Кузьмин Николай Михайлович

Войсковые разведчики в Афгане. Записки начальника разведки дивизии

Предисловие

Тема войны в Афганистане занимает значительное место в современной исторической, художественной литературе, кинематографии. И действия разведчиков как наиболее активных участников этой войны, людей самой загадочной и романтической воинской профессии, рассматриваются там с наибольшим интересом.

Просматривая очередной «афганский» фильм с лихо закрученным сюжетом, отчетливо понимаешь, что это всего лишь коммерческий проект, и в нем почти нет ничего общего с тем, чем занимались в Афганистане разведчики.

Я весь свой почти двухгодичный срок в Афганистане прослужил в одной дивизии – 201 мотострелковой, и в одной должности – начальником разведки этой дивизии, потому отвечаю за свои слова. Во всех событиях, описанных в этой книге, я был или непосредственным их участником, или имел непосредственный контакт с персонажами моих очерков.

Очерк «Две трагедии 783 орб» особенный. Это историческое расследование памятных и трагических боев 783 орб нашей дивизии 3 августа 1980 и 17–18 июня 1986 года, в которых я личного участия не принимал, но знаю о них от очевидцев и непосредственных участников.

В книге опубликовано около 100 фотографий моих однополчан-разведчиков, многие из которых погибли. Вглядитесь в эти молодые лица!

На обложке книги не случайно находится фотография ущелья Машхад в горах Памира. Здесь, в отрогах этого ущелья, произошла первая упомянутая трагедия, унесшая жизни около 70 солдат и офицеров нашей дивизии.

В этом расследовании мне помогли некоторые материалы российского писателя-афганца, бывшего редактора дивизионной газеты «За честь Родины» Алескандера Рамазанова, написавшего книги о 201 мсд под названием «Дивизия цвета хаки», «Последний легион империи» и «Трагедия в ущелье Шаеста».

Описание второй трагедии – событий 17–18 июня 1986 года, взяты мною из воспоминаний бывшего командира разведывательного батальона полковника П.В. Корытного, офицеров и солдат – участников этого боя, опубликованных в сети Интернет и печатных источниках.

Очерк «На крыше мира» для большей полноты картины событий тех лет мною дополнен выдержками из повести писателя-афганца Глеба Боброва «Песчаный поход». Будучи солдатом-снайпером в 860 омсп, награжденным высшей солдатской наградой – медалью «За отвагу», он детально описал отдельные события, произошедшие в их полку в тот период 1984 года, когда наша дивизия совместно с ними вела боевые действия в провинции Файзабад.

Провел я и собственные исследования.

В первую очередь, это работа с топографическими картами для уточнения районов, где произошли описанные события. Для меня это было как бы возвращением в те далекие годы и возможностью снова пережить чувства и мысли, которыми я тогда жил.

Основательно пришлось поработать с «Книгой Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане», изданной Генеральным штабом ВС России в 1999 году.

К глубокому сожалению, эта очень полезная для историков Афганской войны книга страдает многими недостатками. Так, наряду с необходимыми данными о погибших воинах она не содержит таких, казалось бы, обязательных о них данных, как: в составе какого соединения и части (номер полевой почты) служил солдат, офицер, прапорщик, место и более подробные обстоятельства гибели.

Ну какую ценность для исследователя имеют, скажем, данные о том, где работал или учился погибший до призыва в Советскую Армию, его гражданская специальность?

По моему мнению, погибший солдат (этим словом я объединяю все категории военнослужащих) навсегда останется Солдатом, а кем он был до этого – не так важно.

Скажу, что больше всего удивили меня казенные фразы и фальшивые истории в аннотациях о погибших. Например, история, когда начальник гарнизонного Дома офицеров по приказу начальника политотдела дивизии поднимает в атаку пехоту и при этом героически гибнет. За свой подвиг посмертно награждается орденом «За службу Родине» 3 степени.

Простите меня, но каждому мало-мальски разбирающемуся в военном деле, а уж «афганцам» тем более, видно, что эта история – небылица. Во-первых: данная категория офицеров на боевые операции не привлекалась и не то что управлять подразделением в бою, но и быть на поле боя не могла даже теоретически. Во-вторых: если офицер погиб в бою, то почему же он награжден небоевым орденом?

Друзья мои, извините, но так было, и не я это придумал. Невоюющий офицер мог погибнуть от обстрела гарнизона, автоколонны, в сбитом вертолете или самолете, подорваться на мине. Да мало ли где он мог еще погибнуть, это не важно, но это была бы правда, не умаляющая его заслуг перед Родиной. Он уже совершил свой подвиг, служа на земле Афганистана, оставив свою семью и рискуя жизнью ради выполнения мифического интернационального долга. И не столь существенно, непосредственно в бою он погиб или нет.

Непонятен и уровень наград, которыми удостоены погибшие. Одним и тем же орденом Красной Звезды награждается и раненый солдат, подорвавший себя гранатой при попытке его захвата душманами, и солдат, умерший от инфекционной болезни в госпитале.

А почему солдат, погибший от неосторожного обращения с оружием, награжден, а солдат, погибший в бою – нет? И таких вопросов к авторам Книги Памяти – масса.

Сознаю, что это, конечно, не вина составителей: все-таки представление на награждение писали и утверждали командиры, старшие начальники погибших. А они зачастую толком и не знали обстоятельств гибели, а если и знали истину, то старались любую гибель сделать героической.

В свете этого есть предложения к властям и руководству общественных организаций ветеранов Афганистана.

Почему бы не инициировать представление всех погибших воинов-афганцев, всех без исключения, не удостоенных наград СССР, к национальным наградам наших государств? Приурочив хотя бы к пышно празднующимся датам вывода ОКСВА? Хотя бы по нескольку человек к каждому празднику, а не к поголовному и неоднократному награждению деятелей афганских ветеранских организаций непонятно за что.

На одном из стендов в музее Великой Отечественной войны в г. Киеве демонстрируется официальное письмо 2001 года из Москвы от Всероссийской ветеранской организации «Боевое братство» за подписью ее руководителя – бывшего командующего 40А генерала Громова Б.В. Там он обращается к Президенту Украины Кучме Л.Д. с просьбой о присвоении посмертно звания Героя Украины разведчику разведывательной десантной роты 783 орб, заместителю командира взвода сержанту Николаю Бричнику с Житомирщины.

Н. Бричник в решающую минуту боя в ущелье Шаеста 3.08.1980 года принял командование взводом и геройски погиб. Подвиг совершен на глазах десятков свидетелей. Казалось бы, какие могут быть сомнения? Тем не менее письмо есть, а результата так и нет.

Формальная причина: «Звание Герой Украины не присваивается за заслуги, имевшие место в прошлом и не связанные со становлением и развитием независимой Украины» (Положение о звании Героя Украины).

Тем не менее из 265 Героев Украины это звание в 17 случаях было присвоено посмертно с нарушением этого положения. Значит, можно, если сильно хочется?

Я склоняю голову перед именами всех без исключения погибших в Афганистане, но писать о них надо только правду. Иначе принижается подвиг воинов, погибших в бою за Родину.

Тема потерь в Афганистане – больная тема. Не хочется о ней говорить, но надо. А о разведчиках надо сказать особо.

По моим расчетам, только в 201 мсд из более 2700 военнослужащих, погибших за все 9 лет и 1 день пребывания на афганской войне, войсковых разведчиков (в том числе и батальонных) погибло никак не менее 280 человек. Это более 10 % от всех погибших. А численность войсковых разведчиков в дивизии – менее 6 % от всего личного состава. То есть уровень потерь почти в 1,5 раза выше, чем в других подразделениях дивизии. И это не от неумения солдат и низкого профессионального уровня командиров, как иногда пытаются показать «исследователи» Афганской войны, не нюхавшие не то что пороху, но и самого Афгана!

Основная причина этого – высокая интенсивность применения разведподразделений в боевых действиях. По журналам боевых действий, проанализированных мной еще в 1984 году, 783 орб на боевых действиях находился почти 300 суток из 365! А интенсивность применения полковой разведки была еще выше!

В книге опубликованы фото Героев Советского Союза и России: офицеров, сержантов и солдат войсковой разведки, удостоенных этого звания за Афганскую войну. Как видите, среди них нет больших начальников, т. е. звание присвоено за подвиги, совершенные непосредственно в бою.

Разведчиков совали во все «дыры», начиная от сопровождения колонн до участия в высадке аэромобильных десантов. А ведь кроме этого, у них были еще и специфические действия, характерные только для разведчиков: засады, налеты, разведывательно-поисковые, разведывательно-ударные, диверсионные действия.

Весь спектр их деятельности трудно и очертить. Спросите любого ветерана-разведчика, он вам скажет, что везде на разведку всегда возлагали самые сложные и опасные задачи. Причем в любом звене: дивизии, полку, батальоне. И у меня не укладывается в голове вопрос, который мне задал один из бывших «афганцев» – а сколько раз вы участвовали в боевых действиях? Откровенно скажу: и не считал, и не знаю.

Боевая работа была сущностью нашей жизни. Пробыв в Афганистане «чистых» 643 суток, не знаю, сколько раз я был в боевых ситуациях: может, 400, может, 500 раз. Спросите у любого разведчика, он скажет вам то же. Только солдаты и офицеры не воевавших подразделений и штабов считали боевые выходы, так как для них каждый такой выход – событие! Летчики считали боевые вылеты, водители автомашин – количество рейсов в автоколоннах. А для разведчиков, мотострелков, танкистов, десантников, саперов это было повседневной жизнью.

В годы работы над книгой – памятных годах 70-летия начала Великой Отечественной войны, мне хотелось рассказать о войсковых разведчиках 1941 года. Это мало изученная тема, не осталось очевидцев и документов. Почти все взяла война.

В очерке «Ваше благородие, госпожа удача…» я рассказал об одном из них – своем отце, тогда младшем сержанте Кузьмине Михаиле Александровиче, командире танка Т-37 144 отдельного разведывательного батальона 164 стрелковой дивизии 18А Южного фронта. В книге описан один из эпизодов его боевой биографии первых двух месяцев войны на территории Украины, рассказанных мне когда-то.

Возможно, что многие истории, рассказанные в книге, кого-то шокируют своей жестскостью и откровенностью, но это правда войны. Так было, и от этого не уйти.

Матери, отцы, братья, жены, дети, друзья воинов-афганцев имеют право знать, как воевали и как погибали близкие им люди.

От героев былых времен не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой, стали просто землей, травой.

Только грозная доблесть их поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним, мы в груди храним…

(Из кинофильма «Офицеры»)

Войсковая разведка так и называется потому, что ее ведут сами войска: мотострелковые, танковые, воздушно-десантные, десантно-штурмовые. В книге приводится структура войсковой разведки 201 мсд, ее силы и средства, типы вооружения, боевой и специальной техники, их характеристики.

К большому сожалению, документальных материалов о деятельности войсковой разведки нашей 201 мсд в период 1980–1985 годов в военных архивах практически не имеется. Условия того периода, когда даже в историческом формуляре дивизии не упоминается о ведении боевых действий, наложили свой отпечаток и на историю самой дивизии.

Написать эту книгу меня побудило желание восполнить «белые пятна» в боевой истории 201 мсд и рассказать о войсковых разведчиках в Афганской войне.

В мемуарной и художественной литературе про Афганскую войну почему-то пишут в основном о спецназе и десантниках, как будто только они и боролись с моджахедами. Не умаляя их роли, в своей книге мне хотелось рассказать о «чернорабочих войны»: солдатах, сержантах, прапорщиках, офицерах тактического звена разведки – войсковой. Разведки дивизий, бригад, полков, батальонов.

Особенно если у этих существовавших или существующих ныне людей было в жизни приключений столько, сколько не наберется и в приключенческом сериале. Ценность в том, что это реальные люди, многие из которых погибли, плюс реальные события, а не выдумка писателей, которые в своем большинстве не видели в своей жизни ничего такого, о чем пишут.

Нездоровая фантазия, глупые истории, не имеющие ничего общего с реальностью, действительными судьбами людей. А ведь сколько подлинных историй человеческой красоты и подлости пришлось увидеть за годы войны в Афганистане!

Светлой памяти войсковых разведчиков Афганистана, павших и живых, я посвящаю эту книгу!

Афганистан. Первое знакомство

Вот, наконец, и место назначения – г. Кизыл-Арват (красная девушка – по-туркменски) Туркменской ССР. Приехали мы туда, выпускники Военной академии бронетанковых войск им. Р.Я. Малиновского 1979 года, в первых числах сентября. Мы – это я и мой однокашник Юрий Корсаков, которым выпало «счастье» служить в Центральных Каракумах.

Надо сказать, что настроение было не особенно бодрым, так как ехали в очередной раз в богом забытый угол. Больше всего угнетало чувство несправедливости: ведь мы поступали в академию тоже из дальних гарнизонов: я из Забайкалья, Юра с Дальнего Востока. Однако по распределению при выпуске получилось как всегда: «лохматые» – кто из Германии, тот в Белоруссию, кто из Украины, тот в Чехословакию, а наш брат – из Забайкалья и Дальнего Востока в Туркестан, а из Туркестана – в Забайкалье.

Однако ничего не поделаешь, тогда мы все были воспитаны в духе неукоснительного выполнения приказа, и не было даже в самой критической ситуации мысли об увольнении из армии, как это делается сейчас: чуть чем недоволен – хлоп рапорт на стол!

Успокаивали себя тем, что, мол, не на всю же жизнь едем туда. Однако реально сознавали, что, видимо, как раз на всю оставшуюся жизнь. Ведь я из Забайкалья «выскочил» только благодаря тому, что поступил в академию БТВ, а теперь было маловероятно, что поступлю в ВА ГШ им. Ворошилова. Туда поступали только единицы из десятков тысяч офицеров. А другого способа вырваться из Туркестана тогда не было.

Семью свою я отправил к родителям жены в Белоруссию, с условием, что как только устроюсь, сразу их вызову. Мой товарищ ехал всей семьей, так как ему и отправить-то их было некуда: он и жена были родом с острова Сахалин.

Несколько суток в поезде «Москва – Ашхабад» мы видели в окно сначала степи, потом пески. В вагоне почти одни туркмены, каждый со своими чайниками и пиалами. В фирменном поезде хорошая вентиляция и особой жары не чувствуется. Приехали в Ашхабад, ночь провели на вокзале, а утром пересели на местный поезд «Ашхабад – Красноводск» и к обеду были на месте.

Первое впечатление о городе, конечно, было тягостное. Пыль, жара, глинобитные дувалы (заборы), узенькие улочки, чахлая растительность, везде ишаки и верблюды. Правда, когда подъехали на дежурном «Урале» к военному городку, несколько стало легче на душе. Современные пятиэтажные дома, много зелени, система полива, фонтаны, бассейны, короче – цивилизация.

Новое четырехэтажное здание штаба дивизии, где мне предстояло служить, радовало глаз своей ухоженностью. Везде чувствовалась хозяйская рука и основательность.

Командир дивизии Леонтий Алексеевич Робул, молодой полковник, молдаванин по национальности, принял нас в кабинете обоих сразу. Посадил за стол и обстоятельно поговорил с нами. Он лет 10 назад закончил нашу академию, помнил многих преподавателей и ему были интересны академические новости.

Представился заместителю командира дивизии подполковнику Валерию Ивановичу Миронову, тоже коротко побеседовали.

Далее я пошел представляться своим непосредственным начальникам: начальнику штаба дивизии подполковнику Владимиру Михайловичу Журбенко и начальнику оперативного отделения штаба подполковнику Вениамину Александровичу Черкашину. Они ввели меня в курс дела, Черкашин показал мне мой кабинет, познакомил с офицерами-операторами.

Их было двое: майор Виктор Любецкий и капитан Николай Артюхин. Надо сказать, что прослужили мы в этом составе недолго, всего год, но сработались и сдружились, как будто знали друг друга долгие годы. Мой новый начальник тоже недавно в дивизии – прибыл из Самарканда, где был начальником оперативного отделения штаба 114 мсд кадра (т. е. основательно сокращенной дивизии). Офицеры отделения служили здесь уже 5–6 лет и были опытными туркестанцами.

Хочу подробнее рассказать о начальнике штаба дивизии – подполковнике Журбенко, наиболее старом туркестанце и ветеране нашей 58 дивизии, прослужившем в Каракумах более 10 лет после окончания Военной академии им. М.В. Фрунзе.

Сначала командир батальона в 162 мсп, потом заместитель начальника оперативного отделения штаба дивизии, далее начальник этого отделения, командир 101 мсп в п. Иолотань 5 гв. мсд, а с 1978 года – начальник штаба опять 58 дивизии.

В 1980 году поступил в ВА ГШ им. Ворошилова, после ее окончания был начальником оперативного управления в Южной группе войск (Венгрия), потом начальником оперативного управления Ставки Юго-Западного направления в Кишиневе. После ее расформирования стал заместителем начальника Генерального штаба ВС России, генерал-полковником. С 1995 года в отставке. Умер в 2006 году в возрасте 66 лет, похоронен в Москве.

Коротко расскажу о дивизии, в которой мне предстояло служить.

58 мотострелковая Рославльская дивизия была одним из старейших соединений ТуркВО. Сформированная в конце 1941 года под Куйбышевом (ст. Барыш) из частей пограничных войск и НКВД, она прошла всю войну и закончила ее в Вене. Сразу после войны ее передислоцировали в Ашхабад.

В 1949 году после страшного землетрясения в городе, когда в дивизии погибло более 300 человек, она была передислоцирована в г. Кизыл-Арват, районный центр в 200 км западнее Ашхабада, где находилась до самого ее расформирования в 1992 году.

Части дивизии были растянуты на 250 км вдоль единственной в Каракумах железной дороги и стояли в трех гарнизонах: Кизыл-Арват – управление дивизии, 162 мсп, артиллерийский и зенитно-артиллерийские полки, части дивизионного комплекта; Казанджик – 231 тп, 160 мсп; Небит-Даг – 161 мсп.

58 мсд была когда-то горно-стрелковой и до настоящего времени сохраняла некоторые ее элементы: в мотострелковых полках вместо танковых батальонов были отдельные танковые роты, кроме полковых артдивизионов, были еще и батареи 76-мм горных пушек, в батальонах – батареи 82-мм переносных минометов.

Развернутыми почти до полного штата были лишь 162 мсп на БМП-1 и 231 тп на танках Т-55, остальные части – сокращенного состава. Техника и вооружение мотострелковых полков, кроме 162 мсп – самая допотопная. Так, 161 мсп имел на вооружении бронетранспортеры БТР-40, произведенные в 50-х годах, а в реактивно-минометном дивизионе дивизии были на вооружении 160-мм минометы этого же возраста.

Предназначение дивизии – прикрытие границы с Ираном на Закаспийском участке – почти 400 км. Других соединений Сухопутных войск в Центральных Каракумах не было.

Проблемы с бытом для меня решены были практически моментально. Буквально через неделю я получил хорошую трехкомнатную квартиру на первом этаже (что особо ценно в условиях Туркестана). В этом преимущество забытых богом гарнизонов.

Что же, нет худа без добра, дал телеграмму жене, чтобы выезжала с детьми, и занялся косметическим ремонтом. Вернее не я, а солдаты из комендантской роты.

Я же с начальником штаба дивизии впервые поехал в Каракумы на рекогносцировку полковых учений. Особенно нового там, правда, я ничего не увидел, ведь в 1975 году я почти 3 месяца находился в командировке в пустыне Гоби (Монголия).

Тогда там происходил первый эксперимент в Советской армии по созданию дивизий двойного базирования, по примеру американцев в Европе.

Смысл его состоял в том, что вся бронетанковая техника дивизии ставилась на хранение в пустыне Гоби в 200 км от монголо-китайской границы. Личный состав нашей 92 мсд, дислоцированной в 40 км от Иркутска в поселке Чистые Ключи, должен быть переброшен туда самолетами прямо на полевой аэродром, расположенный в 700–800 м от самой базы хранения. Колесная техника прибывала своим ходом.

Не буду описывать эти 3 месяца в пустыне в самый жаркий период (июнь – август). Но страдали мы там не столько от жары, сколько от инфекционных болезней. Чуть не половина полка оказалась в санитарной зоне: инфекционных палатках, развернутых метров за 500 от лагеря. А кто будет ставить танки на хранение? Ведь лишних людей нет – только офицеры и механики-водители.

Все независимо от звания и должности работали на технике с раннего утра до поздней ночи, ходили грязные и злые, но объем необходимых работ выполнили в срок.

Поселок Мандал-Гоби, около которого строилась наша база, – центр аймака (района), маленький в две улицы, в центре несколько одноэтажных кирпичных зданий: администрация, почта, магазин, школа. Все остальное – юрты. Вот и вся Монголия, увиденная мной.

В конечном счете оказалось, что идея двойного базирования не оправдала себя. Наша дивизия была сокращенного состава, и прибывшие в Монголию самолетами офицеры, механики-водители танков и БМП должны были там сидеть в одиночестве, ожидая приписной состав, который мог начать прибывать не ранее чем через 3 суток.

А Китай – вот он рядом, и случись какая заваруха, их вооруженные силы не стали бы ждать прибытия нашего личного состава и приведения дивизии в боеспособное состояние.

Это поняли, наконец, даже в Генеральном штабе СССР. Весной 1979 года на территории СССР нашу дивизию укомплектовали до полного штата и ввели в Монголию, но не в Мандал-Гоби, где мы 4 года назад поставили свою технику, а в 230 км севернее на железнодорожной станции Чойр. Все-таки не решились полнокровную дивизию численностью более 12,5 тыс. человек поставить в голой пустыне и возить туда за 230 км каждый гвоздь и каждое бревно.

Я же участия в этом переселении избежал, так как с 1976 по 1979 год учился в Академии бронетанковых войск имени Р.Я. Малиновского в Москве, но, как увидите, в дальнейшем, тоже от пустыни не ушел.

Что бы я хотел отметить, сравнив эти две огромные пустыни и познакомившись с их природными феноменами?

Пустыня Каракумы отличалась от Гоби прежде всего своим климатом.

Гоби – северная пустыня и климат в ней довольно суров, лето жаркое, но ночи холодные. Зимой там вообще температура доходит до 40 градусов мороза с сильными ветрами. Снега практически нет.

Каракумы – южная пустыня с очень жарким климатом летом и мягкой зимой. Летом температура достигает 45 градусов жары, температура почвы до 70 градусов. Часты песчаные бури. Зимой дожди, иногда снег, температура от минус 3–5 до плюс 8—10. Самое приятное время года.

Внешне пустыня Гоби больше похожа на степь, Каракумы – барханные пески, такыры и связанные с ними миражи.

Такыры, это – ровные, эллипсообразные площади с твердыми, лишеными растительности поверхностями, располагающимися иногда изолированно, иногда целыми группами. Глинистый покров такыров настолько тверд, что при движении по нему раздается далеко разносящийся стук.

Глинисто-солонцовая поверхность такыра непроницаема для воды, поэтому когда после весенних и редких осенних дождей образуются небольшие дождевые озера и лужи, то они обычно долгое время сохраняются как водоснабжающие источники. При этом следует помнить, что стоит проехать по ней на машине, как через несколько часов из такой ямы вода исчезает. Это объясняется тем, что продавливается размякший слой глины, открывая воде выход к песку. Такыры обычно окружены со всех сторон песками. На них сходится множество троп, пересекающих пустыню в разных направлениях.

Миражи – порождение такыров. Выходишь на бархан, и перед тобой разлито огромное озеро с легкой дымкой над поверхностью воды. Подъезжаешь – воды нет, это такыр. Его поверхность отсвечивает на солнце, создавая иллюзию воды. Несмотря на кажущуюся однообразность и какое-то безмолвие, в пустыне есть тоже своя красота и неповторимость, особенно утром.

Бич обеих пустынь – песчаные бури. Конечно, действуя на технике, особенно танках и БМП, ничего нет страшного. Надо остановить колонну, машины вплотную подогнать одну к одной, предупредить людей о том, чтобы не отходили от машин, и ждать окончания бури.

Двигаться нет смысла, потому что видимость составляет 10–20 м и сохранять направление невозможно. Песчаная буря всегда сопровождается магнитной бурей, когда стрелка компаса крутится как бешеная и он становится бесполезным.

Пешим подразделениям приходится гораздо труднее. Опять же, необходимо собрать людей вместе. Желательно лечь на землю, замотать голову чем угодно и ждать окончания бури, продолжительность которой обычно составляет 5–6 часов. Только действуя так, можно ее переждать и не растерять людей.

Однако вернемся в 1979 год. Получив направление в Туркмению, я больше думал о житейских вопросах, а не о военно-политической обстановке, которая складывалась в этом регионе. А она становилась там день ото дня более напряженной.

Еще весной 1978 года мы, слушатели второго курса Военной академии бронетанковых войск, слышали по радио и смотрели по телевидению про Саурскую (Апрельскую) революцию в Афганистане. Нам объясняли, что к власти пришли прогрессивные силы во главе с известным писателем и общественным деятелем Мухаммадом Тараки и что СССР горячо поддержал эту революцию и новую власть.

В нашей академии и до этого события учились несколько десятков старших офицеров афганской армии в ранге майоров-подполковников, мы изредка встречались с ними: все смуглые, горбоносые, неразговорчивые. Большинство из них уехало после революции на Родину, вместо них приехали другие: молодые старшие лейтенанты и капитаны.

Ничего в этом удивительного не было, в нашей академии, как и во всех других советских военно-учебных заведениях, учились революционеры со всего света: Ангола, Эфиопия, Сомали, Сирия, Ирак, Вьетнам, Камбоджа, Йемен – всех и не перечислишь. Теперь вот прибыли и революционные афганцы.

Забегая вперед, скажу, что в Афганистане через 6 лет я встретил одного из них, это был подполковник Мальхан, заместитель командира 20 пд в г. Баглан. Общаясь с ним, я узнал, что он, тогда капитан, в 1978 году поступил, а в 1982 закончил Академию БТВ.

Ну, прибыли, так прибыли. Как и все советские люди, мы единодушно поддерживали внешнеполитический курс партии и не думали, что нас вскоре ожидает длительная и малоперспективная война в Афганистане. Поэтому я прибыл в Туркмению со спокойной душой, даже не представляя, что через три месяца придется ехать на войну.

К началу осени 1979 года военно-политическая обстановка в мире вокруг Афганистана начала стремительно накаляться. Новый переворот, сделанный Хафизуллой Амином, и убийство президента Тараки сразу сделали эту страну «горячей точкой», иностранное радио сообщало о боевых действиях правительственных войск против оппозиции. На нашем же радио об этом сообщалось вскользь, как бы между прочим.

Вскоре грозные события в Афганистане докатились и до нас, вся моя жизнь после этого пошла совсем по другому сценарию.

Уходит время, стирается память о некоторых событиях, забываются детали. Но то, что произошло в декабре 1979 года в Афганистане, стало крупным мировым событием, историей, поводом для встреч, предметом для воспоминаний, споров, переживаний. Волею судьбы мне довелось стать свидетелем и участником тех событий. Они навсегда врезались в мою память.

Новый этап моей жизни начался очень буднично. 15 декабря в 15.00 у оперативного дежурного в штабе 58 мсд ТуркВО, где я проходил службу в должности заместителя начальника оперативного отделения, а в настоящее время исполнял обязанности начальника, сработала система оповещения «Шнур», в дивизии была объявлена повышенная боевая готовность.

Явившись по тревоге, я прибыл к начальнику штаба дивизии подполковнику Журбенко уточнить задачу. Он сам в растерянности, – «ничего не пойму, сигнал боевой. Буду звонить в Ташкент, может, что прояснится». Однако и из Ташкента никто ему ничего толком не разъяснил.

Через несколько часов идет новый сигнал – «Военная опасность». Ого! Это уже серьезно, так как в учебных целях он никогда не применяется.

Звонят из военкоматов, докладывают, что объявлена мобилизация, уточняют, куда привозить «партизан» – приписанных к частям военнослужащих запаса. К ночи стали приходить автобусы с приписниками: мы начали их распределять, обмундировывать, выдавать оружие и все остальное. В течение трех суток мы приняли в дивизию почти 8500 человек и довели общую численность личного состава до 12 тысяч.

Тогда же получили шифротелеграмму командующего ТуркВО с приказом: дивизии после отмобилизования сосредоточиться в районе 90 км севернее Кушка в готовности к вводу в Афганистан.

18 декабря командир дивизии с частью штаба и с первым эшелоном частей убыли в район сосредоточения. Я с Журбенко контролировал формирование и убытие остальных частей дивизии.

Что творилось в эти дни – передать словами невозможно. Тысячи людей и машин двигались в одну сторону – на восток. Ведь отмобилизовывались не только соединения ТуркВО, но и пограничники, МВД и прочие. В ТуркВО было призвано в общей сложности более 60 тыс. приписников, «партизан» – как их звали. Мужиков всех призвали подчистую, некоторые предприятия вообще остановились. Мрак, подобное, наверное, было только в 1941 году.

С «партизанами» – свои сложности. Туркмения не Украина: плотность населения низкая, основной контингент – туркмены, крупных предприятий нет, нужных военных специалистов тоже. Ведь представители туркменского народа служили в армии в основном в стройбатах, а кому и довелось служить в боевых войсках, то в кадрированных частях СаВО, ТуркВО, где боевая подготовка была явно не на высоте.

Сами условия отмобилизования тоже были крайне неблагоприятные. Вторая половина декабря, на улице зима, мороз минус 3–5 градусов, это, конечно, не Сибирь, но и не Африка.

