леарх. Он тоже ездил за подмогой и таким образом избежал гибели во время трагической развязки у Фермопил. По законам Спарты, Аристодем и Леарх считались трусами, поскольку они не разделили героическую гибель отряда Леонида. Эфоры обвинили Аристодема и Леарха в том, что те якобы намеренно задержались в пути, желая уцелеть. Оба лишились гражданских прав и всенародно объявлялись «задрожавшими», это означало, что отныне никто из спартанцев не имеет права здороваться с ними на улице, впускать их к себе домой и вообще оказывать им какую-либо помощь. Всякий гражданин, нарушивший эти запреты, облагался штрафом.

Такой позор можно было смыть только кровью. Леарху его мать сама дала меч, чтобы он покончил с собой. После этого эфоры сняли обвинения с Леарха.

Аристодем не последовал примеру Леарха. Он считал, что спартанцу более пристало заканчивать свой жизненный путь в сражении с врагами. На упреки недоброжелателей Аристодем отвечал, что он никогда не спасался бегством от опасностей и невзгод, а самоубийство, по его разумению, и есть самое настоящее бегство от жизненных трудностей. «Не смертью, но своею жизнью я докажу эфорам, что они возвели на меня напраслину», – молвил Аристодем.

Опала, которой подвергся Аристодем, грозила лишением гражданских прав и его детям. По этой причине Алкибия расторгла помолвку своей дочери с Аристодемом, не дожидаясь возвращения мужа из морского похода. Аристодем отнесся с пониманием к такому поступку Алкибии. Однако Диномаха наперекор матери продолжала тайком встречаться с Аристодемом.

– Если Диномаха вдруг забеременеет от Аристодема, то тем самым она навлечет величайший позор на нашу семью, – жаловалась супругу Алкибия. – Мои уговоры не действуют на Диномаху. Она заявляет, что любит Аристодема и не собирается его бросать. Поговорил бы ты с нею, Еврибиад. Ты же умел находить общий язык с Диномахой.

– Непременно поговорю, дорогая, – сказал Еврибиад. – Мне ведь не безразлична ее судьба. Где она сейчас?

– Последние два дня я держу Диномаху взаперти, – ответила Алкибия, в голосе которой прозвучали нотки раздражения. – Эта дерзкая девчонка совершенно отбилась от рук! Она смеет дерзить мне, словно я ей чужая!

– Где ты ее заперла? – Еврибиад поднялся с кресла, собираясь немедленно встретиться с дочерью.

– В гостевой комнате, – сказала Алкибия и тоже встала. – Милый, может, сначала умоешься с дороги. Я велю рабыням накрыть на стол. Мы пообедаем вместе: ты, я и Диномаха. За обедом и потолкуем о наболевшем.

– Что ж, прекрасная мысль! – Еврибиад обнял супругу. – У нас в доме есть горячая вода? Хочу выкупаться и смыть с себя дорожную пыль.

Алкибия удалилась, чтобы отдать необходимые распоряжения служанкам, а заодно выпустить из домашнего заточения свою строптивую дочь. Пусть Диномаха порадуется возвращению отца из долгого, но победоносного похода!

Из Коринфа до Спарты Еврибиад добирался сухопутными дорогами. Он сопровождал афинских послов во главе с Фемистоклом, которые собирались в узком кругу обсудить со спартанскими эфорами продолжение войны с персами будущим летом. Кроме Еврибиада Фемистокла и его свиту оберегали в пути спартанский царь Леотихид и его слуги. Леотихид представлял Лакедемон на осенних заседаниях Синедриона.

Спартанские триеры возвращались домой под началом Филохара и симбулея Динона. Путь по морю в это время года был более опасным из-за штормов, поэтому Еврибиад и Леотихид убедили афинских послов добираться до Спарты по суше. Был конец ноября.

Диномаха очень походила на мать не только чертами лица, но и строением тела, все члены которого были красивы и соразмерны. Диномахе было семнадцать лет. Она была довольно высока ростом, в ее движениях проглядывались ловкость и грация, как у пантеры. Это стало результатом постоянных физических упражнений в палестре и на стадии, которые являются обязательным элементом воспитания всех спартанских девушек. По законам Ликурга женщинам Лакедемона было запрещено заниматься рукоделием и ведением домашнего хозяйства, спартанки были обязаны лишь следить за своим здоровьем и внешностью, дабы рожать крепких и красивых детей.

Напряженность, с некоторых пор возникшая между Диномахой и ее матерью, с появлением Еврибиада исчезла. Во всяком случае, сидя за обеденным столом вместе с Еврибиадом, мать и дочь смотрелись как лучшие подруги.

За трапезой говорил в основном Еврибиад, который сначала рассказал жене и дочери о главных событиях в морской войне с персами, о походе против греков-изменников и о последних решениях Синедриона. Затем Еврибиад поведал о Фемистокле, герое Саламинской победы, который прибыл в Лакедемон, дабы укрепить союз афинян и спартанцев, на чьих плечах лежит основная тяжесть борьбы с персидским нашествием.

– Где будет жить Фемистокл, находясь в Спарте? – поинтересовалась Алкибия. Она даже забыла про яства, увлеченная восхищенными отзывами супруга о Фемистокле.

– Фемистокл будет гостить в доме Леотихида, – ответил Еврибиад, отправив в рот очередной кусочек жареной баранины. – Ты же знаешь, дорогая, что дом Леотихида является самым роскошным в Спарте. Там частенько размещают на постой иноземных послов. К тому же Леотихид дружен с Фемистоклом. Они познакомились в прошлом году в Коринфе, когда только-только начались переговоры между Афинами и Спартой о создании Синедриона.

– Но ты же ближе знаком с Фемистоклом, Еврибиад, – промолвила Алкибия. – Ты делил с ним опасности войны, значит, Фемистокл для тебя есть больший друг, нежели для Леотихида, который не участвовал ни в одном сражении с варварами. По-моему, тебе следовало пригласить Фемистокла в свой дом.

– Действительно, отец, не многовато ли чести для Леотихида, этого пустобреха, принимать в своем доме знаменитого Фемистокла! – согласилась с матерью Диномаха.

– Не забывай, дочь, – со вздохом обронил Еврибиад, – Леотихид царского рода, поэтому его слово весомее моего. Пусть Леотихид не сражался с персами, зато он представлял Спарту в Синедрионе, а это тоже немаловажно.

– Кто-то треплет языком в Синедрионе и протирает сиденья на советах, а кто-то сражается с персами у Фермопил… – сквозь зубы процедила Диномаха и тут же опустила глаза под строгим взглядом матери.

Диномаха недолюбливала Леотихида за его распущенный нрав и полное отсутствие полководческих способностей. Спартанские цари являлись прежде всего полководцами, поскольку Лакедемон с момента своего образования вел постоянные войны. Однако не все спартанские цари отличались воинственностью, попадались среди них и такие, кто был совершенно непригоден для командования войском. В царском роду Эврипонтидов кроме Леотихида неумелым военачальником был также его прадед Гиппократид.

Неприязненная реплика Диномахи дала повод Еврибиаду заговорить о доблестной гибели царя Леонида и о печальной судьбе Аристодема, лишенного гражданских прав по решению эфоров.

– Будь стойкой и послушной закону, дочь моя, – молвил Еврибиад. – Согласен с тобой, что Аристодем не трус, но все обстоятельства против него, к сожалению. Твоя мать поступила правильно, расторгнув твою помолвку с Аристодемом. Ты не можешь быть невестой изгоя.

– А если я люблю Аристодема, отец! – с вызовом в голосе произнесла Диномаха.

– Чувствами придется поступиться, дочь моя, – непреклонно промолвил Еврибиад. – Прояви волю и характер, как ты это делаешь на состязаниях в борьбе и беге. Хвала богам, в Лакедемоне хватает отважных юношей и кроме Аристодема.

– Как легко ты отвернулся от Аристодема, отец, – с горечью сказала Диномаха. – Ведь ты же видел его в битвах. Выходит, ты веришь лживому навету эфоров, мигом позабыв о былых военных подвигах Аристодема. Всем в Спарте понятно, что эфоры взъелись на Аристодема за его смелые речи. Аристодем открыто обвиняет эфоров в преступной медлительности, которая и погубила царя Леонида. Так что законы Ликурга тут ни при чем!

Выскочив из-за стола, Диномаха выбежала из трапезной, едва не сбив с ног рабыню, которая несла на подносе яблоки, груши и айву.

– Я говорила тебе, что все обстоит очень серьезно, – негромко заметила Алкибия, обменявшись взглядом с мужем. – Надо что-то делать, Еврибиад. Не держать же нам Диномаху днем и ночью под замком.

– Я сегодня же поговорю с эфорами, – сказал Еврибиад. – Кстати, кто именно прошел в новую коллегию на этих выборах?

Алкибия перечислила поименно состав новой коллегии эфоров.

Выслушав ее, Еврибиад помрачнел. Среди вновь избранных эфоров не оказалось ни одного сторонника Агиадов, приверженцев наступательной войны с персами. В эфоры-эпонимы прошел и вовсе Эфхенор, сын Тимархида, давний недоброжелатель Еврибиада.

Скрепя сердце, Еврибиад отправился прямо домой к Эфхенору, узнав, что тот уже покинул здание эфорейона. Небесный свод на западе окрасился пурпуром скрывшегося за горами солнца. По узким улицам Спарты ветер гнал сухую опавшую листву. Дом Эфхенора находился через две улицы от дома Еврибиада.

Эфхенор встретил Еврибиада с радушной улыбкой. Впрочем, эта улыбка Эфхенора могла обмануть кого угодно, но только не Еврибиада. Лет пятнадцать тому назад в одном из сражений с аргосцами Эфхенор получил тяжелую рану в ногу. С той поры он заметно хромал. От военных походов Эфхенор был отстранен, и это сильно его уязвляло. Эфхенор, пользуясь своими связями в среде спартанской знати, внес на рассмотрение совета старейшин предложение, разрешающее спартанским военачальникам с незначительными увечьями выступать в поход верхом на коне. Обсуждение предложения Эфхенора вызвало бурные споры в герусии. Ведь различные увечья вследствие ранений имели многие спартанские граждане, отчисленные за это из войска.

В ту пору царем на троне Агиадов был Клеомен, старший брат Леонида. Клеомен имел сильное влияние на старейшин, которые под его давлением отвергли предложение Эфхенора о введении конницы в спартанском войске.

Эфхенор затаил злобу против Клеомена. И когда Клеомен попытался низвергнуть владычество эфоров, добиваясь для себя неограниченной власти, то Эфхенор оказался в числе заговорщиков, убивших Клеомена. Не ладил Эфхенор и с Леонидом, сменившим Клеомена на троне Агиадов. Леонид тоже выступал против создания даже небольшого конного отряда в армии лакедемонян. Леонид полагал, что это приведет к неизбежному расколу среди граждан Лакедемона, ибо конные воины станут более привилегированными по сравнению с пехотой.

Прекрасным примером этого могут служить те из греческих государств, в которых имеется конница. Прежде всего Фессалия и Беотия.

Спартанские граждане сами себя называли «гомеями», то есть «равными». Это равенство подразумевало не только одинаковый у всех имущественный ценз, но и равенство в боевом строю, где цари и военачальники стоят плечом к плечу с простыми воинами в пешей фаланге.

Разговор между Эфхенором и Еврибиадом состоялся в центральном помещении дома, где был расположен большой очаг, пышущий жаром. Дом Эфхенора был невелик и довольно неказист с виду, как и большинство жилищ в Спарте. Законы Ликурга запрещали спартанцам гоняться за роскошью в быту, поэтому всякий гражданин, построивший дом крупнее и наряднее соседних домов, подвергался всеобщему осуждению. Не приветствовались в Лакедемоне и роскошные одежды, и слишком изысканные яства, и стремление к длинным витиеватым речам…

Ведя беседу, Эфхенор и Еврибиад сидели на грубых стульях возле очага. У Эфхенора опять разболелась когда-то покалеченная нога, поэтому он уселся таким образом, чтобы жар от раскаленных углей прогревал его больное место.

Еврибиад заговорил об Аристодеме, желая выяснить, насколько сильно Эфхенор настроен против него. Все-таки эфор-эпоним имеет решающий голос в коллегии эфоров по любому вопросу. Даже если Еврибиаду удастся убедить прочих эфоров помиловать Аристодема, запрет со стороны Эфхенора перечеркнет все его усилия.

– Не понимаю твоей озабоченности, друг мой, – молвил Эфхенор, потирая свою больную ногу и поглядывая на Еврибиада не то с недоумением, не то с укором. – Насколько мне известно, твоя супруга расторгла помолвку вашей дочери с Аристодемом. Зачем тебе ворошить это дело?

– За тем, что я хорошо знаю Аристодема, – ответил Еврибиад. – Уверен, на него возвели напраслину за его смелый язык. Аристодема обрекла на изгойство предыдущая коллегия эфоров, дабы тем самым заткнуть рты всем недовольным гражданам, коих возмущало то, что Леонид и его телохранители так и не дождались помощи из Спарты.

– Говори сразу, что ты предлагаешь, – хмуро бросил Эфхенор. – Ты ведь за этим и пришел сюда, не так ли?

– В твоей власти, Эфхенор, вернуть Аристодему его честное имя, – продолжил Еврибиад. – Не только я и моя дочь, но и многие другие лакедемоняне будут признательны тебе за это.

– Если я восстановлю Аристодема, не пролившего ни капли крови, в гражданских правах, то как мне после этого смотреть в глаза родственникам Леарха, покончившего с собой ради искупления той же самой вины, – промолвил Эфхенор, осторожно закинув ногу на ногу. – Смерть Леарха мешает мне совершить этот поступок милосердия, к которому ты меня подталкиваешь, Еврибиад. Вот если бы Леарх был жив, тогда другое дело. Теперь же Аристодему остается либо последовать примеру Леарха, либо жить в позоре. – Эфхенор пожал плечами, всем своим видом показывая своему гостю, что закон в данном случае сильнее его воли.

– Как скоро у нас забывают заслуги гражданина перед отечеством, – нахмурился Еврибиад. – Как часто наши власти жертвуют лучшими гражданами, прикрываясь словами о благе государства.

После этих слов Еврибиада Эфхенор набычился и помрачнел. Его широкое лицо с густой бородой и выпуклым упрямым лбом напряглось, с него мигом слетело выражение сдержанной учтивости.

– Тебя печалит гибель Леонида. – Эфхенор понимающе покивал головой, глядя на Еврибиада. – Но к чему эти упреки? Эфоры не скрывали от Леонида текст Дельфийского оракула, обещавшего спасение Лакедемону ценой гибели одного из спартанских царей. Леонид сам выбрал свой жребий.

Еврибиад встал со стула, собираясь уходить. Он задержал свой испытующий холодный взгляд на Эфхеноре, развалившемся на стуле, и спросил:

– А ты сам выбрал бы такой жребий, если бы был царем Спарты?

Эфхенор невольно стушевался и растерянно заморгал глазами, как напроказивший мальчишка. Вопрос Еврибиада явно застал Эфхенора врасплох. Затянувшаяся пауза стала красноречивым ответом эфора-эпонима Еврибиаду.

Презрительно усмехнувшись, Еврибиад произнес прощальные слова хозяину дома и направился к выходу с гордо поднятой головой.

Уязвленный Эфхенор раздраженно бросил вслед Еврибиаду:

– Почему ты не сбриваешь усы? Это нарушение закона! Если завтра увижу тебя с усами, оштрафую, так и знай!

В коридоре, освещенном масляными светильниками, Еврибиад увидел молодую рабыню, занятую починкой прохудившейся корзины. Рабыня была стройна и миловидна. Видавший виды серый химатион висел на ней рваными лохмотьями. Сквозь дыры на плечах и спине невольницы были видны кровавые рубцы от плети. При виде Еврибиада рабыня склонилась в поклоне, свесив чуть ли не до пола свои растрепанные косы.

Раб-привратник тоже поклонился Еврибиаду, отворяя тяжелую дверь на улицу. Под глазом у раба виднелся синяк, а его костлявые руки были исхлестаны розгами. Видимо, во время наказания невольник пытался закрываться от ударов руками. Привратник был закутан в старый рваный плащ неопределенного цвета.

Еврибиад знал, что Эфхенор и его жена очень жестоки в обращении со своими рабами. Их невольники постоянно голодны, всегда избиты и ходят в жалком рванье.

«Наверно, Эфхенор упивается своей властью, истязая рабов, – думал Еврибиад, шагая по продуваемой ветром улице в сторону своего дома. – Эфхенор и меня готов оштрафовать за любой пустяк с чувством мстительного превосходства в душе. Тщеславный осел! И как такие ничтожества пролезают в эфоры!»

Глава вторая. Царица Горго

Мысли Еврибиада перескочили на Аристодема. Где его искать? Как ему помочь? Имеет ли смысл обращаться за содействием к царю Леотихиду?

«У Леотихида сейчас гостит Фемистокл, – размышлял Еврибиад, свернув в переулок. – Леотихиду ныне не до Аристодема. Пожалуй, Леотихид в этом деле мне не помощник!»

Неожиданно Еврибиад столкнулся лицом к лицу с самим Аристодемом, которого он поначалу не узнал, поскольку тот был в широкополой пастушеской шапке, надвинутой на брови. На широкие плечи Аристодема был накинут темный шерстяной плащ. Если бы Аристодем первым не поприветствовал Еврибиада, то он прошел бы мимо него.

– Ну, здравствуй, дружок! – воскликнул Еврибиад, встряхнув Аристодема за плечи. – Вот так встреча! Рад тебя видеть!..

В следующий миг Еврибиад опасливо огляделся по сторонам: ведь если кто-нибудь донесет эфорам, что он вступил в разговор с изгоем Аристодемом, то ему не избежать крупного штрафа. К счастью, переулок, подернутый голубыми сумерками, был пустынен.

– И я рад видеть тебя, наварх! – негромко обронил Аристодем. – Горго сказала мне, что ты уже вернулся в Спарту. Поздравляю тебя с победой над флотом Ксеркса!

– Что?… Ты встречаешься с Горго? – изумился Еврибиад. – Где ты с ней видишься?

– Я уже более десяти дней ночую у нее в доме, – так же тихо ответил Аристодем. – Летом я ночевал в шалаше из камыша за рекой Эврот. Горго знала об этом, ее рабыни подкармливали меня тайком. Теперь заметно похолодало, поэтому Горго настояла на том, чтобы я ночевал в ее доме. Я и сейчас направляюсь туда.

– Неужели Горго совсем не страшится гнева эфоров? – невольно вырвалось у Еврибиада.

– Горго никого не страшится, – произнес Аристодем с легким вызовом в голосе. – Она же вдова Леонида, павшего геройской смертью в Фермопилах. Что ей могут сделать эфоры? Эти жалкие тупицы, облеченные властью!

Со слов Алкибии Еврибиад знал, что доблестная гибель Леонида вознесла Горго на пьедестал невиданного уважения, почти преклонения. Спартанцы и периэки при встречах с Горго не только кланяются ей, но, наперебой предлагают свои услуги. Торговцы с рынка бесплатно доставляют в дом вдовы Леонида любые продукты. Продавцы дров везут на двор Горго сухой хворост и тоже не берут денег за это. Водоносы приносят Горго чистейшую воду из горных родников, наотрез отказываясь от любой оплаты. Всюду, где речь заходит о царе Леониде, тут же непременно упоминается и Горго, которая не может простить эфорам их бездействия и открыто изливает на них свою ненависть.

– Я пойду с тобой к царице Горго, – проговорил Еврибиад, похлопав Аристодема по плечу. – Полагаю, с ней-то я найду общий язык.

Этот небольшой дом из серого туфа, глубоко осевший от древности в землю, был хорошо известен любому спартанцу. В этом доме, окруженном дубами и платанами, некогда жил воинственный царь Клеомен, гроза аргосцев. Здесь же в свое время жили отец и дед Клеомена, цари Анаксандрид и Леонт. Отсюда же ушел в свой последний поход царь Леонид, брат Клеомена.

Аристодем привел Еврибиада не к главному входу, а к задней двери, которой пользовались слуги, ходившие на пруд за водой. Этот пруд назывался Царским, поскольку на его берегах издавна стояли дома спартанских царей. Аристодем постучал в дверь условным стуком. Рабыня, впустившая в дом Аристодема, испуганно ойкнула, увидев Еврибиада, проскользнувшего следом за ним.

– Не пугайся, голубушка! – успокоил рабыню Аристодем. – Это друг.

Царица Горго не выказала особого удивления, увидев перед собой Еврибиада в столь поздний час. После обмена приветствиями Горго заметила Еврибиаду, что она ждала его прихода.

– Ты же был другом Леонида, – с грустью добавила царица. – Я помню, что ты тоже рвался в поход к Фермопилам вместе с Леонидом. Но эфоры по настоянию моего мужа назначили тебя навархом.

– Я сожалею, царица, что мне не довелось испить смертную чашу вместе с Леонидом, – сказал Еврибиад извиняющимся голосом.

Горго протянула Еврибиаду свою изящную белую руку, выразив этим жестом свою душевную боль и желание обрести в нем опору перед лицом невзгод. Еврибиад мягко стиснул в своих сильных ладонях нежные пальцы Горго.

Перемена, случившаяся в Горго за прошедшие несколько месяцев, не укрылась от взгляда Еврибиада. На ее прелестном лице с округлым подбородком и прямым гордым носом застыло выражение неизбывной печали. Уголки ее красивых чувственных губ были скорбно опущены. Большие синие глаза Горго казались темными холодными омутами, укрытыми тенью от ее длинных ресниц.

На Горго были длинные траурные одежды. По закону, скорбеть по умершим в Лакедемоне дозволялось десять дней. Горго в нарушение закона не снимала траур по Леониду вот уже четвертый месяц.

Еврибиад поинтересовался у Горго, как относятся эфоры к тому, что она бросает им вызов, продолжая носить темный траурный пеплос.

– Эфоры и рады бы наказать меня штрафом, но они знают, что это вызовет сильнейшее возмущение среди лакедемонян, – промолвила царица.

В мужском мегароне, где Горго вела беседу с Еврибиадом, все было так, как в день прощания с Леонидом. Эта обстановка была хорошо знакома Еврибиаду. Все вещи Леонида лежали на своих привычных местах, его оружие висело на одной из стен. Повседневная одежда Леонида была развешана на тонких рейках между двумя высокими стойками из ясеня, словно хозяин этого дома куда-то вышел и вскоре должен был вернуться.

Аристодем сразу удалился в поварню, где его ожидал сытный ужин, поэтому в разговоре между Горго и Еврибиадом он не участвовал. Тактичный Аристодем и не стремился к этому, понимая, что не все сказанное в этой беседе будет понятно и приятно для его слуха.

Первым делом Еврибиад завел речь о Плистархе, сыне Леонида. Ему стало известно, что эфоры объявили семилетнего Плистарха царем на троне Агиадов. Опекуном Плистарха до его совершеннолетия был назначен Клеомброт, брат Леонида.

– Поначалу старейшины ратовали за то, чтобы сделать царем Клеомброта, который умеет командовать войском, – молвила Горго, посвящая своего собеседника во все подробности государственных интриг. – Однако Клеомброт сам отказался от этой чести, предложив в цари Плистарха. Клеомброт заявил в совете старейшин, что так будет справедливо и честно по отношению к памяти Леонида, отдавшего свою жизнь за Элладу. Старейшины вынесли постановление в пользу Плистарха. Эфоры утвердили его своим решением, хотя тоже не без споров.

От Горго Еврибиад узнал, что эфоры собираются послать кого-нибудь из спартанцев к Фермопилам, дабы предать достойному погребению прах царя Леонида. Заодно под давлением Горго эфоры решили приступить к поискам изменника-грека, проведшего персов в тыл эллинского войска у Фермопил.

– Я отправлюсь к Фермопилам, – сказал Еврибиад. – Я прослежу, чтобы прах Леонида был погребен со всеми почестями. Также я попрошу Симонида Кеосского, который ныне живет в Коринфе, чтобы он сочинил звучную эпитафию на надгробие Леонида. Симонид ведь был дружен с Леонидом. И уж, конечно, я сделаю все, чтобы напасть на след предателя, продавшегося Ксерксу. Клянусь Зевсом, этого мерзавца я убью своей рукой, коль доберусь до него!

Горго обняла Еврибиада, растроганная его решительным порывом.

– Друг мой, – промолвила она, – ты сделаешь все наилучшим образом. Во мне нет ни малейшего сомнения в этом. Мой сын и я до конца своих дней будем признательны тебе за это. Леонид всегда ценил тебя и дорожил твоей дружбой, Еврибиад. Теперь я вижу, что Леонид не ошибался в тебе как в друге.

Напоследок Еврибиад поговорил с Горго об Аристодеме, соболезнуя его незавидной участи изгоя. Еврибиад посетовал на то, что у него, к сожалению, нет такого влияния на эфоров и геронтов, которое позволило бы ему избавить Аристодема от опалы.

– Не беспокойся, Аристодем сам вернет себе гражданские права, – уверенно проговорила Горго, глядя в глаза Еврибиаду. – Война с персами еще не окончена.

Спартанцам еще придется сразиться с варварами. Тогда-то Аристодем вновь обретет свое честное имя!

Еврибиад понимающе покивал головой. Так вот на что надеется Горго! Вот почему Аристодем не покончил с собой по примеру Леарха!

По закону никто не может запретить изгою вроде Аристодема принять участие в сражении с врагами в одном строю с согражданами. И если в этой битве изгой проявит невиданную храбрость, то ему будут возвращены его гражданские права, живому или мертвому.

Глава третья. Павсаний, сын Клеомброта

На пиршество по случаю приезда афинских послов пришла вся спартанская знать. Никогда до этого в доме царя Леотихида не собиралось так много гостей. Обычно враждебные друг другу царские роды Агиадов и Эврипонтидов в эти дни проявляли удивительное согласие во всем. Эфоров это настораживало, ибо их власть была тем крепче, чем сильнее вставала распря между спартанскими царями.

Царь Леотихид, сын Менара, из рода Эврипонтидов, на пиру расположился за одним столом с Фемистоклом и с Клеомбротом, который, по сути дела, владел троном Агиадов, являясь опекуном малолетнего сына Леонида.

Эфора-эпонима Эфхенора задело за живое то, что его ложе на этом застолье оказалось не возле царского стола. (Древние греки пировали лежа на легких переносных ложах-клинэ.) Эфхенору распорядители пира отвели место за одним столом с его коллегами-эфорами. Эфхенор злился, видя, что за царским столом имеется одно пустующее место. Эфхенор догадывался, что это место было оставлено для Павсания, сына Клеомброта. Однако Павсаний почему-то долго не появлялся.

Недоумевал и царь Леотихид, раздосадованный отсутствием Павсания, с которым у него порой доходило до склок и размолвок. Павсаний имел взрывной нрав и был весьма высокого мнения о себе. Клеомброт успокаивал Леотихида, уверяя его, что Павсаний все равно придет на пир, что никаких обид на него он не держит.

«Ты же знаешь тщеславную натуру Павсания, – усмехаясь, молвил Клеомброт хозяину застолья. – Ему же непременно нужно обратить на себя внимание всех собравшихся. Вот увидишь, мой сын появится здесь в самый разгар застольных речей!»

На самом деле Павсания отвлекло от пира в доме Леотихида одно важное дело. В это утро Павсаний наведался в гости к Горго. Этот визит Павсания не был случайным. С момента гибели царя Леонида Павсаний всячески искал сближения с его вдовой. Через своего отца Павсаний доводился Горго двоюродным братом. В юные годы их даже связывала дружба, основанная на чтении одних и тех же книг. Повзрослев, Павсаний и Горго как-то отдалились друг от друга. Он увлекся военным делом, часто бывал в походах. Она вышла замуж за Леонида, стала царицей Спарты. У них во многом сменились взгляды на жизнь, поменялся круг друзей и знакомых.

Смерть Леонида вновь сблизила Горго и Павсания, который по-родственному опекал свою двоюродную сестру и ее сына. Однако в глубине души Павсаний лелеял совсем не родственные чувства к Горго. Павсаний страстно желал сделать Горго своей женой, дабы через этот брак завладеть троном Агиадов и обрести неслыханный почет среди лакедемонян.

О своих потаенных замыслах Павсаний однажды проговорился Дафне, лучшей подруге Горго. Дафна не только одобрила замысел Павсания, но и взялась помогать ему в этом. Дафна видела, что Горго открыто враждует с эфорами, которых сильно раздражает смелость ее речей и обличений. Помня о печальной участи царя Клеомена, убитого эфорами, Дафна боялась за Горго. Ведь эфоры ради незыблемости своей власти способны устранить любого неугодного им человека. Дафна считала, что Горго нужен надежный защитник, поскольку ее сын еще слишком мал. По мнению Дафны, брак с Павсанием значительно упрочил бы положение Горго. На то, что Павсаний и Горго состоят в двоюродном родстве, Дафна была готова закрыть глаза.

