Жаклин Кеннеди

Жизнь, рассказанная ею самой

Убили Кеннеди…

«Убили Бобби… Они убивают Кеннеди… значит, придет очередь и моих детей?…»

Все биографы делят мою жизнь на две части: до Белого дома и после него.

Я бы поделила иначе и на несколько частей: жизнь до Кеннеди, в составе клана Кеннеди и самостоятельную. И я, и мои дети из клана Кеннеди после моего второго замужества не выпали, просто на время оказались в стороне.

Перестав быть безутешной вдовой (через пять лет после убийства мужа, когда мне самой еще не было сорока), я перестала быть и национальной героиней, всеобщей любимицей и гордостью Америки. Увезла детей в Европу к Аристотелю Онассису и вернулась через семь лет (после его смерти) иным человеком.

Вот почему именно эти слова делят мою жизнь на «вместе» и «после».

Конечно, что бы я ни делала, кем бы ни являлась теперь, навсегда останусь вдовой тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки Джона Фицджеральда Кеннеди, убитого 22 ноября 1963 года в Далласе.

Я могла в одиночку покорить Эверест, высадиться на Луне, написать лучший роман Америки, даже сама стать президентом (предположение чисто гипотетическое), но и тогда оставалась бы «госпожа президент, вдова президента Кеннеди».

Не жалуюсь и не пеняю судьбе на это, мне посчастливилось быть супругой одного из самых уникальных людей на планете во все времена. И дело не в том, что Джон был тридцать пятым президентом великой страны, и не в его гибели, а в том, что он действительно уникален и в силу своей уникальности просто не мог не быть президентом Америки!

Большая часть личного архива уничтожена, потому что это действительно личное.

Просматривая письма, записи, наброски, расписания, просто какие-то листки, на которых написана пара слов, сейчас уже не вспомнить, по какому поводу и что означают, а когда-то показавшихся важными настолько, чтобы их не порвать и не выбросить, я вдруг задумалась.

Джон Фицджеральд Кеннеди, которого обычно звали Джеком, несмотря на всю его кажущуюся открытость, оставался таинственным незнакомцем даже для самых близких людей – родных и друзей. Его знали таким, каким Джек предпочитал себя преподносить.

Всем. Всегда. Во всем.

О нем уже написано и еще напишут множество книг, раскроют секретные пока материалы, изучат каждый день жизни и особенно президентства, попытаются объяснить его успехи и неудачи, расскажут о странностях, болезнях, многочисленных романах, о достоинствах и недостатках… Раскроют все, кроме одного: секрета самого Кеннеди.

Я его тоже не раскрыла, потому не буду ничего «рассекречивать», переиначивать или опровергать. Просто попытаюсь рассказать, что поняла, а что так и осталось для меня загадкой в Джоне Ф. Кеннеди, с которым я прожила десять лет, как жилось до Джека и после него.

Я бы сравнила Джека с подводной лодкой с всегда задраенными отсеками, где каждый, кто был к нему близок, знал только свой отсек. Иногда в один из таких допускались несколько друзей, но никто не имел права заглядывать в остальные. И никто даже из самых близких людей не ведал, какова же вся лодка.

Я не исключение, для меня тоже отводилась своя каюта, в которой могло быть комфортно или нет, иногда совсем невыносимо, но я понятия не имела, что творится на душе у Джека, если он не желал ее приоткрывать.

Мне могут возразить и просто не поверить: самый улыбчивый и дружелюбный президент, каких только знала Америка, способный зажечь проникновенной речью тысячи собравшихся, внимательный слушатель, открытый для любого, буквально символ общительности – был замкнутым? Но это так. Да, Джек всегда окружен людьми, друзьями, которые готовы пожертвовать ради него репутацией, карьерой, головой наконец, но открыт всегда лишь до той черты, которую сам установил. И не просто черты, а в той области его жизни и доверия, к которой относил друга. Он каждому приоткрывал лишь частичку себя, но не отдавал себя никому.

Я тоже была допущена лишь к части личности Джека. Даже став матерью его детей, не получила права на не предназначенную мне территорию, оставалась в своем отсеке.

За ним велось круглосуточное наблюдение не только в Белом доме, президент находился под присмотром и охраной службы безопасности даже в собственной спальне, события каждого дня известны Гуверу в мельчайших подробностях. Джек не чурался даже Гувера, как бы к нему ни относился, но самый открытый президент одновременно оставался самым закрытым и для Гувера тоже. Они могли знать, что делает тело Джека, но датчики движений его души отсутствовали. И, уверяю, никто не постиг до конца настоящего Джона Фицджеральда Кеннеди, никто.

У Джека были сотни ипостасей, и какой он поворачивался к человеку, зависело от того, зачем человек ему нужен.

Мама всегда говорила, что я злопамятна. Наверное, это так, я надолго запоминаю обиды и не умею прощать, особенно тех, кто так или иначе обидел моего мужа или моих детей. Но и своих обид не прощаю тоже. Единственный, кому я простила все, что можно и даже нельзя простить, – Джон Фицджеральд Кеннеди, не президент – человек.

И еще один повод что-то написать хотя бы для себя. Судьба распорядилась так, что я прожила словно несколько жизней, в чем-то похожих, но при этом очень разных. XX век удивительное время, когда мир менялся от десятилетия к десятилетию так сильно, что мир наших внуков так же не похож на наш, как наш на мир наших бабушек.

Америка 30-х и Америка 80-х словно две разные страны. Мне посчастливилось жить в оба эти периода, потому я могу проиллюстрировать изменения собственным примером.

Когда я родилась, женщина была всего лишь приложением к мужчине, его тылом и потому всегда на шаг позади. Уделом вдовы являлось немедленное новое замужество, работающая женщина, если она не продавщица, секретарь, телефонистка или работница на фабрике, была скорее диковинкой, чем правилом.

Сегодня никого не удивляет работающая вдова президента Соединенных Штатов.

Ни Элеоноре Рузвельт, ни Бэсс Трумэн, ни Мейми Эйзенхауэр в голову не пришло бы работать, как обычным американкам. Я делаю это не ради заработка, а потому что хочу, чтобы мои способности чему-то послужили, мне интересно жить сегодняшней жизнью, а не только воспоминаниями.

Удивительно, но Америка, раньше полагавшая, что мой удел – скорбное вдовство, с моей работой согласилась, американцы не приняли меня в качестве супруги одного из самых богатых людей мира, Онассиса, но приняли в качестве просто работающей американки.

Я родилась в аристократической семье, едва научившись ходить, уже сидела в седле, была бунтаркой в школе, хотя и элитной, студенткой в парижской Сорбонне, журналисткой в Вашингтоне, женой сенатора, потом первой леди, скорбящей вдовой убитого президента, супругой беспокойного миллиардера, редактором издательства. А еще, что важней всего – просто мамой и просто бабушкой.

Не я одна, многие прошли подобный путь – от несмышленой девочки в первой половине столетия до умудренной пожилой матроны к его концу, но все, кого я знаю, давно живут лишь воспоминаниями и осуждением этой непонятной новой действительности. Я – нет, и это ставлю себе в заслугу, хотя о заслугах обычно предпочитаю молчать.

Возможно, стоило помолчать и в этот раз, издательство предпочло бы получить от меня мемуары совсем иного содержания, но я пишу для себя, пишу в попытке оценить свою жизнь и то, насколько изменился мир вокруг меня. Увидят ли эти записи свет, не важно, важней, что я что-то пойму, непременно пойму и непременно сумею передать своим детям и внукам.

У меня очень хорошие дети, уже без Джека я сумела уберечь их от многих соблазнов нынешнего мира, потому надеюсь, что их не коснется проклятье клана Кеннеди.

Это не мемуары отдельно взятой женщины, а размышления над жизнью женщин XX века. Конечно, я вовсе не была типичной американкой, далеко не всех в три года отдают в школу верховой езды, не у всех есть возможность учиться в элитном колледже Вассар, немногие бывают женами сенаторов и уж совсем единицы – первыми леди, но все равно в моей судьбе, как в зеркале, отразились судьбы и проблемы сотен тысяч американок, потому что все они тоже были проблемными детьми с проблемными родителями, – многие жены, матери и бабушки. Не все радости или огорчения у нас совпадают, но очень многие похожи, потому что кроме социального статуса, есть женские заботы, материнские чувства, проблемы и счастье.

И я считаю главными не те дни, когда была первой леди, стояла перед сотнями объективов, а те счастливые часы, когда у меня рождались дети, когда они поверяли мне свои секреты, когда мы с ними были близки и дружны, когда я им нужна.

К сожалению, я не была по-настоящему нужна ни первому, ни второму мужу, но все равно любила обоих, зато я нужна дочери и сыну, это главное, ради этого стоило жить.

До Кеннеди

Если попросить одной фразой упомянуть мое детство, я отвечу: встречи с отцом в дедушкином имении в Ист-Хэмптоне «Ласата» и в самом Нью-Йорке, соперничество с сестрой Ли (Каролиной) и лошади. И, конечно, летние месяцы в Хаммерсмите у Очинклоссов.

До одиннадцатилетнего возраста помню только скандалы. Возможно, наши с Ли родители были слишком разными людьми, возможно, они просто не умели ладить друг с другом, либо мама не умела принимать отца таким, каким он был, но ссоры и крики слышались, как только отец открывал дверь дома.

Все Бувье, объявлявшие себя потомками французских аристократов, считали женитьбу моего отца Джона Верну Бувье III на моей маме Джанет Нортон Ли явным мезальянсом. Впрочем, семейство Ли отвечало Бувье тем же.

Плохие отношения между двумя семействами приводили к удивительным результатам, как хорошим, так и ужасным. Нам с сестрой дали вторые имена – Ли, чтобы умаслить довольно вредного дедушку, но этот же дедушка потребовал от нас с сестрой подписать отказ от любых претензий на наследство Ли, настолько он не любил Бувье.

Бувье недалеко ушли, они могли принимать нас с Ли в Ласате весьма душевно, но при этом нашей маме путь туда был заказан.

Сейчас, уже став бабушкой, я понимаю, что ни одна из семей, в которых я жила, не была нормальной в общечеловеческом смысле. Хотя что такое нормально? По крайней мере все они резко отличались от того, что позиционируют в качестве американских ценностей.

Во всех наших семьях – у Бувье, у Ли, особенно у Кеннеди, у Онассиса – глава семьи мужчина стоял на недосягаемой высоте, женщины находились даже не в тени самих мужчин, а в тени их постаментов. Это правильно или нет?

Мужчина – добытчик, он хозяин, который волен вести себя как хочет, волен одаривать, приказывать, изменять, не замечать… Волен лишить наследства, растранжирить состояние, не думая о семье…

Вовсе не все мужья были неверны или просаживали состояния, далеко не все могли твердой рукой лишить наследства кого-то из потомков или вдруг объявить о разводе, но над женщиной всегда висел дамоклов меч такой возможности. В случае развода она могла остаться просто ни с чем, и единственным выходом было новое замужество.

Это произошло с моей мамой. Не приняв поведение отца, не сумев примириться с его многочисленными изменами, не простив, она сделала его и свою, а заодно и нашу с сестрой жизнь невыносимой. Безусловно, в разводе виноват отец, который, женившись, не расстался с привычками холостяка. У отца было прозвище Блэк Джек – Черный Джек. Он действительно смуглый, обожал карты и риск, красивых женщин, автомобили и своих дочерей. Блэк Джек очень похож на Ретта Батлера из моей любимой книги «Унесенные ветром», но мама вовсе не похожа на Скарлетт О'Хару. Она не желала завоевывать мужа ежедневно и прощать его измены тоже не желала.

Знаю, что мою маму многие близкие знакомые и родственники считали чудовищем, а не очень знакомые очаровательной блестящей женщиной. Она умела держать себя в руках на людях, умела скрывать эмоции и даже слезы, научила этому и меня. Что бы ни случилось, что бы вы ни чувствовали, окружающие не должны ничего не только знать, но и заподозрить неладное – вот мамин принцип. Любые эмоции, любые страдания, любое настроение у истинной леди не должно проявляться внешне. Нужно всегда и везде выглядеть одинаково приветливой со всеми независимо от положения человека, его состояния и вашего к нему отношения. Этот принцип поведения леди мне внушила мама, это же я постаралась внушить и своим детям, особенно Каролине.

Все удивлялись, как я терплю бесконечные измены Джека. Но у меня перед глазами был пример моих родителей, особенно папы. Думаю, они с мамой любили друг дружку, но стремление папы завоевать всех красивых женщин, которые встречались в жизни, приводило к бесконечным изменам. Он просто не мог не флиртовать и не спать с каждой красоткой, словно смысл жизни состоял в покорении этих совсем не высоких вершин.

Это же происходило и у Джека, он даже не покорял, а просто брал, не всегда помня имя или вообще забывая о женщине раньше, чем та успевала одеться. Неприятно вспоминать об этой стороне нашего брака, но она очень влияла на все остальное.

Они были несхожими, словно лед и пламень, мои родители. Оба улыбчивые, но улыбка папы была улыбкой Ретта Батлера, неисправимого ловеласа, уверенного в способности очаровать любую женщину, оказавшуюся рядом даже случайно. Улыбка мамы – это улыбка хорошо тренированных мышц лица, маска, надетая на страдающую душу. Нет, она не была оскалом, мама улыбалась искренне, вовсе не вымученно, она действительно была приветлива, но это не имело никакого отношения ни к ее внутренней жизни, ни к ее мыслям.

Я научилась у мамы улыбаться, когда на душе скребут не просто кошки, а целые тигры, когда все внутри сжимается в комочек от унижения, от боли, из-за оскорбленной гордости, а ноги дрожат от желания убежать. Я могла думать и чувствовать все, что угодно, но этого никто и никогда не видел, маска леди надежно укрывала раны моей души от чужих взглядов.

Этому меня научила мама.

И она права, потому что чужая жалость никому еще не помогала, не позволяла справиться с ситуацией, а обида – это просто реакция на бессилие. Если вы обижены, значит, вы просто не придумали ответный шаг или не можете ничего предпринять. Если в эту обиду посвятить других, они вряд ли помогут, зато запомнят вашу слабость, а слабый человек уязвим.

Мое отличие от мамы в том, что за закрытой дверью дома она позволяла себе снимать маску, а я нет. Семейные скандалы моих родителей очень быстро стали предметом обсуждения тех, кто о них знать и не должен бы. В этом мама допустила ошибку, старательно играя роль счастливой супруги перед другими, в доме она позволяла себе эту маску не просто снять, но и давать волю эмоциям. В результате страдали мы с Ли.

Разделение получилось безобразное, мама нас воспитывала, а потому требовала, папа баловал. Мама – это бесконечные «нельзя» и «вы должны», папа – похвалы (не всегда заслуженные) и праздник. Папа хвалил нас перед другими, особенно перед родственниками – Бувье, теперь я понимаю, что хвалил за то, за что хвалить вообще нельзя – не за успехи в школе или поведение, а за красивые глазки, сексуальные (!) губки, за то, что мы хорошенькие. Даже комплименты за умение держаться в седле слышались реже, чем заверения, что у нас будет множество поклонников.

Конечно, такие слова отца, известного своим успехом у женщин, поднимали нашу самооценку, но теперь я понимаю, каких усилий стоило маме внушать нам понимание, что хорошенькая внешность это не все, что она бесполезна без ума, воспитания, без умения держаться аристократично, то есть быть приветливыми, сдержанными и спокойными. Если бы она просто объяснила, почему это важно, а не только требовала, мы бы поняли, но мама предпочитала внушение с позиции силы, что, конечно, вызывало отторжение.

Лишь через много лет, когда мама уже была катастрофически больна, я осознала, что она ревновала нас к отцу, особенно меня. Это мешало оценивать мои успехи и неудачи объективно, малейшее отступление от строгих правил и невыполнение требований безжалостно каралось, а требования были такими, какие предъявляют не каждому взрослому.

Мама хотела, чтобы мы были идеальными, и ее страшно раздражало мое упорство в нежелании признавать, что она права во всем, а вот отец… «Боже мой, этот ловелас даже не создал новую семью! Конечно, кто же за такого выйдет замуж?!»

Хотелось спросить, почему за папу вышла она сама, разве раньше он не был ловеласом? Но я понимала, что навлеку на себя страшный гнев. К тому же объяснения не требовались – папа был безумно обаятельным. Там, где появлялся Черный Джек, женщины могли принадлежать только ему.

Мама (справедливо) ужасалась тому, что отец нас захваливает и, главное, учит «не тому». Сейчас я понимаю, что действительно не тому, это ненормально, если отец беседует со своей дочерью-школьницей о матерях ее подружек как о потенциальных любовницах! Удивительно, но при этом я оставалась вполне невинным созданием, словно получив прививку против легковесного отношения к близости с противоположным полом. «Просвещенная» теоретически, на практике я была наивным ребенком.

Ли больше тянуло к маме, во всяком случае она делала вид, что это так. Подозреваю, что вовсе нет. Просто демонстративное послушание позволяло ей избегать материнского гнева, бесконечных укоров и придирок, но у отца любимицей была я. Это приводило к соперничеству с сестрой, я не старалась завоевать мамину любовь и одобрение, а она старалась быть лучше меня в глазах папы. Это не удавалось, вызывая скрытую зависть, которая вместе с настоящей нашей с Ли взаимной преданностью и настоящей сестринской любовью много лет составляет удивительную смесь.

В семье самым близким человеком для меня была сестра, папу я просто обожала, а сестре поверяла то, чего не могла сказать маме. Она тоже. Мы очень похожи внешне на одного из родителей – я на папу, а Ли на маму, она утонченная, нежная, а я скорее сорванец, особенно была таковой в детстве.

Мама сама способствовала становлению моего строптивого характера, в год усадив меня в седло пони, а в три отдав в школу верховой езды и пристально следя за моими успехами на этом поприще. А еще она ценила чтение.

Папа учил получать удовольствия от жизни, причем удовольствия преимущественно плотские. Он не был неуемным любителем поесть или выпить, хотя любил хорошую еду и вино, следил за своей формой, отличался прекрасным вкусом и всегда был одет с иголочки. Ну и, конечно, женщины…

Чтение или интеллектуальные занятия? Это удел Джанет, пусть она читает, если не умеет делать ничего другого.

Я тоже читала, причем совсем не детские книги, в пылу ссор и споров родители вовсе не следили за тем, что за книги в руках у их ребенка. К девяти годам прочла «Унесенных ветром» трижды, согласитесь, вовсе не детское чтение.

Это был один из способов уходить от реальности. Как только мама повышала голос и становилось ясно, что сейчас начнется ссора с криками, обвинениями в неверности и хлопаньем дверьми, я уходила к себе и бралась за книгу. Конечно, я читала не только когда родители ссорились, книги научили меня отключаться, вернее, замыкаться в себе и не реагировать на происходящее вокруг.

Это умение очень пригодилось в жизни. Я и сейчас, стоит возникнуть неприятной ситуации, попросту замыкаюсь.

Нет хорошего без плохого, даже от родительских скандалов бывает польза. Для меня это умение уходить в себя, а еще умение видеть мир таким, каким я бы хотела его видеть. Не сквозь розовые очки, я прекрасно знала и мрачные стороны, и недостатки обоих родителей и жизни вообще, но с детства усвоила: то, что нельзя изменить, нужно не просто принять и учесть, но и не замечать.

Защитная реакция, выработанная в те годы, когда хлопанье дверьми заставляло браться за Чехова, Шоу, Байрона (в десятилетнем возрасте), помогала мне всю жизнь. Улыбаться во что бы то ни стало, скрывая свои истинные чувства, а если совсем невмоготу – уходить в себя. Спасением были лошади, я не только участвовала в соревнованиях, но и просто уезжала или уходила на конюшню чистить свою любимую Балерину.

Родители разводились безобразно, это был один из самых громких и некрасивых разводов тех лет. Зачем маме понадобилось выливать столько грязи на страницы газет, не знаю, папа и без того не стал бы отбирать нас, потому что его финансовое положение оказалось тяжелым, деньги поступали неравномерно, а расходы он не уменьшал. К тому же любовь к игре поглощала остатки средств с огромной скоростью. Нет, папа не стал бедным, до конца своих дней он остался Черным Джеком – любителем карт, автомобилей, элегантной одежды и женщин, но все же свои траты умерил.

Мама приняла ужасное решение, позволив адвокату опубликовать список любовниц отца с именами и даже датами встреч. К чему делать личные обиды достоянием общества? Забыв все, чему сама же нас учила, выливала на отца тонны грязи, к сожалению, он отвечал тем же. 1940 год – год их развода – стал для нас с Ли настоящим кошмаром. Газеты обсуждали подробности отцовских измен и обиды мамы, ответные реплики папы и то, кто больше виноват. Папа меньше выносил сор из дома, хотя и выглядел более виноватым. Возможно, это тоже сыграло свою роль в том, что мы неосознанно встали на его сторону, даже сознавая его вину.

Мама кричала, что придет время и мы на своем опыте узнаем, что такое измены мужа. К счастью для Ли, у нее такого не случилось, а вот я действительно узнала, и хотя временами было невыносимо горько и обидно, уроки, полученные в детстве, весьма пригодились в собственной семейной жизни. К сожалению, пригодились, лучше бы такой надобности не было, как и уроков тоже.

Я обожала веселого, всегда сыплющего комплиментами папу. Могла ли я не любить похожих на него мужчин? Пусть у моего Джека не было усиков, как у Ретта Батлера и Черного Джека (кстати, у Джозефа Кеннеди такие усики были), но он тоже любил жизнь во всех ее плотских проявлениях. Зато Джек в отличие от моего отца любил книги, то есть обладал тем, чего мне так не хватало у Черного Джека.

Думаю, мама совершила одну непростительную ошибку, она постоянно ругала при нас папу, причем ругала за нечто нам непонятное. Когда родители развелись окончательно, мне было одиннадцать, а Ли вообще семь. Понять в таком возрасте, что такое измены, затруднительно, тем более, у мамы хватило разума не объяснять подробно. Мы видели обожавшего нас папу, готового потакать во всем, и вечно недовольную, строгую маму, твердившую, что папа подлец. При этом папа маму за глаза не ругал (возможно, сознавая свою вину), зато хвалил нас.

Легко понять, что папины проступки вовсе не казались нам ужасными, а мамины требования, напротив, выглядели жестокими и бессмысленными.

В битве за наши души мама проиграла папе.

Неудивительно, он для нас ассоциировался с праздником. Папа не позволил продать мою Балерину, зная, как я люблю эту лошадь. Он водил нас в кино, заваливал игрушками, даже брал напрокат собак, чтобы доставить нам удовольствие при прогулке. Папа знакомил нас со своими друзьями (но не подругами!), водил на биржу, чтобы мы посмотрели, как за минуту зарабатываются и теряются миллионы, а потом (думаю, в порыве отчаянья, когда мама снова собралась замуж) позволил пользоваться своим банковским счетом. Позже, даже став совершеннолетними и имея такую возможность, мы с Ли никогда этим не злоупотребляли. Дело в том, что папа уже не был состоятельным, да и мы сами до замужества вовсе не были избалованы деньгами. Да, все вокруг было высшего качества и в достаточном количестве, но свободных денег до Кеннеди у меня никогда не было.

Папа больше не женился, а вот мама вышла замуж. Это было по любым меркам очень удачное замужество. Хью (его все звали Хьюди) Очинклосс был по-настоящему богат, он из круга «старые деньги», то есть из тех, кто разбогател не вчера, а получил и сумел не промотать состояние, созданное предками. В Америке начала сороковых это редкость, потому что многие потеряли свои деньги в период Великой депрессии, многие, наоборот, их тогда же сколотили. Очинклосс наследовал «Стандарт Ойл», что означало, что деньги у него будут всегда.

Но главное не его состояние, хотя пара роскошных имений с великолепными особняками, конечно, производили неизгладимое впечатление, а то, что сам дядя Хьюди, как называли его мы с Ли, был хорошим парнем. Он не волочился за каждой юбкой, не устраивал скандалов и не поддерживал мамины, которые та принялась закатывать по привычке, а еще очень любил детей, в том числе и пасынков.

Это был второй брак мамы и третий Очинклосса. Его первой супругой была русская аристократка Майя Храповицкая, второй Нина Гор Видал, чей сын от первого брака стал известным писателем-эссеистом (я бессовестно называла себя сестрой Гора Видала, что придавало вес в журналистских кругах). У них с мамой родились еще двое малышей, но они были слишком маленькими для нас с Ли, чтобы воспринимать Джанет и Джейми как сестру и брата, а не как игрушек в те времена, когда мы проводили лето в Мерривуде или в Хаммерсмите – имениях Очинклосса.

Папа был маминым замужеством расстроен. Дело в том, что мы стали проводить лето не в дедушкиной Ласате, а в Хаммерсмите либо Мерривуде – очаровательных имениях дяди Хьюди.

У Очинклосса тоже собиралась большая семья, но эта была уже несколько иная компания, где мы трое – Юши, я и Ли чувствовали себя не просто старшими, а словно людьми иного поколения. Мама вышла замуж, когда мне было тринадцать, а Ли девять, а в этом возрасте несколько лет значат очень много. Ли рано повзрослела, стараясь дотянуться до меня и быть «ничем не хуже».

В Хаммерсмите и в Мерривуде прекрасные условия для верховой езды, потому я все лето не вылезала из седла, хотя призы начала завоевывать еще в Ласате. Взять барьер, словно слившись с лошадью – это же так здорово.

Я очень любила свою Балерину и, учась в школе, написала дедушке в Ласату жалобное письмо, умоляя прислать лошадь мне и обеспечить ее содержание. Тогда это стоило примерно двадцать пять долларов в месяц – для девочки сумма немалая. Дедушка Джеймс пошел навстречу, Балерину действительно привезли в школьную конюшню, строго предупредив, что ухаживать за ней мне придется самой.

В Хаммерсмите, помимо конного спорта, серьезным увлечением стала литература. Если раньше я читала все подряд, только бы спрятаться от действительности, то теперь стала разбираться в том, что читаю.

Мы с Ли учились в разных школах и разных колледжах, мне предстоял знаменитый Вассар, колледж, в котором училась и наша мама. Вассар называли колледжем невест, потому что треть девушек учебу не заканчивали, выходя замуж.

Я тоже не закончила, но по другой причине. Никогда не была спокойным ребенком. Всегда погруженная в себя, я тем не менее оказалась бунтаркой, которой просто необходимо нарушить имеющиеся правила. Если на прогулке запрещалось шуметь, то я обязательно разговаривала громко, смеялась и прыгала. Если запрещалось посещать близлежащие магазины когда попало, договаривалась с мальчиками из соседней школы, чтобы доставляли мороженое именно в неположенное время.

Но нарушения были не просто мелкими и по-детски бунтарскими, они не задевали саму основу – правила поведения юной леди не нарушались никогда, я могла шуметь во время прогулки по саду, но не забывала улыбнуться даже делающей замечание воспитательнице или пожелать ей доброго утра. Ухоженный внешний вид, улыбка, манеры – все это оставалось неприкосновенным, сказывалось воспитание Джанет Бувье.

Я очень хорошо училась, потому на мелкие нарушения смотрели сквозь пальцы.

А Вассар бросила, потому что решила поучиться в Париже! Сказался бунтарский дух и нежелание выходить замуж прямо из колледжа и становиться простой домохозяйкой, даже очень состоятельной.

Ирония судьбы в том, что я ею стала, причем дважды. Правда, первый раз домохозяйкой главного дома страны, а второй – у самого богатого мужа в мире. Хозяйкой Белого дома я была и не была одновременно, потому что переделывала его и налаживала новую жизнь по своей инициативе, но при этом оказалась ограничена жесткими рамками закона, бюджета и положения первой леди.

Второй раз ограничений в бюджете и применении моего художественного вкуса не было, но яхта и дом Аристотеля Онассиса уже были выстроены и оформлены в его вкусе, переделывать их подобно Белому дому означало бы изменить жизнь самого Ари. Я лишь слегка изменила декор.

Но тогда, учась в Вассаре, я мечтала о собственной карьере, о том, что чего-то достигну в жизни не благодаря удачному замужеству (снова ирония судьбы!), а благодаря своим знаниям и талантам. Хотелось писать самой, я посчитала, что лучше познакомиться с литературой, выучить французский и испанский я смогу прямо в Европе и отправилась в Сорбонну.

Я благодарна судьбе, маме и Хью Очинклоссу за возможность проучиться в Париже хотя бы год. Не только французская литература, но сама жизнь в Европе и общение вне жестких рамок элитного колледжа со студентами со всего мира тоже элитного, но все же университета Парижа очень помогли мне. Знания можно получить, сидя с книгой в руках в уголке в одиночестве. Общаться так никогда не научишься.

Я до мозга костей американка, но Францию и все французское просто обожаю. За это мне не раз приходилось выслушивать упреки в непатриотичных пристрастиях. Словно от того, люблю или не люблю я французское вино или сыры, зависит степень моего патриотизма под звездно-полосатым флагом.

Считается, что поскольку я была любимицей папы и обожала его в ответ и он сильно повлиял на меня во всех отношениях, то у меня и характер папин. Но это не так: в моем характере нет ничего папиного, я в маму. Папа не ведал смущения, он чувствовал себя хозяином положения всегда и везде. От него я получила только дар общения, но всегда страшно смущалась. Папа купался во всеобщем внимании, я этого внимания просто боялась.

Возможно, это так не выглядело, но я очень стеснительный человек. Даже сейчас необходимость писать бесконечные «я» коробит, но иначе не получается… Если мне удавалось хорошо скрывать эту ненужную на посту первой леди стеснительность, значит, я не зря старалась.

Любовь к Франции я пронесла через всю жизнь, она не мешала, а помогала мне.

Но жить-то нужно было дома. Ли легко перебралась в Европу, чувствовала себя дома именно там, я же могла путешествовать, позже, выйдя замуж за Аристотеля Онассиса, даже подолгу жить, но все равно чувствовала себя дома только в Америке. Я американка, всегда таковой была и останусь.

И потому попыталась найти место в Америке.

О, судьба подбрасывала мне искушения, которые могли увести совсем в другую сторону. И какие искушения! Например… работа редактором журнала «Вог»!

Это была мамина идея – отправить документы (с безобразным опозданием) на конкурс «Пти де Пари» этого журнала. Победитель получал возможность поработать полгода в парижском отделении издания, полгода в Нью-Йорке. Бессовестным было просить принять документы, когда конкурс давно шел, но мне пошли навстречу.

До сих пор помню некоторые свои предложения и утверждения. Например, что раздел моды для мужчин предназначен в первую очередь женщинам и это нужно учитывать. Большинство мужчин даже галстуки себе не так часто покупают, полагаясь на вкус жены, они не любят ходить по магазинам и примерять. И если супруга будет точно знать тенденции мужской моды, у нее появится возможность блеснуть знаниями в магазинах и одеть мужа с иголочки, возможность, которой редкая женщина не воспользуется.

Еще я предлагала в рекламе сопоставить парфюм и вино, ведь и то, и другое опьяняет. Использовать бокал для вина для рекламы мужского парфюма было внове.

Мои работы редакторам «Вог» понравились, я выиграла конкурс, опередив 1200 других участниц. Работать в «Вог»! Разве не мечта любой журналистки?

Мы с Ли только что вернулись из путешествия в Европу, я была радостно возбуждена, но… Как часто все привлекательное изнутри выглядит совсем иначе. Возможно, сейчас это мало кого удивило бы, но в 1951 году для девушки, воспитанной строгой Джанет Очинклосс, понять, что твоими коллегами будут в том числе люди с нетрадиционной ориентацией, оказалось потрясением. Все же я не принадлежала к богеме, а потому не была готова к столь радикальным переменам в своих взглядах на жизнь.

Мысль о том, что мама может увидеть в редакции молодого человека с серьгой в ухе и украшениями на шее, повергала меня в ужас. И не только мама… В конце концов, я действительно не принадлежала к богемному обществу и намеревалась выйти замуж, причем удачно, что означало должна иметь безукоризненную репутацию.

Редакторство в «Вог» предлагалось на год, а испортить могло всю жизнь. И все равно сама я бы не ушла, но, что-то почувствовав по моему голосу в телефонном разговоре и отзывам о работе в письмах, мама немедленно потребовала, чтобы я вернулась домой. Я воспользовалась ее вызовом и покинула с таким трудом завоеванное место. Кстати, редакторы не удивились, заявив, что были уверены – мое место рядом с каким-нибудь выдающимся супругом.

«Вог» я читаю и люблю до сих пор, отдавая предпочтение перед другими журналами, но, думаю, хорошо, что не стала там работать. Не потому, что там можно встретить кого-то чуждого кругу моей семьи, а потому что в книжном издательстве мне гораздо интересней, журналистский труд хорош, редакторский тоже, но не в журнале, а в работе с текстами книг.

А журналисткой я все же стала, только в Вашингтоне – связи Очинклосса помогли устроиться в «Вашингтон таймc геральд» фотографом. Работа уникальная по своей сути и никчемности. Ходила по улицам, универмагам, офисам, фотографировала самых разных людей и задавала нелепые вопросы. В том числе и о Мэрилин Монро, нечто вроде:

– Если бы у вас было свидание с Мэрилин Монро, о чем бы вы с ней говорили?

Человек широко раскрывал на меня глаза:

– А зачем с ней говорить?

Остальное подразумевалось, но не произносилось. И правда, о чем говорить с Мэрилин Монро и зачем с ней вообще разговаривать?

Позже, когда у Джека был роман с секс-символом, меня так и подмывало задать этот же вопрос. С трудом удержалась.

Работа приносила просто гроши, она и была рассчитана на таких, как я, которых могут содержать их семьи, а заработок нужен лишь на карманные расходы. Немного подбрасывал на одежду папа, иногда давала мама.

У Хью Очинклосса было два огромных имения – Мерривуд и Хаммерсмит, содержание которых требовало денег, у него пятеро детей и множество проблем, Очинклоссу не до содержания падчериц. Мы с Ли прекрасно понимали, что должны обеспечить свое будущее сами.

Но моей работой его не только не обеспечишь, но и отдалишь. В середине пятидесятых годов женщине, если она не занималась бизнесом или не была голливудской звездой, самостоятельно обеспечить безбедное существование можно, только удачно выйдя замуж.

Вопрос замужества вообще встал весьма остро. Дочь Джанет Бувье не могла оставаться старой девой!

Но первой нашла себе мужа Ли, она уже уехала с супругом в Лондон (а ведь сестра моложе меня на четыре года!). Во мне словно боролись две Джеки, одна желала самостоятельности и независимости, вторая хотела мужа и семью.

Справиться с первой было достаточно просто – самостоятельно женщина могла заработать только гроши, а я жить на гроши не привыкла.

Все сомнения разрешила встреча с молодым обаятельным сенатором Джоном Фицджеральдом Кеннеди. Против его обаяния не мог устоять никто и никогда, а потому я очертя голову бросилась в омут, называемый влюбленностью. Стать женой Джека – теперь это было заветной мечтой и целью.

Клан Кеннеди

Все писатели Америки, все, кто однажды сел за пишущую машинку и вставил в нее чистый лист бумаги, намереваясь изложить на нем свой взгляд на мир, мечтали, мечтают и будут мечтать написать великий большой роман о настоящих американцах.

Не важно, что такие романы уже есть, «свой» самый гениальный еще впереди.

Я тоже когда-то мечтала.

Издательство до сих пор не теряет надежду издать мои мемуары, и никакие уверения, что таковых не будет, не помогают.

Но дело не в мемуарах, я знаю, что никогда не буду писать такой роман, потому что была причастна к судьбам двух настоящих американцев, но постичь их не сумела, да и возможно ли постичь непостижимое? А без этого как писать?

Эти двое – отец и сын Кеннеди. Джозеф Патрик Кеннеди и Джон Фицджеральд Кеннеди, господин посол и господин президент Соединенных Штатов Америки.

Джозеф Патрик Кеннеди – американец до мозга костей, из тех, без кого Америка бы не была Америкой. Удивительно, что при этом самого Джо Кеннеди в Америке не любили столь многие, что, выдвигая вперед сына, он вынужден был отойти в тень.

Не стану пересказывать биографию Джо, хотя она того стоила бы, о нем и впрямь нужно написать отдельную книгу, расскажу только о том, что имело отношение ко мне лично.

Ко времени нашего знакомства с Джеком Кеннеди были богаты, очень богаты. Любопытствующие журналисты называли цифру в 400 миллионов долларов, редко какая семья имела столь внушительный счет в банке и такие имения. Денег было более чем достаточно, но в клуб миллионеров Кеннеди в отличие от того же Очинклосса не принимали. У Очинклосса были так называемые «старые деньги», то есть состояние в третьем, а то и пятом поколении. Кеннеди таким похвастать не могли. Джозеф сумел сколотить крупнейшее состояние во время «сухого закона», но тогда заработали огромные деньги многие, это американцев ничуть не смущало.

Кроме того, у Кеннеди были два существенных, по мнению американцев, «недостатка». Мир изменился, и сейчас об этом смешно вспоминать, но в середине XX века быть католиком и ирландцем значило быть в стороне. Кеннеди исповедовали католицизм и имели ирландские корни.

Именно потому амбиции Джозефа, пожелавшего видеть сначала себя, а потом сыновей президентами Америки, были сродни постройке дома на Луне.

Но Джо всегда добивался того, чего хотел, даже ставя немыслимые цели.

Для начала он пожелал жениться на дочери мэра Роуз Фицджеральд, которая была девушкой своеобразной – очень набожной и твердой в своих убеждениях. Почему Роуз? Джозеф желал не просто женитьбы, он поставил перед собой великую цель – создать клан, который правил бы ни много, ни мало всей Америкой.

Для этого требовалась соответствующая вторая половинка. Я не верю, что он любил Роуз, во всяком случае, это была своеобразная любовь, как у всех мужчин Кеннеди. Они не просто изменяли своим женщинам, но ставили тех на ступень ниже, задвигали в тень, оставляя только рождение детей и поддержание дома в порядке. Роуз на эту роль подошла прекрасно.

Моя свекровь – несчастная женщина, которая, однако, таковой никогда не выглядела. Она родила Джозефу девятерых детей – основу знаменитого клана Кеннеди. У Фицджеральдов тоже был свой клан, не менее амбициозный, подозреваю, что это и побудило «Милашку Фица», как называли отца Роуз, все же отдать ее замуж за Джозефа. Он и рождение внуков приветствовал так, словно заранее знал об их будущем. Тут чаянья тестя и зятя совпадали полностью. Когда родился старший из сыновей Кеннеди, тоже Джозеф, дед заявил во всеуслышание, что тот непременно станет президентом Америки. Возможно, и стал бы, не погибни Джо-младший на войне.

Милашка Фиц «сгорел» на любовной связи, он, как и Кеннеди, считал, что при деньгах допустимо все, а потому завел бурный роман с местной продавщицей, по-моему, ее звали веселым прозвищем Приветик. Когда подробности этой связи пригрозили обнародовать, Фицджеральд снял свою кандидатуру на выборах мэра.

Неудача тестя научила Джозефа тому, что, если хочешь чего-то добиться в политике, нужен образ идеальной семьи. Их с Роуз семья внешне казалась идеальной. Девять детей, разница между старшим – Джозефом, названным в честь отца, – и младшим Эдвардом (Тедди) была в целых семнадцать лет, потому старшие воспринимались младшими как дядюшки.

Старший из сыновей Джо был настоящим примером для всех младших – прекрасный ученик, отличный спортсмен, прекрасно развит физически, любимец девушек. Джо делал ставку на этого сына, сын чувствовал свою ответственность и одновременно вседозволенность. У Кеннеди было все – они все рослые, красивые, обаятельные, избалованы вниманием, деньгами и вседозволенностью.