«Партизаны» же, получив обмундирование и оружие в районах отмобилизования, которые находились в предгорьях хребта Копетдаг, оказались на морозе в чистом поле. Палатки есть, печки-буржуйки тоже, однако топлива для них крайне мало.

Уголь, имеющийся в мобилизационных запасах мирного времени, был израсходован буквально за первые сутки. А ведь кругом голая степь и никакого леса вообще нет. В печки полетели ящики от боеприпасов и оружия, колья от палаток, столы и табуретки, и вообще все, что могло гореть.

Транспорт, прибывающий из народного хозяйства, был явно непригоден для военных целей. Это были автомашины ЗИЛ-130 и ГАЗ-53 с металлическими кузовами, низкой проходимости, неприспособленные для перевозки людей.

В этих условиях командиром дивизии было принято решение вывести отмобилизованные подразделения из полевых районов в жилые помещения гарнизонов, а где их не было, то и в помещения предприятий и ведомств. Повторяю, наша дивизия в мирное время насчитывала около 4,5 тыс. человек, а надо было устроить на жилье еще более 8 тыс.

Все это, конечно, не укладывалось ни в какие рамки планов мобразвертывания, но держать тысячи людей на морозе тоже было нельзя.

Через трое суток после начала отмобилизования начали формировать колонны готовых подразделений и отправлять их в район сосредоточения за 960 км от Кизыл-Арвата, он находился прямо в пустыне, между Кушкой и Тахта-Базар, в 90 км от госграницы с Афганистаном.

Здесь тоже проблемы. Машины из народного хозяйства тентов не имели, а как везти людей на открытых машинах почти тысячу километров в мороз? Правда, догадливые «партизаны», люди с житейским опытом, сумели и тут найти выход. Стали прямо в кузовах устанавливать лагерные палатки и так выходили из положения.

Конечно, внешний вид колонн с такими сооружениями в кузовах напоминал больше цыганский табор или бродячий цирк, но было не до красоты. Эти колонны растянулись по всему маршруту длиной около 1300 км от Небит-Дага через Казанджик, Кизыл-Арват, Ашхабад, Мары и почти до Кушки. И это только одна наша 58 мсд!

А ведь на нашем направлении отмобилизовывались еще и 5 гв. мсд (Кушка, Иолотань, Тахта-Базар), части ВВС и ПВО ТуркВО и многие другие.

25 декабря мы узнали, что по просьбе правительства Афганистана на территорию их страны из Термеза была введена 108 мсд.

Началась афганская война, продолжавшаяся 3340 суток, или 9 лет, 1 месяц, 20 дней. Кто бы мог тогда такое предположить!

Буквально за несколько дней до этого заместитель командира нашей дивизии полковник В.И. Миронов был назначен командиром 108-й дивизии в Термезе вместо генерала Е.С. Кузьмина, назначенного заместителем Главного военного советника в Афганистане. Принимал дивизию он уже в Афганистане.

Забегая вперед, скажу, что полковник (а вскоре и генерал-майор) Миронов успешно там ею командовал, был награжден орденами Ленина и Красного Знамени. Далее занимал высокие должности в Советской армии и Вооруженных силах Российской Федерации: командующий армией, командующий войсками Прибалтийского округа, Северо-Западной группы войск, заместитель министра обороны РФ. Генерал-полковник. Умер в 2006 году в возрасте 63 лет.

Тогда я этого не знал, но уже 16 декабря 1980 г. командующий войсками ТуркВО назначил своим приказом командование Ограниченным контингентом советских войск в Афганистане: командующим – первого заместителя командующего войсками ТуркВО генерал-лейтенанта Ю.В. Тухаринова, начальником штаба – заместителя начальника штаба округа генерала Л.Н. Земцова-Лобанова, начальником разведки – начальника разведки округа генерала А.А. Корчагина и далее всех соответствующих должностных лиц штаба округа.

В этом качестве они действовали до сентября 1980 года, когда было сформировано управление и штаб 40А, первым командующим которой стал генерал Б.И. Ткач, а начальником разведки – заместитель начальника разведки ТуркВО полковник В.В. Дунец. К сожалению, они уже оба умерли и похоронены в Киеве.

Утром 25 декабря с последней колонной нашей дивизии из Кизыл-Арвата выехал и я. 27-го в середине дня прибыли в район сосредоточения, а ночью я услышал по радио «Свобода», что вечером 27-го был штурм дворца в Кабуле, Амин убит, а новый президент Бабрак Кармаль (непонятно, как он, даже формально, успел стал президентом?), обратившись по радио к населению, объявил о создании нового правительства.

Скажу откровенно, что это сообщение повергло меня в недоумение. Мы все считали, что ввод советских войск в Афганистан осуществляется как раз для защиты Амина и его правительства, а тут такой поворот…

В этот же день, а точнее, в ночь на 28 декабря начался ввод в Афганистан 5 гв. мсд, дислоцированной в Кушке. К этому времени ее полки, находившиеся в Иолотани и Тахта-Базаре (удаление от Кушки 220 и 90 км соответственно), были подтянуты к госгранице.

Мы, стоящие за ней «в затылок», тоже ждали своего часа.

28 декабря получили боевой приказ командующего ТуркВО на ввод в Афганистан и мы. 58 мсд приказано было сосредоточиться в районе восточнее Кандагара и прикрыть границу с Пакистаном. Время начала выдвижения конкретно указано не было. «Начать выдвижение с получением сигнала…» Этот приказ я лично держал в руках и читал, так как не было такого входящего или исходящего оперативного документа, который бы мне не докладывали. Я повторяю, что тогда исполнял обязанности начальника оперативного отделения штаба дивизии.

Поздно вечером 28 декабря меня вызывает начальник штаба дивизии и ставит задачу: вместе с ним, а также начальниками разведки, связи, инженерной службы дивизии выехать с колонной 5 гв. мсд в Афганистан и произвести рекогносцировку маршрута Кушка – Герат, так как наша дивизия через двое-трое суток пойдет по нему до Кандагара.

Сопровождение – взвод разведроты 162 мсп. Поехал в 162 мсп к командиру полка подполковнику А. Черникову, разъяснил тому задачу, договорились о взаимодействии. На это ушло полночи. Остальное ночное время ушло на подготовку выезда, ведь мы не просто выезжали на рекогносцировку, мы ехали в зону боевых действий.

Рано утром 29-го пересекли границу и в общем потоке войск двинулись к Герату. Погода стояла самая отвратительная. Туман, морось, ночью подмораживало. Пограничники были только советские, причем никаких проверок с их стороны не было.

Афганских пограничников не было видно вообще. Шлагбаум на их стороне был поднят и прикручен проволокой в этом положении. Почему-то мне это хорошо запомнилось. Позднее я понял, что этот шлагбаум был символом капитуляции Афганистана перед силой Советской армии и в целом перед СССР.

Поднялись к перевалам перед Гератом – там снег и лед. Высота перевалов над уровнем моря не такая уж и большая – 1300–1400 м, но неумение водить колонны в горах и непродуманность обеспечения марша делали проблемным быстрое их преодоление. К тому же большинство автомобилей из народного хозяйства– грузовики ГАЗ-53 и ЗИЛ-130 с низкой проходимостью, они буксовали на подъемах, создавая заторы, и скользили неуправляемые вниз.

Приходилось на наиболее сложных подъемах и спусках ставить БМП или гусеничные тягачи, которые, зацепив тросом машину, вытаскивали ее на перевал, там ее зацеплял другой тягач и на натянутом тросе спускал вниз. Долго, но надежно. Другого здесь ничего не придумаешь.

Первое впечатление об афганцах – несчастный, забитый народ, в галошах на босу ногу, в одежде, какую я видел только в исторических фильмах. На падающий снег они совсем не обращали внимания. Что-то кричали, размахивали тускло поблескивающими фонариками и просто руками. В кишлаках и даже в городах электрического освещения не было вообще.

Помню, что меня очень удивило и отсутствие отопления в домах. В лучшем случае печка-буржуйка с вмонтированным в нее бачком для воды, в котором готовился чай. Но это у богатых людей. А в большинстве домов – небольшое углубление в полу, где горел пучок соломы, сухие кизяки. Вообще непонятно для чего: то ли для обогрева, то ли для освещения комнаты. Одним словом – нищета, примитив, дикость.

Среди встреченных нами цивильных афганцев я никого с оружием не заметил. Они стояли вдоль дороги, некоторые, особенно дети, хватали все, что им только бросали с машин: хлеб, консервы, шинели, бушлаты, сапоги. Другие стояли поодаль и молча смотрели на проезжающую технику. Однако каких-то враждебных чувств к нам в их поведении я не заметил. По афганскому календарю заканчивался 1356 год (новый 1357-й начинался 1 марта).

Кстати сказать, некоторые авторы, говоря об этом периоде, ссылаются на статью генерала Ю.В. Шаталина – командира 5 гв. мсд, который вспоминает, что афганское население встречало советские войска цветами. Это не так.

Что-то я не помню, чтобы 28 декабря на севере Афганистана росли цветы. Я повторяю – была мерзкая холодная погода со снегом и дождем, и афганцам было не до цветов.

Понятно, что вторжение в страну чужой армии – не повод для проявления бурной радости среди местных жителей. В 1968 году я по телевизору видел хроники такого же ввода советских войск в Чехословакию. Там показывали кадры реакции ее граждан и неоднозначное их поведение: от нейтрального до враждебного, но уж никак не радостное.

Афганцы же, на первый взгляд, отнеслись к этому событию как-то равнодушно. Может, традиционная восточная невозмутимость, может, десятилетиями воспитанное у них отношение к СССР как к другу сыграли свою роль.

Советские люди по своей природе и воспитанию всегда были жалостливы и неравнодушны к чужой беде. О каком-то сопротивлении со стороны афганцев даже и мысли не могло быть. Если у нас и были потери, то только от автомобильных катастроф. По дороге я сам видел несколько наших машин, упавших в ущелья.

В воздухе постоянно курсировали вертолеты МИ-6 и МИ-8, перевозя десантников с территории СССР вглубь страны. Изредка появлялись и боевые МИ-24, патрулировавшие вдоль и в стороны от маршрута. Стрельбы и взрывов бомб не было слышно, видимо, все было спокойно. Кое-где встречались небольшие подразделения афганской армии, они были с оружием и занимали позиции около дороги и в глубине кишлаков.

Впервые увидел на дорогах и афганскую экзотику – грузовики, которые наши солдаты с первых дней стали называть «бурбухайками».

«Бурбухайки», от слов «Бурум бухай» – «вперед езжай» (дари), – грузовые машины в Афганистане. Для дешевизны приходят в страну в заводской комплектации как шасси, т. е. без кузова, а бывает, и без кабины. Если мотор четырехцилиндровый, грузовик называют «рокэт», 6-цилиндровый – «шеш» (на фарси значит «шесть»).

В ремонтной мастерской устанавливают огромный кузов с высокими бортами и вместительную шестиместную кабину (для пассажиров). Затем машину «расписывают». На кабине везде, где только можно, водитель развешивает металлические украшения, бляшки, мониста, флажки с изречениями из корана, кисточки. В кабине устанавливают множество зеркалец, а над ветровым стеклом с внешней стороны рисуют два больших ока – отвести дурной глаз.

На усиленных металлом стенках кузова вырисовывают живописные картины: Мекка, Тадж-Махал, крылатые кони, птицы и прочее. Изображения людей – табу, запрещено Кораном. Все внешние части машины, которых касалась кисть, красят в разные, наиболее яркие, цвета. В общем – цирк на колесах. Их, конечно, безжалостно сгоняли в кюветы, чтобы не мешали движению. Нахохлившиеся водители и пассажиры, укутанные своими национальными покрывалами, смиренно сидели на корточках и смотрели на проходившую военную силу. Такого они, конечно, никогда не видели.

Пройдя за день все три перевала: Рабати-Мирза, Бандабогучар, Хушрабат, мы остановились перед Гератом на ночлег. Журбенко по радио доложил комдиву обстановку и тот приказал возвращаться. Ехать нам дальше не было смысла, так как за Гератом начиналась пустыня и проблем совершения марша по ней не было.

Непривычно было смотреть на Герат ночью: перед нами был крупный (по афганским меркам, конечно) город, а городских огней не видно. Сплошная черная мгла, кое-где мерцали отдельные огоньки. Это была моя первая ночь на афганской земле. Тогда я даже и не мог себе представить, что через три года у меня будет 643 таких ночи. Намного позже я услышал песню «Кукушка», слова которой врезались мне в память на всю жизнь:

«…я тоскую по родной стране, по ее рассветам и закатам. На афганской выжженной земле спят тревожно русские солдаты.

Они тратят силы не скупясь. Им привычны горе и усталость. Сил своих не копят про запас, так скажи же – сколько им осталось?»

Переночевав в боевых машинах, мы утром начали обратный путь. Возвращаться в Кушку было гораздо тяжелее. Нам навстречу шел бесконечный поток машин, приходилось останавливаться, пропускать целые колонны.

К исходу дня подошли к госгранице, опять переночевали в машинах и лишь только во второй половине дня 31 декабря вернулись в дивизию. Там меня ждал новогодний подарок – приехал из Москвы мой непосредственный начальник подполковник В.С. Черкашин, его отозвали с курсов повышения квалификации при Академии им. М.В. Фрунзе. Жить стало легче, появился начальник. Мне и так здорово досталось за эти месяцы. Надо же, через три месяца после выпуска из академии – и на войну!

Шли дни, а команды на ввод в Афганистан нашей дивизии не поступало. Прилетал на вертолете главком Сухопутных войск генерал армии Павловский, прилетали другие чины, но никто не мог нам точно сказать: будут нас вводить или нет? Первые 3–4 дня в дивизии находилась оперативная группа Генерального штаба, но потом ее направили в Афганистан, видимо, было не до нас.

Начались будни. И вот уже 1,5 месяца, как наша дивизия стоит в песках между Кушкой и Тахта-Базаром. Первое напряжение спало, эта бессмысленная кочевая жизнь всем осточертела.

Сбежать «партизанам» было некуда: до станции Тахта-Базар – 15 км, до Кушки – 90 км, вокруг одни пески. Видимо, поэтому нас сюда и поставили, ведь если бы была в нас оперативная необходимость, мы бы стояли у Кушки вблизи границы, а здесь, в песках, нас можно было держать еще хоть полгода.

За это время мы не сидели сложа руки: провели несколько командно-штабных учений на картах, где отрабатывали вопросы управления и взаимодействия при вводе дивизии на территорию Афганистана. Подразделения проводили боевые стрельбы, слаживание рот и батальонов – наша дивизия становилась постепенно единым боевым организмом, а не толпой вооруженных людей.

Не обошлось без казусов. При розыгрыше одного из этапов командно-штабного учения подчиненный штаб начал докладывать обстановку и решение по ней в эфир открытым текстом. Представляете себе: «…совершить марш по маршруту Кушка, Герат и к… сосредоточиться в районе 10 км восточнее Кандагар. Занять рубеж…Быть готовыми отразить нападение…» И так далее, в таком же духе. И это в условиях, когда вся радиоэлектронная разведка США вела круглосуточное тщатетельное прослушивание эфира.

Особого значения в дивизии этому не придали, так как работали в ультракоротковолновом диапазоне и радиостанциях малой мощности. Однако этот наш промах не прошел мимо радиоконтроля КГБ. Через пару дней комдив получил от начальства «втык» за нарушение правил радиообмена. Соответствующее «вливание» получили командир проштрафившегося полка, начальник штаба и начальник связи – непосредственные виновники.

А тут новая забота. Появились первые грозные признаки начинающегося разложения. Все чаще в дивизии стали случаться ЧП: пьянство, драки, кражи. Среди офицеров на почве пьянства произошло несколько самоубийств. В комендантской роте дивизии украли 2 пистолета ПМ, их еле-еле нашли.

Арестовали трех солдат срочной службы, в том числе писаря нашего оперативного отделения. Состоялся суд – все они получили по 2 года дисциплинарного батальона. В воздухе запахло грозой. Оружие и боеприпасы, находившиеся на руках, собрали, и стали хранить по правилам мирного времени.

Комдив генерал Л.А. Робул, видя такое положение, приказал нам, операторам, срочно разработать двустороннее дивизионное учение, чтобы чем-то занять войска. За неделю штаб дивизии подготовил необходимые документы.

Разделили дивизию на две части и «воевали» друг с другом. Одни оборонялись, другие наступали, потом обороняющие переходили в контрнаступление, а наступающие переходили к обороне и т. д. Никогда ни до, ни после я не участвовал в таком учении. Они продолжались почти 2 недели, мы перерыли всю пустыню окопами и траншеями, благо земель сельскохозяйственного пользования здесь не было. Но раз войска заняты, значит им не до безобразий.

После 23 февраля, когда в Кабуле прошли довольно сильные волнения, спровоцированные оппозицией, естественно, с гибелью нескольких сотен мирных жителей, возобновились слухи о вводе нашей дивизии в Кандагар. Опять прилетело высокое начальство из Москвы, в частях опять начали проводить смотры готовности и все прочее, что с этим связано.

К тому времени мы уже несколько расслабились, соскучившись по семьям, с нетерпением ждали приказа о возвращении. Игра в войну уже всем надоела. А тут такое…

Однако руководство СССР, видимо, не решилось на ввод дополнительного контингента, и в первых числах марта, наконец, была решена судьба нашей дивизии. Ее решили вернуть в места постоянной дислокации, а «партизан» отпустить домой. Видимо, в Москве посчитали, что ввод войск в Афганистан завершен успешно и введенных сил достаточно для выполнения задач.

Скажу сразу, что считаю это серьезным военным просчетом. Как раз в Кандагаре-то и нехватало дивизии, чтобы блокировать открытую границу с Пакистаном. Силы 70 гв. омсбр в Кандагаре, развернутой на базе 373 гв. мсп (п. Тахта-Базар) 5 гв. мсд, были слишком малы для выполнения этой задачи. Хотя бригада и имела четыре мотострелковых, один десантно-штурмовой батальон, танковый батальон, артиллерийский дивизион 5 батарейного состава – всего 4000 бойцов, до боевых возможностей дивизии она явно не дотягивала.

Не зря через 4,5 года, в 1984 году, на этом направлении была развернута 22 бригада спецназа для борьбы с караванами, однако в целом эту проблему до конца войны так и не решили.

Потому к 1986 году ОКСВА постепенно увеличили с 80 до 108,8 тыс. человек (в том числе 106 тыс. военнослужащих), а количество воинских частей довели до 509 в 179 военных городках.

Для нашей же 58 мсд Афганская война тогда благополучно закончилась. Мы с сознанием выполненного долга отправились в обратный путь.

Что опять творилось на дорогах – не описать. Опять около 5 тыс. машин двигались, но теперь уже от государственной границы и все одновременно. Ведь параллельных маршрутов в Туркмении не было. К удивлению, несмотря на такой хаос, обошлось всего несколькими авариями без человеческих жертв. К 8 марта мы вернулись в Кизыл-Арват, к всеобщему удовлетворению и нас, и особенно наших семей.

Меня сразу после возвращения отправили в очередной отпуск, я вместе с семьей уехал к родителям в Сибирь и вернулся только через 1,5 месяца, когда все последствия нашего мобилизационного развертывания уже были ликвидированы. Не обошлось, конечно, без воровства и растрат, несколько офицеров и прапорщиков получили тюремный срок, а так, в целом, вроде бы ничего и не произошло.

Весь 1980 год изобиловал организационными мероприятиями. Весной в Кушке сформировали новую 88 мсд на местах бывшей дислокации 5 гв. мсд, а в Ашхабаде – 31 армейский корпус (ранее в ТуркВО все дивизии были окружного подчинения).

Командиром корпуса был назначен генерал-лейтенант танковых войск Б.М. Шеин, прибывший из Кемерово. Управление и штаб корпуса были собраны, как говорят, с миру по нитке, так же как и сами части 88 мсд: 414 мсп – из Уральского округа, 129 тп – с Северо-Кавказского, Тахта-Базарский полк – из Прибалтийского, 479 мсп Иолотанский – из Ленинградского округов.

Можно себе представить, что это были за коллективы – сборная солянка. Однако ради справедливости, не хочу сказать, что туда собрали все отбросы с округов, так как офицеров и солдат туда не отбирали, а назначали целыми подразделениями. И категориически запрещалось кого-либо из этих подразделений переводить в другие.

Но само по себе наличие массы новых людей, значительная часть из которых прибыла с повышением в должности, новое место службы и непривычные условия жизни значительно осложняли процесс формирования коллективов, в первую очередь боевых подразделений.

Кроме того, всем им говорилось, что они едут выполнять интернациональный долг в Афганистане. То есть временно, на 2 года. Потом замена. А как получилось? Приехали в Кушку, рельсы закончились, слезай, приехали! Тут и будете служить. Как говорилось в старом армейском анекдоте о Кушке:

«…Две надписи на Кушкинском кресте:

Первая – «1880 г. – подпоручик Иванов, за дуэль сослан сюда на 10 лет».

Вторая – «1980 г. – лейтенант Иванов, сослан сюда неизвестно за что и неизвестно насколько».

Кроме всего прочего, возникло много бытовых вопросов: 5 гв. мсд ушла в Афганистан, а семьи остались. Уехали и освободили квартиры единицы. Остальным было просто некуда ехать. А вновь прибывшие оказались, как говорят, на бобах. Жить семьям негде, Кушка город маленький и частную квартиру там не снимешь. Короче говоря, сплошные житейские проблемы, а ведь главное – надо было в короткие сроки создать боеспособную дивизию, способную стать на южных рубежах СССР.

Лето 1980 года для меня выдалось поистине жаркое. Сначала в июне меня привлекли в штаб корпуса на разработку дивизионных учений с 88 мсд. Штаб корпуса состоял из офицеров, большинство которых прибыли из внутренних округов с повышением в должности. То есть амбиций море, а знаний и особенно умений – пшик! Поэтому привлекли нескольких офицеров-туркестанцев для оказания практической помощи «варягам». В число «варягов» попал и я.

Мы (это я и мой однокашник по Академии БТВ К. Никишин) целую неделю в одной машине с командиром корпуса мотались по пустыне в районе Тахта-Базара и Кушки (где полгода назад стояла наша 58 мсд), выбирая места для отработки учебных вопросов учения. Там-то я тесно познакомился с командиром корпуса.

После этой командировки – новое задание. Москва проводила войсковые испытания новых боевых машин пехоты БМП-2. Сначала их испытывали в горах на Кавказе, потом паромом перевезли в Красноводск, где они должны были совершить 500-километровый марш по пустыне до Ашхабада. Мне было поручено выбрать маршрут по пустыне и провести по нему колонну из 20 машин подальше от людских глаз, так как техника была секретная.

Я выбрал маршрут, проехал по нему, встретил в Красноводске прибывшую технику и заместителя командующего войсками СКВО генерал-лейтенанта Дубинина, доложил ему свои предложения, он их утвердил и после этого мы двинулись в путь.

Не буду описывать, как мы шли 500 км по такырам и барханам при 50-градусной жаре – это можно только прочувствовать на своей шкуре, но задание было выполнено, и я вернулся в дивизию.

А тут вскоре поступило заманчивое предложение. Мне предложили в 88-й мсд должность командира мотострелкового полка на ст. Тахта-Базар. Я не раздумывая, сразу согласился, и на меня подготовили представление.

Съездил в Ашхабад на беседу к командиру корпуса генерал-лейтенанту Б.М. Шеину, тот поддержал мое назначение. Однако приблизительно через месяц из округа пришел отказ, мотивированный тем, что я не прошел должности заместителя командира полка. Одновременно мне предлагалась должность начальника штаба 129 тп в Кушке. Я опять же, не раздумывая, согласился, и в ноябре пришел приказ на мое назначение.

И вот Кушка. Я здесь впервые. Много слышал об этом городе. Кто не знает известную армейскую поговорку, которую приписывают бывшему коменданту крепости Севастополь генералу Востросаблину, который в 1905 году отказался открыть артиллерийский огонь по мятежному крейсеру «Очаков» и был отправлен комендантом в Кушку – «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют».

Первое, что видишь, подъезжая хоть на поезде, хоть на автомобиле – это 10-метровый крест на постаменте на самой высокой сопке (выс. 802). Его видно с любой точки города. Этот крест – единственный сохранившийся из четырех построенных в 1913 году в честь 300-летия царствования династии Романовых.

Они были поставлены на всех окраинных точках Российской империи: западной – в Польше, восточной – Беринговом проливе, северной – Кольском полуострове, южной – в Кушке. Время, революции, войны, климат уничтожили все кресты, кроме кушкинского.

Другая известная туркестанская поговорка: «Есть на свете три дыры: Теджен, Кушка и Мары, есть у них и младший брат – небольшой Кизыл-Арват». Что касается города Мары – областного центра в Туркмении – это не совсем верно, а остальные города полностью отвечали этой поговорке. Ну, в одной из этих дыр я уже отслужил год, теперь предстоит служить во второй.

Город Кушка внешне был намного лучше Кизыл-Арвата, хотя и меньше по размерам и численности населения. Более современный, что ли, более ухоженный. Да и климат здесь в предгорьях был холоднее, чем в Центральных Каракумах. Афганистан был в трех километрах от моего дома. Здесь, как позднее оказалось, мне предстояло жить 2 года, а моей семье – 4.

Прибыв в дивизию, я представился ее командиру, полковнику В.В. Багрянцеву. Маленького роста, худой, энергичный, какой-то весь желчный, он поговорил со мной буквально несколько минут. Мне он так внешне напомнил известного анархиста и Гуляйпольского «батьку» Нестора Махно, что я еле-еле сумел скрыть улыбку. Далее я пошел в полк и представился командиру полка.

Подполковник Геннадий Иванович Кандалин. Стоит о нем рассказать подробнее. Старше меня на два года, командовал полком уже года три. Этот новый полк новой дивизии – 129 тп – был сформирован, как и все части дивизии, с миру по нитке. Управление полка и 3 тб – из Ростова на Дону, 1 тб – Германии, 2 тб – из Чехословакии.

Сам Кандалин командовал до этого полком в Волгограде. Ростом под два метра, внушительная внешность. Типичный лидер, как сейчас говорят: самоуверенный, решительный авантюрист. Все офицерские воинские звания получил досрочно.

Судьба его интересна. Через полгода он стал начальником штаба нашей дивизии, через год представили на должность командира 58 дивизии в Кизыл-Арвате. Поехал в Москву на беседу, там его принял заместитель министра обороны СССР, назначение поддержал и вручил ему полковничьи погоны. Однако в Военном отделе ЦК КПСС его «прокатили». Оказывается, там кляуза на Кандалина лежала. Сообщалось, что он занимался различными махинациями и часто путал полковой карман со своим собственным.

Кроме того, с людьми он не церемонился, мог «растоптать» любого, кто ему был не по нраву, и обиженных на него было множество. Поэтому писали и открытые заявления, и анонимки. Фактов было предостаточно, но на уголовное дело они не «тянули». Поэтому в Москве от назначения решили на всякий случай воздержаться.

Но мы об этом узнали гораздо позднее. А сейчас, после того как он вернулся полковником, мы ожидали, что вот-вот его назначат. Однако проходит месяц, другой – а приказа нет. Нет в штабе и выписки из приказа на присвоение ему звания «полковник», деньги получает по прежнему званию.

Видимо, ему эти недомолвки и слухи надоели, и он, с присущей ему решительностью, обратился к командующему ТуркВО генерал-полковнику Ю.П. Максимову, объяснил ситуацию, и тот представил его к званию официально. До присвоения же звания командующий округом разрешил ему носить полковничьи погоны! Что же, и такое было. Однако мытарства Кандалина на этом не закончились.

С женой он развелся, та так и не переехала в Кушку из Волгограда, женился на местной девице. Общественность была в очередной раз шокирована, и кляузы хлынули с новой силой.

От всего этого он при первой возможности рванул в Афганистан, где был начальником штаба 108 мсд в Баграме. Я там с ним встречался несколько раз. По отзывам начальников, он был на хорошем счету, но хвост кляуз тянулся за ним по-прежнему.

В конце 1983 года он по замене уехал в Северо-Кавказский округ, где быстро стал командиром 19 мсд в Орджоникидзе (Владикавказе).

Оказавшись в самом центре событий начавшейся в декабре 1994 года 1-й чеченской войны, он стал «козлом отпущения» за промахи высшего военного руководства. В январе 1995 года, после первых неудачных боев в Грозном, его сняли с дивизии и впоследствии уволили из армии. Генералом он так и не стал. Вот так судьба сложилась у человека, которому все серьезно сулили очень большое будущее.

Недавно смотрел передачу о первой чеченской войне, где тележурналисты упоминали имя Кандалина. Причем описывали его как решительного противника войны и намекали на то, что снят он был с должности за свои антивоенные настроения.

Я долго смеялся над этими домыслами, слишком хорошо знал характер и сущность Геннадия Ивановича. Он мог быть кем угодно, но только не «демократом» и тем более – пацифистом.

Интернациональный долг

В следующий раз Афганистан в моей жизни возник очень скоро. Впрочем, он вообще никуда и не уходил от меня, так как был всегда рядом – рукой подать. Я – 2 года, а моя семья – 4 года жили в 3 км непосредственно около границы с Афганистаном.

Я служил уже в штабе 88 мсд в должности начальника разведки. Кушка стала как бы прифронтовым городом. Если до Афганской войны это был богом забытый городок, то сейчас здесь жизнь буквально кипела. Мы были в курсе всех афганских дел, так как все сведения черпали не из средств массовой информации, а из первоисточников.

В Кушку приходили колонны из ДРА, приезжали отпускники из 5 гв. мсд, большинство семей которых проживали здесь.