У Дафны, как и у Горго, имелись все основания для ненависти к эфорам. Сперхий, муж Дафны, пал вместе с Леонидом у Фермопил. Леарх, гонец Леонида, подвергшийся опале по воле эфоров, как и Аристодем, и покончивший с собой из-за этого, приходился Дафне родным братом.

Давно зная Горго, Дафна умело и ненавязчиво подталкивала ее к мысли о том, что новое замужество станет для царицы благом. Ведь рано или поздно эфоры и геронты начнут подыскивать в мужья Горго угодного им человека. Поэтому для Горго будет лучше, если она сама выберет себе нового мужа, который станет ей опорой в жизни.

После долгих размышлений Горго согласилась с Дафной, попросив ее стать помощницей в этом деликатном деле. Горго было известно, что все знатные вдовцы Лакедемона, а также многие знатные юноши желают пойти с ней под венец. Слава Леонида, погибшего в неравной битве с персами, незримо реяла над Горго, привлекая к ней мужчин разных возрастов, воспитанных на идеалах военной доблести и самопожертвования. На этом была основана система спартанского воспитания – агоге.

Прежде чем довести дело до смотрин, Дафна при встречах с Горго подробно обсуждала достоинства того или иного кандидата в мужья. Горго и не догадывалась о том, что ее лучшая подруга уже наметила ей в супруги Павсания, хотя речь о нем в этом смысле не заходила ни разу.

Ведя с Горго откровенные беседы о неженатых мужчинах, Дафна умышленно находила в каждом из них какой-нибудь телесный изъян или нравственный порок. Умысел Дафны был прост: пусть Горго сама увидит, что лучше Павсания для нее нет жениха.

Полагая, что момент прозрения для Горго уже наступил, Дафна дала об этом знать Павсанию. Тот как бы мимоходом зашел в гости к Горго, направляясь на пир к Леотихиду.

Вступив в покои вдовствующей царицы, Павсаний узрел там и Дафну, по взгляду которой он сразу понял, как ему надлежит действовать.

Произнося приветствие, Павсаний заметил, как смутилась Горго, ее щеки зарделись, руки беспокойно задвигались. Горго явно не ждала гостей. Она была одета с той легкой небрежностью, какую позволяла себе только в присутствии Дафны. Наготу Горго скрывал химатион из тонкой голубой ткани с длинными разрезами на бедрах, закрепленный двумя застежками на ее белых округлых плечах и стянутый в талии поясом. Черные вьющиеся волосы Горго были собраны в небрежный узел на затылке, перетянутый голубой лентой. Темные локоны, выбиваясь из-под ленты, ниспадали на лоб и шею царицы, змеились вдоль ее щек, закрывая уши.

Сидевшая на стуле Горго порывисто встала, отвечая на приветствие Павсания, который с хозяйским видом скинул с плеч теплый шерстяной плащ, повесив его на крючок возле двери.

– Сегодня знать пирует в доме Леотихида, чествуя Еврибиада и афинских послов, – промолвил Павсаний, сделав несколько шагов по роскошному персидскому ковру, расстеленному посреди комнаты. Этот ковер достался Филохару в качестве военной добычи, а он подарил его Горго. – Я тоже приглашен на это застолье. Спеша туда, я вдруг подумал, что самое почетное место на этом пиру должна занимать вдова Леонида, подвиг которого ныне у всех на устах. Собирайся, Горго! Порадуй гостей Леотихида своим присутствием. Воистину, ты заслужила эту честь! Представляешь, как позеленеют от досады эфоры!

– Нет-нет, Павсаний, я не пойду туда! – решительно запротестовала Горго, безуспешно пытаясь прикрыть одной рукой свою полуобнаженную грудь, а другой рукой одергивая нижний край химатиона, свисавший чуть ниже колен. – Я совсем не настроена появляться на мужском застолье. Понимаю, что знатным спартанкам это дозволяется, но…

– И впрямь, нечего там делать! – поддержала царицу Дафна. – Не к лицу Горго внимать пьяной мужской болтовне! Лучше присядь, Павсаний. – Дафна указала гостю на скамью. – И порадуй нас свежими новостями.

Павсаний прошел мимо скамьи и уселся на ложе со спинкой, удобно откинувшись на подушки. На Павсании был короткий хитон, подчеркивающий рельефную мускулатуру его статного тела. На ногах у него были короткие кожаные сапоги-крепиды с плоской подошвой.

В лице Павсания светился жадный интерес ко всему окружающему, который обычно так заметен в детских глазах. Светло-каштановые волнистые волосы Павсания свешивались до плеч. Усов он не носил, по тогдашней спартанской моде, зато имел короткую бородку, которая густо обрамляла его скулы и властный подбородок. Крупная голова Павсания сидела на мощной бычьей шее. Его высокий лоб был заметно светлее загорелых щек, поскольку постоянно был скрыт от солнца густыми волосами, ровно подрезанными чуть выше бровей. В больших голубых глазах Павсания светился дерзкий ум и еще что-то такое, отчего женщины часто смущались, встречаясь с ним взглядом.

– Я ненадолго оставлю вас, – торопливо обронила Горго, собираясь удалиться. – Мне нужно переодеться.

– Ни к чему тебе переодеваться, милая. – Дафна схватила Горго за руку, силой усадив ее на стул. – Неужели ты стесняешься Павсания? Когда-то ты нагая купалась с ним в реке. Не забыла?

– Это было в детстве, – смутилась Горго. – К чему вспоминать об этом?

– Правильно, ни к чему, – с невозмутимым видом отрезала Дафна. – Детство давно миновало. Теперь мы взрослые люди и нам нужно преодолевать отнюдь не детские трудности. Я потеряла мужа и брата по вине эфоров. Осталась с маленьким сыном на руках. Однако люди, погубившие самых близких мне мужчин, не хотят оставить меня в покое. Они уже подыскивают мне супруга, словно я племенная кобылица, обязанная приносить добротное потомство. На мои чувства и скорбь этим людям наплевать, ибо они привыкли объяснять все свои действия радением о благе Лакедемона. – Дафна многозначительно взглянула на Горго, выгнув дугой длинную бровь. – Тебя ожидает та же участь, подруга. Не надейся, что эфоры станут долго церемониться с тобой. Они ведь помнят, что ты – дочь Клеомена! Хоть ты и царица, но и тебя взнуздают и поставят в стойло, дай срок!

– Зачем ты мне все это говоришь? – побледнев, пробормотала Горго.

Она уже не пыталась прикрывать свою грудь от взглядов Павсания, скованная мрачным выражением лица Дафны, глядя в ее пронзительные пугающие глаза. Дафна сидела напротив нее, небрежно закинув ногу на ногу. Складки темно-серого пеплоса струились по ее великолепно сложенной фигуре, подчеркивая нежную белизну обнаженных рук.

– За тем, что пришло время сделать выбор, – твердо промолвила Дафна, – пока за тебя это не сделали эфоры. Я думаю, Горго, тебе нужно выйти замуж за Павсания.

По спине Горго пробежала холодная дрожь, вырвавшая ее из оцепенения. Изумленные, широко раскрытые глаза ее вперились в Дафну. «Как может она молвить такое?!» Во вновь повисшей паузе Горго почудилось что-то гнетущее, словно между ней и Дафной возникла какая-то недомолвка, словно какое-то зло должно было встать между ними.

Сделав над собой усилие, Горго негромко вымолвила:

– Дафна, ты хорошо подумала, предлагая мне такое?…

– И думать нечего, подруга! – отрезала Дафна, сверля Горго взглядом цинично прищуренных глаз. – Без сильного заступника тебе никак не обойтись, иначе ты станешь игрушкой в руках эфоров. С Павсанием же эфоры вынуждены считаться, как и с его отцом Клеомбротом. Павсаний сможет оградить тебя от любых нападок со стороны эфоров, пойми же это!

– Но… мы с Павсанием двоюродные брат и сестра, – продолжала возражать Горго. – К тому же я старше Павсания на один год.

– Все это ерунда! – раздраженно воскликнула Дафна. – Ты доводилась Леониду родной племянницей, но эфоры все-таки сделали тебя его женой. Не помеха для брака и двоюродное родство. Разве нет тому примеров хоть в Спарте, хоть в соседних эллинских городах. То, что ты старше Павсания, тоже не причина для отказа сочетаться с ним браком. Один год разницы – это пустяк, милая. – Дафна насмешливо скривила губы. – Ты же не старуха, в конце концов!

– Горго, поверь, ты будешь счастлива со мной, – промолвил Павсаний. Голос у него был тихий и ровный, как шорох дождя за окном. – Я смогу уберечь тебя и твоего сына от любых напастей. Эфоры мне самому в тягость. Если ты намерена отомстить эфорам за смерть своего отца, за гибель Леонида, то я готов стать твоим карающим мечом!

Последние слова Павсаний произнес со стальными нотками в голосе.

Горго овладел нервный смех.

– Это уже не смотрины, но, скорее, заговор… – вырвалось у нее.

Тревожный взгляд Павсания метнулся к Дафне.

Та с каменным лицом поднялась со стула, взяла с низкого стола изящный черно-лаковый сосуд и вылила его содержимое на голову Горго. В сосуде было вино, на три четверти разбавленное водой, по обычаю эллинов.

Горго, вздрогнув, перестала смеяться.

– Ты спятила, Дафна! – воскликнула она, утирая мокрое лицо руками.

– Извини, милая, – сказала Дафна, водружая пустой сосуд обратно на стол, – но смех здесь неуместен. Мы ведь беседуем о серьезных вещах.

– Ты испортила мне прическу, негодница, – без тени гнева в голосе промолвила Горго, глядя на Дафну. – Я вынуждена уйти ненадолго. Извини, Павсаний.

Горго направилась было к двери в соседнее помещение, но Дафна преградила ей путь.

– Сначала дай ответ Павсанию, прежде чем удалиться. – Вид у Дафны был непреклонный. – Павсаний только что посватался к тебе, милая моя. Он ждет твоего ответа.

– Ты же знаешь, что я не могу выйти замуж за Павсания, – почти с отчаянием произнесла Горго, нервно встряхнув пальцами, липкими от вина. Она попыталась обойти Дафну, но та упрямо не пропускала ее. – Ты ведешь себя грубо, Дафна. Дай мне пройти! – Горго толкнула подругу в плечо.

Дафна не осталась в долгу, с силой отпихнув от себя Горго.

– Пусть я груба, зато ты глупа! – ледяным тоном бросила она. – Дожила до двадцати восьми лет, а ума не нажила! Чем тебе плох Павсаний?

– Он мой брат! – выкрикнула Горго прямо в лицо Дафне. – Я не лягу в постель с братом!

– Ах, какие мы щепетильные! – скривилась Дафна, уперев руки в бока. – Даже боги занимаются кровосмесительством, так чего же людям этого стыдиться. Зевс взял в жены родную сестру Геру и соблазнил вторую свою сестру Деметру, которая родила от него Персефону. Это всем известно.

– Людям не обязательно во всем следовать богам, – возразила Горго, все более раздражаясь. – Ты бы легла в постель со своим братом Леархом, будь он жив сейчас?

– Я бы разделила ложе даже с козлоногим сатиром ради того, чтобы отомстить эфорам за смерть Леарха! – рассердилась Дафна. – Ты же можешь стать женой Павсания и при этом не рожать от него детей. Такое не приходило тебе в голову, Горго? А что до молвы, так никто из лакедемонян не осудит тебя за брак с двоюродным братом, я уверена в этом.

Горго бессильно опустилась на стул. Вьющиеся пряди мокрых волос прилипли к ее лбу и щекам. Застежка на левом плече Горго расстегнулась, бретельки химатиона упали вниз, обнажив левую сторону ее восхитительной груди. Однако царица не обратила на это внимания, поглощенная мучительными раздумьями.

Наконец Горго промолвила, подняв глаза на Дафну:

– Мне нужно подумать.

– Как долго?

– Хотя бы несколько дней.

– Три дня, не более! – холодно отчеканила Дафна. – И нечего строить из себя девственную жрицу Артемиды, подруга.

Затем Дафна с милой улыбкой повернулась к Павсанию и сказала ему обнадеживающим тоном, что Горго поразмыслит и примет верное решение.

Вежливо попрощавшись с Горго, Павсаний заторопился на пир к Леотихиду.

Глава четвертая. Царь Леотихид

Никто в Спарте так сильно не тяготился властью эфоров, как царь Леотихид, сын Менара. Леотихиду удалось стать царем на троне Эврипонтидов благодаря козням Клеомена против Демарата, лишенного им этого трона. Оскорбленный Демарат бежал в Азию, поступив на службу к Дарию. Демарат происходил из старшей ветви Эврипонтидов, которая с давних пор владела царским троном.

Ни отец, ни дед Леотихида никогда не были царями, хотя оба прославились своим мужеством в походах. Леотихид же хоть и стал царем, но военное дело не любил. Падкий на пиры и удовольствия Леотихид не пользовался уважением среди спартанских граждан. С течением времени всем в Лакедемоне стало понятно, что Клеомен оболгал Демарата, а Леотихид помогал ему в этом.

После смерти Клеомена старейшины не раз поднимали вопрос о том, не пора ли сместить с трона Леотихида, коль имеются доказательства его преступной интриги против Демарата. Эфоры оставили все как есть, ибо Демарат не собирался возвращаться на родину. А кроме Леотихида трон Эврипонтидов занимать было некому. Менар, отец Леотихида, был уже стар и не мог иметь детей. Младший брат Леотихида умер еще в детстве. Дядья Леотихида погибли в сражениях, не оставив мужского потомства.

Знакомство с Фемистоклом оставило неизгладимый след в душе Леотихида, породив в нем честолюбивые помыслы. Фемистокл рассказал Леотихиду о том, как в недалеком прошлом афиняне жили под гнетом тирана Писистрата, а потом под деспотичной властью его сыновей. Однако у афинян хватило мужества изгнать Писистратидов и их сторонников из Аттики. Благодаря реформам Клисфена, в Афинах прочно утвердилась демократия, лишившая аристократов многих привилегий и даровавшая народу право решающего голоса в государственных делах. Высшим государственным органом Афин считалось народное собрание – экклесия.

В Спарте тоже имелось народное собрание – апелла. Однако, в отличие от экклесии, в народном собрании спартиатов голосование происходит не путем поднятия рук. Спартанские граждане криком выражают свое одобрение или протест при обсуждении различных государственных дел. Эфоры, сидя в помещении, по силе шума на площади определяют, «за» или «против» голосуют их сограждане по тому или иному вопросу.

Фемистокл открыто посмеялся над таким способом голосования, назвав его «детским». При этом Фемистокл сразу обратил внимание на то, что у эфоров есть все возможности для подтасовки результатов голосования. Ведь силу крика собравшихся на площади спартанских граждан, кроме эфоров, никто не определяет. Над действиями эфоров вообще нет никакого контроля.

«По сути дела эфоры правят в Лакедемоне как тираны, – высказал свое мнение Фемистокл, беседуя наедине с Леотихидом. – Ведь эфоры имеют право приказывать не только старейшинам и военачальникам, но и спартанским царям. Смешно, но царская власть в Спарте принадлежит отнюдь не Гераклидам, а эфорам!»

Спартанские цари вели свое происхождение от легендарного героя Геракла, поэтому они назывались Гераклидами.

Леотихид был полностью согласен с Фемистоклом. Более того, Леотихид спросил совета у Фемистокла, как спартанским царям избавиться от тягостной опеки эфоров. Фемистокл посоветовал следующее: либо возродить в Спарте дедовские обычаи, при которых эфоры были всего лишь гадателями по звездам, либо ввести в Лакедемоне новые законы, которые поставят эфоров ниже царей.

Леотихид был слишком нерешителен, чтобы в одиночку предпринять какие-либо шаги в сторону реформ. Поэтому он решил взять в союзники Клеомброта, зная, что и тот не очень-то ладит с эфорами. Встретившись с Клеомбротом у него дома, Леотихид повел речь о том, что спартанским царям постыдно гнуть шею перед эфорами. Существующее положение вещей надо менять, даже если ради этого придется переступить через кровь. Леотихид пересказал Клеомброту суть своих разговоров с Фемистоклом, сделав акцент на том, как лучше всего совершить в Спарте государственный переворот.

Фемистокл советовал Леотихиду воспользоваться в этом деле примером царя Клеомена, который едва не уничтожил эфорат.

Клеомброт был изумлен, услышав из уст трусоватого Леотихида столь смелые речи. Однако не согласиться с Леотихидом Клеомброт не мог, поскольку его самого угнетало всевластие эфоров. Клеомброт вступил в тайный сговор с Леотихидом, условившись с ним действовать сообща против эфоров. Клеомброт строго-настрого запретил Леотихиду посвящать в их замысел кого бы то ни было.

«Я сам привлеку к нашему заговору надежных и смелых граждан из лаконской знати, – сказал Клеомброт. – Все наши приготовления должны быть покрыты тайной. Ведь если эфоры хоть что-нибудь разнюхают, они не пощадят ни тебя, ни меня. Не забывай о печальной участи царя Клеомена!»

Леотихид возвращался к себе домой в приподнятом настроении. Его радовало то, что Клеомброт не только не остался в стороне от столь рискованной затеи, но и вызвался сам привлекать к заговору нужных людей. Клеомброту сподручнее это делать, ибо он, в отличие от Леотихида, пользуется уважением своих сограждан и близко знаком со многими военачальниками. Клеомброт участвовал во многих походах и сражениях, он популярен среди простых воинов.

Что-то негромко напевая себе под нос, Леотихид шагал по вечерним улицам Спарты, обходя лужи. После недавно прошедшего дождя воздух был напоен прохладной свежестью. Прохожих было мало в этот поздний час. Уверенные шаги Леотихида то и дело тревожили собак за высокими каменными изгородями, которые провожали его громким лаем.

Неожиданно Леотихид замедлил шаг, песенка смолкла на его устах. На пересечении двух улиц, возле каменного столба с головой Гермеса, Леотихид узрел странную женскую фигуру, с головой закутанную в лиловый плащ. Женщина явно кого-то поджидала, поглядывая то в одну сторону, то в другую. Вот она заметила Леотихида и обрадованно помахала ему рукой.

Направляясь к Леотихиду, женщина сбросила с головы верхний край лиловой паллы. Это была Дафна.

– Привет тебе, красавица, – улыбнулся Леотихид, когда Дафна приблизилась к нему. – Не меня ли ты ожидаешь?

– У меня к тебе просьба, царь, – сказала Дафна, обменявшись приветствием с Леотихидом. – Эфоры настаивают на том, чтобы я вышла замуж за Фанодема, племянника Эпигея. Фанодем мне совсем не по сердцу. У него скверный нрав, к тому же он потерял в битве правую руку. Зачем мне этот огрызок?

– Согласен с тобой, красавица, – ухмыльнулся Леотихид. – Фанодем далеко не подарок!

– Вот я и прошу тебя, царь, расстрой эту помолвку, – продолжила Дафна, взяв Леотихида за руку. – Ведь по закону спартанские цари имеют право устраивать судьбу дочерей-наследниц, не советуясь с эфорами. После смерти моего брата Леарха я стала единственной наследницей земли и имущества в нашей семье.

– Что ж, я согласен тебе помочь, милая. – Леотихид с важностью покачал головой. – Но почему ты здесь поджидаешь меня? Почему не пришла ко мне домой?

– Я стучалась к тебе в дом, Леотихид, – ответила Дафна. – Привратник не впустил меня, сказав, что ты ушел в гости к Клеомброту. Поэтому я пришла на этот перекресток, ибо отсюда начинается поворот к твоему дому.

– Ты могла бы сказать, что пришла к моей жене, – промолвил Леотихид. – Тогда привратник впустил бы тебя.

– К сожалению, я поругалась с Дамо, – печально вздохнула Дафна. – Мы с ней теперь не разговариваем.

– Это недопустимо! – с наигранным возмущением воскликнул Леотихид. – Я этого так не оставлю! Идем со мной, красавица. Я помирю тебя с Дамо.

Взяв Дафну за руку, как маленькую девочку, Леотихид свернул в боковую улицу, ведущую к Царскому пруду. Дафна сначала пыталась упираться, но Леотихид уговорил ее заглянуть к нему в гости. «Время еще не очень позднее, красавица, – молвил Леотихид, поглядывая на Дафну со сластолюбивой улыбочкой. – Тебе непременно надо помириться с Дамо. Заодно обсудим с тобой твои сердечные дела, раз уж я согласился помочь тебе с новым замужеством».

Именно последний довод убедил Дафну последовать за Леотихидом. По складу своего характера Дафна не привыкла откладывать свои насущные заботы в долгий ящик.

* * *

Горго плескалась в большой овальной ванне из флюорита, мягкого камня, добываемого в горах Тайгета. Было раннее утро.

В подвальном помещении под купальней была расположена большая печь из глиняных кирпичей. Жар от этой печи нагревал почти до кипения бронзовую цистерну с водой, установленную за стенкой, сливной кран от которой в виде утиной головы нависал над ванной. Рядом находился другой кран, отходящий от чана с холодной водой.

Горячий воздух из печи по глиняным трубам поступал наверх, заполняя специальные пустоты под полом купальни. Благодаря этому выложенный алебастровыми плитками пол в ванной комнате и идущие вдоль стен глинобитные сиденья излучали приятное тепло.

Разнеженная горячей водой и ароматом имбирного масла Горго пребывала в легкой полудреме, блаженно вытянув руки и ноги, подложив свои распущенные волосы себе под голову наподобие мягкого валика. Она дышала глубоко и ровно, смежив веки, погруженная в воду по самую шею.

Окон в купальне не было. Два масляных светильника, стоявшие на подставках, озаряли это небольшое помещение с высоким потолком мягким желтоватым светом.

Внезапно за дверью раздались чьи-то торопливые приближающиеся шаги, прозвучали голоса служанок, которые настойчиво пытались удержать кого-то. Но этот кто-то, расталкивая рабынь, прорвался-таки в ванную комнату. Услышав скрип двери и чье-то тяжелое дыхание рядом, Горго открыла глаза.

Перед ней была Дафна в длинном белом пеплосе и лиловом плаще, плотно обернутом вокруг ее стана. Светлые волосы Дафны были собраны в узел на затылке и закреплены венцом-калафом. На раскрасневшемся от быстрой ходьбы лице Дафны ярко блестели ее большие синие очи. По выражению этих прекрасных глаз Горго поняла: что-то случилось! Иначе Дафна не ворвалась бы к ней, как вихрь, в такую рань.

– Если ты опять хочешь завести речь о Павсании, то лучше не надо, – сказала Горго, обменявшись приветствиями с Дафной.

– Лежи, лежи, – промолвила Дафна, видя, что Горго собирается выбраться из ванны. – Мы можем побеседовать и так. – Дафна опустилась на сиденье рядом с ванной. – Я пришла к тебе с потрясающей вестью, подруга!

Погруженная в воду Горго устремила на Дафну свой нетерпеливо-вопрошающий взгляд. Она чуть-чуть сдвинулась на бок, чтобы иметь в поле зрения лицо своей подруги. При этом из воды показалось ее нежное белое плечо и выглянуло округлое колено. Взгляд Горго говорил: «Надеюсь, это не пустопорожние сплетни».

– Вчера вечером я была в гостях у Леотихида… по своим делам, – продолжила Дафна, чуть понизив голос. – Мы с ним выпили вина. И будучи под хмелем, Леотихид проговорился мне о том, что он и Клеомброт замыслили совершить в Спарте переворот. Леотихид хочет лишить эфоров власти, и Клеомброт с ним заодно. Фемистокл дал Леотихиду несколько советов, как вернее всего осуществить эту опасную затею. Ну, что скажешь, подруга?

Пораженная услышанным, Горго несколько мгновений молча взирала на Дафну, потом она стремительно встала и выскочила из ванны, так что водяные брызги упали на пол и разлетелись по стенам. Схватив со скамьи широкое полотенце, Горго завернулась в него как в плащ, усевшись рядом с Дафной.

– Кто-нибудь еще слышал твой разговор с Леотихидом? – встревоженно спросила царица.

– Какое-то время с нами за столом сидела Дамо, но она ушла спать и слышать ничего не могла, – ответила Дафна. – Слуг рядом тоже не было.

– Ты понимаешь, что заговор – это нешуточное дело, – с тревогой в голосе заговорила Горго, крепко стиснув запястье Дафны своими мокрыми пальцами. – По плечу ли это Леотихиду? Как вообще ему такое пришло в голову?

– Мне кажется, Леотихид все отлично понимает, – сказала Дафна. – Он взял с меня клятву хранить молчание.

– И тем не менее ты проговорилась об этом мне, – невесело усмехнулась Горго.

– Ты же моя лучшая подруга! – Дафна обняла Горго за плечи. – От тебя у меня нет тайн. По вине эфоров погибли наши с тобой мужья и мой брат Леарх. По-моему, Леотихид и Клеомброт затеяли благое дело. Доколе спартанским царям быть слугами эфоров! Это же унизительно для Гераклидов выполнять не всегда разумные приказы эфоров!

– Согласна с тобой… – обронила Горго. В следующий миг она подняла голову и насторожилась.

Примолкла и Дафна, проследив за встревоженным взглядом Горго, устремленным к двери.

Бесшумно ступая босыми ногами по теплому алебастровому полу купальни, Горго устремилась к выходу. Толкнув плечом узкую буковую дверь, Горго очутилась лицом к лицу со своей юной служанкой, миловидной и белокурой. Та смущенно вспыхнула и, отступив на шаг, поклонилась царице.

– Я принесла тебе полотенце, госпожа, – промолвила рабыня, не поднимая глаз. Она протянула Горго свернутый несколько раз кусок льняной ткани.

– У меня уже есть полотенце, Авга, – сказала Горго, подозрительно взирая на служанку.

– Прошу прощения, госпожа, – покраснев, пролепетала белокурая Авга. – Мне подумалось, что я забыла принести полотенце в купальню.

– Ступай, – холодно произнесла Горго, взяв полотенце из рук рабыни. – Скажи поварихе, что у меня гостья, так что пусть она приготовит завтрак на двоих.

Авга снова поклонилась и быстро скрылась в конце короткого коридора, ведущего в поварню.

Вернувшись в купальню, Горго раздраженно швырнула льняное полотенце на скамью.

– Эта Авга всюду сует свой нос! – Горго посмотрела на Дафну серьезными глазами. – Я уже не первый раз замечаю, что она подглядывает и подслушивает за мной.

– Чему удивляться? – Дафна пожала плечами. – Сколько лет этой Авге, шестнадцать? В ее возрасте все девчонки излишне любопытны. Не придавай этому значения, милая. Авга всего лишь глупая невольница, угодившая в услужение к спартанской царице. Авга же недавно появилась среди твоих слуг, вот ей и хочется выслужиться перед тобой, войти в доверие.

– Да, я купила Авгу на невольничьем рынке в Питане полгода тому назад, – обтираясь полотенцем, промолвила Горго. – Моя тетка Гегесо настояла на этом. Авга ей очень приглянулась. – Горго помолчала и мрачно добавила: – Только мне кажется, что эта юная фракияночка не столь глупа, как кажется.

– Даже если Авга и услыхала все сказанное нами, вряд ли она уразумела суть, – беспечно заметила Дафна. – Какое ей дело до спартанских царей и эфоров, до вражды между ними? Авга даже не гречанка. Любые разговоры о законах и политике для нее темный лес. – Дафна коротко рассмеялась. – Уверена, Авга надеялась подслушать, как мы с тобой занимаемся лесбийской любовью, столь распространенной среди гречанок.

Глава пятая. Нагая красота

Эфхенор стоял на пороге трапезной, слегка откинув голову, и высокомерно молчал. На нем был белоснежный гиматий, украшенный красной полосой по нижнему краю. Взгляд Эфхенора с угрюмо сдвинутыми бровями был устремлен на гостей, которых он пригласил к себе на обед с намеком на обсуждение некоего важного дела.

Покуда хозяин дома приводил себя в надлежащий вид, гости в ожидании его выхода завели шутливые разговоры об общих знакомых, давших им повод для насмешек своими поступками. Это веселье показалось Эфхенору нелепым и неуместным, потому-то он позволил себе долгую молчаливую паузу, возникнув перед гостями с видом гонца, принесшего недобрую весть.

Тонкие ноздри Эфхенора вздрагивали, его губы были плотно сжаты.

Гостей было семеро, они слегка растерялись и в замешательстве примолкли, увидев Эфхенора в дверном проеме, хранящего недоброе молчание.

– Вынужден прервать вашу веселую болтовню, друзья мои, – произнес Эфхенор, вступив в довольно просторный зал, стены которого были украшены яркими фресками, изображавшими эпизоды из Троянской войны. – Покуда рабы не внесли столы с горячими закусками, спешу сообщить вам, что в Спарте зреет заговор, направленный против эфоров. Ну, как вам такое известие?