С раннего детства Кеннеди знали от отца, что они особенные, что главное в жизни семья, причем не просто семья, а именно их семья, что их семье принадлежит мир. Но для этого нужно было идти вперед и только вперед и держаться всем вместе, как пальцы в сжатом кулаке.

Особенно внушить это старались старшим, а уж старшие воспитают младших. Сам Джозеф Кеннеди больше других любил первенца – Джо-младшего, а Роуз – самого маленького, Тедди. Мать баловала Тедди, отец – всех сыновей.

Двух старших сыновей – Джо и Джека – отделяли от следующего брата Роберта (Бобби) целых четыре сестры – Розмари, Кэтлин, Юнис и Патриция (Пэт) – и десять лет разницы (с Джеком восемь с половиной). В детстве и юности это огромная разница, потому соперничали Джо и Джек, а маленький Бобби оставался пока в стороне. Младшая из сестер Джин была «где-то между», не относясь ни к старшим, ни к младшим. Возможно, в этом ей повезло – родительского давления меньше. Джин была на три года младше Бобби, а Эдвард на целых семь. Конечно, Бобби тянулся не к Эдди, а к старшим братьям.

Однажды Бобби говорил мне, что в соперничестве старших братьев всегда поддерживал Джека потому, что тот добрей. Джо, по отзывам всех, знавших его, был хорош во всем, кроме одного – почти жестокости по отношению к любому, кто смог бы с ним соперничать. Особенно доставалось ближайшему сопернику за отцовское внимание Джеку. Но отец всегда делал ставку на старшего, вся семья знала, что Джо непременно станет президентом Соединенных Штатов, коль уж это не удалось отцу.

Джозеф Патрик Кеннеди действительно мечтал сесть в президентское кресло сначала сам и лишь потом передать его сыновьям одному за другим словно по наследству.

Не удалось из-за неосторожного выступления. Будучи послом в Англии, Джозеф высказался по поводу возможного участия или неучастия США в надвигающейся войне и о Гитлере. Мнение посла не совпадало с мнением президента и линией правительства, потому послом Джозеф быть перестал, хотя называли его так до самой смерти, во всяком случае, в семье. «Господин посол»…

В семье посла было уже девять детей, в Англии его даже называли «отцом нации».

Образованием мальчиков занимался отец, а девочек – мать. Потому девочки окончили монастырские школы, зато мальчики учились в самых престижных учебных заведениях, включая Гарвард.

Джозеф Кеннеди замечателен тем, что вся его жизнь – одно устремление вперед. Выходцам из Ирландии в те времена в Америке было трудно куда-то пробиться, их не принимали в закрытые клубы, не пускали в свой круг, их попросту не любили, считая деревенщиной. «Ирлашки» – презрительное прозвище, сопровождавшее всех рыжеволосых потомков зеленого острова.

Тем замечательней успех Кеннеди – американцев в третьем поколении, но все же имеющих ирландские корни. Поставить перед собой цель – стать президентом США, а когда это не удалось, сделать президентами своих сыновей – мог только очень амбициозный и уверенный в себе человек, настоящий американец (несмотря на ирландские корни) Джозеф Патрик Кеннеди. А если Кеннеди чего-то захотели, если цель поставлена, она должна быть достигнута, чего бы это ни стоило! Кеннеди никогда не проигрывают, а если и отступают, то лишь с целью перегруппировки сил.

И еще Кеннеди всегда вместе, что бы ни случилось, что бы кто из них ни натворил. Они заступались друг за дружку, разбивая в кровь чьи-то носы, они готовы были жертвовать своими собственными судьбами и жизнями, как Бобби, чтобы сначала помочь Джеку в его президентстве, а потом попытаться заменить его на посту.

Это Кеннеди, клан, который удалось создать Джозефу Патрику, но который не удалось укрепить.

Существует ли проклятье клана Кеннеди? Сам по себе клан уже проклятье своих членов, потому что они перестают жить своей жизнью, становясь послушными исполнителями воли клана. Не только сыновья, дочери или внуки Джозефа и Роуз, но и все попавшие в клан женщины – невестки Кеннеди. Я, пожалуй, единственная, кому удалось вырваться и жить своей жизнью. И я очень надеюсь, что проклятье клана не коснется моих детей.

Джозеф Кеннеди научил и приучил сыновей к необходимости стеной вставать друг за друга, поддерживать любое начинание, если оно на пользу клана, всегда и везде быть вместе. Именно из-за этой подчиненности главенствующей идее, которая попросту означала волю отца, все Кеннеди жили как единое целое, даже не состоящее из отдельных индивидуумов.

Попробую объяснить.

Президентом должен был стать Джо-младший, его к этому готовили, он был силен физически (хотя все Кеннеди, кроме Джека, отличались прекрасной физической формой), получил подходящее образование, был настойчив и целеустремлен настолько, чтобы воплотить мечту отца в жизнь.

Но судьба распорядилась так, что Джо погиб на войне, его бомбардировщик, загруженный взрывчаткой сверх меры, взорвался в воздухе. То, что должно было сделать Джо Кеннеди героем Америки, стало его последним вылетом.

Судьба выбила из рядов Кеннеди самого сильного из сыновей и самого успешного. Следующий – Джек – по состоянию здоровья и своим наклонностям тогда просто не подходил на роль нового лидера братьев, он мечтал стать писателем и был серьезно болен. Но ряды Кеннеди сплотились, выдвинув его лидером. Бобби был еще слишком молод, а о том, чтобы хотя бы отложить мечту на время, никто даже не думал. Кеннеди должны быть президентами!

Джек забыл о мечте стать писателем и занялся политикой.

Конечно, Джозеф всегда утверждал, что это его собственный выбор, что Джек сам решил заменить погибшего брата, что он почувствовал вкус к политике после первого же публичного выступления… Джо мог многое говорить, только я знала иное – атмосфера в семье такая, что не почувствовать этот вкус просто невозможно. Клан Кеннеди силен не отдельными членами, а своей сплоченностью. Что значило желание Джека или его болезни? Только то, что второе надо скрывать.

А что касается первого, то он может писать книги сколько угодно, пока лежит в больницах или приходит в себя после операций. И после президентства, когда на его место заступит Бобби, тоже пусть пишет, даже лучше будут продаваться…

Это первое, что сделал со своими сыновьями Джозеф Кеннеди – он навсегда сжал их в единый кулак, подвластный его воле, способный сокрушить все и всего добиться. Деньги отца плюс сплоченная воля братьев, и Кеннеди непобедимы.

Но это же означало, что ни один из братьев, не погибни даже Джо-младший, не мог жить своей жизнью, все они были в единой крепчайшей связке и все послушны воле Джозефа Патрика. Бобби, когда помог Джеку стать президентом, попытался отойти в сторону и заняться своими делами, но, послушный отцовской воле, стал министром юстиции при Джеке.

Но держать сыновей в жестком кулаке, не давая воли ни в чем, долго невозможно. Деньги позволяли многое, а большие деньги отца позволяли не заниматься бизнесом, а только политикой, но была еще жизнь. Джозеф мог найти сыновьям подходящих жен, мог купить дома, заставить каждое лето и выходные проводить в его имении в Хайаннисе, но он интуитивно понимал, что всем им нужен выход, что взрослеющие сыновья должны иметь волю хоть в чем-то, иначе неизбежен бунт.

И он нашел.

Зажатые отцовской волей в железный кулак, братья Кеннеди должны были иметь кого-то ниже себя, кого-то, к кому можно относиться не как к соперникам или противникам, но кого можно просто использовать.

Таковыми оказались женщины. Все без исключения, даже Роуз Кеннеди, сестры и жены. Внешне к матери проявляли уважение, но только внешне. Сестер любили «по-братски», не считая равными. Жены вообще нужны только для воспроизведения рода.

А уже остальные… О, эти годились только для постели! Любая, оказавшаяся поблизости, причем не всегда красивая и даже просто симпатичная, должна быть завоевана. Кеннеди внешне очень привлекательны, безумно напористы и богаты, потому никаких усилий для завоеваний не требовалось, отказов не было никогда.

А жены? Жены должны были брать пример с Роуз, то есть смотреть на все сквозь пальцы. Кстати, другого выхода все равно не было.

Пример действительно показывала чета Джозеф и Роуз.

Джозеф преподнес сыновьям один из самых важных и самых страшных уроков – он буквально на деле показал, как можно развлекаться с любовницей в присутствии жены и не ставить супругу ни в грош, при этом изображая для публики идеальную семью.

Роман Джозефа Кеннеди с актрисой Глорией Свенссон был притчей во языцех. Роуз была на восьмом месяце беременности их восьмым ребенком, когда Джозеф просто пригласил свою любовницу погостить в Палм-Бич. Привезти любовницу прямо в свой дом к своей семье… это уже не просто пощечина жене, это худший пример сыновьям.

Но Роуз проглотила даже это! Она уехала в Бостон и родила Джин. Джозеф был занят любовницей, а потому приезжать к супруге не стал, отправив ей в подарок какую-то драгоценность и поздравления. Соперница прислала цветы.

Сейчас трудно поверить в то, что женщина может простить мужу даже такое унижение и вернуться, но Роуз вернулась. Дело в том, что это далеко не первый роман Джозефа, и однажды Роуз уже возвращалась в отчий дом, не выдержав измен. Отец принял ее без особого энтузиазма и убедил остаться верной супружескому долгу и семье, то есть вернуться к Джозефу.

Роуз отомстила тогда по-своему, она принялась путешествовать. Стоило появиться новой любовнице мужа, как она собирала чемоданы, невзирая на протесты детей. Джо-младший не переживал из-за отсутствия матери, а вот Джек страдал сильно.

Но в отношениях с Глорией Свенсон Роуз избрала немыслимую тактику, она делала вид, что не подозревает об отношениях мужа и актрисы! И это при том, что Джек застукал отца с Глорией на их яхте и был настолько потрясен увиденным, что выбросился за борт. Отцу пришлось вытаскивать сына из воды и популярно объяснять, что ничего страшного не произошло, так бывает у всех и со всеми!

Чему мог научиться Джек у отца? Только тому, что с женщинами не стоит считаться, даже с теми, кто дарит тебе детей. Он научился, не уважая мать (улыбки под прицелами фотокамер не в счет), он так же относился и ко мне. Понадобилось десять лет очень сложного брака и слава иконы стиля не только Америки, чтобы муж хоть как-то заметил мои собственные достижения.

Я едва не повторила поведение Роуз – не замечать присутствия любовниц даже в Белом доме, закрывать глаза на все, а когда становится невыносимо, попросту уезжать. И еще тратить деньги. Если муж неверен, так пусть хоть счета оплачивает.

Не знаю, как сложилась бы наша с Джеком жизнь, не погибни он в тот страшный ноябрьский день 1963 года, потому что на миг мне показалось, что муж кое-что понял. Я сделала все, чтобы он увидел во мне не только «ценное приобретение», как называли меня братья Кеннеди, но женщину, которой восхищается мир.

Да, я не так красива и фигуриста, как Мэрилин Монро, но у меня есть свои достоинства, которые значат и для семьи, и для первой леди куда больше, чем умение в пьяном виде повилять бедрами.

Но это все было позже, а тогда наступление на Белый дом началось, когда Джозеф Патрик Кеннеди, наговорив лишнего, подал в отставку и вернулся из Англии в Америку.

Едва ли кто-то другой тогда лучше Джозефа понимал и использовал силу прессы. Любое мало-мальски значимое событие в семье освещалось в газетах так, словно дело шло о королевской семье. Конечно, это стоило больших денег, но Кеннеди никогда не жалели средств на создание имиджа успешного семейства. При этом страшный недуг старшей из дочерей, Розмари, и бесконечные болезни Джека замалчивались, а малейшие успехи сыновей возводились в степень.

Война не просто разбросала большую семью в разные стороны, она принялась выбивать из рядов Кеннеди самых сильных.

Ходили слухи, что это начало действовать проклятье Кеннеди, связанное с несчастной судьбой Розмари. Кеннеди тщательно скрывали беду старшей из дочерей, но все тайное когда-то становится явным, и болезнь Розмари уже не секрет.

Розмари признана самой красивой из Кеннеди. На фотографиях действительно очень красивая девушка, но у нее было тело двадцатилетней красавицы и разум ребенка. Но это официальная версия, я никогда не расспрашивала ни Роуз, ни даже Джека о судьбе Розмари, потому что понимала – в семье Кеннеди лучше не задавать ненужных вопросов. Судя по крайне редким и мимолетным замечаниям младших сестер, особенно Юнис, которая была близка к старшей сестре, Розмари вовсе не была недоразвита. Возможно, слабее остальных, не схватывала все на лету, не вписывалась в общую картину, не была достаточно успешной.

Я представляю, каким было давление на несчастную девушку, не оправдывавшую надежд матери и отца! Такое выдержит не каждый, а Розмари это явно привело к нервному срыву. Такого Кеннеди не прощали, нервы Кеннеди должны быть стальными.

Подозреваю, что Джозеф сам принял решение о проведении ей лоботомии, чтобы прекратить истерики, которым якобы была подвержена Розмари. Говорили, что лоботомия творила чудеса, но в случае с Розмари чуда не случилось, напротив, девушка осталась полным инвалидом, что тщательно скрывали.

Твердили, что Розмари часто покидала монастырскую школу, в которой училась, и ее находили далеко от дома и школы бродившей по улицам. Неудивительно, если она не была типичной Кеннеди, способной выносить все и нацеленной только на успех. Розмари была красавицей, но не была успешной, а потому не была настоящей Кеннеди. От этого наверняка хотелось сбежать. Однако на балу в Лондоне она выглядела не хуже своих сестер.

В семье Кеннеди, где полагалось блистать во всем, проблемы старшей дочери не мог компенсировать даже несомненный успех следующих – Кэтлин и Юнис.

Несомненно, старания Юнис по организации Параолимпийских Игр навеяны мыслями о судьбе сестры. Юнис молодец, она из всех Кеннеди, которых застала я, вела себя наиболее достойно.

Дело в том, что надежда отца Джо-младший погиб во время войны, его самолет не вернулся на базу 12 августа 1944 года. Отец долго не желал верить в гибель старшего сына и безусловного наследника, потому что уже перенес известие об исчезновении во время боевых действий Джека, который воевал на флоте. Но Джек сумел не только выжить сам после того, как его катер оказался уничтожен японским эсминцем, но и спасти матроса, протащив его за спасательный жилет до берега целых пять километров.

Джек вернулся с войны героем, а Джо-младший не вернулся совсем, потому Джеку пришлось заступить на место Джо.

Для этого были большие препятствия: Джо был силен и крепок здоровьем, чего никак нельзя сказать о Джеке, который перенес желтуху, скарлатину в тяжелейшей форме и еще много чего. И без того больной позвоночник во время невольного пребывания в холодной воде и больших нагрузок сильно пострадал, появилось много других проблем со здоровьем.

Но у Кеннеди не было выбора, кроме как сделать своим знаменем Джека.

Быть знаменем, оправдывать надежды отца Кеннеди крайне тяжело, это я поняла сразу, как только стала частью клана. Не оправдавшая надежды Розмари поплатилась за свою неспособность, хотя едва ли была виновата.

Несомненно, будь жив Джо-младший, президентом стал бы он, а Джек превратился бы в писателя, как он и мечтал при жизни старшего брата. У Джека просто не было выбора, конечно, ему не провели бы лоботомию или нечто подобное, но не оправдать надежд отца он не имел морального права, ведь он Кеннеди.

Так один настоящий американец начал делать карьеру другого настоящего американца. Сомневаюсь, чтобы настоящие чаянья самого Джека принимались в расчет, как и состояние его здоровья.

Юнис рассказывала, что когда после войны отец принял решение, что пора выдвигать Джека (пока Кеннеди не забыли), он объявил семье:

– Мы будем продавать Джека, как мыльные хлопья!

Я могу еще радоваться, что меня саму не продавали, как бумажные носовые платки – всем и каждому. Просто к тому времени, когда я чего-то добилась, Джозеф Кеннеди уже был прикован к инвалидному креслу. Но даже такой – беспомощный и лишенный возможности говорить – он был удивительно притягателен. У подобных людей столь силен запас внутренних сил, что им поддаешься невольно.

Джек едва держался на ногах, как говорила Юнис, он был больше похож на подростка, чем на будущего конгрессмена, но это Кеннеди не волновало.

– Важнее не то, кем ты являешься, а то, каким представляют тебя люди.

Это был новый этап, если раньше полагалось быть таким, каким тебя желал видеть папа Кеннеди, то теперь Джек должен был соответствовать требованиям целой Америки. Кеннеди привыкли, что, если что-то не так, это «что-то» следует просто скрыть, как скрыли несчастье с Розмари и многочисленные болезни Джека, а также измены самого Джозефа и его немалые грехи в зарабатывании миллионов.

Успехи следовало выпячивать, подчеркивать, преувеличивать. Джек действительно герой, он не только сумел сам проплыть до берега пять километров, но и протащил с собой раненого матроса. Но разве только Джек совершил подвиг во время войны? Конечно, о его подвиге стоило рассказывать, но не на каждой же странице газеты каждый день. Я утрирую, но недалека от истины.

Зато настоящий подвиг Джека, когда он с улыбкой появлялся перед избирателями или посетителями Белого дома только после нескольких уколов обезболивающего, оставив костыли у дверей, не всегда мог сам встать из кресла и спуститься по лестнице, но при этом сутками работал во время кризисов, встречался с избирателями, совершал международные визиты… не был виден никому.

Разве меньший подвиг в том, чтобы, превозмогая невыносимую боль, вести тяжелые переговоры, улыбаться лидерам других стран, пожимать руки, сажать деревья, ничем не выдавая своего состояния и не отличаясь от здоровых собеседников? Кто знает, может, и они превозмогали такую же боль?

Итак, Джека начали продавать, чтобы он стал конгрессменом от Восточного Бостона.

Он стал, переехал в Джорджтаун, к нему перебралась и Юнис.

Немного погодя случилась трагедия с Кэтлин. После гибели на войне первого мужа, она в США не вернулась, осталась в Англии и там влюбилась в одного из богатейших лордов Англии, но женатого протестанта и даже намеревалась снова выйти замуж после его развода.

Джек рассказывал, какой шок у семьи вызвало ее признание, ради которого Кэтлин специально прилетала в Америку.

Роуз была в ужасе: выйти замуж за разведенного да еще и протестанта?! Решительное «нет» матери не слишком испугало молодую женщину, она хотела простого человеческого счастья с любимым, и ей было все равно, разведен он или нет. Отец был не столь категоричен, во-первых, дочери уже двадцать восемь лет, по любым меркам она совершеннолетняя, вдова, причем вдова богатая, давно самостоятельно жила в Лондоне, и запретить Кэтлин снова выйти замуж ни он, никто другой не мог. Кроме того, новый зять был далеко не беден и имел вес в Англии, что само по себе немаловажно.

Угроза матери попросту вычеркнуть Кэтлин из числа Кеннеди дочь не испугала.

Джозеф согласился встретиться с будущим зятем, который уже уладил вопрос развода. Но свадьбе было не суждено состояться. Незадолго до планировавшегося мероприятия – встречи Питера с Джозефом – самолет, на котором Кэтлин и Питер летели в Канны, врезался в гору. Погибли все.

Если и существовало проклятье Кеннеди, то наложила его не кто иной, как сама Роуз Кеннеди. Чтобы понять это, достаточно просто перечислить смерти и неприятности ее собственных детей и мужа. И не только их, мне кажется, что даже на многочисленных любовниц мужа, о которых точно знала Роуз, повлияло это проклятье, во всяком случае карьера Глории Свенссон окончательно пошла ко дну именно после знаменитого совместного вояжа в Европу.

Джозеф Кеннеди сделал инвалидом Розмари, настояв на опаснейшей операции, сломал жизнь самой Роуз, вынудив вытерпеть очень много унижений, она даже удалилась и жила в Хайаннисе, но отдельно от остальной семьи, чтобы не видеть многочисленных «горничных» Джозефа, подолгу путешествовала, лишь бы не быть посмешищем в глазах собственных детей.

Джозеф поплатился жестоко. Он не погиб, но в момент исполнения заветной мечты, когда его сын стал президентом Соединенных Штатов, оказался парализован и прикован к инвалидному креслу с потерей речи.

Это не все – Джозеф пережил трех из своих сыновей и дочь, самостоятельное решение которой, противоречащее решению матери, почти одобрил. Судьба отняла у Джозефа сначала его первенца и надежду Джозефа-младшего, потом Кэтлин, потом обрекла на бессилие его самого, но Джозеф успел узнать и о гибели Джека, и об убийстве Бобби. Только после этого умер сам Джозеф, ему больше незачем оказалось жить.

Роуз жива до сих пор. Но когда ее любимец Тедди, обещавший матери, что не пойдет по стопам братьев, все же решил повторить их судьбу, произошла трагедия с упавшей в реку машиной, в которой погибла ехавшая с ним женщина. Сам Тедди спасся, но карьера оказалась загублена. Это случилось в годовщину гибели Бобби, несчастный Джозеф Кеннеди успел узнать о том, что и младший его сын никогда не станет президентом. Вряд ли возможно сильней наказать Джозефа Патрика Кеннеди, как лишив жизни его самых сильных сыновей, младшего лишить надежды когда-нибудь встать во главе Америки, а его самого обездвижить.

Все, кто так или иначе выступал против воли Роуз или обижали ее, поплатились. Что это – рок, простое совпадение или все же проклятье существует?

Я очень надеюсь, что не права, что это не Роуз прокляла своего неверного мужа и его не менее неверное потомство, но отделаться от такой мысли трудно.

Когда я оказалась членом клана Кеннеди, уже ничего не было известно о Розмари, она словно никогда не существовала, уже погибли Джо-младший и Кэтлин. Бобби был женат на Этель, немного сумасбродной, беспокойной, но ставшей настоящей Кеннеди и рожавшей очаровательных детишек год за годом.

Позже, когда было решено женить Тедди и ему выбрана супруга Джоан, подходившая всем требованиям Кеннеди, наблюдая за обсуждением достоинств кандидатки, я осознала, как выбирали меня.

У Джека было много приятельниц, но далеко не все соответствовали требованиям клана, прежде всего Джозефа Кеннеди и самой Роуз. Для Роуз важно было вероисповедание – только католичка! Джо-старшему важно иное – жена сенатора и будущего президента должна иметь аристократическое происхождение, уметь себя вести и «держать спину» в любых ситуациях, быть в меру умной и в меру амбициозной. Приданое совершенно неважно, денег Кеннеди хватало своих.

Я подходила по всем параметрам, потому что была обедневшей, но прекрасно образованной аристократкой, в меру свободомыслящей, в меру послушной, разумной и попавшей под обаяние Джека полностью. Думаю, из кандидаток меня выбрал не Джек, а сам Джозеф. Джека я скорее забавляла. Если вспомнить, что для Кеннеди женщины вообще ничего не значили, то это уже немало.

Глава семьи провел со мной обстоятельную беседу, честно рассказав о проблемах Джека, о перспективах его жизни, поставив задачи будущей супруги столь замечательного члена клана Кеннеди, обещав, что Джек обязательно станет президентом Соединенных Штатов Америки, а его супруга первой леди. При этом он обещал щедрую поддержку как президентской кампании Джека, так и его семейной жизни.

Достаточно вспомнить, кем я сама была в то время. Отец практически разорен, он даже продал свое место на Бирже, оставшись почти ни с чем. Мама, конечно, вышла замуж очень удачно, Очинклосс относился прекрасно ко всем детям, нас никто не обижал, но мы с Ли не забывали, что обязаны обеспечить свое будущее сами, приданое давать дочерям Джанет Хью Очинклосс не обязан, у него пятеро своих детей. Следовало найти мужа побогаче.

Если честно, то Джозеф не скрывал и недостатки Джека, которые могли серьезно испортить семейную жизнь – его увлечения женщинами, болезни и страшную занятость политикой. Легче всего обмануть того, кто желает быть обманутым, я очень желала, потому услышала слова Джозефа о том, что все в моих руках, что рядом с хорошенькой, умной женой многие перестают смотреть налево, что Джеку давно предрекали почти немедленную смерть, но он жив и очень подвижен, что лучше иметь страшно занятого мужа-президента, чем бездельника без доллара на счету, и пропустила сами предостережения.

Они звучали не очень настойчиво, в планы Джозефа входило предостеречь, не отговаривая. Позже, когда встал вопрос о разводе, Джо напомнил мне о своих предостережениях.

Но даже если бы услышала? Кто из молодых жен не мечтает перевоспитать мужа, отучить его смотреть на других женщин, превратить в образцового семьянина? Я была как все, тоже считала, что справлюсь.

Конечно, решающим все равно оказалось мое увлечение Джеком, но немаловажную роль сыграли и отцовские амбиции. Разве можно не любить обаятельного красавца, который твердо настроен стать главой государства и вознести супругу на самый верх?

А еще поддержка огромного семейства…

Пока ты не попала внутрь, не поймешь, какие это создает проблемы, вынуждая жить не по своему желанию, а по законам клана, не по своим вкусам, а согласно требованиям семейства.

Если вам предстоит стать членом большой семьи, особенно семьи дружной, хорошенько изучите принципы жизни этой семьи. Если они вам чем-то не подходят, лучше отказаться сразу. Не надейтесь перевоспитать мужа и тем более целое семейство.

Клан Кеннеди переделать невозможно, я этого не поняла и жестоко поплатилась. Уверенность Джозефа, что Джек рядом с хорошенькой молодой женой перестанет быть бабником, была пустым звуком, думаю, он прекрасно понимал это сам, но говорить мне о том, что любителя женщин никогда не перевоспитать, не стоило. Джозеф просто надеялся, что к тому времени, когда мне станет невтерпеж, я окажусь связанной по рукам и ногам, либо вообще привыкну терпеть все и буду делать это молча.

В этом все мужчины Кеннеди – они не считают женщин достойными себя, Джозеф мог уважать Роуз как мать и хозяйку большой семьи, но не только не уважал ее как женщину, но и открыто оскорблял.

Я стала Кеннеди и довольно быстро поняла, что переоценила свои силы.

Я могла сутками выхаживать Джека после операции, переводить для него книги, помогать подбирать материал для его собственной книги, могла быть очаровательной, привлекательной, образованной… какой угодно, но оставалась женщиной, а потому существом второго сорта, которому можно изменить, которое можно предать.

Ни для кого не секрет многочисленные любовные похождения мужчин клана Кеннеди, женщинам оставалось одно – терпеть, делая вид, что ничего не происходит, улыбаться и ждать, когда муж вернется после очередного романа или просто интрижки, ну и конечно, рожать детей. Чем больше, тем лучше.

В этом преуспела Этель, она, перещеголяв свекровь, родила одиннадцать, но даже слава пуританина и множество детей не помешали Бобби прельститься прелестями Монро и закрутить с кинодивой роман, наделавший шума на всю Америку. Обидно, что он просто сменил в постели красотки моего собственного мужа.

Но став Кеннеди номинально, я не стала таковой по существу.

Вечное соперничество, немыслимая физическая активность и физические же соревнования, подкалывание друг друга, довольно грубые, а иногда и пошлые шуточки… все это не мое. Как и четкое следование правилам клана.

Существовал только один выход – развод, и угроза его возникла у нас с Джеком довольно скоро.

Думаю, всем, кто интересовался историей нашей семьи и биографией Джека, известна и история гибели нашего первого ребенка.

Чтобы убедить всех, что наш брак существует, мы просто обязаны были родить ребенка. Джек «расстарался», и к Рождеству 1955 года я была беременна. Следующий год стал для меня поистине кошмаром. Джек решил бороться за место вице-президента, хотя даже Джозеф твердил, что ему рано, что условия еще не созданы. Всю весну и лето мы с кем-то встречались, пожимали руки, выслушивали, обещали. Я говорю «мы», потому что мне тоже пришлось сопровождать мужа, несмотря на круглый уже живот.

Сейчас я понимаю, что Джеку вовсе не был нужен этот ребенок и я сама тоже. Он ни на минуту не задумался, насколько мне тяжело в летнюю жару на седьмом месяце быть на солнце на ногах по много часов, не замечал вымученность моей улыбки. Джек не любил меня, я была всего лишь обязательным дополнением успешного политика, дополнением вроде галстука нужной расцветки или дежурной улыбки.

Другим Джек улыбался куда искренней, чем мне. Я понимала, что он предпочел бы видеть на моем месте кого-то другого, сама предпочитала вовсе не находиться рядом, а уехать в Европу, но ни он, ни я ничего не могли изменить.

Конечно, отстраненность не могли не заметить, нашлись и репортеры, и просто внимательные наблюдатели, которые не поверили в почти счастливую семейную пару, с нетерпением ожидающую первенца.

А в августе Джек, в треском проигравший выборы, умчался отдыхать в Средиземноморье на арендованной им яхте. Он не пожелал провести со мной оставшиеся до рождения ребенка месяцы в Хаммерсмите. Тедди и Смазерс в качестве компаньонов по развлечению… можно не объяснять, что им предстояло.

Под объективами фотокамер я «благословила» супруга на этакую прогулку, не могло быть иначе, ведь это не последние выборы, Джек уже вовсю думал о следующих, которые предстоят в 1960 году. Почему при этом он не задумывался не только о моем состоянии, но и о том, что его могут сфотографировать на яхте?

Но мне было все равно.

Когда-то, когда родители разводились, мама сказала, что со временем мы поймем, что значит иметь неверного мужа. Удивительно, но этого сполна хлебнула в своей жизни я, Ли изменяла сама, нимало не заботясь о репутации и чувствах своих супругов.

Я держалась стойко, но природа оказалась сильней… Очинклоссы старательно делали вид, что так и нужно – жена в Хаммерсмите вот-вот родит, а муж гуляет в Европе.

Позже мы всем говорили, что виновата моя усталость, перенапряжение, в действительности виной была неразборчивость Джека в связях с женщинами.

Я не выносила ребенка, причем не просто не выносила, 23 сентября дочка родилась мертвой. Она была уже вполне большой, чтобы выжить, будучи рожденной без срывов. Еще обидней, что сестра Джека через пару дней родила своего второго ребенка, крепкого и здоровенького, а жена Бобби Этель и того больше – пятого их ребенка.

Врач прозрачно намекнул, что супруг «подарил» мне некую гадость, из-за которой выносить ребенка будет крайне трудно и которая столь же трудно излечивается.

Для меня самым тяжелым оказалось поведение Джека – он не только не нашел нужным быть рядом со мной, но и не спешил возвращаться, даже узнав о трагедии. Увидев в своей палате вместо мужа Бобби, я все поняла. Мало того, вернувшись в США, Джек не поспешил ко мне в больницу, напротив, он весело проводил время в кругу своей семьи.

У меня были напряженные отношения с мамой, мы с детства соперничали с Ли, но тогда только они и Очинклоссы оказались моей поддержкой.

Я без памяти любила Джека, но была не настолько глупа, чтобы не видеть, что он не любит меня. Репортеры и биографы могли сколько угодно вздыхать о нашей неземной любви, о том, как хороша молодая пара Кеннеди, как подходят друг другу сенатор и его супруга… Правда разительно отличалась от сентиментальных вздохов, любящий муж не оставит жену перед родами, чтобы развлекаться с другими на яхте. Это следовало признать и принять. Наш брак развалился, не успев даже окрепнуть, мама была права – Джон Кеннеди был копией папы, а потому верности ожидать не стоило.

Развод это всегда плохо, но в данном случае он больше вредил Джеку, чем мне, потому что разведенный католик никогда не стал бы президентом.

Я мало думала о карьере Джека и куда больше была озабочена тем, что теперь будет очень трудно родить детей от кого-то другого. А еще больше о том, что любимый мужчина мной пренебрег, причем так грубо и откровенно.

Когда Джек все же явился в больницу с покаянным видом, в который совсем не верилось (я прекрасно понимала, что он выполняет приказ Джо), я не пожелала с ним разговаривать. Лучше рвать сразу.

Немного погодя, выйдя из больницы, просто улетела в Лондон к Ли и ее мужу. Ходили упорные слухи, что я весело провожу время в Лондоне, в то время как мой супруг занимается политикой, колеся по разным штатам ради будущих выборов в сенат. Всем казалось, что я просто развлекаюсь.

Все просто: воспитанная мамой в убеждении, что никто не должен видеть твоих слез, что нужно улыбаться, быть веселой и приветливой даже когда у тебя на душе мрак или в пятку вонзился гвоздь из каблука, я «держала спину», то есть была, как положено, весела и приветлива. Какое кому дело до моего разваливающегося брака, неверности и нелюбви мужа? К чему показывать свое горе, беду, неудовольствие, если они никому не нужны, а если и интересуют, то только ради сплетен.

Нет уж, повода для сплетен, жалости или насмешек я давать не собиралась, наши с Джеком отношения – это наши отношения, я переживу сама, не призывая на его голову всеобщее осуждение, как бы оно ни было справедливо.

Но я ошиблась в одном: Джек все же принадлежал клану Кеннеди, а Кеннеди при достижении поставленной цели не считаются ни с чем, ни с чужими, ни даже со своими собственными чувствами. Цель в данном случае была не просто велика, она была максимальной – Джек должен стать президентом в 1960 году!

Кеннеди в гибели моей дочери обвинили мое пристрастие к сигаретам и встали на сторону Джека. Все, кроме Джозефа Кеннеди. Неважно, что по поводу этого думал Джо (подозреваю, что получил сведения от врача и знал, в чем истинная причина), он прекрасно понимал: разведенный католик никогда не станет президентом Соединенных Штатов, во всяком случае, в обозримом будущем. Ни развестись со мной, ни жениться на своей любовнице, протестантке Гунилле ван Пост, Джек не мог, это Джо сознавал отчетливо, а потому встал на мою сторону.

Нет, Джо не спорил со своими многочисленными родственницами, просто ненавидевшими меня за то, что осмеливалась не принимать измены мужа покорно, ведь настоящая женщина клана Кеннеди должна рожать детей и ждать мужа дома из его бесконечных поездок с кем бы и куда бы тот ни отправился. Джо решил вернуть меня в лоно семьи (которой не было) не из любви ко мне и даже не из уважения, хотя об этом немало писали все, кому не лень. Думаю, Джозеф уважал бы меня больше, если бы я НЕ вернулась, но он не мог этого допустить.

Все прекрасно понимали, что развод смертелен для карьеры Джека и что долго скрывать наш разъезд не получится, вопрос о самом существовании нашей семьи следовало решать немедленно.

Приложила усилия и моя мама. Она уже почти ненавидела клан Кеннеди, но Джанет Бувье всегда славилась прагматизмом. Мама оказалась невольной союзницей Джозефа Кеннеди. Она просто поставила передо мной вопрос: а что дальше?

Я задумывалась об этом и сама. Можно месяц жить у сестры с зятем, которые, конечно, деньги не считают, но свободных не имеют, можно пользоваться приютом у Очинклоссов, вставших на мою сторону, можно снова пойти работать… Возможно, встань передо мной такой вопрос сейчас, я выбрала бы последнее, но тогда…

У Ли брак трещал по швам, но хотя бы имелся в запасе Стас Радзивилл. В те годы в нашем обществе развод означал крах всего, чтобы вернуть себе статус, нужно было немедленно снова выйти замуж. Я понимала, что сестра вскоре станет мадам Радзивилл.

Но это Ли, а я?

В клане Кеннеди я среди женщин была второсортной – не умела быть настойчивой, не была столь активной, не желала смотреть сквозь пальцы на измены мужа, но главное – я не родила одного за другим крепких младенцев, пробыв два года замужем. Выкидыш и мертворождение популярности не добавляли.

Женщины Кеннеди во главе с Роуз активно осуждали меня, а я, честно говоря, не испытывала ни малейшего желания вести себя согласно их требованиям, мне были непонятны их мир и их ценности. Наверное, дело в годах, прожитых в Париже, ведь одно дело ездить в Европу на отдых, но совсем другое там учиться, особенно в Париже.

И все-таки я прекрасно понимала, что, наплевав на мнение Роуз и ее дочерей и невесток, положения не исправлю.

Главное – я все равно любила Джека, я всегда его любила, любовь такое чувство, которое не исчезает оттого, что не отвечают взаимностью. Если она есть, то есть, а невнимание, пренебрежение, даже сильно обижая, парадоксальным образом любовь укрепляют.

Любая женщина признает, если только честно заглянет в свое сердце, что желание завоевать сердце любимого человека перевешивает все остальное. А если этот человек еще и твой муж… В нашем кругу измены были явлением совершенно обычным, нужно только уметь скрывать их от публики.

Джозеф Кеннеди знал пружины, на которые следует нажимать. Он поспешил поговорить со мной до того, как я объявлю о разводе.

Слухов и предположений по этому поводу было очень много. Многие уверенно заявляли, что глава клана Кеннеди попросту купил меня за миллион долларов. Когда этот вопрос был задан мне самой, осталось только посмеяться:

– А почему не за десять? Мне эта цифра нравится куда больше.

Это так, Джо был одним из самых богатых людей Америки, он вполне мог заплатить и десять миллионов, если бы знал, что я их возьму. Но Джо знал другое: я люблю Джека, и мне не все равно, будет он со мной или нет. Понимал, что я очень хотела бы завоевать сердце мужа, доказать, что, хотя природа и не наделила меня потрясающей красотой и фигурой, я стою многого, куда больше большинства тех, кто оказывался в его постели.

Вот этим, а не миллионами, Джек и взял меня.

– Неизвестно, кем и чем ты станешь без Джека и без Кеннеди, но с ним и со мной ты станешь первой леди Америки.

Я обещаю тебе поддержку во всем, как обещал поддержку Джеку.

Я задала один вопрос:

– Но почему мы, почему я? Почему не Бобби с Этель, которые прекрасная семья, так же молоды и амбициозны? Почему Джек?

– О выборе между Джеком и Бобби я с тобой говорить не буду, время Бобби еще не пришло, но придет. А почему ты? Из тебя выйдет прекрасная хозяйка Белого дома. Белый дом не поместье Кеннеди и не дом Роберта Кеннеди, Этель этого не потянуть. Это для тебя, не упусти свой единственный шанс. Надеюсь, ты понимаешь, что я имел это в виду, когда помогал тебе выйти замуж за Джека?

– Это была неудачная наша с вами идея.

– Это был наш с тобой фальстарт, Джеки. Давай сделаем еще один и без ошибок. Я знаю, что ты любишь Джека, достаточно амбициозна, умна, отлично воспитана и имеешь отменный вкус. То, что нужно современному президенту Америки в первой леди. У Джека есть остальное, а у меня есть деньги. Все для того, чтобы вы стали первой парой Америки. Я обещаю тебе поддержку и средства, которых у тебя просто нет.

Заметив, что я поморщилась (признавать, что по сути Золушка, хотя и не обиженная семьей Очинклоссов, не хотелось даже перед проницательным Джозефом Кеннеди), он повторил:

– У тебя нет средств, а потому нет возможностей использовать все свои таланты. Я пристально наблюдаю за тобой уже достаточно давно. У Джека может быть сколько угодно любовниц, но еще одной такой жены ему не найти. Как тебе не найти второго Джека Кеннеди. Давай заключим союз или сделку, как тебе больше нравится. Я обещаю тебе средства и поддержку, а также положение первой леди Америки, а ты обещаешь стать достойной хозяйкой Белого дома и будешь смотреть сквозь пальцы на мелкие шалости мужа.

– Но эти шалости оскорбительны!