Наконец уже и из нашей дивизии стали отправлять «за речку» офицеров, солдат и сержантов, а также боевую технику. Уехал в 860 омсп начальник разведки иолотанского полка майор Казачок, несколько команд солдат и сержантов. В частях дивизии получили несколько «похоронок», в том числе и наш 260 орб. Погиб старший лейтенант Сергей Соседов, командир взвода 1 рр, направленный в разведбат 108 мсд в середине 1981 года.

На железнодорожной станции Кушка организовали площадку сбора техники, отправляемой в ремонт и на металлолом. Там находились побитые и покореженные танки, БМП, БМД, БТР. Имелась полная возможность своими глазами увидеть результаты оказания интернациональной помощи афганскому народу, и как этот народ реагировал на эту помощь.

Охрану площадки толком не организовали, поэтому все желающие могли ознакомиться с этой экспозицией. И прежде всего дети. В разбитых боевых машинах для них было много интересного: боевые патроны, пулеметные ленты, гильзы, приборы наблюдения и т. д. Однако после инцидента, когда в стволе разбитого танка Т-62 был случайно обнаружен боевой артвыстрел, площадку огородили колючей проволокой и выставили пост охраны к большому удовлетворению всех кушкинских родителей.

В начале 1982 года я был на окружных сборах, где познакомился с начальником разведки ТуркВО генералом В.В. Дунцом. Он недавно был назначен на эту должность и прибыл из Афганистана, где был с сентября 1980 года начальником разведки 40А.

При встречах с нами, начальниками разведки дивизий, полков и бригад, он делился своим богатым боевым опытом. В частности, от него я впервые услышал о бое 783 орб 201 мсд в ущелье Шаеста в горах Памира, где погибла половина этого батальона. Этот рассказ произвел тогда на меня сильное впечатление. Разве я мог подумать, что всего через год мне придется воевать в этой дивизии и руководить этим батальоном!

Летом 1982 года все разведподразделения 31 АК были собраны в лагерь на окружном учебном центре «Келята», где мы в течение месяца проводили мероприятия боевой подготовки в горных и пустынных условиях. Выполняли специальные упражнения стрельб в горах из стрелкового оружия, метали боевые гранаты в горах. Это оказалось не просто, ведь если метнешь гранату вверх по склону, она может скатиться к твоим ногам. Провели показное занятие по применению новых ручных гранат РГО и РГН с взрывателями, срабатывающими не по времени, а от удара.

С разведывательными ротами провели тактико-специальные учения, где они, действуя в горах пешком, совершали налеты на объекты, расположенные на удалении 15–20 км, с штатным оружием и снаряжением общим весом порядка 30 кг.

Уже тогда я пришел к выводу, что физическая подготовленность наших солдат, да и офицеров тоже, была далека от желаемой. Люди были практически неспособны при такой физической нагрузке выполнить боевые задачи, было над чем задуматься.

В конце сбора были проведены масштабные учения сил и средств разведки всего нашего армейского корпуса. Они проводились непосредственно у иранской границы, возможно, и с политическими целями, так как в Иране вовсю бушевала исламская революция, и ее ход был абсолютно непредсказуемым.

А дальше произошло то, что навсегда круто повернуло мою жизнь.

В середине ноября 1982 года, как раз после похорон Л.И. Брежнева, меня вызвал по телефону ЗАС из Ташкента начальник 1-го отдела разведывательного управления округа полковник В.А. Сапожник.

После обычных вопросов о здоровье, службе, делах в семье он сообщил мне, что командованием решено направить меня в Афганистан начальником разведки 201 мсд, вместо снятого с должности командующим ТуркВО прежнего начальника разведки.

Я, не раздумывая, согласился, так как попасть в Афганистан хотел давно, еще с момента, когда был там первый раз на вводе. Я дважды писал рапорты об этом: первый раз еще в Кизыл-Арвате летом 1980 года, второй – в 1981-м уже в Кушке. Оба раза начальство отвечало отказом. Находились какие-то причины.

Почему я стремился туда? Во-первых, я хотел на практике применить то, чему меня учили всю жизнь. Хотелось испытать себя в боевой обстановке. Мой отец был фронтовиком, два его родных брата погибли на фронте, брат матери тоже сложил свою голову в Сталинграде, оба деда воевали в гражданскую войну – мне тоже хотелось проверить себя в настоящем деле.

Во-вторых, не хотел я всю жизнь до пенсии сидеть в Кушке, и в Туркестане вообще, этих богом забытых местах. Да и не мог я спокойно сидеть, когда там, за речкой, кипела настоящая жизнь и делалась история.

Есть такая советская песня, в которой звучат замечательные слова:

Родина моя! Что будет и что было —

все я пополам с тобою разделю.

Вовсе не затем, чтоб ты меня любила,

просто потому, что я тебя люблю.

И это не высокий стиль. Наше поколение, взращенное и воспитанное нашими родителями – истинными патриотами своей Родины, школой, комсомолом, просто не могло иначе думать и поступать.

Я думаю, что Афганистан стал последней войной Советского Союза, на которую многие шли добровольцами. И их не нужно путать с «дикими гусями» – наемниками, воюющими за большие деньги.

Не обходилось и без уродов. Должен с сожалением сказать, что и в те, советские годы, много было перерожденцев. На словах бывших пламенными патриотами, а на деле – приспособленцами и трусами. И выявила это Афганская война как наиболее масштабный и продолжительный послевоенный конфликт.

Почему-то вспоминается по этому поводу мой бывший командир учебной группы в Академии БТВ – майор Г.А. Голубев. Вроде бы и нормальный был офицер, такие слова нам правильные говорил, иногда чересчур правильные. Ну такой патриот, что дальше некуда. По окончании академии получил золотую медаль, поехал командиром полка в Киевский округ. Ну и что? Почти 10 лет, пока наша армия воевала в Афганистане, Гена успешно делал карьеру в своей 45 тд в Чугуеве.

А она шла как по маслу. Через несколько лет стал заместителем командира дивизии, потом командиром этой дивизии. И это в тех условиях, когда наша армия истекала кровью в Афгане!

Ну и как смотрело высшее командование на такого полководца? Вполне лояльно, так как он хорошо встречал приезжих проверяющих, поэтому чувствовал себя вполне уверенно. И вышестоящее начальство, вместо того чтобы отправить этого карьериста в Афганистан и посмотреть, на что он действительно способен, двигало его вверх по служебной лестнице на одном месте.

Подумайте, как мог стать комдивом в те годы человек, не прошедший войну? К 1988 году, когда я с ним встретился в штабе КВО, в Советской армии уже было достаточно опытных командиров, которые могли возглавить дивизию, в том числе и в бою. А предпочли человека, который всю Афганскую войну безвылазно просидел в Башаровке под Чугуевым. После развала Союза он уехал в Россию, опять же на высокую должность, но сомневаюсь, чтобы от него там была какая-то польза, так как никогда я не слышал его фамилии среди участников двух чеченских войн.

Но вот противоположный пример: тоже мой соученик по академии – ныне генерал-полковник ВС РФ Владимир Булгаков. Тоже командир полка после академии, далее военный советник в Афганистане, командир дивизии, бригады в Твери, командир 20 АК в Волгограде, заместитель командующего СКВО. Вторая чеченская война: Герой России, два ранения, шесть боевых орденов, последняя должность – командующий войсками Дальневосточного округа. Сейчас уже в отставке, но это действительно боевой генерал и настоящий патриот!

Другой мой соученик – Михаил Масливец, по распределению после академии был направлен в оперативный отдел штаба БВО. С началом афганской войны был переведен в такой же отдел штаба ТуркВО. В 1981–1982 годах написал несколько рапортов о переводе его в 40А. Наконец его просьба была удовлетворена, и он стал начальником штаба 56 гв. одшбр. Погиб в сентябре 1983 года в ходе проводки колонны из Кабула в Гардез, подорвавшись на очень мощном фугасе.

Я горжусь тем, что когда-то учился вместе с ними и хорошо знал этих людей. Вот такие люди нужны державе и армии, вот настоящий ее золотой фонд и элита! Тогда и не было бы проблем с патриотично настроенными офицерами.

Ведь уже в 1995 году, в новом государстве – России с началом Чеченской войны появилось много трудностей с комплектованием офицерским составом частей в зоне боевых действий. Начиная от самого высшего командования до младших офицеров, многие открыто отказывались служить там, обосновывая это кто семейными обстоятельствами, кто состоянием здоровья, кто нежеланием вообще служить в армии. Современные офицеры охотно идут лишь в миротворческие контингенты, где риск невелик и платят хорошо.

Так что перестройка и развал СССР не прошли даром для Вооруженных сил. Никто не хотел отдавать жизнь за новых хозяев, неизвестно откуда взявшихся.

Не знаю, будет ли это когда-нибудь исправлено, но, по моему мнению – таких офицеров и такой армии, какой была Советская армия, ни России, ни Украине, ни другим государствам СНГ больше не видать.

Но это сейчас, а тогда, в 1982-м, я не сомневался и принял все как должное.

О том, что я могу погибнуть или стать инвалидом, я как-то не думал. Считал, что если выбрал профессию военного, то она имеет и свои негативные стороны. И почему-то искренне верил в счастливую судьбу, которую мне предсказала цыганка-гадалка когда-то, еще в ранней юности. Согласитесь, что риск – это постоянное состояние военного человека.

Все это я сообщил жене по приходу домой. Конечно, она не обрадовалась этой новости, но я постарался ее убедить в необходимости и целесообразности этого поступка и дал твердое обещание не погибать.

Надо сказать, что в СССР в те годы неохотно говорили о нашем контингенте в Афганистане. Хотя наша страна вела там настоящую войну уже несколько лет, народу не говорили правду. Даже гробы, которые периодически оттуда приходили, хоронили без особой огласки и запрещали указывать на постаментах, что человек погиб в Афганистане.

Поэтому советский народ не очень правильно понимал – что же происходит в Афганистане. Ведь пресса и телевидение показывали и рассказывали об успехах строительства социализма в стране, наших солдатах и офицерах, сажающих деревья и помогающих благодарным афганцам в строительстве домов. Идиллия, да и только!

А что там идут тяжелые бои, знали только сведущие, в том числе и я. Ведь мы в Кушке видели все своими глазами и слышали рассказы очевидцев. Стихи безвестного поэта-афганца опубликованы будут позднее только через добрый десяток лет:

На Родине тихо, смеются там дети.

Безоблачно небо. Леса там стройны.

Кукушка кукует. Нет счастья на свете

Превыше, чем жить и не видеть войны.

А в это же время горели в машинах,

Взрывали себя, чтоб не сдаться живым,

Спасали друзей, подрывались на минах

Советские парни… Их память почтим!

Проводы в Афган устроил скромные, было всего несколько человек: мой друг Алексей Урсатий – заместитель начопера дивизии, командир 260 разведбата Виктор Алексеенко и его начальник штаба Эргаш Алимухамедов.

Поездом доехал до Ташкента, там, в разведуправлении я прошел у начальника 1-го отдела полковника В.А. Сапожника необходимый инструктаж, получил документы и в 3.00 31 декабря с военного аэродрома «Тузель» в Ташкенте вылетел в Афганистан.

В 201-й дивизии

«ИЛ-18» плывет за облаками в полной темноте. Потом наступил слабенький рассвет. Я посмотрел на часы – мы в полете почти три часа, пора уже снижаться, но самолет вроде и не собирается это делать.

Салон полупустой, нас человек 30, в основном офицеры и прапорщики, возвращающиеся из отпусков. По замене нас летит всего двое: я и замполит мотострелковой роты из Кушки лейтенант Ращупкин. По существующему тогда положению, с ноября по февраль включительно, замена в Афганистан не производилась и таких как мы, исключение из общих правил, называли «декабристами».

Они обычно переслуживали свой срок, так как замена начиналась только с февраля – марта. Об этом мне любезно сообщили сразу же в самолете. Но я на это не отреагировал: служить все равно немало – 2 года, какая разница – парой месяцев больше, парой месяцев меньше?

Забегая вперед, скажу, что Игорь Ращупкин погиб ровно через 10 месяцев. Он служил в 395 мсп нашей дивизии замполитом 8 мотострелковой роты, в одной из операций их подразделение попало в засаду, где он, получив тяжелое ранение в живот, через несколько дней умер в госпитале.

Наконец в проходе между кресел появился капитан из экипажа самолета и сообщил, что по всему Афганистану низкая облачность, туман и все аэродромы, кроме Кандагара, закрыты. Значит, летим в Кандагар. Через полчаса снижаемся, совершаем посадку в аэропорту «Ариана». Все. Приплыли. Спускаюсь по трапу и уже второй раз ступаю на землю Афганистана.

Вокруг пусто, никого нет, только ветер свистит. Бетонное здание аэровокзала пустое. Там ходят несколько часовых-афганцев. Никто нас не встречает, никому нет до нас дела.

Надо что-то предпринимать. Офицеры-авиаторы, летевшие в нашей группе, предлагают ехать в вертолетный полк, находившийся рядом с аэродромом.

На попутной машине вместе с техниками вертолетов едем в полк. Я как старший по званию иду к командиру полка, представляюсь, объясняю ситуацию. Он говорит, что всех 30 человек ему разместить в полку будет трудновато, дает машину, человек 15–20 отправляет в 70 гв. мотострелковую бригаду, дислоцированную километрах в пяти. Нас, оставшихся 10 человек, размещают в ленинской комнате казармы батальона обеспечения, ведут в столовую для технического состава, где мы завтракаем.

Ситуация такая: сегодня 31 декабря, на все новогодние праздники до 3 января включительно плановые полеты авиации прекращены, так что улететь в Кабул до этого времени не на чем. Получается, что суток трое будем куковать здесь. Ну что, торопиться некуда, все мы из Союза летели встречать Новый год, значит – «затарены» под самую завязку.

Новый 1983 год встретили весело: с шампанским и пальбой из пулемета ДШК, расположенного в огневой точке вблизи штаба полка. Из чего я сделал вывод, что известная поговорка про то, что там, где начинается военная авиация, кончается воинский порядок, абсолютно верна.

Утром 2 января прилетел заместитель командующего 40А генерал Крянга (в будущем первый министр обороны независимой Молдовы) и с ним несколько офицеров. Я подошел к нему, представился, попросил взять с собой в Кабул. Он мне говорит: «Вон твой начальник, иди, представляйся ему».

Смотрю, стоит маленького роста полковник, в солдатском бушлате, с солдатскими погонами, на которых полковничьи звезды. На голове солдатская шапка со звездой. На плече автомат. Я смекнул, что это и есть начальник разведки армии полковник В.Д. Власенков, подтянулся, подошел к нему строевым шагом и представился.

Тот пожал мне руку, назвал себя и говорит: «Иди в самолет, побудешь в штабе армии пару дней, я введу тебя в курс дела». Через час самолет-ретранслятор АН-26, на котором они прилетели, взлетел и взял курс на Кабул.

Минут через 40 самолет пошел на снижение. Серый Кабул в громадной чаше среди высоких гор. Сверху домики показались маленькими, приплюснутыми, а где же люди живут? Круг над городом и АН-26 приземляется, подруливает к зданию аэропорта.

На аэродроме мы перешли в вертолет МИ-8, который нас доставил прямо в штаб армии. Власенков мне приказал завтра с утра прибыть в разведотдел, потом вызвал офицера и поручил ему пристроить меня на жилье и питание. Ночевал в общежитии в комнате разведчиков на свободной кровати.

Следующих два дня я работал с документами в разведотделе: изучал приказы, сводки, карты, требования по отчетности, формы документов и т. д. В штабе встретил своих однокурсников по Академии БТВ, подполковников Виталия Покровского и Юрия Черноусова, служивших в оперативном отделе.

Познакомился с заместителем начальника разведки полковником И.П. Иваненковым, офицерами отдела В. Лебедевым, Кузнецовым, Суздалевым, Машкиным, Ю. Смирновым, Э. Пятласом и другими, они тоже рассказали мне о кое-каких нюансах нашей работы.

Хочу подробнее рассказать о Юрии Ивановиче Смирнове, старшем лейтенанте в ту пору. Так уж получилось, что в следующий раз мы встретились с ним только в 1988 году, в штабе Киевского военного округа, где он был в составе опергруппы по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Позже, в 1989–1991 годах он, преподаватель кафедры разведки КВОКУ, был приписан к разведотделу нашего округа и на всех учениях действовал с нами.

Тогда же, в далеком 1983 году, он служил в разведотделе 40А. До этого больше года был помощником начальника разведки 201 мсд по фотодешифрированию. В 1982 году его перевели в штаб армии вместо погибшего на операции офицера разведотдела майора Б. Сивицкого.

С 1992-го и до моего увольнения из армии в 1997 году мы служили вместе уже в ВС Украины. В 1995 году он стал моим заместителем, а после моего увольнения – начальником отдела. В 2006 году уволился в запас, работал в Государственном комитете по делам ветеранов и других ветеранских организациях. Часто с ним встречаемся и дружим.

Вернемся, однако, в январь 1983 года. Пора было отправляться в дивизию, а это оказалось не так просто и не так быстро.

Надо было ехать на пересыльный пункт, расположенный в районе Кабульского аэропорта, встать на учет, получить предписание в свою часть, определиться в очередь на отправку самолетом. На все это у меня ушло 2 дня и 8 января я, наконец, прибыл в свою дивизию, ставшую мне почти на два года родным домом и семьей.

Немного об истории дивизии.

201 мотострелковая Гатчинская дважды Краснознаменная дивизия ведет свою историю от дивизий РККА, сформированных перед Великой Отечественной войной. Всего имела два формирования.

201 сд первого формирования была создана в марте 1941 года. Принимала участие в битве под Москвой, боевых действиях на Северо-Западном фронте. В октябре 1942-го она была переформирована в 43 гв. Латышскую сд и вся ее дальнейшая история проходила под этим наименованием.

201 сд второго формирования была сформирована на Ленинградском фронте 1 июня 1943 года из отдельных бригад, участвовавших в обороне Ленинграда.

Основу дивизии составили:

– 122 стрелковый полк из 27 пограничной бригады НКВД;

– 92 стрелковый полк из 13 бригады оперативных войск НКВД;

– 191 стрелковый полк – из частей береговой обороны Балтийского флота.

Дивизия участвует в прорыве блокады Ленинграда, освобождает города Гатчину и Лугу, за что в 1944 году получает почетное наименование «Гатчинская» и награждается орденом Красного Знамени. На заключительном этапе ВОВ участвует в разгроме фашистских войск в Прибалтике.

После окончания ВОВ дивизия передислоцируется в Таджикистан (Душанбе, Куляб, Курган-Тюбе), и вся ее последующая история непосредственно связана со Средней Азией.

В 1947 году дивизия переформировывается в 325 огсбр, а в 1948 году вновь развертывается в 201 горно-стрелковую дивизию.

В 1958 году дивизия перешла на штаты мотострелковой сокращенного состава (тип «В»), таковой и была до декабря 1979 года.

24.12.79 в дивизии была объявлена боевая тревога, части приступили к отмобилизованию, укомплектовались по штатам военного времени. После приведения в боевую готовность дивизия перегруппирована в район города Термез Узбекской ССР. Здесь, в соответствии с Директивой МО СССР от 21.01.80 № 314/1/00160, 201 мсд передана из САВО в состав ТуркВО.

В дивизии были проведены организационные мероприятия: 92 мсп и 236 тп, ракетный дивизион были оставлены на территории СССР, вместо них дивизия получила 285 тп 60 тд (Дзержинск, МВО) и 149 гв. мсп 128 гв. мсд (Мукачево, ПрикВО).

Ввод в Афганистан был осуществлен 14 февраля 1980 года через понтонные мосты в районах Хайратона (Термез) и Айваджа.

Уже на территории Афганистана в течение 1980 года дивизия в очередной раз подверглась изменениям: ее 191 мсп был преобразован в отдельный и передислоцирован в район Газни, 285 тп – передан в 108 мсд и передислоцирован в Баграм. Вместо них в состав дивизии был включен 395 мсп на прежнем месте его дислокации – вблизи города Пули-Хумри (степь Келогай).

Из состава ВВС дивизии был придан 146 отдельный вертолетный отряд, в октябре 1984 года преобразованный в 254 вертолетную эскадрилью.

Отмечу, что из всех трех мотострелковых дивизий (5 гв, 108, 201) 40А наша дивизия была самой малочисленной – 11,5 тыс. человек, так как танкового полка в ее составе не было, а это минус 1100 человек.

Для сравнения скажу, что с середины 1984 года, например, 108 мсд имела в своем составе около 14 тыс. человек и четыре мотострелковых полка по 2200 человек каждый. 5 гв. мсд, кроме трех мотострелковых полков, имела в своем составе еще и 24 гв. танковый полк, насчитывала при этом до 13 тыс. человек. В чем причина такой неравномерности штатного состава дивизий – сказать трудно. Видимо, считалось, что наиболее важными были центральные районы страны с городом Кабулом и прилегающие к Пакистану территории с городами Джалалабад и Кандагар. А, мол, в северные районы, у границы с СССР, войска можно добавить в любое время.

Кроме того, в этой зоне, глубиной 150–200 км находились ММГ от 8 пограничных отрядов Восточного и Среднеазиатского пограничных округов. Также на территории СССР около границы находились десантно-штурмовые маневренные группы (ДШМГ) пограничных отрядов и вертолетный полк пограничных войск. В целом группировка пограничников была серьезной силой и насчитывала до 11 тыс. человек – целая дивизия!

Так что северные районы Афганистана были прикрыты надежно.

Наша же дивизия имела зону ответственности совместно с пограничниками и южнее, вплоть до хребта Гиндукуш, где была основная головная боль 40А.

Тем не менее со своими задачами дивизия справлялась. Забегая вперед, скажу, что в марте 1983 года 149 гв. мсп, а в мае 1985-го и вся дивизия были награждены орденами Красного Знамени. С того времени она – 201 мотострелковая Гатчинская дважды Краснознаменная дивизия. В ДРА дивизия была 9 лет и 1 день (3289 суток) и была выведена последней в 40А 15 февраля 1989 года.

Из частей самой дивизии последней частью, вышедшей из Афганистана вместе с командующим 40А генералом Б.В. Громовым, был 783 отдельный разведывательный батальон под командованием подполковника Александра Сергеевича Евтодия, ныне проживающего в Киеве.

Вот в такой дивизии мне предстояло жить и воевать.

Представился командиру дивизии полковнику М.Д. Шатину. Его я знал лично, он на два года раньше меня закончил Академию БТВ, кроме того, он выпускник Харьковского ГвТКУ, учился на курс старше меня.

Небольшого роста, рыжий, плотный, подвижный. Служили мы с ним недолго, буквально через месяц он уехал в Союз по замене. Встретился я с ним только в 1988 году в Киеве. Тогда он был заместителем командующего 6 гв. танковой армии в Днепропетровске, генерал-майором. В 1994 году внезапно умер в возрасте 46 лет, в этом городе и похоронен.

Далее знакомство с заместителем комдива полковником И.Е. Пузановым. Он мой ровесник, в этой должности служил 1 год, до этого был командиром 149 гв. мсп со времен еще ввода в Афганистан. Отзывы в дивизии о нем были хорошие.

Мне с ним довелось служить тоже недолго – около 3 месяцев. Отслужив 3 года и 3 месяца в Афганистане, он по замене уехал в Сибирский ВО командиром дивизии. Далее ВА ГШ им. Ворошилова, командующий армией, Московским военным округом, заместитель министра обороны. Последняя его должность в ВС РФ – командующий войсками Ленинградского ВО, генерал-полковник. Сейчас уже в отставке. Депутат Государственной думы России.

Более детально со мной беседовал мой непосредственный начальник – начальник штаба дивизии полковник Валерий Иванович Чернов. Он рассказал мне афганскую историю дивизии, проблемы и трудности, первоочередные задачи, расспросил меня о моей службе. Удивлялся, почему я ушел из полка. Я не стал вдаваться в подробности, что-то пробормотал про свою любовь к разведке, и он больше не касался этой темы.

Служил я с ним 20 месяцев из тех почти 23-х, которые я был в Афганистане, т. е. почти 87 % всего времени. Надо сказать, что отношения у нас всегда были хорошими, и он меня уважал.

Осенью 1984 года он поступил в Академию ГШ, потом командовал 207 мсд в Германии, был начальником высшего общевойскового училища им. Кирова в Ленинграде (ЛенВОКУ). Закончил службу генерал-лейтенантом, заместителем командующего ЛенВО по ВВУЗам. Ныне является председателем Санкт-Петербургского Союза суворовцев, нахимовцев, кадет.

К сожалению, я так и не смог отыскать его нормальную фотографию, хотя это и удивительно: будучи начальником ЛенВОКУ, он должен быть во всех выпускных альбомах курсантов. Однако нет, есть несколько очень мелких фотографий выпускных курсов, на которых его можно едва различить, и очень тусклая фотография в бытность командиром 207 мсд ЗГВ, а мне бы хотелось опубликовать в книге его нормальное фото.

Что же было дальше? Пошел принимать дела и должность в разведывательное отделение. Познакомился со своим предшественником и офицерами.

Подробнее расскажу о тех, с кем, как говорит Устав, я должен был «стойко преодолевать все тяготы и лишения воинской службы».

Начальник разведки дивизии подполковник Рифат Семенович Захаров, самаркандский татарин. Худощавый, небольшого роста, аккуратно, и я бы даже сказал, тщательно одетый (не в пример многим). Он рассказал о себе, представил офицеров отделения, их немного.

Старший помощник Николай Иванович Булдык, майор предпенсионного возраста, кличка в штабе – «Боец невидимого фронта». Под таким заголовком вышла в дивизионной газете статья о нем, где корреспондент Миша Сыртланов написал о нем такую чушь, что все, кто знал Булдыка, держались за животы. Но это было немного позже.

Помощник по фотодешифрированию капитан Андрей Штыканов. Внешне мне его сильно напоминает капитан Ларин (а точнее, актер Алексей Нилов) из известного сериала «Менты». Очень похож был и внешне и по манерам. Осенью этого же года уехал по замене в Кантемировскую дивизию, откуда и приехал. В августе, когда погиб начальник разведки 122 мсп майор В.Ф. Бондаренко, я предлагал ему эту должность, но ему надо было переслужить еще полгода. Он отказался испытывать судьбу, уехал, и больше я о нем никогда не слышал.

Переводчик, старший лейтенант Намоз-Али Мадисоевич Якубов, двухгодичник, худощавый симпатичный таджик, бывший школьный учитель. Очень спокойный и выдержанный, немногословный, храбрый и мужественный человек, несмотря на такую мирную профессию.

Я с ним служил до сентября 1984 года. Почти всегда он был рядом и все что прошел я, прошел и он. Я часто вспоминаю его, он уроженец и житель таджикского города Куляба, а там, в 90-х годах, прошла гражданская война. Думаю, что не обошла и его. Хотелось бы надеяться, что он и его семья живы и здоровы.

Захаров рассказал мне свою историю, почему его сняли с должности, хотя, по его словам, дела у него шли неплохо. Все у него было гладко, пока его не взял за «одно место» особый отдел дивизии.

Оказывается, Рифат Семенович был большим любителем трофеев. У разведчиков какая особенность? Первые пули тебе, но и все трофеи твои. Зато первый кавалер в гарнизоне. Местные дамы были от него и его подарков без ума. На подарках и погорел. Было какое-то темное дело с трофейными деньгами. Дело вышло громкое, дошло до командующего ТуркВО, судить не стали, но командующий приказал отправить его в Союз. Врубили ему строгий выговор по партийной линии и отправили назад в Самарканд на майорскую должность.

Так уж сложилось, но разведчикам в 201 мсд явно не везло. Первый начальник разведки дивизии в Афганистане подполковник В.Е. Шпилевский погиб 19 ноября 1980 года в ночном бою у кишлака Кучи под Кундузом.

Знавшие его люди характеризовали как знающего свое дело разведчика, мужественного и волевого человека.

Второго – подполковника Рыженко, пришедшего из спецназа, сняли с должности в начале 1982 года за недостатки в работе, найденные комиссией маршала Соколова – руководителя оперативной группы МО СССР в Афганистане. В комплекте с комдивом полковником В.А. Дрюновым и еще несколькими должностными лицами.

Третий – Захаров, прослужил в дивизии чуть больше года и тоже был снят.

Я, стало быть, четвертый за три года. Над этим стоило задуматься, хотя спрогнозировать свою службу в дивизии, по судьбе моих предшественников, было не так уж и сложно.

Мои читатели не все люди военные и тем более не все разведчики, поэтому я хочу кратко рассказать, что такое разведка и что такое разведывательные части и подразделения.

Разведка, как гласит Боевой Устав, это комплекс мероприятий, проводимый командирами и штабами по добыванию данных о противнике и местности в районе будущих действий. Это важнейший вид боевого обеспечения.

Для ведения разведки в дивизии существует отдельный разведывательный батальон численностью в 348 человек, а в полках дивизии – отдельные разведывательные роты по 52 человека в каждой. Они ведут войсковую, а разведывательный батальон еще и радиоэлектронную разведку. Кроме того, с осени 1984 года в мотострелковых батальонах появились штатные разведвзводы – 22 человека.

Таким образом, по штату в войсковой разведке нашей дивизии было 712 человек личного состава: в том числе в дивизионной разведке – 355, полковой – 159, батальонной – 198, что составляло чуть более 6 % от всего личного состава дивизии (около 11,5 тыс. человек).