Прохаживаясь туда-сюда, Эфхенор вглядывался в лица своих гостей, наслаждаясь их растерянностью и изумлением. Среди присутствующих здесь вельмож трое были избраны эфорами на этот год, как и Эфхенор. Остальные четверо в прошлом занимали кресла эфоров. Власть для этих людей являлась смыслом жизни и основой их благосостояния. Знать Лакедемона давно расслоилась на верхушку, стоящую у руля государства, и тех, кто имеет право на высшие государственные должности, но не допускается к ним той же правящей верхушкой.

– Откуда у тебя такие сведения? – обратился к Эфхенору его коллега эфор Демонакт.

И сразу же еще два или три взволнованных голоса повторили этот же вопрос.

Эфхенор сел на стул, тщательно расправив на себе складки гиматия. Он всегда заботился о своем внешнем облике, желая подчеркнуть этим свою родовитость.

– Мне удалось подкупить одну юную и весьма смышленую рабыню в доме царицы Горго, – промолвил Эфхенор, бросая быстрые взгляды на своих гостей, сидящих вокруг. – Так вот, позавчера эта рабыня подслушала беседу Горго с Дафной, вдовой Сперхия. Ну, вы знаете ее, такая смазливая и острая на язык особа! Дафна же накануне имела встречу с Леотихидом, который и поведал ей под большим секретом о заговоре. Со слов Дафны выходит, что Леотихид и Клеомброт собираются отменить эфорат, ни много ни мало. С этой целью они прощупывают настроения своих друзей и знакомых.

– Леотихид заговорщик? – коротко рассмеялся вельможа Эпигей. – Он же болван и растяпа!

– Вот именно! – усмехнулся Гиперох, возглавлявший коллегию эфоров в минувшем году. – Чем нам может грозить Леотихид?

– Сам по себе Леотихид, пожалуй, нам не опасен, – со значением произнес Эфхенор, – но вкупе с Клеомбротом он может натворить немало вреда для нас. Леотихид плохой военачальник, но отменный интриган. К тому же Леотихид очень богат, а на золото всегда слетаются негодяи всех мастей. Не нужно забывать об этом!

– Несомненно, Клеомброт опаснее Леотихида, – согласился с Эфхенором вельможа Стафил. – Войско может пойти за ним.

– Клеомброт имеет влияние и на герусию, – заметил Демонакт. – На заседаниях никто из старейшин не смеет возражать ему.

– Еще бы! – проворчал вельможа Архандр. – Над Клеомбротом витает слава его брата Леонида, павшего у Фермопил.

– Что же делать? – воскликнул Эпигей. – Совершить покушение на Клеомброта? Или сначала убрать Леотихида?…

– Клеомброта трогать опасно, у него же много влиятельных друзей, – запротестовал Демонакт. – Родня и друзья Клеомброта могут поднять против нас народ и войско.

– Не сидеть же сложа руки! – огрызнулся Эпигей. – Можно по-тихому прикончить Клеомброта, а виноватым объявить Леотихида. Чем не выход из затруднения, а?

– Если Клеомброт ступил на скользкую дорожку, то уж он, конечно, будет держать ухо востро, – вновь заговорил Эфхенор. – Вряд ли нам удастся убрать Клеомброта без шума. Я думаю, начинать надо не с Клеомброта, а с рыбешки помельче. Для начала нужно заткнуть рот Горго и сделать так, чтобы ее подружка Дафна исчезла навсегда.

– Но ведь мы же договорились, что Дафна станет женой моего племянника Фанодема, – живо возразил Эпигей. – Так дело не пойдет! Фанодем по уши влюблен в Дафну, она должна стать его женой!

– И впрямь, дружище, – обронил Гиперох, взглянув на Эфхенора, – к чему такие крайности. Дафна ведь не заговорщица. Зачем убивать такую красавицу? Зачем огорчать Фанодема?

– Дафна знает о заговоре, а это тоже опасно для нас, – непреклонным тоном проговорил Эфхенор. – Дафна пылает ненавистью к нам, считая нас повинными в смерти своего брата. Я уверен, Дафна не напрямую, так косвенно станет помогать заговорщикам.

– Допустим, убьем мы Дафну, это сразу же насторожит Горго, – сказал Гиперох, пожимая плечами. – Горго умна, не в пример многим мужам. Смерть Дафны неизбежно подтолкнет Горго к мести, а Клеомброт будет рад помочь ей в этом как опекун ее сына. Заварится кровавая каша, которую нам же придется расхлебывать.

– К тому же не следует забывать, что война с персами еще не окончена, – вставил Эпигей, со значением подняв кверху указательный палец правой руки. – Клеомброт нам еще понадобится как предводитель войска. Ведь доблестный Леонид мертв, а Леотихид – никчемный полководец.

Появление в трапезной рабов, которые внесли легкие переносные столы и блюда с жареным мясом, на какое-то время прервало разгоревшийся спор между Эфхенором и Гиперохом, которого поддерживал Эпигей. Аристократы возлегли на ложа возле столов, расставленных широким полукругом. Хозяин дома расположился в центре застолья вместе с Гиперохом, самым уважаемым среди гостей.

Угощаясь горячей телятиной, Эфхенор продолжал разглагольствовать о заговоре, стараясь выявить его причины. В устах Эфхенора прозвучало имя Фемистокла, который гостил в доме Леотихида и явно сдружился с ним. Не зря же при расставании Леотихид подарил Фемистоклу свою лучшую колесницу, а триста царских телохранителей сопровождали афинских послов до самых границ Лаконики.

– До сего случая ни одно посольство, побывавшее в Спарте, не добивалось такой высокой почести, – с плохо скрытым негодованием молвил Эфхенор. – Фемистокл сумел очаровать многих знатных лакедемонян своими слащавыми речами. О, этот афинянин умеет вертеть языком! Только в речах его скрыт яд! Леотихид, наслушавшись болтовни Фемистокла, отважился на тяжкое преступление. Я уверен, и Клеомброт пошел на поводу у Фемистокла, иначе он не снюхался бы с тупицей Леотихидом.

Эфхенор понимал, что эфоры не могут предъявить обвинение в заговоре Леотихиду и Клеомброту на основании доноса рабыни. По закону, всякий донос имеет значение, если он прозвучит из уст свободного гражданина. Либо имеется письменное доказательство, обличающее заговорщиков.

– Стоит нам открыто заговорить о заговоре, это мигом подтолкнет Клеомброта к действию, – вслух рассуждал Эфхенор. – Ставки в этой игре очень высоки. Клеомброт пойдет до конца, я его знаю. Он либо уничтожит нас, либо погибнет сам.

– Верно! – закивал головой Гиперох. – Вспомните, друзья, что натворил в Спарте царь Клеомен. А ведь Клеомброт его брат, в нем течет такая же буйная кровь!

Аристократы, собравшиеся на застолье у Эфхенора, решили действовать хитро и осторожно, вняв совету Эпигея, который предложил каким-нибудь образом поссорить между собой Леотихида и Клеомброта. В таком случае, полагал Эпигей, один из главных заговорщиков непременно примкнет к эфорам, которые с его помощью уничтожат второго.

Однако вскоре произошел случай, который спутал все тайные замыслы Эфхенора и его друзей.

Леотихид, опираясь на свое законное право, расторг помолвку Дафны с Фанодемом, племянником Эпигея. Но эфоров возмутило не это, а то, что Леотихид обручил Дафну с Аристодемом, на котором лежало позорное клеймо «задрожавшего». Поступок Леотихида был дерзким, это вызвало бурные пересуды среди граждан Лакедемона. К неудовольствию эфоров, симпатии большинства мужчин и женщин были на стороне Дафны и Аристодема. Фанодем же из-за своего склочного нрава вызывал неприятие у многих, кто его знал.

Эфоры не могли смириться с тем, что Леотихид своим обручением Дафны и Аристодема, по сути дела, снимает с последнего клеймо изгоя. Усмотрев в этом грубое нарушение закона, эфоры вызвали Леотихида в суд. Судебные функции находились в ведении герусии. Старейшины стали разбирать эту тяжбу, выслушав мнения обеих сторон. Поскольку Клеомброт на суде выступил в поддержку Леотихида, старейшины объявили помолвку Дафны с Аристодемом законной. При этом старейшины сослались на старинный лаконский обычай, согласно которому единодушное решение спартанских царей перевешивает любое постановление эфоров.

Рассерженный Эфхенор попытался обжаловать вердикт геронтов, заявив, что Клеомброт не царь на троне Агиадов, а всего лишь опекун малолетнего царя Плистарха. Старейшины отклонили протест Эфхенора, сославшись на другой закон, дарующий опекуну все прерогативы царской власти до совершеннолетия царственного отпрыска.

Выйдя из себя, Эфхенор дал волю своему гневу. Он стал осыпать геронтов ругательствами, называя их «стадом выживших из ума баранов» и «прихвостнями Клеомброта». Мол, в угоду Клеомброту геронты готовы раскопать древние, давно забытые законы и обычаи, лишь бы унизить эфоров.

Старейшина Евриклид, председательствующий в суде, напустился на Эфхенора с суровыми упреками. Обращаясь к своим коллегам-геронтам, Евриклид предложил им немедленно исключить Эфхенора из списка эфоров за неподобающее поведение на суде. Благо существовал закон, позволяющий смещать высших магистратов с их должности за некрасивые поступки.

«Мне горестно видеть, что желание Эфхенора властвовать перевешивает в нем стремление соблюдать законность», – промолвил Евриклид.

Было проведено голосование, в котором приняли участие все двадцать восемь геронтов и оба царя. Голосующие опускали в сосуд черные и белые камешки. Черный камень означал смещение с должности, белый, наоборот, означал помилование.

Эфхенору повезло: перевесом всего в один голос он был оставлен в должности эфора-эпонима.

Эфор Демонакт настоял на том, чтобы церемония обручения Дафны с Аристодемом происходила со строгим соблюдением всех формальностей. По закону, женщина, изъявившая желание сочетаться браком с человеком, лишенным гражданских прав, была обязана совершенно обнаженной пройти со своим избранником от храма Гестии до своего дома. Богиня Гестия считалась покровительницей домашнего очага.

Дафна выполнила этот обряд, пройдя без одежд почти через весь город, невзирая на пронизывающий ветер. Поскольку был разгар дня, прекрасную наготу Дафны узрели многие жители Спарты. Эфоры послали своих слуг, чтобы те проследили за Дафной от храма Гестии до ее дома. Если бы на этом пути Дафна, не выдержав холода, укрылась бы плащом или покрывалом, предложенным ей любой случайной прохожей, тогда ее помолвка с Аристодемом могла быть расторгнута. Но этого не случилось, к немалой досаде эфоров.

Один из местных поэтов по имени Кеас, увидевший нагую Дафну, шествующую рука об руку с Аристодемом, сочинил стихи о ней, которые мигом разошлись по Спарте. Эти стихи можно было прочесть на стенах домов и на каменных изгородях. Какой-то недоброжелатель ночью написал стихотворные вирши Кеаса даже на стене Эфхенорова дома.

Творение Кеаса звучало так:

По городу прошла нагая Красота,

Вечно желанная и всеми любимая,

Всегда обаятельная и неотразимая,

Глаза ее дивные счастьем сияли,

Восторги людей ее сопровождали!

И лишь скрипели ей вослед зубами

Эфоров слуги, как цепные псы,

Где правит Глупость, затыкая рты,

Там Мудрость шевелит безмолвными губами.

* * *

Рано утром, отправляясь в эфорейон, Эфхенор увидел стихи Кеаса, написанные углем на угловой каменной плите своего дома. Эфхенор позвал раба и повелел ему стереть эту надпись мокрой тряпкой.

В этот момент мимо проходил Гиперох, направлявшийся на рыночную площадь.

– На воротах моего дома кто-то тоже накорябал эти гнусные стишки! – проворчал Гиперох, задержавшись подле Эфхенора. – Народ радуется тому, что Леотихид и Клеомброт взяли верх над эфорами.

– Леотихид и Клеомброт бросают нам вызов, – зловеще обронил Эфхенор. – Что ж, мы принимаем его. Я думаю, медлить нельзя, надо действовать!

Гиперох молча кивнул, соглашаясь с Эфхенором.

По глазам и по тону Эфхенора Гиперох понял, что тот собирается действовать в обход закона. В этом Гиперох был полностью согласен с Эфхенором. Негласно нарушать закон было привычным делом для Гипероха.

– Мой брат Филохар раздобыл на Эгине яду с замедленным действием, – сказал Гиперох, провожая Эфхенора до здания эфорейона. – По-моему, Клеомброта лучше устранить не кинжалом, а смертоносным зельем. И сделать это нужно где-нибудь за пределами Лакедемона. Тогда эфоры будут вне подозрения.

– Я обдумаю это, – промолвил Эфхенор, расставаясь с Гиперохом у входа в эфорейон. – И дам тебе знать.

Глава шестая. Авга

Сколько раз тебе повторять, безмозглая, чтобы ты не появлялась в моем доме! – сердито зашипел на Авгу Эфхенор, нависая над нею, как коршун над цыпленком. – Мы же договорились с тобой, что ты будешь встречаться с моим рабом на торговой площади. Пиларг будет передавать мне все, что ты ему сообщишь. Через него же я буду передавать тебе деньги. Зачем ты опять пришла ко мне?

– Господин, тех денег, что ты дал мне, слишком мало, – несмело проговорила Авга, глядя на носки своих башмаков. – Я очень рискую, подглядывая и подслушивая за царицей Горго. Я хочу получить от тебя еще золотые украшения.

– Я уже говорил тебе, что ни ожерелий, ни браслетов ты не получишь от меня. – Эфхенор приподнял голову рабыни за подбородок, заглянув ей в глаза. – Ты же нацепишь их на себя, глупая курица. И этим самым наведешь Горго на подозрения. Разве рабыни в доме Горго ходят увешанные золотом? Горго сама редко появляется на людях с золотыми кольцами и браслетами на руках.

– Золото нужно мне, чтобы выкупиться на свободу, господин. – Авга кокетливо улыбнулась Эфхенору. – Ты ведь обещал мне помочь в этом. Я хочу стать свободной до того, как завянет моя красота.

– Обещал, значит, помогу, – ворчливо обронил Эфхенор. – Ты делай свое дело, куколка. За это ты получишь от меня все, что захочешь. – Эфхенор тут же строго сдвинул брови, увидев, как радостно округлились лукавые очи прелестной фракиянки. – Но, повторяю, всему свое время, милая. Будешь ты свободна, как ветер. И золото никуда от тебя не денется. Слово мое твердое!

Сунув рабыне две серебряные драхмы, Эфхенор стал выпроваживать ее из дома. Авга привычным движением спрятала обе монеты у себя на груди под пеплосом. В холодное время года она носила мастодетону – широкую грудную повязку. При этом Авга намеренно оттянула пальцами верхний край пеплоса так, чтобы взгляд Эфхенора смог заметить хотя бы краешек ее дивной груди.

Юная фракиянка всячески старалась пробудить в Эфхеноре интерес к себе не только как к доносчице, но и как к женщине. Именно ради этого Авга и приходила к эфору-эпониму домой, несмотря на его запреты. Авге было досадно, что Эфхенор так холоден с ней, словно не ему она строит глазки и так многозначительно улыбается.

Выйдя из ворот Эфхенорова дома, Авга сначала по знакомому лабиринту из улиц и переулков пришла на рынок, где купила все, что ей было велено поварихой. Собственно, за этим Авга и вышла из дома Горго в это зимнее утро. Потом Авга по длинной улице Афетаиде направилась к дому Горго, то и дело перекладывая тяжелую корзину с продуктами из одной руки в другую.

– Долго же ты ходила на рынок, милая – такими словами встретила Авгу дородная румяная Праксиноя, заведовавшая кухней и кладовыми. – Ты случаем не заблудилась? А может, завела себе воздыхателя, а?

– Никого я не завела! – огрызнулась Авга, утирая ладошкой вспотевший лоб. – Ты погляди, сколько всякой снеди я тащила на себе! Я же не лошадь, у меня две ноги, а не четыре! В следующий раз сама пойдешь на агору, толстуха. У тебя силы побольше, чем у меня.

– Ишь какая нежная! – усмехнулась Праксиноя, глядя на то, как Авга с озабоченно-недовольным лицом осматривает свои ладони, натертые ручкой корзины, сплетенной из ивовых прутьев. – Ну прямо дочь персидского царя! Иди переоденься, белоручка. Будешь помогать мне разделывать рыбу.

Сердито фыркнув, Авга удалилась из поварни. Направляясь в свою тесную каморку, где хранились ее нехитрые пожитки, Авга столкнулась в полутемном переходе с конюхом своей госпожи, которого звали Ионом. Это был крепкий мужчина средних лет, немногословный и исполнительный. За преданную службу Ион был отпущен на волю царем Леонидом, но он не покинул дом царя, продолжая служить его семье уже как вольноотпущенник. Ион был женат на кухарке Праксиное, которая тоже была вольноотпущенницей и тоже не пожелала уходить от своих добрых господ.

– Идем. – Ион бесцеремонно взял Авгу за локоть и повел за собой. – Госпожа желает поговорить с тобой.

Грубоватые манеры Иона раздражали фракиянку, которая и на этот раз обозвала его «грубияном» и «бесчувственным скотом». От Иона постоянно пахло чесноком и лошадиным потом, и это лишь добавляло неприязни к нему со стороны Авги.

– Зачем хватать меня и силой тащить куда-то! – сердито вымолвила Авга, оказавшись перед Горго. – Я же не пьяная. Госпожа, вели Иону вести себя повежливее со мной. Ион всего-то конюх, а я твоя служанка.

Сидящая в кресле Горго отложила папирусный свиток, который был у нее в руках. Царица была в легком длинном химатионе, не сшитом по бокам, стянутом на талии поясом. Нагота ее пышных молочно-белых бедер явственно проглядывала сквозь длинные разрезы химатиона. Волосы Горго были собраны в высокую прическу, закрепленную несколькими серебряными заколками.

Один вьющийся черный локон, выбившийся из прически, свисал вдоль левой щеки царицы.

– Ты все сказала, голубушка? – негромко и холодно промолвила Горго, грациозно положив свои обнаженные красивые руки на подлокотники из слоновой кости. – Не хочешь узнать, зачем я тебя позвала?

– О госпожа, прости мне мою дерзость, – пролепетала Авга, низко поклонившись царице.

Фракиянку вдруг обуял страх, поскольку кроме конюха Иона здесь же находился его помощник Клеон, юноша лет двадцати пяти, на котором лежала вся мужская работа в доме. Клеон был из илотов, он долгое время проживал в деревне, поэтому казался мужланом на фоне невольников, давно живущих в городе. В глазах Иона и Клеона Авга заметила что-то недоброе. Ее насторожило то, что оба присутствуют в покоях царицы явно неспроста. Горго желает побеседовать с Авгой именно при них!

«Наверняка всему виной мой дерзкий язык, – промелькнуло в голове фракиянки. – Негодяи подслушали, как я нелестно отзываюсь о госпоже, и донесли ей на меня. Вот подлецы!»

– Ты слишком далеко зашла, голубушка, – тем же недобрым голосом продолжила Горго, пристально взирая на Авгу. – Ты слишком сильно оступилась, чтобы я могла простить тебя. Я установила за тобой слежку и выяснила, что ты встречаешься на рынке с Пиларгом, рабом Эфхенора. Мало того, ты наведываешься домой к Эфхенору и получаешь от него деньги. Надо думать, это плата за твое подглядыванье за мной. Отпираться бесполезно, милая. – Горго вытянула правую руку в сторону, и Клеон положил ей на ладонь маленький кожаный мешочек, набитый монетами. – Это было найдено в твоей комнате под полом. Тут двадцать драхм.

Небрежно подбросив на ладони кошель с деньгами, Горго кивнула Иону и Клеону на Авгу.

– Ну-ка, обыщите ее!

Те кинулись на Авгу. Ион крепко схватил фракиянку за руки, а Клеон проворно ощупал ее тело сверху донизу. Авга невольно взвизгнула, когда грубые пальцы Клеона проникли в ложбинку меж ее нежных грудей, выудив оттуда две серебряные монеты.

Ион толкнул Авгу так, что она упала на колени. Клеон передал обе отнятые у фракиянки драхмы царице.

– Что скажешь? – спросила Горго. – Откуда у тебя еще две драхмы? И не вздумай лгать!

Авга разрыдалась. Она подползла к Горго и обняла ее колени.

– Скажешь всю правду, я пощажу тебя, – промолвила царица, брезгливо оттолкнув от себя рабыню. – Слезами меня не разжалобишь.

Авге пришлось сознаться в том, что Пиларг свел с ней знакомство на рынке, куда она приходила за покупками. Пиларг ей приглянулся поначалу, он угощал ее сладостями и смешил разными байками. Однажды Пиларг сказал Авге, что его господин может щедро заплатить ей за одну услугу с ее стороны. Авга пожелала встретиться лично с хозяином Пиларга. Так она очутилась в доме эфора Эфхенора, убедившись, что он весьма влиятельный гражданин в Спарте.

Авга недолго колебалась, изъявив готовность доносить Эфхенору обо всем, что ей удастся подслушать и подглядеть в доме Горго. Оправдываясь перед царицей, Авга говорила о том, что на путь наушничества ее подтолкнуло сильное желание выкупиться на свободу.

– Пощади меня, госпожа! – слезно умоляла Авга царицу. – Я готова искупить свою вину как угодно. Я раскаиваюсь в своем подлом умысле. Поверь, я еще пригожусь тебе.

– Вряд ли! – Горго презрительно усмехнулась. – Мне есть кем тебя заменить, голубушка.

И тогда Авга в отчаянии ухватилась за последнюю возможность хоть как-то расположить к себе царицу.

– Госпожа, несколько дней тому назад я случайно подслушала разговор Эфхенора с каким-то другим знатным гражданином, – волнуясь, заговорила Авга, стоя на коленях перед Горго. – Это было в доме Эфхенора. Я пришла туда вместе с Пиларгом, чтобы… – Авга покраснела и опустила глаза. – В общем, мы с Пиларгом хотели заняться любовью. В доме Эфхенора у Пиларга имеется своя комната…

– Ну и?… – насторожилась Горго, жестом остановив Иона, который хотел было увести фракиянку из ее покоев.

– Получу ли я твое прощение, госпожа, если передам тебе суть разговора между Эфхенором и его собеседником? – Авга подняла на Горго свои блестящие заплаканные глаза. – Думаю, это очень важно для тебя, ведь в этом разговоре был упомянут Клеомброт, брат твоего мужа.

– Молви, и ты получишь мое прощение, Авга, – сказала Горго.

– Ты должна поклясться кем-то из богов, госпожа, – выставила условие хитрая фракиянка. – Лишь тогда я поверю твоим словам.

– Хорошо. Идем! – Горго поднялась с кресла и направилась к выходу во внутренний двор. Кивком головы она повелела фракиянке следовать за ней.

Прежде чем выйти на двор под холодные зимние небеса, Горго накинула на себя длинный пеплос из шерстяной ткани. В центре двора, окруженного по периметру колоннадой, стоял алтарь из потемневшего от времени мрамора. На этом домашнем алтаре Горго сжигала приношения богам в виде зерен, масла и мяса. Поскольку здесь же сжигались кусочки ладана и благовонная смола мирры, над жертвенником витал стойкий аромат благовоний.

На глазах у Авги Горго призвала в свидетельницы своей клятвы богиню Геру.

– Да покарает меня гнев Геры, если я нарушу обещание, данное сегодня моей рабыне Авге, – торжественно произнесла Горго, положив правую руку на алтарь.

Оставшись наедине с Горго, Авга таинственным полушепотом передала ей все, что успела подслушать из разговора между Эфхенором и его гостем, когда те прогуливались вдоль колоннады портика, не догадываясь об ее близком присутствии. Авга пряталась за кустами мирта и барбариса, которые служат живой изгородью небольшому саду, примыкавшему к дому Эфхенора.

– Эфхенор радовался тому, что ему удалось отправить в дальнюю поездку Клеомброта и Еврибиада, – молвила фракиянка, торжествуя в душе, что сумела заинтриговать свою строгую госпожу. – Собеседник Эфхенора сказал, что на людей, которым поручено отравить Еврибиада и Клеомброта, можно положиться. При этом он назвал их имена…

Авга сделала паузу, увидев, как Горго изменилась в лице.

– Ну же, продолжай! – Царица стиснула плечо рабыни своими пальцами. – Ты запомнила имена этих людей?

– Да, – кивнула Авга. – Это Динон и Филохар.

– Что еще ты услышала? – Горго нетерпеливо встряхнула фракиянку за локоть.

– Больше ничего, госпожа, – ответила Авга. – Эфхенор и его собеседник отошли от меня слишком далеко, а затем они и вовсе вернулись в дом.

– Ты говоришь, что не заметила лица того, с кем вел беседу Эфхенор, – промолвила Горго, мягко поглаживая Авгу по руке. – А голос его ты запомнила? Может, Эфхенор называл его по имени? Вспомни, милая.

– Эфхенор обращался к тому собеседнику не по имени, он говорил ему «мой друг», – сказала Авга, глядя прямо в глаза Горго, которая сидела так близко от нее, что ее колени упирались в бедро фракиянке. – Но голос того незнакомца я хорошо запомнила, госпожа. Я сразу его узнаю, как только услышу, клянусь Вендидой.

У фракийцев богиня Вендида считалась покровительницей колдовства. Фракийцы почитали Вендиду в образе луны.

– Я прощаю тебя, Авга, – объявила Горго обрадованной рабыне, – но тебе придется на какое-то время удалиться на мою загородную виллу. Это для твоей же безопасности, милая. Ведь Эфхенор непременно постарается тебя убить, как только прознает, что ты открылась мне. Если этот мерзавец готовит погибель даже Клеомброту, то ты для него просто мелкая букашка.

– Милая госпожа, я боюсь! – задрожала Авга. – Слуги Эфхенора могут добраться до меня и на твоей загородной вилле. Можно я останусь в Спарте?

– Ни в коем случае! – решительно возразила Горго. – Ты сама не знаешь, во что ввязалась, глупая. Будешь сидеть, как мышь, на моей сельской усадьбе. Мои илоты станут тебя охранять. Это все, что я могу для тебя сделать.

Упав на колени перед Горго, Авга стала покрывать торопливыми поцелуями кисть ее руки.

* * *

Услышанное от Авги не давало покоя Горго. Она в этот же день послала одну из своих служанок за Дафной. Служанка, вернувшись, сообщила Горго, что Дафны нет дома. Поселившийся у Дафны Аристодем тоже куда-то удалился по своим делам.

Пребывая в тягостных раздумьях, Горго не находила себе места. Тревога за Еврибиада и Клеомброта снедала ее. Еврибиад отправился в Малиду, к Фермопильскому проходу, шесть дней тому назад. Эфоры поручили ему осмотреть место последней битвы Леонида, чтобы там же решить, где поставить мраморный монумент со строками надгробной эпитафии в память потомкам. В свите Еврибиада было больше десяти человек, среди которых находился и бывший симбулей Динон.

«Еврибиад доверяет Динону как своему бывшему соратнику, он приблизил его к себе, не подозревая, что тот готовит ему гибель! – думала Горго, нервно кусая губы. – Как мне спасти Еврибиада? Он уже наверняка в Малиде, очень далеко от Лакедемона. Может, его уже нет в живых!»

Горго понимала, что ее гонец скорее всего уже не успеет предупредить Еврибиада о том, чтобы он опасался Динона. Но спасти от гибели Клеомброта еще можно, если действовать не медля, размышляла Горго. Ведь Клеомброт уехал в Элиду четыре дня тому назад. Эфоры поручили Клеомброту убедить правителей Элиды вступить в войну с персами. У Клеомброта много друзей среди знатных элейцев, поэтому он, как никто другой, подходит для этого дела. Сопровождать Клеомброта в этой важной поездке вызвались двое геронтов и наварх Филохар.

Горго ненавидела Филохара за его завистливый и злопамятный нрав, но еще сильнее она ненавидела Гипероха, старшего брата Филохара, который, будучи в должности эфора-эпонима, так и не отправил спартанское войско на помощь Леониду.

«Бросив на произвол судьбы Леонида, Гиперох и ему подобные мерзавцы ныне хотят ядом извести Клеомброта и Еврибиада, поскольку те недовольны их бездарным правлением! – мысленно негодовала Горго. – Эти негодяи готовы уничтожить лучших спартанских полководцев, невзирая на персидскую угрозу, так страшит их потеря власти!»

Наконец, приняв решение действовать, не посоветовавшись с Дафной, Горго приказала Иону собираться в путь. Горго написала письмо, повелев Иону вручить его только Клеомброту в руки, и более никому.

– Если случится так, что ты не застанешь Клеомброта живым, тогда уничтожь письмо, иначе оно погубит тебя и меня, – сказала Горго Иону, когда тот уже сидел верхом на коне.

Глава седьмая. Смерть Клеомброта

Гopгo сидела в своих покоях одна. Тяжелая тревога давила ей на сердце. День клонился к закату, а Горго так и не знала, куда подевалась Дафна. Служанки царицы возвращаются одна за другой, обойдя подруг и родственников Дафны. Рабыни приносят один и тот же ответ: «Дафна нигде не появлялась».