– Я знаю, что умные женщины не ждут верности от мужей, но не терпят, когда им тычут этой неверностью в лицо, но хочу напомнить вот что: лучшее средство не только отвадить Джека от любовниц, но и сделать примерным семьянином – помочь ему стать президентом. Сенатор Джон Фицджеральд Кеннеди может позволить себе быть ловеласом и укладывать в постель многих, президенту такое категорически запрещено. А за восемь лет можно и привыкнуть к пуританскому поведению, тебе не кажется?

Смех Джозефа Кеннеди был немного суховатым и слегка вызывающим.

Я тоже усмехнулась в ответ:

– До выборов еще четыре года, к тому же он может и не стать президентом.

– Нет, не может! – в голосе Джо зазвенел металл. – Если Кеннеди за что-то берутся, они не проигрывают, запомни это, никогда! До выборов успей родить ребенка. Поберегись, чтобы не было новой осечки. Джек любит детей, это поможет наладить отношения.

Разговор был долгим, но суть сводилась именно к этой сделке: Джо поможет стать Джеку президентом, а мне первой леди, а мы в ответ сделаем все, чтобы семья выглядела приличной. Джеку обещана необходимая финансовая поддержка, чтобы стать главой США, а мне – чтобы стать достойной первой леди.

Забегая вперед, могу сказать, что это получилось, Джек стал тридцать пятым президентом Соединенных Штатов Америки, а я первой леди, причем весьма заметной даже рядом со своим замечательным мужем. И финансовую поддержку Джозеф нам оказал.

Просчитался он только в одном: президент Джек Кеннеди пуританином не стал и своих привычек не изменил, напротив, теперь он грешил на виду у всей Америки, а мне пришлось не только прощать грехи мужа, но и прикрывать их также перед всей Америкой.

Но в этом вся суть клана Кеннеди – ставить самые высокие цели, абсолютно не сомневаться в их достижении, не жалеть для этого ни сил, ни средств и ни с кем и ни с чем не считаться.

Неожиданно в клане Кеннеди у меня появилась словно младшая сестра. Тедди решили женить и подобрали ему в качестве невесты красавицу Джоан, которая была столь же не похожа на Кеннеди, как и я сама. Две белые вороны немедленно подружились. Во время веселых летних пикников Кеннеди, когда все остальные устраивали соревнования по футболу или просто визгливую свалку на лужайке, мы с Джоан уходили в дом, она играла на пианино, а я читала.

Я очень люблю верховую езду и плаванье, но в Хайаннисе это было не в чести. Что за спорт – ездить верхом на лошади, что за занятие – чистить ее? Нет, Кеннеди любили собственную подвижность, никого из них не впечатляли мои кубки за верховую езду и умение брать барьеры.

Но тогда еще была надежда, что в наших семьях все наладится.

Честно говоря, я совсем не понимала Тедди, если я просто не подходила под стандарт Кеннеди, поскольку брюнетка, плоскогрудая, хотя и высокая, но имею далеко не идеальные ноги, то Джоан была той самой красоткой, за какими гонялись братья. Она рослая блондинка с хорошей грудью и фигурой. К чему искать приключения на стороне, если собственная жена – любящая красавица? Но Тедди был Кеннеди до мозга костей, ему все равно, кто ждет его дома, как Джек и Бобби, он считал себя просто обязанным покорить любую красотку, оказавшуюся рядом.

Я знала, насколько это обидно, и, как могла, поддерживала Джоан. Нетрудно догадаться, что она испытывала, наблюдая (а Кеннеди никогда не находили нужным скрывать свой интерес к прекрасному полу от собственных жен) на девятом месяце беременности, как ее супруг вовсю флиртует с очередной весьма доступной обладательницей роскошных форм (или не роскошных).

Когда Джоан пришло время рожать Кару, я приехала, чтобы помочь, ведь у меня уже была Каролина, я была опытной мамой. Я подобрала им дом в Джорджтауне неподалеку от нашего с Джеком, наняла няню – приятельницу нашей обожаемой Мод Шоу, которая нянчила Каролину, наняла слуг и привезла Джоан с малышкой в готовое гнездышко.

Но побыть с ребенком ей просто не позволили. Уже через полмесяца Джоан, одетую в мои платья, повезли в качестве сопровождающей Джека в Западную Виргинию. Джеку было неудобно возить с собой беременную жену, и он согласился на такую замену. Мне было жаль Джоан, которой очень хотелось побыть с новорожденной дочкой, но то, что именно она стала сопровождать Джека, оказалось на руку.

Джоан не просто сопровождала моего мужа, она буквально не отходила от него по моей просьбе ни на шаг, оберегая его от других женщин. Я прекрасно понимала, что это никоим образом не убережет Джека от измен, но просто не желала, чтобы Джек, любящий фотографироваться, «засветился» в газетах с какими-нибудь красотками, подвернувшимися под руку. Если уж будут снимки, то пусть с Джоан.

Джоан блестяще выполнила свою задачу. Горнякам Виргинии было все равно, что за красотка стоит рядом с Кеннеди, главное, что ноги длинные и юбка короткая. Они довольно свистели и улюлюкали.

Обидно, что Тедди так и не оценил достоинства своей жены, а Джоан не сумела с этим справиться и через несколько трудных лет в конце концов попросту спилась, как это ни печально.

Когда Джек был выдвинут на пост президента как кандидат от Демократической партии и началась собственно президентская предвыборная кампания, мне все же пришлось в нее включиться.

Я стала вести себя как частичка клана Кеннеди – выступала с насквозь фальшивыми заявлениями, участвовала в программе на телевидении, которую вела Роуз, изображая идеальную хозяйку и жену, даже вела вместе с Джоан собственную передачу, при любой возможности ездила с Джеком, опровергала невыгодные для него слухи и запускала полезные…

Обманывала ли я избирателей? Наверное, да. Но главное, что в результате президентом Соединенных Штатов стал Джон Кеннеди, а что для этого пришлось соврать, что я сама готовлю еду и укладываю спать Каролину, не пользуясь услугами няни (Мод обиделась и потом отомстила, рассказав обо всем в своей книге), так это мелочи. Я, как и все Кеннеди, создавала образ идеальной семьи.

Приходилось ли мне еще лгать? Конечно, например, о том, что я ношу одежду, изготовленную только в США. Никаких французских кутюрье (Живанши не обиделся и никаких разгромных книг в отместку не написал), понятно, что это все игра в предвыборную кампанию и создание имиджа. Я играла по правилам Кеннеди под присмотром Роуз и уже чувствовала себя почти своей.

Если бы для помощи Джеку нужно было в моем положении проплыть километр или даже сыграть в футбол, я бы сыграла. Я вела себя по правилам Кеннеди, и они мной были довольны. Даже Джек, что для меня являлось самым важным. Далеко не все проходило гладко, но дело словно сдвинулось с мертвой точки.

Устремления Джозефа Кеннеди были ясны: Джек имел все шансы исполнить его мечту, стать тридцать пятым президентом Соединенных Штатов Америки. Джозеф не скрывал, что готов пожертвовать ради этого чем угодно. И ведь пожертвовал!

Понимая, что его самого просто не любят в Америке, он сумел наступить на горло сам себе и уйти в тень. Когда Джек выступал на митингах и встречах, на телевидении и просто с грузовиков, Джозефа рядом не было, он не показывался перед объективами фотокамер, не давал интервью, он выделял на кампанию деньги и руководил всем из-за кулис.

Мало того, Джозефа не было даже на инаугурации президента, он отошел в тень по-настоящему. Джек и Бобби явно боялись, что отец поставит еще одно кресло в Овальном кабинете, причем посадит в него Джека, а сам с удобством расположится в президентском, но Джозеф доказал всем, что он умен, хотя в этом никто и не сомневался.

Джозеф предпочел руководить из-за кулис. Началось с того, что министром юстиции был назначен Бобби, хотя все прекрасно понимали, сколько нареканий это вызовет на всех уровнях – от Конгресса до простых избирателей. Сам Роберт желал уйти из политики и основать собственную юридическую фирму.

Но отец высказал свое пожелание, и оба сына послушно его выполнили – один назначил брата министром, второй это назначение принял. Из своего домашнего кабинета Джозеф Кеннеди умудрялся руководить своим сыном-президентом, чтобы тот руководил страной. Это было то, чего боялись мы все – Джек, Бобби и я.

Но тут произошла трагедия в Заливе Свиней, когда кубинские оппозиционеры, базировавшиеся в Майами, высадились на своем острове, чтобы свергнуть режим Кастро. Впервые за много лет Джек не посоветовался с отцом. Вот с Бобби посоветовался, а с Джозефом нет! Я понимала, как ему трудно, как переживает, даже страдает вдруг оставшийся не у дел всемогущий Джозеф Кеннеди.

Тем более Джек проиграл. Это было ужасно – первый же шаг Джека в качестве президента оказался провалом! Джозеф странно переживал, но молчал, сыновья не просили помощи, он не предлагал. Джо переживал все молча, кому жаловаться, не Роуз же?

Это не могло закончиться хорошо, плохо и закончилось. Незадолго до Рождества Джозефа Патрика Кеннеди поразил обширный инсульт, парализовав всю правую сторону и лишив его речи.

Трудно придумать более тяжелое наказание для Джозефа – теперь он мог лишь беспомощно взирать, как рушится все, что он создал. Через некоторое время он смог немного двигать рукой, но так и остался в инвалидном кресле и онемевшим.

Мне было очень жалко старика. Прав он или не прав, но Джозеф старался для своей семьи. Конечно, он допустил много ошибок и кое в чем сделал жизнь окружающих невыносимой, он виноват в перекосе в поведении сыновей, возможно. Он виноват в трагедии старшей дочери, но все это в прошлом, а теперь в кресле сидел беспомощный старик, который даже не мог сам вытереть себе рот, когда в уголках скапливалась слюна.

Я старалась приезжать почаще, рассказывала о Джеке (без упоминания о делах), о детях, о том, что творится в Вашингтоне и в мире, о том, как мы съездили в ту или иную страну, как нас принимали… У Джозефа в такие минуты блестели глаза, все же произошло то, о чем он мечтал, пусть даже насладиться триумфом у него не получалось.

Но это были не все его беды, Джозеф пережил обоих своих сыновей. Он узнал и об убийстве Джека, и об убийстве Бобби. А также об инциденте в Чаппаквиддике, который напрочь перечеркивал все надежды младшего из Кеннеди стать президентом. Тогда Тедди не справился с управлением машины, упал с моста в реку, выбрался сам и оставил погибать в машине девушку, с которой ехал. Джозеф узнал о полном крушении своих надежд, но при этом ничего не мог сделать, он лишь беспомощно плакал…

Роуз постаралась отыграться за все годы унижений и все обиды, которые вытерпела от мужа, горничная тайно поведала, что миссис Кеннеди подробно рассказывает парализованному мужу обо всех неприятностях их сыновей, чтобы сделать ему как можно больней.

Джозеф Патрик Кеннеди умер через месяц после нашего венчания с Аристотелем Онассисом.

Он умер, потому что клана Кеннеди, который Джозеф создавал, больше не было. Тех, кто мог бы продолжить его дело – Джо-младшего, Джека, Бобби, – убили, а оставшиеся едва ли справились бы с задачей. Джозеф это прекрасно понимал. У него исчез смысл жизни, а значит, и сама жизнь…

С момента, когда Джек принес присягу и стал тридцать пятым президентом Соединенных Штатов, Джозеф Кеннеди в его дела (кроме назначения Бобби министром юстиции) больше не вмешивался. Он сумел отойти от дел красиво, без скандалов и неприятных выговоров. Если просили совет – давал, если обходились без него – молчал.

Зато активно принялась вмешиваться во все Роуз. Она норовила оказаться рядом с Джеком, выступить, чтобы поведать всем, сколько материнских сил потребовалось, чтобы Джек стал президентом.

В Белый дом мать не допустил сам Джек, ему вовсе не хотелось, чтобы она превратила его в филиал Хайанниса или Палм-Бич.

Роуз старалась не появляться там, когда я была дома, но стоило мне уехать, особенно за границу, как в Белом доме тут же обретались новые хозяйки – матушка и сестры Кеннеди примеряли на себя роль первых леди. Интересно, что это была не Этель, которая могла надеяться на роль первой леди в будущем, поскольку имелась вероятность, что после Джека в президенты будет баллотироваться Бобби. Нет, хозяйничали именно Роуз и сестры Джека, что стоило мне немалых нервов.

Роуз так и осталась для меня загадкой.

Когда через пять лет после гибели Джека я решила принять предложение Ари Онассиса уже не просто провести каникулы на его яхте и острове, а поселиться там навсегда (по крайней мере, надолго), то есть выйти за него замуж, Америка меня просто возненавидела. «Джон Кеннеди умер во второй раз!», «Вдова предала президента!», «Джеки Кеннеди становится Джеки О!»… Каких только гадостей не вылили на меня на страницах газет и лично при встрече даже хорошие знакомые.

Вторично выходить замуж не советовал никто! Меня поддержали только сестра Ли (хотя вполне могла бы иметь виды на Ари сама) и… Роуз Кеннеди, чего я никак не ожидала.

Роуз сказала просто:

– Увози детей из Америки, Америка не любит Кеннеди.

Только много позже я поняла, почему она посоветовала именно это – снова выйдя замуж, тем более за Онассиса, я переставала быть безутешной вдовой, отвращала от себя сердца американцев, тем самым низвергалась с пьедестала, на который меня возвела нация. Безутешной вдовы погибшего президента больше не было, зато оставалась дважды безутешная мать.

Роуз ошиблась, потому что нация не вознесла на освободившийся пьедестал ее, не особенно балуя вниманием.

Постепенно я научилась просто держаться от всех Кеннеди подальше, но пока Джек добивался президентского кресла и сидел в нем, находилась под сильнейшим давлением клана Кеннеди.

А может, я ошибаюсь и Роуз просто понимала, каково мне было и с Джеком, и после него, и просто пожелала мне изменить свою судьбу, чтобы стать хоть чуточку менее зависимой от Кеннеди?

Роуз была закрытым человеком, ее приучила к этому сама жизнь с Джозефом, но где-то внутри должны были оставаться чувства?

Политик Джон

Придя в клан Кеннеди, я оказалась словно на заминированном поле.

Кеннеди не просто особенная семья, она одна из самых особенных. Больших и дружных семей в Америке немало, я сама постоянно жила в таких семьях. У дедушки в Ласате летом собирались до пятнадцати внуков примерно одного возраста. В Хаммерсмите летом жили трое детей самого Хью от двух первых браков, мы с Ли и наши младшие сестричка и братик, хотя возраст был настолько разный, что мы и родство-то ощущали с трудом. Джанет родилась у мамы, когда мне было шестнадцать, а Джейми и того позже – через два года.

У Кеннеди дети тоже были разного возраста, но разница составляла по полтора-два года, но они были единым целым не из-за возраста, а потому что воспитаны как единое целое. Об этом я уже говорила.

Для всех Кеннеди политика была той самой водой, в которой они плавали как рыбы с детства. Они с ранних лет слышали разговоры о политике, обсуждение тех или иных вопросов взрослыми, с этих лет знали, что им предстоит одному за другим стать политиками, не скрывались и амбиции отца: три сына – три президента.

Привыкшие к таким беседам, Кеннеди ужаснулись, когда на вопрос о моих политических пристрастиях (подразумевалось, что я немедленно должна стать демократкой, даже если до того была ярой республиканкой) получили ответ, что я политикой не интересуюсь совсем.

– Репортер не интересуется политикой?!

Словно все репортеры только о политических баталиях и пишут. Признаю, что мои интервью были настоящими пустышками, но ведь я не рвалась в первые ряды знаменитых репортеров, мне просто была нужна журналистская практика, чтобы потом написать непременно гениальный большой американский роман.

Меня меньше волновало осуждение сестер Джека, несколько больше Бобби (Тедди, как самый младший, голоса еще не имел), еще сильней Роуз и серьезно тревожило недовольство Джозефа и Джека. У мужа-политика не могло быть аполитичной жены.

То, что я не сыпала звонкими именами, не знала наизусть всех претендентов на пост президента за предыдущие годы, понятия не имела, кто из влиятельных лиц Америки в какой партии состоит и не очень этим интересовалась, немедленно было расценено как недостаток в развитии и никчемность.

Я «бунтовала», не желая интересоваться политикой, но когда Джек вступил в президентскую гонку, все же оказалась вынуждена втянуться в политические баталии.

Политику не любила, не люблю и уже никогда не полюблю (кто ее любит кроме тех, кто занимается профессионально?), но если она заинтересует моих детей, буду вынуждена, все так же скрепя сердце, им помогать. Надеюсь, обойдется…

Для Джека жизнь без семьи Кеннеди и без политики немыслима. Он в этом родился, он этим жил, он в этом и погиб. Однажды я сказала, что Джека застрелил не Освальд, а политика и Кеннеди. Заявление получилось наивное, но по сути верное. Со мной согласились отчасти только в первой половине высказывания, той, где о политике.

Но ведь в политику Джека привела семья Кеннеди…

Для Джека его семья (Кеннеди, а не мы с детьми) всегда была на первом месте. Семья Кеннеди и политика, все остальное потом. Как бы ни любил Джек наших детей, едва ли он пожертвовал бы своей карьерой ради их удобства.

Наверное, только так человек может достичь вершин в политике, но как же тяжело рядом с таким человеком!

Джек никогда не обращал внимания на то, какое впечатление производят его слова на меня, оскорбить невзначай – это так на него похоже! Он мог в присутствии знакомых вскользь сказать, что я совершенно не подхожу американскому народу и меня можно лишь мельком показывать по телевизору. Это было сказано, когда сам Джек едва живой приходил в себя после операции.

Не выдержав, я расплакалась. Но муж не стал меня утешать или извиняться, оказалось, что вся семья Кеннеди такого же мнения – Джеки совершенно не годится для того, чтобы ее показывать людям. Разве что спрятать куда-нибудь за спины родни.

Единственный мой сторонник Джозеф Кеннеди, и тот мрачно пошутил:

– Если не желаешь красоваться перед объективами или быть на виду, то тебе лучше забеременеть.

В первые годы замужества мне было очень трудно. Джек болел, ему сделали тяжелейшую операцию, восстановление проходило очень тяжело, мы все время нервничали и находились рядом. Потом он сразу включился в избирательную кампанию 1956 года, намереваясь стать лидером Демократической партии.

Как и советовал Джозеф Кеннеди, я уже была беременна. Джек выборы проиграл, хотя был близок к победе. Утешить мы его ничем не могли, но я все равно не понимала, как он мог просто улететь во Францию, оставив меня одну в ожидании родов.

Во Франции в это время отдыхали все Кеннеди, которым я совершенно не подходила – не была активной, плохо помогала мужу во время выборов, требовала хоть какого-то внимания и уважения к себе.

Джек улетел, не обратив ни малейшего внимания на мою просьбу, семья Кеннеди важней его собственного неродившегося ребенка. Мало того, он не стал отдыхать вместе с родителями, а, слегка зализав раны, отправился на арендованной яхте в плаванье вместе с любовницей.

У меня раньше срока родилась мертвая девочка. Я так мечтала назвать дочку Арабеллой…

Открыв глаза после наркоза, я увидела подле своей постели не Джека, а Бобби, сразу все поняла и спросила только о ребенке. Джека несколько дней не могли найти в море, он не находил нужным звонить супруге. И когда узнал о рождении дочери мертвой, тоже не слишком расстроился, подобное вовсе не входило в планы будущего президента. Я совершенно не вписывалась в семейство Кеннеди.

Джека почти силой заставили прилететь в Ньюпорт и прийти в больницу. Разговаривать я с ним не стала. Если я не подходила сенатору Джону Фицджеральду Кеннеди как супруга, то он мне не подходил как муж.

Он снова отправился в поездку по штатам, а я всерьез задумалась о разводе.

Возможно, еще тогда стоило понять, что жизнь с Джеком не будет безоблачной, что он не способен не только любить, но и просто уважать меня. Сначала я просто наивно надеялась, что сумею завоевать любовь этого необычного человека, но этого так и не случилось…

Только через пять лет Джек заметил, что его супруга чего-то стоит, но для этого понадобились зарубежные визиты президентской четы и многочисленные похвалы мне со всех сторон, откровенное восхищение других.

А тогда я всерьез задумывалась о том, чтобы развестись и начать новую жизнь. Моя семья меня поддерживала, Ли пригласила пожить у них в Лондоне, потом съездить в Париж, чтобы немного прийти в себя. Когда я вернулась, состоялся тот самый знаменитый разговор с Кеннеди-старшим, который лучше других понимал две вещи: во-первых, что разведенному католику с ирландскими корнями никогда не стать президентом, во-вторых, что я еще чего-то стою, то есть у меня есть именно то, чего не хватает семейству Кеннеди, чтобы не стать посмешищем, попав в Белый дом.

Джозеф предложил мне сделку. Он просил об одном: жить вместе с Джеком и родить ребенка. Я все еще глупо надеялась, что сумею завоевать сердце Джека, стать для своего мужа единственной.

Весной следующего года от рака умер папа, а в ноябре родилась Каролина.

Кажется, с этого дня многое изменилось, но это только кажется. Джек был очень рад рождению дочери, он вообще любил детей, но клан Кеннеди меня в свои ряды так и не принял. Однако политику Джеку я становилась все более и более полезной, поскольку приняла активное участие в предвыборной кампании, которая уверенно набирала обороты.

Вот тут впервые прозвучало, что я ценное приобретение семейства, а Джозеф Кеннеди горделиво усмехался, мол, он единственный вовремя приметил полезную невестку.

Я очень старалась. Нет, не быть принятой в клан, я уже понимала, что этого никогда не произойдет, но нужно было помочь Джеку и доказать, что я стою большего, чем вся эта компания, совершенно не умеющая себя вести.

Однако сотрудники предвыборного штаба Джека решили, что меня следует держать на заднем плане, потому что я не соответствовала образу милой клуши – жены будущего президента, которая дальше своего передника ничего не видит. Даже когда в Луизиане собравшаяся толпа просто ревела от восторга после моего незамысловатого выступления на французском, выводов не сделали. Меня все равно оставили на заднем плане, ведь я не была столь громкоголосой, как Роуз, столь напористой и бесцеремонной, как сестры Джека. Не из клана Кеннеди.

Я больше не стремилась быть понятой и принятой семейством, все чаще оставаясь просто в одиночестве, причем часто в буквальном.

Празднуя очередную победу, Джек, который только вчера привлекал меня в помощь, сегодня уже просто забывал о моем существовании. Такое бывало не раз. Наблюдая, как муж охотно раздает интервью и выступает перед журналистами, я понимала, что не нужна, тихонько уходила и пережидала в машине иногда по несколько часов, пока Джек беседовал, потом праздновал с друзьями. Только садясь в машину, он вдруг вспоминал, что с ним приехала и я, но извиниться не находил нужным. Политика прежде всего, а жена… ну… подождет.

Когда проходила кампания 1960 года я снова была беременна и потому участвовала далеко не во всех мероприятиях. Вместо меня на митинги вместе с Джеком ездила жена Тедди Джоан, которая сама совсем недавно родила дочку. Ей оказались впору мои платья и костюмы, и Джоан была просто в восторге, когда я предложила все забрать.

Я сама понимала, что стиль студенточки, копирующий наряды Одри Хепберн из «Сабрины» (я даже коротко постриглась «под Хепберн»), нужно оставить в прошлом. Это у молодого сенатора могла быть такая жена, президенту требовалось нечто более серьезное и взрослое.

А жаль, потому что и короткая стрижка, и стиль, созданный Живанши для Одри, мне тоже подходил.

Когда Джек стал президентом, произошло то, чего я больше всего боялась. Если в семействе Кеннеди вряд ли возможна личная жизнь каждого, все проходило на виду у родственников и уклоняться от внимания считалось признаком спеси или неуважения, то стоило вступить в президентскую гонку, как понятие личной жизни исчезло совсем.

Я не могла этого понять. Ну почему у президентской четы или у первой леди не может быть закрытой от всевидящего ока любопытных собственной жизни?! Да, публичные люди в тысячу раз уязвимее для репортеров, особенно семья человека, который стоит во главе всей страны и представляет ее перед другими странами.

Да, американцам интересно, сколько бигуди накручивает на ночь первая леди (лучше бы спросили, какие книги я читаю), у кого одевается, каким сортом мыла умывается… Уважая это любопытство, я была согласна время от времени позировать, рассказывать о своих предпочтениях, что-то советовать, словно американки и без меня не ведают, как часто нужно мыть голову и стричь ногти. Все это вызывало восторг, но почему я должна все время, каждую минуту жить под этим чертовым оком, называемым репортерами, и постоянно делать то, чего я не желаю делать?!

Репортеров не люблю до сих пор, хотя когда-то и сама была такой, пытаясь разговорить маленьких родственниц Эйзенхауэров. Прекрасно понимаю, что это их работа, но даже когда ее выполняют качественно и снимки хороши, постоянное преследование превращает жизнь в кошмар.

Однажды, когда я привезла в Белый дом щенков, репортерша поинтересовалась, чем я собираюсь их кормить. Бесконечными вспышками камер были замучены даже щенки, и я резко ответила:

– Репортерами.

Конечно, это сочли остроумной шуткой, но, будь у меня такая возможность, я этой шутке последовала бы.

Репортеры превратили нашу жизнь в кошмар еще во время президентской гонки, не отставали при жизни в Белом доме, укоряя меня в закрытости и хваля Джека за открытость (неужели не понятно, что его Западное крыло Белого дома предназначено для работы, а потому открыто для прессы, а Восточное – для личной жизни, которая имеет право быть закрытой?!), преследуют меня и по сей день, хотя я просто американка и просто бабушка.

Но не меньше репортеров меня возмущала обязанность жить на виду и у Кеннеди.

Сомнительно, чтобы у Роуз были настоящие подруги, а у семейства Кеннеди настоящие друзья. Мне кажется, только полезные для дела. Мужчины приятельствовали со многими, в том числе и в развлечениях на стороне, а Роуз?

Титул друга семьи означал, что человек чем-то полезен. Я не хотела встречаться и только с полезными людьми и вообще со многими из них встречаться, да еще тогда, когда была совершенно к этому не расположена или когда у меня были свои планы.

Вот этого семья не понимала вообще. Как могла одна из Кеннеди, тем более та, на мужа которой семья делала основную ставку, не следовать требованиям Кеннеди?!

А я неосознанно бунтовала, например, не выходя в случае появления в доме тех самых «нужных» гостей. Я желала оставить себе право хотя бы на кусочек собственной жизни!

Делать то, чего не хочешь, интересоваться тем, что неинтересно, встречаться и дружить с теми, кто мне неприятен, постоянно быть под прицелом камер, оттопыренных ушей, злых языков – вот что такое быть первой леди. Конечно, не только это, но в первую очередь именно так.

Об этом Джозеф Кеннеди упомянуть забыл, когда убеждал меня в прелести пребывания в Белом доме. Джека, приученного семейством быть каждую минуту на виду, нисколько не смущала необходимость находиться под прицелом фотоаппаратов, меня она бесила. Была официальная, общественная сторона жизни, но существовала и та, совать нос в которую я не разрешала, желая оградить своих детей от всеобщего внимания.

В семействе Кеннеди такое поведение считалось глупым бунтарством, а в Белом доме – надменностью. Я запрещала устраивать фотосессии с маленькими Каролин и Джоном, Джек и Роуз (подозреваю, что это была ее идея) в мое отсутствие разрешали. Я закрывала репортерам вход в Восточное крыло, президент позволял проходить.

Я готова быть на виду по двадцать часов в сутки во время зарубежных визитов или просто в поездках, как бы это ни было тяжело. Но дома просила оставить меня в покое!

Никто не сможет этого понять, пока не испытает на себе. Я вполне понимаю (хотя и не оправдываю) звезд, которые разбивают камеры репортерам, набрасываются на них с кулаками. Сама этого не делала, но однажды просила охрану поработать кулаками и засветить пленку.

Сносить публичные оскорбления, наносимые под видом невинного любопытства, подвергаться шквалу слухов, сплетен, домыслов, следить за каждым словом и даже выражением лица в собственной спальне, постоянно ждать неприятностей и при этом прекрасно выглядеть, быть улыбчивой, доброжелательной, быть «лучше всех» – вот что значит быть первой леди.

Для меня мучением были встречи с теми, на кого я обижена, кого не люблю и кому не доверяю. За прожитые годы я научилась прощать людей, понимать их поступки, закрывать глаза на явные недостатки и даже глупость, но тогда не умела, принимая близко к сердцу все оскорбления, наносимые Джеку.

Джек смеялся, что для супруги политика у меня слишком чувствительная кожа:

– Если идешь в политику, нужно обладать кожей носорога и спокойствием бегемота.

Но я не шла в политику, меня туда вели на аркане, как стреноженную лошадь. Я пришла в Белый дом только потому, что туда пришел Джек.

Моей проблемой стало и неумение прощать. Принимая все высказывания по поводу мужа близко к сердцу, я не понимала, как может это терпеть Джек. Для меня самой тогдашние оскорбления мужа и клана были сродни личным, не умея делить политику и закулисье, я верила, что человек говорит репортерам то, что думает, и относилась к обидевшим Джека людям соответственно. А если я на кого-то обиделась, то это навсегда, во всяком случае в те годы было так.

Когда в 1962 году умерла Элеонора Рузвельт, я просто не желала идти на похороны, чтобы не выслушивать и самой не произносить красивых речей об этой женщине. Я не считала ее достойной таких речей.

Это началось во время предвыборной кампании Джека, когда определялся кандидат от Демократической партии. Бывшая первая леди открыто поддерживала Эдлая Стивенсона, который однажды уже проиграл выборы как кандидат от демократов. Мне было совершенно все равно, насколько успешен Стивенсон как демократ, безразлично то, что Элеонора Рузвельт поддерживает его кандидатуру. Но я считаю: если вы поддерживаете какого-то кандидата, то поддерживайте его, а не поливайте грязью его соперника.

Это было худшее, что могла сделать миссис Рузвельт для Джека: день за днем во всеуслышание не столько хвалить своего протеже, сколько ругать Кеннеди, мол, сам Джон безобразно молод и неопытен для того, чтобы стать президентом, а его отец Джозеф Кеннеди попросту скупает голоса в штатах. Даже если в известной степени так и было, во-первых, такое обвинение можно предъявить любому из кандидатов, потому что каждую вечеринку или праздник, устроенный ими, можно счесть подкупом, во-вторых, публично обвинения можно предъявлять, только имея доказательства, иначе обвинения становятся оскорблениями.

Скорее всего, Джо в письме намекнул на опасность ответить за обвинения перед судом, госпожа Рузвельт о деньгах и подкупе говорить немедленно прекратила, переключившись на другой вопрос, что было еще хуже.

Еще одной темой для поливания грязью Джека со стороны бывшей первой леди было его вероисповедание. Возможно, сейчас кому-то будет трудно понять категорическое «несоответствие» Кеннеди посту главы государства из-за нашей католической веры. Но тогда это было немыслимо – в протестантской в основном стране президент не мог быть католиком! Основание та же Элеонора Рузвельт выдвигала нелепые: а вдруг папа римский решит приказать президенту поступить вопреки интересам американского народа?

Мне очень хотелось в газете задать госпоже Рузвельт встречный «дурной» вопрос: почему она считает папу римского столь глупым?

Когда свободу слова используют репортеры, чтобы поливать грязью того или иного человека, это непростительно, но хотя бы объяснимо, они делают это ради заработка. Но зачем говорить откровенные гадости женщине, у которой есть все?

Если честно, я не понимала выдержки Кеннеди, Джозеф и Джек словно воды в рот набрали, они не отвечали бывшей первой леди ни словом публично, зато в письмах пытались мягко убедить, что она ошибается. Джек сделал заявление по поводу своего вероисповедания, он напомнил Америке, что у нас существует разделение церкви и государства, и прелат-католик также не волен что-то диктовать президенту-католику, как и протестантский проповедник протестантам-избирателям. Каждый должен выбирать, исходя из своих убеждений не только религиозных, и работать на благо страны, а не только своего прихода.

Не помню полностью, но суть была таковой. Сейчас это просто немыслимо, но я уже говорила, что Америка за последние полстолетия изменилась очень сильно. И Кеннеди в определенном смысле были в этом первопроходцами.

Джек – политик до мозга костей, он забыл высказывания госпожи Рузвельт, ему и прощать было нечего. Я забыть не смогла, в моей памяти она так и осталась предвзятой и даже нечестной женщиной, а потому я не смогла простить. И для меня ее смерть вовсе не была беспросветным горем, желания проливать слезы и делать скорбную мину, видя, как ее хоронят, я не желала. Идти, конечно, пришлось, как многое делать только потому, что я была первой леди.

Как я выжила в Белом доме?

Прежде всего изменив сам Белый дом, превратив вариант казармы в то, что почитается и сегодня как образец элегантности и стиля.

Отделила личные помещения от официальных, отремонтировала и обставила личные по своему вкусу и в соответствии с назначением, резко ограничила доступ в Восточное крыло не только репортерам, но и родственникам, вызвав множество нареканий со стороны и тех, и других.

Оставила Джеку, как президенту и официальному лицу Западное крыло, тоже его отремонтировав, а семье Восточное. Желает работать под вспышками камер, пусть работает, я принимать ванну под прицелами любопытных не желала.

И гости разделились на официальных и личных. Мы проводили приемы и встречи, вечера и ужины, давали обеды, концерты, балы, но при этом бывали просто посиделки с друзьями, когда вкусная еда, хорошее вино и умная беседа.

Я попыталась разделить две стороны жизни президента и семьи и не желала пускать в личную любопытных. Джек умудрился все смешать, приводя своих любовниц в наши комнаты, особенно в мое отсутствие. Потом это выросло как снежный ком – не желая терпеть любопытные и насмешливые взгляды тех, кто прекрасно знал о его похождениях, я все чаще уезжала, следовательно, он все чаще приводил в свою спальню любовниц…

Но это не имеет никакого отношения к политике, это просто слабости президента.

Я не буду рассуждать о достоинствах или недостатках правления Джека, об этом столько написано и сказано политологами и историками, могу только поделиться своими воспоминаниями о зарубежных визитах и общении с мировыми лидерами и их супругами.

Однажды, вскоре после гибели Джека, я допустила страшную ошибку, в запале, находясь в подавленном состоянии, наговорила огромное интервью, правда, оговорив условия его опубликования – через пятьдесят лет после моей смерти. В интервью нелицеприятно высказалась обо всех, с кем встречалась вне Соединенных Штатов, будучи первой леди.

Не стоило бы этого делать, ведь это же могли бы сказать обо мне и те, кого я охарактеризовала не лучшим образом. Личное мнение всегда субъективно, особенно если высказывается во время кризиса. Но верно говорят, что высказанное слово не вернешь, остается надеяться, что через пятьдесят лет после моей смерти никто об интервью и не вспомнит. Хотелось бы верить…

Первым визитом была поездка в Канаду.

Канадцы традиционно напряженно принимали американских президентов, и не только их, даже королева Великобритании жаловалась на сухость встречи. Чего же ожидать молодому, еще только заявлявшему о себе президенту Америки?

Чем я могла помочь в этой ситуации Джеку?

Удивительно, но… своими нарядами. Да, Олег Кассини, который был моим официальным модельером и создателем «стиля Джеки» (даже если в этом стиле модели Олега частенько бывали разбавлены парижскими или те Кассини скопированы, сам стиль все равно создан Олегом), придумал столько интересного, что канадцы с упоением наблюдали за первой леди, словно это было какое-то шоу.

Мое появление в ярко-красном костюме точно в цвет и похожем по фасону на форму королевских конных гвардейцев, составлявших наш почетный эскорт, вызвало восторг у всех. Канада забыла, что приехал президент, но видела, что прибыла его первая леди. С этого времени страницы всевозможных изданий запестрели фотографиями первой леди с обсуждением каждого моего наряда.

Я позвонила Кассини:

– Олег, можешь радоваться, в Канаде единственная тема для разговоров и газетных статей – мои наряды.

Олег радовался, в одночасье он стал самым востребованным кутюрье Америки.

Но он очень старался, ведь для каждого появления на публике, особенно вне Америки следовало придумать нечто особенное.

Джек прекрасно понимал, что внешний вид супруги может помочь самому политику, но теперь с изумлением наблюдал, как мои наряды, свободное владение французским и манеры леди если не заслоняют, то существенно подвигают его как президента.

И он это учел. Если во время визита в Канаду муж просто удивлялся моему успеху, то во Франции попытался его обыграть:

– Позвольте представиться: я Джек Кеннеди, сопровождающий миссис Кеннеди в поездке.

Эта ироничная фраза стала знаменитой, облетев все газеты. Французам, да и не только им, понравились слова, понравился мужчина, способный их произнести, не умаляя собственного достоинства, понравилась женщина, ради которой они сказаны. Французам понравился мой французский и наряды, де Голлю моя любовь к Франции и знание ее истории и архитектуры, а всем вместе президентская чета и американцы вообще. Был сделан вывод, что с нынешней Америкой и ее президентом можно дружить.

Горжусь тем, что не последнюю роль в этом сыграла и я сама, и мои наряды. Кстати, я воспользовалась возможностью и во Франции одевалась у Живанши! Это польстило французам и не могло вызвать нареканий дома.

А еще была Вена и встреча с советским лидером Никитой Хрущевым и его супругой Ниной.

Джек уже пожимал руку Хрущеву, вернее, во время визита советского лидера в Америку в 1959 году сам Хрущев из всех присутствующих на встрече с ним сенаторов выделил двоих, в том числе Джека, восхитившись:

– Какой молодой!

Сенатор Джек Кеннеди действительно выглядел мальчишкой, ходил в плохо выглаженных костюмах и не всегда идеально подобранных галстуках. Над этим тоже пришлось поработать мне. Джозеф Кеннеди посоветовал:

– Джеки, займись внешним видом мужа. Он не должен выглядеть, как Фрэнк Синатра, но и мятым ходить тоже не должен.

Это был немалый труд – приучить Джека к внешнему лоску, который не так уж ценился у Кеннеди, больше привыкших к спортивной одежде. Но мне удалось, Джек оказался прекрасным учеником, и президент Кеннеди выглядел так, словно в любую минуту готов принять гостя любого ранга.

Готовясь к встрече, я немало прочитала о чете Хрущевых, посмотрела фильмы об их визите, сохранившиеся в запасниках Белого дома, даже фильмы из самого Советского Союза, предоставленные Даллесом. Зачем? Чтобы знать, с кем предстоит общаться.

Джек был удивлен:

– Тебе-то зачем?

Он просматривал материалы, чтобы запомнить лица и уловить манеру общения советского лидера. Я рассмеялась:

– Чтобы знать, как очаровывать.

– Он стар и толст!

– Его супругу. Ты только посмотри, – я кивнула на экран, где Нина Хрущева плыла лебедем в нарядах немыслимой стоимости.

Это оказалось загадкой из загадок. Горжусь тем, что ее удалось разгадать.

О первом визите Хрущевых в Америку писали немного, особенно о его супруге, возможно потому, что на ее фоне Мейми Эйзенхауэр выглядела не лучшим образом?

В 1959 году Нина Хрущева с проседью в волосах, спокойная и уверенная в себе, выглядела, пожалуй, лучше своего мужа. Я разглядывала фотографии. Вот Нина с сопровождающими дамами на ферме. Волосы с проседью, элегантное, прекрасно сшитое пальто, никаких украшений, визит-то деловой…

А рядом кто-то из принимающих дам с несколькими нитями жемчуга на шее, явно неуместными в той обстановке.

И на вечернем приеме Нина Хрущева одета куда уместней и элегантней, но при этом богаче Мейми Эйзенхауэр. Насмешливая пожилая дама в простом наряде, прекрасно понимающая скромное очарование настоящих бриллиантов, которые не выставлены в декольте, а скромно спрятаны в вырезе кружевного платья. Дамы вокруг снова в фальшивых жемчугах и мехах, которые выглядят вульгарно-опереточными.