Части и подразделения родов войск дивизии тоже ведут разведку в своих интересах: артиллерийскую, воздушного противника, инженерную, воздушную, радиационную и химическую, но они подчинены своим начальникам, и начальник разведки дивизии только организует с ними взаимодействие.

Не хочу утомлять читателей подробностями, в книге приведена организационная структура разведывательных частей и подразделений дивизии, она несколько отличалась от той, что была на территории СССР.

Это прежде всего наличие в дивизии отдельной вертолетной эскадрильи – 20 вертолетов, в том числе 6 боевых МИ-24. Эта воинская часть значительно увеличивала возможности дивизии по разведке и огневому поражению.

Однако несмотря на значительную силу, дивизии и особенно ее разведке крепко доставалось от душманов в те годы.

Во-первых, это было вызвано огромной территорией зоны ответственности дивизии – 6 провинций зоны «Северо-Восток». На этой территории площадью в 90 тыс. кв. километров (13 % территории всей страны) проживало до 4 миллионов человек, преимущественно таджиков и узбеков (93 % от всего населения). Основная территория – горы, остальное – полупустыни с зелеными зонами в руслах рек Кундуз, Тахар, Пули-Хумри, Пяндж.

Во-вторых, высокие температуры воздуха: летом +45–50°С, температура ґрунта до 60°С, влажность чуть больше 30 %. Песчаные бури, в зимнее время частые землетясения.

Важным негативным обстоятельством была и сложная санитарно-эпидемиологическая обстановка, поскольку высокий процент (до 20 % личного состава дивизии за год) больных инфекционными заболеваниями значительно снижал боевые возможности подразделений.

Ну и конечно, интенсивная боевая деятельность разведчиков (до 300 суток за год) вызывала и значительные их потери с первых дней пребывания на афганской земле.

Первые серьезные потери разведчики нашей дивизии понесли уже 13 мая 1980 года. Тогда в полном составе погибла разведывательная группа разведбата численностью 8 человек. Группу возглавлял помощник начальника разведки дивизии старший лейтенант Н.Р. Шигин.

Не знаю, чем была вызвана необходимость назначения офицера штаба дивизии командиром разведоргана, обычно это редко практикуется. Разведгруппа была высажена с вертолета в отдаленном горном районе западнее г. Файзабад. В течение дня душманы их не трогали, наблюдали, изредка обстреливали. К вечеру же, убедившись, что их никто не поддерживает, окружили в ущелье. Радиосвязь у разведчиков с командованием отсутствовала, иначе им была бы оказана необходимая огневая поддержка и эвакуация.

Случись такая утрата связи в 1982–1983 годах, в район их предполагаемого нахождения были бы немедленно высланы вертолеты и группа была бы найдена. Но был всего-навсего май 1980 года, и боевой опыт еще надо было получить. Боевой опыт и кровь – вещи неразрывные.

Ожесточенный бой шел более трех часов. Когда кончились патроны, разведчики попытались, используя наступившую ночь, отойти вдоль ущелья, но разве они могли сравниться в знании местности с местными жителями? Они были плотно окружены, и после ожесточенной схватки все погибли. Утром посланный в район боя десант обнаружил всех мертвыми.

Тела Н.Р. Шигина и рядового С.Е. Соловьева были обезглавлены, их головы потом бандиты демонстрировали в окрестных кишлаках населению. Рядовой Н.А. Романов подорвал себя гранатой. Рядовые М.В. Буянов, В.Г. Сабуров, С.Б. Рубанец, младший сержант В.И. Галкин и переводчик рядовой А.В. Музафаров были исколоты ножами, головы разбиты камнями, вывернуты ноги и руки.

За совершенный подвиг все они были посмертно награждены: Шигин, Романов и Сабуров – орденами Красного Знамени, остальные – Красной Звезды.

Причиной гибели разведгруппы было то, что наши войска тогда еще были во власти требований старых уставов и наставлений, абсолютно не подходивших к условиям Афганской войны. Ведь согласно «Наставлению по тактической разведке» 1966 года, действующему в тот период, разведывательные группы от дивизии могли высылаться в тыл противника на глубину до 100 км!

Особой проблемой в горах была и радиосвязь. Должно существовать несколько дублирующих радиоканалов, при этом обязательно один в коротковолновом диапазоне. При утере связи – немедленный поиск вертолетами и восстановление связи.

Как показала дальнейшая практика в Афганистане, за ворота гарнизона можно было высовываться не менее чем взводом, а то и ротой. Десант в глубину зоны – не менее роты, да еще и при поддержке артиллерии и боевых вертолетов. А тут высадили 8 человек без всякой поддержки, а потом и без связи, практически на верную гибель.

1980 год изобиловал подобными случаями и не только в нашей дивизии. Так, буквально через две недели, 3 июня, рота радио и радиотехнической разведки 650 орб 5 гв. мсд, сопровождаемая взводом разведывательной десантной роты, совершала марш из района операции по маршруту Кандагар – Шиндант и подверглась нападению душманов из засады. Огнем из гранатомета был подбит один из БРДМ. Разведчики отчаянно сопротивлялись и не позволили душманам подойти к колонне и захватить оружие. Вскоре подошедшее дежурное подразделение обратило мятежников в бегство. Тем не менее погибли 10 человек, в том числе и майор Л.С. Клюев – заместитель командира батальона по радиоразведке и связи, возглавлявший эту колонну.

В этом же году 783 орб вошел в историю афганской войны, как часть, понесшая наиболее крупные потери. Действуя в горных районах Памира, 3 августа 1980 года пешая группа батальона вместе с приданными подразделениями 149 гв. мсп попала в засаду, в течение дня вела ожесточенный бой в окружении. В ходе боя погибли 49 разведчиков и приданных мотострелков (в том числе 38 разведчиков) и были ранены до 47 человек. Более подробно об этом боевом эпизоде я расскажу далее в очерке «Две трагедии 783 отдельного разведывательного батальона».

Таким образом, в 1980 году наибольшие безвозвратные потери в ОКСВА были в 201 мсд, а конкретно в 783 орб – 48 человек!

В 1981–1982 годах потери в разведке были уже гораздо меньшими: может быть, научились воевать, может, так уж судьба положила!

Постоянные потери разведподразделения несли на дорогах. Может, и не такие большие, но чувствительные. Буквально за несколько месяцев до моего приезда подорвалась на самодельном фугасе БРМ разведроты 149 гв. мсп, погибли командир роты старший лейтенант Б. Наметов и 7 разведчиков. Из всех находящихся в БРМ живым остался только механик-водитель, хотя и сильно контуженный.

Наметов был одним из лучших разведчиков нашей дивизии, кавалером двух орденов Красной Звезды и медали «За отвагу». Посмертно был награжден орденом Красного Знамени.

Кстати сказать, уже в 1985 году случай с подрывом БМП в разведроте 149 гв. мсп повторился, при этом погибли командир взвода лейтенант Кильдышев и 7 солдат, сержантов.

А в сентябре 1984-го вообще нелепый случай унес жизни 4 солдат-разведчиков этой же роты. Танк, обходя стоявшую колонну БМП разведроты на полной скорости, ударил заднюю машину, БМП стали бить друг-друга и солдаты, завтракавшие между ними, погибли. Плюс одиночные и групповые потери в меньших масштабах.

Я подсчитал и составил пофамильный список погибших офицеров – разведчиков и прапорщиков дивизии в 1980–1989 годах. Так вот, в этом списке 34 человека. А с учетом действовавших с ними вместе артиллеристов, саперов, авианаводчиков – более 40.

Убитых прапорщиков и сверхсрочников шестеро. Скорее всего это случайность, так как большинство их ходили на боевые операции наравне с офицерами, еще человек 5–6 было ранено, причем некоторые тяжело и стали инвалидами. Но вот такая статистика.

Всего же, по моим подсчетам, за годы войны в Афганистане, а это для 201 мсд – 9 лет и 1 день (14.02.1980—15.02.1989), дивизия потеряла около 280 разведчиков. Из них в дивизионной разведке 130 человек (в том числе 16 офицеров) и 140 человек в полковой и батальонной разведке (18 офицеров). В книге приводится поименный список погибших разведчиков (батальонных, полковых, дивизионных), всего почти 270 человек. Сразу скажу – это 96–97 % от реально погибших. Работа в этом направлении продолжается и имеет результаты.

Конечно, не все было только в черном цвете. Имелись и боевые упехи, причем серьезные.

Высокую оценку командования 40А, например, получили действия 783 орб 201 мсд (ВРИО начальника разведки 201 мсд майор А.В. Жуков, командир батальона майор А.П. Кривенко) в проведении налета, по данным оперативных источников, на полевую базу мятежников в пещерах Янгарык (горы Карабатур, 20 км западнее Кундуза). Результаты налета: уничтожено и захвачено в плен 130 мятежников, 12 огневых сооружений и оборудованных пещер, захвачено 52 единицы стрелкового оружия, 470 противотранспортных и противопехотных мин, 58 гранат к РПГ, 12 тыс. патронов к стрелковому оружию, продовольственный склад.

В мае – июне 1982 года разведчики дивизии участвовали в 6-й Панджшерской операции. Потери в разведке, на удивление, были небольшими, хотя пришлось участвовать и в десантах, и высоко в горах. По итогам операции более 30 разведчиков были награждены орденами и медалями.

Однако вернемся в те дни. В разведбатальоне представился самостоятельно, так как ждать, пока начальник штаба дивизии полковник В.И. Чернов меня представит, было некогда. Дело не ждало.

Познакомился с командиром батальона майором В.Н. Воробьевым, бывшим ранее начальником разведки 149 гв. мсп. Полгода назад он был назначен вместо комбата майора А.П. Кривенко, боевого офицера, кавалера двух орденов Красной Звезды, убывшего по замене в Одессу.

Воробьев был опытным офицером, но несколько, я бы сказал, слабовольным. В батальоне бытовало пьянство среди офицеров и прапорщиков, в одежде какая-то махновщина. Сразу видны результаты деятельности бывшего начальника разведки дивизии Захарова, а вернее – их отсутствие.

Командир батальона представил мне своих заместителей: начальника штаба капитана Александра Турбанова, замполита капитана Сергея Багдасарова, заместителя по тылу майора Цветкова, секретаря партбюро майора Кравченко, командиров разведывательных рот: 1 рр – капитана Михаила Тлюстена; 2 рр – капитана Григория Фищука; разведывательной десантной – старшего лейтенанта Игоря Плосконоса;

4 роты (роты радио и радиотехнической разведки) в расположении батальона не было, она действовала по плану командования 40А и находилась на аэродроме Джалалабад, выполняя задачу по наблюдению за радиосетями пограничного корпуса Пакистана.

Встретившись с ними, я убедился, что командиры рот опытные и грамотные в разведке люди: Тлюстен – кавалер двух орденов Красной Звезды, Плосконос – ордена Красной Звезды и ордена «Звезда» ДРА.

Скажу откровенно, что первые месяцы я во многом учился у них, а у них было чему поучиться. Глупые амбиции здесь надо было отбросить.

Командиры взводов: танкисты Сергей Салатовка и Василий Павлюк, разведчики Владимир Федин, Николай Шиханов, Евгений Панин, Владимир Сидоренко, Сергей Читалкин, Юрий Калинин, Николай Курсин, Олег Антоненко, Сергей Карасев, замполит роты Николай Стрельчук, связист Виктор Франчук, батальонный врач Павлов – совсем еще молодые люди, но уже прошедшие огонь и воду.

Все они стоят перед моими глазами, как будто это было вчера. Антоненко, Карасеву, Павлюку будет суждено погибнуть в Афганистане, и в моей памяти они останутся навсегда молодыми. Остальные благополучно доживут до наших дней и с некоторыми доведется еще встретиться.

Недавно из сети Интернет узнал, что в январе 2010-го умер в Королеве Московской области бывший командир взвода, а далее и разведывательной роты 149 гв. мсп в 1983–1985 годах полковник запаса А.И. Васильев. Судьба отпустила ему всего 50 лет. А я помнил его юным лейтенантом.

О бывшем начальнике разведки дивизии. Захаров – офицер лично храбрый, но безразличный как к службе, так и к разведке. Главная задача у него была – добыть ценные (не в разведывательном смысле, а в прямом) трофеи. Был у него и боевой адъютант – командир взвода разведывательной десантной роты старший лейтенант Яхья-Заде, азербайджанский абрек, не только по сути, но и по внешности.

Мне потом рассказывали, что Захаров, взяв взвод Яхья-Заде, под видом разведывательно-поисковых действий часто выезжал в пустынные районы, где они «бомбили» проходящие караваны. В горы не ходили, слишком еще была сильна память об ущелье Шаеста. А в степи, что там может противостоять БМП? Правильно – только другая БМП. А у «духов» их не было.

Через пару месяцев после отъезда «шефа» нашел свою пулю и Яхья-Заде. В Баглане на одной из «чисток» получил тяжелое ранение в голову, долго лечился и в итоге был комиссован по ранению. Это один из немногих офицеров-разведчиков, кого я вспоминаю не особенно добрым словом.

Так что положение дел не было блестящим. Что же делать? Начал так, как учили. Принцип такой: не знаешь, как поступить – делай как должен. Провел пару строевых смотров, привел в порядок сначала офицеров. Заставил их вспомнить об уставах, своих обязанностях. В принципе, они все ребята нормальные, но узду отпускать никогда нельзя. Заставил навести порядок в ротах. Часто вспоминал своего комбата в Германии, подполковника И.Р. Звицевичуса – вот кого бы сюда. Однако ничего, справились и сами.

Начальник штаба батальона – капитан Александр Турбанов, замполит капитан Багдасаров, парторг Василий Кравченко, командиры рот – мои ближайшие помощники в наведении воинского порядка.

Далеко не блестящими были дела и в самом разведотделении штаба дивизии. Я имею в виду деятельность предыдущего начальника разведки в отношении «канцелярщины». Как в любой штабной структуре, она занимает значительное место в работе. Всякие отчеты, статистика, планирование и т. д.

Боевая работа не снимает ответственности за штабную. Весь мой последующий опыт свидетельствует: недостаточно только вести разведку, но и необходимо убедительно преподнести результаты ее работы.

Любому должностному лицу, прибывшему для проверки (а проверяющих у нас было предостаточно), неизвестно, каким способом мы добываем разведывательные данные, какие при этом несем потери, какие подвиги при этом совершаются. Ему дай убедительный результат, грамотно оформленные выводы из оценки той или иной обстановки. Конечно, дело это не такое уже и сложное, но требует навыков и аккуратности.

Прежде всего, находясь в разведотделе армии, уточнил перечень необходимых документов, их формы, содержание. Далее, вместе с помощниками стали их отрабатывать.

Через несколько дней после своего прибытия поехал в Кундуз знакомиться с советниками всех мастей: партийными, хозяйственными, госбезопасности, МВД и прочими. Город на меня впечатления не произвел: обычный афганский провинциальный городишко, грязный, пыльный, скорее большой кишлак, только в центре несколько двухэтажных зданий из кирпича и кое-какие деревья.

Познакомился со старшим военным советником зоны – генерал-майором Воливач, множеством афганцев – начальников всех мастей. Никого из них я, конечно, не запомнил, так как они для меня все были на одно лицо, по крайней мере еще месяца три.

Все было как в нехитрой песенке, сложенной местными бардами из 201 мсд.

Кундуз, Кундуз – периферия.

Аллах тебя не видит свысока.

Капризная фортуна навек тебя забыла —

Ведь ты стоишь у черта на рогах.

Познакомился с полковой разведкой в гарнизоне – 149 гв. мсп. Начальник разведки полка – капитан С.Н. Андрианов заканчивал свою службу в Афганистане, командир роты Михаил Пеньков тоже был опытным офицером, назначенным на роту три месяца назад вместо погибшего старшего лейтенанта Наметова, оба были награждены орденами Красной Звезды.

Командиры взводов старшие лейтенанты Александр Смирнов, Юрий Скроба, Владимир Дударь. Серьезные и толковые офицеры. К сожалению, все они погибли в боях через несколько месяцев. Об обстоятельствах их гибели я расскажу позднее. Остался я доволен и личным составом роты.

Надо сказать, что, на мой взгляд, лучшими разведподразделениями дивизии в смысле отбора личного состава были разведывательные роты мотострелковых полков (как я уже ранее говорил – танкового полка в нашей дивизии не было).

Это и неудивительно: из 2,2 тыс. личного состава полка всегда можно отобрать полсотни бывалых солдат и найти лучших офицеров.

С разведбатом тяжелее – он комплектуется практически на общих основаниях и люди туда приходили всякие, в том числе и офицеры.

Полковую разведроту и кормили лучше, и было у них по 2 комплекта обмундирования, и технику меняли почаще. Но и требовали от них намного больше. Разведчики на всех войнах и во всех армиях мира были на особом положении, и это не случайно.

Кстати сказать, то ли книги, то ли кино создали в нашем мышлении стандартный образ разведчика: такого лихого рубахи-парня, полублатного анархиста, с удовольствием играющего со смертью в прятки. На мой взгляд – это мнение глубоко ошибочно.

Разведка – это прежде всего ответственное и очень серьезное дело. Ведь данные, полученные от разведчиков, зачастую проверить невозможно. И командованию им приходится верить просто на слово.

Не зря оценка достоверности разведывательных данных слагается из двух показателей: достоверности канала информации и достоверности источника этих данных. Ошибки разведчиков практически всегда для частей и подразделений оборачивались высокими потерями. И это в лучшем случае. Поэтому в разведке всегда воевали самые надежные, самые ответственные и мужественные люди, способные выполнить самые сложные задачи.

Скажем так: хвастуны, позеры, ловкачи, блатняки в разведке не приживались. После первого же серьезного испытания, где каждый показывал свое истинное лицо, все становилось на свои места. Так было в Отечественную войну, так было и в Афганистане.

С полковой разведкой в гарнизонах Пули-Хумри (395 мсп) и Ташкурган (122 мсп) я познакомился в ходе своей поездки по гарнизонам и дорогам в зоне ответственности дивизии.

В Ташкургане я надеялся встретиться с начальником штаба полка майором Адамом Васильевичем Чикал – хорошим моим товарищем по службе еще в Кушке, уехавшим в Афганистан раньше меня на полгода, но, к сожалению, тогда встретиться нам не удалось.

Несколько дней назад, в бою, он был тяжело ранен, пуля попала в локтевой сустав, его эвакуировали на бронетранспортере прямо с места боя через госграницу в Термезский госпиталь. Там врачи сделали чудо и руку ему сохранили. Я преклоняюсь перед мужеством этого человека и искусством врачей. Адам Васильевич после излечения вернулся в свой полк и продолжил свою службу, хотя проблем со здоровьем после ранения было много.

Через год, в мае 1984 года, он был назначен командиром 682 мсп 108 мсд, которая вела боевые действия в Панджшере. Полк он принимал в ходе 7-й Панджшерской операции и самое главное, что после операции местом дислокации для полка был определен Панджшер!

Условия жизни этого полка в последующем были очень тяжелыми даже для Афганистана. На протяжении неполных четырех лет он будет дислоцироваться на небольшом плато на месте заброшенного кишлака Руха, окруженного со всех сторон горами в 3–4 тыс. метров.

Для того чтобы обезопасить себя от обстрела противника, практически 60 % подразделений полка были рассредоточены сторожевыми заставами и выносными постами в радиусе 2–3 километров от штаба полка. Казармы для личного состава полка, а также все объекты полка (штаб, столовые, клуб, лазарет, мастерские, склады и т. д.) будут представлять собой низкие укрепленные постройки наподобие землянок и блиндажей. В буквальном смысле слова «полк был вкопан в землю».

Фактически в темное время суток 682-й мсп каждый раз оказывался на осадном положении. Огневые контакты с противником на сторожевых постах происходили ежедневно. Также часто происходили обстрелы территории полка реактивными снарядами и минами.

В сущности, периметр военного городка полка являлся передовой линией обороны. Подобного неординарного прецедента в истории ВС СССР, когда полк фактически оборонял собственный пункт дислокации в состоянии непрекращающегося соприкосновения с противником столь длительное время – не имеется. Вот в таких условиях Адаму Васильевичу пришлось не только жить, но и воевать!

Далее замена в СССР, командование полком в Железной дивизии, начальник штаба 66 мсд в Черновцах, Академия Генерального штаба и опять служба на Украине: командиром дивизии в Бердичеве, начальником штаба 8АК в Житомире уже в составе ВС Украины.

В начале 90-х годов он продолжил свою деятельность в качестве политика, был избран депутатом Верховной Рады Украины. Отработал там 3 срока в Комитете по делам обороны. Генерал-полковник в отставке. Хочется пожелать ему здоровья и долгих лет жизни!

Тогда же, много лет назад, в свой первый приезд в Ташкурган я познакомился с начальником разведки полка майором Михайловым и командиром разведроты капитаном Николаем Хвостенко, произведшим на меня очень хорошее впечатление. Спокойный, вдумчивый командир, он очень толково мне рассказал о состоянии дел и проблемах полковой разведки.

К сожалению, это была наша первая и последняя встреча, так как через месяц он героически погибнет в бою у кишлака Муи-Моторак в районе города Мазари-Шариф и будет посмертно награжден орденом Ленина.

Кроме того, я побывал в гарнизонах Алиабад, всех трех Багланов (Северном, Центральном, Южном), Доши, Айбак. Там я ознакомился с состояним дел в вопросах разведки, особенно применения технических средств: радиолокационных станций наземной разведки СБР-3, ПСНР-5, приборов ночного видения, оборудования боевых разведывательных машин БРМ-1К.

Обнаружил множество, скажем так, слабых мест. Например, станция СБР-3, хотя и имеет неплохие возможности по разведке, снабжена серебряно-цинковыми аккумуляторами с очень малой емкостью, что позволяет ей работать в течение всего нескольких часов. Вызывали нарекания и приборы наблюдения, особенно ночного.

Боевая разведывательная машина БРМ-1К, наша основная разведывательная техника, вообще никуда не годилась. Она была создана в начале 70-х годов для ядерной войны, или, как сейчас говорят, конфликта высокой интенсивности. То есть вести разведку, не выходя из машины на зараженной радиацией местности.

В Афганистане это было ни к чему. А слабое 73-мм орудие с эффективной дальностью 1300 м и половинный боекомплект по сравнению с обычной БМП-1 в 20 выстрелов вообще ставил под сомнение целесообразность ее применения.

Не от хорошей жизни ставили мы на БРМ трофейные 12,7-мм пулеметы ДШК китайского производства. Снимок такого «чуда техники» приводится в книге.

Слабым местом в экипировке разведчиков было и отсутствие эффективных дымовых гранат, способных резко снизить результаты огня противника из стрелкового оружия. Имеющиеся дымовые гранаты РДГ-2 создавали небольшое дымовое облако, а более мощные дымовые шашки ДМ-11 были громоздкими и неудобными в применении. К тому же дальность броска такой гранаты 35–40 м, а из положения лежа еще в два раза меньше. Нужны были дымовые гранаты к подствольному гранатомету ГП-25 для создания дымовых завес на дальностях 200–300 м, но так за все годы войны мы их и не получили.

Ну не предусматривали наши уставы и наставления ведение боя подразделением без танков и БМП, на которых устанавливалась термодымовая аппаратура, создававшая непроницаемое облако.

Через пару недель, когда я уже полностью вошел в курс дел, то сделал для себя не совсем приятный вывод. Выжить в этих условиях 2 года практически невозможно!

За эти две недели я уже раза 4 попадал под обстрел на дороге, когда вокруг свистели пули, раз 6 вылетал на вертолете на БШУ (бомбоштурмовые удары), причем дважды мы попадали под огонь «духовских» зенитных пулеметов ДШК.

Под Северным Багланом впереди идущая БМП подорвалась на мине, никто не погиб, но 5 человек получили ранения и контузии. Все это наводило на мысли, что рано или поздно придет и мой черед.

Ну что же делать? Свою судьбу я выбрал сам и надо идти до конца. Скажу честно, что первый год я жил и воевал с мыслью: вы (то есть «духи») меня убьете, но и я вас положу немало. С этим было как-то веселее жить, и я вовсю внедрял в жизнь этот свой нехитрый принцип.

Забегая вперед, скажу, что даром мы свой хлеб не ели. За эти два года нами было уничтожено 10 главарей банд: Махмаджан Пахлаван, Арбоб Хайдар, Царанвол, Джайлани, Мулло Исхак, Гулям Сохи, Кучкар, Клыч, Гулям Ортабулаки, Араб Бача.

Взяли в плен четырех главарей: Мулло Саиджана, Гаюра, Вали, Амира. С тех пор прошло уже 30 лет, но их имена я помню, как будто это было вчера.

В феврале 1983 года произошла замена почти всего командования дивизии: вместо полковника М. Шатина прибыл из Калининграда командир 1-й Московской Пролетарской мсд полковник Анатолий Александрович Шаповалов.

Заместитель комдива полковник И.Е. Пузанов был назначен командиром дивизии в Сибирь, а начальник политотдела полковник Игнатов стал начальником Новосибирского ВВПУ, вместо него назначили его заместителя подполковника В.Г. Добровольского.

Новый командир дивизии Шаповалов был опытным служакой. Дивизией в Калининграде он командовал 4 года, а это была развернутая дивизия с интенсивной боевой подготовкой.

Было ему 47 лет, высокий, сухощавый, энергичный. Не знаю почему, но сначала я ему не «показался», и он начал меня потихоньку «прижимать». На военной службе, если командиру не понравился подчиненный, есть всегда возможность сделать его жизнь кислой. И способов для этого – море. Я уже начал подумывать, что моя служба с ним, а ведь приехали мы почти одновременно, будет долгой и нелегкой.

Однако мне внезапно повезло. В марте по плану командующего КТуркВО проводилась проверка дивизии, и командующий 40А генерал-лейтенант В.Ф. Ермаков решил провести со штабом дивизии командно-штабное учение на картах.

На этих учениях я отличился: мне, единственному в штабе, командующий поставил оценку «хорошо», остальные начальники получили «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». В разборе и акте проверки это было отражено. Дело в том, что я, недавно прибывший из Союза, очень добросовестно отработал все документы учения и подготовил доклады.

Опыт у меня был, в Кушке такие мероприятия проводились постоянно, приходилось докладывать даже командующему войсками ТуркВО генерал-полковнику Ю.П. Максимову, поэтому я все доложил как надо и заслужил одобрение командующего армией.

Остальные мои коллеги посчитали командно-штабные учения в зоне боевых действий блажью начальства и подготовились кое-как. Отсюда и результат. Комдив мне не только объявил благодарность, но и зауважал. Я тоже старался быть этого достойным и мы с ним прослужили почти 21 месяц, как говорится, душа в душу.

Он меня наградил тремя орденами, поддержал мою инициативу представить к званию Героя Советского Союза командира разведывательной десантной роты 783 орб Игоря Плосконоса, шел всегда навстречу моим просьбам.

Далее, в очерке «Дарваза», более детально рассказывается о роли командира дивизии, когда армейское начальство меня захотело сделать «стрелочником», а он не дал. И ведь тогда моя жизнь, возможно, пошла бы совсем не по тому сценарию, что сейчас. Сколько судеб сломал Афган!

Самими важными качествами, которые вызывали у меня уважение к нему, были личная храбрость и умение слушать подчиненных.

Не боялся ничего, иногда лез туда, куда бы не то что генерал, но и командир батальона не полез. Позже я расскажу несколько таких примеров. Другое – решение принимал хоть и самостоятельно, но к дельным советам всегда прислушивался, это пресловутое армейское – «люминь» не признавал.

Заменился он в Союз через месяц после моей замены – в декабре 1984 года, и был назначен командиром 31 АК в Ашхабаде. Через год стал советником министра обороны Афганистана. После вывода наших войск – командующим армией в Баку. Далее – 1-й заместитель командующего войсками Приволжского округа.

Сейчас в отставке, живет в Самаре, является председателем областного комитета ветеранов. Недавно в Интернете прочитал, что ему в 2007 году было присвоено звание Героя Советского Союза, к которому он был представлен за операцию с Джумаханом, в которой участвовал и я, но по каким-то причинам его награждение тогда не состоялось. Я поздравляю его, этому искренне рад – он достойный человек, побольше было бы таких.

И начались боевые будни. Обычно мой день, если не было рано утром боевого выхода, начинался с центра боевого управления дивизии (ЦБУ), где я собирал информацию об обстановке в зоне ответственности: деятельности банд за ночь, результаты наших проведенных засад и других разведывательных действий.

Потом ехал в Кундуз на координационную встречу с представителями разведки других ведомств: МВД, КГБ, партийного, советнического аппарата. Там делились данными о бандах, намечали, где сосредоточить усилия и кого в первую очередь уничтожить. По возвращении готовил обобщенную справку, которую докладывал или комдиву, или начальнику штаба.

Часто мне вместе с переводчиком приходилось вылетать на бомбоштурмовые удары на вертолетах. Агентурщики привозили афганца-наводчика, мы садились в командирский вертолет, он показывал цели, вертолеты наносили удары. Я специально количество таких вылетов не считал, но думаю, что их было порядка 60–80.

Нередко в ходе БШУ вертолеты подвергались обстрелу с земли из пулеметов ДШК. Были случаи поражения вертолетов переносными зенитно-ракетными комплексами (ПЗРК). И если при поражении из пулемета был шанс совершить вынужденную посадку, то при попадании ракеты не помню случая, чтобы кому-либо удалось спастись.

Оно, может быть, и не было особой необходимости начальнику разведки дивизии летать на такие удары, но мой первый командир дивизии Шатин этого требовал, а при новом командире Шаповалове я это делал уже по собственной инициативе, так как было очень полезно поглядеть на зону ответственности дивизии сверху, оценить местность и обстановку. Вечер обычно был посвящен планированию разведки и организации взаимодействия на следующий день.