Устав ходить из комнаты в комнату, Горго прилегла на ложе и не заметила, как задремала. Пробудилась Горго от мягкого прикосновения, перед ней стояла одна из служанок.

– Госпожа, к тебе пришел Аристодем, – сказала рабыня.

Горго встрепенулась и вскочила.

– Пусть войдет.

Служанка с поклоном удалилась, мягко ступая по коврам.

Аристодем, представший перед Горго, сразу заговорил о Дафне.

– Уже вечер, а Дафна как ушла из дома утром, так до сих пор не вернулась обратно, – молвил Аристодем, хмуря брови. – Я подумал, царица, что Дафна засиделась у тебя в гостях.

– Дафна не заходила ко мне сегодня, – промолвила Горго. – Я сама весь день ищу ее. Мои служанки обошли полгорода в поисках Дафны, но ее нигде нет. Меня это очень беспокоит.

– Меня тоже, – мрачно обронил Аристодем.

Горго подошла к Аристодему и заглянула ему в глаза.

– Ты должен разыскать Дафну. Умоляю, найди ее! – Голос царицы дрогнул. – Если Дафна попала в беду, то ее надо непременно выручить. Ты же знаешь, что Дафна перешла дорогу эфорам, а это чревато худшими последствиями.

– Знаю, царица, – кивнул Аристодем. – Я сделаю все, чтобы отыскать Дафну.

Статный и высокий, с крутыми мускулами на обнаженных руках, Аристодем излучал уверенность и силу. При взгляде на Аристодема Горго немного успокоилась. Она знала, что на него можно положиться. Аристодем настойчив и отважен, во всяком деле он идет до конца.

«Аристодем прекрасно знает Спарту и ее окрестности, у него полно друзей и знакомых, – думала Горго, укладываясь спать. – Он обязательно разыщет Дафну. Может, мои страхи пустые? Может, Дафна уехала на свою загородную усадьбу и решила заночевать там?»

Прошло два дня.

Аристодем, развив бурную деятельность, сумел выяснить, что Дафна в день своего исчезновения утром побывала на агоре, а потом отправилась в храм Артемиды Орфии, расположенный на окраине Спарты, близ подножия горы Торакс. Рабыня, сопровождавшая Дафну в тот день, с агоры двинулась домой с корзиной покупок, повинуясь воле своей госпожи. Жрица в храме Артемиды, отвечая на вопросы Аристодема, поведала ему, что Дафна принесла жертву и какое-то время молилась перед статуей богини. Храмовый раб сказал Аристодему, что Дафна пришла к святилищу Артемиды по Кипарисовому переулку и тем же путем удалилась отсюда.

Аристодем прошел весь Кипарисовый переулок из конца в конец, обшарив сточные канавы, все кусты и закоулки. Усердие Аристодема было вознаграждено: среди опавшей листвы возле каменной изгороди он обнаружил серебряную заколку из волос Дафны. Эти заколки в виде листьев аканфа были подарены Дафне ее братом Леархом, который купил их в Олимпии.

Аристодем стал заходить во все дома подряд в Кипарисовом переулке, расспрашивая жильцов о Дафне, не видел ли кто-нибудь ее, не заметил ли что-либо странное в тот день. В одном из домов раб-привратник сообщил Аристодему, что он обратил внимание на двух мужчин, тащивших за оглобли небольшую двухколесную тележку, груженную хворостом. Раб подметал улицу возле ворот своего дома, когда эти двое с тележкой торопливо прошли мимо. Рабу почудилось, что из-под вязанок хвороста прозвучал сдавленный женский стон. «Впрочем, это мне могло и померещиться, – тут же обмолвился раб. – Может, я принял за стон скрип тележных колес».

Лица тех двоих незнакомцев раб разглядеть не успел. Он только запомнил, что оба были бородаты.

Аристодем продолжил свои поиски и вскоре выяснил, что эту тележку с хворостом люди видели на соседней улице. Одна знатная женщина, полагая, что хворост везут на продажу, пожелала купить его. Но двое возчиков даже не стали с ней разговаривать.

– Они показались мне очень странными, поскольку прятали свои лица, – молвила эта именитая особа при встрече с Аристодемом. – Никогда прежде я их не видела. Меня также удивило, что эти двое направляются прочь из города, так и не продав свой хворост.

Улица, на которой неутомимый Аристодем занимался своими расспросами, оканчивалась возле болотистой низины, примыкавшей к Спарте с северо-востока. Недаром этот квартал Лакедемона назывался Лимны, то есть «Болотный».

На выезде из города в ясеневой роще Аристодем обнаружил след от тележных колес и отпечатки ног двух человек. След уходил в глубь леса, петляя среди деревьев. Как собака-ищейка, Аристодем шел по этим следам, пока не очутился на берегу Эврота. Здесь след обрывался.

Почти у самой воды на пригорке виднелось черное пепелище от большого костра. Разрыв палкой золу и уголья, Аристодем обнаружил обгорелые спицы тележных колес и две железные чеки, с помощью которых колеса крепятся к тележной оси. Ему стало ясно, что здесь злодеи спалили хворост и телегу, заметая следы. Дальнейший их путь пролегал по реке: на песчаном берегу явственно отпечаталась борозда от днища лодки, которую столкнули на воду.

С результатами своих поисков Аристодем пришел к Горго.

– Ты полагаешь, что Дафну похитили? – Царица смотрела на Аристодема остановившимися глазами, одолеваемая недобрыми предчувствиями. – Ты так думаешь?…

– Я почти уверен в этом, – хмуро ответил Аристодем.

– Что ты намерен делать? – спросила Горго.

– Продолжу поиски, – промолвил Аристодем, не глядя на Горго. – Я должен разыскать Дафну, живую или мертвую.

Когда Аристодем ушел, Горго долго сидела на стуле с поникшими плечами, глядя глазами, полными слез, на серебряную заколку в виде аканфа на своей ладони.

* * *

Леотихид пребывал в сильной растерянности, когда ему сообщили, что на обратном пути из Элиды Клеомброт внезапно разболелся и умер. Это известие принес в дом Леотихида его тесть Амомфарет. Леотихид стоял как вкопанный, и глядел на Амомфарета в каком-то оцепенении. Горестные восклицания жены и печальные сетования тестя с трудом доходили до сознания Леотихида, который оказался совершенно не готов к такому повороту событий.

Оцепенение Леотихида вскоре сменилось приступом острой ярости. Он накричал на жену и тестя, заявляя, что те рано хоронят Клеомброта. Мол, кто-то распускает дрянные слухи, а они и рады поверить этому! Леотихид отправился к дому Клеомброта, не желая верить в худшее.

Однако прохожие на улицах тут и там судачили о смерти Клеомброта, собираясь кучками. И когда взору Леотихида предстала толпа народа в траурных одеждах возле ворот Клеомбротова дома, то душа его задрожала от неизбывной тоски и отчаяния.

Леотихиду хотелось плакать, но он держался изо всех сил, видя, что Алкафоя, вдова Клеомброта, и оба его сына держатся с завидным спокойствием.

Эфоры, все пятеро, взглянув на безжизненное тело Клеомброта, заторопились обратно в эфорейон, ссылаясь на множество забот.

– Полагаю, уважаемые, со смертью Клеомброта у вас одной заботой стало меньше, – промолвила Горго, неожиданно возникнув перед эфорами. Затем, повернувшись к Леотихиду, царица громко добавила: – Гляди, эфоры и до тебя доберутся!

Леотихид побледнел под прямым взглядом Горго.

Эфоры принялись возмущаться, обвиняя Горго в злостных намеках и наговорах. Мол, не пристало царице Спарты вести себя подобным образом!

– Мы скорбим по Клеомброту вместе со всеми гражданами Лакедемона, – сказал Эфхенор. – Нами принято постановление об установке на площади мраморных статуй Леонида и Клеомброта.

Эфоры и впрямь привели с собой двух немолодых зодчих, которые разогревали воск над очагом, собираясь сделать посмертную маску с лица Клеомброта, дабы потом с нее воссоздать в камне черты безвременно усопшего брата царя Леонида.

– А статую Еврибиада вы тоже установите на площади? – с дерзкой усмешкой обратилась к эфорам Горго. – Ведь его дни тоже сочтены. Вот только кто станет снимать с мертвого Еврибиада посмертную маску. Может, Динон?

Произнося последние слова, Горго с холодной ненавистью посмотрела в глаза Эфхенору. Тот смутился так, что по его лицу пошли красные пятна. Пробормотав что-то себе под нос, Эфхенор стал проталкиваться к выходу, действуя локтями. Его коллеги-эфоры последовали за ним.

Смущение Эфхенора заметили многие из знатных лакедемонян, пришедших поддержать Алкафою и ее сыновей в их горе. Обратил на это внимание и Леотихид, который мигом сообразил, что сказанное Горго неспроста так сильно задело за живое эфора-эпонима.

Огромный погребальный костер был сложен на берегу реки Тиасы в квартале Феомелида. В этом месте находились гробницы царей из рода Агиадов, представлявшие собой каменные склепы с насыпанными над ними высокими земляными курганами. Каменщики и землекопы спешно соорудили погребальную камеру в склоне большого рукотворного холма, где уже покоился прах отца и деда Клеомброта.

Траурная процессия двигалась по городу под тоскливый напев флейт, задерживаясь на краткое время близ главных святилищ Лакедемона. Жрецы произносили заклинания, приближаясь к телу Клеомброта, укрытому красным военным плащом. Таким образом жрецы прощались с усопшим от лица богов, покровителей Спарты.

Плакальщицы громко стенали, двигаясь перед колесницей, на которой везли гроб с телом умершего. Все плакальщицы были молоды, их распущенные по плечам волосы трепал ветер. Глаза девушек были обведены черной краской, поэтому слезы оставляли грязные дорожки у них на щеках.

Толпы горожан теснились на улицах и площадях; в город пришло много периэков и илотов, чтобы проститься с Клеомбротом. Во всех домах были погашены очаги в знак траура. Торговля на рынке была запрещена. В этот день никому не позволялось надевать золотые украшения и богатые одежды.

Процессия приблизилась к погребальному костру. Четверо воинов в панцирях и шлемах сняли гроб с телом Клеомброта с колесницы, водрузив его на самый верх пирамиды, сложенной из смолистых сосновых бревен. Монотонно прозвучали ритуальные слова главного жреца из святилища Аполлона Карнейского посреди оглушающей тишины. Затем четыре гоплита в красных плащах и блестящих бронзовых поножах одновременно с четырех сторон подожгли факелами кучи деревянных стружек, вороха соломы и бочки со смолой, сваленные к подножию траурной пирамиды. Рыжие языки пламени с треском охватили деревянное возвышение, заклубившийся белый дым длинным шлейфом протянулся над деревьями и черепичными крышами домов.

Тысячи людей ринулись к огромному костру, швыряя в это пышущее нестерпимым жаром пекло кто полено, кто скамейку, кто стул, кто корзину… Из уважения к умершему полагалось бросить в погребальное пламя хоть что-нибудь, пусть даже это будет старый плащ или сосновая шишка.

* * *

Горго пришла с похорон Клеомброта усталая и опустошенная. Едва переступив порог своего дома, Горго узнала от рабынь, что ее дожидается Аристодем. Имея на себе клеймо «задрожавшего», Аристодем не имел права проводить Клеомброта в последний путь. В прошлом Аристодем не единожды ходил в походы под началом Клеомброта, поэтому он тяжело переживал эту утрату, которая чувствовалась тем острее, ибо угроза персидского завоевания по-прежнему висела над Элладой.

– Не могу выразить словами раздирающую душевную боль, которую я испытываю, – промолвил Аристодем после обмена приветствиями с царицей. – Для меня это истинная мука, Горго, прийти к тебе со столь ужасным известием…

Горго, поднявшая руки, чтобы снять с головы темное покрывало, вздрогнула и резко повернулась к Аристодему. Замерев на мгновение с поднятыми руками, Горго побледнела, поскольку прочитала во взгляде Аристодема то, чему так сильно не хотела верить.

– Дафна мертва, – опустив голову, с усилием произнес Аристодем. – Я нашел ее тело.

Горго пошатнулась и бессильно опустилась на стул, уронив руки себе на колени. Неудержимые слезы заструились у нее из глаз. Горго плотно смежила веки, но соленая горячая влага крупными градинами катилась по ее щекам, просачиваясь сквозь сомкнутые ресницы.

Аристодем подошел к пылающему очагу и стал смотреть на огонь.

– Где… ты нашел ее? – сдавленным голосом спросила Горго после очень долгой паузы.

– Близ селения Бельбина, что за рекой Эврот, – ответил Аристодем, не спуская глаз с раскаленных углей, стреляющих огненными искрами. – Злодеи спрятали тело Дафны в пустой могиле. По случайности в этом же кенотафе какие-то воры надумали спрятать украденное добро. Обнаружив в подземном склепе труп молодой женщины, грабители перепугались и убежали, оставив кенотаф открытым. Какой-то бельбинский пастух пас коз возле древних захоронений, он незаметно подглядел за грабителями и рассказал о них в своей деревне. Я как раз был в тех местах, обходя селения и овраги на левобережье Эврота… – Аристодем тяжело вздохнул. – Бельбинские илоты помогли мне извлечь тело Дафны из кенотафа. Я спрятал тело в лесу, приказав илотам помалкивать об этом. Я пришел к тебе, царица, чтобы спросить, как поступить с телом Дафны: отдать его родственникам или тайно захоронить где-нибудь.

– Тело Дафны нужно похоронить как полагается, – твердо проговорила Горго. – Пусть все узнают, что она была злодейски убита. Я уверена, что это дело рук эфоров.

– Твои предположения совершенно верны, царица, – сказал Аристодем, приблизившись к Горго. – Дафну убили эфоры. У меня есть доказательства этого.

– Какие доказательства? – Горго требовательно взглянула на Аристодема. – Ну же, говори!

Понизив голос, Аристодем поведал Горго о том, что на стене подземного склепа рядом с трупом Дафны он обнаружил надпись, сделанную кровью.

– Злодеи нанесли Дафне две смертельные раны кинжалом, – молвил Аристодем, – но она была еще жива, когда ее сбросили в пустую могилу. Из последних сил Дафна своей кровью написала на каменной стене кенотафа имена своих убийц, которых она видела в лицо.

– Кто они? – Горго порывисто схватила Аристодема за руку.

– Это Пиларг, слуга Эфхенора, – ответил Аристодем, – и Лаогон, раб Гипероха.

– Подлые ублюдки! – процедила сквозь зубы Горго. – Я отомщу им!

– Но тем самым, царица, ты подставишь под удар себя и своего сына, – промолвил Аристодем. – Нельзя открыто мстить убийцам Дафны. Их нужно убирать по одному и без шума. При этом ты должна быть вне подозрений. Но в таком случае… – Аристодем невольно запнулся, – нам следует держать в тайне то, что мы нашли труп Дафны. Это усыпит бдительность негодяев, которые заслуживают смерти. Дафну нужно похоронить скрытно от всех.

Горго принялась ходить из угла в угол, нервно сцепив пальцы рук и что-то обдумывая. На ее бледном лице отражалась внутренняя борьба. Царица то прикусывала зубами нижнюю губу, то смахивала слезы с глаз, запрокидывая голову кверху.

– Да, ты прав, пожалуй, – наконец промолвила Горго, опустившись на скамью рядом с Аристодемом. – Ради торжества мести мы захороним прах Дафны без огласки. Нужно найти укромное место недалеко от Спарты.

– Я уже подыскал такое место, там тихо и безлюдно, – сказал Аристодем, обняв Горго за плечи.

Горго убедила Аристодема в том, что им необходимо взять в союзницы Астидамию, мать Дафны. Горго рассудила так: если у них с Аристодемом не получится довести до конца свою месть, ведь это дело опасное и непредсказуемое, значит, в роли мстительницы выступит Астидамия.

Следуя совету Аристодема, Горго отправилась домой к Астидамии, чтобы в беседе с ней выяснить, согласится ли та пролить кровь убийц своей дочери. Астидамия повела себя так, как и предполагала Горго. Она в присутствии царицы поклялась жестоко отомстить злодеям, убившим Дафну, и тем знатным негодяям, что стоят у них за спиной.

В вечерних сумерках Аристодем вывел за город Горго и Астидамию. Втроем они переправились через Эврот в рыбачьей лодке. В селение Бельбину Аристодем привел своих спутниц окольной неприметной тропой. В Бельбине Аристодема уже дожидались нанятые им илоты с повозкой, нагруженной всем необходимым для сооружения погребального костра.

Глава восьмая. Месть Астидамии

На третий день после похорон Клеомброта в Спарте объявился Динон и прочие люди из свиты Еврибиада. Самого Еврибиада с ними не было. Отчитываясь перед эфорами, Динон сообщил, что в Фермопильском проходе стоит большой отряд персов, поэтому пробраться туда почти невозможно. Персы пропускают через Фермопилы только торговые караваны, идущие из Фессалии в Беотию. Всех путников, направляющихся этим путем из Срединной Греции на север, персы заворачивают обратно.

По словам Динона, Еврибиад сел в Опунте на торговое судно и через Эвбейский пролив отправился к берегам Фессалии.

– Еврибиад вознамерился своими глазами увидеть стан персов, дабы определить, велико ли войско у Мардония, – промолвил Динон.

Услышав такое, Эфхенор невольно воскликнул:

– Еврибиад просто сумасшедший! Он же не знает ни слова по-персидски. Варвары поймают его и убьют!

– Я сказал то же самое Еврибиаду, – пожал плечами Динон, – но это его не остановило.

«Что ж, так даже лучше, пусть Еврибиада убьют персы! – возрадовался в душе Эфхенор. – Если бы Динон отравил Еврибиада на обратном пути в Лакедемон, то это неизбежно вызвало бы кривотолки. Ведь точно так же скончался Клеомброт, ездивший в Элиду. Кое-кому это уже внушило недобрые подозрения!»

Эфхенор подумал о Горго, о том, как она себя вела на похоронах Клеомброта, какие обвинения и намеки бросала эфорам в присутствии Леотихида и прочих знатных лакедемонян. Эфхенор никак не мог избавиться от мысли, что Горго явно известно нечто такое, о чем ведомо лишь ему и кучке его единомышленников. Неужели среди сторонников Эфхенора кто-то некстати проболтался?

С этими своими тревогами Эфхенор пришел к Гипероху.

– На чем основаны твои опасения, друг мой? – молвил Гиперох, угощая Эфхенора самосским вином. – Почему тебя пугают упреки и обвинения Горго? С такими же упреками Горго приходила и ко мне, когда я был эфором.

– Не знаю, как это объяснить, но я чувствую, что Горго либо читает мои мысли, либо что-то прознала из наших тайных замыслов, – хмуро проговорил Эфхенор, даже не притрагиваясь к чаше с вином, стоящей перед ним на низком столе. – Вот, к примеру, сегодня Горго и Астидамия приходили в эфорейон, желая узнать, какие меры приняты властями для поисков Дафны. Я предложил Горго и Астидамии выпить воды с медом, покуда секретарь ходит за эпистатом Мнесиклом, коему поручено это дело. Астидамия отказалась от воды, а Горго, взяв кубок из моих рук, с коварной усмешкой бросила, мол, известно ли мне, что мед ослабляет силу яда.

– Ну и что с того? – небрежно усмехнулся Гиперох, держа в руке чашу с янтарным напитком Диониса. – Или ты не знаешь истеричную и подозрительную натуру Горго? Ей ведомо, что ты был в числе заговорщиков, убивших ее отца. Вот она и злобствует, когда видит тебя.

– Нет, Горго неспроста отпускает свои намеки, – хмурил брови Эфхенор. – Она что-то раскопала, это заметно по ее глазам. Не зря Горго с такой неприязнью отзывается о Диноне и Филохаре, не зря то и дело упоминает про яд.

– Я предупреждал тебя, что внезапная смерть Клеомброта вызовет в Спарте толки и пересуды, – понизил голос Гиперох, опасливо оглянувшись на дверную занавесь, за которой прозвучали голоса рабынь, идущих из поварни в ткацкую мастерскую. – Теперь, когда дело сделано, не время для страхов и переживаний, друг мой. Клеомброт умер, а значит, и Леотихид нам теперь не опасен. Кстати, кого старейшины прочат в опекуны сыну Горго?

– Павсания, старшего сына Клеомброта, кого же еще, – ответил Эфхенор.

– Чем тревожиться по поводу реплик и намеков Горго, лучше приглядывай за Павсанием, приятель. – Гиперох многозначительно повел бровью, глядя на Эфхенора. – Этот молодец не так прост, как кажется. За его внешней почтительностью скрывается огромное честолюбие.

– А у кого из Агиадов его нет, этого честолюбия? – проворчал Эфхенор и залпом осушил свою чашу. Ему тут же пришли на ум стихи из «Илиады», которые он процитировал:

В битву вели их Арей и державная рядом Энио.

За руку эта богиня держала Смятение злое…

– Вот именно, дружище, – обронил Гиперох, поднося чашу к губам. – Этого злого Смятения с избытком хлебнула спартанская знать в царствование Клеомена, брата Клеомброта. Поэтому нельзя допустить, чтобы Павсаний или сын Леонида, возмужав, ступили на путь Клеомена.

Затем, вновь заговорив о Дафне, Гиперох посоветовал Эфхенору подвести расследование об ее исчезновении к тому, будто дочь Астидамии угодила в руки беглых илотов, которые зарезали ее.

– Пусть твои слуги устроят так, чтобы эпистат Мнесикл наткнулся где-нибудь в лесу или у реки на окровавленную одежду Дафны, – сказал Гиперох. – Но труп Дафны Мнесикл обнаружить не должен. Пусть благородная Астидамия соорудит кенотаф в память о своей красивой дочери.

Кенотафом древние греки называли пустую могилу, возводимую в том случае, если кто-то из родственников пропадал бесследно. Кенотаф представлял собой продолговатый каменный склеп, вкопанный в землю и сверху накрытый каменной плитой.

Придя домой, Эфхенор вызвал своего слугу Пиларга и спросил у него, куда он спрятал одежду Дафны. Отправляя Пиларга на это злодеяние, Эфхенор загодя повелел ему снять с мертвой Дафны все одежды и обувь.

– Эти тряпки я закопал на берегу Эврота, господин, – сказал Пиларг. – Место я запомнил.

– Надеюсь, тело Дафны ты спрятал так, что его не найдут. – Эфхенор пристально взглянул на слугу, который уже не раз исполнял его поручения подобного рода. – Надеюсь, ты не утопил труп, но закопал в землю, как я велел.

– Клянусь Аидом, господин, – с раболепным поклоном проговорил Пиларг, – мы с Лаогоном вырыли Дафне глубокую могилу вдали от селений.

Пиларг, как всегда, лгал Эфхенору. Ему и Лаогону было лень работать заступами, поэтому они отыскали пустую могилу близ Бельбины и сбросили туда нагое тело Дафны, истыканное кинжалами.

Эфхенор приказал Пиларгу завтра поутру откопать одежду Дафны и спрятать ее в небольшой куче из опавших листьев в лесу за рекой Тиасой.

– Ты знаешь храм Диоскуров на берегу Тиасы? – спросил Эфхенор.

Пиларг молча кивнул.

– Там еще пролегает дорога на Амиклы. – Пиларг снова сделал кивок. – Так вот, недалеко от этой дороги в чаще леса ты и спрячешь одежду Дафны, – продолжил Эфхенор. – Потом пойдешь туда вместе с Мнесиклом и его людьми. Ну, и как бы случайно наткнешься на… эти тряпки под сухой листвой. Уразумел?

Пиларг вновь безмолвно покивал головой.

* * *

Навестив свою старшую дочь, у которой в этот день было маленькое торжество (у ее младшего сына наконец-то прорезался первый зуб) Гиперох по пути домой заглянул на агору, желая узнать последние новости. Торжище в любом греческом городе было средоточием слухов и сплетен; здесь торговцы и ростовщики заключали сделки, сюда спешили граждане для дружеских и деловых встреч, тут с раннего утра толкались покупатели и праздные зеваки со всех кварталов Спарты.

Гиперох шествовал по рынку с важным видом в своем фиолетовом гиматии, расшитом золотыми листьями, на ногах у него были короткие полусапожки, сплетенные из множества ремешков. Окладистая борода Гипероха была тщательно расчесана, как и его длинные пепельно-русые волосы. Люди узнавали Гипероха и почтительно уступали ему дорогу. Граждане Лакедемона и периэки не забыли, что в прошлом году Гиперох был эфором-эпонимом, всем вокруг было понятно, что он запросто может вновь пройти в эфоры в будущем. Ведь Гиперох принадлежит к знатному роду Пелопидов, которые наряду с Эгидами и Тиндаридами испокон веку владычествуют в Спарте.

Неожиданно на пути у Гипероха возникла красавица Астидамия, сопровождаемая двумя рабынями. Астидамия намеренно задела Гипероха плечом и тут же рассыпалась в извинениях, склонив голову, укрытую белым тонким покрывалом.

Гипероху всегда нравилось общаться с Астидамией, внешняя прелесть которой магнетически действовала на мужчин. В свои сорок с небольшим Астидамия не страдала излишней полнотой, все линии ее статной фигуры были женственны и красивы. Это подчеркивалось складками длинного пеплоса, как бы струящегося по телу Астидамии. День выдался теплый и безветренный, поэтому Астидамия вышла из дому без плаща. Одежда на Астидамии была опоясана под грудью и в талии, что тоже подчеркивало ее прекрасные формы.

Гиперох остановился и заговорил с Астидамией, сделав комплимент ее прическе и платью. У Гипероха было отличное настроение, поэтому он буквально излучал благодушие. Обычно всегда такая надменная и неприступная, Астидамия на этот раз удивила Гипероха своей улыбчивостью и учтивостью. Как бы между прочим Астидамия обмолвилась о том, что сегодня у нее в доме намечается пирушка, куда приглашены ее подруги и родственники.

– Я буду очень рада, Гиперох, если и ты почтишь это застолье своим присутствием, – молвила Астидамия. – Кстати, придет и Алкибия, дабы поведать нам о своем муже, который прислал ей весточку из Фессалии.

– Стало быть, Еврибиад жив? – Гиперох удивленно приподнял брови.

– Жив и здравствует! – улыбнулась Астидамия. – Мне самой не терпится узнать, какие у Еврибиада дела в Фессалии, занятой персами.

– Конечно, я приду на твое застолье, Астидамия, – промолвил Гиперох, заинтригованный услышанным. «По словам Динона, Еврибиад вознамерился пробраться к зимнему лагерю Мардония, – промелькнуло в голове у Гипероха. – Неужели этот безумец сумел осуществить свою затею?»

В назначенный час Гиперох пришел в гости к Астидамии, сменив свой фиолетовый гиматий на более скромное белое одеяние. Сопровождавшего его раба Гиперох отправил обратно домой, велев ему прийти за ним, когда стемнеет. Гиперох был уверен, что застолье у Астидамии затянется допоздна.

Астидамия сама встретила Гипероха в просторной прихожей, где было довольно сумрачно, поскольку окон здесь не было, а единственный светильник, подвешенный к потолку, с трудом рассеивал густой мрак.

Гиперох сбросил с себя плащ прямо на услужливо протянутые руки Астидамии. Ее угодливость приятно польстила Гипероху. «Красавица забыла свою гордость и желает мне понравиться! – усмехнулся про себя Гиперох. – Похоже, Астидамия сильно нуждается в моих услугах, коль она так лебезит передо мной! Что ж, надо пользоваться случаем и попытаться склонить эту гордячку к постельным утехам».

Гипероху было известно расположение комнат в доме Астидамии, поскольку ему уже доводилось здесь бывать. Он уверенно направился в мужской мегарон, однако Астидамия мягко удержала его, потянув за собой на женскую половину дома.

– Гости еще не собрались, – с лукавой миной на лице обронила Астидамия, – поэтому мы можем посекретничать с тобой наедине, Гиперох. Мне нужно сказать тебе нечто важное. Только тебе одному!

Завораживающий голос Астидамии и блеск ее прекрасных глаз совершенно очаровали Гипероха. Он последовал за Астидамией через квадратный внутренний двор в дальние покои, пронизанные ароматом благовоний и запахом засушенных цветов. Гиперох торжествовал в душе: Астидамия сама идет в его объятия! В свои неполные шестьдесят лет Гиперох был еще полон мужских сил. Он давно тяготился своей рано увядшей супругой, позволяя себе любовные интрижки на стороне.

Входя в опочивальню рука об руку с Астидамией, Гиперох вдруг почувствовал, как пара сильных мужских рук схватила его сзади и повалила на пол. Тут же раздался резкий звук захлопнутой двери.

Затем прозвучал властный голос Астидамии:

– Вяжите ему руки веревкой. И будьте осторожны, не порвите на нем гиматий.