Тогда она сумела показать всем строгую элегантность и продемонстрировать отменный вкус. Сам Хрущев был в качественных костюмах (ему явно нравился светлый цвет). Он невысокого роста и полный, чтобы гость выглядел выше, репортеры норовили присесть и снимать снизу. Это создавало впечатление, что брюки коротковаты.

И все же меня мало интересовал советский лидер и куда больше его супруга. Нина Хрущева никогда не выезжала вместе с мужем заграницу, а на пленках, присланных из Москвы, выглядела иначе – она была простой, как тысячи окружавших жену лидера женщин.

Чего ждать мне?

Если во Франции я прекрасно понимала, как должна выглядеть, то перед встречей с советским лидером и его супругой немного нервничала. Одеться, как в Париже? Хвалю себя за решение предпочесть спокойный, деловой костюм, потому что чета Хрущевых преподнесла нам сюрприз.

Они выглядели как пара родственников из провинции, приехавших навестить своих внучатых племянников в столицу. Что за маскарад?! Джон даже тихонько ахнул:

– Что это?

Было от чего ахать. Лидер огромной страны выглядел словно простой рабочий, вышедший на пенсию. Но еще поразительней была перемена в его даме. На сей раз Нина Хрущева соответствовала своему домашнему образу, она была в простеньком цветастом костюмчике, больше похожем на домашний халат.

Конечно, от меня не укрылось, что ткань у костюмчика столь качественная, что не мнется в отличие от той, что была на мне. Хрущевы просто играли чету пожилых, умудренных опытом родственников, приехавших учить молодого выскочку, решившего поиграть в политику.

Я знаю, что у Джека беседы шли крайне трудно, сказывался опыт советского лидера и пока отсутствие опыта международных встреч у Джека. Для меня же общение с госпожой Хрущевой трудностей не составило. Хочет выглядеть тетушкой, приехавшей навестить молодую родственницу? Хорошо, я буду играть роль молодой родственницы, ведь, как известно, будущее за молодыми.

И все-таки я уловила одну хитрость.

Мы катались по городу, осматривая достопримечательности Вены, рядом постоянно находилась переводчица, поскольку я русского языка, конечно, не знала. Но в какой-то момент я заметила, что Нина Хрущева прекрасно понимает по-английски, она усмехнулась в ответ на мои слова раньше, чем переводчица произнесла фразу. Знала английский язык и скрывала это? Но зачем?

С этими русскими нужно держать ухо востро, как наставлял меня перед поездкой Олег Кассини, сам имевший русские корни.

Я справилась.

Джек переживал встречу в Вене как провал.

– Мы совершенно не понимаем друг друга. Не потому что говорим на разных языках. А потому что стоим спиной друг к другу и смотрим в разные стороны. У меня такое ощущение, что разговариваю с человеком, для которого Америка всего лишь кукурузные поля, а не доминирование в мире. Боюсь, что это плохо закончится.

А потом был еще Лондон и прием в Букингемском дворце. Нет, это не был официальный визит, мы с Джеком прибыли к Ли и Стасу как частные лица на крещение их дочери.

Если с Вене проблемы были у Джека с Хрущевым, то в Лондоне они касались Ли и Стаса. Для английской королевы немыслим ужин в обществе Стаса Радзивилла, потому нам дали понять, что присутствие Ли и ее супруга крайне нежелательно.

Мне было интересно общение с самой королевой. Ее Величество демонстрировала мне картины, другой темы для беседы не нашлось. Я перенеслась из одной крайности в другую, только что рядом со мной была лукавая пожилая дама, игравшая простушку, теперь звучал голос самой известной королевы современности.

Найти верный тон общения с той и с другой не так-то просто, но я справилась.

1961 год для меня прошел под знаком международных визитов и огромного успеха в Европе и Канаде. Я стала одной из самых известных женщин мира.

Президент Франции сказал, что единственное, что он желал бы увезти из Америки – миссис Кеннеди, а лидер Хрущев называл самой элегантной женщиной и обещал прислать щенков знаменитой собаки, побывавшей в космосе. Прислал…

У Джона впечатление о первом годе правления было противоположным. Успех супруги для президента вторичен, Джек мог шутить о своем сопровождении жены во Франции, но в действительности ему было не до шуток. Весь год Джека преследовали неудачи.

Сначала была высадка десанта из кубинских эмигрантов в Заливе Свиней, закончившаяся полным провалом попытки свергнуть Кастро. Джек послушал плохой совет и согласился на высадку. Формально кубинские эмигранты, проживавшие в Майами, действовали сами по себе. Будь они хоть чуть успешней и продержись хоть сутки, им на помощь пришли бы американские десантники и режим наверняка свергли.

Но этого не произошло, войска Кастро оказались готовы и встретили десант огнем. Операция провалилась, американских морских пехотинцев высаживать не стали, поскольку это было бы простое нападение на соседнее государство, а Америка миролюбивая страна.

Впечатление от провала операции в Заливе Свиней несколько сгладил наш яркий визит в Канаду, потом прекрасная встреча в Париже… Тем больней была неудача в Вене, хотя внешне она таковой не выглядела.

Практически сразу после нашего визита в Вену Берлин был поделен на две части знаменитой стеной. Это произошло через пару месяцев, и Джек считал, что был виновником, что не показался лидеру Хрущеву настолько сильным и решительным, что тот сделал столь радикальный шаг.

А в следующем году разразился Карибский кризис.

Видно лидер Хрущев и впрямь посчитал Джека слишком нерешительным и молодым, он вознамерился разместить на Кубе, где не удалось свергнуть режим Кастро, ракеты, способные достичь американских городов.

Это была катастрофа, потому что ставила под удар само существование Америки.

О Карибском кризисе написано столько, что пересказывать события не стоит, напомню только, что мир замер на грани атомной войны, и только выдержка двух лидеров (прежде всего Джека) не позволила ей начаться. Джек сумел спасти ситуацию, поставив заслон из американских кораблей тем судам, что везли ракеты на Кубу. Лидер Хрущев оказался вменяемым и свои страшные корабли развернул обратно.

А ведь еще в Вене казалось, что мы можем договориться, несмотря на все различия. Уже побывал в космосе Юрий Гагарин, американцы готовили полет на Луну, и Джек в шутку предложил лидеру Хрущеву слетать на Луну вместе. Это могло быть расценено и как серьезное предложение, мол, мы могли бы подготовить такой полет совместно, и как простое шутливое предложение отправиться туда вдвоем в одном корабле. Хрущев сначала помотал головой, отказываясь, а потом махнул рукой:

– А почему бы и нет?

После Карибского кризиса две страны не дружили, началась холодная война, стоившая столько сил и нервов обеим сторонам.

Только пережив Карибский кризис и выйдя из него победителем (если вообще можно победить в таких ситуациях), Джек почувствовал себя сильным политиком.

Американцев всегда больше волнует ситуация в их собственной стране, Европа где-то далеко, куда важней то, что в соседнем штате или городе. Но Карибский кризис показал, что теперь ничего не бывает далеко, любая проблема Европы из-за новых средств вооружения совсем близко.

В такой трудный первый год правления Джека я, как могла, старалась отвлекать его от тяжелых раздумий. Но даже будучи первой леди, могла я немногое – всего лишь создать уют в Белом доме и организовать Джеку приятный отдых и общение с друзьями за ужином с хорошей едой и винами.

Джек, как и все Кеннеди к своим женщинам, никогда не относился ко мне как к равной, не обсуждал дома никаких дел, ни о чем не рассказывал. Все новости я узнавала из газет или по телевидению. Наверное, я была глупышкой, вела себя наивно, но я просто пыталась соответствовать той роли жены, которую отвел мне муж.

Первые два года я просто создавала в Белом доме гнездышко и старалась отвлечь Джека от тяжелых мыслей, как могла. Бесконечные вечеринки, посиделки, обеды и ужины… все это производило впечатление порхающей бабочки, я улыбалась, улыбалась и улыбалась, не позволяя никому, даже Джеку, заглянуть за эту улыбку.

Но он никогда и не старался. Женщины для всех Кеннеди не больше чем именно такие глупышки, которые только и нужны для создания уюта в доме, рождения детей и секса. Для первого и второго – жена, для третьего любая подвернувшаяся под руку.

Джек мог оскорбить прилюдно и даже этого не заметить. Но такие случаи врезаются в память, оставляя рубцы.

На вечере у наших французских друзей, рассуждая, что француженки много интересней, чем американки, потому что более сексуальны и умеют флиртовать неосознанно, Джек заявил:

– Я вообще не знаю в Вашингтоне ни одной очаровательной женщины.

Я, стоя рядом, продолжала улыбаться. Можно не признаваться супруге в любви прилюдно (Джек никогда не делал этого и наедине), но вот так дать понять, что он не считает никем и меня тоже…

Ситуацию попытался спасти наш французский друг:

– Кроме миссис Кеннеди, разумеется.

Он принялся вспоминать о моем феноменальном успехе в Париже. Джек разговор не поддержал…

Быть никем очень тяжело, даже если ты не стремишься встать на одну ступеньку и не претендуешь на роль помощницы в делах.

А потом были знаменитые романы Джека, в том числе с Мэрилин Монро.

Я интересовалась судьбой Монро, читала об этой женщине, мне было ее искренне жаль из-за сложной судьбы, понятны ее попытки добиться успеха, не имея для этого никаких предпосылок, симпатичны старания хоть как-то образовать саму себя. Но совершенно отвратительно поведение и легкодоступность.

Женщина, имевшая столь потрясающую внешность, могла бы распорядиться даром судьбы несколько умней, чем ложиться в постель со всеми подряд и привлекать внимание только сексуальностью.

Однажды я пригласила на обед деятелей культуры, в том числе бывшего супруга Монро драматурга Артура Миллера, усадив его рядом с собой. Это была попытка понять, что же ищут мужчины в мисс Монро, чего ждут от таких женщин. Миллер имел время разглядеть мисс Монро и до женитьбы на ней, и за время брака. Я слышала о безобразном разводе, об их ссорах и спорах, но меня интересовали не сплетни, а сама Монро.

То, что услышала, разочаровало совсем. И умный, интеллигентный эстет Артур Миллер искал в Монро только ее сексуальную внешность. Быстро понял, что ничего другого просто нет, и развелся.

Это же искал в ней и Джек.

Однако роман президента с мисс Монро вышел за рамки простой интрижки, и после ее знаменитого поздравления в полуголом и пьяном виде президента с днем рождения, наш брак снова повис на волоске.

Я понимала, что не могу развестись с Джеком. Не потому что первая леди, что это сломает ему карьеру, что держит обещание, данное Джозефу Кеннеди, а потому что по Белому дому бегают двое малышей, для которых их папа светоч, который по-настоящему любит Каролину и Джона-младшего.

Я могла испытывать любые чувства, могла любить Джека, ненавидеть, сходить с ума от его бесконечных романов на стороне, злиться, приходить в отчаянье, но я больше не имела права думать только о себе. Президентство могло закончиться, даже его волокитство за женщинами тоже (я лучше многих других понимала, что если Джек и будет избран президентом на второй срок, то почти наверняка проведет его в инвалидном кресле, настолько серьезными были проблемы со спиной), но его роль отца закончиться не могла.

Я вовсе не желала, чтобы у Каролины и Джона был приходящий папа, как у нас с Ли. Пусть лучше будет плохо мне, чем им. Их Джек любил и никогда на других не променял бы, а они обожали папочку. Поэтому я должна терпеть все, что бы ни происходило, и мисс Монро, и секретарш, и прочие шалости Кеннеди. Терпеть, пока дети не станут взрослыми, чтобы они могли сами сделать свой выбор.

Получилось так, что им делать выбор не пришлось. Зато мне приходится до сих пор с пеной у рта опровергать любые сплетни о многочисленных романах их отца, которые происходили даже у меня на глазах!

Я знаю, что они все знают, а они уважают мое право даже через много лет после гибели Джека делать вид, что не знаю я.

Во время Карибского кризиса наша семья невольно сплотилась, я сделала вид, что забыла о его романе с Монро, которая уже умерла после передозировки, хотя прекрасно понимала, что место Монро заняли другие, даже забеременела в надежде, что третий ребенок укрепит наш брак и Джек наконец заметит, что я не предмет мебели, призванный быть удобным и украшать интерьер, а тоже чего-то стою.

И этого не получилось, третий ребенок не выжил, и, хотя его смерть потрясла Джека настолько, что, казалось, он изменился, все быстро вернулось в прежнее русло.

Быть первой леди вовсе не так легко. Если семьи нет, переезд в Белый дом ее не создаст, напротив, может разрушить и то, что было. Президентская чета, которая на виду круглые сутки все дни недели и года, должна быть исключительно крепкой, чтобы сохраниться в условиях Белого дома.

Даже сделав его уютным и приемлемым для жизни, я не сделала его семейным гнездышком. В Белом доме были я и дети, Джек и дети и Джек и… но никогда не было Джека и Джеки, как бы ни старались газеты изображать нас парой.

Обиды копились, даже любя Джека, я уже не могла без конца закрывать глаза на его холодность, неверность, на мелкие, но такие колкие оскорбления. Одной моей любви оказалось мало, чтобы сохранить настоящую семью, и после смерти новорожденного Патрика я просто не понимала, что мне делать.

Судьба разрешила все без меня, Джек погиб, а мне осталось сожалеть о том, что недостаточно любила, была недостаточно хороша, умна, терпима… Тот, кто остается, всегда виноват больше.

Стиль хозяйки Белого дома

Для начала: я не была хозяйкой Белого дома даже тогда, когда его перестраивала, вернее, ремонтировала, когда украшала и водила по нему экскурсию, когда потом жила.

Никогда не была, ни всего Белого дома, ни Западного крыла, ни Восточного, ни даже собственной спальни, потому что хозяйке не пристало предварительно предупреждать охрану, куда направляешься, довольно громко разговаривать, смеяться, когда этого вовсе не хочется, вздрагивать от каждого телефонного звонка по внутренней линии и то и дело покидать дом, чтобы…

Об этом впереди.

Виновато не ФБР, не Гувер с его прослушкой (я знала, что президент разрешил установить прослушивание даже в моей спальне, но мне нечего скрывать, а потому молчала), а опасность столкнуться с какой-нибудь очередной пассией президента, не успевшей вовремя удрать с моих глаз, причем часто не вполне одетой.

Когда появляется такая угроза, поневоле поспешишь удалиться, не устраивать же скандалы, это унизительно.

Став первой леди, я вынужденно стала образцом для многих американок.

До того первые леди были откровенно пожилыми, годились в матери нации, имена Элеоноры Рузвельт, Мэйми Эйзенхауэр произносили и воспринимали именно так. Пожилые, мудрые дамы были наставницами американцев. Как и их пожилые супруги.

Но теперь в Белый дом пришел молодой президент, и я, первая леди, тоже была молода. Никакой мудрой наставницей многих поколений в силу своего возраста стать не могла. Но и становиться бледной тенью на полшага позади своего мужа не собиралась.

Оставалось стать наставницей в другом. Я должна была стать такой, чтобы миллионы американок могли брать с меня пример как с жены, матери, просто женщины. Следовало во всем продемонстрировать безукоризненный стиль.

Я прекрасно понимала, что внимание ко мне будет повышенное. Слишком молод и заметен Джек, Америка чувствовала, что у нее необычный президент, по сравнению с предыдущими президентскими семьями мы с Джеком слишком молодая пара, слишком многие в Америке не любили Кеннеди, но от энергичного обаятельного Джека ждали очень многого. Такой президент просто не имел права быть женатым на неприметной домохозяйке.

Когда Джек только начинал битву за Белый дом, я всем сердцем стремилась туда вместе с ним, но за время выборной кампании осознала тяжесть груза, который на себя взвалила – быть достойной не просто Джека Кеннеди, а президента самой сильной страны мира, первой леди этой страны. Неимоверный груз, все время на виду, и ошибиться нельзя.

Требовалось стать иконой стиля, по крайней мере на четыре года.

Стиль это не только одежда и обувь, которые мы носим, не только очки, сумки или шляпки, это сама жизнь. Если женщина дома привыкла ходить в затрепанной одежде и в бигуди, она ни за что не сможет выглядеть как звезда Голливуда вне семейных стен. Стиль – это то, что с нами всегда и всюду.

Меня не раз хвалили за чувство стиля, за умение стильно жить.

Если это так, то сначала я должна благодарить маму, это ее влияние на нас с Ли. В детстве казалось, что мама просто придирается, и хотя я даже сейчас не забыла эти придирки, именно мамины уроки стали основой нашей жизненной позиции. Если человека с детства приучать к красивым вещам вокруг, он не сможет жить иначе, если в детстве научить быть ухоженным всегда, в любую минуту жизни, он легко впитает эти правила и не отступит от них с возрастом.

Трудно ожидать ухоженности от девочки, мама которой выглядит неряшливо. Кроме того, мама внушала нам, что элегантность, ухоженность, как и доброжелательность и спокойствие – признак леди. Леди в равной степени не имеет права показывать в обществе свои эмоции и иметь всклоченный вид. Прическа словно только что от парикмахера, платье по фигуре, белые перчатки без единого пятнышка – это то, чем славилась наша мама и чего требовала от нас с Ли.

Ли это удавалось в большей степени, она красивей и утонченней меня, у сестры лучше чувство стиля. Когда кто-то из репортеров узнал, что я звонила Ли в Европу, чтобы посоветоваться, что именно одеть и обуть в каком-то спорном случае, это превратили в целую историю. Да, я советовалась с сестрой, у нее отменный вкус, почему бы не поинтересоваться ее мнением, стоит ли смешивать вещи разных стилей, будут ли те сочетаться. Но никаких многочасовых консультаций по поводу каждого платья, как и ежедневных посылок через океан не было, это нелепо.

Мама воспитывала у нас понимание, что спасти от каких-то провалов может только соблюдение единого стиля. Если какая-то вещь из него выпадает, какой бы красивой она ни была, надлежит отказаться от нее.

Это чувство стиля, если его не дано от природы, можно воспитать в себе. Это не так трудно сделать сейчас, когда прекрасные образцы разных стилей в одежде, аксессуарах, мебели, предметах искусства и быта стали много доступней, а благодаря телевидению и множеству журналов можно «подглядывать» за нынешними иконами стиля.

Нужно только понять, какой же стиль присущ именно вам.

Пусть это не покажется наставлением, я просто попытаюсь показать свое видение, вдруг мои размышления кому-то помогут.

Во-первых, стоит посмотреть на себя непредвзято. Есть немало женщин, готовых говорить о своих фигуре и лице только в уничижительном тоне, постоянно напоминать себе и другим, что у них некрасивые руки, кривые ноги, широкое (или очень узкое) лицо, высокий или маленький рост и так далее. Это никуда не годится.

Как и другая крайность – попытки не замечать эти самые кривые ноги, широкое лицо, некрасивые руки…

И то, и другое плохо. Никогда не жалуйтесь другим на недостатки своей внешности (и вообще недостатки), даже близким подругам.

Никогда не убеждайте никого, что вам здорово не повезло с природными данными, что они хуже чьих-то еще. Во-первых, это сильно занижает самооценку, а женщина с заниженной самооценкой вообще ни на что не способна, кроме как ныть и умирать задолго до самой смерти. Во-вторых, всегда найдется тот, у кого физические данные лучше ваших, как бы вы ни старались, сколько бы пластических операций ни делали и как бы ни страдали. Всегда есть кто-то, у кого тоньше талия, длинней и стройней ноги, красивей руки, выше и больше грудь… Поэтому сравнивать себя с кем-то бесполезный и даже вредный труд.

Но это вовсе не значит, что на себя можно махнуть рукой и любить свою персону такой, какая отъелась – не только с трудом поднимающуюся по лестнице, но и с трудом влезающую в кресло, бесформенную и неряшливую.

Дело не в полноте, хотя она крайне нежелательна, полная женщина может быть очаровательной, неряшливая, неухоженная никогда! Роскошную от природы фигуру можно испортить немытыми волосами, мятым бесформенным платьем и стоптанной обувью.

Для того чтобы иметь хорошие волосы, подходящие платье и обувь, не нужны большие средства. Просто платье из менее качественной ткани нужно чаще гладить, а за обувью следить особенно тщательно.

Итак, первое – определить то, какой стиль подходит лично вам. Для этого объективно рассмотреть себя в зеркале в полный рост. В одиночестве, без опасений, что в комнату войдут и смутят. Без этого не обойтись, потому что портнихи и подруги видят вас уже одетой и несколько подтянутой (замечали, что во время примерок мы словно стройнеем, зато потом, надев то же платье, словно слегка «обвисаем»?).

Все недостатки и достоинства просто отмечаете, не ужасаясь и не восхищаясь. Французы говорят, что одеждой лучше скрыть недостатки, чем подчеркнуть достоинства. Верно, люди быстро забудут вашу осиную талию, если, подчеркивая ее, вы умудритесь подчеркнуть и тяжеловесные бедра.

Непредвзятый взгляд на свою фигуру позволит вам понять то, какой силуэт лучше всего спрячет те самые недостатки, не умалив достоинств. Но это только силуэт, а предстоит выбрать сам стиль.

Даже если вы без ума от рюшек, оборок, летящих тканей и воланов на рукавах, если у вас неженственная фигура и лицо, а к кистям рук привлекать внимание и вовсе не хочется, оставьте воланы подругам более женственным, а оборки и вовсе пусть остаются кухонным аксессуарам. Нужно уметь отказаться от «не своего».

Даже к самому стилю вы можете прийти именно таким путем – отказавшись от всего, что не идет лично вам. Если останется один-единственный вариант, с ним придется смириться, даже если это спортивный стиль. Для светских мероприятий останется классика, она идет всем.

Например, есть женщины, которым категорически не идут платья мягких форм, в таких сама женщина словно растекается в пространстве. Не поможет ничто – ни яркий цвет, ни хорошая ткань, ни отменный крой. Это не ее.

Но женственная женщина едва ли будет хорошо выглядеть в джинсах, если не добавит к ним облегающий свитерок, какую-то ленту в волосы, сумочку, не расстегнет верхнюю пуговицу рубашки, не наденет браслет… Женственным дамам, особенно если они отличаются стройностью, вообще легче, им можно носить практически все, достаточно всего лишь напоминать, что этот комбинезон не достался в наследство от мужа, который нашел другую работу, а придуман самой дамой, потому на нем присутствует игривый кармашек, а на шее завязан яркий платочек и так далее.

Но и тем, кто женственностью не отличается, унывать не стоит, нужно только не гоняться за этой женственностью, она сама вас найдет в элегантном костюме.

После того как со стилем определились, отсекли все, что категорически не подходит, и даже то, что подходит не очень, постарайтесь, чтобы найденному стилю соответствовало не только новое платье, но и все остальное. Если ваша любимая розовая в крупный черный горох блузка категорически не вписывается в новую линию, от черного гороха на розовом придется отказаться. Как и от белого, и от всех остальных, если вы уже усвоили, что горох – это не ваше. Или нежные цветочные букетики в стиле прованс.

Очень трудно подобрать все в подходящем стиле, но даже если у вас останется всего пара платьев или костюмов, обойдитесь ими, не смешивая разные стили хотя бы первое время. Для того чтобы смешение разных стилей не выглядело китчем, нужно иметь большой опыт создания композиций, которого у вас наверняка нет, иначе вы бы не читали эти строчки.

То, что сразу не вписалось, не выбрасывайте, возможно, кое-что потом удастся применить. Хотя я сдавала все в комиссионный магазин, то, что не подошло мне, могло пригодиться кому-то другому. Моя секретарь относила горы новых нарядов в комиссионный магазин постоянно, покупая десятки платьев, я оставляла себе единицы, остальное находило новых владелиц.

Но как бы удачно вы ни подобрали платье, каким бы элегантным, дорогим и качественным оно ни было, все может испортить неухоженный вид.

В то время, когда я была первой леди, меня не единожды вынуждали давать советы, как ухаживать за собой. Американки в письмах спрашивали, какие бигуди и как много я накручиваю на ночь, не возмущает ли это президента, как он относится к крему на лице и так далее… Но и репортеры нередко просили рассказать об уходе за собой.

Подозреваю, что почти у всех, кто пытается через журнал или книгу получить такой совет, нет возможности пользоваться услугами дорогих специалистов по красоте. Те, кто таковыми пользуется, уже знает правила от специалистов и в моих советах или откровениях не нуждается.

Поэтому советы первой леди или вдовы Аристотеля Онассиса едва ли помогут. Иное дело советы Жаклин Бувье, студентки или просто репортера, у которой денег в карманах было совсем немного, а хорошо выглядеть хотелось.

Однажды София Лорен на вопрос о том, что является главным для женской красоты, коротко ответила: «Самодисциплина».

Очень красивая и очень мудрая женщина права. Никакие ухищрения самых дорогих специалистов не помогут, если они будут работать над вашим лицом, волосами, фигурой изредка. Можно замазать кремом неровность кожи, утянуть до помутнения в глазах талию поясом, уложить красиво волосы, но если вы не приучены содержать волосы, тело, одежду, обувь, перчатки и прочее в чистоте и порядке, все усилия будут напрасны.

Но если женщина чисто вымыта и ухожена всегда, она будет всегда хороша. Быть ухоженной круглые сутки, каждый день, все дни месяца и месяцы года, иного способа быть действительно ухоженной я не знаю.

Это не так дорого. Чисто вымытые волосы любой длины хороши, даже если у вас нет денег на дорогого парикмахера. Всего полчаса в день нужно, чтобы ухаживать за своей кожей самыми простыми средствами – оливковым маслом, пюре из фруктов или ягод, которые есть в кухне и, конечно, чистой водой.

Кубик замороженной воды с соком или просто чистой воды убирает морщины вместо крема, только нужно не лениться поставить эту воду в холодильник, а утром протереть лицо.

Сидя вечером перед телевизором, нетрудно расчесать волосы щеткой в разных направлениях раз пятьдесят, а когда вымыли голову, сполоснуть их водой с добавлением уксуса, если хотите, чтобы блестели, или ромашки, если нужно слегка распушить. И, конечно, мягкие бигуди на ночь, но не горячий фен, от которого любые самые замечательные волосы быстро превратятся в распушенную мочалку.

Один вечер в неделю отвести для «чистки перышек», то есть удалить волосы на ногах и руках, если есть необходимость (сейчас не очень дорого стоят специальные кремы, которые в отличие от бритвы не превращают отрастающие волосики в щетину), сделать маникюр и педикюр.

Если вы занимаетесь этим от случая к случаю, когда возникает срочная необходимость выглядеть ухоженной, то времени понадобится много больше и результат будет куда хуже.

Возможно, первое время придется себя заставлять (ведь большой необходимости, например, в педикюре пока нет), если это так, то заставляйте. Не уговаривайте, а именно заставляйте. Поверьте, всех элегантных дам в детстве очень строго воспитывали их мамы, то есть их заставляли в детстве. Если вам не очень повезло и ваша мама не следила за каждой мелочью вашего внешнего вида, делайте это сейчас сами.

Только не уговаривайте, женщины очень легко умеют обходить уговоры, оправдать лень тем, что устала, некогда, много других срочных дел, жаль тратить время на себя, когда оно так нужно для чего-то или кого-то другого, или что сделает завтра, а завтра перерастет в следующее завтра. Или тем, что совестно на виду у семьи вот так отводить целый вечер собственному внешнему виду, когда еще не проверены уроки у сына, не выглажено платье дочери, не подготовлена рубашка мужу для завтрашнего рабочего дня. Нужно научиться один раз в неделю ставить свой внешний вид во главу угла. Если нет каких-то очень веских поводов поступить иначе (болезнь кого-то из родственников, гости или что-то иное), то пусть уроки проверит папа, платье дочь выгладит сама, а муж хоть раз достанет рубашку из шкафа самостоятельно.

Вы заняты, вам нужно сначала заставить себя отложить все остальные дела и заняться собой (это очень трудно, если вы не привыкли). Зато результат будет замечательный. А если у вас есть дочь и она к этому присоединится – вдвойне.

Любое тело, лицо, волосы, руки, ноги, если о них заботятся постоянно, а не от случая к случаю, ухаживают, но не перегружают, с благодарностью откликаются. А если это делать с любовью – откликаются особенно активно. Если вы этого не делаете, заставьте себя уделять уходу за своей кожей и волосами для начала всего по полчаса по вечерам и один полный вечер в неделю. Результат очень понравится не только вам, но и тем, в чьем внимании вы заинтересованы.

Очень быстро вы поймете, что ухоженные руки не могут быть некрасивыми, тщательно уложенные чистые волосы украсят любое лицо, а чистая здоровая кожа придаст ему сияния.

Останется добавить блестящие глаза и улыбку – и вы неотразимы, даже если соседка действительно красивей и имеет фигуру лучше. К сожалению, это не гарантирует, что муж не будет по-прежнему заглядываться на соседку, но, по крайней мере, вы будете знать, что это не по вашей вине.

Поверьте, когда это войдет в привычку, ухоженность станет настоящей потребностью, вы почувствуете себя королевой. Вам ведь не потребуется, как первой леди, которая перед объективами придирчивых камер всегда, следить за каждой мелочью, вам достаточно быть просто ухоженной и элегантной, а это очень приятно.

Ухоженной, стильной женщине должен соответствовать такой же дом.

Даже если у вас нет средств для того, чтобы обставить дом с помощью дизайнера, или просто нет средств ни на что, это не повод, чтобы превращать его в склад случайных вещей, которые остались от прежних хозяев, перешли от родственников, подарены или приобретены по случаю. Никогда не приобретайте предметы просто потому, что они продаются на распродажах.

Я знаю, о чем говорю, сама приобретала много ненужного, но у меня была такая возможность. Джек, а потом Ари ворчали на безумные ненужные траты, и это вовсе не способствовало их ко мне хорошему отношению.

Если же у вас нет возможности отправлять счета супругу пачками, то едва ли стоит покупать все подряд на всякий случай. Напротив, выбирая тщательней, вы почувствуете вкус именно к выбору.

Одно нужно запомнить твердо: только опытные дизайнеры могут смешивать разные стили в одном помещении. Но как раз они этого стараются не делать. Если не для всего дома или квартиры, то хотя бы для каждой комнаты выберите один стиль (лучше, конечно, не барокко или рококо, а что-то попроще) и выдержите все в этом стиле.

Занавеси с цветочным принтом на окнах едва ли подойдут к коричневому кожаному дивану, а бархатные зеленые шторы к креслам в стиле кантри.

Пусть дорогой сердцу кожаный монстр стоит в кабинете, а кресла в стиле прованс соседствуют с теми самыми шторами в цветочек. Это азбучная истина, о которой даже говорить не стоит. Все знают, но не все, к сожалению, учитывают.

И еще очень важно, чтобы ваш дом не копировал даже самый лучший отель, в котором вы жили, например, во время свадебного путешествия. Это не вернет настрой медового месяца, зато испортит домашнюю атмосферу. Дом это дом, а не отель, самый элегантный отель никогда не будет домом, если, конечно, человек не предпочитает жизнь на чемоданах.

С чем-то похожим я столкнулась, став первой леди и приехав в Белый дом.

Эйзенхауэр был президентом два срока, Мэйми Эйзенхауэр была первой леди целых восемь лет. Но даже если бы это были не восемь, а четыре… Так изуродовать главную резиденцию президента сумел бы не каждый. Осмотрев впервые свое будущее местожительство сразу после выборов, я пришла в ужас.

Миссис Эйзенхауэр провела меня по Белому дому еще до инаугурации, явно гордясь порядком в доме. Да, порядок был идеальным, я заметила, что на ковры даже сама миссис Эйзенхауэр старалась не наступать. Но и только.

Это был порядок начищенной перед визитом начальства казармы. Похоже, Эйзенхауэры воспринимали резиденцию № 1600 на Пенсильвания-авеню как часть армейской казармы, выделенной им для временного пребывания.

Общее впечатление – дом не Белый, а коричневый. Огромный номер плохого отеля в сочетании с больницей. Истертый линолеум, плевательницы, как в больницах, фонтанчики питьевой воды на стенках, половина окон не открывалась, из второй дуло так, что сквозняком могло растрепать прическу, камины не работали, на первом этаже преобладали темно-красные ковры и такие же занавеси, спальня и ванная самой бывшей первой леди выкрашены в ядовито-зеленый и такой же неприятный розовый цвета. В качестве последней капли оказались огромные пальмы в кадках, расставленные по всему дому, сами пальмы в плохом состоянии, а кадки посеревшие от старости. Такого нет даже в помещениях провинциальных вокзалов.

Сочетание темно-красного, коричневого, зеленого и розового давило физически. Мебель собрана словно в номер плохого отеля (мне даже не приходилось останавливаться в таких, только видела в фильмах), и ни одного книжного шкафа!

Я невольно ужаснулась:

– Президенты не читали книг?!

Думаю, миссис Эйзенхауэр просто обиделась, но мне было все равно.

Она «отомстила» довольно мелко – когда перед инаугурацией мы заехали за уходящей с поста президентской четой Эйзенхауэров, они пригласили нас на кофе и рядом со мной посадили Пэт Никсон. Ситуация не очень приятная и для миссис Никсон тоже, она демонстративно делала вид, что попросту не замечает моего присутствия, и разговаривала только с Мэйми Эйзенхауэр. Я мысленно дала слово, что постараюсь впредь избегать присутствия миссис Никсон в Белом доме, насколько это будет возможно.

Но это оказалось не все: когда мы спускались по ступенькам к автомобилям, чтобы ехать на инаугурацию, миссис Эйзенхауэр довольно громко заметила все той же Пэт, что Кеннеди в цилиндре очень похож на ирлашку. Уничижительно, не могла же она не знать, что Джек и впрямь имеет ирландские корни. Но если знала, значит, выпад был намеренным?

Уходящая первая леди пыталась испортить праздник новой? Не получилось, Мэйми Эйзенхауэр не подозревала, что Джеки Бувье Кеннеди умеет держать удар и не обращать внимания на то, что может испортить настроение. А уж шипение бывшей первой леди и неудавшейся – тем более.

Но выпроводив бывшую президентскую чету из Белого дома, мы вовсе не получили новый дом взамен старого и уюта не прибавилось. Следовало немедленно заняться переделкой.

Еще до инаугурации, приходя в себя после рождения Джона-младшего, я попросила прислать фотографии комнат и планировку, чтобы понять, что именно захочу оставить, а что изменить. Фотографии ужаснули не только из-за цветовой гаммы и нелепости обстановки, но и бестолковостью планировки.

Единственное помещение, которое в результате было решено оставить таким, как есть, – спальня Линкольна. Все остальное предстояло переделать и обставить заново. По моему мнению, Белый дом должен быть домом, в котором живет президентская чета. Именно домом, а не огромным неуютным номером отеля, снятым на четыре года президентского срока.

И уютными должны стать не только комнаты, в которых живет семья президента, но и те, где он работает и принимает гостей. С одной стороны, эти гости часто официальные лица, главы государств, от их впечатлений о Белом доме во многом зависит впечатление о самой Америке. С другой – друзья, которым тоже не все равно, сидят ли они на скрипучих стульях, поглощая еду из ближайшего пункта быстрого питания, или вкушают пищу богов в уютной столовой из красивой посуды.

На содержание Белого дома отпускалось неприлично мало средств, и приемы иностранных представителей часто оставляли желать лучшего. Это положение следовало немедленно исправлять, но вовсе не только из-за гостей-иностранцев. Семья президента должна жить в красивом, уютном доме, как и любая другая семья.

Но Белый дом был не только неуютным, он не имел лица.

Главный дом страны должен рассказывать историю страны не хуже соответствующего музея, но плевательницы, подобные вокзальным, или фонтанчики с питьевой водой, торчащие прямо из стен, вовсе не способны убедить ни американцев, приходящих на экскурсию, ни гостей президентской семьи в том, что здесь живут уважающие свои корни и свою страну люди.

Если жилые комнаты можно обставлять согласно своим цветовым пристрастиям, то на первом рабочем этаже, где бывают экскурсанты, должен присутствовать одновременно деловой и классический стиль.

Но денег на все переделки просто не было, кроме того, едва прослышав о грядущих изменениях в Белом доме, газеты подняли шум по поводу безответственной траты бюджетных средств. Джек испугался:

– Лучше оставить все, как есть, чем оправдываться перед журналистами за то, что превысил бюджет содержания Белого дома.

Пятьдесят тысяч долларов едва-едва хватило на переделку жилых помещений Белого дома, чтобы удалить зеленый и розовый цвета со стен, заменить мебель, шторы и протертый линолеум. Но следовало найти куда большую сумму, чтобы достойно отремонтировать и обставить рабочие помещения Белого дома.

– Джек, ты представляешь, сколько людей ежедневно проходит через Белый дом? Американцы должны им гордиться!

На обустройство гордости американцев нужно было найти деньги.

Я нашла выход. Если Белый дом – общественное состояние, то следовало к общественности и обратиться. В Америке много состоятельных людей, которым вовсе не все равно, как выглядят помещения Белого дома, и немало тех, кто готов проконсультировать, как они должны выглядеть.

Был создан комитет по переустройству Белого дома, вернее, вначале по сбору средств на это. Во главе встал Генри Дюпон – ведущий специалист Америки по реставрации старинной мебели. Именно он мог подсказать, что должно остаться и как выглядеть в том же Овальном кабинете, чтобы демонстрировать дух Америки.

Дюпона мне старательно рекомендовали многие и столь же многие ходатайствовали перед ним за меня и мою идею.

Не стоит думать, что я просто решила все переделать и переделала. Еще до инаугурации я по возможности изучила планировку и состояние жилых помещений и была готова к их ремонту, но это проще, в данном случае я могла руководствоваться собственным вкусом и потребностями.

Сложней с остальными помещениями, ведь они словно священная корова для американцев, которую нельзя просто отвести на заклание. Любая ошибка могла дорого стоить не мне, а Джеку.

Я потратила очень много времени, изучая материалы, взятые в библиотеке Конгресса, о том, как выглядели эти помещения в то или иное время, при каком президенте что претерпело изменения, знала, что из мебели осталось в подвалах и безобразно свалено в закрытых комнатах.

Когда Генри Дюпон вернулся из круиза, в котором находился довольно долго, я была во всеоружии, готова к встрече с ним. Разговор со специалистом такого класса не должен проходить на уровне «я хочу» или «мне нравится», тем более, я намеревалась переделать не собственную спальню (ее уже переделали), а официальные помещения резиденции президента.

К Дюпону я отправилась в его зимний дом сама. Он сразу уловил мой замысел, осознал его важность и согласился возглавить комитет по переустройству. Генри Дюпон приехал в Белый дом, прошелся по помещениям, которые предстояло переделать, как и я, пришел в ужас и засучил рукава, чтобы приняться за работу.

Когда он принял предложение возглавить комитет, я поняла, что сделала главное – заполучила того, кого критиковать ни у одного человека не повернется язык. Оставалось только слушать и следовать его советам.

Конечно, далеко не один Дюпон работал на благо нового облика Белого дома, консультантами были Бани Меллон и Джейн Райтсман. Первая занялась Розовым садом, быстро ставшим гордостью Белого дома, и всеми цветочными композициями, а Джейн отвечала за интерьеры.

На этом поприще трудилось столько талантливых и заинтересованных людей, что я просто боюсь перечислять, дабы кого-то не забыть и тем самым не обидеть.

Чтобы выпрашивать средства у прижимистого Конгресса, было решено обратиться к общественности за пожертвованиями. Для этого следовало объяснить, что мы не намерены провести просто косметический ремонт, перекрасив облезлые стены, а собираемся превратить Белый дом в гордость американского народа.