Часто приходилось выезжать на реализацию разведывательных данных (намного позже, уже в Чеченскую войну, это будут называть «зачистками»), которые были одной из основных форм боевых действий в Афганистане.

Мы выходили в 3–4 часа утра, в установленном месте брали на броню солдат Царандоя (войска МВД) и выдвигались к объекту нападения. Зачастую к этому объекту с вечера выходила пешая группа, которая выставляла засады на путях возможного отхода мятежников. Услышав рев двигателей БМП, душманы выскакивали из домов и уходили из кишлака. Тут они и нарывались на засаду. Далее мы окружали кишлак и «зеленые» (так мы звали афганцев) прочесывали его в поисках схронов и оружия.

Хорошо помню один из первых выходов на реализацию в район кишлака Муршех, что в 12 км южнее Кундуза. В ночь пешая группа под командованием И. Плосконоса вышла в район кишлака, к утру блокировала все подходы к нему. Получив по радио доклад о готовности, я с бронегруппой начали выдвижение из Кундуза, где мы взяли на броню человек 50 солдат Царандоя во главе с их командиром, старшим лейтенантом Абду-Халиком (наши его называли Аликом).

Гул боевых машин на рассвете слышен очень далеко, до 10 км. Едва мы приблизились на 5–7 км к району реализации, началась интенсивная стрельба, и по радио Плосконос докладывает, что из Муршеха, а также из ближних к нему кишлаков выскакивают конные и пешие люди, и удирают в сторону гор.

Увеличив скорость, мы вскоре прибыли на место, царандоевцы спешились, развернулись в цепь и начали прочесывание кишлака.

Через полчаса солдаты из разведывательной десантной роты подводят группу пленных, 6 человек молодых парней, перепуганных до смерти. Следом несут их оружие, документы.

Что же получилось? Эта конная группа в количестве 8 человек выскочила из кишлака и налетела прямо на нашу засаду. Засада открыла огонь, застрелила двоих, остальные остановились, стали бросать оружие и документы. При личном обыске у двоих нашли электродетонаторы, стало быть, подрывники. По захваченным личным документам установили и их принадлежность – Исламская партия Афганистана. Говорили они взахлеб, рассказывая все, что знали или слышали.

Это была местная «духовская» группа, их основная база была километрах в 10 в горах, там жили еще 10–12 человек. Сейчас они приехали проведать родителей, помыться и взять продукты.

Все дружно валили на главаря, который был утром нами убит. Говорили, что ничего они плохого властям не делали, просто прятались от призыва в армию.

Это были первые живые душманы, которых я увидел. Они дрожали от страха, понимая, что им, захваченным с оружием в руках, рассчитывать на снисхождение не приходится. Кроме того, они ожидали от нас пыток и издевательств, о которых им прожужжала уши их пропаганда. Допросив захваченных, я передал их Абду-Халику. Царандоевцы тоже задержали до полутора десятка подозрительных.

На следующий день, взяв одного из захваченных душманов, мы с переводчиком полетели на вертолетах на их базу и вдребезги ее разбомбили.

Как показывает этот пример, эффект был только тогда, когда была достигнута внезапность. Иногда для достижения этого применяли вертолетные десанты. Правда, начальство шло на это неохотно, так как была высока опасность поражения вертолета при посадке и на взлете. Такие случаи были не единичными.

28 апреля в день пятилетия Саурской (Апрельской) революции я с Намозом (переводчиком) был на мероприятиях в центре Кундуза на площади, которую все афганцы называли «Чавка» (Круг). Играла музыка, было много народу. Ждали прибытия руководителей провинции.

Мы стояли около БТР, я с интересом рассматривал толпу. До этого мне не приходилось видеть афганцев на празднике: как они поют, танцуют, играют на национальных инструментах. Естественно, что были одни мужчины, а женскую часть населения представляли ученицы женского лицея в длинных черных форменных платьях и белых колготках.

Вдруг раздался сильный хлопок, похожий на выстрел. Все схватились за оружие. Что, где? Смотрю, шагах в 20 от меня стоит прислоненный к стене велосипед, на багажнике которого привязан небольшой тюк. Тюк этот разорван и слегка дымится. Тут же подбежали афганцы из ХАД (госбезопасность), размотали этот тюк и нашли в нем килограмма 1,5 тротила, будильник, провода, батарейки, электродетонатор.

Все ясно – самодельное взрывное устройство. В назначенное время оно сработало, но детонатор не был вставлен в гнездо тротиловой шашки. Детонатор в нужное время выстрелил, но заряд не взорвался.

Одно из двух: либо незакрепленный детонатор выпал из заряда, пока его везли к месту диверсии, либо душманы, местные жители, решили таким образом попугать своих земляков. Вот, мол, мы какие – все можем, но убивать пока никого не будем, только предупреждаем.

Я мысленно представил, что бы тут стало, взорвись этот заряд. Скорее всего, моя афганская война на этом бы и закончилась, шансов остаться в живых не было. Заряд был прислонен к стене, и вся сила взрыва была направлена на нас. Настроение у меня от этого испортилось, и смотреть на праздник уже не хотелось. Мы сели на БТР и поехали в гарнизон. Народ потихоньку стал разбегаться.

Но не тут-то было. Солдаты Царандоя пошли по дворам и стали опять сгонять людей на стадион, где начинались основные мероприятия. Только собрали, душманы ударили по стадиону из миномета. Положили 5–6 мин прямо на футбольное поле. Убитые, раненые, паника, народ в страхе разбегается! Вот так мы встретили этот праздник.

А вообще эти минометные обстрелы были самым большим злом в диверсионно-террористической деятельности душманов. Во-первых – внезапность, во-вторых – высокая плотность огня, в-третьих – безнаказанность.

Делается это так. Днем по городу ходит, как правило, обычный крестьянин, иногда и довольно пожилой. Это душманский минометчик, определить его можно только подвергнув обыску. Блокнот, карандаш и компас – вот его улики.

Он определяет цели для обстрела и огневые позиции для миномета. Найдя цель (объекты администрации властей, казармы армии и милиции, промышленные предприятия, комендатура и т. д.), он выбирает позицию для миномета с удобными подходами и путями отхода.

Отмечает ее каким-то знаком (камень, кучка камней), от огневой позиции при помощи компаса снимает азимут на цель. Дальность до нее определяет на глаз, а иногда измеряет и шагами. Данные записывает в блокнот. Причем записи всегда кодированные, замаскированные под хозяйственные. И так 2–3 огневых позиции и 6–7 целей.

Ночью в город прибывает легковая машина, обычно типа ГАЗ-69 (грузовой вариант), там миномет, мины и группа из 4–5 человек: это минометчик и обслуга.

Развернув миномет, в течение нескольких минут производится 5—10 выстрелов по избранной цели, далее миномет сворачивается и машина переезжает на другую огневую позицию. Там то же самое. Иногда в течение ночи душманы выпускали 40–50 мин.

Точность стрельбы была, конечно, невысока, но потери были. Кроме того, психологический фактор постоянной угрозы минометного обстрела.

Надо сказать, что наши крупные гарнизоны минометным обстрелам практически не подвергались: боевое охранение не позволяло приблизиться к гарнизону, а небольшая дальность стрельбы 60—82-мм минометов – 1,5–3 км, позволяла обстреливать только мелкие наши гарнизоны или объекты в городе.

Как ни пытались мы бороться с этим злом – ничего не получалось. Технические приборы артиллерийской разведки местонахождение минометов малого калибра не могли установить, а засады в местах возможных позиций не приносили результатов. Каждого же крестьянина на улице не обыщешь.

Начиная с 1985 года у душманов появилось новое оружие, более эффективное – 107-мм неуправляемые реактивные снаряды китайского производства. Эти снаряды запускались прямо с земли, в качестве пусковой установки использовались мешки с песком, чтобы придать им нужный угол возвышения. Это оружие имело гораздо большую дальность стрельбы, чем минометы, примерно 7–8 км. Однако, имея большое рассеивание и неточную наводку, снаряды редко попадали в цель, а имели скорее психологическое, чем огневое воздействие.

В конце июля 1983 года произошла смена командования в разведке. По замене прибыл новый командир разведывательного батальона – майор Валерий Николаевич Тихонов. Ну всем хорош! Высокий, спортивный, энергичный.

Правда, настораживало, что он из «репрессированных». То есть был старшим офицером РУ штаба ЛенВО, потом снят с должности и назначен командиром разведбата в Вологду, где прослужил около года. Закончил разведфак Академии им. Фрунзе в 1979 году, в один год со мной. Причина понижения в должности – развод с женой. Я думаю, что не это было главной причиной, мало ли кто с кем разводился. За это с должности не снимают. Однако больше об этом спрашивать не стал.

Через 2 дня в дивизию прибыл с проверкой руководитель оперативной группы МО СССР маршал С.Л. Соколов, естественно, с группой инспекторов.

Это было серьезным испытанием для нас, так как он, обладая очень широкими полномочиями, мог снять с должности кого угодно, включая и командира дивизии. И практически после каждой его инспекции кто-то «слетал» с должности.

Я был первым, кто отчитывался перед ним. Далее заместитель командира по тылу, потом командир дивизии.

Всё! Больше ему никто был не нужен. Это только в мирное время начальник разведки в штабе «старший куда пошлют», на войне же, где разведка важнейший вид боевого обеспечения, к ней и ее начальнику отношение совсем другое.

Я, конечно, волновался: перед таким высоким начальником мне еще не приходилось выступать. Но мое серьезное отношение к «канцелярщине», о которой я говорил ранее, за полгода дало свои положительные результаты.

Захожу в кабинет комдива, под мышкой целая кипа документов. Представляюсь. За столом сидит загоревший дочерна старик, в афганской военной форме без погон, беспрерывно курит длинные черные сигареты.

Спросил, давно ли я служу в Афганистане, какое имею военное образование. Доложил: «Седьмой месяц, командный факультет Академии бронетанковых войск в 1979 году». Смотрю, взгляд его помягчел. Он сам выпускник нашей Академии, оба его сына тоже ее закончили, младший – на год раньше меня. Говорит: «Ну, танкист, докладывай, только не сильно ври».

Мой довольно четкий доклад, хорошо отработанные карты, журналы учета развединформации, разведывательных полетов авиации, проведения засад и реализаций разведывательных данных – все это произвело благоприятное впечатление на маршала.

Дополнительных вопросов мне он не задал, видимо, был удовлетворен докладом, только пробурчал командиру дивизии: «Что же это, раз вы так все знаете о противнике, почему вяло с ним боретесь?» Ну это вопрос уже не ко мне, я быстро собрал документы и вышел. Только за дверью перевел дух. Офицеры штаба поздравляли меня с успехом, а я все думал, что что-то важное так и не сказал.

Боевые будни продолжались. Засады сменялись «зачистками», патрулирования – рейдами, и далее по кругу. Я уже упоминал, что, по журналу боевых действий 783 орб, разведчики за 365 суток 1983 года умудрились быть на боевых действиях почти 300 суток.

У меня, конечно, был не такой плотный график, но в штабе я тоже появлялся только урывками: спокойнее, когда от начальства подальше, а к опасности привыкаешь.

После нескольких случаев в разведротах, когда молодые солдаты опаздывали с открытием огня на поражение, меня заинтересовал вопрос: а тяжело ли выстрелить в человека?

Однозначно здесь сказать нельзя: зависит от многого и прежде всего от умения хладнокровно действовать в боевой обстановке, ну и конечно, от психологического состояния солдата и его готовности, скажем мягко – к убийству. В армии США, например, действует девиз – «Сначала стреляй, потом разбирайся». Может, это и цинично, но правильно. Если, конечно, жалеешь своего солдата.

В нашей же армии действовал другой принцип: командиры и особенно политработники страшно боялись всяких ЧП. И особенно все, что было связано с гибелью мирного населения. Не скажу, что таких фактов не было, но как в боевой обстановке отличить врага от мирного жителя?

Шли постоянные директивы и приказы, где требовалось исключить такие случаи, и применялись суровые наказания. Ведь писали эти директивы люди, сидевшие более чем за 4 тыс. километров от войны и даже не представлявшие ее условия. И наши заинструктированные солдаты и офицеры иногда теряли свои жизни за промедление в открытии огня.

Очень хорошо помню случай, произошедший летом 1984 года в нашей дивизии.

Мотострелковая рота 395 мсп прочесывала горный район в поисках пропавшего солдата. Искали уже больше недели, жара под 50 градусов, все вымотанные до предела. Рота цепочкой медленно идет по дну ущелья. Командир роты, оглядывая в бинокль окрестности, заметил вверху по склону хижину. Думая, что это жилище пастухов, он посылает двух солдат осмотреть ее. Причем послал не вместе, а с разных направлений, что было вполне тактически грамотно.

Первый солдат, русский по национальности, первым поднялся на площадку, но, услышав выстрелы, спрятался за камень и увидел, что хижина, которую им поручили осмотреть – это окраина кишлака домов в 20–30, который было невозможно разглядеть снизу. Спиной к нему стоит душман и из автомата стреляет в его товарища-таджика, который тоже спрятался за камни и что-то кричит на своем языке «духу».

Так вот, вместо того чтобы просто влепить очередь в спину душману, как это сделал бы любой опытный солдат, наш кричит по-русски «Бросай оружие!». Тот повернулся и, увидев направленный на себя автомат, бросил свой и поднял руки. Солдат-таджик, увидев это, встал из-за камней, подошел к «духу» и начал с ним разговаривать.

Дальше рассказываю словами солдата, с которым мне пришлось потом беседовать.

«…я не стал к ним подходить, а подошел к ручью, протекавшему рядом, опустился и стал пить из него. Подошли два подростка: мальчишка лет 14 и девчонка лет 10–12. Мы попытались как-то объясниться, тем временем вижу, что «дух» поднял автомат с земли и повесил его на плечо, продолжая разговаривать с таджиком.

Потом через несколько минут слышу выстрелы, и сразу же пацан кинулся на меня, схватился за автомат, пытается его вырвать. Девчонка схватила камень и попыталась ударить им меня по голове. Я как-то увернулся, упал с пацаном на землю, и мы покатились по склону. Мальчишка отлетел в сторону, и тут около меня засвистели пули. Я спрятался за камни и тоже начал стрелять. Когда подбежали наши солдаты, и мы поднялись вверх, то увидели убитого солдата-таджика, оружия при нем не было. В кишлаке было несколько стариков и женщин, которые визжали и вопили, как помешанные. Ни душмана, ни подростков мы не нашли».

Я говорю солдату: «Ты понимаешь, что твой товарищ погиб из-за тебя? Ведь застрели ты душмана, он остался бы жив?» Тут он мне и отвечает: «Я думал, может быть, он из ХАДа или из «договорной» банды, и не решился стрелять…»

Я уже разозлился, говорю: «Какое твое дело, кто он и откуда. Ты видел, что он стрелял в твоего товарища – значит, он враг, и ты был его обязан убить. А вот теперь ты жив, а товарищ поедет в «цинке» домой». И тогда солдат признался: «Я никогда не стрелял в людей, только по фанерным мишеням, а это разные вещи». Что тут скажешь! Детский сад. Набрали детей в армию, а молока не дают!

К счастью, не все были такие, иначе нам делать бы было нечего в Афганистане.

Командир взвода старший лейтенант Сергей Читалкин в кишлаке Кучи, пробираясь по задворкам, увидел четырех душманов, стоящих к нему спиной и наблюдавших за действиями наших солдат. Они не видели его, и он мог легко от них драпануть. Однако он несколькими очередями уложил всех и принес на плече 4 автомата и несколько «лифчиков» с магазинами. Один из этих «лифчиков» я носил до конца своей службы в Афганистане.

Сержант Сергей Дуюнов из разведывательной десантной роты почти час вел огневой бой с окружившими его «духами». Двоих он застрелил сам, троих добили подоспевшие товарищи. Вот так пять человек не могли справиться с одним, если этот один был настоящим мужчиной.

Кстати, еще о Дуюнове. Этот высокий, красивый парень из потомственной рабочей семьи прослужил в разведбатальоне более 1,5 лет от рядового разведчика до старшего сержанта, заместителя командира взвода. Был награжден орденом Красной Звезды и представлен к медали «За отвагу». В боевой обстановке я, не раздумывая, доверил бы ему роту.

Перед его демобилизацией я говорил с ним и предлагал поступать в военное училище. С таким комплектом наград его бы приняли в любое из 103 военных училищ СССР. Естественно, куда бы он прошел по здоровью. Он отказался, мотивировав это тем, что ему не нравится профессия военного. Откровенно говоря, я был огорчен, он был прирожденным офицером и надежным защитником Родины.

Как вывод из сказанного: весь мой накопленный в Афганистане опыт говорит – война и гуманизм несовместимы. Я имею в виду жалость и снисхождение к врагам, с оружием в руках. Тот, кто взял его в руки и применил против вас, может быть покаран только смертью. И не ваше дело, что его заставило это делать. Убив врага, вы спасаете жизнь не только свою, но и своих товарищей и сослуживцев в будущем.

Конечно, это правило не распространяется на мирных жителей, в первую очередь на женщин и детей, хотя дети на Востоке – понятие весьма относительное. 12–13 лет – это уже вполне сформировавшийся бандит, причем более жестокий, чем взрослый.

Другой аспект: люди на войне ожесточаются, и просто убить врага им становится уже мало. Как считают психологи, на войне нормальной реакцией на постоянный страх за свою жизнь и стресс является прежде всего повышенная агрессивность. Командиры должны ее сдерживать и не допускать самочинных расправ. Это, в первую очередь, отражается на психике самих солдат и офицеров, и не надо забывать, что они не всю жизнь будут воевать. Им придется еще жить и в мирной жизни. Хотя многочисленные примеры говорят о том, что многие из них так и не могут закончить свою войну.

Так как приключений в моей жизни в эти годы было предостаточно, далее я расскажу о своей жизни в форме небольших очерков с отдельными сюжетами в хронологическом порядке событий.

Две трагедии 783-го отдельного разведывательного батальона

Этот очерк – единственный в книге, где описываются события, в которых я лично не участвовал, а рассказываю о них по документам и опубликованным ранее материалам.

Трагедия первая – бой в ущелье Шаеста

Прибыв в дивизию и ознакомившись с делами, я узнал более подробно о бое 783 орб, произошедшем почти 2,5 года назад – в августе 1980 года. Как я уже ранее говорил, впервые об этом бое я услышал от генерала В.В. Дунца в 1981 году – тогда начальника разведки ТуркВО.

Это событие по своему накалу трагизма поразило мое воображение. Однако в начале 1983 года живых свидетелей произошедшего в дивизии уже не было, а заниматься историческими изысканиями у меня тогда просто не было времени. Тем не менее я никогда не забывал об этом и, готовя материалы этой книги, постарался обобщить уже известные факты и восстановить картину события.

Что же произошло 3 августа 1980 года в горах Памира провинции Бадахшан на севере Афганистана?

В этот день в Советском Союзе происходило торжественное закрытие Московских Олимпийских игр. Взлетал в небо олимпийский Миша, растроганные зрители вытирали слезы под песню «До свиданья, Москва, до свиданья…» А в это время на земле Афганистана обильно лилась кровь советских солдат.

С 29 июля по 9 августа 1980 года командование 40А проводило Яварзанскую операцию в провинции Файзабад. Надо было взять отроги ущелья Машхад, где, по разведданным, были большие склады оружия и продовольствия. И если само ущелье Машхад было более или менее контролируемым, то многие из его отрогов – Яварзанское ущелье, например, – были «краем непуганых птиц», где «духи» чувствовали себя вольготно. Вход в это ущелье закрывало плато. Слева и справа к этому плато подходили сквозные ущелья. Второй батальон 149 гв. мсп прошел по ущелью Машхад, дошел до плато и занял его. Где-то 30–31 июля они начали штурм Яварзанского ущелья, однако, встретив упорное сопротивление и подошедшие свежие силы «духов», сами были окружены и перешли к обороне.

Вечером 2 августа 783 орб сосредоточился у Кишима и получил приказ выдвинуться на помощь окруженным.

Ранним утром 3 августа три роты 783 разведывательного батальона дивизии с приданными им минометным и гранатометными взводами 149 гв. мсп, саперами, также группами арткорректировки и авианаведения – всего 142 человека под командой командира батальона майора А.К. Кадырова – выдвинулись в пешем порядке (на технике движение было невозможным) на юг от Кишима по ущелью Машхад.

В материалах расследования по этому случаю говорится: «Совершая обход, не обеспечив огневое прикрытие передовыми дозорами с господствующих высот, батальон попал в засаду, устроенную бандформированием главаря Вазира Хистаки. Разведчики оказали ожесточенное сопротивление, и в течение почти суток вели неравный бой в окружении. Только на следующее утро к ним на выручку прибыл мотострелковый батальон 860 омсп, когда душманы уже сами отошли ночью».

В этом бою погибли 49 человек, из них 5 офицеров и прапорщиков разведбата: начальник штаба батальона майор А.В. Жуков, врио командира 1 рр лейтенант В.Н. Сериков, командир взвода лейтенант В.Г. Буров, старшина 1-й роты прапорщик А.Е. Дворский, начальник радиостанции старший сержант-сверхсрочник В.Н. Кузнецов.

Всего же 783 орб потерял убитыми 38, приданные подразделения – 11 человек. Ранено было, по разным источникам, от 47 до 52 человек. Это были самые крупные потери ограниченного контингента в 1980 году.

Командир разведывательной десантной роты 783 орб старший лейтенант Сергей Тарнаев так описывает этот бой:

«Нас, разведчиков, было около 110 человек: 1,2 разведывательные роты (командир 2 роты старший лейтенант Мигунов Сергей, врио командира 1 роты лейтенант Сериков, разведывательная десантная рота, которой командовал я, старший лейтенант Тарнаев Сергей, управление батальона, а также приданные подразделения).

Перед входом в ущелье командир батальона принял решение не выставлять при движении боковое охранение, так как это замедляло движение батальона. Оставили только головную походную заставу – первую разведроту (21 человек), так как к указанному времени мы не успевали выйти в указанный район. Спорить с командиром или ему что-то советовать было бесполезно.

В 6.00 мы вошли в ущелье в указанном ранее порядке. Через несколько часов движения был объявлен привал. Дистанции между ротами были на расстоянии зрительной видимости, где-то 50—100 м. Первая разведрота в ущелье зашла за поворот. Вот тут все и началось. Нас просто ждали. С первых выстрелов я был ранен в голову. Закричали, что меня убили. Меня заменил замкомроты по политической части старший лейтенант Ананьев В.А.

По нам вели огонь с левой стороны с гор по ходу движения. Ущелье было шириной метров двадцать. Мы видели, что обстреливалась и вторая разведрота с управлением батальона, но пробиться к ним мы не могли. Впереди, где находилась первая рота, шла пулеметная и автоматная стрельба, позже слышались разрывы гранат. Только намного позже мы узнали, что первой разведроты уже нет. Они все погибли, остался только один живой солдат, узбек или татарин, не помню – тяжело раненный.

Бой шел на трех участках. Связи не было. Батальонная радиостанция была разбита, начальник радиостанции, старший сержант сверхсрочной службы В. Кузнецов, отстреливался из пулемета и в итоге погиб. На его теле были следы разрывных пуль. Осталась радиостанция только у меня (Р-129), тяжелая, которая перевозилась на ишаке и во время боя была далеко от нас. Стали окапываться и строить укрытия из камней.

Ситуация была очень сложной, огонь очень сильный и плотный, но команды выполнялись четко. Вошли в связь со штабом дивизии. Оттуда обругали нас, как могли, грозились наказать, так как сеанс связи прошел открытым текстом, времени шифровать не было. Нам просто не поверили. Бой длился уже больше часа. К обеду боеприпасы были на исходе, собирали их у убитых.

По ущелью тек ручей, или небольшая горная река шириной где-то 1,5–2 м, глубиной 50–60 см, правый берег высотой 50–60 см. Несколько солдат и я укрылись там. Огонь уже велся и с правой стороны ущелья. Мы были закрыты только с одной стороны. Вода была ледяная. К нам пристрелялись. Мы находились на близком расстоянии от противника.

В полдень прилетели вертолеты. Стали сбрасывать нам цинковые ящики с патронами. Много патронов было поврежденных, так как сбрасывались с большой высоты. Но огневой поддержки практически не оказали, боялись задеть нас. Уж очень близко были от нас душманы. Пробовали выслать группу из моей роты на левый склон, но их сразу же остановили огнем. Погибло несколько человек, в том числе заместитель командира взвода сержант Н. Бричник. Группу возглавлял командир первого взвода лейтенант Николай Лось.

Надо было уходить, и мы получили такую команду. Убитых решено было не выносить, да мы просто и не могли физически это сделать.

C небольшой группой я пытался проверить маршрут отхода из ущелья. Но, пройдя метров пятьдесят, мы опять попали под сильный огонь и потеряли еще несколько человек.

К вечеру бой утих, стреляли редко, но присутствие душманов мы чувствовали. Окопались и ждали очередного нападения, так как они обычно нападали ночью. Ночь была бессонная. Сверху что-то кричали.

Утром мы вышли, нас уже ждал командир дивизии (или начальник штаба, не помню). Я ему доложил обстановку. Раненых на вертолетах отправили в Кундуз на аэродром, тяжелораненых сразу перегрузили в Кундузе с вертолетов в самолеты и отправили в госпиталь в Ташкент. Я оказался в Ташкенте.

Уже позже мне говорили, что мы вели бой с душманами и подразделениями регулярной армии Пакистана. Правда ли это? Не знаю. Потери были очень большие. Погиб полностью личный состав 1 рр вместе с двумя офицерами (Буров и Сериков), начальник штаба батальона – капитан Жуков, начальник радиостанции сверхсрочник старший сержант В. Кузнецов, старшина роты прапорщик Дворский, зам. командира взвода сержант Н. Бричник и многие другие. Ранены – командир 2 рр ст. лейтенант С. Мигунов, командир разведывательной десантной роты ст. лейтенант С.Г. Тарнаев, офицер-политработник батальона, к сожалению, фамилию не помню, и другие солдаты.

Кстати, местный житель, встреченный у входа в ущелье, предупреждал нас, чтобы мы в глубь не ходили. Факт такой был, я это помню, я его лично видел. Но ему не поверили…»

Участник боя, старший радиотелеграфист-разведчик К.А. Арефьев, рассказывает: «3 августа наша разведывательная десантная рота в полном окружении вела бой с превосходящими силами душманов, напавших на нас внезапно. Командир моего взвода старший лейтенант Н. Лось послал боевую группу из 5 человек под командой своего заместителя сержанта Николая Бричника с задачей уничтожить группу душманов на противоположном склоне ущелья, так как под их огнем оказалась почти вся наша рота.

Мы начали подъем под прикрытием огня остатков роты. Сами тоже вели огонь по огневым точкам «духов». Бричник, я и Сергей Тимуков залегли за камнями и прицельным огнем уничтожили несколько человек. Дальше мы начали продвигаться вверх, уклоняясь от падавших камней-валунов, которые душманы начали на нас сбрасывать. Ведя огонь и прикрывая друг друга, мы поднялись достаточно высоко. Однако впереди был отвесный выступ, и чтобы его преодолеть, надо было встать во весь рост и подтянуться на нем. Огонь по нам велся очень интенсивный, пули ложились рядом, осколки камней били по лицу и телу.

Вскоре Тимуков был убит, а я ранен в руку. Пытаясь как-то себя перевязать, я спрятался за валун, вскоре ко мне подполз Бричник. Стрельба несколько стихла, душманы, видимо, решили, что мы все погибли, и решили забрать наше оружие. Мы наблюдали за ними, не открывая огня. И только тогда, когда они приблизились вплотную, мы вскочили и в упор расстреляли несколько врагов. Однако с противоположного склона ущелья душманы немедленно открыли по нам бешеный огонь. Бричник упал, я получил еще два ранения и кубарем скатился вниз. Сколько времени я там лежал, не знаю, так как периодически терял сознание. Когда наши стали меня укладывать на плащ-палатку, я сказал: «…заберите Николая и Тимукова». Мне ответили, что оба они убиты. В этом бою я получил три ранения и повреждение позвоночника».

Командир мотострелковой роты 860 омсп Сергей Кашпуров (Файзабад) вспоминает: «Мою роту и управление от штаба батальона под утро высадили с «вертушек» (хотя мы готовы были с вечера). Совершив марш, мы вышли к месту, когда уже все было закончено. Очень много было убитых и раненых из разведбата. Мы их почти весь день грузили в «вертушки» и собирали, что осталось. Нашли только одного убитого «духа», и того – «свежего». Может, мои ребята замочили. Остальные, набрав оружия, ушли еще ночью. Может, я из-за давности ошибаюсь, но не помню, чтобы там были сарбозы (афганские солдаты) или кто-то еще. Во второй половине дня подошли еще наши, не знаю, из какой части. Я сам лично нашел рабочую карту командира разведбата, но у меня ее сразу забрал особист. Очень много было погибших, которые сами подорвали себя гранатами. Вот, в принципе, и все, что я помню.

Может, было бы все по-другому, если бы нас выкинули с вечера. А то мы всю ночь просидели возле вертушек в полной готовности. Мое личное мнение – в это ущелье мог сунуться только полный идиот: узкое, посредине течет ручей, склоны крутые и в «зеленке». А ведь мог пройти по хребтам, я там со своими все облазил – нормально ходили. И все ущелье как на ладони, и деться некуда – склоны крутые. С этих хребтов их и расстреливали, там были «духовские» лежки и гильзы.