Гиперох попытался встать, но уже три пары рук вцепились в него, словно клещи, опутывая веревками. Гиперох хрипел, напрягая все свои силы, он чувствовал себя зверем, угодившим в западню. Рабы Астидамии – а это они внезапно набросились на Гипероха, – тяжело дыша, подхватили связанного пленника и внесли в какое-то помещение, озаренное ярким пламенем масляных ламп. В комнате не было никакой мебели, кроме стула и стола. Горящие светильники стояли в стенных нишах. Единственное окно было закрыто снаружи деревянными ставнями.

Рабы усадили Гипероха на стул. Двое из них встали у него за спиной, а третий, широкоплечий, коротко остриженный, с квадратной нижней челюстью, куда-то вышел. Раб-верзила вскоре вернулся с глиняным горшком в руках. Вместе с ним в комнату вступила Астидамия.

Остановившись в трех шагах от сидящего на стуле Гипероха, опутанного веревками, Астидамия какое-то время молча разглядывала его. Теперь в ее больших глазах полыхала нескрываемая ненависть.

– Зачем ты обрек мою дочь на смерть? – обратилась к пленнику Астидамия после долгой гнетущей паузы. – Сначала ты довел до самоубийства моего сына, затем лишил меня любимой дочери… Какой же ты заслуживаешь казни, негодяй с каменным сердцем?

Глаза Гипероха беспокойно забегали, на его лице проступила бледность.

– Астидамия, послушай, я не желал зла твоей дочери, – торопливо заговорил он. – С чего ты взяла, что Дафна мертва?

– Я сама видела ее мертвое тело, – ледяным голосом проговорила Астидамия. – К тому же убийцы Дафны во всем сознались.

По знаку Астидамии плечистый раб в коротком хитоне достал из глиняного сосуда отрубленную мужскую голову и показал Гипероху.

– Узнаешь, почтенный? – сказала Астидамия. – Это Лаогон, твой невольник. Позавчера ты отправил Лаогона на свою загородную виллу, но он так и не добрался туда. Перед смертью Лаогон поведал мне много интересного. За свое злодеяние Лаогон получил сполна, теперь пришел твой черед, Гиперох.

Повинуясь жесту своей госпожи, рабы схватили трясущегося Гипероха и уложили его на стол лицом кверху. При этом они подвернули на нем гиматий, обнажив нижнюю часть его белого мясистого тела.

Решив, что его собираются оскопить, Гиперох взвыл от бессилия и отчаяния. Он умолял Астидамию пощадить его, обвиняя в смерти Дафны Эфхенора. Видя, что это не действует на Астидамию, Гиперох стал предлагать ей золото и стада скота.

– Разве твое золото может воскресить Дафну? – с горечью произнесла Астидамия, наклонившись к самому лицу Гипероха. – Перестань талдычить о своих богатствах, негодяй. Тем более что скоро тебе понадобится всего лишь мелкая монетка для перевозчика Харона в царстве мертвых.

Ощутив в своем заднем проходе тонкий металлический стержень, который, пронзив своим острием его кишки, вонзился в желудок, Гиперох, как безумный, стал вырываться из державших его рук. Он хотел закричать, но Астидамия заткнула ему рот своим шарфом. Вращая бешено вытаращенными глазами, Гиперох покраснел от натуги, силясь разорвать веревки на своих руках. Он мычал и мотал головой, чувствуя острую боль у себя внутри: это длинная стальная спица, пройдя насквозь через его кишечник и желудок, пронзила ему легкое. Подавившись собственной слюной, Гиперох закашлялся, и в следующий миг стальное жало, двигаемое сильной рукой раба, воткнулось ему в сердце. По телу Гипероха пробежала предсмертная конвульсия. Он дернулся и затих с широко разинутым ртом и с ужасом, застывшим в глазах.

«Какая недостойная смерть для столь почтенного спартанского гражданина! – со злорадной мстительностью подумала Астидамия, глядя на то, как невольник осторожно извлекает из заднего прохода мертвеца длинный стальной стержень, вымазанный в крови и нечистотах. – Ты заслужил столь жалкую кончину, Гиперох-мерзавец!»

Весть о внезапной смерти Гипероха быстро облетела Спарту.

Об этом судачили на агоре и в герусии. Родственники, забравшие тело Гипероха из дома Астидамии, не могли понять причину смерти. Гиперох никогда не жаловался на свое самочувствие. Лекари, осматривавшие труп Гипероха перед сожжением на погребальном костре, не обнаружили ни ссадин, ни порезов, ни ушибов. Не было на трупе и признаков удушья, и симптомов отравления. Складывалось впечатление, что у Гипероха случилась неожиданная остановка сердца.

Это же вытекало из слов Астидамии и ее слуг, которые находились рядом с Гиперохом в последние минуты его жизни. После вердикта врачей ни у кого не осталось подозрений в том, что Астидамия каким-то образом виновна в смерти Гипероха. Ведь Гиперох даже не успел сесть за стол, не успел сделать ни глотка, когда жестокий рок сразил его!

И только Эфхенор не поверил ни единому слову Астидамии, подозревая ее в умерщвлении Гипероха. Даже при полном отсутствии доказательств Эфхенор упрямо валил всю вину на Астидамию при встречах с Эпигеем и его племянником Фанодемом, которые тоже были замешаны в убийстве Дафны. Эти двое наняли двух злодеев, которые выследили Дафну и похитили ее среди бела дня, вывезя в телеге с хворостом за город.

Эфхенор порой ловил на себе взгляды Астидамии, случайно встречаясь с нею на городских улицах или в храмах. От этих взглядов у Эфхенора холодок пробегал по спине. Он чувствовал, что Астидамия, как и Горго, желает ему смерти. Смерть Гипероха в доме Астидамии потрясла Эфхенора, который решил, что эта властная женщина обладает колдовскими чарами, способными убить человека.

Страх Эфхенора усиливался еще и от того, что его преданный слуга Пиларг куда-то бесследно исчез. Отправившись за город, чтобы перепрятать вещи убитой Дафны близ амиклейской дороги, Пиларг так и не вернулся обратно.

Глава девятая. Диномаха

Услышав приветствие у себя за спиной, Аристодем обернулся и увидел Диномаху. Она стояла под сенью высокого кипариса, поэтому он не заметил ее, шагая по узкому грязному переулку, глядя себе под ноги. К тому же Диномаха была одета в неброский пеплос из неотбеленного льна, а ее плечи были укрыты плащом коричневого цвета. Укрытая тенью от дерева, фигура Диномахи почти сливалась с глухой стеной дома.

Аристодем приблизился к Диномахе, ответив на ее приветствие. Он довольно часто ходил по этому переулку, поскольку здесь всегда было очень мало прохожих. Переулок назывался Змеиным, так как он был длинным и извилистым. Дабы не попадаться на глаза эфорам и геронтам, а также их слугам, Аристодем обходил стороной широкие и многолюдные улицы Спарты. Аристодем не желал, чтобы кто-нибудь из его знакомых пострадал из-за него, ведь всякому заговорившему с ним на улице грозил штраф.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Аристодем, встретившись взглядом с зеленовато-голубыми глазами Диномахи.

– Поджидаю тебя, – ответила девушка. – Ты не рад меня видеть?

– Ну, что ты! Конечно, рад! – воскликнул Аристодем, а его сумрачное лицо потеплело и озарилось улыбкой. – Просто я не ожидал встретить тебя в таком месте.

– Ты же в последнее время не ходишь по чистым улицам, предпочитая грязные закоулки, вот я и наведалась сюда ради встречи с тобой, – с оттенком легкой язвительности проговорила Диномаха, скинув с головы край плаща. От ее золотистых волос, завитых и уложенных в высокую прическу, веяло еле уловимым ароматом благовоний. – Как мне сказали, ты теперь ночуешь и столуешься в доме Астидамии.

– От кого ты узнала об этом? – насторожился Аристодем.

– От Эллы, дочери Пантея, – сказала Диномаха. – Мы же подруги с ней.

Аристодем понимающе покивал головой. Элла доводилась снохой Астидамии, поэтому она часто бывала в ее доме, невольно встречаясь там с Аристодемом. Элла недавно родила сына, назвав его Пантеем в честь своего отца, погибшего при Фермопилах вместе с царем Леонидом. Элла сильно любила Леарха, сына Астидамии, тяжело переживая его безвременную смерть и виня в этом эфоров.

– Я ночую не только в доме Астидамии, но и в других местах. – Аристодем печально вздохнул. – У Астидамии могут быть неприятности, если эфоры прознают, что я безвылазно пребываю под крышей ее дома.

– Да, мне известно, что царица Горго тоже охотно предоставляет тебе кров, – с нескрываемой ревностью проронила Диномаха, резким движением обломив ветку кипариса, нависавшую у нее над плечом. – Неудивительно, что ты забыл меня. Ведь гостеприимство Горго наверняка льстит твоему самолюбию. Может, тебе открыт доступ даже в спальню Горго. Признайся!..

– Ты мелешь чушь! – рассердился Аристодем. В следующий миг он досадливо махнул рукой. – А впрочем, чего еще от тебя ожидать! Ты же еще глупая девчонка. Где тебе понять истинную суть вещей…

– Я не глупая! – обиделась Диномаха. – Мне уже семнадцать лет. Это ты – глупец. Не понимаешь, что я люблю тебя!

– Ты тоже мне далеко не безразлична! – волнуясь, промолвил Аристодем, мягко взяв Диномаху за руки. – Но ты же видишь, в каком я положении… У меня нет гражданских прав, поэтому я не могу создать семью. Я отвергнут Государством! И твои родители правильно сделали, расторгнув нашу помолвку.

– В Элладе есть другие города, – с жаром заговорила Диномаха, глядя в глаза Аристодему. – Давай сбежим из Спарты в Аркадию или в Коринф. Мы можем сесть на корабль и отплыть на остров Крит. Вдали от Лакедемона мы станем счастливы, любимый. Суровые законы Спарты не будут довлеть над нами в чужих краях, мы сможем пожениться без помех.

Аристодем нахмурился и опустил голову.

– Я не хочу бежать от позора, свалившегося на меня по милости эфоров. Я смою этот позор кровью и верну себе гражданские права. Персы во главе с Мардонием зимуют в Фессалии. Весной варвары непременно возобновят войну с Афинами и Спартой. Я не могу оставаться в стороне от этой войны. Пойми меня правильно, Диномаха.

Жгучая ревность по-прежнему сидела в Диномахе. Она пристально вглядывалась в лицо Аристодема, стараясь определить, вполне ли он искренен с ней. Не таятся ли в его сердце чувства к другой женщине?

– А может, тебя удерживает в Спарте любовь к Дафне? – после некоторых колебаний вымолвила Диномаха. – Ты же помолвлен с нею. Я знаю, с Дафной случилось несчастье, ее похитили злые люди. Но ведь власти Лакедемона занимаются поисками Дафны, быть может, ее отыщут живой и невредимой…

Диномаха осеклась и замолчала, увидев мрачную тень, промелькнувшую по лицу Аристодема. У Диномахи было такое чувство, что Аристодему мучительно трудно говорить о Дафне именно с ней. «Похоже, у Аристодема с Дафной наметилось что-то серьезное, – обеспокоенно подумала Диномаха. – И это внезапное исчезновение Дафны терзает и мучает Аристодема».

– Прости, Диномаха, – выдавил из себя Аристодем. – Мне нужно идти. У меня дела.

– Давай встретимся в доме у Эллы ближе к вечеру. – Диномаха схватила Аристодема за край шерстяной хламиды, дабы удержать его на месте. – Либо приходи к моему дому, как стемнеет. Я выберусь к тебе через окно. Мы укроемся в нашем саду, как бывало когда-то.

– Нет, я не могу. – Аристодем замотал головой, так что его густые длинные волосы взлохматились, упав ему на лицо. – Между нами все кончено, Диномаха. Наша помолвка расторгнута. Официально я обручен с Дафной.

– Но ведь Дафну могут найти мертвой, – с безжалостными нотками в голосе произнесла Диномаха, продолжая удерживать Аристодема. – И ты будешь свободен от своих обязательств перед ее родственниками.

Аристодем вырвался из рук Диномахи и устремился прочь от нее, с хрустом давя скорлупу миндальных орехов у себя под ногами.

Пройдя несколько шагов, он оглянулся и выкрикнул с яростью:

– Даже боги не освободят меня от обязательства мстить злодеям, погубившим Дафну!

Глядя вслед Аристодему, Диномаха в отчаянии опустила руки. Она так тщательно готовилась к этой встрече и была сильно разочарована таким ее завершением.

Обходя лужи и кучи ослиного помета, Диномаха выбралась из унылой тесноты Змеиного переулка на широкую улицу Афетиаиду, мощенную плоскими камнями.

Диномаха побрела домой с печально опущенными очами. Ни теплые солнечные лучи, ни ослепительная синева небес не радовали ее.

Снующие мимо прохожие раздражали Диномаху. Она старалась ни на кого не смотреть, чтобы не видеть беспечно-равнодушные или улыбающиеся лица мужчин и женщин. Диномаха шла, глядя себе под ноги, глубоко отчужденная от всякой радости. В золотоволосой прелестной головке Диномахи крутились мысли об Аристодеме.

«Дафна околдовала Аристодема своим очарованием, вот почему он охладел ко мне. Еще бы! Дафна ведь божественно прекрасна, живописцы обожают ее как натурщицу. И если у Дафны с Аристодемом дело дошло до постели…»

Внезапно Диномаха столкнулась с каким-то прохожим, который издал недовольный возглас. Подняв голову, Диномаха увидела перед собой седовласого Менара, отца Леотихида, закутанного в синий плащ.

Менар узнал Диномаху и осуждающе бросил ей:

– Некрасиво ты поступаешь, дочь Еврибиада. Нужно уступать дорогу старшим!

Пробормотав слова извинения, Диномаха поспешно свернула в переулок. Ноги сами принесли Диномаху к дому ее подруги Эллы.

По закону, всякий спартанский гражданин при создании семьи получает от государства дом и участок земли с рабами, которые должны эту землю обрабатывать. Для Леарха и Эллы власти Лакедемона выстроили дом на окраине квартала Питана, на склоне холма, с которого открывался живописный вид на спартанский Акрополь с храмом Афины Меднодомной. Дом был небольшой, но уютный. После смерти мужа Элла жила здесь со своим маленьким сыном и двумя служанками.

Диномаха была частой гостьей Эллы, поэтому та нисколько не удивилась ее очередному визиту. Озабоченно-грустное лицо подруги сразу насторожило Эллу, которая только что покормила своего первенца и уложила спать.

– Что случилось? – поинтересовалась Элла у Диномахи. – У тебя какие-то неприятности? Давай выкладывай!

Элла усадила Диномаху на широкую скамью, сама села рядом.

– Сегодня мне наконец-то удалось побеседовать с Аристодемом, – промолвила Диномаха, привалившись спиной к стене. – Я подстерегла его в Змеином переулке. Вроде бы Аристодем был рад встрече со мной, однако прежней нежности я от него не почувствовала. Он даже не попытался поцеловать меня. – Диномаха издала тягостный вздох. – Видимо, Дафна запала в сердце Аристодему. Мне показалось, что это странное исчезновение Дафны сильно терзает его.

Диномаха умолкла. Скрестив руки и опустив голову, она рассматривала пальцы своих ног, слегка шевеля ими. Свои кожаные туфельки Диномаха оставила у входной двери, пройдя босиком в покои своей подруги.

– Милая, мне нужно тебе кое-что сказать, – с какой-то смутной неуверенностью проговорила Элла, взирая на Диномаху с некой таинственностью. – Только ты должна сохранить услышанное от меня в тайне. Обещаешь?

Диномаха удивленно взглянула на Эллу и молча кивнула.

– Вчера я была в гостях у Астидамии и совершенно случайно подслушала разговор двух ее рабынь, – взволнованно заговорила Элла, придвинувшись вплотную к Диномахе и положив свою левую ладонь ей на колено. – Оказывается, Дафны нет в живых, ее мертвое тело было найдено Аристодемом в какой-то заброшенной могиле. Каким-то образом Аристодем узнал имена убийц Дафны и тех, кто их толкнул на это злодеяние. Так вот, в смерти Дафны повинны эфоры. Дафна повела себя слишком дерзко, отвергнув сватовство Фанодема и обручившись с изгоем Аристодемом. За это эфоры убили Дафну.

Волнение Эллы передалось Диномахе. По ее спине прокатился озноб. Теперь ей стало понятно, кому именно собрался мстить Аристодем и чем был вызван всплеск его ярости во время их расставания в Змеином переулке. Диномахой овладел страх за Аристодема. По силам ли ему, изгою, тягаться с эфорами?!

– Астидамия и Аристодем тайно, под покровом ночи, схоронили прах Дафны где-то за рекой Эврот, – продолжила Элла, перейдя на громкий шепот. – Одного из убийц Дафны выследил и зарезал Аристодем. Другого схватили рабы Астидамии и доставили на ее загородную усадьбу. Там этого злодея пытали в присутствии Астидамии, а потом его удавили веревкой. Этот задушенный негодяй оказался рабом Гипероха.

Кинув опасливый взгляд на дверной проем, завешанный пологом из плотной узорчатой ткани, – где-то рядом в коридоре переговаривались служанки, занятые домашними делами, – Элла приникла устами к самому уху Диномахи, прошептав ей о том, что смерть Гипероха тоже стала результатом мести Астидамии. «Непонятно, как Астидамия убила Гипероха, ибо на его теле не было никаких следов насилия, – недоумевала Элла. – Однако Астидамия совсем неспроста заманила Гипероха к себе в дом!»

Диномаха, потрясенная услышанным, пребывала в некотором ошеломлении. Она сознавала, что не может ничем помочь Аристодему, не в силах ничего изменить, что это чудовищное убийство Дафны лишь сильнее запутывает в роковой клубок судьбу того, кто ей бесконечно дорог. Но, зная об этом, Диномаха тем не менее не желала мириться со своей беспомощностью перед лицом столь ужасных обстоятельств. Сильный характер Диномахи подталкивал ее к действию.

Диномаху вдруг посетила мысль, от которой сердце учащенно забилось у нее в груди. Сможет ли она убить кого-нибудь, спасая от гибели Аристодема или защищая собственную жизнь?… Есть ли в ней дерзкая отвага, чтобы назло эфорам отстаивать свою любовь к Аристодему, даже если ей будет грозить смерть за это?

Увлеченная своими мрачными думами, Диномаха не расслышала того, что сказала ей Элла с печальным вздохом. Диномаха переспросила ее, очнувшись от своего отстраненного полузабытья.

– Получается, что Дафну погубила ее любовь к Аристодему, – негромко произнесла Элла. – Почему в этом мире Любовь и Смерть так часто шествуют рядом? Вот и мой Леарх предпочел умереть, лишь бы избавить нашего сына от позорной участи изгоя.

В этот миг в душе Диномахи всколыхнулся яростный протест и искреннее недоумение: зачем было убивать Дафну, разве ее помолвка с Аристодемом грозила бедой Лакедемону? Зачем эфоры подтолкнули Леарха к самоубийству, так ли уж велика была его вина перед государством?

– Говоря о законах Ликурга, эфоры часто сами нарушают их или же пытаются трактовать себе в угоду, – зло проговорила Диномаха. – Астидамия правильно сделала, что убила Гипероха. Одним негодяем стало меньше!

Встретившись взглядом с Эллой, Диномаха увидела в ее глазах зеркальное отражение собственных мыслей, полных негодования действиями тех знатных граждан Спарты, кому народ так часто вверяет бразды правления.

Глава десятая. Слухи о персах

Как только начало пригревать солнце и теплые ветры принесли дыхание весны, на улицах Спарты запахло фиалками. Эти голубовато-фиолетовые неприхотливые цветы густо покрыли склоны Акрополя, луга за рекой Тиасой и низину между Эвротом и горой Торакс.

Спарта жила радостным ожиданием ежегодного праздника молодого вина, справляемого в середине марта. В дни этого веселья всюду откупоривались бочки и сосуды с вином из винограда, собранного минувшей осенью. Покровителем виноградной лозы считался Дионис, сын Зевса. Поэтому это весеннее празднество сопровождалось Дионисийскими мистериями, на которых разыгрывались различные театрализованные сцены из жизни Диониса, происходили шествия мужчин и женщин, наряженных сатирами и менадами, входившими в свиту Диониса. Все это сопровождалось музыкой, пением и танцами.

Появление в Спарте Еврибиада, которого уже никто не чаял увидеть живым, привнесло в праздничное настроение лакедемонян оттенок тревоги. Как выяснилось, Еврибиад своими глазами видел стан персов в Фессалии и даже встречался с самим Мардонием, которому Ксеркс поручил завершить завоевание Греции.

Эфоры пригласили Еврибиада на свое заседание, желая от него услышать устное послание Мардония спартанским властям. Также эфорам хотелось понять, почему персы отпустили Еврибиада живым.

– Я пришел в стан варваров, не таясь, – молвил эфорам Еврибиад. – По пути в Малиду я и мои люди заночевали в беотийском городе Херонея, куда в это же время прибыло священное посольство из Дельф. Граждане Херонеи посылали феоров в Дельфы, дабы вопросить Аполлона о том, как им поступить. Признать власть Ксеркса или вступить в войну с персами на стороне Афин и Спарты. Я сговорился с главой посольства, и тот продал мне священный жезл, полученный им в храме Аполлона Дельфийского. Как известно, посла с жезлом Аполлона в руках нигде нельзя задерживать и тем более причинять ему вред, ибо это чревато гневом богов. Поэтому, когда варвары увидели меня с этим священным жезлом у ворот своего лагеря, они сами указали мне путь к шатру Мардония. Я сказал персидским военачальникам, что выполняю волю Аполлона, прибыв к ним в стан для встречи с Мардонием.

Эфоры, пораженные хитростью Еврибиада, внимали ему в глубоком молчании. Секретари и эпистаты, столпившись в дверях, ведущих из комнаты заседаний в соседнее помещение, тоже слушали Еврибиада с нескрываемым изумлением и любопытством.

Еврибиад восседал на стуле с широкой спинкой. Эфоры сидели напротив него в своих роскошных креслах с подлокотниками из слоновой кости, расположившись в ряд у стены. За спиной у Еврибиада возвышался мраморный бюст Ликурга, установленный на подставке из розового базальта в виде небольшой колонны. В комнате горели три медные лампы, источавшие аромат оливкового масла.

Еврибиад знал, что Ксеркс по-варварски обошелся с телом Леонида, приказав отсечь у трупа голову. Безголовое тело спартанского царя три дня провисело распятым на кресте, установленном возле дороги, по которой двигались отряды персов и подвластных им племен, проходя через Фермопилы в сторону Фокиды. После того как полчища Ксеркса миновали Фермопильский проход, малийцы сняли тело Леонида с креста и захоронили его неподалеку. Голову Леонида сумел сохранить его слуга Тефис, который прятался в лесу на склонах гор. Рискуя жизнью, Тефис ночью выкрал голову своего господина прямо из-под носа персидской стражи. Благодаря Тефису голову Леонида не исклевали хищные птицы и она не досталась диким зверям, но была погребена вместе с телом.

Встретившись с Мардонием, Еврибиад наговорил ему, будто в Лакедемон пришло изречение Дельфийского оракула, гласившее, что спартанцы должны потребовать от Ксеркса возмещение за надругательство над телом Леонида.

– Об этом я и завел речь с Мардонием, когда встретился с ним, – продолжил Еврибиад свой рассказ. – Выслушав меня, Мардоний долго хранил молчание. Затем с уст Мардония слетели такие слова: мол, будущим летом спартанцы получат от персов должное возмещение, ждать осталось недолго. Войну против эллинов, начатую Ксерксом, предстоит завершить ему, Мардонию.

Поскольку солнце перевалило за полдень, Мардоний предложил мне отобедать с ним. Заодно Мардонию хотелось побеседовать со мной о возможности заключения мира между ним и Спартой. Мардоний не скрывал от меня своего восхищения доблестью спартанцев в битве при Фермопилах. Он сказал мне, что если спартанцы согласятся на мирные переговоры с ним и позволят Демарату вновь занять царский трон, то персы не тронут владений Лакедемона. Я заверил Мардония, что передам его слова спартанским эфорам. По окончании трапезы Мардоний повелел своим слугам, чтобы те провели меня по всему персидскому стану, показав мне многочисленность его войска.

Со слов Еврибиада выходило, что под началом у Мардония находится около ста тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы.

– Это без учета македонян и фессалийцев, которые, без сомнения, тоже отправят к Мардонию свои войска, когда солнце станет пригревать по-летнему, – добавил Еврибиад. – Полагаю, что и беотийские города, за исключением Платей и Феспий, также поддержат персов в их войне с Афинами и Спартой.

После сказанного Еврибиадом лица эфоров помрачнели. И только Эфхенор сохранял невозмутимый вид.

– Сколь бы ни было велико войско Мардония, на земли Пелопоннеса варварам не пробиться, – сказал он. – Истмийский перешеек перегорожен прочной каменной стеной, эту преграду персам не преодолеть. Флот Ксеркса ушел к берегам Азии, поэтому подойти к берегам Пелопоннеса на кораблях персы тоже не смогут. Нам незачем вступать с Мардонием в переговоры о мире, а изменнику Демарату нет и не будет места в Спарте.

Еврибиад завел было речь о том, что, укрывшись за истмийской стеной, спартанцы и их союзники оставляют на произвол судьбы афинян и мегарцев, земли которых граничат с Беотией. Такое поведение лакедемонян недопустимо, полагал Еврибиад, ибо это неизбежно внесет раскол в антиперсидский союз эллинских государств. Еврибиад настаивал на том, что спартанскому войску необходимо выступить к Фермопильскому проходу, выбить оттуда персидский отряд и закрыть путь Мардонию в Среднюю Грецию.

– Если Леониду с малыми силами удалось на три дня задержать в Фермопилах огромную армию Ксеркса, то все спартанское войско вкупе с пелопоннесскими союзниками, без сомнения, станет непреодолимой преградой для войска Мардония, – уверенно заявил Еврибиад.

Эфхенор холодно заметил Еврибиаду, мол, совсем не дело, когда военачальник вмешивается в дела политиков. Если уж на то пошло, то предложение Еврибиада следует вынести на обсуждение в Синедрион, ведь надо учитывать мнение всех представителей государств, входящих в Коринфский союз.

– Примерно через месяц в Коринф съедутся все члены Синедриона, дабы обсудить меры для дальнейшей войны с персами, – сказал Эфхенор. – Я могу включить тебя в состав делегации от Лакедемона, Еврибиад. Пока же, друг мой, веселись и пей вино. Завтра в Спарте начинаются торжества в честь Диониса.

Еврибиад покинул здание эфорейона, переполняемый раздражением.

«Все повторяется опять! – сердито думал он. – Как и в прошлом году, эфоры из страха перед Аргосом не хотят отправлять спартанское войско в Фермопилы. Если год назад эфоры уповали на предсказание Дельфийского оракула, отправляя к Фермопилам Леонида с горсткой воинов, то ныне все надежды Эфхенора и его коллег на избавление от персидского нашествия связаны со стеной на Истме!»

После встречи с эфорами Еврибиад отправился к Павсанию, желая поделиться с ним своей скорбью по поводу безвременной смерти его отца. Еврибиаду казалось, что Спарту преследует злой рок. Не успели у лакедемонян высохнуть слезы по царю Леониду, павшему в Фермопилах, как смерть скосила Клеомброта, брата Леонида.

– Не злой рок повинен в смерти моего отца, но козни эфоров, – молвил Павсаний в беседе с Еврибиадом. Павсаний знал, что на Еврибиада можно положиться, поэтому он был с ним откровенен. – У Горго имеются доказательства того, что Эфхенор и его друзья отравили моего отца во время его поездки в Элиду. Медленно действующий яд подсунул моему отцу Филохар, ездивший с ним к элейцам. Кстати, Еврибиад, эфоры и тебя хотели отравить с помощью Динона, который именно с этой целью и отправился вместе с тобой в Малиду. Тебя спасло то, что ты расстался со своей свитой в Опунте, сев на корабль, идущий в Фессалию.

– О Зевс! Это же чудовищное преступление! – вознегодовал Еврибиад. – За убийство гераклида по закону полагается смерть! Надо привлечь Эфхенора и его сообщников к суду. Привлечь немедленно! Почему ты этого не сделал, Павсаний?

– Дело в том, что эта судебная тяжба неизбежно ударила бы и по Горго, ведь это ее рабыня подслушала разговор Эфхенора с одним из его приятелей, в котором шла речь об отравлении моего отца, – ответил Павсаний. – Показания рабыни не являются веским аргументом в суде, по законам Спарты.

Сознавая правоту Павсания, Еврибиад досадливо хлопнул себя кулаком по бедру. Действительно, показаниями невольницы вряд ли удастся припереть к стенке такую важную птицу, как Эфхенор!

Павсаний поднялся со стула и подошел к нише в стене, где стояла небольшая мраморная статуэтка Зевса.