Я дала интервью журналу «Лайф», обещая, что Белый дом станет музеем и средства не будут потрачены впустую. Его «начинка» должна рассказывать об истории Америки.

Конгресс принял закон, по которому Белый дом становился музеем, у него появился хранитель, было определено, что никто не будет иметь права ни продавать предметы, которые будут приобретены в ходе переделки, ни забрать их с собой, и пожертвования буквально потекли рекой.

Жертвовать на преображение Белого дома стало модным, причем не только среди состоятельных американцев.

Далеко не все проходило так гладко, не всегда совпадали мнения членов комитета, не все получалось, как хотелось, но мы многого добились. Переустройство Белого дома стало национальным проектом, а не моей личной идеей, и ударить в грязь лицом никак нельзя.

Результат следовало показать американцам. Для этого использовали два пути – выпустили красочно оформленный путеводитель по Белому дому и сняли телевизионный вариант экскурсии по нему.

Мне очень не хотелось самой вести такую экскурсию, у меня тихий и слабый голос, мне трудно держаться перед камерой. Лучше бы это сделать кому-то другому, но вынудили меня. Многие не упустили возможности раскритиковать мой телевизионный дебют, утверждая, что я говорила с интонациями Монро. Хотя эти обвинения нелепы.

Но как бы ни критиковали мои комментарии, Белый дом приобрел новый вид, который сохранился до сих пор. Конечно, он не остался неизменным во всем, но нынешние видеоэкскурсии подтверждают, что мы тогда не ошиблись.

В Белом доме стали проводиться официальные приемы, обеды, встречи, устраивались концерты, я приглашала писателей, музыкантов, художников, на дружеские вечеринки приходили наши друзья…

Ради прекрасной кухни мы пригласили шеф-повара из Франции (что немедленно вызвало массу нареканий, словно есть можно только приготовленное американцами). Вкусная еда, прекрасные вина, умная беседа… что еще нужно людям, чтобы расслабиться? Наши концерты, приемы, вечеринки стали образцом для подражания.

К сожалению, Джека влекло иное. При любой возможности он норовил уехать из уютного дома, от хорошей кухни и умных друзей, чтобы провести время за бутылкой пива в бассейне с не требующими никаких умных слов красотками. Конечно, обнаженными, конечно, доступными. Джек, который ни в чем другом не плыл по течению, давая волю своим грубым инстинктам, словно перечеркивал все, чего не только он, но и все человечество добилось за время существования.

Это было обидно не только потому, что супружеские измены обидны всегда, но и потому, что перечеркивали все мои достижения.

Но показать это я не могла, напротив, старательно делала вид, что ничего страшного не происходит. Семья президента должна быть вне подозрений, она крепка, как гранит, это его надежный тыл. У молодого, обаятельного президента должна быть такая же жена, просто не имеет права быть другой.

И я соответствовала.

Джозеф Кеннеди знал, кого выбрать в супруги своему сыну-политику. Жаклин Ли Бувье всегда умела держать удар, даже будучи маленькой девочкой, никогда не плакала, вылетев из седла, понималась и возвращалась в него.

Мама как-то рассказывала, что Джозеф долго изучал мои фотографии, на которых я в седле. Не потому, что Джо Кеннеди любил верховую езду, а потому что пытался уловить силу моей выдержки и той самой способности держать удар.

У президента должна быть правильная семья, любящая супруга и прекрасные детишки. Детишки и впрямь прекрасные, оставалось делать вид, что остальное тоже.

Я стала иконой стиля на эти годы. Во всем, не только в переделке Белого дома и устройстве многочисленных мероприятий.

Джек не мог взять в толк, зачем я покупаю столько нарядов и куда их потом деваю.

Для мужчины, у которого смена галстука это почти смена костюма, цвет туфель варьируется от коричневых до черных, а у носков главное, чтобы их не было видно из-под брюк, заботиться о сочетании оттенков одежды и аксессуаров или ломать голову над тем, будет ли уместен такой вырез у платья и какой должна быть длина юбки с точностью до полсантиметра – трата времени впустую.

Мне приходилось убеждать Джека:

– Джек, это от твоего внешнего вида ждут первого впечатления, президент должен быть энергичным, мужественным и подтянутым. Тебя рассматривают вообще, а меня в деталях. Президенту не простят только нелепый галстук или рубашку немыслимого оттенка, все остальное сойдет с рук. Меня же будут разглядывать женщины, причем разглядывать придирчиво. Они отметят любую оплошность, заметят и не простят. Когда я появляюсь где-то рядом с тобой, я должна выглядеть безупречно по нескольким причинам. Во-первых, у молодого энергичного политика не может быть жены в мешковатом платье или стоптанных туфлях. Во-вторых, первая леди должна одеваться так, что те, кто не желал бы последовать моему примеру, не должны иметь повода упрекнуть меня в дурном вкусе.

Он возражал:

– Но ты придаешь слишком большое внимание мелочам, заботишься о том, чего даже не будет видно. Тебе предстоит ехать в машине, какая разница, какого цвета будут чулки, если их не видно? До машины ты сделаешь от дверей всего три шага.

– Не всего, а целых три шага. И то, что за эти три шага кто-то увидит, что мои туфли не сочетаются с пальто, а оттенок чулок не подходит к туфлям, испортит мне настроение на целый день. Лучше я продумаю все, до цвета носового платка, чем буду напряжена от страха, что кто-то заметит оплошность. Если я не ношу одинаковые темные костюмы каждый день, а надеваю только то, что подходит лично мне, это «то» должно быть безукоризненно.

Это действительно так. Чтобы не скрывать за вымученной улыбкой беспокойство из-за какого-то недочета в одежде и прическе, нужно попросту продумать все до мелочей. Это большой труд – в любых условиях быть одетой не просто к месту и по ситуации, но и так, чтобы никто не смог придраться.

В первые годы нашей семейной жизни мне очень нравился стиль Одри Хепберн, вернее, стиль ее экранных героинь – принцессы Анны из «Римских каникул» и Сабрины из одноименного фильма.

Костюмы для фильма созданы Юбером Живанши, как, собственно, и сам стиль Одри Хепберн. Очаровательная простота, четкость линий и при этом женственность. Та самая, которая прекрасно обходится без рюшей и воланов, но сомнений не вызывает.

Но это стиль студентки, юной леди. Возможно, он был приемлем для супруги начинающего политика, но не президента Соединенных Штатов. Для первой леди требовалось что-то другое, более «взрослое», но я решила, что мой стиль должен быть столь же простым и лаконичным.

Первая леди должна одеваться так, чтобы с нее могли брать пример как леди, у которых на счетах достаточно, чтобы оплачивать самых дорогих модельеров, так и простые американки, не располагающие большими средствами. Пусть разница будет только в количестве нарядов и в ткани, из которой они изготовлены.

Конечно, я бы хотела одеваться у Живанши, вообще у французских кудесников моды, но это было непатриотично, потому что первая леди Америки непременно должна носить то, что в Америке изготовлено.

Пэт Никсон даже объявила, что носит платья из универмага, словно это большое достижение. Очень хотелось возразить, что, когда я была школьницей и не имела возможности носить специально для меня сшитую одежду, я тоже покупала платья в универмагах. Но почему это нужно делать тогда, когда к твоим услугам лучшие специалисты, способные создавать не усредненные наряды, а то, что подходит именно тебе и именно на твоей фигуре сидит идеально?

К счастью, у семьи Кеннеди имелся друг-модельер, который стал и моим другом. Всем известно, что первую леди Джеки Кеннеди одевал Олег Кассини. В содружестве с ним родился отшлифованный стиль Жаклин Кеннеди, но, думаю, Олег не обидится на меня, если я открою секрет Полишинеля: в основе все же был стиль Одри Хепберн, созданный Юбером Живанши.

Очень часто Ли присылала мне из Парижа не только свежие номера журналов, но и готовые наряды. Иногда мы на их основе создавали что-то новое, иногда я попросту срезала ярлыки, чтобы никто не знал, что это работы парижских кутюрье.

В конце концов, Олег одевал не только меня, а я одевалась не только у Кассини.

Но шляпа-таблетка, которая вошла в моду, придумана им. Как и наряд для инаугурации – светлое пальто с большими пуговицами и шляпа без полей. На фоне дам, укутанных в меха и оттого похожих на бочки, я смотрелась неплохо.

Да, я помню, что такие шляпки без полей уже были у Холстона, который активно продавал их богатым клиенткам. Вероятно, кто-то носил продукцию Холстона, но если вы внимательно присмотритесь к фотографиям тех лет, то увидите разницу между таблетками Холстона и теми, что надевала я по задумке Кассини.

Возможно, Олег предложил мне то, что на ком-то видел, но он надел на мою голову эту самую шляпу-таблетку словно на макушку. Это требовало дополнительного закрепления несколькими шпильками и заколками, зато не увеличивало зрительно объем моей и без того немаленькой головы.

Вот и рассудите, кто из них придумал для меня шляпу-таблетку.

У Холстона я заказывала много головных уборов, именно таких – без полей. У нас с ним совпадал размер головы (с учетом моей пышной прически), а потому все мои шляпки Холстон примерял на себя. Иногда даже шутил, мол, прогулялся в моей шляпке по Седьмой авеню, публике понравилось, можно надевать.

Олегу я благодарна за поддержку перед Джеком. Они были дружны издавна, при этом семья Кеннеди вовсе не стремилась одеваться элегантно у Кассини, считая его модели слишком демократичными.

Кассини поддержал мое стремление к лаконичному, почти архитектурному стилю, к которому я стремилась неосознанно, понимая, что остальное мне просто не пойдет. И часто именно Олег отстаивал тот или иной наряд для официальных мероприятий перед Джеком, например, платье с асимметричным вырезом.

В ответ на замечание президента, что такое никто не носит, он спокойно ответил:

– Джек, твоя жена первая леди, она должна идти на шаг впереди остальных, а не следовать за ними.

Платье имело необыкновенный успех, и Джек больше по поводу асимметрии в моих нарядах не возражал.

За неполные три года в должности первой леди я заказала у Кассини примерно 300 нарядов. Далеко не все они были придуманы самим Олегом, но и далеко не все скопированы.

Однако с его помощью стиль первой леди родился и был принят не только американцами. Я оказалась права, этот стиль копировали и те, кто имел возможность одеваться у Живанши в Париже, и те, кто покупал одежду в универмагах небольших городов.

А еще права в том, что мой внешний вид сыграл немалую роль во время зарубежных визитов.

Все началось с Канады…

В Вашингтоне я чувствовала себя просто бесполезной. Джек работал, участвовал во множестве мероприятий, встреч, он много общался, а я?… Я должна была только хорошо выглядеть и отвечать на кучу вопросов банды журналистов.

Если бы они касались реставрации Белого дома или моей поддержки мужа… но они были о самом непростом, вернее, самом трудном в моей жизни – о ней самой, о семейной жизни с президентом. Женщин интересовала именно эта сторона моего существования – то, как мы ладим, что президент любит больше всего, нравятся ли ему мои платья, о чем мы беседуем в свободные минуты, советуется ли он в вопросах политики, рассказывает ли о своих делах, как обычные мужчины…

Хотелось кричать в ответ:

– Нет! Нет! Нет! И оставьте меня в покое!

Нет, не советовался. Нет, не беседуем, нет, не рассказывает…

И это во время операции в Заливе Свиней на Кубе, когда президенту было очень трудно, но рядом оказались Бобби, Шлезингер, кто угодно, только не я. Я не была достойна его доверия, ведь не разбиралась в политике, я была бесполезна.

Я была для Джека «викторианской женой», попросту домохозяйкой, но только в Белом доме. И никакие мои старания заняться переустройством самого Белого дома не помогали.

И для американцев я тоже была домохозяйкой Белого дома, не больше. Иконой стиля я еще не стала, да тогда и не стремилась к этому, просто знала, что должна выглядеть безукоризненно в любую минуту любого дня.

Возможно, такая роль вполне подходила Мэйми Эйзенхауэр – роль домохозяйки Белого дома, но не мне. Еще в детстве я написала в школьном альбоме, что не желаю становиться простой домохозяйкой. Судьба вынудила меня ею стать, хотя и на самом высоком уровне.

У Кеннеди женщине отводилась именно такая роль – домохозяйки, матери многих детей. С этой ролью успешно справлялась Этель, но не я. Иногда я даже задумывалась, а стоило ли надеяться, что в Белом доме что-то изменится?

Но отступать просто некуда, с точки зрения остальных женщин, у меня было все – муж-президент, любимец женщин, в качестве дома– резиденция на Пенсильвания-авеню, в качестве забот – одна: нравиться всем.

Никого не интересовали измены моего мужа, напротив, множество женщин страстно желали бы наставить мне рога, и у достаточно многих для этого была возможность, которую они не упустили. Все эти годы (не только президентства, но и просто замужества) я не могла никому пожаловаться. Это унизительно, потому приходилось все скрывать и держать в себе.

Я легко общаюсь со знакомыми людьми, могла быть душой компании среди тех, кто меня знает, могла шутить с сотрудниками Белого дома, с няней, воспитателями детей, со слугами, с друзьями, но с незнакомыми, особенно если я знаю, что меня будут оценивать, – очень трудно. Представить себе не просто выход к журналистам или на публику даже вместе с Джеком было очень трудно. От одной мысли, что нужно представлять всех американок, например, в Канаде, сводило желудок.

Но первая леди обязана сопровождать президента, если только не смертельно больна.

Я уже рассказывала о поездке в Канаду, с нее все и началось. Убедившись, что вовсе не выгляжу пугалом, что меня прекрасно принимают, получив таким образом иммунитет против страха, к следующим поездкам я готовилась уже без паники.

Каждая следующая международная встреча для меня оказывалась ярче предыдущей. Париж, где маршал де Голль сыпал комплиментами… Вена, где затмить супругу русского лидера и вовсе не составило труда… визит в Букингемский дворец в Лондоне и общение с королевой…

Я больше не боялась появления на публике, фотовспышек, не старалась спрятаться за спину Джека. Кажется, и мой собственный муж стал смотреть на меня несколько иначе.

С этого времени каждый мой наряд обсуждался, копировался и множился благодаря, например, ежедневнику «Что носят женщины». Стоило сделать шаг за порог Белого дома или появиться в его стенах перед камерами репортеров, как платье, пальто, шляпка, туфли, в которых меня заставали, становились объектом обсуждения на страницах этого издания.

На Седьмой авеню немедленно выставлялось на продажу то, что заметили на мне, но в более дешевом варианте. Это было немыслимо! Мэри Галлахер говорила мне, что через два, максимум три дня то, в чем меня сумели сфотографировать для ежедневника, появлялось в продаже и женщины, зная об этом, выстаивали длинную очередь, чтобы немедленно надеть платье «от Джеки».

Конечно, это льстило, как и настоящее признание во время зарубежных поездок. Джек не зря сказал, что он тот, кто сопровождает миссис Кеннеди, временами казалось, что так и есть. Джек даже стал проявлять интерес к моим нарядам, спрашивать окружающих, как я выглядела, хотя все равно выговаривал за сумасшедшие траты на одежду и обувь.

И все-таки это не меняло главного в его отношении ко мне. Конечно, я уже не была простой домохозяйкой из Белого дома, трудно относиться так к той, снимками которой пестрели все газеты мира, но и единственной я тоже не была.

Я все равно оставалась красивой вещью, очень полезным приобретением. Однажды я случайно услышала разговор трех братьев Кеннеди, они называли меня именно так – полезным приобретением.

Сколько еще должно было пройти времени, что еще я должна была сделать, совершить, организовать, чего добиться, чтобы муж признал меня пусть не равной себе, но не приобретением?

Я никому и никогда не жаловалась, даже Ли, хотя та понимала все сама, она слишком хорошо знала и меня, и Джека, и нашу жизнь изнутри. Все всегда держала в себе, но не понимать нелепости своего положения не могла. Как однажды сказала Ли:

– Дурочкам быть хорошеньким приложением к мужу гораздо легче.

Может, стоило быть дурочкой?

Став первой леди, я столкнулась с вполне ожидаемой проблемой.

Обе семьи – и мама, и Кеннеди – имели намерение считать Белый дом своим. Мама потому, что в нем хозяйкой была ее дочь, а вся семья Кеннеди просто потому, что считала все общим. Сестры Джека и особенно его мать Роуз вполне искренне полагали, что Белый дом – это их дом, а следовательно, туда вполне можно перенести правила семьи Кеннеди.

Я признавала и признаю заслуги Кеннеди в том, что Джек стал президентом, это была не просто поддержка клана, но воплощение семейной мечты. И наслаждаться результатом только в моем обществе Джек не имел права.

Кеннеди мало интересовала наша с Джеком жизнь до Белого дома, я имею в виду быт и домашнюю обстановку, я считалась почти взбалмошной глупышкой, самозванкой, нужной только, чтобы Джека не укорили в отсутствии семьи, но не больше. Прожив с Джеком в браке десять лет, я так и не стала Кеннеди.

Существовала реальная опасность, что семейство Кеннеди примется устраивать привычные в Хайаннисе пикники прямо на лужайке перед Белым домом с футболом, веселой борьбой, шумом, криками, невзирая на любопытных по ту сторону ограды и на щелчки затворов камер.

Но то, что хорошо в имении Кеннеди, вовсе неприемлемо в Белом доме. Я представляла себе жизнь президента и первой леди несколько иначе и не собиралась превращать Белый дом в филиал Хайанниса, всему свое место и время.

Это означало идти не только против устоявшихся в Белом доме порядков, но и против клана Кеннеди. В семействе даже мысли не допускали о том, что Джек и я можем сделать что-то без них, ведь все достижения считались общими, а уж Белый дом и подавно!

Первые дни только подтвердили эту аксиому – Джек по воле отца назначил Бобби министром юстиции и следом за этим очень быстро сделал его вообще правой рукой. Если бы Кеннеди не встретили серьезного сопротивления и возмущения, Джозеф тоже, даже безо всякой должности, был бы рядом с Джеком. Но Америка этого не пожелала, думаю, именно своеобразная отставка сильно подкосила Джозефа Кеннеди.

Думаю, Роуз сильно разозлило решение Джозефа уйти в тень, чтобы сын смог стать настоящим президентом. Роуз явно намеревалась быть рядом на всех приемах, показать себя лицом.

Кстати, Роуз так и не поняла, что Джек давно исключил ее из своей жизни, а отношения поддерживал лишь номинально, потому что этого нельзя было не поддерживать. Почему? Да все по той же причине – мамы никогда не было рядом, когда она бывала больше всего нужна.

Роуз любила уезжать, покидая семью надолго, я едва не повторила ее ошибку (по ее же совету), уезжая и оставляя детей под ее же присмотром. Роуз не удалось стать королевой-матерью не столько из-за того, что Джозеф сначала отступил в тень, оставив двоих сыновей под лучами софитов, а потом и вовсе оказался прикованным к инвалидному креслу. Нация не простила бы матери американского президента, если бы та бросила парализованного мужа ради пребывания в Белом доме.

Но не столько нация, сколько сам Джек не желал видеть мать подле себя постоянно. Он не показал этого открыто, но был рад, когда я постаралась не допустить женщин семейства Кеннеди хозяйничать в Белом доме.

Второй попыталась захватить позиции жена Бобби Этель. Если сам Бобби в Белом доме, то где же быть ей? Но Роберт только работал рядом с Джеком, да и то не всегда, а при необходимости жил он дома, потому я жестко дала понять, что Этель без приглашения в Белом доме делать нечего.

Служащие даже запомнили шутливый приказ:

– Если появится женщина по имени Этель, следует сказать, что Белый дом закрыт на реставрацию.

Если бы они просто пытались жить рядом с нами, ни во что не вмешиваясь, я бы не протестовала, но надо понимать семейство Кеннеди, которое все переиначило бы по-своему, что означало – на провинциальный лад. Это категорически не совпадало с моим видением жизни в Белом доме, а потому я постаралась держать семейство подальше.

Но стоило уехать, как все в свои руки брали либо Роуз, либо сестры Кеннеди, например Юнис. Они якобы лучше знали, что хорошо, а что плохо для Джека. В 1962 году, когда Белый дом был уже в основном отремонтирован и наша собственная жизнь почти налажена, я то и дело сталкивалась с переделками в стиле Кеннеди. Возвращаясь из очередной поездки, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы исправить то, что успели испортить дамы Кеннеди, и переучить слуг в том, от чего успели отучить.

Эта война шла до самого последнего дня нашего пребывания в Белом доме.

Джек отказывался признавать мать, хотя перед камерами делал вид, что вполне с ней дружен, но вот отвадить от него сестер не удавалось.

За всех обиженных дам Кеннеди мне отомстила Пэт. Она вышла замуж за голливудского актера Питера Лоуфорда, и Джек, совсем недавно заявлявший, что худшее, что можно сделать, – это выйти замуж за актера, но еще хуже за актера британского, тут же изменил мнение.

Лоуфорд был приятелем Фрэнка Синатры, а значит, непременным участником самых разных мальчишников с голливудскими красотками, которых исправно поставлял Синатра. Хуже всего, что Патриш присоединилась к стараниям мужа, теперь Джек всегда мог рассчитывать на разнузданную оргию в доме сестры и зятя.

Мне исправно нашептывали (конечно, не из лучших побуждений, а чтобы ранить больней) о таком времяпровождении мужа, сестры Кеннеди в моем присутствии частенько перешептывались, а то и открыто шутили на эту тему.

Я надеялась на то, что, став президентом, Джек посчитает ниже своего достоинства спать с теми, кого подсовывает Синатра, но теперь голливудских красоток стал поставлять Лоуфорд. Именно он познакомил Джека с Мэрилин Монро, и в их доме частенько устраивались оргии с участием президента и секс-символа Америки. Подозреваю, что именно сестра и зять Джека внушили красотке бредовую мысль, что она может стать первой леди Америки.

Стоит ли удивляться, что я сделала все, чтобы эта пара появлялась в Белом доме как можно реже? Я имела право относиться к ним отрицательно. Разве может сестра так старательно разрушать брак брата и его репутацию? Лоуфорды не могли не понимать, что, разозлившись окончательно, я просто подам на развод, а благодаря их стараниям, оснований для этого у меня более чем достаточно. Но громкий развод не только навсегда закроет путь к президентству на второй срок самому Джеку, но и бросит тень на всех Кеннеди.

Потакая слабостям Джека, они только вредили ему во всех отношениях.

В Белом доме с радостью принимали только Джозефа Кеннеди, мою чудесную Ли с ее вторым мужем Стасом и Роберта Кеннеди (но без Этель, которая была в клане Кеннеди против меня).

С Ли мы жили душа в душу, она, как могла, помогала мне во всем. Соперничество к этому времени уже сошло на нет, вернее, Ли поняла, что выше уже не прыгнуть, потому что первая леди одна, не знаю, перестала ли она мне завидовать, но могла примчаться по первому зову, часами говорить по телефону, если мне нужно было выплакаться, ездила со мной не только в Нью-Йорк или Европу, но и в Индию и Пакистан.

Ли моя вторая половинка. И если говорят, что своей элегантностью я во многом обязана сестре, пусть так и будет. Она красивей, изящней, аристократичней, и у нее тоже нелегкая судьба.

В последние годы мы не дружим, но до того дружили всю жизнь.

Появляясь в Белом доме, она словно освещала его особым светом элегантности. Мне это нравилось. Вместе с Ли мы ездили в Пакистан и Индию, вместе очаровывали в Маракеше короля Хусейна… Именно мой статус первой леди, вернее, президентство Джека помогло аннулировать церковный брак Ли с Майклом, чтобы она могла обвенчаться со Стасом.

Это оказалось совсем непросто, но мы добились своего. Получив согласие папы римского, хохотали, как девчонки:

– Хорошо быть родственницей президента Соединенных Штатов, даже развод можно получить!

Но даже Ли в ту минуту не догадывалась, как плохо мне лично.

Мама научила нас скрывать свои чувства от других. Нужно быть доброжелательной, приветливой и спокойной, что бы ни случилось. Никого не интересуют твои страдания, держи их при себе.

Это сыграло со мной злую шутку. Нет, я не жалею, что не рассказывала всем подряд о своих обидах, но в результате даже друзья считали меня легкомысленной, удивляясь, как можно все время улыбаться и не замечать очевидного.

Считалось, что я умею не видеть того, что не хочу видеть, не слышать того, что мои уши не желают слышать.

Нет, я все видела и слышала, но всегда делала вид, что лично меня неприятности не касаются.

Главными неприятностями, конечно, были измены Джека. Он даже не влюблялся, он просто изменял без смысла, без такта, не замечая, что оскорбляет, делает посмешищем не только меня. Думаю, что, пойди Джек на второй срок президентства, нас ждал бы вал подробностей о его сексуальных интрижках. Соперники не упустили бы такой возможности облить грязью Кеннеди.

А поводов Джек сам дал столько, что хоть публикуй многотомное издание.

От подробностей сексуальной жизни Джека нас спасла, как ни ужасно, его гибель. Долгие годы у тех, кто может многое рассказать, просто рука не поднимается написать правду об американском герое. Но постепенно одна за другой все же публикуются «сенсации», которые вовсе не были сенсациями для окружения президента Кеннеди в Белом доме.

Все окружение Джека знало, что Джек бабник.

Я много лет пыталась внушить детям, что это не так, но теперь они выросли и уже узнали все сами. Теперь неважно, к тому же, едва ли я разрешу опубликовать то, что написано. А с самой собой хотя бы через много лет можно быть откровенной…

Бабник Джек

То, о чем намерена написать, я скрывала много лет. Скрывала от окружающих, от своих детей, хотя при жизни Джека слухи ползли во все стороны, а после его смерти немедленно стали появляться самые разные откровения тех, кто пользовался его вниманием.

Пытаясь защитить своих детей, сохранить у них светлую память об отце, я внушала и внушала Каролине и Джону, что мы с их отцом очень любили друг друга, что все домыслы действительно только домыслы, люди просто пытаются таким образом поправить свои финансовые дела.

Я не лгала детям, это была правда, но не вся правда.

Мы с Джеком любили друг друга, я больше, он меньше, дети рождены в любви, и сам Джек их тоже очень любил, но это не мешало ему быть неверным мужем. Думаю, откровений его многочисленных любовниц мы еще увидим много. Я их не читаю, если прощала тогда, то к чему узнавать подробности сейчас?

Нелегко признавать, но многочисленные похождения Джека доставляли мне очень-очень много боли.

Белый дом превратился в настоящую резиденцию президента, в которой не стыдно принять руководителей других стран, где приятно провести вечер и во время большого приема с сотней гостей, и в узком кругу друзей, где удобно работать и хорошо растить детей.

Но при этом он стал кошмарным местом лично для меня.

Обещая, что после избрания Джека наша жизнь сильно изменится, Джозеф был прав во всем, кроме одного – характер человека изменить нельзя ни за год, ни за четыре, ни за десять лет. Натуру не изменят никакие обстоятельства и окружающая действительность. Джек оставался бабником.

А потому все стало в тысячу раз хуже. Пока он спал со своими секретаршами, будучи сенатором, задерживался допоздна и открыто флиртовал с дамами нашего круга у меня на виду, это были проблемы нашей семьи, и мне удавалось их скрывать. В том числе в надежде на скорое исправление мужа, я помнила слова Джозефа, что сенатор Джек может быть бабником, президент Джон – нет.

Джозеф ошибся, возможно, первый раз в жизни. Президент Джон Фицджеральд Кеннеди тоже смог, только теперь все это творилось не в кабинете сенатора, куда репортеры заглядывали крайне редко, а в Белом доме, то есть практически на виду у всей страны.

Жена сенатора могла жить от него отдельно, появляясь лишь на время очередных выборов. Могла даже подать на развод.

Первой леди такого не дано. Что бы ни случилось, какими бы ни были ваши отношения, все вплоть до окружающих не должны ничего замечать. Конечно, это невозможно, все всё видели, но делали вид, что не видят, а я делала вид, что не вижу, что они видят.

Потому что главная семья Америки должна быть идеальной, она должна быть вне подозрений, сплетен и слухов.

Через несколько лет после гибели Джека Бобби признался, что иногда просто не понимал брата, когда видел, с кем тот крутит романы.

– Джеки, поверь, это не была любовь. Джек не любил ни одну женщину!

Я расхохоталась:

– Ты даже не подозреваешь, насколько прав!

Бобби уже понял свою оплошность и горячо добавил:

– Кроме тебя.

– А вот это неправда. Джек вообще не был способен любить. Это не его вина и даже не беда, поскольку ему отсутствие любви ничуть не мешало. Любил Джек только Каролину с Джоном и свою семью. Но не женщин, Бобби.

Бобби был прав, большинство тех, с кем Джек крутил романы, не были даже хорошенькими. Это очень обидно. Если соперница хороша собой, если хотя бы внешне стоит внимания, например, как Мэрилин Монро, то мучает ревность. Но если и этого нет, если недалекая барышня с кривыми ногами и зубами обладала единственным спорным достоинством – доступностью – меня охватывала досада.

Прошло много лет, я могу вспоминать об этом, хотя и не без боли, уязвленная гордость уже не так саднит, но вытаскивать это на свет для обсуждения перед всем миром при своей жизни все равно не намерена.

Я очень любила Джека, очень. Несмотря ни на что, на многочисленные измены, на его откровенную холодность, временами даже жестокость, я любила Джека. Все, кто испытывал это чувство, знают, что оно не подвластно ни доводам рассудка, ни даже гордости. Гордость может заставить уйти, развестись, отомстить наконец, но любовь от этого никуда не денется. И лучшее, что можно сделать для своего спокойствия – действительно расстаться и любить на расстоянии.

И бывали моменты, когда я не была вполне уверена, что не ошиблась, не поступив именно так.

Измены на стороне – это измены на стороне, при желании о них можно и не знать. Но когда это происходит в твоем доме, пусть даже таком большом, как Белый дом…

Роуз не зря поселилась в отдельном коттедже в Хайаннисе, она просто не смогла больше выносить откровенной близости Джозефа с его «горничными» у нее на виду.

Мне пришлось терпеть.

Убирая утром спальню президента, горничная обнаружила под подушкой дамские трусики. Чтобы не смущать господина президента, она быстро подхватила предмет туалета и сунула в карман, решив возвратить их мне тайком.

– Мадам, вы оставили у мужа в спальне…

Я подцепила кружево пальцем, стараясь не касаться интимной его части, слишком неприятно, и понесла обратно.

– Джек, это было под твоей подушкой. Разузнай, чье. Размер явно не мой.

Он почти выхватил трусики и швырнул их в дверь ванной, искал слова, но не для оправданий, а для нападения. Стало смешно, я округлила глаза в притворном ужасе:

– Она ушла отсюда голой?! Джек, ты явно рискуешь здоровьем своих любовниц, сегодня прохладно.

Джек буквально заскрипел зубами, но даже тогда не произнес ни слова извинений. Ничего не изменилось, ничего. Ничего и не могло измениться, нелепо было надеяться, Кеннеди не меняются.

У меня просто не было другого выхода, как стать звездой не менее яркой, чем сам Джон Кеннеди. Я стала, именно меня замечали во время наших визитов в первую очередь, сыпали комплиментами, обо мне писали, я действительно многое сделала для имиджа первой пары Америки и для преобразования Белого дома.

Я могла сделать в тысячу раз больше, могла стать настоящей героиней и любимицей миллионов, но поведения моего мужа это не изменило. Он так воспитан с детства. Он видел, как отец привез Глорию Свенссон и как мать молча с почестями принимала у себя любовницу мужа. Он все это впитал дома, это то, что невозможно уничтожить, изменить, исправить.

Я терпела, я очень долго терпела. Те, кто знал истинное положение дел, уверяли, что Джек меня любит, просто он холоден по натуре, как и я сама, а все романы не романы даже, а просто секс, без которого все Кеннеди не могут прожить и дня.

Возможно, но есть еще гордость, можно жить не любя, но зачем же унижать?

Каково это, когда тебе звонит любовница мужа – грудастая блондинка, секс-символ, у которой, кроме секса, ни единой мысли в голове, которая неспособна не только написать слово без ошибок на одном-единственном языке, но говорить без ошибок тоже неспособна – и сообщает о своем намерении стать первой леди, причем почти незамедлительно.

Больше всего меня потрясло то, что она позвонила по закрытой линии. Это означало, во-первых, что у нее есть прямая связь с президентом, во-вторых, что она где-то в Белом доме! То есть в том доме, который я ремонтировала, обставляла, в котором продумывала каждый уголок, который для меня так много значил, нашли комнату для женщины, которую обнаженной видел весь мир, в постели которой перебывали все, кто только чего-то стоил в Америке и за ее пределами, чьи снимки ню висят на стенках в барах, как услужливо сообщил один из репортеров.

Женщина, от которой из-за ее откровенно развратного поведения сбежали один за другим два мужа, и даже Фрэнк Синатра, которого, кажется, удивить вообще ничем невозможно, считала, что взяла в свои руки президента?

В ту минуту мне было обидно даже не за себя, а за Джека, за его неспособность удержаться от вот таких связей, не давать повода подобным женщинам на что-то надеяться. А еще обидно за Америку, в которой безграмотная любительница выпить и обнажиться прилюдно может считать себя вправе претендовать на роль первой леди.

Можно быть гениальной актрисой, иметь лучшую в мире фигуру, быть безумно сексуальной и желанной всеми мужчинами мира, включая президента Соединенных Штатов, но это не дает права считать себя достойной стать первой леди и справиться с такой должностью. Грудь не заменит воспитания, красивые ноги – образования, а потрясающие ягодицы – хорошего вкуса. О достоинстве упоминать вообще не стоило.

Но высказывать все это пьянице с торчащим бюстом значило бы унизиться самой. Я только вздохнула:

– Хорошо. Возьмите блокнот и запишите… Надеюсь, писать вас научили?

– Что записать? – растерялась она.

– Перечень встреч и мероприятий на ближайшую неделю, которые предстоит провести, если вы намерены быть первой леди. Пишите!

Не давая ей опомниться, я довольно быстро продиктовала десяток мероприятий, благо передо мной как раз лежал блокнот с расписанием. По ходу отмечала:

– Здесь желательно говорить по-французски, здесь хорошо знать испанскую живопись эпохи Возрождения, к этой встрече изучите историю женского движения в Америке XIX века, к этому дню обсудите с Рене Верноном меню и особенно винную карту предстоящего на следующей неделе ужина, обращаю внимание, что вино должно быть французским, никакого шампанского и не увлекайтесь сухими винами, есть несколько гостей, которые их не любят, список вам передадут, к пятнице не забудьте подготовить и выучить речь на испанском…

Она буквально взвыла:

– Но я не знаю испанского!

Я мгновение помолчала, словно была озадачена, потом осторожно поинтересовалась:

– А французский?

– Нет…

Эту дурочку даже не имело смысла ставить на место. Я и без ее ответов знала, что она ничего не знает, не владеет никакими языками и не слышала о правилах поведения и даже приличия.

Разговор надоел, он был унизителен и глуп, укорив себя за недостойную беседу с женщиной, состоящей лишь из бюста, вечно приоткрытых губ и того, что ниже талии, я поспешила закончить:

– Ну, это ваши заботы. Хотите стать первой леди, многое придется выучить уже к понедельнику. Я передам президенту о вашем намерении заменить меня на посту первой леди. Остальное обсудят наши секретари, только поторопитесь прислать своего, потому что завтра суббота, к понедельнику должен быть готов костюм для верховой езды и нужно просмотреть три тома…

Я назвала тома «Истории Америки», которые лежали на моем столе.

– За… зачем?

– Мисс Монро, у меня нет намерения проводить инструктаж, если вы изъявили желание заменить меня в качестве первой леди и президент на такую замену согласен, то пусть он и объясняет.

Больше разговаривать не стала, попросту положив трубку. Но тут же сняла снова, выговорив телефонистке:

– Если эта дама будет снова просить соединить со мной, пошлите ее к черту или еще подальше настолько грубо, насколько сможете!

Телефонистка, никогда не слышавшая столь грубых слов из моих уст, буквально потеряла дар речи.

Я отправилась к Джеку.

– Извини, дорогая, я занят, если не срочно, я бы еще поработал, ведь предстоит уик-энд.

У Джека было мирное настроение, что редкость, в другое время я бы этим обязательно воспользовалась, но сейчас мирным оно не было у меня.

– О, вас, господин президент, развлекут во время уикэнда.

Мой тон подсказал, что не все в порядке. Джек отпустил помощника и осторожно поинтересовался:

– Что-то случилось?

Дождавшись, пока за помощником закроется дверь, я сообщила:

– Мне только что звонила твоя любовница.

Джек отшвырнул бумаги, которые держал в руках:

– Поговорим дома.

Домом он иногда называл Восточное крыло, где находились наши личные комнаты.

– Почему ты не спрашиваешь, какая именно? Мисс Монро. Она была так любезна, что сообщила мне новость, которую вы, господин президент, сообщить не удосужились – вы разводитесь со мной и госпожа Монро становится первой леди. Я зачитала мисс Монро список ее обязанностей на предстоящую неделю, едва ли она запомнила и вообще поняла, что предстоит делать…

Договорить не успела, Джек, как и следовало ожидать, взорвался:

– Какая Монро?! Какой развод?! Ты с ума сошла?!

– Я – нет, а вот ты определенно. Поселить любовницу, да еще и такую наглую в Белом доме… Похоже, репутация тебя не заботит совсем. Меня не будет на твоем сорокапятилетии, Джек. Я найду куда уехать и, думаю, нам предстоит развод. Дети поймут меня, когда вырастут.

Он был настолько потрясен моим спокойствием и моей холодностью, что даже не остановил. И вот это было самым обидным.

В ту минуту я действительно была готова развестись.

Я понимала и прощала все, зная, что Джек просто не может без секса, что это сильней его, сильней доводов разума, просто порядочности, даже инстинкта самосохранения, ведь от некоторых его любовниц можно было заразиться чем угодно. Я буквально покрывала измены мужа, никогда не старалась его подловить, не возвращалась «вдруг», если удавалось сократить какую-то поездку, чтобы поскорей увидеть детей, обязательно сообщала об этом заранее, но главное – я и по Белому дому передвигалась шумно и с предупреждениями. По комнатам, холлам, коридорам, которые сама же переделывала, обставляла, украшала, старалась сделать уютными и домашними, двигалась не иначе как со звуковой сиреной, мол, жена идет! Это чтобы красотки успели ретироваться.

Я терпела все романы с секретаршами и помощницами, хотя иногда искренне недоумевала: ему все равно с кем спать? Не только красавицами, но и просто симпатичными большинство любовниц не были, говорить об интеллекте не стоило вовсе…

Но, похоже, Джеку у любовниц вовсе не нужна голова. Женщина в постели начиналась ниже ключиц.

Все же никогда и никто из них не заявлял мне, что желает попасть на мое место, не требовал его освободить. Хватало ума соблюдать дистанцию и чувство такта хотя бы отводить глаза при встрече. А еще понимания, что супруга президента Соединенных Штатов это не просто супруга Джека Кеннеди.

У Монро ни ума, ни такта не хватило, да и откуда им было взяться?

Могу признаться честно: я завидовала красивой фигуре мисс Монро, завидовала ее обаянию и раскованности, к сожалению, далеко не всегда уместной, признавала ее успех в Голливуде. Но этот же успех меня огорчал, нет, не из зависти. Мисс Монро хороша на экране только своей сексуальностью, но не более. Я не видела все фильмы с ее участием, но расспрашивала тех, кто видел. И опытные кинозрители не сумели назвать ни одного фильма, в котором бы кинодива действительно играла, а не только демонстрировала свои потрясающие формы.