А еще помню раненого бойца из разведывательного батальона. Мои ребята на плащ-палатке его тащили, а он повторял: «Чабан говорил комбату – там душманы». Дальше не слышал. Вот такие дела. А сам-то комбат жив? Если да, то почему карту потерял? Я ее нашел на входе в ущелье».

Старший лейтенант А. Воловиков, командир 1 разведроты 783 орб в 1980 году, рассказывает:

«…Я в это время находился в отпуске. Когда прибыл в Душанбе, то в городке меня считали погибшим. Узнав, что погибла моя рота, а я командовал первой ротой, вылетел в Кундуз. В этот день погибло сорок семь человек и ранено сорок девять.

Кадыров повел батальон по ущелью к саду, где «духи» зажали мотострелков. Бронетехника там не могла пройти.

Походный порядок – 1 рота, 2 рота, 3 рота. Комбат Кадыров и штаб батальона были со второй ротой.

Первая рота залегла на открытом месте, вторая сумела частично укрыться под деревянным мостиком. Кадыров был легко ранен в руку, пуля также попала ему в каску. Ночью «духи» спустились и собрали оружие убитых. Был один раненый узбек, он притворился мертвым, видел, как они добивали раненых и собирали оружие. Утром «духов» не оказалось и, как мне потом сказали, сняли блокаду того батальона в саду, к которому наши вышли на помощь.

Кадыров, по слухам, имел сведения о засаде, но не поверил местному жителю (чабан сказал, что вас там, на подходе к саду, ждут), не организовал походное охранение по гребням ущелья. Позже Кадыров ссылался на то, что маршрут ему «пробили» в штабе дивизии по карте, карандашом, именно по ущелью. Кадырова не судили, понизили в должности до начальника штаба (вместо погибшего капитана Жукова), и он еще полгода служил в батальоне».

(По книге А. Рамазанова «Последний легион империи»)

По рассказам солдат, эвакуировавших тела погибших разведчиков, двое из них были разорваны взрывами гранат: герои подорвали себя вместе с окружившими их душманами. Удалось установить их имена: это сержант С.Ю. Власов из Свердловска и ефрейтор А.И. Данилов из Ленинграда. Оба они посмертно награждены орденами Красной Звезды, как и почти все погибшие. А за точно такой же подвиг старшие сержанты А.А. Мироненко и Н.П. Чепик из 317 пдп 103 вдд в феврале 1980 года, а также рядовой Н.Я. Анфиногенов из разведроты 181 мсп 108 мсд в ноябре 1983 года были посмертно удостоены звания Героя Советского Союза.

Ефрейтор Л.Н. Сергеев закрыл собой раненого командира роты и погиб от выстрела в упор. Он, единственный из всех участвовавших в бою, был посмертно награжден орденом Красного Знамени (ефрейтору А.В. Корявину из разведроты 357 пдп 103 вдд за точно такой же подвиг в мае 1985 года было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза).

Так что как минимум трое разведчиков 783 орб в этом бою совершили геройские подвиги, достойные самого высшего звания в СССР – Героя Советского Союза!

Эти дни – 1–3 августа, были вообще самыми «черными» за всю афганскую историю не только разведбата, но и всей 201 мсд, потому что тогда дни понесли значительные потери и подразделения 2 мсб 149 гв. мсп в саду у кишлака Яварзан километрах в 5–6 от места трагедии разведбата. Они были меньшими, чем у разведчиков, но тоже немалые – 17 убитых. Общие же безвозвратные потери тогда в дивизии составили 66 человек и ранеными свыше 100.

Командование дивизии попыталось найти «стрелочника» и во всем обвинило командира батальона майора А.К. Кадырова, командовавшего в этом бою. Однако руководитель оперативной группы МО СССР генерал армии С.Л. Соколов нашел более крупные фигуры виновных, и с должности «полетели» не только Кадыров, но и командир дивизии полковник В.А. Степанов, начальник штаба дивизии полковник Д. Стасюк и еще некоторые должностные лица. Начальника разведки дивизии подполковника В.Е. Шпилевского не тронули, не нашли на нем вины. Он погиб в бою под Кундузом почти через 3,5 месяца – в ноябре 1980 года.

Судьба непосредственных виновников этой трагедии – кишимских главарей Вазира Хистаки и Забета Хайдара, а также их банд общей численностью около 80 человек оказалась незавидной.

Поскольку такой разгром подразделений ОКСВА набрал широкий политический резонанс, всем властным силовым структурам на севере Афганистана было приказано немедленно уничтожить эти бандформирования. Вскоре это было сделано с азиатской жестокостью и изощренностью.

Органы госбезопасности (ХАД) заслали в банду Вазира Хистаки своего человека, и он в удобный момент так удачно накормил всех отравленным пловом, что сам главарь и большинство его «воинов Аллаха» (около 40 человек) быстро отправились в райские сады. Несколько оставшихся в живых, поняв, что их тоже ожидает подобная участь, потихоньку разбежались, и банда перестала существовать.

Банда Забета Хайдара была также разгромлена подразделением ХАД в 1981 году, большинство бандитов, как и их главарь, были убиты.

Об этом я узнал зимой 1984 года в уездном отделе ХАД Кишима, где был по делам службы и разговаривал с их начальником об этом случае.

Сейчас, детально изучая подробности боя, я пришел к выводу, что многое там неясно: ведь даже само количество погибших в этом бою, по разным источникам, колеблется от 45 до 49 человек. Я абсолютно убежден в том, что даже само место, где все это произошло, нашим командованием было определено неправильно.

Сейчас это, конечно, особой роли не играет. В принципе, какая разница – ущелье Шаеста, или любое другое ущелье? Однако раз уже это название офциально вошло в историю, то пусть оно так и будет.

Но все же, ради правды, скажу, что одноименные гора (отм. 3408), ущелье и река Шаеста находятся от района реального боя восточнее километрах в 20. Видимо, в боевом донесении было неправильно указано место боя.

Эта ошибка перекочевала в другие документы, в частности в книгу начальника разведки Сухопутных войск генерал-лейтенанта Ф.И. Гредасова «Опыт ведения разведки в горах», изданной в Академии им. М.В. Фрунзе, где оно указано вообще в районе восточнее Файзабада, где наши войска никогда не бывали.

Считаю ошибкой и утверждение писателя А. Рамазанова, что место трагедии – Тишинское ущелье, между горой Шаеста и кишлаком Карасдех. Достаточно посмотреть на карту, чтобы определить, что это неправильно. Как разведчики могли там оказаться и что им там было делать, если их задача была идти на кишлак Яварзан? В книге есть карта этого района, подтверждающая мои выводы.

Так что, по моему убеждению, действительное место трагедии – ущелье в одном из западных отрогов долины Машхад, северо-западнее километра на 3–4 от кишлака Яварзан (12–13 км южнее Кишима).

И последнее. По сообщению российской прессы, 15 февраля 2011 года делегацией ветеранов-десантников 345 опдп и 56 одшбр был установлен памятный знак павшим на высоте 3234 под городом Хост на месте боя 9 роты 7–8 января 1988 года.

Верю в то, что когда-нибудь, пусть и в далеком будущем, на месте гибели разведчиков 783 орб тоже будет поставлен памятный знак, а может быть, и обелиск.

Трагедия вторая – десант на гору Яфсадж

Сухие строчки хроники Афганской войны сообщали: «В горном массиве Мугулан, Чольбахир, Тали-Гобанг, ущельях Джарав и Явур провинции Тахар развернулись активные боевые действия по захвату укрепрайона и перевалочной базы главаря крупной банды Кази Кабира (судьи Кабира) – Мохаммада Кабира Марзбона, его складов вооружения и боеприпасов, уничтожению членов вооруженных формирований моджахедов.

В ходе операции имело место событие, связанное с ожесточенным боем 783 орб 201 МСД и отрядом партии ИОА полевого командира Кази Кабира…»

Что же случилось 17 июня 1986 года в высокогорном районе уезда Ишкамыш?

Рассказывает участник боя Петр Васильевич Корытный – полковник в отставке, командир 783 отдельного разведывательного батальона с февраля 1985 по сентябрь 1986 года.

«В период с 15 по 20 июня 1986 года 783 орб в составе 201 мсд участвовал в армейской операции под кодовым названием «Маневр» в районе населенных пунктов Ханабад, Талукан, Ишкамыш, что на северо-востоке Афганистана.

В ходе первого этапа операции части нашей дивизии: четыре мотострелковых батальона неполного состава 149 гв, 122 и 395 мотострелковых полков, смешанный артиллерийский дивизион – реактивной и ствольной артиллерии 998 артиллерийского полка, отдельные подразделения 541 инженерно-саперного батальона, 252 батальона связи, батальона материального обеспечения, 114 огнеметная рота и другие мелкие подразделения совершили марш, и к исходу 15 июня охватили город Талукан со всех сторон, закончив его полное окружение.

Задача: обеспечить афганским силам безопасности и Царандоя прочесывание города, фильтрацию местного населения на предмет поиска моджахедов и сбора разведывательных данных, необходимых для второго этапа войсковой операции.

Подразделения 56 отдельной десантно-штурмовой бригады и одного из парашютно-десантных полков 103 гв. вдд проводили частную операцию в другом месте. Все это было проведено с отвлекающей целью, чтобы «непримиримые» думали, что следующий шаг у «шурави» – город Файзабад, проводка колонны и обеспечение дислоцируемого там 860 отдельного мотострелкового полка всеми видами снабжения и довольствия.

В течение следующего дня 201 мсд вела «чистку» Талукана вместе с афганцами. Разведывательный батальон 16 июня 1986 года рано утром совершил пятикилометровый марш в южном направлении, и сосредоточились в предгорьях для пополнения боеприпасов, продовольствия, воды и заправки боевой техники.

Разведбат был обеспечен всем этим в первую очередь, так как часть гусеничной техники прибыла в район пополнения немного позже (они вместе со мной обеспечивали проход колесной техники через огромнейший овраг или старое русло реки, не помню, но эта «переправа» работала не долго – я в срочном порядке был вызван на подвижный ЦБУ (центр боевого управления) дивизии для получения боевой задачи).

Не успев, как говорится, отдышаться, правда, мои связисты успели заправиться, разведбат получил задачу – обеспечить проводку главных сил 40 армии, участвующих в операции «Маневр», по сухому руслу реки в район кишлака Ишкамыш. Роль авангарда в этом 25-километровом марше мы выполняли с подразделениями инженерно-саперного батальона, вместе с его командиром подполковником Григорьевым.

Совершив марш по своему маршруту и достигнув намеченного пункта, разведбат еще какое-то время выполнял охранные функции, пока все армейские силы не втянулись в долину. Далее в срочном порядке были развернуты ЦБУ армии и дивизии, выставлено охранение. Начальник связи батальона старший лейтенант Валерий Мартынюк, во время получения мной боевой задачи на десантирование, также успел развернуть в «боевое» положение нашу БМП-1КШ, которая в последующем сыграла незаменимую роль в организации связи между абонентами «комбат» – «плацдарм» и далее «комбат» – «руководство». Это был наш ретранслятор.

Получив приказ на десантирование в первую очередь, а параллельно были подготовлены две площадки десантирования: одна для 201 дивизии, другая для остальных десантных частей армии, батальон вместе с приданными подразделениями приступил к подготовке для действий в десанте.

Весь личный состав, исходя из норматива посадки по 12 человек с полной амуницией в вертолет «МИ-8», был разделен на 10 «бортов», т. е. всего на 110–120 человек. (Для справки: разведбат – по штату 348 человек, рота радио и радиотехнической разведки не привлекалась, экипажи танков и БМП остались с техникой плюс больные и раненые на излечении, отпуска, вакансии и так далее, короче – в десанте разведчиков было порядка 90 человек, кроме них еще минометчики и саперы).

С утра 17 июня, чуть ли не с рассветом, мы были на посадочной площадке. Прилетели «вертушки», командир эскадрильи побежал на ЦБУ дивизии для получения задачи, а все, и я со своим «управлением» (часть взвода связи, командир артдивизиона – артиллерийский корректировщик при мне со своими двумя связистами) начали посадку в вертолеты.

Как и было положено, мы сели в вертолет командира эскадрильи. После его возвращения мы немного познакомились, перекурили, посмотрев по сторонам – «пеших» уже никого не было видно. Тогда я залез в вертолет, за мной комэска, борттехник убрал подножку и закрыл дверь. После того как летчики заняли места у штурвалов, я зашел в кабину и сел на откидное сидение между ними (место борттехника), подготовив карту с боевой обстановкой для контроля за маршрутом.

Однако комэска меня быстро-быстро оттуда попросил, прикрываясь: «не положено». По команде все «борта» поднялись в воздух и парами пошли в район десантирования.

Наш вертолет был где-то в середине. Мечась от борта к борту в десантной кабине, я сначала пытался через иллюминаторы отслеживать маршрут полета, но, в конце концов, из-за постоянных виражей потерял ориентировку.

Через 15–20 минут полетного времени началось снижение для десантирования. Первыми зависли четыре «вертушки» (маленькая площадка больше не позволяла), и уже сверху стало видно и ясно, что десантирование происходит под плотным огнем моджахедов. Одна «вертушка» рухнула с 10-метровой высоты и при падении загорелась.

Летчик вертолета – командир звена 335 обвп капитан Герасимов В.С. – все же сумел посадить загоревшуюся машину и тем самым спас находившихся в ней разведчиков.

Было видно, как весь десант разбегался и занимал второпях оборону. Командир эскадрильи сразу прекратил десантирование и дал команду всем «бортам» на возвращение на площадку подскока (мои крики, ругань и удары прикладом автомата в дверь пилотов ничего не изменили), а наш вертолет набрал высоту, и некоторое время барражировали над завязывающимся внизу боем. Топливо кончалось и мы «ушли» тоже, мысленно прощаясь с ребятами. Что будет с ними?

Сели мы уже не на своей площадке, как все остальные наши «борта», а на второй, предназначенной для десантирования частей не нашей дивизии. Видимо, график десантирования для летчиков преобладал в первую очередь, либо он (комэска) и здесь «промахнулся», а может быть, сделал это в отместку мне. Расстояние между площадками подскока было около километра, так что я со своим «управлением» с его всей амуницией и ящиками с боеприпасами шел до ЦБУ дивизии минут 15–20. Жара была в самом разгаре.

Бросив все свое снаряжение, я бегом побежал на ЦБУ искать начальника разведки и начальника штаба дивизии (разведывательный батальон непосредственно подчинялся им). Начальник штаба дивизии был на управленческом БТР Р-145 «Чайка» и вместе с руководителем полетов руководил десантированием мотострелковых батальонов дивизии.

Я попросил НШ дивизии спуститься вниз с БТРа, чтобы доложить обстановку, но это произошло минут через пять, там тоже, видимо, что-то было не гладко. А до этого ко мне прибежал начальник связи батальона старший лейтенант В. Мартынюк и, размахивая руками, сильно крича и ругаясь, пытался что-то невнятно доложить. Первое, что было понятно – наши четыре «борта» (а это 40–45 человек) вели неравный бой в горах с превосходящими силами противника, есть много убитых и раненых.

Был «единственным» на связи, и, как потом стало известно, руководил этой сводной группой командир взвода 1 разведроты лейтенант Артур Ванеев (а где были НШ батальона и командиры рот? Из них двое в первый день были ранены, а замполит разведывательной десантной роты лейтенант Юрий Тропашко погиб).

Доложив наконец-то обо всем начальнику штаба дивизии полковнику О.Н. Волобуеву, я потребовал немедленно отправить остатки батальона к высадившемуся десанту. Но получил ответ: «Идет десантирование других батальонов, свободных «бортов» нет, да график и так нарушен». На мой повторный вопрос: «Но там же люди гибнут?», начальник штаба прикрикнул: «Иди к себе и жди! Не мешай».

Но я не ушел, а залез на БТР НШ. Это «жди» превратилось часа в два. Начальник связи батальона сделал мне выносную гарнитуру на довольно длинном проводе, чтобы, находясь на БТР НШ дивизии, я мог «слышать» лейтенанта А. Ванеева (он уже был ранен в ступню) и хоть как-то владеть обстановкой на плацдарме. В данной ситуации мне оставалось только слушать и подбадривать его. Просил держаться и по возможности беречь людей.

По истечении двух часов наконец-то дошла очередь до нас. Мы заняли места в «вертушках» и пошли на взлет. Незадолго до этого на ЦБУ дивизии просочилась информация, что одна из «вертушек» разведбата сбита и упала в районе выс.1602 (это первоначальное место сброса батальона, согласно плану боевой задачи). Но какой «борт»? Если я за два часа раз десять уже проверил: «кто, где и сколько?»

Подлетев к плацдарму, видим – внизу идет бой. Наш вертолет ушел за склон, завис на высоте 3–4 метров практически над кручей, и борттехник начал толкать нас в люк. Я пытался кричать «ниже», но потом понял, что винтами можем задеть склон. Мы сначала бросали мешки, ящики с боеприпасами (взяли их для тех, кто там уже вел бой).

При десантировании с такой высоты многие повредили свои конечности, я сильно выбил большой палец левой руки, до сих пор кривой. Мой мешок «улетел» вниз, найдут его связисты только поздно вечером, а пока начальник связи делился всем со мной (остальные «борта» десантировали моих разведчиков в аналогичной ситуации). В углу вертолета остался лежать крупнокалиберный пулемет НСВТ «Утес».

Это был пулемет 2-й разведроты, той группы, которая десантировалась первой. Борттехник вертолета проявил себя настоящим «вышибалой», только вот пулемет так и не удосужился сбросить. Знающий поймет, что такое остаться без «Утеса» в данной обстановке? После этой операции данный пулемет «нашелся» в Джелалабаде, куда летали за ним мои разведчики. Значит, «бросал» нас местный 335 отдельный вертолетный полк.

После приземления мы с управлением батальона поднялись немного вверх, чтобы по возможности было видно все плато. Перед нами оказался второй подбитый вертолет, по которому «духи» вели прицельный огонь, чтобы его поджечь (керосин выливался из баков большим ручьем).

Окончательно поняв, что нас всех выбросили в другое место (как выяснилось потом – около 8 км ближе), а это я предположил еще при первом заходе (да и «вертушка» объявилась какая-то, загадочно сбитая в другом месте?), я достал карту и сказал В. Мартынюку быть между мной и арткорректировщиком – командиром дивизиона (подполковник – Вячеслав, фамилию не помню) как бы судьей по определению координат нашего местонахождения.

По готовности, мы поставили свои карандаши в точки своих определений, и Мартынюк проверил нас – обе точки совпали. Тогда я первый раз вышел на ЦБУ и доложил местонахождение разведбата, но мне, конечно, никто не поверил, да и интересовало все руководство тогда только одно: сколько у нас «200-х (убитых)» и «300-х (раненых)»? Чтобы не сгореть вместе с подбитым вертолетом, мы срочно перебрались в другое место. Я организовал отправку боеприпасов теми, кто десантировался первым и вел огонь по «духам», засевшим вверху на перевале, а также вниз в ущелье по дувалам, где было замечено их передвижение.

Начало темнеть, плотность огня уменьшилась. С полной темнотой, я со своими связистами обошел все подразделения, все позиции, задачи уточнял на месте. У лейтенанта Володи Цыбулина задержался, уточнял свое решение на дальнейшие действия.

Решили глубокой ночью его взводом пройти низиной, «мертвым пространством», и попытаться выбить душманов с первого рубежа горной гряды, чтобы уже с рассветом как-то влиять на исход боя, а не быть очередной раз просто мишенью.

Мы собрали всех убитых и раненых в одно безопасное место, где начмед батальона Сергей со своими санитарами начал оказывать квалифицированную медицинскую помощь тому, кому ее не оказали ранее. Собрали также все оружие, снаряжение и другую амуницию. Организовал охранение. Связистам поставил задачу на оборудование НП и пошел опять во взвод В. Цыбулина, чтобы осуществить дерзкую вылазку. Едва только подошел, командир взвода доложил мне, что меня разыскивают по связи с ЦБУ. А тут и Мартынюк прибежал с радиостанцией «Р-108».

Я вышел на связь, дежурный радиотелефонист ответил, что соединяет с «01». Руководитель операции, заместитель командующего 40А генерал Г.Г. Кондратьев очередной раз запросил наши координаты.

Не удовлетворившись моим ответом, он приказал обозначить наше место нахождения осветительной ракетой повышенной мощности. Я ответил, что не могу этого сделать по причине соприкосновения с душманами (мы перегруппировывались и были как на ладони у «духов») и ввиду того, что собираюсь сделать вылазку. Слышимость была плохая, ведь до ЦБУ было более 30 км, приходилось громко разговаривать, почти кричать в гарнитуру. Я начинал понимать, что у меня с моей затеей ничего не выйдет. Моджахеды тоже не дремлют!

Предпоследнее, что я ответил: «Что вообще может вам дать ракета на таком расстоянии?» Далее началась просто бранная перепалка.

Что меня было искать такими методами, если батальон 149 полка «сидел» на высотах через ущелье почти напротив меня? После неудачной попытки взять высотку разведгруппа взвода была встречена плотным огнем, скатилась в низину. Пришлось, как говорится, «ударить со всех стволов» по горизонту, чтобы их оттуда «вытащить».

Утром я занял НП, но это громко сказано, что можно было сделать трем – четырем человекам за четыре часа в скальном грунте? Теперь все мои были как на ладони. И я стал хорошей мишенью для духов. В той обстановке просто нельзя было по-другому, на это было много веских причин.

Душманы открыли сильный прицельный огонь, из минометов тоже – значит, ночью они тоже перегруппировывались и подтянули свежие силы. Огонь нарастал, мы тоже ударили приданными минометами, но мин было всего около двух десятков штук. Стало совсем «жарко». Раненых много, медицинскую помощь, как это положено, оказать им не могли, вода и боеприпасы на исходе.

В этой ситуации решение напрашивалось только одно – вызвать авиацию, нанести бомбовые удары по господствующим высотам и перевалу, а затем под прикрытием дыма и пыли посадить «вертушки» для сброса боеприпасов, воды и загрузки раненых и убитых.

Вышел по связи на ЦБУ, чтобы доложить свое соображение, но там даже слушать об этом никто не хотел. Всех опять интересовало больше количество убитых и раненых. Я продолжал упрашивать, говорил, что мне тут виднее, что все обязательно получится, в конце концов, перешел на «другой», более понятный разговор. Но ответ был один – вы находитесь в минимальном соприкосновении с противником!

Я снова и снова пытался объяснить, что это надо обязательно сделать. Аккумуляторы садились, слышимость стала хуже, я вытащил радиостанцию из окопчика и поставил на бруствер, на какое-то время связь улучшилась.

Тут я и был ранен в голову, видимо, потерял боевую настороженность, а «духовский» снайпер наоборот пристрелялся, до этого много пуль просвистело над головой.

Вячеслав (подполковник-артиллерист) наложил мне повязку, а врач батальона Сергей вколол промедол. Обо мне доложили на ЦБУ, затем я слышал, как подполковник Александр Скородумов, командир 149 полка, справлялся о моем ранении по связи.

Но все же скоро прилетела пара «грачей» (штурмовиков СУ-25) и по нашим целеуказаниям (пулеметным трассам и ракетам) отбомбилась. Затем под прикрытием двух «крокодилов» (МИ-24) села пара вертолетов Ми-8, началась эвакуация раненных и убитых. Меня тоже положили на плащпалатку и четверо солдат отнесли в вертолет, я еще немного передвигал ногами, пытаясь им как-то помочь.

Потом были медсанбат (Кундуз), армейский госпиталь (Кабул), окружной госпиталь (Ташкент), далее клиника Филатова в Одессе. В Ташкенте приезжали ко мне два раза офицеры из штаба ТуркВО, видимо, было указание меня проведать (я их не знал), и бойцы из взвода связи нашего разведбата, после демобилизации. Они рассказали, что знали о том, что было дальше и чем все закончилось.

Сообщили, что на другой день на выручку батальону десантировались подразделения 56 гв. одшбр, один батальон и разведрота 149 мсп спускались в ущелье Джарав под нами справа для прочесывания.

В ущелье были найдены трупы моджахедов, много оружия и боеприпасов. Но все указывало на то, что ночью все же основным силам моджахедов удалось успешно уйти через перевал на Талукан и отрог, который был под нами сзади, в другое ущелье Явур, взяв с собой все, что можно было унести.

Если бы 56 бригада десантировалась раньше, как было запланировано первоначально, то было бы, наверное, все иначе. Но им тоже хорошо досталось в другом районе, и по времени произошло смещение, короче, график выполнения боевых задач был полностью сломан. Да и, если честно, такого сопротивления никто не ожидал, ведь на прошлой Ишкамышской операции в 1984 году потери были единичными.

В этой же операции потери нашего 783 отдельного разведывательного батальона составили: убитыми – 21, ранеными – 36. Однако потери были и в других частях, принявших участие в операции. Сколько всего? Я не знаю, так как был эвакуирован в госпиталь и в дивизию больше не вернулся.

Вот что может произойти из-за ошибки высадки! Даже на недавних встречах ветеранов батальона высказывалось предположение, а что если командование использовало нас в «темную», т. е. на «живца»? Хотя едва ли.

В Ташкенте, в госпиталь ко мне приезжал следователь военной прокуратуры, и снял с меня показания. Недавно я узнал, что командир эскадрильи все же был осужден военным трибуналом сроком на 10 лет».

Говорит участник боя, пулеметчик 1 рр сержант Олег Мухин: «…на плацдарм я высадился со второй группой десантников вместе с командиром батальона. Мы уже знали, что там идет жесточайший бой, и я был внутренне готов к нему. Вертолеты не садились, высадка происходила «по штурмовому», т. е. с зависания.

Грохнувшись на землю со своим пулеметом, коробками с патронами и всей амуницией, я быстро пришел в себя и осмотрелся. С трех сторон были отвесные скалы, душманов не было видно, однако их огонь был плотным. Я наугад тоже начал стрелять. Потом «засек» вспышки выстрелов и пыль, стал вести огонь прицельно. Вскоре отметил, что мой огонь не остался душманами не замеченным. Вокруг засвистели пули, мне пришлось немедленно менять огневую позицию.

Чтобы как-то снизить эффективность «духовского» огня, весь наш десант рассредоточился на местности небольшими группами и одиночками, рядом со мной был разведчик из 2-й роты Андрис Ариньш.

В нескольких десятках метров от нас вел огонь другой пулеметчик – Александр Зюзин. Удачно выбрав огневую позицию, он прикрывал наши действия, а я прикрывал его. Уже раненый, он продолжал вести огонь, пока ему не стало совсем плохо, и пулемет его взял замполит нашей роты старший лейтенант Вячеслав Манахов.

Так прошел остаток дня: в бесконечной стрельбе, перебеганиях и переползаниях. В перерывах между стрельбой мы с Андрисом лихорадочно заряжали пулеметные ленты, так как каждой из них хватало всего на несколько минут боя. Утром следующего дня меня, Андриса и Манахова ранили, однако наши пулеметы продолжали вести огонь уже с другими расчетами.

На следующий день, где-то в 14–14.30, на противоположном склоне начал высадку еще один десант, как я потом узнал – десантники из 56 гв. одшбр, но стрельба со стороны душманов велась уже слабо, после утренних авиаударов большинство из них ушли в другие ущелья…»

Рассказывает член экипажа капитана В.С. Герасимова – летчик-штурман капитан В.А. Щеглов: «При посадке еще в воздухе наш вертолет был подбит, машина загорелась, двигатели не работали. В этих условиях командир сумел все же посадить ее на площадку и тем спас жизнь экипажу и 12 десантникам. Убедившись, что десант покинул борт, командир, я и бортовой техник прапорщик В.В. Харитонов выпрыгнули на землю и вместе с десантом приняли бой с душманами на «пятачке».

Бой продолжался целый день. В.С. Герасимов был четырежды ранен и ни на минуту не оставлял место боя и экипаж. Я и Харитонов тоже были ранены. Лишь поздно вечером десанту удалось подавить огневые точки противника и под обстрелом забрать с площадки наших оставшихся в живых и тех, кто погиб… Утром пришли вертолеты, взяли всех убитых, в том числе и нашего командира…»

Слово генерал-майору в отставке В.А. Кокорину – тогда начальнику разведки 40А, непосредственно принимавшему участие в операции «Маневр».

«Хорошо помню эту операцию в июне 1986 года. Суть операции заключалась в проводке крупной тыловой колонны в г. Файзабад с горючим, боеприпасами, продовольствием и имуществом для 860 омсп, дислоцированного там, и властей провинции Бадахшан. В колонне было более 200 автомобилей и нашей задачей было не допустить нападений на нее.

На первом этапе наши войска окружили гг. Ханабад и Таликан (так он обозначался на наших картах, хотя местные жители называли его Тулукан) и основательно их «прочистили».

Колонна успешно проследовала к месту назначения и основные силы, участвовавшие в операции, совершив 30-км марш на юг в район уездного центра Ишкамыш, сосредоточились там.

Наступил второй этап операции – рейдовые действия в высокогорном районе с целью разгрома банд ИОА Ахмад-Шаха Масуда и уничтожения находящихся там баз и складов мятежников.

Основным способом действий были избраны тактические вертолетные десанты, так как высокогорная местность с высотами от 2 до 4 тыс. метров не позволяла нам использовать боевую технику, а двигаться туда в пешем порядке не имело никакого смысла ввиду невозможности внезапных действий.

Было подготовлено 5 десантных групп силами до батальона каждая: 3 – от 201 мсд (149 гв, 395 мсп, 783 орб), 2 – от других соединений 40А (357 пдп 103 вдд, 56 гв. дшбр).