Бросив многозначительный взгляд на Еврибиада, сидящего на скамье, Павсаний протянул руку, коснувшись беломраморной статуэтки царя богов.

– Я и без суда доберусь до убийц моего отца, – негромко и с угрозой в голосе произнес он. – Клянусь Зевсом, эти негодяи не уйдут от моего возмездия!

* * *

Дионисийские празднества после торжественных шествий и театральных представлений, как правило, завершались не совсем пристойными игрищами где-нибудь в лесу или на склонах гор, покрытых густыми зарослями. В этих игрищах разрешалось принимать участие как знатным мужчинам и женщинам, так и простолюдинам. Эти игрища происходили в темное время суток при свете факелов.

Все участники этого разгульного действа непременно изменяли свою внешность, как того требовал обычай. Мужчины цепляли на голову маску с козлиными рогами, закутывались в овчины, изображая из себя сатиров.

Сатирами эллины называли лесных существ, демонов плодородия, составлявших свиту Диониса. Внешне сатиры были похожи на людей, хотя вместо ног у них были козлиные копыта, а на голове имелись маленькие рожки. Сатиры имели также короткий хвост, а нижняя часть тела у них была покрыта густой длинной шерстью, как у козла. Греческие мифы изображают сатиров ленивыми, похотливыми и часто полупьяными.

Женщины, принимавшие участие в Дионисийских игрищах, наряжались менадами, которых еще называют вакханками. Одним из прозвищ Диониса было Вакх. Вакханки также считались спутницами Диониса. Наряд вакханок состоял из козлиных шкур, наброшенных на голое тело, на голове у них были венки из плюща, а в руках тирсы – деревянные палки, увитые виноградными листьями и увенчанные сосновой шишкой.

Наряженные менадами женщины водили хороводы в темном лесу под звуки флейт и свирелей или же почти до изнеможения кружились и подпрыгивали в неистовых вакхических танцах на полянах, озаренных рыжим светом факелов.

Пляски и хороводы женщин-вакханок завершались неизбежным в таких случаях ритуалом. Женщины устремлялись в лесные дебри с шумом и криками, повсюду преследуя мужчин, наряженных сатирами. Вакханки гонялись за сатирами, размахивая тирсами и факелами.

Настигая какого-нибудь мужчину, вакханки безжалостно колотили его тирсами или длинными сосновыми ветками, нанося несчастному ушибы и кровавые ссадины. Впрочем, и сатиры не оставались в долгу. Если какая-нибудь вакханка, отстав от подруг, оказывалась в окружении мужчин, то те срывали с нее козлиные шкуры, венок из плюща, отнимали тирс. Менада, оставшаяся без одежд и без тирса, была обязана совокупиться с кем-то из мужчин, а после этого выйти из игры. Порой женщине-менаде приходилось отдаваться сразу нескольким сатирам по очереди, ибо, по правилам этих игрищ, ей нельзя ответить отказом никому из возжелавших ее мужчин.

На эти бесстыдные игрища зачастую приходили женщины, страдающие бесплодием, в надежде, что оргаистическое священнодействие в темном лесу позволит им наконец забеременеть. Также завсегдатаями этих разнузданных мистерий являлись вдовы и вдовцы, пытавшиеся таким образом присмотреть себе нового мужа или супругу. И все же большинство участников Дионисийских игрищ состояло из мужчин и женщин, часто женатых и замужних, падких на грубое сладострастие и остроту ощущений. Ни замужняя матрона, ни юная девушка, забеременевшие после ритуальных плясок в ночном лесу, не подвергались общественному осуждению. Более того, считалось, что родившиеся у них дети находятся под покровительством бога Диониса.

Фанодем, племянник Эпигея, всегда принимал участие в Дионисийских мистериях. Хотя Фанодему было уже далеко за тридцать, но из-за своего увечья он все никак не мог жениться. Никто из свободнорожденных спартанок не желал выходить замуж за однорукого. По законам Спарты, всякий вдовец или холостяк не имеет права быть избранным на начальствующую должность. Кроме того, на этих людей возлагается постыдная обязанность раз в полгода выходить обнаженными на торговую площадь и, ходя по кругу, исполнять глупую песню. Смысл этой песенки был таков: посмотрите, сограждане, до чего мы докатились, живя в безбрачии и нарушая законы Спарты.

Вот и в эту весну Фанодем, как всегда, нарядился сатиром и в сопровождении двух своих рабов отправился в священную рощу Диониса, раскинувшуюся между рекой Тиасой и горой Торакс. Поскольку Фанодем успел изрядно хлебнуть вина, как и все участники этих ночных игрищ, двум сопровождающим его рабам надлежало приглядывать за ним. Случалось, что кто-то из опьяневших сатиров, убегая от менад, ломал себе руку или ногу во мраке ночного леса.

Всю ночь над Тиасой и по склонам горы Торакс мелькали огни факелов среди деревьев. В ночной тишине далеко разносились по округе звонкие крики вакханок, треск ломаемых кустов, завывания и пьяный хохот мужчин, изображающих сатиров. Иногда этот шум пронизывали протяжные переливы свирелей или оглушительный грохот трещоток, какими пользуются пастухи для отпугивания волков и злых духов.

Дом Эфхенора находился в Питане, от этого квартала было рукой подать до священной рощи. Вопли и смех, долетавшие из леса, не позволили Эфхенору как следует выспаться. По этой причине на следующее утро Эфхенор пребывал в плохом настроении.

Эфхенор еще сидел за завтраком, когда к нему в гости пожаловал Эпигей, облаченный в темный траурный плащ.

– Что случилось, дружище? – спросил Эфхенор, жестом приглашая гостя к столу. – Ты получил недоброе предзнаменование или умер кто-то из твоих близких?

– Фанодему свернули шею нынче ночью, – проворчал Эпигей, усаживаясь на стул. – Рабы-олухи недоглядели за ним, оставили его одного на какое-то время, а сами увлеклись какими-то голозадыми потаскухами. Я устроил суровое дознание двум этим негодяям и выяснил следующее. Оказывается, подле Фанодема весь вечер крутилась Элла, вдова Леарха. Что и говорить, Элла – красотка хоть куда! Она-то и заманила Фанодема в глубь леса. Нашлись свидетели, которые видели, как Элла со смехом убегала через заросли орешника, а Фанодем гнался за нею.

– Кто обнаружил труп Фанодема? – Эфхенор досадливым жестом отодвинул от себя тарелку с мясным супом. – И где был найден труп?

– Рабы Фанодема, утолив свою похоть, спохватились и стали разыскивать своего господина, – ответил Эпигей, наливая вино в чашу. – Лишь на рассвете им удалось отыскать труп Фанодема на склоне Торакса в миртовых зарослях. Судя по всему, Фанодем отчаянно сопротивлялся, но у него же всего одна рука. – Эпигей тяжело вздохнул. – Убийца сломал шею Фанодему, используя борцовский захват. Убила Фанодема явно не Элла, поскольку следы, оставленные рядом с телом, крупные, мужские. Женских следов там нет вообще.

– Как ты думаешь, кому Фанодем перешел дорогу? – Эфхенор взглянул в глаза Эпигею.

Тот отпил вина из чаши и, покосившись на рабыню, убиравшую объедки со стола, негромко промолвил:

– Об этом я и хочу потолковать с тобой, Эфхенор.

– Мы сможем побеседовать по пути в эфорейон, друг мой? – Эфхенор встал из-за стола. – Если ты не против.

Эпигей тоже встал, всем своим видом говоря, что это его вполне устраивает.

Поскольку улицы Спарты в этот утренний час были довольно многолюдны, Эфхенор и Эпигей свернули к храму Геракла, где было пустынно. Прогуливаясь в тени храмового портика вдоль потемневших от времени и дождей мраморных колонн, они завели разговор о том, что не давало им покоя в последнее время. Обоим было совершенно ясно, что кто-то убирает одного за другим всех тех, кто был причастен в той или иной мере к убийству Дафны.

Сначала таинственным образом исчезли Лаогон и Пиларг, на руках которых была кровь Дафны и которым было поручено закопать ее тело. Потом случилась весьма странная кончина Гипероха, слугой которого являлся Лаогон. Ныне смерть настигла Фанодема, который так сильно желал сделать Дафну своей женой, что ее непреклонный отказ пойти с ним под венец довел его до злобного остервенения.

– Твой племянник, будучи во хмелю, слишком часто злорадствовал при посторонних людях, говоря, что пусть Дафна ему не досталась, но она не достанется и никому другому, кроме Аида, – раздраженно выговаривал Эфхенор Эпигею. – Наверняка пьяная болтовня Фанодема дошла и до Астидамии через ее подруг и знакомых. И Астидамия, выждав удобный момент, прикончила Фанодема. Конечно, Астидамия сделала это не своими руками, она наняла убийцу.

– Вот злобная Мегера! – процедил сквозь зубы Эпигей. – Теперь мне все понятно. Астидамия подослала к Фанодему Эллу, которая заманила его подальше в лес. А убийца наверняка уже поджидал беднягу Фанодема где-то в кустах. Кто же он, этот злодей? Он явно ловок и силен!

– Я думаю, это Аристодем, – сказал Эфхенор, – больше некому. Аристодем был обручен с Дафной, и ее смерть, конечно же, ожесточила его.

– Надо убить Аристодема, пока он не добрался до нас, – понизил голос Эпигей, опасливо оглядевшись по сторонам. – Что скажешь, друг мой?

– Займись Аристодемом, а я займусь Астидамией, – промолвил Эфхенор, остановившись возле угловой колонны. – Только постарайся сделать это без лишнего шума. – Эфхенор положил руку Эпигею на плечо. – И спрячь понадежнее труп Аристодема, пусть лакедемоняне полагают, что он сбежал из Спарты, устав от своего изгойства.

От храма Геракла Эфхенор и Эпигей разошлись в разные стороны. Эфхенор поспешил в эфорейон, где его ожидали государственные дела. Эпигей направился в Месою к своему брату, в доме которого шли приготовления к тризне и к погребению Фанодема.

Эпигей стряхнул с себя оцепенение, в которое поверг его разговор с Эфхенором. На улице Скотита, что значит Мрачная, Эпигей невольно замедлил шаг, обратив внимание на юную куртизанку. На этой улице и в прилегающих к ней переулках жили периэки и неодамоды. Неодамодами в Спарте называют вольноотпущенников. Это было единственное место в Спарте, где стояли двухъярусные дома из тесаного камня. Черепичные навесы над торговыми лавками и кровли портиков заслоняли небосвод, не позволяя солнечным лучам проливаться к нижним этажам зданий. Эта улица и получила название Мрачной, поскольку здесь постоянно царила сумрачная тень.

Куртизанки с утра до вечера снуют по этой улице, так как здесь находятся постоялые дворы и две общественные бани. Постояльцы гостиниц часто покупают на ночь блудниц, а в общественных банях имеются небольшие помещения рядом с раздевалками специально для уединений мужчин с проститутками.

Все это было известно Эпигею, поэтому он нисколько не удивился тому, что юная смазливая блудница при виде его бесстыдно приподняла край розового химатиона, полностью обнажив свою белую прекрасную ногу. Эпигей не смог толком разглядеть лицо девицы, поскольку ее голова была укрыта тонким покрывалом. Впрочем, дивные уста куртизанки, на которых трепетала завлекающая улыбка, сразу бросились в глаза Эпигею. Поманив Эпигея за собой, девица повернула за угол, скрывшись в узком переулке.

«Отчего бы мне не развлечься с этой милашкой? – мысленно обратился к самому себе Эпигей. – Дела подождут! И к брату мне идти совсем не хочется. Надо успевать ловить удовольствие, ведь после погребения Фанодема наступит десятидневный траур, в течение которого я не смогу обладать даже собственной женой!»

Поддавшись соблазну, Эпигей нырнул в переулок следом за блудницей. Серые стены двухэтажных домов нависали над его головой, сверху из узких окон доносились чьи-то голоса и смех; где-то гремела посуда; где-то заливался плачем маленький ребенок… Пустынная улочка была укрыта густой тенью от близко стоявших домов. Единственным светлым пятном на фоне этого сумрака была стройная фигурка куртизанки в розовом химатионе. Она шла куда-то в глубь переулка, то и дело оглядываясь на Эпигея, который в спешке спотыкался на ухабах.

Эпигей раза два окликнул идущую впереди блудницу, прося ее остановиться. Он хотел загодя обговорить с ней размер платы за ее интимные услуги. Эпигей был скуповат, поэтому он привык торговаться при любой покупке. Блудница, не реагируя на возгласы Эпигея, продолжала бодро вышагивать впереди, грациозно покачивая бедрами. Всякий раз оборачиваясь назад, она мило улыбалась Эпигею.

В сердце Эпигея вдруг закралось какое-то смутное беспокойство. Он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. В этот же миг замерла на месте и куртизанка. Подняв сзади подол своего химатиона, она явила взору Эпигея свои округлые нежные ягодицы, подвигав ими из стороны в сторону, как бы говоря: «Ну, разве я не соблазнительна? Так возьми же меня!»

Отбросив колебания, Эпигей сорвался с места, увидев, что куртизанка повернулась к нему лицом и стоит, не двигаясь. Он быстро подошел к ней и спросил, как ее зовут. Девица молча взяла Эпигея за руку и потянула за собой в проход между двумя домами. Она направлялась к низкой облезлой двери, над которой имелся навес, крытый черепицей. Оказавшись под навесом, куртизанка выпустила руку Эпигея и нагнулась, поправляя ремни на своих сандалиях.

Эпигей, не удержавшись, обхватил ее сзади обеими руками. Плотское влечение, пробудившееся в нем несколько минут назад, в этот миг вспыхнуло жаром в его груди и чреслах. Вдруг чья-то сильная рука схватила Эпигея за шиворот, отбросив его к стене дома. Еле устояв на ногах, Эпигей грязно выругался, взбешенный такой грубостью.

– Кто ты такой? – рявкнул он, увидев перед собой незнакомца в сером плаще с капюшоном, наброшенным на голову. – Как ты смеешь прикасаться ко мне, знатному спартиату?!

– Смею, ибо я тоже спартанец знатного рода, – прозвучал ответ.

Незнакомец сбросил капюшон с головы, это был Аристодем.

– Ах, это ты, презренный!.. – криво усмехнулся Эпигей. – Так ты теперь пасешь здесь местных потаскух. Что ж, это подходящее занятие для тебя, негодяй.

Эпигей хотел было презрительно рассмеяться, но смех его так и не прозвучал. Выхватив из-под плаща короткий меч, Аристодем быстрым и сильным ударом поразил Эпигея прямо в сердце. Эпигей так и умер с открытым ртом и широко раскрытыми глазами.

– Это тебе плата, Эпигей, за смерть Дафны, – сказал Аристодем, склонившись над мертвецом и вытирая об его гиматий свой окровавленный меч. Затем, повернувшись к девушке в розовом химатионе, Аристодем добавил: – Дело сделано, Диномаха. Теперь нам нужно побыстрее уйти отсюда! Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел нас возле трупа Эпигея.

– Хороша ли я была в роли блудницы? – спросила Диномаха, приблизившись к Аристодему. Она посмотрела ему в глаза. – Не пожалел ли ты, что взял меня на это дело?

– Ты прекрасно справилась со своей ролью, милая, – ответил Аристодем. – Я знал, что на тебя можно положиться.

– Ты встретишься сегодня с Горго? – Диномаха продолжала сверлить Аристодема пытливым взглядом. После его молчаливого кивка она произнесла: – Расскажи ей, как я помогла тебе заманить Эпигея в ловушку. Обязательно расскажи!

* * *

Придя домой после похорон Эпигея и Фанодема, Эфхенор уединился в комнате, где у него хранились папирусные свитки с произведениями известных трагиков, а также долговые расписки зависимых от него периэков.

«Круг сжимается, – думал Эфхенор, и сердце его наполнилось жгучим чувством одиночества. – Я хожу по лезвию меча. Что мне делать, чтобы спастись?»

Взвешивая все «за» и «против», Эфхенор старался понять, кого ему следует опасаться сильнее всего, нет ли доносчика в его ближайшем окружении и как ему быть теперь, когда мертвы все его сообщники, повинные в убийстве Дафны. Эфхенор собирался устроить покушение на Астидамию, но теперь, после смерти Эпигея, его посетили совсем другие мысли.

«Что мне даст убийство Астидамии? – мучительно размышлял Эфхенор. – Что, если главной мстительницей выступает Горго, а не Астидамия? Дафна была лучшей подругой Горго. Это означает, что Горго в своей мести пойдет до конца! Мне же во всем Лакедемоне не сыскать таких злодеев, которые посмели бы поднять руку на Горго. Ну разве что попытаться убить Горго самому…»

От этих мыслей Эфхенора сначала бросило в жар, потом его пробрал озноб. Он прилег на ложе, устав метаться по комнате из угла в угол. У Эфхенора было такое чувство, что смерть уже дышит ему в затылок. Эфхенору стало смешно и горько от осознания того, что, будучи эфором-эпонимом и находясь во главе Спартанского государства, он тем не менее не уверен в завтрашнем дне. Эфхенор засыпает и просыпается изо дня в день с чувством обреченности, с мысленными мольбами к богам о защите от неведомого убийцы, который где-то рядом… Эфхенор это чувствует. Но и окружив себя рабами-телохранителями, Эфхенор не обрел душевного спокойствия.

Расследование по убийствам Эпигея и Фанодема зашло в тупик. Не было никаких свидетелей. В то же время недоброжелателей у обоих было много, даже среди знатных лакедемонян. Эфхенор лишь для вида подстегивал эпистата Мнесикла, занимавшегося этими убийствами, прекрасно понимая, что до истины тому не докопаться. Эфхенор чувствовал, что смерть Дафны и убийство Фанодема с Эпигеем связаны единой незримой нитью. Эфхенор был заинтересован в том, чтобы нить эта не попала в руки Мнесикла.

Глава одиннадцатая. Филохар

В начале лета в Спарту прибыли афинские послы, сообщившие эфорам о том, что персидское войско покинуло Фессалию и через Фермопильский проход вступило в Фокиду.

– Ныне персы стоят лагерем близ города Элатея, через два дня варвары будут в Фивах, – сказал Клиний, глава афинского посольства. – От Фив до Аттики всего день пути. Мои сограждане хотят знать, намерены ли спартанцы оказать нам помощь против полчищ Мардония. Афинянам одним против персов не выстоять. Согласно договору о взаимопомощи, властям Лакедемона давно пора отправить войско на выручку Афин.

Прямота и требовательность афинских послов смутили эфоров, которым пришлось оправдывать свое бездействие тем, что Аргос, извечный враг Спарты, заключил соглашение с Ксерксом и Мардонием. Стоит спартанскому войску уйти из Лаконики, аргосцы немедленно опустошат земли лакедемонян.

– В прошлом году варвары уже вторгались в Аттику, тогда афиняне и их семьи избежали печальной участи, сев на корабли и отплыв к берегам Пелопоннеса и на остров Саламин, – сказал Эфхенор. – Полагаю, и ныне афинянам надлежит поступить таким же образом. Наши союзники, эгинцы и пелопоннесцы, охотно приютят у себя семьи афинян. У Мардония нет флота, поэтому персы не смогут добраться ни до Эгины, ни до Саламина. Пройти на земли Пелопоннеса по суше варвары тоже не смогут, ибо их остановит стена, возведенная на Истме.

Афинские послы стали возмущаться тем, что спартанцы не держат данное слово. Пообещав в прошлом году свою помощь Афинам, ныне власти Лакедемона готовы предать афинян и их союзников, уповая на истмийскую стену и совершенно не заботясь о землях эллинов, которым грозит персидское вторжение.

– Ваша логика мне понятна, уважаемые, – молвил Клиний эфорам, избегавшим смотреть ему в глаза. – Флот Ксеркса разбит, поэтому надобность в афинских кораблях отпала. Зачем спартанцам сражаться с персами за земли афинян и мегарцев, нести потери, если можно спокойно отсидеться за стеной на Истме.

Клиний, как и многие афинские навархи, был в добрых отношениях с Еврибиадом, под началом которого ему довелось сражаться с персидским флотом сначала в Эвбейском проливе, затем у острова Саламин. Клиний обратился за поддержкой к Еврибиаду, зная его смелый нрав и стремление воевать с варварами до полной победы.

Идя навстречу просьбе Клиния, Еврибиад встретился с Эфхенором на другой же день после приема эфорами афинских послов.

День клонился к закату.

Эфхенор и Еврибиад прогуливались по кипарисовой аллее, протянувшейся от здания герусии до площади Хоров, где обычно происходят музыкальные и танцевальные состязания юношей и девушек, а также ставятся трагедии.

– Уж коль спартанцы вытребовали себе начальство над общеэллинским войском и флотом, то нам совсем не пристало бросать афинян в беде после всего того, что ими было сделано в войне с Ксерксом ради свободы Эллады, – молвил Еврибиад, пытаясь убедить Эфхенора не отказывать в помощи Афинам. – Флот пелопоннесцев не смог бы одолеть варваров на море без помощи афинских кораблей…

– Это я уже слышал, и не раз! – перебил своего собеседника Эфхенор. – И про данное афинянам обещание тоже наслышан! В этой связи хочу тебе заметить, Еврибиад, не я давал слово афинянам помогать им по первому их зову. В этом клялся афинянам Гиперох, который был эфором-эпонимом в прошлом году.

– Но ведь Гиперох приносил клятву от лица всех лакедемонян, – вставил Еврибиад. – На основе этой клятвы и был создан Синедрион.

– Синедрион был создан для войны с Ксерксом, – непреклонным голосом продолжил Эфхенор. – Спартанцы же не уклонились от этой войны. Царь Леонид до последней возможности удерживал Фермопилы, а спартанские триеры сражались с флотом Ксеркса у мыса Артемисий и при Саламине. Да, спартанские послы на общеэллинском съезде в Коринфе настояли на том, чтобы общегреческое войско и флот возглавили военачальники из Лакедемона. Это было сделано не из глупого тщеславия, а для того, чтобы военными операциями руководили люди опытные в стратегии. – У Эфхенора вырвался раздраженный жест. – Воевать с персами это не языком чесать! Афиняне призывают нас и наших союзников немедленно выступить к ним на помощь, хотя им ведомо, что войско Мардония благодаря многочисленности и коннице имеет все преимущества в открытом поле над общегреческим воинством.

– Но… – вновь попытался возразить Еврибиад.

Однако Эфхенор не дал ему договорить.

– Если рассуждать здраво, то у лакедемонян нет права вести своих союзников в сражение с Мардонием без уверенности в успехе. Что подумают о нас наши союзники, если увидят, что мы поступаем глупо в тактическом плане, поддавшись призывам афинян. – Эфхенор изобразил недоумение на своем лице. – Ты же неплохой военачальник, Еврибиад, и неглупый человек. Неужели ты до сих пор не осознал, что в данных условиях против Мардония более успешной будет не наступательная, а оборонительная тактика.

– Согласен с тобой, Эфхенор, – кивнул Еврибиад. – Только держать оборону от варваров нам и нашим союзникам более пристало в Фермопилах, а не на Истме. О чем я говорил тебе еще зимой. Оборонительная позиция в Фермопилах гораздо выгоднее, чем на Истме. К тому же, находясь в Фермопилах, спартанцы защищали бы всю Элладу, а не только свои владения, укрытые за истмийской стеной. Ты же обещал отправить меня в Синедрион представителем от Спарты, но так и не сдержал обещание. Почему?

– Ты тоже весьма непостоянен в своих поступках, друг мой, – ответил Эфхенор, выдержав прямой холодный взгляд Еврибиада. – Сначала ты расторгаешь помолвку своей дочери с Аристодемом, лишенным гражданских прав за трусость. Затем ни с того ни с сего ты снова обручаешь свою дочь с Аристодемом, хотя обвинение в трусости по-прежнему довлеет над ним. Как это понимать?

– Объяснение простое, – ответил Еврибиад, – моя дочь любит Аристодема. И еще я знаю, что Аристодем не трус и никогда им не был.

– Иными словами, ты бросаешь вызов эфорам и геронтам, осудившим Аристодема на изгойство. Так? – Эфхенор намеренно чеканил слова, не скрывая своей неприязни к Еврибиаду.

– Ты уже оштрафовал меня за это, – мрачно обронил Еврибиад. – Чего же еще ты хочешь?

– Помолвка Диномахи с Аристодемом должна быть расторгнута, – промолвил Эфхенор. Он мягко взял Еврибиада за руку. – Пойми, друг мой, я исполняю закон.

В глазах Еврибиада сверкнул недобрый огонек, он резко высвободил свою руку из пальцев Эфхенора.

– Моя дочь хочет стать женой Аристодема, – твердо сказал Еврибиад, – и я уважаю ее выбор.

Не желая продолжать этот разговор, Еврибиад распрощался с Эфхенором и широким шагом двинулся к площади Хоров.

– В таком случае я вынужден наложить на тебя новый штраф! – раздраженно бросил ему вслед Эфхенор.

Афинские послы уехали из Спарты, так и не добившись от эфоров определенного ответа, выступит ли войско лакедемонян против Мардония. Эфоры заявили послам, что им необходимо посовещаться со своими пелопоннесскими союзниками.

Отряды из пелопоннесских городов стягивались к Коринфу, имея целью оборонять от персов стену, возведенную на Истме. К середине лета почти все города, входившие в антиперсидский союз, прислали своих воинов в стан под Коринфом. Лишь Спарта и Элида медлили с отправлением своих войск к Истму.

К тому времени персы уже захватили Аттику, подвергнув Афины еще большему опустошению, чем в прошлое лето. Афинянам пришлось, как и в прошлом году, переправлять свои семьи на Эгину и Саламин, а также в Пелопоннес. Афинские стратеги возмущались громче всех бездействием спартанских властей.

Поскольку решением Синедриона общегреческий флот вновь собрался у острова Эгина, эфорам пришлось направить туда же и спартанские триеры. Геронты настаивали на том, чтобы опять сделать Еврибиада верховным навархом. Однако Эфхенор выдвинул в главные навархи Леотихида, к удивлению и негодованию старейшин. В отличие от Еврибиада, Леотихид не имел никакого опыта войны на море. В помощники Леотихиду Эфхенор назначил Динона, который должен был стать его «глазами» и «ушами» на совещаниях эллинских навархов.

Решением Эфхенора остался недоволен и Филохар, который сам метил в верховные навархи. Более того, Эфхенор обещал Филохару эту должность в награду за отравление Клеомброта.

Встретившись с Эфхенором, Филохар напомнил ему о данном обещании. При этом Филохар заметил Эфхенору, что тот прошел в эфоры благодаря содействию Гипероха, Филохарова брата.

– Если ты думаешь, что смерть Гипероха освобождает тебя от всяческих обязательств, то это может выйти тебе боком, приятель. – В голосе Филохара прозвучала неприкрытая угроза. – Я не позволю водить себя за нос!

– Не кипятись, дружище! – Эфхенор досадливо поморщился. – Прежде чем возлагать на меня обвинения в неблагодарности, сначала выслушай мои объяснения.

Со слов Эфхенора выходило, что Павсания вдруг обуяли подозрения, что его отец умер не от болезни, а от яда. Эфхенору стало известно, что об этом Павсанию нашептывал Леотихид.

– Вот почему я спровадил Леотихида из Спарты, поручив ему командовать флотом, – молвил Эфхенор, возбужденно жестикулируя руками перед лицом Филохара. – Нужно было непременно разлучить Павсания с Леотихидом, пока они не сговорились действовать сообща против эфоров. Павсаний столь же упрям, как и его покойный отец. Я уверен, Павсаний станет негласно выспрашивать и вынюхивать, дабы докопаться до истинной причины смерти своего отца. А это означает, что ты, дружок, обязательно попадешь в поле его зрения. – Эфхенор ткнул указательным пальцем в грудь Филохара. – Ведь ты сопровождал Клеомброта в его поездке в Элиду.

– Не я один, – смутившись, пробормотал Филохар.

– Разумеется, Павсаний будет подозревать в недобром умысле всех спутников Клеомброта, – продолжил Эфхенор. – Но кого-то он станет подозревать больше остальных. Что ты станешь делать, если Павсаний именно тебя припрет к стенке?

– Это была твоя затея отравить Клеомброта! – рявкнул Филохар, оттолкнув от себя Эфхенора. – Я был лишь орудием в твоих руках!

– Ну, иди расскажи это Павсанию, недоумок! – рассердился Эфхенор. – Неужели ты думаешь, что твои сожаления и раскаяния спасут тебя от мести Павсания? Неужели ты надеешься вымолить у Павсания прощение?…

– К чему весь этот разговор?! – взбеленился Филохар. – К чему ты клонишь, Эфхенор? Я и так знаю, что обречен на смерть, коль Павсаний проведает, от чего на самом деле скончался его отец.

– Успокойся! – Эфхенор встряхнул Филохара за плечи. – От Павсания необходимо избавиться, тогда и ты, и я будем спать спокойно. Уразумел?

Филохар глядел на Эфхенора, растерянно хлопая глазами.