Из того, что видела лично я, а это самые популярные фильмы с участием мисс Монро, следовало бы сделать вывод, что она вообще не актриса. Ни актерского таланта, ни даже простого мастерства, только самоуверенность, вернее, уверенность в том, что стоит приоткрыть губы и повилять бедрами, и мужчины, как голодные щенки на косточку, начнут вилять хвостиками, пускать слюни и встанут на задние лапы. К сожалению, так и происходило. Увидев выдающийся бюст и роскошные бедра, мужчины, включая президента Соединенных Штатов, забывали о своем уме, достоинстве и положении, они пускали слюни и вставали на задние лапки.

Пока это касалось только любовных похождений, которые я старательно не замечала, чтобы Джек мог хоть как-то скрыть их от страны, можно бы терпеть. Однако этой сексопатке оказалось мало президента в постели, она решила стать первой леди, словно пост супруги президента Соединенных Штатов можно завоевать, раздевшись прилюдно, словно алкоголичка, наркоманка и психопатка, не способная внятно произнести двух десятков слов даже по-английски, не имеющая ни образования, ни воспитания, ни понятия о приличиях, может представлять страну на международных встречах.

Через несколько лет Аристотель Онассис рассказал мне, что пытался устроить брак князя Монако Ренье с этой красавицей, вернее, просто познакомить их. Ренье ужаснулся самой мысли о том, что его спутницей жизни может стать женщина, прелести которой доступны всем для обозрения и почти каждому для потребления. Знакомство не состоялось, Монро не стала даже любовницей князя Монако, он женился на очаровательной, блестяще воспитанной умнице Грейс Келли – прекрасном примере того, что у актрисы великолепными бывают не только фигура и лицо, но и содержимое головы.

Князь Монако отказался, а вот президент США дал повод этой особе думать, что она может быть первой леди. Мне было очень обидно за Джека, который опустился до того, чтобы обещать алкоголичке, побывавшей в психиатрической лечебнице, должность хозяйки Белого дома.

Мисс Монро не виновата, что не получила ни образования, ни воспитания, но разве это повод, чтобы предлагать всему миру только свое тело? Разве мало в Америке, да и в мире актрис, также не видевших в детстве ни богатства, ни родительской заботы, не получивших образования, не менее красивых, но при этом не потерявших чувства достоинства, не скатившихся к алкоголю и наркотикам?

Я пыталась общаться с ее супругом, вернее, бывшим супругом Артуром Миллером, пригласив его на обед в числе прочих писателей и даже усадив за стол рядом с собой. Сейчас уже можно признаться, что я преследовала две цели: во-первых, хотелось самой себе доказать, что в мисс Монро есть нечто, кроме бюста, чем может увлечься даже очень умный мужчина, во-вторых, понять, что же привлекает к ней мужчин.

Большее разочарование я испытывала редко. Неприятно сознавать, что даже у самых умных и амбициозных мужчин инстинкт легко берет верх над всеми остальными чувствами. Лишь услышав имя Монро, ее бывший муж встал за задние лапки и закапал слюной, как терьер Каролины, выпрашивая лакомство. Еще более неприятно, что немного позже Миллер выплеснул негодование, выставив в своем произведении бывшую супругу не в лучшем свете…

Я отсутствовала на том знаменитом концерте (хвалю себя за предусмотрительность), когда мисс Монро вышла на сцену практически обнаженной и заплетающимся от алкоголя языком спела поздравление президенту с днем рожденья.

– Джеки, я порвал с Монро. Совсем порвал, поверь.

Я смогла лишь пожать плечами:

– Какая разница, не она, так другая. Заметь, я не спрашиваю, кто на сей раз – я знаю. И если мисс Пинчот станет метить на мое место, предупреди ее, что оно предусматривает множество не всегда приятных обязанностей, чтобы мне не пришлось объяснять это самой. И прошу, Джек, предупреждай сам о серьезных намерениях твоих любовниц, а то они, кроме спальни, стали претендовать на весь Белый дом.

Я не желала общаться с Джеком вне камер и официальных мероприятий, моя спальня оказалась для него не просто закрыта, а запечатана. Фил Грехэм старательно муссировал слухи о том, с кем теперь спит президент и почему первая леди так часто отсутствует в Вашингтоне. Для меня действительно разделились семейные и официальные обязанности.

Я отправилась с Джеком в Мексику, для этого даже подтянула свой испанский, в котором не практиковалась довольно давно. Так что я не блефовала, когда говорила мисс Монро о необходимости владеть несколькими языками, а не только тем, что во рту.

Пришлось участвовать и в поездке по стране, чтобы поднять рейтинг президента и поддержать Тедди в его попытке занять кресло сенатора от Массачусетса (третий Кеннеди выходил на политическую арену). Вообще-то, я не очень любила «домашние» поездки, предпочитая помогать мужу за рубежом. Стоит ли объяснять, почему? Во Франции или в Мексике, в Индии, Пакистане или в Канаде даже журналисты в те годы едва ли задали бы вопрос о романе президента с мисс Монро, Джулией Экснер или сестрами Пинчот… или вообще с помощницами или секретаршами Белого дома, не стали бы выяснять, действительно ли Джек до нашего брака был женат на Дьюри Малком, что брак с ней не расторгнут, а потому наш не может считаться действительным (боже, какой подарок был бы для мисс Монро, будь она еще жива!)…

Мне казалось, что в Америке все знают о похождениях Джека, что каждая если не третья, то двадцатая женщина подходящего возраста может припомнить вечеринку, на которой Джек кого-то соблазнил. Чувствовать на себе не только заинтересованные и восхищенные, но и любопытные взгляды (как чувствует себя первая леди со столь ветвистыми рогами на голове?) невыносимо. Это очень трудно – с достоинством носить ветвистые рога, делая вид, что не подозреваешь о них, и при этом не выглядеть глупой.

Вероятно, мы все-таки развелись бы, потому что за Монро последовала Пинчот, не были разорваны и любовные связи в самом Белом доме. А тут еще всплыла на поверхность история с первой женитьбой Джека. Я сама еще зимой написала Кларку Клиффорду, нашему адвокату, с просьбой урегулировать все вопросы, связанные с неприятными слухами.

Что услышала в результате его расследований? То, что не совпадало с путаными рассказами Джека.

Джек утверждал, что Дьюри была девушкой его старшего брата Джо, а он всего лишь пару раз с ней поужинал и сходил на футбольный матч. Мне все равно, но репортеры раскопали фотографии, на которых Джек с Дьюри выходили из ночного клуба в январе 1947 года, а ведь Джо погиб в 1944-м!

Мы были девять лет вместе, это, конечно, не круглая дата, но все же – у президентской четы годовщина свадьбы. Чем не повод для большого приема?

Я получила «блестящий» подарок – газеты вдруг одна за другой запестрели статьями на тему законности нашего брака. Ведь если первый брак был, то наша свадьба недействительна, а дети незаконнорожденные!

Спасло то, что венчания между Джеком и Дьюри никогда не было, она дала показания под присягой, что и дня не была замужем за Джоном Фицджеральдом Кеннеди, со стороны президента было опубликовано опровержение «нелепым слухам»… Мне оставалось только улыбаться перед камерами.

– Джеки, этого не было, клянусь!

– Достаточно. Я уже устала от бесконечных неприятностей, которые обрушиваются из-за твоей любвеобильности. А теперь оказывается, что мы вовсе не были с тобой женаты?

Почему я немедленно не подала на развод, почему не ушла, забрав детей, ведь общественность встала бы на мою сторону? Но это было бы признанием справедливости сплетен и слухов. Представляю заголовки газет в таком случае! Это больно ударило бы не только по Джеку и мне, но и по нашим детям.

После грязи, выплеснутой на страницы газет, озвученной многочисленными «доброжелателями» (Джек зря думал, что мне не сообщают о его романах, всегда находились те, кто доносил, хотя я не поощряла), очень хотелось вымыться, забрать детей и просто уйти, чтобы начать все сначала. Но были дети, обожавшие папу, которых в случае развода Джек обязательно оставил бы себе. Я знала мощь Кеннеди, суд обязательно встал бы на их сторону.

Джек заговорил о том, что нам нужен еще ребенок.

– Это сплотило бы нас. Вон у Бобби уже семь сорванцов и будет восьмой.

Джек обожал детей, как и я. Неважно чьих, хотя, конечно, своих больше. Детям у нас позволялось все, не существовало запретов на игры или появления перед важными персонами. Удивительно, как при этом они не выросли избалованными.

Каролина запросто могла появиться в кабинете отца, когда там присутствовали дипломаты и репортеры, чтобы продемонстрировать, что ей «почти впору» мамины туфельки. Возглас малышки: «Смотри, какие у мамы туфельки!» привел в восторг репортеров, последовали вспышки камер.

Одна из любимых фотографий всей Америки – Джон-младший, сидящий под отцовским столом в Овальном кабинете.

Когда-то я верила, что рождение ребенка изменит отношение мужа ко мне. Но ни Каролина, ни Джон, ни Белый дом, где мы теперь жили, ничего не изменил. Джек любил детей, но не любил меня, просто не способен был любить, потому что дети – это его частичка, а женщины вокруг, включая жену, всего лишь средство…

Но против рождения еще одного ребенка я не была. Только бы выносить…

В апреле о моем положении узнала вся Америка. Ликовали так, словно ребенок у президента рождался впервые. Хотя наверное, так и было, ведь, когда родился Джон, его отец еще не прошел инаугурацию, а у прежних президентов родиться могли только внуки и правнуки. Сейчас я подумала, что Америка и впрямь впервые видела беременную первую леди!

Я с радостью носила малыша.

Джек уехал в Европу, у него назначен прием у папы римского и переговоры в Лондоне… По Европе его сопровождала Ли. Позже Стас намекнул мне, что сопровождала в буквальном смысле, но я решила, что лучше уж сестра, чем кто попало. Но даже Ли не смогла мне помочь.

Джек не был бы Джеком, если бы не умудрился встретиться со своей давней пассией. Откуда я знаю? Мне многое услужливо сообщали…

В начале августа родился Патрик. На пять с половиной недель раньше срока, очень маленький и слабенький. Джек немедленно примчался и провел рядом с новорожденным сыном все короткое время его жизни – сутки.

Он пришел ко мне, рыдая:

– За что?! Почему?!

Я тоже рыдала:

– Джон, я не переживу, если потеряю тебя!

Почему, о чем я плакала? Нет, мысли об убийстве или чем-то подобном не было, но появилось ощущение, что непременно потеряю. Однако я думала, что это угроза развода или чего-то подобного.

И все же на вопрос «за что?!» ответила:

– Это расплата, Джек.

Он был потрясен, не сразу осознав смысл сказанного.

Но ведь это просто: отец предал еще не родившегося ребенка своим поведением сначала до зачатия, а потом и незадолго до рождения.

Впервые Джек плакал, впервые, выводя из госпиталя и помогая сесть в машину, держал меня за руку. Казалось, все изменилось, мы наконец стали парой. Смерть Патрика не прошла даром, хотя это была очень дорогая цена за душевное единение, но таковое все же появилось.

Остаток лета после моего возвращения из больницы прошел, словно медовый месяц – Джек был внимателен и смирен. Я начала надеяться, что он и впрямь осознал, как больно ранит своим поведением, понял, что ничто не вечно на земле, что придет и его черед расплачиваться, как пришло время платить Джозефу Кеннеди.

Но скоро все вернулось на круги своя…

Ли прекрасно проводила время на яхте Онассиса в Средиземном море и на его острове. Звала меня, чтобы поскорей прошла депрессия, но я решила, что в десятую годовщину нашей с Джеком свадьбы должна быть рядом с ним, и отказалась, вернее, не сказала ни «да», ни «нет».

Выписываясь из госпиталя, я бодро обещала прийти через год еще раз, только уже вовремя. Казалось, так и будет. Теперь мы становились семьей, а в семье должно быть много детей. Я готова перенести кесарево сечение, все время беременности вообще лежать не вставая, чтобы только выносить и родить еще одного ребенка.

Я была на седьмом небе от счастья. Впервые за десять лет мы были душевно близки с Джеком, это обнадеживало.

Однажды Джека прямо в моем присутствии спросили, был ли он влюблен. Я понимала, что интервьюер хотела сделать мне приятное, ожидая романтического признания господина президента своей супруге в любви прямо перед камерой, но получила обратное. Джек пожал плечами, сказав, что ничего подобного не испытывал, разве что несколько раз бывал серьезно заинтересован.

Она не знала, что Кеннеди никогда не считаются с тем, что могут доставить сильную душевную боль тем, кто рядом с ними, даже если это член клана Кеннеди. Джон не заметил неловкости журналистки от того, что своим ответом унизил меня. Она не знала, что я не ожидала ничего другого, кроме того, жить внутри клана Кеннеди означает иметь непробиваемую броню. Я не ужаснулась, даже не вздрогнула.

Вопрос и ответ в интервью не вошли, но однозначно показали мне мое место – я входила в число привилегированных, тех, кем Джек Кеннеди бывал заинтересован, причем в коротеньком списке далеко не первая…

И вот теперь показалось, что его сердце начало оттаивать, что все возможно, что из положения временного интереса можно стать если не любимой, то хотя бы уважаемой женщиной. Хотелось плакать от счастья, я вдруг осознала, что стоит этому непостижимому человеку просто погладить меня по шерстке, как приблудного щенка, и я встану перед ним на задние лапы, глядя в глаза, в готовности сделать все, чего бы он ни пожелал.

Тем ощутимей оказался удар.

Много лет я была «в боевой готовности», старалась не появляться там, где могла столкнуться с его любовницами, не замечать, что следом за Джеком, которого якобы вызвали из-за важного телефонного звонка, из зала вдруг исчезла его очередная любовница, я надолго уезжала даже из страны, стараясь увезти с собой и Каролину, которая, как все девочки, стала любопытной гораздо раньше маленького братика. Делала все, чтобы не испытывать унижения в присутствии людей, хотя, конечно, испытывала, без конца ловя на себе то сочувствующие, то любопытные, а то и злорадные взгляды.

Я и только я знала, чего мне все это стоило. Но все стерпела, и вот, казалось, получила награду – простое внимание Джека к себе и крошечный проблеск настоящего тепла, а не игры на публику.

Что было бы, не пожелай я вдруг прогуляться на кухню, потому что мне забыли поставить стакан воды? Наверное, еще хуже, я успела бы привыкнуть к мысли, что все же нужна Джеку, что он больше не будет изменять, как поклялся. Я постаралась не думать о том, что клятвы Кеннеди до первой юбки, под которую можно залезть.

Возможно, это не их вина, а их беда, что сказывались последствия приема гормональных препаратов, ведь для Джека вовсе не имело значения, кого именно затащить в постель, лишь бы были грудь и бедра, все возможно, но как же я?

Каково после потери ребенка, после клятв в верности, которую отныне не нарушит появление самой потрясающей красотки, услышать из спальни мужа приглушенные сладострастные женские стоны? В спальне Джека не было телевизора, так что стоны могли означать только одно…

Я тихонько открыла дверь, скользнула внутрь и плотно прикрыла за собой – никто, кроме меня, не должен ни слышать, ни видеть этого. Первой мое присутствие заметила женщина. Кто? Какая разница, не эта, так была бы другая, не другая, так третья… Их столько было, что, начни я всех учитывать, получилась бы обширная картотека, полагаю, сам Джек не помнил не только имена, но и факт обладания очередной женщиной. Он действительно редко бывал даже серьезно заинтересован. Это секс, всего лишь секс, как говорил он сам, к которому и ревновать не стоит.

Любовница буквально отскочила, вызвав резкое недовольство моего мужа.

Что я должна была делать, устроить скандал, напомнить, что заниматься сексом, находясь буквально за стенкой от спальни жены, неприлично по любым меркам, напомнить о его клятве? Ни то, ни другое, ни третье. Скандал повредит мне самой, это унизительно – разоблачать неверного супруга. Напоминать о непорядочности тоже. Вопроса клятвы я вообще никогда и нигде не касалась, мгновенно стало ясно, что Кеннеди, как обычно, преступят любую клятву, если им того захочется.

– Господин президент, я хотела бы сообщить вам, что утром приму предложение Аристотеля Онассиса отдохнуть вместе с Ли на его яхте. С собой возьму Каролину. Думаю, вам и без меня не дадут скучать.

Они замерли, Джек даже не нашел, что сказать, а его женщина, испуганно ойкнув, нырнула под простыню. Мне было все равно, занавес, ограждающий мое душевное спокойствие и спокойствие детей от любвеобильности Джека, который я так старательно возводила и который, казалось, был разрушен мелькнувшей душевностью и клятвой мужа, с грохотом опустился снова. Навсегда.

Мне кажется, несмотря на установившуюся тишину, Джек услышал грохот падающего барьера. Отныне я могла любить своего неверного мужа сколько угодно, но моя любовь – это моя и только моя любовь. Ни надеяться на взаимность, ни ждать простой человеческой верности от Джека не стоило, как не стоит обманываться по поводу изменений в будущем.

Я всегда уезжала, если не могла больше выносить предательства, уезжала, чтобы дать время утихнуть очередной болтовне о новой любовнице, чтобы слуги перестали посмеиваться, глядя вслед, уезжала, чтобы заняться чем-то подальше от Белого дома и Джека, чтобы не начать пить от тоски. Это ведь была совершенно реальная угроза, алкоголь доступен в любых количествах. Уезжала, чтобы не разрыдаться в присутствии чужих людей, чтобы не сойти с ума от унижения и необходимости все время, круглые сутки держать себя в руках, быть начеку, улыбаться, улыбаться и улыбаться, скрывая то, что чувствую в действительности. Чтобы не ходить по Белому дому шумно, оживленно болтая даже среди ночи…

Только легла в кровать, в дверь раздался тихий стук:

– Джеки, нам нужно поговорить…

Я укрылась почти с головой и закрыла глаза. Джек постучал еще раз, потом осторожно повернул ручку двери, которая поддалась, вошел, тихо закрыл дверь за собой. Присел на край моей постели, рука легла на мои волосы:

– Джеки, давай поговорим…

Глупо было делать вид, что я сплю, я спокойно ответила:

– Утром. Не стоит вести ночные беседы.

– Джеки, я все объясню… Я люблю тебя и детей…

– Утром, Джек. И хватит уже о любви, ты только что ее доказал.

– Джеки…

– Утром!

К утру моя речь была полностью готова, и я справилась куда лучше многих спичрайтеров Белого дома.

Джек попытался завести разговор о ночном происшествии. Я вспомнила совет матери: если не хочешь лжи от мужа в ответ на свой вопрос, лучше не задавай его. Это очень немногое разумное, чему Джанет могла меня научить в обращении с мужчинами.

– Джек, я не хочу слышать ни оправданий, ни объяснений. Совершенно не важно, была ли это Мими или кто-то другой…

Кажется, он потерял дар речи, когда понял, что я знаю даже, как зовут его молодую любовницу, так ловко делающую минет. Но сейчас это действительно не важно. Однако не воспользоваться растерянностью мужа было бы глупо.

– Послушай внимательно то, что я скажу. Я не буду сокрушаться из-за того, что первый же проблеск душевной теплоты с твоей стороны по отношению ко мне оказался лишь мимолетным солнечным зайчиком, солнце из-за туч так и не выглянуло. Я никогда не претендовала ни на твою любовь, зная, что для тебя вообще не существует таковой, ни даже на твою верность. Просила только об одном: не позорить меня перед всей Америкой. Не стоит много говорить о том, что ты не сделал даже этого. Если муж неверен, а жена прощает – это проблема супругов, если неверен сенатор – это проблема его избирателей, но если неверен президент – это уже проблема всей Америки. Возможно, мои слова покажутся тебе пафосными, но все же выслушай!

На сей раз я не собиралась прерываться, пока не выскажу все.

Обычно Джек просто уходил от подобных разговоров, в зависимости от настроения либо произнося «ну что ты, детка», либо просто удаляясь. Но только не сейчас. Видно, в моем голосе было что-то такое, что заставило его молча слушать.

– Принося присягу американскому народу, ты обещал стать примером. Я не говорю о политике, меня она не интересует, я могу простить многие промахи и нежелание поддерживать мои личные проекты, это твое право. Но рядом с тобой я, как первая леди, тоже становлюсь примером для американских женщин. И если первая леди вынуждена без конца закрывать глаза на шашни своего мужа под носом, на то, что он спит с практикантками прямо в ее постели, что позорит ее на всю страну, откровенно имея роман с секс-символом, и водит девочек в бассейн Белого дома, значит, так и надо. Понимаешь, Джек, с меня, как и с тебя, берут пример. Если ты занимаешься сексом со всеми, у кого юбка не в шотландскую клетку, ты подаешь пример американским мужчинам. Но если я терплю эти бесконечные измены и практически прилюдные унижения, я в свою очередь показываю пример американкам.

Я встала, прошлась, остановилась у окна. Мне очень хотелось донести до него то, что я испытала, прочувствовала за предыдущие годы. Если не поймет сейчас – не поймет никогда.

– Я не хочу, чтобы, беря с меня пример, тысячи американок тоже отводили глаза от любовниц своих мужей, улыбались, когда хочется дать пощечину, я не хочу, чтобы потом когда-нибудь они укорили меня за дурной пример. Соглашаясь с унижением даже со стороны президента, первая леди унижает и всех остальных американок. Мне надоело менять постельное белье каждый раз перед тем, как лечь спать, потому что на предыдущем могли остаться следы твоих любовных утех с другими. Надоело уезжать, чтобы не мешать тебе развлекаться, надоело делать вид, что меня не задевают чьи-то трусики под подушкой, забытые в спешке бюстгальтеры в душе или хихиканье удирающих из бассейна красавиц. Я могу двигаться по своему этажу в Белом доме, только предварительно предупредив охрану, чтобы от тебя успели убрать очередную любовницу. Устала ловить на себе насмешливые или сочувствующие взгляды сотрудников, для которых не секрет твои похождения. Хватит всего этого.

– Что ты намерена делать?

Я честно призналась:

– Пока не знаю. Уеду в Европу, обдумаю и сообщу тебе.

У Джека больше не было такого помощника, как Джозеф Кеннеди, способного вернуть меня в случае ухода. К тому же жизнь президента радикально отличается от жизни сенатора, в случае нашего развода Джеку ни за что не стать президентом на второй срок, а слухи о его любовных похождениях, вернее, развлечениях немедленно перестанут быть просто слухами, найдется множество женщин, которые пожелают подробно рассказать о своих отношениях с президентом.

Думаю, от таковых меня вообще избавила только гибель Джека, уйди он с поста просто или после нашего развода, Америка была бы наводнена «воспоминаниями» о постельных сценах. Это ужасная, но правда. А рассказывать о сексе с погибшим героем неэтично, и те, кто рискнет это сделать, будут освистаны.

– Джеки, я не думаю, что тебе стоило принимать предложение Онассиса сейчас.

Он даже в глаза не смотрел, как нашкодивший щенок. Я спокойно пожала плечами:

– Я не думаю, что тебе стоило заводить любовницу сейчас, но ты же делаешь то, чего не стоит делать…

– Это не любовница, это случайность.

– Джек, избавь меня от объяснений. Я поеду, потому что отныне буду делать то, чего хочу я. Ты не считаешься со мной, почему же я должна считаться с тобой?

Я не могла сказать, что мне легче уехать хоть в Австралию, хоть вообще к пингвинам в Антарктиду, только бы не видеть его предательства.

Джек прекрасно это понял, вздохнул:

– Хорошо, ты поедешь в круиз, только не устраивай скандал.

– Разве я когда-нибудь устраивала тебе скандалы?

– Джеки, скоро выборы…

Это единственное, что его интересует больше женщин – политика, вернее, возможность задержаться в Белом доме еще на один срок.

– Да, думаю, ты только поэтому делал вид, что готов быть верным мужем. Я не намерена еще один срок под прицелом камер и тысяч глаз делать вид, что не замечаю твоих измен. Я всегда помогала тебе, чего бы это мне ни стоило, столько лет терпела твое предательство, шла навстречу, была мудрой супругой, вовремя отворачивалась, чтобы у твоих любовниц была возможность исчезнуть вслед за тобой с какого-нибудь приема, вовремя уезжала, позволяя замять очередной скандал с очередным секс-символом, не замечала намеков и откровенных насмешек, делала вид, что просто выше всего этого. Но, Джек, мне тридцать пятый год, мы десять лет женаты, и мне кажется, я достаточно натерпелась, пора подумать и о себе. Ты не будешь президентом еще один срок, передай эстафету Бобби, у него лучше получается совмещать политику и семью.

Джек готов был взорваться, но он политик до мозга костей и прекрасно понимал, что наш развод положит конец надеждам на второе президентство.

– Сейчас ты возбуждена и обижена, давай поговорим позже. И о приглашении Онассиса тоже.

– Это не обсуждается.

– Но Аристотель Онассис не тот человек, с которым стоило бы проводить время!

– Я буду не одна, там Ли и Стас, кроме того, я приглашу княгиню Ирен Голицыну. И я знаю немало женщин, с которыми президенту не стоило бы проводить время.

– Ты меня шантажируешь?

– Нет, и не намерена делать это никогда. Я просто защищаю свою жизнь и наших детей.

Конечно, я не помню разговор дословно, конечно, сейчас что-то упускаю, а что-то излишне выпячиваю, но суть осталась верной: в нашей жизни произошли изменения, но вовсе не потому, что изменился Джек, Кеннеди не меняются, изменилось мое отношение к происходящему. Я не лгала, когда говорила Джеку, что люблю его и буду любить всю жизнь – его или свою, как получится, но я знала, что больше не могу ему верить. Те слезы очищения были таковыми только для меня, для Джека это оказалась лишь минута слабости.

Минута слабости прошла, и господин президент вернулся в свое привычное состояние, а потому меня снова и снова ждали его измены с любой, кто имел красивую грудь, подходящую фигуру и белокурые волосы. Я этому идеалу не соответствовала никогда и никогда уже не буду соответствовать.

Я хорошо отдохнула на яхте Онассиса «Кристина». Ли со Стасом, Ирен Голицына с мужем, Трумэны-младшие по просьбе самого Джека (для приличия)…

Аристотель предложил отдать яхту в наше полное распоряжение, а самому остаться на берегу, но я посчитала, что это неприлично. Онассис был с нами. Между ним и Ли, конечно, что-то было, поговаривали, что Ари даже задумал жениться на Ли после ее второго развода. Стас не протестовал, их с моей сестрой брак уже давно дал трещину.

Никакого романа с Онассисом тогда у меня не было, но симпатия осталась.

Джек страшно переживал, видно, понимая, что наш брак тоже может развалиться.

Он написал:

«Помоги мне стать другим. Я хочу быть верным мужем и хорошим семьянином, но ЭТО сильней меня. Ты же знаешь, что виноваты гормоны, лекарства…»

Да, я помнила про лекарства, но остальные Кеннеди ничего подобного не применяли, а верными мужьями никогда не были. Возможно, над этим стоило задуматься раньше, и сама виновата, что оказалась в нелепой ситуации.

Джек просил:

«Ты отдалилась. Скажи, что ты меня по-прежнему любишь…»

Я никогда не умела этого делать – не умела говорить. Понимала, что, наверное, это нужно в общении с любимым мужчиной, но переступить какую-то невидимую черту и начать произносить слова, которые можно произнести лишь мысленно…

И тогда я просто взялась за ручку и написала…

Все, что было тяжело, невозможно сказать вслух, довольно легко легло на бумагу. Я легко объяснилась в любви в письмах. Написала о том, что чувствую, что не могу без него, это были настоящие любовные письма.

Я не понимала только одного: неужели всего этого не видно в каждом моем взгляде, в долготерпении, в стремлении прийти на помощь, сделать все и даже больше, чем ему нужно? Неужели он не видел, как это больно – его измены? Неужели, находясь рядом со мной десять лет, он так и не увидел меня саму? Не увидел, не заметил? Но если Джек не заметил моей любви к нему, значит, она была не нужна…

Сам того не ведая, муж признал главное – он меня не любит и никогда не любил. Наш брак был браком по расчету не с моей, а с его стороны. Подходящая супруга, умеющая держать удар…

Обычно я держала удар, но на сей раз произошло что-то другое. Я десять лет боролась, отступала, пыталась завоевать мужа, приняла помощь Джо Кеннеди, потом помощь Ли, я пыталась завоевать, утвердить, присвоить то, чего у меня никогда не было – любовь Джека. А оказалось, нужно всего-навсего признать, что ее нет. Он не мог быть верным той, которую не любил. Джек уважал меня, как мать наших детей, как первую леди, как икону стиля, гордился мной, когда толпы восхищенно рукоплескали, когда вокруг слышались комплименты, когда мое имя, мои фотографии ежедневно появлялись на страницах газет и журналов, когда меня любила Америка. Но Америка, а не ее президент.

Вернее, президент Америки Джон Фицджеральд Кеннеди любил свою первую леди и мать своих детей Жаклин Кеннеди, потому что это полагалось, но мужчина Джек не любил свою жену Джеки. И я ничего не могла с этим поделать десять лет.

А стоило ли пытаться? Наверное, стоило, хотя бы для того, чтобы через десять лет признать собственное поражение.

Удивительно, но, признав, я успокоилась. Нет, не разлюбила, даже не изменила отношение к Джеку, он был по-прежнему дорог и как отец Каролины и Джона, и как мужчина тоже, но теперь я знала, что больше ревновать, добиваться его внимания и любви не буду.

Позже выяснилось, что бабник Джек таким и остался, его не смогли «сломить» никакие жизненные перипетии. С одной из своих любовниц, роман с которой продолжался полтора года, он виделся за несколько дней до своей гибели. Так не поступают раскаявшиеся и любящие люди.

Почему я все это терпела, почему столько лет закрывала глаза на любовниц, лгала о его здоровье, улыбалась, даже смеялась, когда хотелось кричать от ужаса или плакать от жалости?

Почему столько лет играла роль счастливой жены сенатора, президента?

Знаю, что многие считают меня меркантильной, хотя не стать таковой, живя в современной нам Америке, просто невозможно. Знаю, что ходили и ходят слухи, что свекор «купил» меня за миллион и обещание сделать первой леди, когда я едва не подала на развод.

Это правда, но не вся, это только часть правды, видимая ее часть, нечто вроде верхушки айсберга, основная масса которого скрыта под водой. И не уверена, что, знай американцы всю правду, они отвернулись бы от президента или не выбрали его на второй срок.

Или наоборот, если бы Америка узнала правду, узнала, через что прошел и каково было Джону Фицджеральду Кеннеди в действительности, знай все о том, сколько боли испытал и какими усилиями ему удавалось держаться на плаву, даже у его убийц не поднялась бы рука совершить преступление.

Потому что был другой Джек Кеннеди, тот, какого не знали и не могли знать СМИ, которого даже близкие друзья не все знали.

Пациент Джон

Я понимаю, что не стоило бы все это вытаскивать на свет, одна надежда – когда откровения будут опубликованы, все уже и без меня станет известно.

Словно оправдываюсь, чтобы не подумали, что ничего не знала? Ведь это преступление, настоящее преступление. Нужно было еще во время предвыборной кампании вслух заявить, что Джон Кеннеди болен настолько, что не вправе претендовать на пост президента.

Но как я могла это сделать, как?!

В день инаугурации я просто испугалась. Нет, не нашей лжи, ее уже не исправить, а того, на что Джек обрекает себя, принося присягу как президент.

Гражданин США Джек Фицджеральд Кеннеди мог болеть сколько угодно и чем угодно.

Сенатор Джон Кеннеди уже вынужден скрывать большинство своих недугов от избирателей, даже находясь от них довольно далеко в Вашингтоне.

Кандидат в президенты Соединенных Штатов не мог позволить избирателям даже заподозрить, что болен, потому что проиграл бы сразу.

Президент Соединенных Штатов не имел права болеть никакими застарелыми болезнями. Если вспомнить о том, что работать предстояло по 16 часов в сутки и постоянно находиться под объективами камер и пристальным вниманием множества соперников и даже открытых врагов, а любая ложь чревата импичментом, то можно лишь ужаснуться решимости Джека принять на себя такой груз.

Если бы американцы только заподозрили, сколькими и какими болезнями страдает (и давно!) их вновь избранный президент, что он практически инвалид, костыли которого стоят за дверью, а самостоятельно встать с кресла не всегда получается, они отозвали бы свои голоса немедленно.

Или наоборот, отдали за него даже те, у кого сама фамилия Кеннеди вызывает зубовный скрежет.

Они не знали, но мы-то знали!

Разговор с Джозефом Кеннеди состоялся перед днем выборов, когда еще можно было что-то предпринять.

Вдруг осознав, что мы сами обрекаем Джека на настоящий кошмар, что вместо того, чтобы защищать любимого человека, удерживать его от шага в пропасть, усиленно к этой пропасти подталкиваем, я запаниковала. Но даже не представляла, как и кому могла бы объяснить свое состояние, передать свои мысли.

Джек был привычно занят собой и своими проблемами, я для него существовала только в качестве приложения, ни советоваться с которым, ни даже замечать не полагалось. Мое дело присутствовать на встречах, пока позволяет состояние, мило улыбаться и изображать идеальную жену рядом с идеальным мужем.

Мое состояние заметил Джозеф Кеннеди. Он тоже мог бы не обращать внимания, но по отношению ко мне Джозеф всегда был более внимательным и даже предупредительным, чем Джек. Он словно старался стать моим наставником взамен умершего отца.

Джозеф заставил меня сказать, в чем дело. Выслушал спокойно, но нахмурился. Вздохнул:

– Вы прошли такой путь! Мы все прошли такой путь, столько преодолели, столько испытали, и сейчас в шаге от победы ты хочешь все разрушить? Хочешь перечеркнуть усилия стольких людей? Я не буду сейчас напоминать, как тебе самой хочется стать хозяйкой Белого дома и о том, что ты в шаге от этого. Я напомню о другом: ты прекрасно знаешь, что Джек вытерпел, что перенес на этом пути, знаешь, как ему досталось, знаешь, что у любого другого кандидата будет еще возможность попробовать хотя бы через четыре года. У любого, Джеки, но не у Джека!

– Но он не выдержит! Джек просто не выдержит нагрузки и погибнет! – у меня почти началась истерика, я вдруг осознала, какой груз взваливает на свои плечи Джек, вернее, какой груз на него взваливаем все мы сообща.

– А ты его спроси. И Джек тебе скажет, что для него лучше умереть президентом, чем на больничной кровати, остановившись в шаге от Белого дома! Дай ему осуществить его мечту.

– Это ваша мечта, ваша, а не его! Это вы заставили Джека стать сенатором, а потом баллотироваться в президенты. Он сам не мечтал стать политиком, он хотел писать книги! Из Джека получился бы хороший писатель…

Я была в отчаянье, почти в истерике, кричала на человека, на которого раньше не только повысить голос – не решалась бросить резкий взгляд. Просто мне стало страшно. Нет, не из-за обмана избирателей, не из-за нарушения закона, даже не из-за того, что могла рухнуть мечта клана Кеннеди. Страшно за самого Джека, который ради исполнения этой мечты был готов погибнуть.

– Эта мечта давно стала его мечтой, Джеки, – свекор возразил на удивление спокойно. – Джек прекрасно понимает, что долго не проживет, что его век ограничен. Он попробовал уже многое в жизни, столь многое, что дальше некуда, остался только Белый дом. И его право уйти из жизни, покорив эту вершину. И ты не имеешь права вставать на пути, когда на вершину осталось только шагнуть и развевающийся флаг уже в руках.

– Но он не выдержит, Джек погибнет от перегрузок! – снова возопила я.

– Значит, умрет президентом! – отрезал Джозеф и был прав.

Теперь, по прошествии стольких лет я понимаю, что прав. Отнять у Джека возможность занять президентское кресло значило отнять саму жизнь.

Я вспомнила наш первый серьезный разлад. Если бы тогда Джозеф или сам Джек удосужились объяснить мне, что главное в жизни мужа, первые годы супружества сложились бы иначе, а возможно, и наши отношения с Джеком тоже.

Но проблемы со здоровьем, вернее, его отсутствием у Джека от моего понимания никуда не делись, не испарились, напротив, с каждым днем ему все трудней давались самые простые движения, все чаще приходилось принимать обезболивающие препараты, потому что давала о себе знать спина. А ему следовало улыбаться и скрывать свое состояние.

Скрывать было что.

После гибели Джека я не раз задумывалась, правы ли врачи, подписавшие заявление о здоровье кандидата в президенты. Не потому, что это было нарушением закона и могло привести к судебному преследованию, а потому что позволяло очень больному человеку работать с неимоверной нагрузкой.

Наверное, я была хорошей первой леди, об этом писали и говорили немало, но я была плохой женой. Хорошая жена должна была сделать все, чтобы таких нагрузок не случилось, чтобы Джек мог лечиться, а не проводить целые дни, выступая на встречах, собраниях, съездах, чтобы мог отдыхать, а не сидеть сутками в кабинете, даже Овальном, из-за мирового кризиса, чтобы он мог восстанавливать здоровье, а не лететь на другой континент с визитом…

Я не сделала этого, допустила, чтобы Джек стал президентом (хотя разве я имела возможность хоть как-то помешать?), чтобы держался только на обезболивающих и амфетаминах, потому что знала: это для Джека и есть жизнь. Если у него отнять хотя бы мечту стать президентом, он не выживет. Джеку не нужна жизнь вполсилы, он не таков.

Именно потому я поняла и приняла совет Джозефа: поддерживать, как только смогу, прощать все, что смогу, и не мешать, как только смогу.

Я поддерживала, прощала и не мешала.

Болезни вообще родились раньше Джека, но его болезни родились вместе с ним и не оставляли всю жизнь.

В три года он два месяца провел в больнице из-за сильнейшей скарлатины. С тех пор больничные палаты наполовину заменили Джеку дом. Он лежал и в перерывах между процедурами читал книги.

«Жизнь несправедлива!» – вывод ребенка, который вместо зеленой лужайки мог передвигаться в пределах больничной палаты. Джек говорил, что не знает, что значит прожить день без боли.

Никто не мог понять причины сильных болей внизу живота, спазмов и много всего другого. Приписывали все язве желудка или кишечника. Джек был очень худым, а высокий рост эту худобу лишь подчеркивал.

Но Кеннеди не полагалось быть больным и слабым. Больная и не соответствующая стандартам клана Розмари перестала для семьи существовать. Джек заставил себя не только пересилить боль, но и выйти на спортивную площадку. Никто не должен догадаться, что он нездоров или слаб!

Врачи много раз обследовали Джека, ставили самые разные диагнозы, но в чем дело, понять так и не смогли. На всякий случай прописали кортизон – тогдашнюю панацею от воспалительных процессов. Никто не знал, что кортизон разрушает не меньше, чем помогает.

Джеку то и дело переливали кровь, давали большие дозы антибиотиков, снова и снова обследовали… Сам он говорил, что лечат вслепую. По сути, так и было.

Конечно, он не мог пройти медицинскую комиссию, чтобы как старший брат отправиться воевать в 1941 году. Почему Джозеф Кеннеди попросту купил такую справку сыну? Неужели надеялся на его героическую гибель и таким образом избавление от проблем? Конечно, это куда лучше проблем с Розмари.

Джек был, пожалуй, единственным, кто в армии симулировал хорошее здоровье. Но и там на своем катере «РТ-109» он старался, чтобы никто не догадывался о страшных болях, которые теперь добавились в позвоночнике.

Позже выяснилось, что виновато лечение, лекарства просто вымыли кальций из позвонков Джека и у него развился сильнейший остеопороз. Межпозвонковые диски оказались стерты, это «поработал» кортизон и другие гормональные препараты, которыми Джека пичкали уже несколько лет.