В связи с ограниченным количеством вертолетов (около 40 МИ-8 из Кундуза и Джалалабада) высадка десантов планировалась в два этапа: в первый день 17 июня высаживались десанты 201 мсд, во второй день 18 июня – все остальные.

С первых часов все пошло не по плану. 783 орб был ошибочно высажен не в запланированный район, а ближе где-то на 8 км. Так как авиация перед этим бомбила и штурмовала только запланированные районы, то первая волна десанта разведчиков высаживалась на абсолютно не подавленного противника. Да и разведывательных данных о наличии такового в районе этой случайной высадки не было.

Положительным в этом случае было только то, что из-за малых размеров площадки на посадку пошли всего четыре вертолета, два из которых были немедленно сбиты у земли. А если бы их было 6 или 8?

Высадка была немедленно прекращена, вертолеты вернулись на площадки посадки, высадили личный состав десанта и ушли на дозаправку топливом.

Командир вертолетной эскадрильи так и не понял, куда он высадил десант, поэтому командование послало в район запланированной высадки (а не реальный) группу самолетов-штурмовиков, которые опять нанесли повторные удары по пустому месту.

Только уже через несколько часов, во втором вылете, не долетев еще до места высадки, летчики (уже совсем другие экипажи) внезапно обнаружили на земле две сбитые (одна из них горела) «вертушки», увидели наших солдат, ведущих оборонительный бой, и по требованию командира разведбата под огнем «духов» высадили основную часть десанта.

Командир вертолетной эскадрильи, видимо, понял свою ошибку, но никому об этом не доложил. Спасал свою шкуру, думал, видимо, что пройдет незаметно.

И опять на КП дивизии продолжали ошибочно считать, что десант высажен правильно, пока командир разведывательного батальона по радио не убедил их в том, что они находятся совсем в другом месте. На это ушел весь остаток дня 17 июня.

Только утром 18 июня в действительный район боя были направлены штурмовики СУ-25 и боевые вертолеты МИ-24, которые десантом были наведены на цели. После ударов, как и всегда, душманы стали уходить. Появилась, наконец, возможность эвакуировать раненых и убитых. Их, к сожалению, оказалось много…»

Как видно со слов участников событий, десант был высажен не на гору Яфсадж, а совсем в другом месте – в ущелье близ к. Яхчон-Хурд (отм. 3096), что северо-западнее почти 8 км от запланированного района.

Эта ошибка сыграла решающую роль в неуспехе действий десанта, так как там были расположены основные огневые средства банды Кази Кобира, о чем наши войска не знали.

Р.S. Все опубликованные фотоснимки десанта проявлены и напечатаны начальником связи разведбата старшим лейтенантом Валерием Мартынюком из фотоаппарата погибшего в этом бою корреспондента газеты.

Поиски специалистов

Первой боевой операцией, в которой я принял личное участие буквально с первых дней своего пребывания в дивизии, стали поиски похищенных душманами советских специалистов.

Дело было так. 2 января 1983 года автобус с советскими специалистами: инженерами, техниками, инструкторами – всего 16 человек, утром выехал на свой объект – завод аммиачных удобрений в городе Мазари-Шариф. Он находился за городом в нескольких километрах и был в зоне ответственности нашей дивизии.

Буквально сразу после выезда из города автобус остановили несколько человек в форме афганских МВД – Царандоя. Вскочив в автобус, они сразу же застрелили шофера и еще одного из пассажиров, попытавшегося достать пистолет. Остальные сразу подняли руки, погибать они не хотели, да и оружия больше ни у кого не было. Один из бандитов сел за руль и автобус скрылся.

Надо сказать, что начало 1983 года для командования дивизии было сплошным черным днем. В ночь на 3 января в дивизии случилось чрезвычайное происшествие – «ЧП», как у нас говорят.

Сбежал к душманам солдат-водитель БТР рядовой Александр Воронов. Ушел ночью через боевое охранение. Воспользовался тем, что шел снег и сторожевые посты практически ничего не видели.

Накрывшись белой простыней, он сумел пройти незамеченным между постами боевого охранения. Причем прошел по минному полю, о существовании которого даже не догадывался. К сожалению, в те годы для контроля не применялись технические средства, которые могли бы обнаружить переход дезертира.

Это у пограничников работают радиолокационные станции наземной разведки в определенных секторах, сейсмические датчики и прочая электроника – мы всего этого не имели и полагались только на традиционные средства: сторожевые посты и минные поля.

Но, как видите, ни первое, ни второе не смогли его остановить. Проход через минное поле – это вообще шанс 2–3 % из 100. И этот подонок получил от фортуны эти 2–3 %.

Самым болезненным для командования дивизии было то, что Воронов служил в БАПО (боевом агитационно-пропагандистском отряде) дивизии, т. е. подразделении непосредственно подчиненном заместителю командира дивизии по политической части – начальнику политотдела дивизии.

Правда, начальник политотдела полковник Игнатьев этот вопрос решил быстро и кардинально.

Бронетранспортеры и, естественно, их водители в БАПО были внештатными, в частности, Воронов и его БТР принадлежали ремонтно-восстановительному батальону дивизии. Поэтому не составило особого труда состряпать задним числом приказ об откомандировании его в свою часть, т. е. дезертировал он якобы уже из своей части.

Командиру рембата в обмен на молчание пообещали хорошую замену в СССР и продвижение по службе.

Так что все остались довольны: Воронов, успешно дезертировавший и нашедший душманов, полковник Игнатов – не потерявший своего служебного и партийного лица, и командир рембата – получивший карт-бланш в дальнейшей службе.

Что касается дальнейшей судьбы Воронова, то в публикациях известного советского и российского журналиста Артема Боровика я прочитал, что в очередной своей поездке в США в середине 90-х годов он встречался с несколькими бывшими советскими военносужащими, проживающими там. В том числе и с Вороновым.

Не думаю, что жизнь у него там удалась. Алкоголь, наркотики, несколько лет, проведенных в тюрьме за нанесение ножевых ранений женщине, – все это мало напоминает сказку о благополучной жизни человека в «свободном мире», куда он так стремился.

Я же настолько презираю этого человека, что даже не помещаю его жизнеописание в очерке «Ваше благородие, госпожа удача…», хотя этому подлецу несколько раз здорово повезло: первый раз – на минном поле, второй раз, что выбрался из Афганистана и попал в США. Шансов на выживание у него было ничтожно мало, но, видать, тоже судьба.

Январь и половину февраля вся 40А разыскивала специалистов, а мы еще и Воронова. Основное внимание, конечно, было направлено на специалистов – это было делом чести ОКСВА.

Мы ежедневно выезжали в несколько кишлаков, где производили «зачистку». Однако результатов не было. Те данные, которые мы получали из агентурных источников, были явно недостоверными. Действовали практически наощупь. Логика подсказывала, что специалистов увезли куда-то в горы, скорее всего в ущелье Мармоль, расположенное километрах в 40 южнее Мазари-Шарифа, но для проведения операции там у нас явно не хватало сил.

Непонятна была цель похищения. Бандиты никаких требований не выставляли и на переговоры не выходили. Люди пропали как в болоте: ни слуху, ни духу.

И тем не менее ежедневно десятки подразделений выходили, выезжали, вылетали в предполагаемые районы нахождения специалистов и проверяли их. Не везде это проходило гладко.

В горах отстали от подразделения и были захвачены душманами в плен двое солдат-минометчиков 122 мсп. Параллельно с поисками специалистов стали искать еще и их. Нашли через месяц, при проведении Мармольской операции, точнее, их останки. Местные жители показали место их захоронения.

Что же случилось? Мотострелковая рота с приданным ей минометным расчетом уже несколько суток обшаривала кишлаки в горах. Действовали в пешем порядке, устали, конечно, смертельно. Вот два минометчика и решили немного отдохнуть. Проходя через разбитый кишлак, они незаметно вышли из колонны и спрятались в развалинах. Тыловое охранение их не заметило. Они согрелись и задремали. Проснулись уже в плену.

Душманы отвели их километров за 25 в горы, где содержали у местного крестьянина в качестве рабов. Никто их не охранял, а куда им было идти, кругом горы? Так они пробыли в плену две недели, стало невмоготу, и они решили бежать.

Убили хозяина, с его винтовкой и 4 патронами к ней, бежали в горы. Однако ни карты, ни даже компаса, чтобы определить направление движения, у них не было. Начали кружить по окрестным горам, голод и жажда привели их к другому кишлаку. Крестьяне окружили их, они отстреливались, но силы были неравны и их забили камнями и палками.

Вот ведь как получилось. Когда у них было 2 автомата, патроны, гранаты – душманы взяли их в плен без единого выстрела. А когда бежали из плена – сражались, не щадя жизни, почти голыми руками.

Все это я узнал из допросов пленных душманов и местных жителей. Жаль, что я не запомнил фамилии погибших солдат. Раз нашли и опознали их тела, значит, они не числились без вести пропавшими, а были отправлены на Родину как погибшие. Хотя сомневаюсь, чтобы их родителям правдиво рассказали обстоятельства их гибели.

Немного позднее, уже в феврале, отличились разведчики разведывательной десантной роты батальона под командованием Игоря Плосконоса.

Это произошло уже в ходе Мармольской операции, которую командованию 40А приказано было провести вместе с пограничниками и афганцами как развитие действий по поиску специалистов и как возмездие за их похищение.

Разработка операции и руководство ею возлагалась на пограничные войска, с целью расширения их зоны ответственности. Тем не менее были привлечены и части 40А под общим руководством заместителя командующего генерала Шевченко.

Для блокирования окруженной группировки душманов в ущелье Мармоль были привлечены подразделения 154 отдельного отряда спецназа 40А под командованием майора И.Ю. Стодеревского.

Разведывательная десантная рота И. Плосконоса выполняла аналогичную задачу. С фронта действовали подразделения нашей дивизии, пограничники и афганцы. Задачей блокирующих подразделений было не выпустить из кольца окружения «духов». А ведь они были не одни, а с женами, детьми и родителями.

Они пытались пробиться из окружения и сражались отчаянно. Причем их основной удар пришелся как раз на разведывательную десантную роту. Погода была нелетная, сплошной туман и авиация не могли ничем помочь наземным войскам. Почти трое суток разведчики сражались в полном окружении, но не дали вырваться душманам из кольца.

После операции большая группа разведчиков была представлена к награждению. Плосконос был представлен к ордену Красного Знамени, но в округе почему-то награду не утвердили. Видимо, кому-то в верхах понадобилась эта награда для себя.

Однако ни я, ни комдив его подвиг не забыли. И когда в октябре этого же года пришло распоряжение представить лучшего офицера дивизии на звание Героя Советского Союза, я, не задумываясь, предложил его кандидатуру, комдив поддержал и представил Игоря к этому званию. Тем более месяц назад он еще раз отличился. В результате засады, проведенной им со своей ротой на ханабадской дороге у кишлака Тагаи, ими была полностью уничтожена банда в 24 человека, захвачено оружие и мины. Так что все другие кандидаты бесспорно отпадали.

Оно было присвоено ему уже 15 ноября. Так Игорь стал третьим (и последним) Героем в истории дивизии афганского периода.

Следующим Героем, но уже Российской Федерации, в разведке 201 дивизии стал командир взвода разведроты 149 гв. мсп старший лейтенант И.А. Мишин, совершивший свой подвиг 15 сентября 1994 года в Таджикистане и погибший при отражении нападения боевиков на город Куляб.

В продолжение темы скажу, что в 2009 году Указом Президента России было присвоено звание Героя России заместителю командира взвода разведывательной роты 149 гв. мсп старшему сержанту Дауди Ильясу за подвиг, совершенный на земле Афганистана еще в 1986 году.

Таким образом, общее количество героев-разведчиков в 201 мсд за историю своего существования составило 4 человека:

– за Великую Отечественную войну – 1 (старший сержант С.А. Шалыгин – помощник командира взвода 112 отдельной разведроты дивизии);

– за Афганистан – 2 (старший лейтенант И.Н. Плосконос – командир рдр 783 орб и старший сержант И.Д. Дауди – заместитель командира взвода разведроты 149 гв. мсп);

– за Таджикистан – 1 (старший лейтенант И.А. Мишин – командир взвода разведроты 149 гв. мсп).

Что же касается специалистов, то их в феврале месяце нашли и спасли. Высадив вертолетный десант в одном из кишлаков вблизи Мармоля, захватили в плен несколько душманов, и один из них рассказал, что в соседнем кишлаке содержатся пленные «шурави».

Расстояние в несколько километров десант преодолел бегом и успел освободить пленных до подхода основной банды душманов. Пленные, услышав звук вертолетов, сами напали на нескольких человек охраны, находившихся при них. При этом шестеро погибли, остальные были живы, хотя, конечно, от голода и побоев еле держались на ногах.

Я же в марте, через два месяца после начала моей службы в Афганистане, чуть сам не «влетел», да так, что все вокруг удивлялись и крутили у виска пальцем. Случилось это так.

Рано утром часть подразделений разведбата с приданными саперами вышла на очередное блокирование с последующим прочесыванием кишлака Лудин, что в 6 км восточнее Кундуза по ханабадской дороге. Я был назначен командиром на эти боевые действия, а начальник штаба батальона капитан А. Турбанов – моим заместителем.

Не знаю, что уж у него «замкнуло», но в назначенное время – 4.00, Турбанов, не дождавшись меня, повел колонну в район действий. Я проснулся в своей комнате от рева моторов и лязга гусениц. Пока оделся, выскочил на улицу, колонна ушла. Пошел в парк разведбата, там, у КПП, стоит одна машина БРМ-1К с экипажем.

Командир машины – сержант, докладывает, что подразделения батальона ушли минут 15–20 назад. Их машину Турбанов оставил для меня.

Ну что тут делать! Корабль ушел, а капитан остался на берегу. Тут меня охватила такая злость и ярость, что я вскочил на башню, дал команду механику «Заводи», а через несколько минут – «Вперед».

Пройдя боевое охранение, начал более здраво думать: езда одному ночью смертельно опасна, дорога может быть заминирована, кроме того, ночью гул машины слышен далеко, дорога одна и душманам ничего не стоит за несколько минут организовать засаду на одинокую машину. До города 8 км, там советский гарнизон, Царандой и ХАД (госбезопасность), на дороге же посты выставляются только с 8.00.

Но отступать уже нельзя, будь что будет!

Даю команду механику-водителю «Самый полный», командиру «К бою». Зарядили орудие и пулемет, рванули в Кундузу. С ревом и лязгом промчались эти 8 км, ворвались в сонный город и только возле блокпоста перевели дух. Здесь я вошел в связь с Турбановым, приказал выслать ко мне 2 БТРа, чтобы проводили к месту боя. Через полчаса машины прибыли, и мы отправились туда.

Когда подъехали к кишлаку, там уже шел бой с небольшой группой «духов». Афганские солдаты довольно ловко забросали их гранатами и теперь прочесывали оставшуюся часть кишлака. Наши блокировали кишлак по периметру. Отругав Турбанова, я взял управление на себя и приблизительно через час все было закончено.

Турбанов так и не смог мне внятно объяснить, почему он уехал на боевые действия без меня. Почему не послал посыльного, ведь до моего общежития было 300 м? Как он мне объяснил, раз я не пришел вовремя, значит, наверное, передумал ехать, потому и взял на себя командование. Короче, как у нас в армии говорят – прикинулся «шлангом».

А мне ведь из-за этого пришлось рисковать жизнью, и не только своей, а еще и тремя жизнями солдат – членов экипажа. Я, конечно, сделал ему хорошее «вливание», но так до сих пор не уверен – понял ли он, в чем было дело?

Не знаю уж, кто доложил начальнику штаба дивизии полковнику Чернову об этом случае, но через несколько дней он меня слегка пожурил за ненужный риск. Я объяснил ситуацию, на этом мы разошлись. Из этого сделал первый вывод: на войне за храбрость, пусть иногда и безрассудную – не наказывают.

«Реалии» в действии

В те годы наиболее слабым местом в ведении тактической разведки было недостаточное использование наземных технических средств разведки, работающих в автоматическом режиме. Огромная территория операционного района контролировалась властями только вдоль дорог и в крупных населенных пунктах.

Особенно опасны были неконтролируемые маршруты движения караванов. И если в пустынной местности с ними можно было как-то бороться механизированными и вертолетными досмотровыми группами, то в горных массивах караваны передвигались абсолютно свободно.

Частей спецназа ГРУ, предназначенных специально для борьбы с караванами в нашем операционном районе, не было, и приходилось эту задачу выполнять самостоятельно.

В начале 1983 года мы получили в дивизию несколько комплектов новых разведывательных приборов 1К18 – разведывательную сигнализационную аппаратуру (РСА) под названием «Реалия». Это была автоматическая система, позволявшая определять и идентифицировать в месте установки датчиков на местности прохождение людей, животных, техники. По радиоканалу сообщалось об этом на приемное устройство. Максимальная дальность передачи информации составляла около 20 км.

Сами датчики представляли собой металлические коробки размером с современный видеоплеер. Из-за невозможности их снятия, они оборудовались самоликвидаторами – 200-граммовым гексогеновым зарядом и очень чувствительным взрывателем.

Сразу же пришло решение проверить новинку для контроля караванных путей в труднодоступном горном районе. Предполагалось использовать РСА не только для контроля прохождения караванов, но и для ведения артиллерийского огня по ним.

Такой район был обнаружен не сразу, так как к нему было слишком много требований. Однако все-таки был найден почти идеальный вариант установки. Было решено установить датчики на двух маршрутах через перевалы гор Зардкамар на удалении 9 км от небольшого гарнизона наших войск на трассе Ташкурган – Айбак.

По агентурным данным, через эти перевалы в ночное время осуществлялось перемещение групп моджахедов для совершения диверсий на трубопроводе и обстрела колонн. Перевалы охранялись душманами и местные жители там не ходили. Все это позволяло полномасштабно использовать возможности РСА.

В конце марта 1983 года вместе со специалистами по установке РСА командиром отдельной роты сигнальных средств 40А капитаном Зомановым и несколькими его солдатами, а также командиром батареи 122-мм гаубиц, дислоцированной в гарнизоне Газнигак и группой охранения, мы отправились на установку датчиков на перевалы. В отличие от американской аналогичной системы «РЕМБАСС», устанавливаемой дистанционно, нашу приходилось ставить вручную.

Поднявшись к перевалу, мы попали под обстрел душманского сторожевого охранения. Вызвав артиллерийский огонь, мы быстро их разогнали и занялись установкой датчиков.

После их установки мы пристреляли место установки из орудий. Для маскировки заминировали дорогу, чтобы оправдать свой выход на перевалы. Моджахеды потом без труда нашли эти мины. Датчики же стояли в стороне от дороги метрах в 50–70 и не были ими обнаружены.

При возвращении опять попали под обстрел, и пришлось бы нам несладко, так как мы были внизу, в каменном мешке, а душманы вверху, и мы были у них как на ладони. Спасли нас опять артиллерийский огонь и наступившие сумерки. Потерь не было, однако командиру взвода пуля рикошетом попала в ботинок и прошла между пальцами ноги, только поцарапав их.

Вернулись в гарнизон только утром, уставшие смертельно, а тут сюрприз: командир батареи докладывает, что при отходе под огнем у него упал в пропасть автомат. Ну что ты будешь делать? Вещь не смертельная, но неприятная. Идти опять назад? А где его искать, этот автомат? Опять подвергать опасности жизни людей из-за куска железа? Я принял решение: оружие не искать, командир батареи написал рапорт по команде и объяснительную записку, я подтвердил указанное и инцидент был исчерпан.

Приемное устройство (УПОИ) мы расположили на батарее, данные для стрельбы установили на двух дежурных орудиях, которые через несколько минут после получения сигнала от датчиков были готовы открыть огонь.

Установкой датчиков мы парализовали движение через эти перевалы практически на три месяца, так как любая попытка движения через них вызывала артиллерийский огонь с нашей стороны. Моджахеды тщетно искали корректировщика, подозревали измену, даже кого-то расстреляли из своих, но догадаться об установке автоматических сигнальных устройств не смогли.

Через три месяца, после того как электропитание приборов стало критическим, они самоликвидировались, но еще несколько месяцев там никто не ходил. Боевики вынуждены были искать новые маршруты, и прекратили диверсии в этом районе. В последующем мы неоднократно выставляли РСА на маршрутах.

Верность долгу

Многие современные авторы стараются больше показать негативы Афганской войны. Возможно, что это и естественно. Война сама по себе – явление негативное, поскольку гибель и страдания людей, без которых на ней невозможно обойтись, вещь очевидная.

Однако война не только обесценивает жизнь, обнажая в человеке худшие его стороны, но и способствует проявлению лучших человеческих качеств: храбрости, мужества, самопожертвования, верности долгу.

Афганистан показал много таких примеров. Я могу с чистой совестью сказать, что за два года мне ни разу не пришлось столкнуться с трусостью разведчиков или их отказом от выполнения боевого задания. Все те, о которых вы прочитали и прочитаете в моей книге, с честью шли на выполнение задания. Всякое было: неумение, неопытность, обстоятельства, случай; одного не было – трусости и подлости.

Мне особенно запомнился один офицер, сознательно пошедший на смертельный риск ради выполнения задачи. Я не умаляю мужества других его товарищей по оружию, просто это был наиболее яркий пример самопожертвования ради успеха выполнения задачи.

Дело в том, что узким местом в нашей разведывательной работе был вопрос захвата пленных. Именно пленных, захваченных в ходе боя, а не задержанных в ходе «зачисток» или на сторожевых заставах.

Этому есть объяснение: в бою враг вооружен и борется за свою жизнь, как правило, до конца. Поэтому в результате боя нам доставались только трупы, а у них ничего не спросишь. Ставя боевые разведывательные задачи, я все время делал упор на то, что нам нужны именно пленные.

Командиры разведорганов со мной вежливо соглашались, однако снова бой и снова одни душманские трупы. Понимаю, что далеко не каждый сможет вступить в рукопашный бой. Это ведь только в кино бесстрашные бойцы бросают оружие и голыми кулаками добивают врагов. В реальности – все наоборот. И далеко не каждый командир бросит своих солдат в рукопашную схватку. Только самые смелые способны на это.

Расскажу об одном из них.

Старший лейтенант Сергей Федорович Карасев, выпускник Московского ВОКУ 1979 года, командир десантно-штурмового взвода разведывательной десантной роты. Высокий, веселый, 25-летний красивый парень. Прибыл в 783 орб в мае 1983 года.

Прослужил в разведывательном батальоне недолго – всего два с небольшим месяца. Но за это время, что я его знал, он показал себя умелым и мужественным офицером. Он быстро набрал боевой опыт и ему часто доверяли самостоятельные задачи, связанные с немалым риском, которые он всегда успешно выполнял. Солдатская молва быстро определила его место в коллективе – «везучий», а для разведчика это значило немало.

В тот роковой вечер, 31 июля 1983 года, я лично ставил ему задачу на проведение засады в предгорьях у Ханабада. Целью было перехватить на дороге группу главаря Мулло Исхака, которая, по разведданным, должна была ночью прибыть в Ханабад. Банда была небольшая, человек 20–25, но активная и как мы говорили – «злая». За ней числилось несколько нападений на колонны, обстрелы гарнизонов и минирование дорог.

Задачу эту я получил внезапно, где-то часов в 17 этого дня, хотя обычно подготовка к боевому выходу была около суток, а тут на все про все – 6 часов. Карасев со своим взводом утром вернулся с боевого задания, они помылись и отдохнули, а тут новое задание. Правда, в этом не было чего-то особенного, такое случалось часто.

Мы обговорили все вопросы взаимодействия, и я послал вместе с Сергеем своего переводчика Намоза Якубова, так как нам привезли проводника-афганца, местного жителя, знавшего район и место засады.

Дальше я рассказываю словами Намоза, непосредственного участника этого боя:

«…Выехали мы на двух БМП, к полуночи достигли предгорий, там спешились, бронегруппа осталась на месте, а мы дальше пошли пешком к месту засады, до которого было еще километров 5. В пешей группе, кроме нас, двух офицеров, было еще 12 солдат и сержантов и проводник-афганец.

Ночь была лунная, шли мы быстро и вскоре достигли дороги, уходящей в горы. Слышу, впереди какая-то возня, возгласы. Через пару минут дозор тащит какого-то афганца.

Мы с Сергеем быстро его допрашиваем: это местный крестьянин, идет в кишлак недалеко от Ханабада. Сообщает, что недалеко отсюда, в 1,5–2 км, в поле отдыхают 15 человек душманов из банды Гуляма Сохи. Днем они косили пшеницу на земле главаря и теперь отдыхают после трудов праведных. Все они с оружием и выставили посты охраны. Сергей принимает решение совершить налет на эту банду.

В дозор, вместе с захваченным крестьянином, посылает самых опытных разведчиков Немата Шерова, Анатолия Шабанова, Степана Киселя. Через полчаса те увидели костер и около него двух вооруженных душманов. Далее стояла большая палатка, в ней, видимо, спали остальные члены банды. Несколькими выстрелами из бесшумного оружия часовые были убиты. Группа рванулась к палатке, но вдруг раздался выстрел и Карасев упал. В стороне, в стоге соломы, спал еще один бандит, которого никто не заметил.

Он при свете костра, видимо, различил офицера, Карасев тоже его увидел, но тот выстрелил первым. После этого выстрела поднялась бешеная стрельба, бандгруппа была почти полностью уничтожена, взяли трех пленных, один из которых был ранен в руку. Мы вызвали по радио к себе бронегруппу, погрузили на БМП раненого Сергея, пленных и трофеи, и на максимальной скорости рванулись в Кундуз. Сергея мы привезли уже мертвым…»

Так погиб Сергей Карасев. Судьба, рок. Видимо, так ему было написано на роду. Задание у него было другое, никто бы его не осудил, если бы он, сославшись на приказ, пошел бы в назначенный район засады, добросовестно просидел там ночь, а утром вернулся ни с чем. Однако офицерская честь не позволила ему уклониться от боя и пройти мимо.

Сергей Карасев посмертно был награжден орденом Красного Знамени, на его родине – в городе Раменское Московской области, школа, в которой он учился, названа его именем.

Давным-давно окончен бой.

Руками всех друзей.

Положен парень в шар земной,

Как будто в Мавзолей…

(поэт-фронтовик Сергей Орлов, 1944 г.)

По показаниям захваченных пленных мы на следующие сутки нанесли несколько удачных авиаударов, разбомбив «духовскую» базу и несколько складов с боеприпасами. А ханабадских бандитов Мулло Исхака и Гуляма Сохи мы уничтожили примерно через полгода.

Очерк этот я назвал по заголовку статьи о Сергее, опубликованной через несколько дней после его гибели в нашей дивизионной газете, вырезку из которой я храню и поныне.

Десант в Ишкамыш

Уезд Ишкамыш был головной болью властей провинции Баглан. Расположенный в предгорьях в стороне от основных дорог, он оказался почти идеальным местом, где душманы абсолютно спокойно жили и действовали. Дело в том, что ни в уездном центре, ни тем более в кишлаках гарнизонов МВД или ВС ДРА не было.

В соседнем уезде Нахрин почти в каждом кишлаке гарнизоны были. А тут – пустота. Обстановка там была проста – никакой власти, точнее, она, конечно, была, но это была власть моджахедов. Туда время от времени приходили правительственные силы, но результатов не было, так как пока они добирались туда, душманы спокойно уходили в горы. Наконец до властей дошло, что этот район бесконтрольным держать нельзя, а может, просто раньше не было достаточных сил, так как в самом провинциальном центре Баглан обстановка контролировалась с трудом.

Однако все же было принято решение разместить в уездном центре – к. Ишкамыш органы власти, пехотный батальон 20 пд и роту МВД «Царандой». Нашей дивизии была поставлена задача все это воплотить в жизнь.

Об обстановке в Баглане хорошо говорится в самодеятельной песне неизвестного автора – солдата или офицера 149 гв. мсп, в чью зону ответственности этот город входил.

Шайтан-арба шурует по Баглану. Комбат небритый курит на броне.

Он не боится – все идет по плану, он курит и подмигивает мне.

Но тут внизу рванула мина, в ней аммоналу 40 килограмм, ой не увижу больше мамы милой… И полетел я к черту в тарарам.

Постой, кричу я башне, железяка. Куда летишь? Ведь ты не ероплан, мне надо в Южный, а ты несешься в Северный Баглан.

Баглан Центральный, Северный и Южный, Кундуз, Даври-Рабат и Талукан.

И Ханабад, и никому не нужный – Кишим, и вновь бушующий Баглан!!!

В холодном весь поту я просыпаюсь. И удивляюсь, что лежу живой.

Я плачу, слез своих я не стесняюсь, и по-собачьи проскулил – хочу домой!

Хотя подготовка к операции велась в условиях секретности с минимальным привлечением советников, а те, в свою очередь, не информировали своих подопечных, о предстоящей операции душманы узнали своевременно. Через провинциальные органы власти, где чуть ли не каждый второй был их информатором, это им стало известно буквально на следующий день после принятия решения.

Поэтому при разработке плана операции «изюминкой» замысла был высадка вертолетного десанта непосредственно около уездного центра и на путях возможных отходов бандформирований.

Основу десанта составил разведывательный батальон. Однако – батальон громко сказано, в десантной группе было около 120 разведчиков. А это чуть больше нормальной роты. Как и всегда, комдив дал небольшое усиление: взвод 82-мм минометов, взвод саперов, и поручил мне возглавить десант.