– Скоро спартанское войско выступит к Истму, во главе него встанет Павсаний, – пустился в разъяснения Эфхенор. – Я позабочусь о том, чтобы ты оказался в свите Павсания. Тебе лишь надо будет подсыпать яду в питье Павсания. Надеюсь, яд у тебя еще остался?

– Опять ты толкаешь меня на злодеяние! – Филохар бросил на Эфхенора неприязненный взгляд.

– У нас с тобой нет иного выхода, приятель. – Эфхенор тяжело вздохнул. – Либо мы уберем Павсания, либо Павсаний уничтожит нас. Теперь ты понимаешь, почему я не назначил тебя верховным навархом? – Взгляд Эфхенора метнулся к Филохару. – Я не могу последовать за Павсанием на войну, ибо эфоры не могут покидать Спарту. Поэтому без твоей помощи мне никак не обойтись, дружище.

– А как быть с Леотихидом? – спросил Филохар. – Ведь и он нам опасен, если ему стало что-то известно об отравлении Клеомброта.

– Леотихидом займется Динон, – ответил Эфхенор с ободряющей усмешкой. – Не зря же я поставил Динона помощником Леотихида. Динон поможет Леотихиду покинуть сей бренный мир.

Вспомнив, что у Динона остался яд, которым он собирался, но не сумел отравить Еврибиада, Филохар понимающе покачал головой. Смерть Павсания и Леотихида, без сомнения, укрепит власть эфоров, ибо малолетние царские отпрыски в роду Агиадов и Эврипонтидов возмужают еще не скоро.

Оставшись без покровительственной опеки старшего брата, Филохар будто утратил главную опору в своей жизни. Смерть Гипероха, даже спустя полгода, никак не укладывалась в голове Филохара. Привыкший всегда и во всем следовать советам Гипероха, Филохар пребывал теперь в неуверенности и в неотступных мрачных раздумьях. Ему казалось, что Гиперох умер не от естественных причин, но сраженный Немезидой, богиней возмездия. Филохар полагал, что смерть Фанодема и Эпигея случилась тоже не без воздействия божественных сил.

В разговоре с Эфхенором Филохар лишь для вида изъявил готовность отравить Павсания. В мыслях же Филохар прикидывал, как ему обмануть Эфхенора и избавиться от его тягостной опеки. Филохар понимал, что Эфхенор может помыкать им, зная его причастность к смерти Клеомброта.

«Не зря же Эфхенор толкает меня на новое убийство, – думал Филохар. – Причем Эфхенор даже не обещает мне щедрое вознаграждение за устранение Павсания. Он заявляет, что об этом можно говорить, когда дело будет сделано. Могу ли я после этого доверять Эфхенору?»

Несколько дней Филохар размышлял над своим незавидным положением, стараясь найти выход из этого жизненного тупика. Он не доверял Эфхенору, полагая, что тот намеренно толкает его на заведомо гиблое дело.

«Может, Эфхенор желает таким образом избавиться от меня? – мысленно прикидывал Филохар. – Может, не Павсаний, а я мешаю ему? В таком случае мне выгодна смерть Эфхенора, а не Павсания. После смерти Гипероха отношение Эфхенора ко мне сильно изменилось. Он совершенно не считается со мной! Я для него как фишка при игре в петтейю!»

Петтейей в античные времена называли игру в шашки.

* * *

Новое посольство афинян прибыло в Лакедемон в июле, когда здесь праздновались Гиакинфии. Эти ежегодные торжества посвящались легендарному Гиакинфу, сыну лаконского царя Амикла и любимцу Аполлона.

Согласно древнему мифу, однажды Аполлон и Гиакинф упражнялись в метании диска. За ними из поднебесья наблюдал Зефир, бог западного ветра, пылавший к Гиакинфу порочной страстью. Ревнуя Гиакинфа к Аполлону, Зефир отважился на подлый поступок. Когда Аполлон метнул диск, то Зефир подхватил его и направил прямо в голову Гиакинфу. Брошенный Аполлоном диск летел с огромной скоростью и убил Гиакинфа наповал.

Из крови Гиакинфа, пролившейся на землю, вырос багрово-красный цветок, названный гиацинтом.

В глубокой скорби пребывал Аполлон, схоронив Гиакинфа. Вместе с Аполлоном затосковала Природа. Печаль разлилась по земле, завяли травы, пожелтели листья на деревьях, зарядили холодные дожди. Лучи солнца с трудом пробивались сквозь завесу из тяжелых туч. Так продолжалось полгода.

Наконец, богиня Артемида, сестра Аполлона, уговорила Аида, владыку царства мертвых, ненадолго отпустить Гиакинфа в мир живых людей. Таким образом Артемида хотела унять тоску брата по умершему Гиакинфу. Аид исполнил просьбу прекрасной Артемиды, позволив Гиакинфу на полгода покинуть подземное царство.

Увидев воскресшего Гиакинфа, Аполлон возрадовался. Наполнилась радостью и Природа, вновь зазеленела трава, распустились почки на деревьях, запели птицы, приветствуя солнце в безоблачной небесной синеве.

Когда пришла пора Гиакинфу снова возвращаться в подземный мир теней, глаза Аполлона опять покрыла печаль, а в Природе наступила осень. Спустя шесть месяцев Аид вновь растворил перед Гиакинфом врата, ведущие к свету и теплу. Аид не мог устоять перед очередной просьбой Артемиды.

Так с незапамятных времен и до настоящих дней происходит умирание и воскрешение царевича Гиакинфа, отражаемое в ежегодных циклах увядающей и расцветающей Природы. Многие поколения лакедемонян воспитывались на жизнеутверждающем мифе о Гиакинфе, почитая Аполлона как подателя света и счастья.

На время празднования Гиакинфий спартанцы прекращали войны и распри, дабы не прогневить Аполлона. По этой причине эфоры три дня отказывались встречаться с афинскими послами, зная, что те начнут сговаривать лакедемонян к походу против персов.

О походе на Мардония вели разговоры все в Лакедемоне, от полноправных спартиатов до неодамодов и периэков. Лакедемон жил ожиданием грандиозной развязки, которая неизбежно должна была наступить при встрече лицом к лицу общегреческого войска и полчищ Мардония. Сознавая, что тянуть и далее с объявлением о сборе войска уже невозможно, эфоры наконец пошли на этот шаг. Правда, Эфхенор и его коллеги проделали это без принятых в таких случаях церемоний, дабы сигналы военных труб не нарушили шумное течение праздника Гиакинфий.

Сбор войска был назначен не на главной площади Спарты, как бывало всегда, а на равнине за городом возле дороги, ведущей в Аркадию. Спартанские военачальники собрались на предмаршевый совет не в здании арсенала, а в доме Павсания. Туда же секретарь эфоров принес письменный приказ Павсанию о выступлении в поход. Покрытые шрамами полководцы ворчали, выражая свое недовольство действиями эфоров. Никогда прежде не бывало такого, чтобы спартанское войско украдкой собиралось на войну, говорили они.

– Друзья, эфоры не хотят прогневить Аполлона, только и всего, – молвил своим соратникам Павсаний. – Разве мощь нашего войска уменьшится, если мы покинем Спарту без шума и без трубных сигналов?

Аристодем был зачислен в войско без малейших проволочек и нареканий. Отнятое у него оружие, доспехи и военный плащ были принесены слугами эфоров в дом Эврисаклеи, матери Аристодема. Ночь перед походом Аристодем провел в родном доме рядом с матерью и своим пятилетним сыном.

Рано утром, когда Аристодем только-только начал облачаться в боевой наряд, к нему в гости пожаловали Диномаха, Астидамия и Горго. Окружив Аристодема, три женщины уверенно и расторопно помогли ему надеть поверх льняного хитона медный панцирь, юбку из кожаных полос под названием птеригия, бронзовые наголенники и наручи. Их нежные пальцы были знакомы с любой деталью в воинском облачении, ибо Диномахе уже доводилось в прошлом собирать в поход отца и брата, Астидамия в былые годы не раз провожала на войну мужа и сына, коих ныне уже не было в живых. А Горго не единожды прикасалась к застежкам на панцире царя Леонида в пору его походов на Крит и против Аргоса, а также перед его последним походом к Фермопилам…

Глядя на статного и высокого Аристодема, облаченного в блестящие доспехи, с золотыми кудрями, рассыпавшимися по плечам, Горго с трудом сдерживала слезы. Ей опять вспомнился Леонид, вспомнилось прощание с ним в тот роковой день, когда триста лакедемонян выступили в поход против несметной армии Ксеркса. Из всего отряда Леонида уцелел лишь один Аристодем, вкусивший за это унижений от властей Спарты.

Горго не хотелось отпускать Аристодема в этот поход. И в то же время Горго понимала, что только проявлением невиданной доблести в сражении Аристодем сможет вернуть себе гражданские права.

– Я буду молиться за тебя Афине и Аресу, – промолвила Горго, набросив красный плащ на плечи Аристодему. – Я буду ждать твоего возвращения.

– Я вернусь с победой, царица! – улыбнулся Аристодем.

Война была родной стихией Аристодема. Он и не скрывал того, как ему не терпится оказаться в боевом строю фаланги, как сильно в нем желание отомстить персам за смерть Леонида.

– Я тоже буду молить богов за тебя, – прошептала Диномаха, целуя Аристодема.

Астидамию душили слезы раскаяния. Она сожалела о том, что сама убедила своего сына Леарха покончить с собой, дабы избавиться от позорного прозвища «задрожавший». Если бы Астидамия не поступила таким образом прошлым летом, то ныне Леарх, как и Аристодем, надел бы красный плащ, вступив в ряды спартанского войска.

* * *

Над Спартой пронеслась июльская гроза, омыв крыши домов и храмов теплым дождем.

В эфорейоне царила суета, секретари и эпистаты показывали эфорам списки граждан и неодамодов, включенных в войско, письменные отчеты о денежных выплатах из казны на закупку вооружения и съестных припасов, списки военачальников, утвержденных на должности лохагов, пентакосиархов, эномотархов и гиппагретов.

Попутно эфоры обсуждали, когда и где им назначить встречу с афинскими послами, терпение которых вот-вот может иссякнуть. Дел и забот было так много, что эфорам некогда было отлучиться домой, чтобы перекусить. Поэтому эфоры трапезничали прямо в эфорейоне, где имелось специальное помещение для застолий.

Эфхенор вышел из трапезной с чашей в руке, когда слуга сообщил ему о приходе Филохара.

– Почему ты все еще в Спарте, ведь войско уже находится на марше? – спросил Эфхенор, пропустив мимо ушей приветствие Филохара. – Что-то случилось?

– Да, Павсаний ведет войско к горным проходам на границе с Аркадией, – ответил Филохар. – Но я же назначен ситофилаком, поэтому состою при обозе, который двинется в путь ближе к вечеру. Еще не все припасы подвезены из государственных амбаров и хранилищ, тому стал помехой недавний дождь.

Ситофилаком называли человека, ответственного за снабжение войска продовольствием. Во время сражения с врагом ситофилак не становился в боевой строй, как и все его помощники.

Филохар отвел Эфхенора туда, где их никто не мог подслушать, и раздраженным голосом изрек:

– По войсковым спискам Аристодем значится простым воином. Однако Павсаний в нарушение приказа эфоров назначил Аристодема командиром эномотии. Каково, а?

– Это неслыханно! – нахмурился Эфхенор. – Надо осадить Павсания. Я напишу письмо эпистолею Ламприску, дабы он напомнил Павсанию, чем ему может грозить нарушение повелений эфоров.

Эфхенор поставил чашу с недопитым гранатовым соком на стол, заваленный папирусными свитками, и отошел к ящику с неисписанными восковыми табличками. Для кратких записей обычно использовались навощенные медные дощечки размером чуть больше ладони. Эфхенор достал из ящика именно такую табличку и, опустившись на стул, стал что-то писать по воску заостренной костяной палочкой.

Эфхенор сидел спиной к Филохару, поэтому он не заметил, как тот вытащил из-за широкого кожаного пояса маленький стеклянный флакончик и вылил его содержимое в чашу с гранатовым соком.

Глава двенадцатая. Персидское копье

Переход до Коринфа занял для спартанского войска два дня. На третий день к войску лакедемонян присоединился обоз во главе с Филохаром. Вместе со спартанским обозом в Коринф прибыли афинские послы, известившие Павсания о внезапной смерти эфора-эпонима Эфхенора.

Филохар вручил эпистолею Ламприску записку от Эфхенора. Тот немедленно передал письменный приказ Эфхенора Павсанию. Причем это было сделано в присутствии Филохара.

Эпистолей считался начальником штаба при спартанском царе, у него в подчинении находились симфореи, военные советники царя, а также царские писари и гонцы. Требовать с эпистолея отчета в делах могли только эфоры. Все приказы эфоров спартанскому царю передавались через эпистолея, который был обязан следить за их исполнением.

Пробежав глазами письменное распоряжение Эфхенора, Павсаний изобразил на своем лице легкое недоумение. Затем, швырнув табличку в корзину с мусором, Павсаний промолвил, переведя свой взгляд с Филохара на Ламприска:

– Эфхенор умер, значит, его приказы недействительны. Поэтому Аристодем останется эномотархом по моему приказу.

Не прибавив больше ни слова, Павсаний вышел из шатра.

Ламприск склонился над корзиной с мусором, выудив оттуда письмо Эфхенора. Ему надлежало сохранить его в своей походной канцелярии, как того требовал закон.

– Ну все, теперь Павсаний сам себе господин! – проворчал Ламприск. – Смерть Эфхенора для Павсания – великое благо! Что же случилось с Эфхенором? Почему он скончался столь внезапно? – Ламприск посмотрел на Филохара. – Что ты думаешь об этом?

Филохар пожал плечами, неловко кашлянув в кулак.

– Я сам в недоумении, дружище, – пробормотал он. – Когда я последний раз разговаривал с Эфхенором, то у него был вид совершенно здорового человека.

Смерть Эфхенора и впрямь развязала руки Павсанию. Прибыв в Коринф, Павсаний принес жертвы богам в присутствии всех стратегов из общегреческого войска. Поскольку при жертвоприношениях выпали благоприятные знамения, Павсаний объявил своим союзникам, что боги обещают эллинам победу в битве с варварами.

«Друзья! – заявил Павсаний военачальникам союзных отрядов. – Нам незачем прятаться за стеной на Истме, коль боги даруют нам удачу в войне с персами. Мы не станем дожидаться зимних дождей, которые вынудят Мардония опять отступить в Фессалию. Самое достойное для нас – это встретиться с варварами в открытом поле и разбить их в честном сражении!»

Воинственный пыл Павсания передался всем союзникам. Видя, что спартанцы рвутся в битву с персами, союзники не хотели отставать от них. Покинув стан под Коринфом, эллинские отряды, ведомые спартанцами, миновали гористый Истмийский перешеек и прибыли в Аттику.

Узнав, что общегреческое воинство расположилось станом возле города Элевсина, афиняне прибыли туда же с острова Саламин. Войско афинян насчитывало восемь тысяч гоплитов. Возглавлял афинян Аристид, сын Лисимаха.

Священный город Элевсин, как и Афины, был дотла разорен персами. В Элевсине Павсаний вновь принес щедрые жертвы богам. И опять выпали счастливые знамения, по словам жрецов.

Мардоний увел свое войско из опустошенной Аттики за несколько дней до появления здесь общеэллинского войска во главе с Павсанием. Персы разбили стан на беотийских равнинах, удобных для действий их многочисленной конницы.

Павсаний без промедления выступил из Элевсина в Беотию. Перевалив через горную гряду Киферон, эллинское войско спустилось в долину реки Асоп, сделав остановку близ городка Эрифры. В этом месте пролегает дорога, пригодная для повозок, тянувшаяся из Аттики в беотийский город Платеи. С горного плато, где раскинулись Эрифры, открывался захватывающий вид на широкую речную низину, на обрамлявшие ее с северо-запада гряды зеленых холмов. Виден был отсюда и огромный стан персов на возвышенности за рекой, до него было очень далеко, поэтому оттуда лишь смутно долетало ржание коней, доносимое ветром. Гигантский шлейф дыма от множества вражеских костров растянулся в небесах, напоминая грязно-серые рваные облака.

Поднявшись на горный выступ на окраине Эрифр, Павсаний долго вглядывался в далекое море огней, разлившееся за рекой Асоп, чьи воды окрасились розовато-багряным цветом от лучей заходящего солнца. Опираясь на древко копья, Павсаний то раздувал ноздри, словно лев, учуявший добычу, то начинал беззвучно шевелить губами, как жрец, мысленно общающийся с богами.

Помимо двоих телохранителей рядом с Павсанием находились Еврибиад и Ламприск.

Оглянувшись на них, Павсаний спросил:

– Что скажете, друзья? По-вашему, сколь велико войско Мардония?

Еврибиад задумчиво пошевелил выгоревшими на солнце бровями. Он не спешил с ответом, размышляя.

Ламприск же ответил, не раздумывая:

– Ты же видишь, Павсаний, что костров в лагере Мардония как звезд на небе! Персы превосходят числом наше войско раза в три, не меньше. Ты поступил крайне неразумно, покинув неприступные позиции на Истме. Я уже не говорю о том, что это нарушение приказа эфоров… – Ламприск опустил глаза. – По-моему, правильнее будет отступить обратно на Истм, пока не поздно.

– Еще чего! – Павсаний направился к тропинке, ведущей с горного утеса вниз, на плато. Задержавшись подле Ламприска, он с усмешкой добавил: – Когда я был мальчишкой, то мечтал добросить до звезд свое копье. Похоже, скоро исполнятся мои детские мечты!

– А мне думается, немногие из нашего войска смогут унести отсюда ноги, – пробурчал себе под нос Ламприск, последовав за Павсанием по узкой козьей тропе.

После ночевки в Эрифрах Павсаний повел общегреческое войско вдоль южного берега реки Асоп по направлению к Платеям. К полудню эллины достигли селения Гисии, расположенного на отрогах Киферона почти напротив лагеря Мардония. С высот, окружавших Гисии, стан персов был как на ладони. Возле Гисий проходила дорога из Афин в Фивы, главный город Беотии. Эта дорога подходила к мосту через Асоп, близ которого Мардоний разбил свой лагерь, окружив его частоколом с трех сторон. С четвертой стороны становище персов было защищено отвесными склонами холмистой гряды Скол.

Павсаний видел, что Мардоний расположил свое войско в очень выгодном месте речной долины. Персы были надежно защищены от возможного внезапного нападения эллинов руслом реки Асоп и частоколом. Со своей стороны, отряды Мардония в любой момент могли атаковать армию Павсания, поскольку под их охраной находился мост через реку. Также варвары держали под наблюдением дорогу на Фивы к северу от реки, откуда к ним могли поступать съестные припасы.

Общегреческое войско, расположившееся на склонах Киферона, имело довольно неприступные позиции. Однако у эллинов очень скоро стала ощущаться острая нехватка продовольствия. К тому же горные ручьи не могли в полной мере обеспечить водой армию Павсания, в которой насчитывалось более семидесяти тысяч человек. Спуститься за водой к реке Асоп эллины не могли из-за опасности нападений персидской конницы. Дозоры варваров на вершинах гряды Скол пристально следили за всеми передвижениями эллинских отрядов и за перемещениями их обозной прислуги.

В течение двух дней варвары тревожили эллинов стремительными наскоками своей конницы, осыпая стоящих в охранении гоплитов стрелами и дротиками. Таким образом Мардоний вызывал Павсания на битву. Однако Павсаний не собирался наступать на лагерь персов в столь невыгодных для себя условиях.

На третий день противостояния двух враждебных армий Мардоний бросил на боевые порядки эллинов всю свою конницу. В предыдущие дни персидским конникам удалось отыскать слабое место в обороне греков. Персы обратили внимание, что три тысячи мегарских гоплитов стоят у подошвы холма, оседлав дорогу из Афин к Фивам. За спиной у мегарцев находятся Гисии, с захватом которых персы могли бы расстроить весь центр эллинского войска.

Павсаний пребывал на правом фланге, где стояли спартанцы и тегейцы, когда ему сообщили, что персидская конница обрушилась на мегарцев. Одновременно конные отряды беотийцев и фессалийцев, выступавшие на стороне Мардония, атаковали коринфян и сикионцев, занимавших позицию рядом с мегарцами на соседнем горном склоне.

Мегарцы, теснимые конницей врага, прислали вестника к Павсанию с просьбой о помощи.

Павсаний с высоты горного склона мог видеть и сам, что враги наседают на мегарцев огромной массой. Однако Павсаний не мог оказать подмогу мегарцам силами своего правого крыла, поскольку между лакедемонянами и мегарцами стояли на возвышенностях отряды пелопоннесцев. Боевая линия эллинов была вытянута почти на сорок стадий вдоль дороги, идущей по склонам гор через Эрифры и Гисии до Платей. Поэтому Павсаний отправил своих гонцов к тем из эллинских отрядов, которые стояли в центре боевого строя, соседствуя с мегарцами справа и слева. Павсаний призывал военачальников этих отрядов выступить на выручку к мегарцам.

Призывы Павсания были услышаны соседями мегарцев, коринфянами, сикионцами и потидейцами, тем не менее никто из них не сдвинулся с места, поскольку их тоже непрерывно атаковала вражеская конница.

Спартанские военачальники гурьбой подступили к Павсанию, требуя от него решительных мер.

Громче всех возмущался лохаг Амомфарет, тесть царя Леотихида.

– Для чего мы забрались на эти вершины? – молвил он. – Неужели для того, чтобы нам было лучше видно, как погибают мегарцы под натиском персов! Что мешает нам спуститься с высот на равнину и отогнать варваров за реку Асоп?

– Погляди туда! – раздраженно ответил Павсаний, указав Амомфарету на конные вражеские отряды, снующие взад-вперед по речной низине. – Стоит спартанцам спуститься с возвышенности, как они окажутся в кольце из персидской конницы. И тогда уже помощь понадобится нам. Мардоний не зря расположил напротив нашего правого крыла несколько тысяч всадников.

– Пусть нам не удастся пробиться к мегарцам, но своим фланговым ударом мы отвлечем на себя половину персидской конницы, – не унимался Амомфарет.

Павсания одолевало предчувствие, что Мардоний ожидает от него именно такого тактического маневра. Павсаний понимал, что Мардоний более заинтересован в разгроме именно лакедемонян как самых опытных бойцов Эллады. Невзирая на угрожающее положение в центре боевой линии эллинов, Павсаний запретил спартанцам покидать свое место на правом крыле.

Наконец помощь мегарцам оказали афиняне, находившиеся на левом фланге. Отряд афинских всадников во главе с Олимпиодором, сыном Лампона, стремительным ударом опрокинул персов, которые столь спешно подались назад, что не заметили, как под их полководцем Масистием ранили коня. От боли жеребец взвился на дыбы и сбросил Масистия наземь. Афиняне бросились к поверженному Масистию, нанося ему удары копьями. Под одеждой у Масистия был столь прочный чешуйчатый панцирь, что оружие эллинов не причиняло ему никакого вреда. Вскочив на ноги, Масистий оказал отчаянное сопротивление окружившим его афинянам, ранив многих из них своим мечом.

Кто-то из афинян поразил Масистия стрелой в глаз, сумев таким образом убить его. Голова Масистия была защищена позолоченным шлемом с личиной, закрывающей лицо. Поэтому уязвимыми местами оставались лишь прорези для глаз.

Между тем персы обратили внимание на отсутствие Масистия. Вся их конница лавиной поскакала на эллинов, чтобы отбить у них тело Масистия, по праву слывшего самым сильным и доблестным витязем в персидском войске после Мардония.

Над трупом Масистия завязался яростный бой. Сначала персы взяли верх над афинянами, завладев телом своего полководца. Однако на помощь к афинянам с разных сторон устремилась эллинская пехота. Персы были смяты и обращены в бегство. Афиняне вновь захватили тело Масистия, хотя и понесли при этом огромные потери.

Положив труп Масистия на повозку, афиняне провезли его по дороге между рядами греческих воинов, полагая, что ими убит сам Мардоний. К этому заблуждению афинян подтолкнули роскошные одежды мертвеца, его позолоченные доспехи и шлем. Впрочем, уже к вечеру эллинам стало известно от пленных персов, что павший в битве вражеский полководец есть Масистий, а не Мардоний.

Смерть Масистия погрузила стан варваров в глубокую скорбь.

Победа над персидской конницей воодушевила Павсания. На следующий день общегреческое войско спустилось с горных склонов и расположилось в долине возле источника Гаргафия, всего в нескольких стадиях от реки Асоп. Теперь у эллинов в изобилии имелась вода, которую они набирали как из водоема Гаргафии, так и из маленьких речушек, впадавших в Асоп.

Эллинские отряды развернулись в боевой порядок на невысоких холмах, называвшихся Асопской грядой. От этой гряды было рукой подать до моста через Асоп и до стана персов, раскинувшегося на другом берегу Асопа.

На правом крыле ближе всего к мосту расположились десять тысяч спартанцев и две тысячи тегейцев. В центре встали пять тысяч коринфян, триста потидейцев, пятьсот эгинцев, три тысячи мегарцев, две тысячи эвбейцев, восемьсот левкадцев, пятьсот амбракиотов и пять тысяч пелопоннесцев. Левое крыло заняли восемь тысяч афинян, тысяча восемьсот феспийцев и шестьсот платейцев. Помимо тяжеловооруженных гоплитов, занявших боевой рубеж на Асопской гряде, в общегреческом войске имелось еще около сорока тысяч легковооруженных воинов, которые под прикрытием щитоносцев забрасывали врагов стрелами, дротиками и камнями.

Свои шатры и обозные повозки эллины расположили в низине за Асопской грядой. Лагерь греков был разбит в таком же порядке, как располагались по фронту их войска. На правой стороне стана близ источника Гаргафии стояли палатки тегейцев и лакедемонян, на левой стороне пестрели шатры афинян, феспийцев и платейцев. Середину лагеря занимали пелопоннесцы, коринфяне и прочие эллинские отряды, соседствующие с ними в боевом строю.

Ставка Павсания находилась в святилище Андрократа, расположенном на самом высоком месте Асопской гряды. Легендарный герой Андрократ был почитаем среди беотийцев, хотя прочие эллины мало что слышали о его подвигах. Святилище было обнесено невысокой стеной из больших необработанных камней. В центре его стоял небольшой храм с двумя колоннами у входа и мраморный жертвенник, украшенный отлитыми из меди листьями плюща. Позади храма возвышалось довольно неказистое каменное строение под черепичной кровлей. Это было обиталище местных жрецов, которые спешно ушли отсюда, когда в долину Асопа вступили полчища персов.

Павсаний повелел своим слугам привести в порядок все помещения жреческого жилища, рядом с которым поставили палатки его телохранители. С двух высоких кипарисов, росших в ограде святилища, прекрасно просматривались дали за рекой Асоп, становище Мардония и все окрестные дороги.

– Теперь, что бы ни замыслил Мардоний, мои дозорные успеют загодя предупредить меня, – с довольной улыбкой молвил Павсаний своим приближенным. – Если подступить к самому берегу Асопа, то наши стрелы смогут долетать до персидского лагерного частокола.

Павсаний и его свита спустились с холма, чтобы обследовать тропу, ведущую от святилища Андрократа к источнику Гаргафии. После этой прогулки Павсаний и его приближенные собирались отметить небольшой пирушкой вчерашнюю победу над конницей Мардония.

В свите Павсания кроме Ламприска, троих симфореев, двоих порученцев и секретаря находились также военачальники Еврибиад, Амомфарет и Аримнест. Здесь же находился и Филохар, увязавшийся за Павсанием. Филохар доставил в ставку Павсания вино и яства для застолья.

Поскольку Филохар ехал верхом на коне в отличие от Павсания и прочих его спутников, идущих пешком, то Еврибиад позволил себе пошутить по этому поводу.

– Я что-то не пойму, кто здесь царь? – обратился он к Павсанию. – Ты или Филохар?

Павсаний усмехнулся, поняв намек Еврибиада. Он окинул Филохара быстрым взглядом, негромко бросив Еврибиаду:

– Даже если Филохар спешится, он все равно будет выглядеть царственнее меня.

Павсаний был одет в обычный льняной хитон и короткую военную хламиду, на ногах у него были грубые сандалии из воловьей кожи. Лишь по ножнам его короткого меча, украшенным серебром, можно было догадаться о его знатном происхождении.

Филохар же красовался в длинном багряном гиматии из тонкой ткани, расшитом по верхнему краю золотыми нитками. На шее Филохара сверкала в лучах солнца золотая цепь, его пальцы были унизаны золотыми перстнями, а на ногах у него были короткие персидские сапоги из мягкой кожи.

– Ты бы хоть сошел с коня, Филохар, – беззлобно обронил Амомфарет, – из уважения к царю.

– Павсаний – не царь, а опекун царя. – Филохар кинул на Амомфарета надменный взгляд. Его задевало то, что военачальники фаланги относятся к нему с явным пренебрежением, как и ко всем обозным служителям. «Будет ли у вас сытный обед и ужин, вояки, если я не позабочусь об этом!» – сердито подумал Филохар.