Когда катер был потоплен японским кораблем, Джек не только сумел проплыть до берега пять километров сам, но и дотащил раненого, сильно обожженного моряка, держа ремень его спасательного жилета в зубах.

Героизм принес награды и славу, но не спас от болей. Джеку сделали одну за другой несколько операций на позвоночнике, это не помогло ни позвоночнику, ни кишечнику, судороги и рези в котором продолжались. Если бы он случайно не попал на обследование в Лондонский госпиталь, всего остального могло просто не быть, потому что жить, поглощая немыслимое количество лекарств и совершенно при этом не получая лечения, при его недугах невозможно. Врач Лондонского госпиталя сказал его знакомой:

– Вашему другу жить осталось не больше года.

Обследование выявило у Джека болезнь Аддисона. Это недостаток деятельности надпочечника, который перестает вырабатывать некоторые гормоны, в том числе и кортизон. Именно болезнь Аддисона, а не язва желудка или кишечника провоцировала сильнейшие боли в животе.

С того дня Джеку раз в три месяца подшивали капсулу с каким-то гормоном и дополнительно давали кортизон в таблетках. При такой болезни организм просто не способен бороться с инфекциями, любая может стать смертельной. Она задевает все, от кожи, приобретающей коричневатый оттенок (у Джека все принимали его за загар), до сердечно-сосудистой системы. К этим прелестям добавилась и гадость, подхваченная от проституток в юности, не смертельно, не опасно, но неприятно.

Болезнью Аддисона страдала и Юнис, но не в такой жестокой форме.

К тому времени, когда мы познакомились и я уже приглянулась Джозефу Кеннеди, Джек частенько мог передвигаться, только приняв приличную дозу обезболивающего.

Но не Джек, а его отец откровенно рассказал мне о проблемах и болезнях. Поверить в то, что симпатичный, живой, яркий Джек живет лишь на больших дозах обезболивания и горсти таблеток, было просто невозможно. Какой же силой воли, каким запасом стойкости нужно обладать, чтобы все это выносить, быть героем войны, будучи по сути инвалидом, и не подавать вида, что проблемы вообще существуют!

Если я еще не была влюблена в Джека, то немедленно влюбилась по уши!

– Но как же тогда выборы?

– Джек будет президентом, даже если проведет срок президентства в инвалидном кресле, как Рузвельт! И не вздумай задавать ему таких вопросов. Просто ты должна знать, если хочешь стать его женой.

Я очень хотела.

Джозеф взял с меня слово, что ни единая живая душа, даже моя собственная мама, от меня не узнает об этих болезнях.

Если честно, то были сомнения: ну не мог столь больной человек вот так двигаться, быть столь энергичным, ни разу даже намеком не дать понять о его проблемах со здоровьем. Но потом вспомнила, как однажды Джек не смог сам встать из кресла, в другой раз его шнурки завязывал Бобби (заметив меня, они сделали вид, что дурачатся), что Джек постоянно глотает какие-то таблетки…

Мы встречались, однако Джек не спешил делать мне предложение. Я перевела для сенатора несколько книг и вслух пошутила, что за такой титанический труд он просто обязан на мне жениться, но Джек только отшутился в ответ.

Расстроенная, я улетела в Европу с Ли, чтобы по заданию редакции написать репортаж о музыкальной группе. Видно, в это время Джозеф рассказал сыну о нашем разговоре. Последовал звонок Джека:

– Ты все знаешь?

– Да.

– Почему молчала?

– Я обещала Джо, что ни единому человеку ни единым словом не обмолвлюсь. Я не знала, входишь ли ты в это число?

Он хохотал от души:

– Джеки, ты прелесть! Если ты готова стать женой сенатора-инвалида, который непременно станет президентом-инвалидом, то я с удовольствием поведу тебя под венец.

Я с трудом сдержалась, чтобы не закричать:

– Наконец-то!

Свадьба была шикарной. Джозефу очень понравился Хаммерсмит и сам Очинклосс, они нашли общий язык с мамой, которая слабо сопротивлялась намерению Кеннеди собрать на это мероприятие половину Америки. Джозеф объяснил просто:

– Это вы, миссис, выдаете замуж дочь, а я знакомлю Америку с будущей первой леди.

Думаю, решающим было не заверение Джозефа, что я стану первой леди, а то, что все свадебные расходы он взял на себя, к тому же сразу закрыв вопрос о приданом, при деньгах Кеннеди такие мелочи, как пара сотен тысяч у невесты, роли не играли.

Любопытствующих было около 300 человек, а самих гостей 1200. Такой свадьбы не только Хаммерсмит, но и Америка еще не видели.

Под венец меня вел не папа, а Хью Очинклосс. Подозреваю, что постаралась мама, потому что сам по себе напиться в столь знаменательный день папа не мог, его намеренно напоили. За закрытой дверью я рыдала, но к гостям и жениху вышла без малейшего намека на страдания. Это праздник, его не должны испортить мои переживания.

Мамино воспитание взяло верх – леди не должна никому показать, что у нее на душе. Я леди, а потому замкнула все в себе.

Не знаю, поняли ли проблему другие, Джек явно даже не заметил, хотя они с папой понравились друг другу, но Джозеф Кеннеди все заметил и понял. Он улучил минутку, чтобы поинтересоваться у меня:

– Как ты?

– Прекрасно.

– Не переживай из-за отца, теперь твой отец я, девочка.

Я с трудом справилась с двумя эмоциями – слезами и желанием броситься к Джозефу на шею. Это не только чувство благодарности, это еще и ощущение защищенности от всех бед мира. Меня брал под свою опеку самый могущественный человек Америки. Теперь не страшно ничего.

Позже я думала, согласилась бы на этот брак мама, знай о проблемах со здоровьем у Джека?

Скрыть все полностью не удалось, потому что уже на следующий год после нашей свадьбы рентгенограмма выявила, что один из позвонков совершенно разрушен кортизоном, и если не сделать срочную операцию, Джек окажется прикованным к постели куда раньше, чем ожидалось.

Для таких больных проблема в том, что инфекция почти неизбежна, а из-за огромного количества принятых гормональных препаратов иммунная система сильно ослаблена.

Но выбор был невелик – риск операции или костыли. Джек заявил:

– Лучше сдохнуть на операционном столе, чем гнить на костылях!

Операции пришлось делать две, после первой произошло то, чего так боялись – развилась инфекция, и Джек даже впал в кому. Но на Земле не существовало человека, который хотел бы жить сильней, чем этого хотел Джон Фицджеральд Кеннеди. Он выкарабкался из комы, приглашенный для соборования священник не понадобился.

Вторая операция понадобилась, чтобы заменить вставленную металлическую пластину, до которой добралась инфекция. Полгода в больнице… Страшные боли и почти никакой надежды. Такое выдержит не каждый.

Джек выдержал.

Я была рядом – читала, переводила, что-то писала под его диктовку (в таком состоянии Джек писал книгу, за которую потом получил Пулитцеровскую премию!), даже обрабатывала и перевязывала рану. Медсестра научила меня, как обращаться с этой дырой в спине. Никогда бы не подумала, что способна на такое, но любовь может заставить делать и не такие вещи…

Рядом были и остальные Кеннеди. Мне казалось, что я стала своей, что Джек оценит мою самоотверженность и готовность сделать для него все, что угодно. То ли я перестаралась, то ли Джеку просто надоела такая всеобъемлющая забота, но он высказался об этом достаточно прямо.

Мало того, стоило Джеку почувствовать себя несколько лучше, как этот ловелас принялся флиртовать с медсестрами. Для меня это был первый удар, и удар чувствительный.

Выйдя из больницы, Джек снова занялся политикой. Он не послушал отца и ввязался в заведомо проигрышные выборы в 1956 году, решив стать вице-президентом. Демократическая партия посчитала сенатора слишком молодым для такой роли и не выдвинула его. Это спасло остальную карьеру Джека.

Он улетел зализывать раны на яхте в Средиземном море, а я родила мертвую девочку. Тогда наш брак едва не развалился совсем. Спас его Джозеф Кеннеди, обещав мне, что стану первой леди и что Джек-президент не будет смотреть на женщин даже просто из-за нехватки времени.

Согласно всем правилам настолько больной человек должен бы встать на костыли, сесть в инвалидное кресло или хотя бы заняться своим лечением очень серьезно. Любой, но не Джек. Правила существовали для других, для тех, у кого были в запасе годы жизни, у Джека их не было.

С позвоночником, скрепленным металлической пластиной, принимающий немыслимое количество лекарственных препаратов ежедневно, откладывающий в сторону костыли только для того, чтобы выйти к ожидавшим его людям из кабинета или выступить на митинге, Джек стал тридцать пятым президентом Соединенных Штатов Америки! Стал вопреки всему – страшным диагнозам, невыносимой боли, молодости, тому, что католик и ирландец.

Самый молодой, самый красивый, самый обаятельный, самый героический… президент.

Но болезням безразлично, чье тело они терзают, они никуда не отступили. После эйфории победы наступили черные будни. Немного помогла облегчить боль доктор Джанет Тревэлл. Она прописала поддерживающий корсет, специальную вставку в левый ботинок и стала колоть обезболивающие мелкими дозами прямо в мышцы спины.

Ее девизом было: разгрузить! Благодаря Джанет у нас появилось кресло-качалка, в таком сидеть легче.

Это помогло, но ненадолго. Мышцы спины, поддерживаемые корсетом, деградировали, что ухудшало положение позвонков. Кроме того, она ничего не могла поделать с развивающейся болезнью Аддисона. Кортизон просто разрушал скелет Джека. Долго так продолжаться не могло.

Чтобы подстегнуть свой организм и хоть ненадолго забыться, Джек начал принимать препараты доктора Макса Джекобсона, прозванного «Хорошее Самочувствие». Ни для кого не было секретом, что входит в состав его препаратов, на уколах и таблетках доктора сидела половина самых известных личностей. Джекобсон давал амфетамины, попросту наркотики. Сочетание с большим количеством болеутоляющих вызывало быстрое привыкание.

Это действительно чудодейственное средство, чтобы взбодриться, но его с каждым разом нужно все больше, а потом нужны снотворные, чтобы заснуть, а потом снова средства, чтобы взбодриться… и так возникал порочный круг.

У Джека именно это и произошло, не в силах терпеть боль и нуждаясь в постоянном подхлестывании, он подсел на препараты Доктора Хорошее Самочувствие, теперь Джекобсон ездил за президентом повсюду, делая и делая уколы. Это был прямой путь к гибели. Сочетание несочетаемого, отчасти разрушенный позвоночник, не отступающая болезнь Аддисона, из-за лечения которой разрушался весь скелет, и всевозрастающие дозы обезболивания и амфетаминов были настоящим самоубийством. Но у Джека просто не оставалось выбора.

И этот человек умудрялся вовсю крутить мимолетные романы, занимаясь сексом даже в стенном шкафу, если другого места не находилось!

Возможно, состояние Джека смог бы улучшить и даже в какой-то степени улучшил другой специалист. Президента осмотрели терапевт Белого дома Джордж Беркли и хирург-ортопед Крауз. Крауз потребовал снять корсет и отправил Джека на тренажеры для разработки мышц спины.

Это помогло, от болезни Аддисона тренажеры, конечно, не избавляют, но спине Джека стало намного легче.

В 1963 году показалось, что все может наладиться, я снова была беременна, Джек достаточно успешен как президент, но потом мы потеряли Патрика, а потом я потеряла веру в то, что Джек может измениться…

Он встретил меня в аэропорту, держа детей за руки. Еще полгода назад большего счастья быть не могло – Джек с детьми меня встречает. Он никогда этого не делал. Впервые за десять лет совместной жизни Джек встречал меня из поездки, впервые ждал.

На лице радость, в глазах почти слезы.

– Джеки, как я соскучился!

Несколько месяцев назад я бы поверила, расплакалась в ответ, бросилась на шею, забыв о его больном позвоночнике. Я бы поверила в то, что пробила невидимую стену между нами, добилась его любви.

Несколько месяцев назад…

Но не теперь.

Теперь я хорошо знала, что это ненадолго, лишь до тех пор, пока Джек не получит своего, пока не поймет, что привязал меня к себе прочным канатом снова.

Что ему нужно? Привязать меня крепче, чем двое малышей, которых я обнимала, невозможно. Зачем Джеку нужна я сама? Как женщина? Увы… Даже если сегодня это так, завтра все вернется на свое место, будут новые и новые измены, в том числе в моей собственной постели, будут новые унижения. Он Кеннеди, а потому никогда не поймет, что гордо держать голову поднятой при огромных рогах слишком тяжело.

Я уже научилась себя вести, держала удар, была безумно рада детям, да и самому Джеку, все равно любила этого непостижимого человека, но теперь это была моя и только моя любовь, я больше ни на что не надеялась. Когда-то Джек отгородился от меня прозрачной стеной, пробить которую за десять лет мне так и не удалось, ни пробить, ни достучаться до его сердца, ни даже просто докричаться до его чувства самосохранения.

И мне не осталось ничего, как воздвигнуть такую же стену со своей стороны, чтобы защитить свое сердце. Ни уйти от Джека, ни даже перестать его любить я не могла – у нас дети, я многим обязана ему и привязана сердцем, но я почувствовала себя в состоянии отделить себя от Джека. Никто из тех, кто не испытал моего состояния и моих чувств, не поймет, как это возможно. Поверьте, это так.

Я решила, что отныне и до моей смерти никто и никогда больше не узнает о моих чувствах, и в первую очередь Джек. Решила существовать с ним в параллельном мире, за той самой прозрачной непробиваемой с его стороны стеной.

Удивительней всего, что Джек это мгновенно почувствовал, в первую же минуту, когда я обняла его и детей. Растерянное «Джеки…» было тому свидетельством.

– Что такое? Я слишком загорела? Кажется, нет. И не растолстела, напротив, в Маракеше мне удалось подтянуться.

В машине он тихонько сказал:

– Ты очень изменилась…

– Нет, ты просто плохо меня знаешь. Вернее, не знаешь совсем и никогда не пытался узнать. Но это неважно. Что там у тебя запланировано на ближайшие месяцы? Мне нелегко будет войти в ритм после отдыха, но я постараюсь. Ведь я пока еще твоя жена.

– Пока?!

– Да, пока ты президент, тебе нужна супруга для приемов и визитов.

– Джеки, я…

Я просто посмотрела ему в глаза:

– Все, что я писала в письмах, правда, там ни слова лжи о моем к тебе отношении. Но это теперь только мое дело, Джек.

– Ты нужна мне…

– Конечно, ведь предстоят еще выборы? Ты решил баллотироваться второй раз? Президент не может не иметь очаровательной, умной супруги и прелестных детей, верно? Я помогу, но и только. День твоей второй инаугурации будет последним днем нашего брака. Наши с тобой отношения закончились, когда я увидела в твоей спальне очередную любовницу, хотя… начинались ли они вообще? Отныне мы только партнеры, Джон Фицджеральд Кеннеди, только партнеры.

– Ты… стала любовницей Онассиса?

– Он любовник моей сестры, о чем ты прекрасно знаешь. Нет, не стала, но это неважно. Даже если бы я это время провела на необитаемом острове, все решилось не на яхте «Кристина», а перед отъездом, а возможно, и гораздо раньше. Нам следовало сразу заключить союз, а не пытаться играть в семью. А мне следовало понять, что ты меня не любишь, и не ждать ответных чувств. Прости, Джек, я была глупа и наивна.

Он пытался возражать, говорил, что изменял только по глупости, просто потакая своим инстинктам…

– Джек, перестань, мне не нужны ни объяснения, ни оправдания. Изменяют тем, кого любят, в другом случае просто живут в свое удовольствие, сообразно инстинктам.

Если бы все можно было вернуть, приняла бы я снова предложение Джека Кеннеди?

Да.

Стала бы его женой, зная, что меня ждет столько измен и боли?

Да.

Терпела бы эти бесконечные романы и интрижки?

Да.

Единственное, что я сделала бы не так – не пустила его в Даллас. Под любым предлогом, грузом повиснув на ногах или разыграв инфаркт.

Боюсь, что не помогло бы, Освальд нашелся бы в другом месте, если не в Далласе.

Я не вспоминаю тот страшный день. Нет сил восстанавливать в памяти короткие щелчки и залитую кровью голову Джека, как не было сил снять залитый его кровью розовый костюм, который в тот день был на мне по его просьбе.

Я не вспоминаю, но помню. Не смотрю кадры, но наизусть знаю каждый миг, каждое движение и там, в Далласе, и потом, когда Джека хоронили.

Меня спрашивали, о чем положенное в гроб письмо?

Я отвечала:

– Это личное. Это наше с ним дело. Я написала, а он, когда мы встретимся там, ответит.

После гибели Джека жизнь словно остановилась. Я не просто горевала, упрекая себя в том, что не сумела собственной головой закрыть голову мужа, что не прикрыла его своим телом, корила за то, что в последние месяцы так много времени уделяла себе, а не ему, что вообще так часто думала о себе.

Сила трагедии такова, что попросту забываешь об обидах, оскорблениях, о той боли, что человек причинил тебе, помнишь лишь о том, что не додала сама, в чем была не права и что могла бы сделать еще или просто иначе.

Кажется, если бы мне вернули прежние годы с Джеком, я не укорила бы его ни в чем! Только через много лет оказалась в состоянии вспомнить, что неверен был все же он, что постоянное унижение терпела я, что мы едва не развелись не из-за моих, а из-за его неразборчивых связей.

Через много лет те, кто никогда не видел и не слышал Джека, кто не знал его как президента, оказались способны трезво оценить сделанное им, в том числе и допущенные просчеты. Это правильно, ошибки Кеннеди не заслонили его успехов, недостатки не умалили достоинств, Джек остался любимым американцами президентом.

И для меня тоже, несмотря на все его огрехи и откровенные грехи, Джек остался любимым. Для себя я словно разделила Джека, который изменял и оскорблял, и того Джека, которого я любила. Америка тоже простила Кеннеди все грехи его собственные и даже его клана, но при этом отделила клан от погибшего президента.

Не меньше меня переживал Бобби. У нас с ним всегда были хорошие отношения, искренние и душевные. Мне кажется, он даже стыдился своего романа с Мэрилин Монро. Но после гибели Джека мы никогда не вспоминали эти неприятные подробности, оба просто осиротели и никто не мог заменить нам убитого Джека.

Поддерживая друг друга, прожили следующий год. Бобби помогал воспитывать детей, Каролина даже секретничала с ним у меня на глазах. Маленький Джон был более независимым. Мне кажется, он не осознал тогда, что отца больше нет, просыпаясь ночью, иногда спрашивал, скоро ли придет папа…

Конечно, многие воспользовались тем, что были близки или служили семье Кеннеди, иногда это обижало. Самые преданные люди не просто выносили сор из избы, но и вываливали его кучей, привлекая всеобщее внимание жадных до сенсаций людей. Я считала это предательством.

Когда-то Джек говорил, что публичный человек не имеет права обижаться ни на кого из тех, кто воспользуется знакомством с ним. Стать публичным, значит подвергнуть себя рассмотрению в микроскоп. Если ты не готов, не выходи на всеобщее обозрение. Кеннеди всегда были готовы, они знали, как управлять средствами массовой информации, как скрывать то, что должно быть скрыто, и внушать людям то, что они хотели внушить.

Я этого не умела и переживала из-за любых выпадов против Джека и нашей семьи.

И против разглашения многих секретов тоже. Понимаю, что многие секреты были давно известны, что любовные похождения всех Кеннеди давно стали достоянием гласности, что нельзя что-то скрывать бесконечно. Но должно пройти какое-то время, прежде чем об ушедшем из жизни человеке можно написать правду, если она далека от идеала, особенно если эта правда больно задевает тех, кто жив.

Дети выросли, им больше не была нужна няня, да и сама наша любимая Мод Шоу была в возрасте и решила уйти на покой. Я назначила и всю жизнь выплачивала пенсию, Каролина и Джон очень жалели о том, что больше не будут видеться со своей любимицей, которая вернулась в Англию к родным.

И что сделала Мод Шоу в первую очередь? Выпустила книгу «Няня из Белого дома»! Конечно, Мод не подписывала никаких бумаг по поводу неразглашения и, в общем-то, ничего особенного не рассказала, все это знали другие сотрудники Белого дома, но другие это другие, а откровения любимицы своих детей я расценила как предательство и общаться с ней перестала.

Выпустила книгу воспоминаний «Двенадцать лет с Джоном Кеннеди» Эвелин Линкольн – его секретарь. Но Эвелин сумела пройти по канату над пропастью, изложив свое видение работы Джека сенатором и президентом, но не вытащила грязного белья, хотя могла бы рассказать весьма пикантные подробности, которые знали те, кто работал в Белом доме.

За перо взялись многие. И еще возьмутся. Будут рассказывать о личной, вернее, постельной жизни президента, забывая, что вовсе не тем дорог американскому народу Джон Фицджеральд Кеннеди, и что если жена закрывала глаза на его грешки и прощала, то остальным вообще не должно быть до этого дела.

Если уж я это терпела и скрывала, то к чему остальным вытаскивать большие и маленькие секреты на свет? Но вытаскивали и будут вытаскивать, такие воспоминания куда интересней читателям.

Вот и я сама вытащила. Но если это и увидит свет, то только тогда, когда подробности не будут казаться шокирующими.

И в качестве примера для других женщин: не надейтесь перевоспитать мужа, изменить его характер после свадьбы, как бы ни были влюблены, попытайтесь посмотреть на своего избранника объективно. Представьте, что его недостатки усугубятся, а достоинства измельчают (это совсем не обязательно произойдет, но лучше быть готовой к худшему), и вам придется терпеть до конца своих дней. Если и после этого вы готовы идти к алтарю, то идите. Если возникнут хоть малейшие сомнения, дайте себе еще время подумать.

Мужчины после женитьбы не меняются к лучшему, у них не исчезают дурные привычки и даже привычки холостяков. Если мужчина готов ради жены стать иным, значит, он либо вообще никем не был, либо попросту лжет. Не изменится!

Это вовсе не значит, что не стоит выходить замуж, нет! Нужно только заранее понять, что именно вы простить в состоянии, а что нет. Даже если в состоянии простить многое, нужно понять, что прощать придется всю жизнь, особенно неверность.

Я была готова прощать неверность, хорошо знала, что это такое, и прощала, но хорошо знаю и то, как это тяжело. Но у меня был Джек Кеннеди, которому стоило прощать. Если вам завтра под венец, спросите себя, а такой ли Джек, ради которого стоит страдать, будет вас ждать в качестве жениха?

Но жизнь после гибели Джека не закончилась, не только потому что у меня дети, но и вообще не закончилась. Она так устроена, что после смерти одного, даже самого достойного и любимого, остальные остаются жить. И солнце по-прежнему всходит на востоке, а садится на западе, и весна наступает, и даже птицы поют, а люди смеются.

Поплакав, Америка назвала именем убитого президента многое – от кораблей до скверов, выбрала президентом Джонсона и занялась совсем другими делами. Проходили демонстрации и показы мод, митинги и фестивали, забастовки и вручения «Оскаров», жизнь после Кеннеди не остановилась даже для нас с Бобби, хотя сильней не переживал никто.

Чтобы не спиться, не отупеть, нужно было прийти в себя и искать новый смысл в каждом дне, искать его не только в воспоминаниях, но и в новых радостях и заботах. И не только в заботах о детях и увековечивании памяти Джека. С ним связаны главные мои десять прожитых рядом лет, рожденные дети и еще много лет памяти, но это не вся жизнь.

Но Америка, которая совсем недавно боготворила меня, как безутешную вдову, не желала видеть меня улыбающейся и нарядно одетой. По мнению публики, я должна бы оставаться на пьедестале в качестве иконы, образца стиля и поведения.

Но мне вовсе не хотелось быть иконой, хотелось реальной счастливой жизни. Я не намерена забывать Джека, но почему же это должно происходить только в слезах и траурных нарядах? Я живой человек, а не мраморная статуя скорбящей вдовы. Вдовы – это те, кто остается жить после смерти мужа, жить, а не только рыдать на кладбище.

И все-таки я не сделала бы решительного шага, если бы не убили Бобби.

Он ждал от меня помощи в проведении предвыборной кампании, прекрасно понимая, что вдова убитого президента станет мощным рычагом его успеха. Я обещала помочь.

Бобби, который страдал от мысли, что, возможно, явился невольной причиной гибели Джека, потому что прижал мафию, теперь стремился к президентству сам. Мне кажется, что именно сознание невольной причастности к гибели брата толкала и Бобби на риск.

Роберта Кеннеди не допустили до президентского кресла – застрелили еще в ходе предвыборной кампании.

Неистовый Аристотель Онассис

Чего только не написали обо мне после второго замужества! Какую только цену за покупку моей персоны не озвучивали!

Вывод был один: Аристотель Онассис попросту купил себе вдову самого замечательного американского президента.

Заголовки газет кричали: «Сегодня Джон был убит во второй раз!», «Джеки Кеннеди теперь просто Джеки О!», намекая на известное не вполне литературное произведение. Любая вдова Америки могла снова выйти замуж хоть через месяц, любая, но не я. Моим уделом оставалось горькое вдовство навсегда.

И это притом, что убили единственного защитника нашей семьи, того, на кого я могла надеяться, кто, наконец, просто давал деньги на содержание моих детей – Бобби Кеннеди. Наверняка, если бы вышла замуж вдова самого Бобби Этель, истерики не было бы. Ей можно, ее муж не успел стать президентом.

Но, думаю, СМИ больше оскорбил мой выбор – Аристотель Онассис. Не американец, православный грек, разведенный, пожилой, ниже меня ростом… А главным оскорблением для миллионов завистников по всему миру было богатство Онассиса.

И все же основное в нашем браке – не количество денег или то, что самая знаменитая вдова вышла замуж за самого своеобразного миллиардера, а опыт, который я приобрела за время второго замужества.

Первый раз я была официально замужем чуть больше десяти лет, второй – шесть с половиной лет.

Первый брак научил меня тому, что бесполезно рассчитывать переделать мужчину, что мужа нужно либо принимать таким, какой он есть, и прощать все, либо не связывать с ним свою судьбу с самого начала. Самый замечательный и любимый миллионами политик не сможет сделать счастливой жену, если не любит ее. Что любовь нельзя завоевать никакими своими успехами, в крайнем случае удастся пробудить интерес к себе.

А еще, что не стоит ни просить, ни требовать от мужа клятв, если он может нарушить клятву, данную Господу при венчании, то уж нарушить данную супруге в пылу раскаянья тем более. Что дети не спасут брак, если нет любви и взаимного уважения, если хотя бы один из супругов не уважает другого. И что ни деньги, ни власть не способны сделать человека ни лучше, ни счастливей, хотя отсутствие первых вполне способно испортить жизнь.

Второй брак подтвердил уже пройденное.

Нельзя стать своей в семье, если она чужая по духу.

Нельзя переделать сложившегося мужчину, даже ради самой потрясающей женщины на свете (я говорю не о себе, а о Марии Каллас) мужчина не изменится.

Неверный мужчина никогда не будет верным мужем.

Даже деньги дают лишь временное чувство свободы и защищенности.

Я вышла замуж за Аристотеля Онассиса через полгода после убийства Бобби. Претендентов на мою руку было немало, но сначала Бобби говорил, что рано, что Америка не поймет вдову, поспешно выскочившую замуж снова, потом просил отложить новое замужество до окончания выборов, помочь ему в предвыборной кампании.

Я все сделала, как он просил. То, что нас постоянно видели вместе, немедленно породило новую волну дурацких слухов и сплетен. Но Бобби был на высоте.

После гибели Джека он остался старшим в клане, самым мудрым, опытным и решительным. Основатель династии Джозеф Патрик Кеннеди сидел практически неподвижно в своем кресле и молчал. Иногда он пытался словно вырваться из страшного плена, в который попал, сердито стучал слабой рукой по подлокотнику, выкрикивал что-то нечленораздельное, злясь на то, что никто не может понять. Потом будто затухал, отчаявшись, и снова надолго замолкал.

Роуз могла бы пригласить кого-то из специалистов, чтобы с Джозефом общались на языке жестов, как это делают с парализованными, но она этого не сделала, словно мстя мужу за старшую дочь.

Джозеф Кеннеди не мог помочь ни сыну, ни клану, пришлось Бобби взять всю ответственность на себя.

Конечно, победи Бобби на выборах, я должна была бы куда-то удалиться, потому что видеть Этель хозяйкой дома, который я создавала, слишком трудно, приходить туда снова и снова, чтобы снова и снова переживать свою трагедию, невыносимо.

Но Роберту не позволили победить на выборах, его убили сразу после самой первой местной победы, настолько противники боялись Роберта Кеннеди, настолько боялись сам клан Кеннеди.

Бобби был не просто новым главой клана, он был единственным защитником моим и моих детей. У остальных детей клана Кеннеди были отцы, пусть разведенные, как Лоуфорд, но были, а у Каролины и Джона нет.

Мне стало по-настоящему страшно из-за самой принадлежности моих детей к семейству Кеннеди. Я ничего не говорю против самого семейства, но быть Кеннеди в Америке стало опасно.

Потому, когда летом прилетел Аристотель и повторил свое предложение выйти за него замуж (предложение, которое категорически отвергал Бобби, они с Ари терпеть друг друга не могли), я привезла его в Хайаннис к Роуз и Джозефу.

Аристотель Онассис тоже был уникален. Живи этот человек в Америке, его превозносили бы как настоящего американца, пусть и в первом поколении. Но Ари грек и менять свое греческое гражданство ни на какое другое не собирался. В отличие от Кеннеди он был абсолютно аполитичен, как и я сама до встречи с кланом Кеннеди. Но Онассис был аполитичен несколько иначе, меня политика просто не интересовала, а он был всеяден. Аристотелю все равно, с каким режимом иметь дело, кому продавать и у кого покупать, лишь бы сделки приносили выгоду.

Аристотель создал свою империю и свое состояние сам. В шестнадцать лет он уехал из Смирны в Аргентину с десятком долларов в кармане, работал кем попало, а разбогатеть сумел на продаже сигар из хорошего табака. Конечно, это было только начало.

Онассис любил Грецию, деньги, море и знаменитых женщин. Сам он говорил, что для него не так важно, сколько получит денег от очередной сделки, важно, чтобы сработало. Но получал Ари немыслимо много, в последние годы в расцвете сил он зарабатывал в день по 200 000 долларов.

И все же у Онассиса деньги не были главным. Меня могут сколько угодно обвинять в меркантильности, в том, что Ари просто купил меня. Да, купил, но не деньгами, а тем, что предложил все, чего мне так не хватало до него – ощущение защищенности, безопасности, возможность жить в свое удовольствие, надежду, что мои дети будут обеспечены.

Впервые с Аристотелем мы встретились, когда в 1959 году вместе с Джеком побывали на его знаменитой яхте «Кристина», названной в честь любимой дочери. На этой яхте любил отдыхать Уинстон Черчилль, которого в свою очередь почти боготворил Джек. Пока Джек беседовал со своим кумиром, я беседовала с Аристотелем.

Человек, не получивший никакого образования, кажется, он даже школу не закончил, он был блестящим экономистом по наитию, а остальные знания схватывал на лету буквально из воздуха.

Онассис прилетал в Америку, хотя его там и ругали, но не признавать обладателя самого крупного состояния не могли. Почему у Ари не сложились отношения с Робертом Кеннеди, тоже понятно, наш Бобби активно воевал с организованной преступностью, за что и поплатился. Бобби все время подчеркивал, что состояние Онассиса нажито нечестно. Но едва ли вообще существуют огромные состояния, заработанные быстро честным способом.

Мне были интересны не деньги, а сам Онассис. Одно вытекало из другого, как Джек Кеннеди просто не мог не стать президентом, потому что был особенным, так и Аристотель Онассис не мог не стать миллиардером.

Огромная яхта «Кристина», у которой главными были даже не ее размеры и техническое оснащение, а внутреннее наполнение.

Свой остров Скорпиос с дворцом, в котором Ари попытался перещеголять Кносса.

Квартиры, дома, целый флот и даже греческая национальная авиационная компания.

Коллекция любовниц – Ари ценил не просто красоту, но и то, насколько знаменита женщина. Пожалуй, я привлекла его именно тем, что была самой известной женщиной Америки. Но только двух женщин он любил по-настоящему – Марию Каллас и свою дочь Кристину. Возможно, когда женился, любил и мать Кристины и Александра Тину.

У Онассиса все необычно, они с главным соперником за флот Греции Ставросом Ниархосом были женаты на сестрах, а после развода с Ари, второго брака и вдовства Атина вышла замуж за овдовевшего Ниархоса.

Он никогда не жалел денег на «нужных» людей, своих детей, женщин, просто приятелей и гостей яхты. Причем подарки делались такие, от которых у многих захватывало дух. А ведь гостями яхты «Кристина» бывали знаменитости в немалыми средствами, приученные к роскоши.

У Ари гостили Черчилль и князь Монако Ренье со своей супругой Грейс Келли, Элизабет Тейлор и Ричард Бартон, конечно, знаменитая Мария Каллас, неофициальная супруга Онассиса… Мне кажется, у него вообще вызывали интерес только те люди, которые чего-то добились, стали знаменитыми.

Аристотель действительно неистовый, он чувствовал себя хозяином жизни (и был таковым) и маленьким греческим мальчиком, у которого рука священника, положенная на голову, вызывала слезы. Он был железным, когда занимался делами, и сентиментальным, когда рассказывал историю Греции, тратил миллионы, чтобы порадовать и одарить гостей, но мог ходить в старых футболках и стоптанных шлепанцах… Обожал женщин и… бил их. Привлекал на свою яхту и в свою жизнь самых знаменитых красавиц мира, но им же предпочитал проституток, причем не самых дорогих.

Аристотель был знаменит состоянием, которое нажил сам, огромным танкерным флотом, владением гражданской авиацией Греции и еще больше своими романами.

Конечно, самым знаменитым был роман с великолепной Марией Каллас. Лучший голос мира частенько звучал в парижской или нью-йоркской квартирах и на яхте только для него. Всем известна история этой необычной любви – Онассис практически увел Каллас у ее мужа, посвятившего себя и свои миллионы карьере дивы.

Это была настоящая любовь, по-гречески своеобразная. Они ссорились так, что вздрагивала вся яхта, били посуду и даже дрались (оказалось, что Онассис вообще бил своих любимых женщин, мне не пришлось такого испытать, но, узнав, я побаивалась), скандалили со страшными оскорблениями, после которых нормальные люди и имени друг друга вспоминать не стали бы, разъезжались, устраивали романтическое примирение и ссорились снова.

И все же именно Каллас была единственной настоящей любовью всей его жизни, а он ее.

Ари умел не просто ухаживать за женщинами, он умел именно очаровывать. Его внимание – теплое, искреннее (Ари говорил, что соблазняя любую женщину, кем бы та ни была, он искренне в нее влюблен, даже если влюбленность длится, пока он целует руку) и, что немаловажно, щедрое – просто обволакивало.

Найдите женщину, которая способна устоять перед неистовым греком, умеющим ухаживать, обаятельным, да к тому же легко дарящим бриллианты и способным ради достижения своей цели (покорения выбранной особы) совершать безумства. Таких просто не существует, даже если женщина после яхты Аристотеля возвращается к мужу невинной, в душе она с Онассисом уже изменила.

Мужьям категорически не стоило подпускать его к своим супругам.

Я не устояла тоже.

Через пару лет после гибели Джека, когда я уже немного пришла в себя и вернулась к обычной жизни, Ари стал прилетать в Америку. Я познакомила его с мамой, которая плохо приняла моего нового друга, но позже Ари сумел ее очаровать уже письмами (не получивший никакого образования грек писал интересные письма).

Потом он познакомился с Роуз. Наслышанный от меня об этой уникальной женщине, Онассис желал пообщаться с моей свекровью. В отличие от мамы Роуз была очарована, причем очарована его простотой, тем, что Ари не кичится своими деньгами и при этом умудряется одаривать всех вокруг так, что принимать его дары не унизительно.

Это уникальное умение – дарить, не ставя людей в неловкое положение. Его подарки всегда драгоценны, именно драгоценны, а не просто ценны. Купаясь в роскоши и золоте сам, Ари словно приглашал в этот мир и остальных.

Человек, живущий каждый день, как последний – вот как я бы охарактеризовала Аристотеля. То, что наша с ним жизнь не сложилась, было предопределено. Мы слишком разные, из разных культур, разных стилей жизни, разных миров. Никто не лучше и не хуже, мы просто разные.

Ари окружил меня заботой и вниманием, создал ощущение безопасности и защищенности, одаривал, исполнял любой каприз, не жалел средств на мои приобретения. У меня было все, что могла женщина пожелать в браке – заботливый муж-любовник, дом, средства… Не было только любви.

Ни Джек, ни Ари меня саму не любили. Джеку я понадобилась ради карьеры, Ари для коллекции. Просто Онассис любил красивых и знаменитых, и заполучить в свою коллекцию вдову президента Соединенных Штатов и самую знаменитую американку было делом чести. Допускаю, что, ведя меня под венец, Ари любил, но не настолько, чтобы это чувство продлилось долго или чтобы затмить его чувство к Каллас.

Любила ли я его? Примерно так же. Это скорее любовь-благодарность.

Но у меня снова был муж, который крутил романы на стороне и изменял мне.

Возможно, я виновата сама. Меня не интересовали дела Ари, я ничего не понимала в бизнесе и том, как зарабатывать деньги, зато прекрасно умела их тратить. Сначала Ари умилялся:

– Пусть Джеки тратит сколько угодно. Она так много страдала, пусть отдохнет.

Потом траты стали раздражать. Нет, ему не было жалко денег, сколько бы я ни оставляла в магазинах, Онассис все равно зарабатывал во много раз больше. Но его раздражала бессмысленность трат. По его мнению, купить драгоценность или раритет – умно, а коллекцию одежды – глупость, потратить целое состояние на ведра икры для гостей – шик, а на лучшую обувь – глупость.

Сначала я просто спряталась на его яхте и его острове, мне казалось, что именно о такой жизни – обеспеченной и закрытой одновременно – я и мечтала, к сожалению, дети не могли жить со мной большую часть года, они учились в Америке (на этом настаивало семейство Кеннеди, когда вопрос о моем втором замужестве только обсуждался), поэтому я жила по полгода в Нью-Йорке.

Аристотель не протестовал, подозреваю, просто потому, что ему так было удобней. Он вернулся к Марии Калл ас, в очередной раз бурно с ней помирился, и в моем присутствии рядом не было необходимости.

Если бы я любила его по-настоящему, наша жизнь сложилась бы? Не думаю, Аристотеля всегда влекли именно те женщины, которые все время быть рядом с ним просто не могли. Он мог их завоевать, мог жениться, но не мог долго держать рядом. Это стиль жизни Ари – все время начинать что-то новое, завоевывать, покорять и начинать следующее.

Думаю, у него и с Каллас была столь долгая любовь, потому что они похожи и не были вместе. Эти ссоры, расставания, примирения, снова ссоры, завоевание любимой женщины, измены и снова завоевание – это то, что и было нужно Ари. Ари, но не мне, я не умела и не желала так жить. Не умела прощать обид, слова в ссорах принимала не как пустой звук, а как аргумент, не желала входить в ту же реку, постоянно слыша об изменах мужа.

И однажды, когда он уже был очень болен, прозвучала фраза, что мне не нужны его деньги! Это было не так, но иначе я просто не могла. Если не нужна я сама, если муж не желает считаться ни с моими желаниями, ни с моим достоинством, никакие деньги этого не компенсируют.

Онассис в ответ просто написал завещание, по которому лишил меня всего.

Его любимый сын и надежда Александр, отношения с которым вовсе не были безоблачными, они с Кристиной очень не любили меня, несмотря на все мои попытки подружиться, погиб в авиакатастрофе. Эта смерть буквально подкосила Ари, с того времени он и начал болеть, по-моему, просто потому, что потерял смысл в жизни.

Большую часть наследства получала Кристина, много Онассис оставлял фонду имени своего сына. Мне лишь минимум, на который я имела бы право по закону.

Но мне уже было все равно.

Кристина не раз обвиняла меня в меркантильности, в том, что ее отец меня просто купил. Но он покупал всех своих женщин, и Каллас в том числе. И саму Кристину купил. Строптивая девочка, я бы даже сказала капризная, могла остаться с матерью, но предпочла отца, который все позволял и все оплачивал. Разве это не покупка? Ари некогда было заниматься детьми, сами сын и дочь относились к нему словно свысока, какая уж тут любовь.

Мне отказывали даже в праве что-то чувствовать к Онассису, причем отказывали те, кто видел, что мы вовсе не равнодушные куклы. Вокруг постоянно звучало: самый богатый человек купил себе самую известную женщину! Попробуйте при этом сохранить спокойный и независимый вид.

Вид я сохраняла, но жить рядом с Ари оказалось немногим легче, чем в клане Кеннеди. К тому же я сильно скучала по детям и по Америке.

Адвокаты Аристотеля начали собирать документы для развода. Я об этом знала и, конечно, беспокоилась, получу ли что-то при разводе. Что тут удивительного, ведь я могла рассчитывать только на эти деньги. К свадьбе Ари подарил мне три миллиона, но я сделала попытку разбогатеть по его примеру и все потеряла на бирже. Занятие бизнесом мне противопоказаны, я не умею делать деньги, потому и пыталась выяснить, что получу при разводе.

Но Онассис поступил куда хуже.

Когда-то Джек санкционировал прослушивание моих комнат в Белом доме. Узнав об этом, я ничего не сказала мужу, решив, что так положено для первой леди, но обиделась. Знать, что тебя подслушивают круглые сутки или даже просто по команде президента, ужасно. Позже я поняла, что это никак не было связано с государственной необходимостью, это было решение Джека.

Ари поступил примерно так же – он установил за мной слежку в Нью-Йорке, причем выбрал адвоката, который терпеть не мог всех Кеннеди. К постоянным преследованиям фотографов, которые просто сводили с ума, добавилась и слежка мужа.

Вот тогда я бросила в сердцах эту фразу про деньги…

Онассис был уже очень болен, он долго не прожил, и мне не простили, что в последние недели жизни мужа я занималась своими детьми, а не сидением у его постели. Но мы уже были в начале бракоразводного процесса, только не озвучили это для публики, и я не желала находиться там, где были те, кто меня ненавидел. Ари лишил меня наследства, тем самым вычеркнув из своей жизни, в ответ я просто соблюла необходимые по этикету формальности. Долг платежом красен, трудно рыдать над могилой того, кто сначала вознес тебя на вершину, а потом сбросил с пьедестала, сначала окружил заботой, а потом лишил наследства. Зная, что больше жить будет не на что, сначала называл богиней, а потом кричал, что я меркантильная, продажная женщина, ничем не лучше остальных.

Если я не лучше остальных, то я и повела себя не лучше.

Аристотель не успел со мной развестись, но по закону я не имела права на его наследство, потому что не имела греческого гражданства. Его завещание так и осталось не подписанным и у нотариуса зарегистрировано не было. Чтобы получить большую часть многомиллиардного состояния, мне достаточно было сменить гражданство, адвокаты советовали сделать это еще при жизни Онассиса, тогда он просто не имел бы права оставить меня ни с чем и при разводе.

Но я американка, ею и осталась. Никакое наследство не стоит того, чтобы продавать себя. Да, я меркантильная и если вы предложите мне миллион, я попрошу второй. Но я Джеки Бувье и сама по себе стою больше любого наследства!

Я получила от Кристины немалую сумму (кстати, куда большие она выплачивала в качестве отступного своим мужьям при разводах). Эти деньги позволяют мне не просто жить, но жить безбедно.

Странно, имея деньги Онассиса, мы с Ари могли бы собрать роскошные коллекции лучших картин, какие только выставляются на аукционах, посещать любые премьеры, встречаться с лучшими художниками, писателями, архитекторами, строить красивые дома с великолепными интерьерами, жить интересной, насыщенной жизнью.

А в памяти осталась только роскошная яхта, необходимость скрываться от папарацци на острове, бесконечные вечеринки с показной роскошью и споры по поводу денег. Аристотель не жалел денег и умел их тратить, но тратил не на то!

Он мог бы построить для Марии Каллас собственный театр и сделать его не менее популярным многих других, но вместо этого просто давал ей деньги и дарил драгоценности. Он мог создавать музеи, организовывать выставки и конкурсы, но филантропией занялся только в последний день, да и то мне назло, упомянув в завещании о создании фонда имя сына.

Мы не могли быть вместе, но хотя от этого брака остался очень горький осадок, я не вспоминаю Ари как мешок с деньгами. Он был очень интересной личностью. Возможно, не для всех приемлемой, не всем понятной, но личностью. То, что наши интересы не совпали, наша беда, а не вина.

И вовсе я не была пустой транжирой. А одежду скупала целыми магазинами не из любви к покупкам или из-за глупого тщеславия, а по расчету. Аристотель обеспечивал меня всем, подписывал любые счета, но практически не давал наличных. То есть у меня просто не было собственных денег.

Наверняка существуют женщины, живущие в таком же положении, когда есть все и ничего нет одновременно. Но я полгода проводила в Нью-Йорке с детьми, и жить там, постоянно отсылая счета мужу на яхту, не слишком удобно и приятно. Я нашла выход: скупая одежду, я тут же сдавала ее обратно в магазин. Ари оплачивал счет за покупку, но деньги за возврат оседали на моем счете. Я и в Белом доме редко одевала одно платье несколько раз, чаще, будучи обновленным, оно отправлялось в комиссионный магазин, куда относила мои наряды моя дорогая Нэнси – подруга-секретарь – от своего имени.

Применив этот же прием, я получала хоть какую-то наличность. Не знаю, понял ли мою хитрость Ари, но он устраивал мне скандалы, требуя объяснить, куда я деваю горы одежды, которую скупаю, ведь мои шкафы вовсе не набиты. Наверное, умней было бы покупать драгоценности, но их трудней продавать.

Вот и все воспоминания о втором браке, который закончился раньше, чем я стала вдовой. Самого брака к тому времени уже давно не было…

Да и был ли он вообще?

Я благодарна Аристотелю Онассису за то, что в трудное время он словно взял меня под свое крыло, защитил, обеспечил мою жизнь. За то, что по-своему любил. Он просто не умел иначе ни любить, ни жить. Онассис был таков, каков был, это его право. Как и мое – быть такой, какая я есть.

Сама собой я стала после второго замужества.

Получив средства к существованию (и весьма неплохому), я наконец получила и возможность жить по-своему. Не как определила мама, не как положено в семействе Кеннеди, не как позволял Онассис, а так, как лучше мне самой.

Я делаю немыслимые вещи с точки зрения всех прежних наставников: работаю, живу с неразведенным мужчиной, дружу с людьми не своей веры и вообще просто живу!

Я не забыла ни Джека, ни Ари, по-прежнему люблю Кеннеди, считаю себя его вдовой, даже будучи вдовой Онассиса, но я – это я. Мама, бабушка, любовница, подруга, женщина. И тем счастлива.

Попробуйте оспорить право быть счастливой именно таким счастьем!

Свобода для всех. Америка изменилась

В самом начале своих записей я пыталась осознать, насколько изменился мир, в котором мы живем.

Пытаясь разобраться в своих записях, я поняла, что все позитивные и негативные изменения, произошедшие в Америке, как в капле воды отразились на клане Кеннеди.

Показательны судьбы моей свекрови – Роуз Кеннеди, моя и моей дочери Каролины. В них как в зеркале отразились судьбы женщин Америки. Мне могут возразить, что жизнь супруги одного из самых богатых людей Америки, матери президента и сенаторов, жизнь первой леди и жены самого богатого человека мира, жизнь дочери убитого президента мало похожа на жизнь простой американки, вынужденной после школы идти работать и экономить каждый доллар.

И все-таки это так. Дело не в наличии или отсутствии денег, даже не в общественном положении, а в отношении к жизни, к самим ее требованиям. Конечно, они иные у жительниц бедных кварталов и у миллионерш, но по сути очень похожи.

Моя свекровь Роуз Кеннеди была истовой католичкой, не помышляющей о возможности развода со своим неверным мужем. Она пыталась бунтовать, уезжала домой к отцу, но ее вернули с наставлениями, что истинная католичка должна нести свой крест, каким бы тот ни был.

Роуз Кеннеди создавала не столько большую дружную семью или даже клан вместе с мужем, сколько видимость такой семьи. Колосс Родосский рухнул, потому что стоял на глиняных ногах. Так и семья, придуманная Джозефом и Роуз. Возможно, не порази Джозефа страшный недуг, он сумел бы справиться, сплотить Кеннеди и действительно создать династию, вернее, не позволить развалиться уже созданному, но после череды болезней и смертей у династии Кеннеди не осталось основы. Тедди с ролью главы клана не справится.

Мне интересна судьба самой Роуз, о ней тоже стоило бы написать книгу.

Сама воспитанная в строгих религиозных рамках, она так же воспитала дочерей. У Роуз и Джозефа Кеннеди было соглашение – девочки отправились в монастырские школы, мальчики в Гарвард. Им просто не позволили выбирать, хотя далеко не всем сыновьям подходил Гарвард, как и монастырское обучение дочерям.

Сестрам в семье оказалось еще сложней, чем братьям. С одной стороны строгие правила католического воспитания и обучения, с другой – примеры отнюдь не строгого поведения мужчин Кеннеди. Несомненно, давил страшный пример Розмари, не вписавшейся в систему ценностей семьи.

Розмари сломалась и ушла в себя, отказавшись от общения с этим миром. Кэтлин сумела отвоевать право хотя бы выйти замуж по любви и жить своей жизнью, но не успела, погибнув.

Очень достойно живет Юнис, она сумела найти свое место в системе ценностей Кеннеди и в мире. Забота Юнис о тех, кому не повезло родиться здоровым, и особенно ее организация Специальных Олимпийских Игр заслуживают не просто похвалы. Возможно, это лучшее, что семейство Кеннеди сделало для человечества, хотя самым важным считается то, что Джек сумел избежать развязывания Третьей мировой войны.

Больше других повезло Джин, на нее, младшую из сестер, мало обращали внимания, позволяя быть собой. Без сильнейшего давления клана Джин сумела таковой и остаться, она не погрязла в пороках семьи и живет собственной жизнью, не ориентируясь на ценности клана.

Роуз прожила трудную жизнь, потому что быть женой Джозефа Патрика Кеннеди само по себе тяжело, о его изменах и поведении, крайне далеком от образцового католика, каким он себя всегда позиционировал, было известно всем. Играть роль ничего не замечающей супруги, верной и любящей жены и заботливой матери, в то время, когда хотелось просто бежать, очень тяжело.

Но вместо того, чтобы просто разрушить этот кошмар и зажить нормальной жизнью счастливой женщины, Роуз терпела. Много лет, много несчастий, горя, сожалений… Но она не позволила себе отступить от образа истинной католички, и никто не ведал, что творилось и творится на душе у этой женщины.

Подозреваю, что там глубоко спрятан совсем другой человек – настоящий бунтарь.

Но Роуз жила согласно требованиям своей религии и своего времени, для настоящей католички главная ценность – семья с большим числом детей, верность и помощь мужу во всем. Именно муж и сыновья должны чего-то добиться в жизни, долг матери и дочерей – во всем их поддерживать.

Если счастья нет, его следует изображать, потому что никто не должен догадываться о каких-то проблемах в семье, любые проблемы дело внутреннее.

Со многим я согласна, не согласна только с гипертрофированным пониманием семейных ценностей, когда сама женщина становится лишь винтиком в домашней машине, а все члены семьи теряют право самим выбирать себе жизненный путь и жить по-своему, а не согласно семейным установкам.

Роуз пошла на поводу у Джозефа и превратилась в жену-ширму, прикрывающую все грехи мужа. Через это прошла и я сама, будучи супругой ее сына. Я тоже терпела и прикрывала все огрехи Джека.

Моя мама тоже жила в жесткой системе ценностей, где не очень приветствовался свободный выбор своего пути. Сохранись их с отцом брак, еще неизвестно, что было бы со мной и Ли. На наше счастье, маме оказалось не до нас и требования не шли дальше правил поведения истинных леди. Это ровно столько, сколько требовалось, чтобы мы выросли леди, но не стали пустыми заготовками для жен успешных мужей. У мамы и без нас нашлось на кого давить.

Моя судьба иная, с одной стороны, я все-таки продукт воспитания своей мамы, на которое наложил отпечаток папа (если бы он не был таким ловеласом, разве я смогла бы примириться с многочисленными изменами Джека?), с другой – не испытывала столь сильного давления, как дочери Роуз и Джозефа. И все-таки необходимость подчиняться требованиям клана доставило мне немало мучительных минут.

Пусть я не стала самостоятельной тогда, не стала настоящей журналисткой, писательницей, общественной деятельницей, выйдя замуж за Джека, подчинила свою жизнь семье полностью, но это иная семья. Я едва не повторила ошибку Роуз, самоустраняясь, когда бывало трудно, но, думаю, и без гибели Джека сумела бы справиться. Увидев его с детьми на летном поле, когда вернулась из поездки по Европе незадолго до трагедии, вдруг поняла, что главная моя ценность – не переделанный Белый дом, не созданные фонды или комиссии, не блеск во время зарубежных визитов и не бесконечные фотографии во все новых и новых нарядах, не мешки восторженных или рассерженных писем. Все это преходяще, главное – вот эти малыши, которым нужна мама, а не няни с их рассказами о блистательной первой леди.

Главное, что я сделала в жизни – уберегла своих детей от влияния морали Кеннеди, от чувства вседозволенности и многих соблазнов, которые дают большие деньги и слава детей президента. Наверное, даже замуж за Онассиса я вышла интуитивно, стараясь увезти детей подальше и защитить их от того, через что прошла сама.

Мы вернулись к Кеннеди, Каролина даже работала в штабе у Тедди, они с Джоном общаются с кузенами, но у моих дочери и сына уже выработался иммунитет против недостатков клана Кеннеди.

Я не давила на них в выборе профессии, ничего не запрещала, стараясь лучше объяснить, что такое хорошо или плохо. Все Кеннеди учились в Гарварде, даже Каролина выбрала его же, но когда Джон решил, что лучше Университет Брауна, я не противилась. Если ему лучше, пусть будет так.

Каролина полюбила Эдда Шлоссберга, человека совсем иной веры. Но Эдд прекрасный человек, и, если им хорошо вместе, пусть так, разве вера определяет достоинства и недостатки человека? Их свадьба была бы немыслима в системе ценностей Роуз Кеннеди, которая практически прокляла свою дочь Кэтлин за намерение сочетаться браком с разведенным протестантом. Я против не была, человек должен выбирать сердцем, и у него должно быть право выбора.

В начале XX века и даже в середине его выбор у девушки из семьи аристократов не был большим, вернее, его не было совсем. Предстояло просто выйти замуж, желательно удачно, то есть за богатого супруга, желательно без мезальянса, то есть за человека своего круга. Остальное в расчет не принималось. Если была взаимная симпатия – хорошо, нет – приходилось привыкать.

Дальше вся семейная жизнь строилась по одному образцу: как можно больше детей, как можно меньше вынесенных на всеобщее обозрение семейных скандалов. Сыновья в Гарвард, дочери куда-нибудь до собственного удачного замужества. Развод не дай бог! Если случился или вдруг женщина оставалась вдовой, должно было следовать немедленное новое замужество, желательно за вдовца, это приличней, желательно за богатого, это надежней.

Роль женщины, помимо материнства, сводилась к поддержанию дома и блеску в свете. Все остальное – удел мужчин.

Конечно, у менее состоятельных американок могло складываться иначе, они часто работали, но все равно главным было замужество (тоже желательно удачное, то есть чтобы у мужа был заработок, а сам он не слишком оброс пороками) и рождение детей. Если девушка не выходила замуж до двадцати пяти, это уже считалось неприличным.

Ни о какой самостоятельности даже работающей женщины не могло идти речи. Ее удел – следовать за мужем.

Насколько же изменился подход за прошедшие полвека!

Наши мамы не могли и помыслить о самостоятельности, если, конечно, не желали прослыть оригиналками и выпасть из приличного общества. Я жила уже много свободней и вполне могла проявлять самостоятельность, даже работала, пусть и не слишком успешно.

Моя дочь Каролина могла не только выбирать, где ей учиться, но и позволить себе не выходить замуж, пока не встретила того, кого полюбила. Это самостоятельный, цельный человек, женщина, которая знает себе цену не только как жена и мать семейства, но и как личность. Она прикована к мужу цепями любви и взаимопонимания, а не цепями брака и обязанности соблюдать установленные правила. Эти цепи куда надежней, а от понимания, что она не стала рабыней и даже будучи прикованной, свободна, ей легче.

Вот отличие Роуз Кеннеди от меня и от Каролины.

Роуз прожила долгую жизнь (сейчас она очень больна, прикована к инвалидному креслу, но все еще считает себя главой клана Кеннеди), будучи просто закованной в цепи правил и предрассудков. И католическое воспитание здесь ни при чем, я знаю немало католиков, которые не доводят требования приличий до абсурда.

Была ли ее жизнь счастливой? Наверное, в какие-то минуты да – когда рождались старшие дети, когда они чего-то добивались, когда Джек приносил присягу президента Соединенных Штатов Америки… Но этого так мало! Человек не должен быть счастлив всегда, каждый день и каждую минуту, но должен быть счастлив просто жизнью детей, а не их обязательными успехами.

Я дала своим детям достаточную свободу и старалась быть просто советчицей, а не надзирательницей. Очень надеюсь, что они так меня и воспринимали. Они сами выбирали друзей, свой жизненный путь, любимых, попробовали кое-что запрещенное и отвергли его, но главное – в наших отношениях не было фальши, когда перед камерами (от которых я всегда старалась оградить Каролину и Джона) приторно застывшие улыбки, а вне камер полное равнодушие и даже ненависть.

Думаю, Каролина и Джон будут так же душевно близки со своими детьми, потому что без этого никакое семейное счастье невозможно, не может быть счастливой семья, в которой несчастлив хоть один ее член, особенно ребенок. Дети должны знать, что рождены в любви и в любви живут.

А еще они должны знать, что их промахи и ошибки не преступление, ошибаются все, если человек не совершает их нарочно, то он имеет право на поддержку, что бы ни случилось. Мне не был нужен от детей внешний блеск, за фасадом которого скрывается совсем иное, мне нужно, чтобы они выросли настоящими изнутри. Кажется, получилось.

Мои дети Кеннеди и не Кеннеди одновременно, было нелегко вырастить их так, чтобы Каролина и Джон ценили принадлежность к фамилии, помнили отца и гордились тем, что он Джон Кеннеди, но чтобы ни деньги, ни фамилия не стали для них ширмой, за которой можно творить что угодно.

Я уберегла своих детей от влияния клана Кеннеди, хотя в нем не все так ужасно. Просто Джозефу не удалось довести дело до конца и соблюсти золотую середину, стремясь создать мощную династию, он не сумел удержать баланс, перекос получился не в пользу Кеннеди, а исправить ошибки оказалось просто некому.

Основатель клана Джозеф Патрик Кеннеди внушал детям, что жить нужно, выкладываясь на все сто процентов, делать все, что можешь, а там пусть будет, что будет. Внушал, что Кеннеди не знают поражения, не отступают, не ведают ни страха, ни сомнений.

Джо мечтал вырастить династию активных, дружных хозяев Америки, таких, которые будут править ею, передавая власть от старших к младшим. Джозеф внушал своим мальчикам, что они один за другим принесут присягу в качестве президентов, обещая не жалеть для этого ни сил, ни денег.

Всем женщинам клана, независимо от того, кем они приходились основателю, надлежало выполнять роли идеальных жен, то есть рожать детей, содержать в порядке дом, неизменно улыбаться во время очередных предвыборных кампаний и не задавать никаких вопросов по поводу поведения мужчин.

Джозеф не только внушал сыновьям, но и демонстрировал, что деньги могут все. Любая проблема легко решалась, стоило только заплатить. Джозеф покупал благосклонность прессы, голоса избирателей, любовниц…

Именно он научил и приучил сыновей, что женщины предназначены лишь для удовлетворения сексуальных желаний, а те, что числятся женами, для рождения детей. Отцовский пример был ужасным – Джозеф привозил своих любовниц в дом, демонстрируя, как можно не ставить ни во что собственную супругу и мать его детей. Роуз терпела.

Сыновья усвоили урок сполна.

Они были дружными, целеустремленными, готовыми перегрызть горло каждому, кто не признает их верховенство в любом вопросе. Братья стояли друг за друга стеной и жертвовали собственными жизнями ради исполнения мечтаний основателя клана – Кеннеди должны быть президентами.

Неизвестно, каким был бы Джо-младший, но Джек и Бобби были настоящими братьями, за ними тянулся и Тедди.

Кажется, все началось с гибели Джека. Отец к тому времени уже был давно парализован, во главе клана остался Роберт. Сначала Бобби просто испугался огромнейшей ответственности, но быстро понял, что выбора у него никогда не было, нет и теперь. Бобби принял на себя эту ответственность.

Беда в том, что Бобби не Джозеф, семья к тому времени была не просто большой, а огромной, уследить за всеми племянниками он никак не мог, а Тедди помогать не желал. Ни помогать, ни становиться примером.

К тому же Бобби довольно скоро последовал за Джеком.

После убийства Бобби клан, который и без того скрипел, начал разваливаться на глазах.

Дело в том, что сам Джозеф и заложил под основание своего клана бомбу. Я не раз слышала о том, что этой бомбой была уверенность, что за деньги можно купить все. Да, Кеннеди были убеждены, что все имеет определенную цену – внимание прессы, молчание свидетелей, жизни жертв, попустительство системы правосудия, чье-то достоинство… Кеннеди убеждены и в своей безнаказанности, что еще страшней.

А еще сыновья хорошо усвоили определенное обращение с женщинами. Просто немыслимо, в каком количестве любовных историй и скандалов были замешаны все без исключения Кеннеди! Даже славившийся своими пуританскими привычками Бобби не устоял перед прелестями Монро.

Любовные похождения Джека начались в подростковом возрасте и закончились только с его смертью, даже Белый дом оказался наводнен любовницами моего мужа. О Тедди и говорить нечего. Если от Джека и Бобби хоть чего-то ждали, с них был какой-то спрос, то младшему из братьев Эдварду никаких требований не предъявляли с детства. Тедди всегда и везде считался безответственным лентяем. Он быстро усвоил уроки безнаказанности и не забыл их до сих пор, даже после того, как они принесли немало проблем.

Беря пример с Джозефа, его сыновья не просто гонялись за каждой юбкой, а не знали в этом удержу. Говорили, что гиперсексуальность Джека связана с его заболеванием и необходимостью постоянно принимать кортизон. Но остальные Кеннеди ничего не принимали. Я бы сказала иначе: гиперсексуальность всех мужчин клана Кеннеди связана с их распущенностью и вседозволенностью.

Джеку ни за что не удалось бы побороть свою привычку заниматься сексом где угодно и с кем угодно, потому что в Белом доме и во всей Америке было предостаточно женщин, готовых уступить самому главному мужчине страны – президенту.

Но ведь до того он был просто сенатором, как и Бобби, и Тедди. Пока есть женщины, готовые заняться сексом с женатыми мужчинами, женатые мужчины будут им заниматься.

Это не оправдание клана Кеннеди, это уверенность в том, что перевоспитывать Кеннеди или бороться за чистоту их помыслов и поведения бесполезно. Все женщины проиграли эту борьбу, начиная с Роуз и заканчивая мной.

Клан Кеннеди сломал судьбы всех, кто с ним так или иначе соприкасался. Неважно, приживался ли в этом семействе человек, становился ли он большим Кеннеди, чем сами Кеннеди.

Кажется, самой крепкой была семья Роберта и Этель. Этель из тех, кто стал настоящей Кеннеди. Она воплощала образ идеальной супруги – родила одиннадцать детей, следила за домом и не задавала вопросов мужу. Это не уберегло ее от измен и позора на всю страну, когда Бобби оказался замешан в скандале с Мэрилин Монро. Остальные хотя бы удавалось скрыть от прессы.

Железная Этель, считавшая меня никчемной эгоисткой, не выдержала гибели мужа и едва не спилась. Она сумела удержаться на краю, не став просто алкоголичкой, но не удержала детей.

У Тедди и Джоан было все: имя Кеннеди, власть Кеннеди, деньги Кеннеди и попустительство Кеннеди. Тедди усвоил отцовские уроки и последовал примеру Джозефа и старших братьев сразу. Для чего нужны женщины, Джозеф учил сыновей в подростковом возрасте, удивительно ли, что, женившись, они не находили нужным оставлять своих привычек?

Джоан не вынесла измен мужа и запила… Она стала настоящей алкоголичкой, вынужденной часто лечиться. Несчастная судьба бедной Джоан – обвинительный акт клану Кеннеди.

Спился Питер Лоуфорд, тот, что поставлял голливудских красоток для развлечения Джека и Бобби. Они с Пэт развелись, но это не исправило положения, желание стать настоящим Кеннеди, быть принятым в общество Джека, Бобби и Тедди сыграло с Питером злую шутку. Довольно скоро после убийства Джека они с Пэт развелись, Питер женился еще трижды, но семьи так и не сложились. Он погиб из-за алкоголя и наркотиков. А ведь во времена дружбы с Синатрой и устройства вечеринок с Монро казалось, что эта распутная красивая жизнь навсегда.

Тедди попадал в самые неприятные истории столько раз, что таблоиды ему должны бы приплачивать за повышение своих тиражей. Привыкший, что ему все и всегда сходило с рук, Тедди, даже оставшись после убийства Бобби главой клана, не образумился и подавал только те примеры племянникам, брать которые никак не стоило.

Но куда дальше своего деда и своих отцов шагнуло следующее поколение Кеннеди.

Их очень много, моих племянников, ведь все семьи Кеннеди были многочисленными. У Роуз десятки внуков, но среди них едва ли наберется полдюжины тех, судьба которых сложилась нормально.

Старшим сыновьям Роуз и Джозефа прощался откровенный блуд, Тедди прощалось и пьянство. Внуки добавили наркотики. Практически все Кеннеди следующего поколения так или иначе побывали в переделках из-за алкоголя, наркотиков и половой распущенности. Проблемы Кеннеди росли как снежный ком, Тедди, сам отнюдь не являвшийся примером поведения, жаловался, что только и делает, что занимается вытаскиванием очередного Кеннеди из полицейского участка или улаживает неприятности с пострадавшими девушками.

Джозеф посеял легкий ветерок, а теперь Кеннеди пожинают бурю.

В середине пятидесятых годов XX века простое пьянство и супружеская неверность если и не были непривычными, то хотя бы осуждались и скрывались от посторонних глаз. Сейчас простая измена вовсе не считается распущенностью. Я не хочу сказать, что в этом вина Кеннеди, но свою лепту клан в безудержный рост половой распущенности внес.

В 80-е годы просто секса и алкоголя оказалось мало, в ход пошли наркотики.

Следующее поколение Кеннеди попадает в полицию уже не за превышение скорости в автомобиле, а за употребление и распространение наркотиков. Кеннеди всегда на шаг впереди, только вот в чем?

Когда-то у Кеннеди следовали свадьба за свадьбой – замуж за Шрайвера вышла Юнис, потом состоялось наше с Джеком венчание, потом Пэт стала миссис Лоуфорд, поженились Тедди и Джоан…

Я пытаюсь понять, есть ли среди Кеннеди счастливые семьи, и не могу таковой найти.

Лучшее, что я сделала в жизни – сумела вырастить хороших детей. Возможно, мужчины клана Кеннеди не стали бы гордиться Джоном Фицджеральдом младшим, хотя его и назвали самым сексуальным мужчиной года, потому что мой сын не меняет девушек как галстуки – ежедневно. Он сердцеед, но при этом страшно застенчив.

Смешно, но одной из его девушек была Мадонна, хотя этот роман был недолгим (застенчивый Джон никак не подходил слишком энергичной певице), я сильно переживала, понимая, что эта связь может разрушить жизнь сыну. Но ничего страшного не произошло.

Каролина была еще более стеснительной. Я почти ничего не запрещала детям, понимая, что лучше пусть попробуют что-то у меня на глазах, чем сделают большее втайне просто из желания попробовать запретное. Например, я не стала ругать Каролину, когда поняла, что она вернулась домой после вечеринки, явно накурившись травки. Все обошлось одним серьезным разговором.

Моих детей тоже штрафовала полиция, но не за наркотики или изнасилования, а за неправильную парковку или небольшое превышение скорости в совершенно трезвом состоянии. В нынешнее время тем, что мне не приходилось вытаскивать их из полицейских участков, ни укладывать на лечение от алкоголизма или наркомании, никого подкупать или запугивать, можно гордиться.

Я сумела уберечь их от влияния клана Кеннеди, когда характеры только формировались, мы были настоящей, пусть и совсем маленькой семьей, в которой царило доверие и взаимопонимание. Это дорогого стоит. На свадьбе Каролины Джон произнес замечательные слова, что нас всегда было трое – сестра, он и я – и мы рады принять в маленькую семью четвертого – мужа Каролины Эдда.

Без Джека и без помощи родных сумела воспитать детей достойными людьми. Теперь, когда они уже состоялись, их можно не беречь от влияния клана, надеюсь, что ничего плохого уже не случится.

Каролина замужем, и я счастливая бабушка. Они с Эддом Шлоссбергом прекрасная семья. Теперь женить бы красавчика Джона-младшего, чтобы больше не разбивал сердец…

Иногда я думаю о том, как воспитывал бы сына сам Джек, и мне становится страшно. Ведь если бы в стиле клана Кеннеди, значит, заведомо обрекая на несчастье, потому что преуспевать в политике вовсе не значит быть счастливым, в этом я убедилась на примере судеб братьев Кеннеди. А если иначе, то это уже не Кеннеди…

Говорят, что я стала свободной, лишь овдовев второй раз.

Нет, раньше. Когда поняла, что и Ари нужна не больше, чем известная женщина.

Не заболей он вдруг после смерти Александра, предстоял бы бракоразводный процесс. Я уже давно жила по полгода в Нью-Йорке поближе к детям.

Но это не была ни свобода, ни самостоятельность.

И только окончательно поселившись на Пятой авеню и начав работать в «Викинге», я почувствовала, что стала самой собой. Только теперь я могла вести тот образ жизни, который подходил лично мне.

Знаю, что меня считают меркантильной, но только деньги могут дать свободу. Если их нет, женщина зависима. Только когда можно не думать об оплатах счетов, о необходимости как-то сводить концы с концами, тогда и можно почувствовать себя свободной.

Конечно, мне никогда не приходилось считать каждый доллар, но зависеть от добрых родственников – это всегда нелегко.

Конечно, я не простая американка, и не только потому, что была супругой Джона Кеннеди, а потому что родилась и прожила жизнь в семьях, где была возможность тратить большие деньги. Когда они есть – хорошо, это словно залог твоей безопасности, который и позволяет жить приемлемой тебе жизнью.

В «Викинге» меня не воспринимали всерьез, считая попытку работать редактором простой блажью богатой дамы. Мои попытки привлечь старых друзей для написания воспоминаний или просто книг, которые могли бы стать очень популярными, натыкались на непонимание со стороны издателей.

Позже я перешла работать в «Даблдей».

И все равно редакторская работа мне нравится. Нравится разыскивать интересные тексты, интересных авторов, приводить их в издательство, придумывать будущую книгу, видеть, как она рождается и потом шлифуется, чтобы понравиться читателю… Я всегда любила читать, мой дом завален книгами, но только хорошими, это очень важно.

Рядом со мной новый мужчина, с которым мне тепло и спокойно. Оказалось, что можно быть счастливой и в столь солидном возрасте.

А еще, что супруги могут расстаться по-хорошему и семьи дружить. Морис Темпелсмен расстался с женой именно так, его дети и внуки дружны с моими. Рядом с Морисом я чувствую себя защищенной и обрела тот самый покой, которого не хватало всю жизнь. Он бережно относится к памяти Джека, спокойно говорит об Онассисе, но главное – он помогает мне быть самой собой.

Теперь у меня есть Морис, дети, даже внучка, любимый дом и интересная работа. Что еще нужно женщине для счастья?

Скажу по секрету: Белый дом необязателен. Ну, разве как память…

Есть такая страшная болезнь – лимфома…

Операция не дает стопроцентной гарантии, к тому же возраст… Я понимаю, что это конец земной жизни, бороться бесполезно.

Именно поэтому заново пересмотрела архив и записи. Слишком много недоработок, слишком много рассуждений, которые можно было бы изложить куда лаконичней.

Пожалуй, это не стоит публиковать даже после моей смерти, хотя есть мысли, которые я бы хотела донести до многих женщин.

Америка сильно изменилась, изменился и сам мир. Теперь вы живете гораздо свободней, меньше скованы социальными рамками, имеете больше возможностей для самовыражения, просто самостоятельности, а значит, и больше надежд на счастье.

Брак теперь не должен быть простым обеспечением своего будущего и будущего своих детей, не столь важны даже религиозные различия. Значит, вы можете выходить замуж по любви.

Стал доступен и развод, но это не значит, что замуж можно «сходить», ведь рожденные в браке дети будут страдать от вашей ошибки.

Вы можете работать почти в любой профессии, можете быть самостоятельными, только ради этой самостоятельности ни в коем случае не отказывайтесь от семьи и детей.

Запомните: что бы вы ни совершили, каких бы успехов и высот в профессии ни достигли, кем бы ни стали, главное – какими вырастут ваши дети. Потому что от этого будет зависеть будущее всей Земли. Это не значит, что вы должны замыкаться только на интересах и воспитании детей, сейчас достаточно много возможностей совмещать заботу о них и собственные интересы. Но это значит, что дети не должны быть боковым продуктом вашей семейной жизни. Они ее смысл, а не последствия, ее основа, а не результат.

Но если вы сами получили самостоятельность, не лишайте ее своих детей. Запреты действуют всегда хуже объяснений, жесткие требования хуже доброго совета.

Хотя есть области, в которых требования действительно должны быть жесткими, дети должны знать некоторые границы, вседозволенность не всегда допустима и простительна.

Но если есть возможность предоставить им выбор – предоставляйте, не давите, просто помогите этот выбор сделать, объяснив возможные последствия каждого решения. Вы опытней, вы мудрей, видите мир несколько иначе, без юношеского или детского максимализма, так объясните детям, что такое хорошо и что такое плохо. Но без диктата, которому они обязательно будут сопротивляться.

Но не забывайте о себе. Дети вырастут, у них будет своя жизнь, свои заботы, они постараются воспитывать своих детей сами. Пусть им кажется, что они все знают без вас, не мешайте.

А чтобы не сидеть, ворча о замечательном прошлом и никуда не годном настоящем, найдите дело. Даже в шестьдесят начать что-то новое не поздно, поверьте. Пусть это дело не приносит вам большого дохода, пусть не приносит совсем никакого, главным доходом может стать интерес к жизни.

У нынешних бабушек несколько иные проблемы, чем были у наших. Сейчас бабушки перестали быть авторитетом для внуков. Внуки их любят, но относятся несколько снисходительно. Авторитет поколений почти перестал быть важен для нынешних самоуверенных и всезнающих молодых. То, чему еще вчера могли научить мудрые старики, сегодня внуки читают, смотрят и слушают без их помощи.

Очень трудно в таком случае остаться нужными и интересными своим детям и внукам.

Есть один рецепт, который я проверила на себе. Могу поделиться, вдруг вам тоже поможет?

Если вам самим интересна жизнь во всех ее проявлениях, вы будете интересны всем независимо от их возраста. Это не значит, что непременно нужно попробовать наркотики, но вы должны интересоваться культурой молодых и их проблемами, а не диктовать свои.

Вам не нравится их музыка, кино, манера одеваться, вести себя? Можете не любить все это, но хотя бы попробовать понять, что это такое, должны. Если это кому-то нравится, значит, в нем что-то есть! Даже если лично для себя все равно не найдете ничего привлекательного, у внуков обязательно вызовет восторг ваш интерес к современной музыке и попытка научиться управлять мотоциклом.

Не можете сесть на мотоцикл? Вовсе не обязательно, просто попросите рассказать повзрослевшего сына или даже внука о достоинствах той или иной модели. Только не морщите нос, мол, в наше время музыка была совсем иной, без этого сумасшедшего грохота, да и в машине сидеть куда удобней, чем с каской на голове на этом ревущем монстре. Наша музыка тоже не нравилась и казалась слишком вольной нашим мамам. А наши бабушки ужасались ревущим железным монстрам, страшно вонявшим бензином и гарью.

Если хотите, чтобы вас любили не как старое уютное кресло или мягкий плед, не ждите, чтобы ваши внуки интересовались вашими раритетами, сами интересуйтесь тем, что важно для них. Искренний интерес вызывает как минимум уважение, а еще взаимный интерес.

Подробно объяснив бабушке преимущества того, чем он увлечен, внук с интересом выслушает и об увлечениях самой бабушки (если, конечно, это не вышивка носовых платков гладью).

О детях и говорить нечего. Дочь будет секретничать с вами о своих молодых людях, только зная, что вы не станете осуждать или насмехаться. А сын приведет подружку в гости, только если вы не станете предварительно пытать его о ее родителях или не устроите бедняжке экзамен на знание секретов завязывания галстука или приготовления любимого соуса.

Знаете такой секрет? Поделитесь с ней невзначай, ей пригодится пусть и не с вашим сыном.

Все в мире меняется. Но в нем есть несколько стержней, имея которые можно не бояться ничего. Это дети, любовь и интерес к жизни.

Интересны другим только те, кому интересно жить.

Любимы по-настоящему только те, кто умеет любить сам.

Не зря живут только те, кто вырастил или растит детей. Необязательно своих, это не всем дано, но есть же возможности усыновить или просто помочь другим.

Я скоро уйду. В моей жизни было немало ошибок, многое делала не так, многих обидела.

Но главное – я оставила след на земле. Не тем, что была первой леди и иконой стиля, не нарядами, речами, переделкой Белого дома, не улыбками перед фотоаппаратами и не пожиманием рук, а тем, что меня продолжат двое хороших людей по имени Каролина и Джон. А их продолжат их собственные дети, а тех собственные…

И я очень надеюсь, что всем им будет очень интересно жить, что они будут любить, причем взаимно.

А эти записи…

Когда-нибудь Каролина, разбирая мои бумаги, найдет страницы, исписанные моим уже неровным почерком, прочитает, усмехнется и… Я не обижусь, если отправит в камин. Вовсе не обязательно всем знать мысли, переживания, счастье и боль бывшей первой леди, жены Джона Фицджеральда Кеннеди, Аристотеля Онассиса и матери Каролины и Джона. Пусть они останутся нашим секретом.

Content

Жаклин Кеннеди
Жизнь, рассказанная ею самой

Убили Кеннеди…

До Кеннеди

Клан Кеннеди

Политик Джон

Стиль хозяйки Белого дома

Бабник Джек

Пациент Джон

Неистовый Аристотель Онассис

Свобода для всех. Америка изменилась