Аримнест бросил какую-то шутку. Все вокруг засмеялись. И только Филохар был мрачно-серьезен, поскольку не расслышал сказанного Аримнестом.

Вдруг из-за гребня холма вынырнули четверо всадников на крупноголовых гнедых лошадях, укрытых длинными попонами с бахромой. На головах наездников сверкали бронзовые островерхие шлемы, а их длинные замшевые рубахи были покрыты множеством медных бляшек. Смуглые чернобородые лица конников выдавали в них азиатов. У всех четверых за плечами висели колчаны со стрелами, а у левого бедра луки в кожаных саадаках. В руках наездники держали короткие копья.

– Персы! – крикнул Еврибиад, выхватив из ножен меч и быстро намотав на левую руку нижний край своего плаща.

Амомфарет и Аримнест тоже схватились за мечи.

Поскольку щитов ни у кого не было, Ламприск и симфореи заслонили Павсания своими телами, увидев, что проносящиеся мимо персидские всадники подняли копья для броска. Безоружный секретарь поднял с земли камень, а двое порученцев приготовились использовать как дубинки длинные палки, которыми они отпугивали змей.

На полном скаку метнув дротики, четыре перса столь же стремительно исчезли во впадине между холмами, как за минуту до этого возникли перед Павсанием и его свитой.

Три дротика воткнулись в землю возле ног Еврибиада и Амомфарета. Четвертый вражеский дротик сбил Филохара с коня, пробив ему грудь навылет.

Увидев, что рана Филохара смертельная, Павсаний приказал своей свите отойти в сторону на полсотни шагов.

– Оставьте меня с Филохаром наедине, – сказал он.

Склонившись над умирающим Филохаром, Павсаний признался ему в том, что он искал случая, чтобы убить его.

– Я не мог подсыпать тебе яду или нанести удар кинжалом в спину, ибо это подло и недостойно гераклида, – тихим и ледяным голосом молвил Павсаний, глядя в глаза истекающему кровью Филохару. – Я хотел отомстить тебе за то, что ты отравил моего отца. Я собирался сделать это своей рукой, но провидение распорядилось иначе. Тебе повезло, Филохар, ибо ты умираешь не как предатель от руки соотечественника, но как воин от персидского копья. Коль увидишь в Аиде Эфхенора и Гипероха, передай им привет от меня!

Глава тринадцатая. Битва при Платеях

Аристодем сидел у костра и точил бруском из наждачного камня свой короткий меч из голубоватой лаконской стали. Невеселые мысли одолевали его. Вот уже восемь дней эллинское войско стоит на Асопской гряде напротив персидских отрядов, вытянувшихся длинной линией на другом берегу Асопа. Стоят жаркие дни августа, дождей нет совсем, поэтому река Асоп сильно обмелела, теперь ее без труда может перейти и пеший воин, и конник. Притоки Асопа пересохли от зноя, от них остались лишь неглубокие извилистые русла, испещренные трещинами.

Конница варваров изо дня в день тревожит эллинов своими наскоками из-за реки. У персов очень много конных лучников, которые наносят эллинам немалый урон своими стрелами, сами оставаясь в недосягаемости.

Убрав меч в ножны, Аристодем подбросил хвороста в костер и стал смотреть на пляшущие по веткам языки пламени. Вчерашний натиск персидской конницы был настолько мощным, что спартанцам пришлось отступить с восточной оконечности Асопской гряды. Варвары прорвались к источнику Гаргафии, засыпав его землей. Теперь эллинам негде набирать воду.

Военачальники лакедемонян требуют от Павсания, чтобы он вел их в наступление на армию Мардония, благо реку Асоп теперь можно легко перейти вброд. Однако Павсаний пребывает в нерешительности. Жрец Тисамен каждый день приносит жертвы богам, постоянно извещая Павсания о дурных предзнаменованиях. Боги предрекают Павсанию поражение, если он сойдет с Асопской гряды.

В довершение всех несчастий с горного перевала Киферон в стан эллинов прибыл пастух, сообщивший о том, что персидская конница перехватила обоз с провиантом, направлявшийся в долину Асопа со стороны Мегар. Персы перебили всех обозников и всех вьючных животных, а зерно, вино и оливковое масло сбросили в ущелье.

В последние несколько дней эллины и так сидят на голодном пайке. С потерей обоза войску Павсания грозит голод.

Эллинские военачальники собрались в шатре Павсания на совет. Они совещаются уже два часа, обсуждая свое нелегкое положение. До Аристодема долетают громкие взволнованные голоса стратегов, о чем-то спорящих друг с другом. Над станом лакедемонян висит гнетущая тишина, поэтому споры военачальников далеко разносятся в чутких вечерних сумерках.

К костру приблизился Калликрат, состоящий филархом в эномотии Аристодема. Калликрат имел столь прекрасную внешность, что на него приходили посмотреть воины из других греческих отрядов. Все, кто видел Калликрата, единодушно утверждают, что красивее его нет юноши во всем эллинском войске.

Филарх был самым младшим военачальником в спартанской фаланге. Филарх начальствует над восемью воинами, составлявшими единый ряд в фаланге. Гоплиты в таком ряду выстраиваются в затылок друг другу. Подразделение, возглавляемое филархом, называется филой. В эномотии было четыре филы. Эномотия, в свою очередь, входит в состав пентекостии, а пентекостия является частью лоха, насчитывающего около тысячи человек.

– Часовые не дремлют, – сказал Калликрат, присев на вязанку дров. Он обходил караулы, расставленные вокруг спартанского лагеря.

– Это хорошо, – промолвил Аристодем, очнувшись от задумчивости. – Враг совсем близко, поэтому нам надо быть начеку.

– Варвары ушли из святилища Андрократа, я посылал туда лазутчиков, – заметил Калликрат с недоумением в голосе. – Персы с таким трудом выбили оттуда телохранителей Павсания. И вдруг они сами покинули эту господствующую высоту. Почему?

– Ничего странного, – вздохнул Аристодем. – Поблизости нет ни одного источника воды, поэтому персам негде поить своих лошадей. Вот почему варвары отступили к Асопу.

– Павсаний должен отдать приказ о наступлении, – вырвалось у Калликрата. – Нужно отбросить персов от реки, это облегчит положение нашего войска. Если без пищи воины смогут продержаться несколько дней, то без воды им не выстоять и дня в такую жару!

Аристодем молча покивал головой, соглашаясь с Калликратом.

Вдруг из прохода между палатками вышел Амомфарет, на лице которого отражались досада и возмущение. Остановившись возле Аристодема и Калликрата, которые мигом вскочили на ноги, Амомфарет сердито выругался.

– Чем закончился совет? – нетерпеливо спросил Калликрат.

Амомфарет мрачно взглянул на него.

– Совет еще не завершился, но я ушел оттуда, поскольку не хочу принимать участия в постыдном голосовании.

Не вдаваясь в объяснения, Амомфарет направился к своей палатке с хмуро опущенной головой. Свой красный плащ Амомфарет держал в руке, не замечая, что его край волочится по земле.

Вскоре совещание у Павсания закончилось. Военачальники стали расходиться к своим отрядам.

Аристодем и Калликрат увидели Еврибиада, спешащего куда-то с озабоченным лицом. Они подозвали его к себе.

– Какое решение принял Павсаний? – спросил Аристодем.

– Завтра выступаем на Мардония? – с надеждой в голосе воскликнул Калликрат.

– Увы, друзья! – печально произнес Еврибиад. – Путем голосования военачальники постановили сегодня ночью оставить Асопскую гряду и скрытно от персов отступить к Платеям. В той местности протекает река Оэроя, она обеспечит наше войско водой. К тому же от Платей недалеко до горной дороги через Киферон, а это единственный путь для снабжения нашей армии провиантом.

– Как же так? – Калликрат не скрывал своего недовольства. – Спартанцы отступят, не отомстив персам за свою вчерашнюю неудачу! Это же постыдно!

– Союзники постановили отступать, Павсаний был вынужден подчиниться такому их решению, – сказал Еврибиад. – Лично я голосовал за немедленную битву с Мардонием, как и прочие спартанские военачальники. К сожалению, нас было меньшинство на совете.

Эллинские отряды стали готовиться к ночному маршу, стараясь производить как можно меньше шума, дабы персидские дозоры не заподозрили неладное. Первыми покинули стан коринфяне и пелопоннесцы, следом за ними выступили эвбейцы, мегарцы и эгинцы. Многие из эллинов не взяли с собой свои палатки, не желая обременять себя лишней кладью. Военные трубы молчали, все команды отдавались голосом. Никто не зажигал факелов, несмотря на опустившуюся ночь.

Когда приказ Павсания о выступлении к Платеям поднял на ноги всех лакедемонян, это вывело из себя вспыльчивого Амомфарета. Запретив воинам из своего лоха сворачивать палатки, Амомфарет разыскал Павсания, желая отговорить его от столь позорного решения.

– Что с тобой случилось, Павсаний? – возмущался Амомфарет. – Почему ты пошел на поводу у толпы трусов? Разве ты забыл главный закон Спарты – никогда не отступать перед врагом! Вспомни царя Леонида, погибшего в Фермопилах, но не отступившего перед Ксерксом. Что сказал бы твой отец при виде твоего малодушия, будь он жив сейчас!..

Пытаясь урезонить разбушевавшегося Амомфарета, Павсаний стал приводить ему разумные доводы в пользу отступления, говоря, что эллинскому войску нужны вода и пища, что отход к Платеям это отнюдь не бегство от врага, а перегруппировка сил. Нельзя слепо бросаться в сражение с Мардонием, поскольку эллинское войско измучено недоеданием и жаждой. Упомянул Павсаний и о неблагоприятных знамениях во время жертвоприношений богам.

Амомфарет выслушал Павсания, не скрывая неудовольствия. Его большие голубые глаза с прищуром глядели тому в лицо, словно он старался проникнуть в мысли Павсания. И когда Павсаний умолк, подтвердив свой приказ о выступлении, Амомфарет стал обращаться к другим военачальникам спартанских отрядов, выкликая их имена.

Собрав вокруг себя большую группу из лохагов, пентакосиархов и эномотархов, Амомфарет взывал к ним с гневом и обидой в голосе:

– Друзья мои! Вы же голосовали против отступления перед варварами. Почему же вы подчиняетесь Павсанию, попирающему закон и честь? Павсаний испугался дурных предзнаменований, это его дело. Но вам, прошедшим через многие битвы, не пристало малодушничать! Пусть Павсаний убирается отсюда, как побитый пес. А всех вас я призываю остаться здесь со мной и на рассвете вступить в сражение с варварами!

Военачальники шумели и спорили: кто-то из них соглашался с Амомфаретом, кто-то, напротив, пытался убедить его подчиниться Павсанию.

Дабы восстановить дисциплину, в дело вмешался эпистолей Ламприск, который сурово напомнил военачальникам о присяге и о возможной потере ими гражданских прав за неповиновение Павсанию. Изгойство являлось самым худшим наказанием в Лакедемоне, поэтому никто из военачальников не последовал за Амомфаретом.

Вытягиваясь длинной колонной, спартанское войско медленно двинулось на восток по равнине, укрытой густым ночным мраком. В этом душном мраке, наполненном уханьем сов, уже растворились все союзные эллинские отряды.

В лагере лакедемонян среди догорающих костров оставались лишь палатки воинов, подчиненных Амомфарету. Все эти воины были из комы Питана, а посему назывались питанетами. Их было девятьсот человек. Комами лакедемоняне называли кварталы, из которых состоял город Спарта. Всего в Спарте было пять ком.

Питанеты не желали подчиниться Павсанию, видя, что этого не делает Амомфарет, пользующийся их безграничным уважением.

Павсаний и Ламприск ходили за Амомфаретом по пятам, всячески уговаривая его присоединиться к отступающему войску.

– Своим упрямством ты ничего не добьешься! – молвил Ламприск. – Сначала ты ушел с совета, наговорив нашим союзникам немало обидных слов. Ты отказался участвовать в голосовании, как капризный ребенок, которого лишили любимой игрушки. Будучи лохагом, ты подаешь дурной пример прочим лакедемонянам, Амомфарет.

В пылу спора Амомфарет схватил камень размером с бычью голову и швырнул его к ногам Ламприска со словами:

– Этим булыжником я голосую против бегства от варваров!

Голосование в шатре Павсания происходило по старинке, с помощью камней. Военачальники опускали в сосуд черные и белые камешки. Белый камень означал согласие с принятым на совете решением, черный – несогласие.

Потерявший терпение Павсаний перешел к оскорблениям, называя Амомфарета «исступленным безумцем» и «упрямым глупцом». Рассвирепевший Амомфарет замахнулся на Павсания кулаком, но Ламприск не позволил ему нанести удар, вклинившись между ним и Павсанием.

– Пора уходить! – Ламприск тянул Павсания за руку туда, где стояли в строю триста царских телохранителей. – Скоро начнет светать, а нам до Платей еще идти и идти. Все наше войско уже ушло вперед. Амомфарет одумается, вот увидишь. Он непременно последует за нами со своим отрядом.

Во главе трехсот гиппеев Павсаний нагнал войско лакедемонян, присоединившись к замыкающей колонне.

Поскольку Павсания снедала тревога за Амомфарета и его людей, он то и дело приказывал спартанскому войску замедлять шаг. На полпути к Платеям Павсаний и вовсе остановил лакедемонян, позволив им умыться и утолить жажду возле ручья, протекавшего близ святилища Деметры. Жрицы, оказавшиеся в храме Деметры, сказали Павсанию, что этот ручей самый чистый в округе и называется он Молоент.

К тому времени истаяла короткая летняя ночь и бледно-голубые небеса над вершинами Киферона окрасились розоватым светом нового нарождающегося дня.

Павсания, пришедшего в храм Деметры, чтобы полюбоваться на мраморную статую богини и на стенные росписи, потревожил Ламприск.

– Гонец от Амомфарета! – сообщил он.

Павсаний выбежал из храма и увидел гонца, лежащего на земле с тремя стрелами в спине. Тут же слуги Павсания держали под уздцы рыжего взмыленного коня.

– Царь, Амомфарет просит помощи! – прохрипел гонец, захлебываясь кровавой пеной. – Его отряд окружен персидской конницей.

В следующее мгновение гонец испустил дух.

– Вот упрямый мерзавец! – обронил Павсаний, взглянув на Ламприска. – Придется выручать Амомфарета, пока не поздно.

– Вряд ли спартанцы выстоят одни против всего войска Мардония. – Ламприск с сомнением покачал головой. – Это же безумие! Нужно слать гонцов к афинянам и к прочим греческим отрядам.

– Ты забыл, что с нами тегейцы, – напомнил эпистолею Павсаний. – Так что спартанцы не одни. Я немедленно выступаю на помощь к питанетам, а ты отправь вестников к прочим нашим союзникам. Пусть они спешат разделить с нами опасности сегодняшней битвы.

По сигналу трубы лакедемоняне и тегейцы выстроились двумя колоннами, устремившись по своим следам на истоптанной луговой траве обратно к Асопской гряде. Не доходя до гряды, спартанцы и тегейцы наткнулись на отряд питанетов, окруженный персидскими конниками на вершине невысокого холма.

Как выяснилось, Амомфарет после мучительных колебаний все же собрал в дорогу свой отряд. Это случилось уже на рассвете. Питанеты успели удалиться от Асопской гряды стадий на тридцать, когда их настигла персидская конница. Увидев перед собой всю спартанскую армию, а также тегейцев, конный отряд варваров стремительно умчался к лагерю Мардония. Питанеты были спасены.

Амомфарет чувствовал себя неловко перед Павсанием, расторопность которого спасла питанетов от больших потерь. Получалось, что питанеты угодили под удар персидской конницы из-за бессмысленного упрямства Амомфарета.

Павсаний проявил благородство и не стал донимать Амомфарета упреками, видя, что тот и без того досадует на самого себя.

Увидев, что со стороны Асопской гряды надвигаются нестройные толпы варваров, растекаясь по равнине, подобно морским волнам, спартанцы и тегейцы построились в боевой порядок. Персы приближались с торжествующими завываниями, полагая, что ратный дух эллинов сломлен, раз уж они под покровом ночи бежали из своего стана.

Греки ожидали врагов в грозном молчании, заслонившись своими большими круглыми щитами, их длинные копья блестели в лучах солнца. Теплый ветерок, налетая порывами, шевелил красные султаны на шлемах гоплитов.

Находившийся позади боевых эллинских шеренг жрец Тисамен, высокий и длиннобородый, принес в жертву богам белую козу. Осматривая внутренности животного, Тисамен негромко сообщил стоявшему рядом Павсанию, что жертва неугодна богам.

В этот момент со стороны персов на поднятые щиты эллинов дождем посыпались стрелы.

У Павсания от волнения щеки занялись жаром. Он повелел жрецу зарезать белого барана. Тисамен вновь омыл руки водой, совершил молитву и взялся за нож… Баран был зарезан, но благоприятные знамения опять не выпали.

Павсаний на мгновение растерялся: неужели боги оставили его один на один со злым роком?

– Режь белую овцу! – рявкнул он на жреца.

Между тем вражеские стрелы с дробным стуком и звоном продолжали падать сверху на красные щиты лакедемонян и тегейцев. Несколько длинных стрел с пестрым оперением на конце воткнулись в землю поблизости от Павсания и Тисамена. Враги прибывали и прибывали в несметном множестве, их рев и вой оглушал, словно шумный прибой во время бури на море.

Два помощника Тисамена дрожащими руками приволокли испуганную овцу. Жрец заколол ее привычным ударом ножа, стал торопливо осматривать кровавые потроха жертвы. Руки Тисамена бессильно опустились, по его хмурым глазам было видно, что благих знаков по-прежнему нет.

Еврибиад подскочил к Павсанию и встряхнул его за руку.

– Мужайся, друг мой! Всем нам суждено здесь умереть, такова воля богов.

Оттолкнув Еврибиада, Павсаний поднял взгляд к небесам, взмолившись Зевсу о ниспослании ему победы в этой битве. Павсаний молился столь истово, что крупные слезы проступили у него на глазах.

Вдруг Павсаний умолк и лицо его просветлело. Он увидел высоко в поднебесье парящего орла. Эллины верили, что царь богов порой облетает землю, превратившись в эту крупную хищную птицу.

– Зевс с нами! – радостно вскричал Павсаний, покрыв голову шлемом. – Зевс поможет нам! Эй, передайте по воинским рядам, что благоприятные знамения получены!

При этом известии спартанцы издали громкий боевой клич, воспрянув духом.

Павсаний устремился на правый фланг, где стояли в боевом строю триста его телохранителей. Еврибиад не отставал от него, являясь одним из троих гиппагретов. Так назывались сотники в отряде гиппеев.

К этому моменту варвары перестали пускать стрелы, всей своей массой ринувшись на эллинов, собираясь смять, смести их в едином порыве. Многие тысячи орущих азиатов, потрясающих кинжалами, копьями и топорами, с топотом и лязгом навалились на эллинскую фалангу. Многие из персов нашли свою смерть от греческих копий, так и не дотянувшись до эллинов ни мечом, ни дротиком. Но это не ослабило мощного натиска варваров, которых было много, как муравьев.

Аристодем, находившийся в передней шеренге гоплитов, в первые же минуты сражения получил две легкие раны, но он не покинул своего места в строю. Щит Аристодема сотрясался от ударов вражеских копий и топоров, изогнутые мидийские клинки сверкали у него перед глазами. Копье Аристодема сломалось. Из второй шеренги ему передали другое копье, но и оно переломилось, когда Аристодем поразил им высокого рыжебородого перса в блестящем чешуйчатом панцире.

Аристодем выхватил меч, отбиваясь от наседающих врагов, которые лезли напролом прямо по телам своих же убитых и раненых. Короткий стальной клинок в сильной руке Аристодема был подобен быстрому разящему жалу. Прикрываясь щитом, Аристодем подпускал варваров почти вплотную к себе, затем наносил им молниеносные колющие удары, целя в лицо, шею и живот. Хрипы раненых и умирающих азиатов сливались с их воинственными криками, с грохотом сталкивающихся щитов, с лязгом мечей и кинжалов…

Поначалу эллинам пришлось очень тяжело, многие из них были ранены стрелами, немало среди них было и убитых. Пользуясь своим подавляющим численным перевесом, варвары какое-то время теснили эллинскую фалангу.

Однако вскоре наступательный порыв персидской пехоты стал ослабевать, ибо воинская выучка лакедемонян оказалась намного выше, чем у варваров, плативших десятью своими убитыми за одного павшего спартанца. Перешагивая через груды сраженных врагов, эллины перешли в наступление. Варвары, откатываясь назад, хватались за луки, издали осыпая греков стрелами.

Калликрату стрела угодила в шею, пробив сонную артерию. Умирая, Калликрат прошептал склонившемуся над ним Аристодему:

– Мне досадно, что я погибаю от стрелы, а не в рукопашной схватке с врагом. Сожалею, что я так и не успел совершить достойный подвиг, коим могли бы гордиться мои жена и мать.

– Ты участвовал в битве при Платеях, а это уже подвиг, друг мой, – сказал Аристодем, закрывая глаза мертвому Калликрату.

Направляясь обратно в боевой строй фаланги, Аристодем вдруг ощутил удар и резкую боль в бедре. В него угодила вражеская стрела. Не замедляя шаг, Аристодем обломил древко стрелы, выдернув ее наконечник из своего пробитого навылет бедра.

Видя, что Аристодем истекает кровью, Амомфарет предложил ему занять место в одной из задних шеренг рядом с другими ранеными спартанцами. Однако Аристодем наотрез отказался уходить из передовой шеренги. Он лишь позволил слуге Амомфарета забинтовать ему раненую ногу куском льняной ткани.

Видя, что персидская пехота не в силах разбить эллинскую фалангу, Мардоний бросил в бой всю свою конницу. Сотрясая землю топотом копыт, азиатские всадники – персы, саки, мидяне и бактрийцы – волна за волной накатывались на боевые порядки эллинов.

Мардоний сам участвовал в этих атаках, возглавляя тысячу отборных конников в пластинчатых латах, чьи лошади были защищены толстыми кожаными чепраками, медными нагрудниками и налобниками. Во время одной из атак персидской коннице удалось глубоко вклиниться в боевой строй эллинской фаланги, едва не расколов ее надвое. Персам удалось повалить спартанское знамя и смять эномотии питанетов, стоявшие в центре. Амомфарет, сражавшийся как лев, был ранен копьем и двумя стрелами.

Этот успех персидской конницы воодушевил отряды пеших варваров, которые с ревом устремились на подмогу к своим всадникам. Спартанцы и тегейцы оказались в труднейшем положении. Их потери росли с каждым часом этой неравной битвы, а помощи от союзников по-прежнему не было.

Эномотия, которую возглавлял Аристодем, к полудню поредела почти наполовину. Весь в поту и в крови, Аристодем своей грудью закрывал образовавшуюся брешь в боевой шеренге. Спартанец, сражавшийся справа от него, был убит вражеской стрелой. Воин, находившийся слева от Аристодема, был заколот вражеским копьем.

В какой-то момент Аристодему показалось, что он остался один против всей армии Мардония, поскольку враги нападали на него со всех сторон. Задыхаясь от жары и жажды, Аристодем крушил мечом направо и налево, вращаясь на месте, как заведенный. Персы так и падали вокруг него один за другим, словно стебли сочной травы под серпом. Кровь хлестала струями из поверженных азиатов, корчившихся в предсмертной агонии. Головы врагов, срубленные мечом Аристодема, падали к его ногам вместе с безголовыми телами и отсеченными руками. Острия вражеских копий чиркали по панцирю Аристодема, не причиняя ему вреда, ибо его стремительные броски и движения служили ему такой же защитой, как и доспехи.

Бородатые чужие лица, обмотанные пестрыми башлыками, мелькали перед Аристодемом, гортанные выкрики варваров резали ему слух. Врагов было очень много! Их дротики и кинжалы тянулись к Аристодему, лязгая по его щиту и бронзовым поножам. Враги надвигались сплошной стеной!

Внезапно пеший строй варваров расступился, и Аристодем увидел знатного перса в позолоченном шлеме и роскошных доспехах, летящего на него на огромном белом коне, укрытом чешуйчатой броней. Вражеский военачальник что-то кричал, размахивая сверкающим мечом.

Не растерявшись, Аристодем схватил валявшийся среди трупов дротик и с коротким свирепым возгласом запустил его в перса на белом коне. Просвистев в воздухе, короткое копье угодило персидскому военачальнику между глаз, убив его наповал. Перс свалился с коня.

Среди варваров раздались горестные вопли:

– Мардоний! Убит Мардоний!..

Белый жеребец, ударив Аристодема подобно медному тарану, сбил его с ног. Оглушенный этим мощным ударом, Аристодем не почувствовал, как сразу несколько вражеских кинжалов вонзились в его беспомощное тело, лишив его жизни.

Смерть Мардония стала переломным моментом в этом ожесточенном сражении. Утратив мужество, персы обратились в бегство. Варвары в беспорядке бежали в свой стан, ища спасения за деревянными укреплениями.

Афиняне, сражавшиеся с беотийцами, союзниками персов, тоже взяли верх в битве. Они, как и спартанцы, преследуя разбитого врага, перешли реку Асоп и вышли к персидскому лагерю. Беотийцы, не задерживаясь возле персидских шатров, бежали в Фивы.

Персы больше часа держались на деревянных башнях, отбиваясь от афинян, спартанцев и тегейцев. Наконец тегейцам удалось сделать пролом в частоколе, и они первыми ворвались во вражеский стан. За ними следом туда же прорвались афиняне и спартанцы, учинившие ужасную резню. Толпы варваров в страхе метались среди шатров и повозок в узком пространстве лагеря, погибая под мечами и копьями эллинов. Меньше чем за час греки перебили двадцать тысяч персов. Еще столько же неприятелей было взято в плен.

Остатки персидского войска во главе с Артабазом ушли по фиванской дороге в сторону Фокиды, торопясь как можно скорее через Фермопильский проход и Фессалию добраться до Геллеспонта.

Эллинские отряды, отступившие к Платеям, подошли к стану персов, когда враг был уже окончательно разбит. Таким образом, вся слава этой громкой победы досталась спартанцам, афинянам и тегейцам.

Был август 479 года до нашей эры.

* * *

Как передает в своем труде древнегреческий историк Геродот, после битвы при Платеях спартанцы по своему обыкновению стали решать, кого из своих воинов назвать самыми храбрыми, оказав им почести. Самым доблестным из всех лакедемонян, по общему мнению, был признан Аристодем, бывший воин из отряда Леонида. После него более всех отличились Амомфарет и Посидоний.

Павсаний был готов объявить Аристодема самым доблестным из лакедемонян, однако вмешались его советники-симфореи и прочие знатные спартанцы, заявившие, что Аристодем совершил великие подвиги, пребывая под гнетом своей вины. Мол, Аристодем сам искал смерти, потому и лез без страха прямо на вражеские копья.

Не желая раздувать этот спор, Павсаний объявил самыми храбрыми воинами Амомфарета и Посидония. Аристодему же посмертно были возвращены его гражданские права.

Еврибиад доставил тело Аристодема в Спарту.

Горго осталась недовольна тем, что знатные спартанцы из окружения Павсания не иначе как из зависти отняли у Аристодема лавры доблести, передав их своим знатным собратьям. По воле Горго над могилой Аристодема была установлена мраморная плита с выбитой на ней надписью:

Бесстрашие его перед врагом не воспоет аэд под рокот

струнный;

Пусть будет эпитафией ему кроваво-красный отблеск

лунный.

Content

Виктор Петрович Поротников
Последний спартанец. Разгромить Ксеркса!

Часть первая

Глава первая. Еврибиад и Фемистокл

Глава вторая. Ныряльщик Скиллий

Глава третья. Битва на закате

Глава. четвертая Шторм

Глава пятая. Подвиги Еврибиада

Глава шестая. Битва на рассвете

Глава седьмая. Аброник, сын Лисикла

Глава восьмая. Приказ из Спарты

Глава девятая. Дельфийский оракул

Глава десятая. «Бей, но выслушай!»

Глава одиннадцатая. Аристид, сын Лисимаха

Глава двенадцатая. Битва при Саламине

Глава тринадцатая. Совет Фемистокла

Глава четырнадцатая. Поход на Андрос

Часть вторая

Глава первая. Эфхенор, сын Тимархида

Глава вторая. Царица Горго

Глава третья. Павсаний, сын Клеомброта

Глава четвертая. Царь Леотихид

Глава пятая. Нагая красота

Глава шестая. Авга

Глава седьмая. Смерть Клеомброта

Глава восьмая. Месть Астидамии

Глава девятая. Диномаха

Глава десятая. Слухи о персах

Глава одиннадцатая. Филохар

Глава двенадцатая. Персидское копье

Глава тринадцатая. Битва при Платеях