Считаю, что организация взаимодействия в десанте – самое основное. Там все расписано по минутам, каждый должен четко знать и выполнять свои обязанности. Ведь некогда, да и невозможно в ходе высадки рассказывать, что, кому и как делать. Кроме того, необходимо расписать личный состав, вооружение, боеприпасы по вертолетам, рейсам, пунктам посадки и высадки. А то получится, солдаты в одном вертолете, командиры в другом, минометы выгрузят, а мин к ним нет, и так далее. Необходимо поставить конкретную задачу каждой роте, взводу, отделению. После высадки из вертолетов все должны немедленно выполнять задачу, причем высадка может происходить и под огнем душманов.

Поэтому весь день ушел на организацию взаимодействия с авиаторами, постановку задач своим, приданным и поддерживающим подразделениям. Провели смотры готовности. Я доложил комдиву о готовности десанта.

На следующий день, задолго до рассвета, мы сосредоточились на аэродроме Кундуз на площадках посадки. Вся наша бронированная техника уже вышла с командиром батальона и к 15.00 должна была прибыть в назначенный район, который мы должны были к тому времени захватить. Я, как и положено командиру десанта, находился в первой группе высадки.

Сначала в воздух поднялась эскадрилья вертолетов огневой поддержки МИ-24. Они должны были нанести удары по районам высадки и обеспечить поддержку огнем.

Минут через 15 поднялись и мы. Полет и высадка прошли успешно. Все произошло для «духов» настолько внезапно, что организованного сопротивления никто не оказал. Большую роль сыграло то, что произошло все это на рассвете и в считанные минуты.

Рядом с одной из площадок высадки обнаружили пулемет ДШК китайского производства на треножном станке с заряженной в него лентой с патронами. Видимо, расчет не успел добежать до него, а может, просто струсил. Это ведь только в фильме «Рембо-3» герой Сталлоне под авиаударом бросается к точно такому же пулемету, открывает огонь и сбивает вертолет. В жизни обычно наоборот – все разбегаются и прячутся. Так случилось и в этом случае.

Далее все пошло по плану. Десантные группы после высадки стали окружать кишлак, боевые вертолеты открыли огонь по предгорьям, куда убегали кто в чем: и душманы, и просто местные жители. Видя, что по открытому полю далеко не уйдешь, они стали останавливаться, сбиваться в кучи, пряча и бросая оружие, боеприпасы, документы.

Задача была выполнена – мы захватили больше 200 человек. Их собрали вместе, выставили охрану и начали «чистку» кишлака. Сам кишлак Ишкамыш был большой, да и рядом с ним было еще много более мелких кишлаков. Построив солдат в цепь, я дал команду прочесать все дворы. Всех местных жителей собрали на окраине: мужчин, женщин и детей, стариков – всех отдельно. Отдельные группы искали схроны.

С последней партией вертолетов прилетели человек 50 афганцев из ХАД, они в основном занимались поиском тайников и схронов. Грабеж при этом вели неприкрытый. Они были в национальной одежде, а не в военной форме и, как люди опытные, на такие действия надевали обноски, чтобы потом одеться прилично.

И действительно, через пару часов, они, похожие ранее на оборванцев, были одеты уже во все новое, у каждого мешок с награбленным. Мы в их дела не вмешивались, смотрели за своими солдатами, которые тоже не прочь были разжиться на «халяву». Правда, солдатам тряпки были ни к чему, их интересовали деньги, часы, всякие безделушки, сигареты.

Меня же интересовало только оружие и боеприпасы. И здесь улов был богатый. Мало того, что мы нашли брошенное в поле оружие, но и в домах, дуканах, чайханах – везде было оружие. Было обнаружено даже несколько дуканов, где продавались патроны. Они лежали в больших плетеных корзинах, ящиках и просто кучами и кучками. Сколько их было, трудно сказать, но не менее чем 30–40 тысяч. Были оружейные мастерские, где находилось неисправное оружие. Но ведь основная часть его приводилась в порядок и воевала против нас. Всего мы захватили более 250 единиц стрелкового оружия, нашли еще один ДШК, кроме того, что захватили при высадке.

В назначенное время подошла бронетехника. С ней прибыли еще афганцы, человек 100, и грабеж возобновился с новой силой. В нашей колонне пришел «царандоевский» «Урал-375», они его нагрузили так, что он весь перекосился. Причем если военную форму и предметы военного снаряжения они отбирали вполне законно, то все остальное – уже экспромтом.

К вечеру подошла еще одна колонна нашей дивизии вместе с комдивом. Я доложил ему обстановку и результаты действий десанта. Потерь у нас не было, о трофеях я уже говорил. Шаповалов одобрительно похлопал меня по плечу и отпустил.

Всю ночь я с переводчиком допрашивал пленных и задержанных. Далеко не все сдались добровольно. С боем была захвачена группа душманов, численностью человек 15, которые оказали ожесточенное сопротивление.

Эти не скрывали своей ненависти к нам. Узнать у них практически ничего не удалось. После допроса я передал их афганцам. Там у них было что-то вроде военно-полевого суда, и они быстренько с ними разобрались. Где они их расстреливали, я не видел, но начальник ХАД Таджмамад сказал, что они уже никогда не будут с нами воевать.

Там я увидел все жестокости гражданской войны. Хотя душманы были для нас врагами, но личной ненависти к ним я не испытывал. Никто из них ничего плохого лично мне не сделал, так же как и всем нашим. А у афганцев совсем другое дело. Там между ними была кровь, и кровь немалая.

Я знал одного хадовца, командира отряда, по имени Гулям Хайдар, так у него не то что семья, а весь его род – 52 человека, включая женщин и детей, был истреблен главарем Шафиком.

Когда он попал к ним в плен, ему отрезали губы, привязали к столбу и били палками до смерти. Живым он остался абсолютно случайно. Ходил с подвязанным на месте рта черным платком, там у него были обнаженные зубы как у черепа. О его жестокости ходили легенды. Сколько он убил душманов, знал только он один. Он поклялся убить Шафика, не знаю, выполнил ли он свою клятву или погиб сам. И таких афганцев было много с обеих сторон.

Война набирала обороты и стремительно росла численность вовлечекаемых в нее людей. Вольно или невольно мы, абсолютно посторонние в этом противостоянии, тоже становились для них непримиримыми врагами.

Прилетали самолеты и вертолеты с красными звездами, наносили удары по их кишлакам, гибли жены, родители, дети. Они нападали на наши колонны – погибали наши друзья. Мы отвечали им обстрелами, карательными акциями. Создался замкнутый круг всеобщей ненависти и презрения. Страшно все это. А какой удар по психике молодого парня, которого мать еще недавно заставляла умываться?

Когда-то, еще после Первой мировой войны, немецкий писатель Эрих Мария Ремарк, говоря о таких вот мальчишках, ввел новое понятие – потерянное поколение. Потерянное – потому что на войне они стали старше на десяток лет и, возвратившись домой, не могли уже жить так, как их сверстники.

Может быть, это не так сильно отразилось на поколении наших отцов, переживших Великую Отечественную. Там была общая беда и общее горе. Здесь же воины-интернационалисты, как стали называть «афганцев», возвращались в абсолютно мирную страну, где никто даже не догадывался, что они вернулись с самой настоящей войны.

Мне дико было смотреть в то время программы телевидения из СССР по спутниковому телеканалу, где шли КВН, концертные шоу, и ни слова о людях, которые в это время шли на смерть.

А какие психологические нагрузки? В этом отношении мне было проще, я там был уже устоявшимся взрослым мужиком в 36–37 лет. А каково было мальчишкам в 18 лет?

Ну как бы там ни было, раз ввязались в войну, надо воевать.

В Ишкамыше мы действовали еще недели две. Наши подразделения прочесывали горы, искали мифические базы подготовки террористов. Душманы же ушли далеко в горы, они получили хороший урок и изредка давали его и нам.

Мне же в эти дни много приходилось летать на вертолете, по нескольку вылетов в день. Вместе с переводчиком мы брали на борт пленных душманов, местных жителей и осматривали местность. Основными районами поиска были высокогорные районы на запад от Ишкамыша и долины рек Чаль, Мандара, Халоу. По данным пленных наносили БШУ по возможным базам «духов». Несколько раз нарывались на довольно плотный зенитный огонь мятежников, но потерь с нашей стороны не было.

Много приходилось ездить и на «броне» по окрестным кишлакам, допрашивать местных жителей, задержанных в ходе «чисток».

В один из этих дней, точно дату уже не помню, меня ждало серьезное испытание: БТР, в котором ехал я, точнее, командно-штабная машина Р-145 разведбата, подорвался на мине в 1–2 км от базового лагеря, где стояли на полевой дороге.

Что тогда произошло, навсегда, как на кинопленке, отпечаталось в моей памяти. Первым впечатлением было ощущение, что БТР как будто провалился носом в овраг и я увидел в лобовое стекло землю. Машина буквально встала на дыбы, потом нечеловеческой силы удар по корпусу, резкий запах сгоревшего тротила.

Потом второй удар, это корпус БТРа упал назад на колеса, точнее на то, что от них осталось. Сознания я не терял, но в ушах моментально как будто включился какой-то звуковой генератор – сплошной свист и вой, больше ничего не слышу. Внутри машины – сплошная завеса пыли. Встряхнувшись, я закричал водителю – «Живой?» Что он ответил, я не услышал, однако по губам и по лицу вижу, что живой. Выскочив через верхний люк наружу, я заглянул в открытый люк отсека радистов и понял, что там обстановка хуже. Оба радиста лежали на днище без сознания.

Тем не менее нам серьезно повезло. Наш БТР наехал задним левым колесом на противотранспортную мину типа итальянской ТС-2,5, установленную на обочине дороги. При повороте направо задняя левая часть машины выехала на обочину и «нашла» эту проклятую мину, установленную неизвестно кем и когда.

Взрывом оторвало левое заднее колесо вместе с подвеской, тягами, трубопроводами, с остальных колес левого ряда сорвало всю резину, но броневой корпус не пробило. Броня выдержала удар (спасибо ей) и осколочных ранений и ожогов мы не получили, однако все были контужены в различных степенях тяжести.

Более сильно пострадали радисты – их отсек был рядом с местом взрыва, я и водитель отделались более легко. Радистов немедленно эвакуировали в полевой медсанбат, водитель остался с машиной, которую тоже эвакуировали в рембат. Я же, пересев на БТР разведбатальона, продолжил свой путь. До вечера я практически ничего не слышал: в ушах шумело и завывало, подступала тошнота. К утру следующего дня слух более или менее наладился.

Конечно, мне надо было бы тоже поехать в медсанбат, баротравма барабанных перепонок и сотрясение мозга были явные. Но я сразу сгоряча отказался ехать, позже уже было это сделать как-то неудобно. Да и негоже было командиру покидать своих подчиненных в трудный час.

Надо сказать, что уже через много лет, в 2009 году, изучая «Книгу памяти советских военнослужащих, погибших в Афганистане», я нашел в ней своего преемника в 88 мсд (г. Кушка) – майора Александра Марина, погибшего в июле 1984 года на точно таком же подрыве в провинции Герат.

Александр, служивший при мне начальником разведки 479 мсп в Иолотани, после моего отъезда в Афганистан был назначен вместо меня начальником разведки 88 мсд, а через год заменен в 5 гв. мсд на такую же должность. Но прослужил там всего 1,5 месяца. При возвращении с операции в Адраскане, БРМ командира 650 орб подорвалась на мине. Механик-водитель рядовой Ю.Н. Петрович погиб на месте, комбат майор Воробьев ранен и контужен, майор Марин умер в вертолете при эвакуации. Видимо, такая у него судьба, и никуда от этого не денешься.

Гораздо позже, живя уже в Одессе, я понял, что, возможно, напрасно не воспользовался шансом получить справку о боевой контузии, которая бы в последующей жизни мне очень пригодилась. Хотя, надо сказать, что от фронтовиков еще в детстве слышал – не надо обманывать судьбу: жив остался – благодари Бога и не хитри!

По этому поводу хочу вспомнить случай, произошедший с заместителем начальника политотдела нашей дивизии подполковником М. (назовем его так), который произошел где-то месяца через 2–3 после моего подрыва.

Прихожу я в столовую на обед. Смотрю, М. сидит за столом, голова перевязана бинтом. Прямо чистый Василий Иванович Чапаев. Спрашиваю, что случилось? Отвечает, что был ранен при обстреле колонны. Ранение касательное, рассекло только кожу. Ну ладно, ранен так ранен, с кем не бывает?

Посочувствовал ему, да и пошел по своим делам. Однако в этот же день офицеры разведбата рассказали мне подлинную историю его ранения.

А в действительности случилось вот что. Наша колонна, в составе которой был взвод разведбата, была обстреляна «духами» за кишлаком Алиабад недалеко от Кундуза.

Колонна двигалась по узкой дороге: справа отвесная стена, слева обрыв. Внизу – река Пули-Хумри. Обстрел начался из кишлака, находившегося на другой стороне реки. Естественно, что машины увеличили скорость, пытаясь быстрее выйти из зоны обстрела. БМП охранения развернули башни влево и открыли огонь по кишлаку.

Водители же встречных афганских машин, как это всегда они делали в подобных случаях, побросали свои машины на дороге и укрылись в кюветах, пережидая обстрел.

Одна из БМП разведбата, обходя такую брошеную машину, зацепила за нее стволом пушки, башню развернуло по ходу движения. Двое солдат и прапорщик – старшина роты этим же стволом пушки были сброшены с брони на асфальт. Прапорщик при падении сломал руку, один солдат рассек кожу на голове и лице, другой отделался легким испугом. Машины остановились, подбежал санитар, начал оказывать первую помощь пострадавшим.

Подъехал на БТР М. Решил узнать, что произошло. Увидев окровавленного солдата, упал в обморок. При этом стукнулся головой о БМП и рассек кожу на голове. Его привели в чувство, перевязали рану на голове и колонна тронулась. Вот и все приключение.

Однако, прибыв в гарнизон, М. доложил своему начальнику, что он был ранен при обстреле колонны. Тот его отправил в медсанбат. Там осмотрели эту пустяковую рану, разбираться не стали и сходу дали справку о боевом ранении. Да и кто будет опровергать заместителя начальника политотдела дивизии! А начальник политотдела тут же написал представление на награждение М. орденом Красной Звезды за пролитую в бою кровь.

Вот так: смех-смехом, а получил человек орден и справку о ранении за глупую царапину, которую практически сделал себе сам. Представляю, какие небылицы о своих подвигах в Афганистане он рассказывал своим знакомым и сослуживцам. И люди, уважительно глядя на его два ордена Красной Звезды и нашивку за ранение, будут ему верить.

Продолжая тему боевых ранений, хочу сказать, что далеко не все наши военнослужащие были ранены душманами. Много ранений было и от собственной артиллерии, и авиации.

Так, например, замполит разведывательной десантной роты разведбата старший лейтенант Николай Стрельчук в боях был ранен 3 раза, причем из них два раза – своими. Этого никто не скрывал, и Стрельчук за пролитую кровь был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды. И никто здесь ничего против не имел. Ранен был в реальном бою, а уж кто его ранил – не его вина.

Возвращаясь к Ишкамышской операции нашей дивизии, хочу привести пример неудачных действий разведывательного дозора, который я наблюдал утром 3.02.1984 года у кишлака Фулоли-Пайн-Бала.

Разведывательный дозор – взвод 2 роты, в составе танка Т-62Д, одной БРМ и трех БМП вел разведку противника впереди нашей колонны. Утро было туманное, видимость 500–600 м, потому прикрытие с воздуха отсутствовало. По сложившейся практике техника никогда не подходила к окраине населенных пунктов, пока они не были проверены пехотой. Это было необходимой предосторожностью от огня противотанковых гранатометов.

А тут дозорная машина вдруг пошла прямо к окраине. И наказание пришло моментально. Выстрел из безоткатного орудия сразу же поджег машину. Граната попала в моторное отделение, экипаж и десант, сидевший на крыше десантного отделения, спрыгнули на землю и укрылись в промоине.

Командир дозора капитан Г. Фищук (командир 2 роты) вызвал артиллерийский огонь по окраине кишлака. После короткого артналета он отправил к горевшей как факел БМП танк. Все было спокойно, только рвались снаряды и патроны в боеукладке. Танк остановился невдалеке от горевшей БМП. Вдруг опять выстрел и танк вспыхнул, взорвался боекомплект, погиб экипаж.

Я знал лично командира танка сержанта Р.В. Гайнуллина, заряжающего рядового В.И. Крамчанинова, заместителя командира взвода сержанта Шумилова. Забегая вперед, хочу сказать, что, бывая 9 мая в музее Великой Отечественной войны, в павильоне, посвященном Афганистану, я всегда подхожу к стенду, где есть фото Крамчанинова, уроженца Одесской области, и вспоминаю этот бой.

Тогда же командир роты, наконец, догадался спешить часть разведчиков и отправить их в обход кишлака в тыл моджахедам. Однако те, сами увидев для себя опасность, стали уходить в ущелье. Удалось их только обстрелять, правда, 82-мм безоткатное орудие они бросили, а точнее, спрятали в одном из дворов кишлака в копне соломы.

Таким образом, мы потеряли троих человек (экипаж танка), сам танк и БМП. Вот к чему приводит самонадеянность и пренебрежение к противнику. Кроме того, в тот же день огнем нашей же артиллерии были серьезно ранены старшие лейтенанты Шапкарин и Стрельчук. Попал под пулеметный огонь душманов и был ранен двумя пулями техник 2 роты прапорщик Сергей Сонин.

После этой операции я укрепился во мнении, что длительные действия в определенных районах эффекта не дают. Приносят успех мощные удары авиации и вслед за ними – десантно-штурмовые действия. И все!

Дальше новая подготовка и новая операция. И так все время. А рейды в горах в пешем порядке – анахронизм. Даже в гражданскую войну в горах действовали горно-кавалерийские части. Это понимали все, в том числе и комдив, но не мы определяли характер операций в Афганистане.

Бесцельные же блуждания по горам наносили только вред: мы несли потери, выматывали людей, вносили психологический элемент неуверенности в способность эффективно бороться с бандформированиями. Тому есть множество примеров.

Так, буквально через неделю – 8 февраля, 2-я рота 395 мсп действовала в районе перевала Чаль (20 км северо-восточнее Ишкамыша) в поисках мифического учебного центра «духов». Сведения были получены от пленных, не проверялись другими источниками, воздушная разведка не велась из-за постоянного тумана и дождей. Однако было принято решение осуществить разведывательно-поисковые действия, причем для выполнения задачи была назначена не разведывательная рота полка, а обычная мотострелковая рота.

Как оно почти всегда бывает в горах, на подъеме к перевалу рота растянулась по тропе, головной взвод под командой лейтенанта Гадецкого оторвался метров на 300–400 от основных сил роты.

Выйдя на перевал, дозор – 4 человека был внезапно обстрелян небольшой группой «духов», при этом один солдат был убит, сержант тяжело ранен в голову, еще один раненый в ноги солдат спрятался за валун и открыл огонь по нападавшим. Другой солдат, абсолютно невредимый, побежал вниз от места боя. Душманы, видя, что их засада не достигла цели, отошли, так как видели сверху, что на перевал поднимается еще до 60 человек.

Удравший с места боя солдат, подбежав к Гадецкому, доложил, что дозор попал в засаду, все погибли, и душманов там видимо-невидимо. После этого они уже всем взводом рванули вниз. Вышли к главным силам роты, Гадецкий доложил о случившемся… и вот уже вся 2-я рота рванула где-то на километр назад.

Тем временем начало темнеть, наступила ночь. Командир 395 мсп подполковник Мазур, получив доклад командира роты, принимает решение направить в район боя разведроту полка. Разведрота выполняла другую задачу в стороне, и пока ее доставили в район действий, уже наступил рассвет. А 2-я мср сидела всю ночь на месте и неизвестно чего ожидала.

Разведчики под командой капитана Волика, командира разведроты, поднялись на перевал, обнаружили там наших солдат. Живым был только один, раненый сержант ночью умер, солдат же отморозил обе раненые ноги и двигаться не мог. Командир роты валил все на Гадецкого, а тот на сбежавшего солдата.

Солдат оправдывался, что очень испугался, ему показалось, что стреляют отовсюду десятки душманов. На вопрос к командиру 2-й роты, почему он не организовал разведку после случившегося и не попытался выручить дозор, тот сказал, что боялся новых потерь и фактически пожертвовал дозором якобы для того, чтобы спасти роту.

В Великую Отечественную войну за такие действия офицеры бы немедленно были направлены в штрафной батальон, но так как в 40А его не было, ограничились для них дисциплинарными наказаниями. Командира роты сделали командиром взвода, а Гадецкого куда ниже?

Он, кстати, ранее был командиром взвода у нас в разведбате, но я его оттуда убрал из-за высокомерного отношения к солдатам и тяги к рукоприкладству. Убрал, причем для сохранения его же жизни, так как в один прекрасный день он бы получил пулю в спину. Такое было.

Кстати, как мне рассказывали, зимой 1987 года так был убит командир разведывательной десантной роты в разведбате. Убийц не нашли, да и не искали. Проще было все списать на душманов. А такие случаи самосуда над офицерами, сержантами и особенно старослужащими были и у нас, и в других частях и соединениях ОКСВА.

Это война, у нее свои законы и правила, они во многом не совпадают с тем, о чем писали газеты и снимали фильмы люди, абсолютно далекие от реалий.

Развивая эту тему, расскажу еще об одном подобном случае, произошедшем в парке боевых машин разведбата после возвращения с операции в Ишкамыше.

Идет обслуживание техники. Я и командир батальона Тихонов стоим около боевых машин и что-то обсуждаем. Вдруг раздается очень глухой взрыв, больше похожий на выстрел.

Смотрю, от машины МТО (машина технического обслуживания на базе ЗИЛ-131) с диким криком бежит солдат. Его догнали, повалили. А у солдата…нет руки по локоть! Хлещет кровища. Затянули жгутом, немедленно отправили в медсанбат, находившийся в 300 м от этого парка. Там срочная операция, все обошлось нормально. Начинаем разбираться, что же произошло?

У ЗИЛа разворочен взрывом бензобак, вырвано днище. Но возгорания бензина не произошло, хотя вся земля под машиной мокрая от него. Начали просеивать грунт под машиной, нашли осколки от наступательной гранаты, кусочки костей и мышц от руки солдата.

Позже этот солдат, механик-водитель БМП, рассказал: «Я подошел к водителю МТО и попросил полведра бензина для обслуживания двигателя. Он дал мне ведро и шланг, сказал взять бензин из бака. Я открыл его крышку, оттуда торчал конец бинта. Потянул за этот бинт, он сначала пошел легко, потом за что-то зацепился и я не смог его вытащить. Тогда я запустил руку в бак и нащупал на дне какой-то предмет. Хотел его вытащить – но тут взрыв!»

Дело, видимо, обстояло так. Кто-то, взяв гранату, примотал ее предохранительную скобу бинтом к корпусу, вытащил чеку и в таком виде положил на дно бака с бензином ЗИЛа. Конец бинта прижал крышкой бензобака. Расчет был на то что, при движении машины граната будет елозить по дну бака, бинт размотается и сработает запал. Но этого не произошло, так как бинт зацепился за какой-то заусенец в баке. И граната взорвалась только после того, как ее пытались вытащить.

Кто положил туда гранату, так и не нашли. Скорее всего кто-то из молодых солдат, чтобы отомстить водителю-старослужащему. А пострадал совсем невинный человек. При официальном же разбирательстве свалили все на душманов: мол, диверсия, теракт. Это было наиболее удобно для командования, так как не надо было возбуждать уголовное дело и искать виновного. Однако я до сих пор уверен, что моя версия – правильна.

На крыше мира

Операция в Памире (Памир – крыша мира) началась 15 марта 1984 года. Нашей дивизии была поставлена задача:

– во-первых, провести колонны с грузами для 860 омсп, дислоцировавшегося в провинции Бадахшан, а также грузы для властей и населения провинции;

– во-вторых, очистить прилегающие к городу горные районы от бандформирований, чтобы там установить воинские гарнизоны.

Конкретным же поводом для проведения операции было то, что в провинциальном центре Файзабаде с помощью СССР была построена гидроэлектростанция для снабжения города дешевым электричеством. Это была, конечно, не Волжская и не Киевская ГЭС, но по тем масштабам и времени это было весьма серьезное и нужное сооружение.

Душманы тоже не спали. Сама станция хорошо охранялась и была недоступна для их диверсий. Тогда они взорвали скалу в 7—10 км от города, перекрыли горную реку, питавшую водой электростанцию, и пустили ее по другому руслу. То есть электростанция – есть, воды – нет. По замыслу и исполнению этой диверсии, чувствовалась умелая и опытная рука. Тут были явно не кишлачники-декхане.

Необходимо было по узловым точкам горной реки поставить гарнизоны афганских войск для ее охраны и обороны. Ну и самое главное, что требовалось от нас – очистить прилегающие районы и сам город Файзабад от бандформирований.

Рано утром 15 марта мы тронулись в путь. Дивизией это, конечно, нельзя было назвать, так как в боевом составе нашего формирования было 4 мотострелковых батальона, разведывательный батальон дивизии и разведывательные роты 149 и 122 мсп, а также несколько танковых рот из мотострелковых полков (танкового полка у нас в дивизии не было). Кроме того, артиллерия, машины с грузами, боеприпасами, горючим и т. д. Сколько в ней было машин, сказать трудно, но колонна растянулась километров на 40.

Безусловно, дорога из Кундуза в Файзабад являлась основной, самой трудноразрешимой проблемой 40А в северной части страны. За участок дороги Кундуз – Талукан – Кишим отвечала 201 мсд, а конкретно 149 гв. мсп. Но это были цветочки, ягодки начинались от Кишима до Файзабада, на участке ответственности 860 омсп.

Расстояние напрямую через урочище Аргу – чуть более 40 км. Но старую дорогу в начале восемьдесят второго «духи» привели в негодность. С тех пор колонны с продовольствием, боеприпасами, горючим и многим другим доставляли к месту дислокации по окружному пути.

Протяженность так называемой «новой дороги» составляла порядка ста километров. Восемьдесят процентов пути приходилось на кошмарные серпантины, где ширина дороги не превышала и двух метров, слева шли крутые, местами нависающие карнизами скалы, а справа зиял отвесный, на некоторых участках глубиной до пятисот метров, обрыв.

В дополнение ко всему по его дну с ревом неслась сумасшедшая река Кокча. На всем протяжении «бадахшанского автобана» скорбными знаками стояли искореженные, обугленные остовы машин и бронетехники, и каждая новая колонна, без исключений, вносила свою посильную лепту в строительство этого печального мемориала.

На этом отрезке дороги расположилось семь постов охранения: Каракамар, Первый мост, Артедджелау, Второй мост, самое гиблое место – Третий мост, покинутая «точка» Баланджери и сам гарнизон Кишим с дислоцировавшимся в нем мотострелковым батальоном полка и подразделениями усиления. Именно его подразделения охраняли врытые «по уши», обложенные минными полями, ни днем, ни ночью не ведавшие покоя малые гарнизоны. Ему же был придан разбросанный по постам танковый батальон.

Весь путь до Файзабада, а это более 200 км, нами планировалось пройти за два дня. В первый день до Кишима – 90—100 км, второй день – 110 км. Не удивляйтесь малым суточным переходам, дорога с покрытием была только до Талукана (50 км), а дальше горный проселок, где машины иногда движутся со скоростью пешехода. Тем более движение по дорогам осуществлялось только с 8.00 до 16.00.

Преодолев без приключений первый отрезок пути и прибыв в Кишим, где на его окраине базировался батальон 860 омсп и начиналась их зона ответственности, я воочию стал свидетелем подрыва на мине нашего офицера – командира батареи управления и артиллерийской разведки начальника артиллерии дивизии (БУАР).

Мы стояли на дороге у шлагбаума при въезде в гарнизон. Мы – это я, переводчик Якубов, командир местного батальона 860 омсп и командир БУАР, фамилии которого я уже не помню. Командир батальона рассказывал мне об обстановке в городе и уезде. Я был там первый раз и слушал с интересом.

Кишим, небольшой уездный городок, был известным для нас местом: здесь, на 15 км южнее его, в ущелье Машхад 3.08.80 г. попал в засаду разведывательный батальон, о чем я писал ранее. Кроме того, буквально в 3–5 км отсюда в конце августа 1982-го подорвалась на фугасе БРМ с разведчиками 149 гв. мсп, погибло 8 человек. Разбитый корпус этой машины, наверное, лежит у дороги и сейчас.

Так вот, при разговоре я обратил внимание, что в 30–40 м от нас у проволочного заграждения лежит труп ишака, явно разорванного взрывом мины. «Что, разве здесь минировано? – спросил я. – Да, здесь и справа, и слева от дороги стоят мины, кто и когда их поставил, мы не знаем, – ответил комбат. Меня очень удивило, что минные поля не обозначены, это было нарушением всех существующих правил.

Повернувшись, мы с переводчиком и комбатом пошли в гарнизон и, пройдя метров 30, услышали сзади глухой взрыв.

Оглянувшись, я увидел столб пыли и корчащегося на земле человека – командира БУАР. Он лежал метрах в 20 от дороги. Из обрывков комбинезона торчала кость ноги, он громко кричал о помощи.

Первым стремлением было броситься к нему, но ведь он лежал на минном поле! Тут же комбат вызвал танк, на него, выехавшего на минное поле, подняли офицера и повезли в санчасть. Он был в сознании и повторял: «Все, отвоевался, отвоевался…» А прослужил он в Афганистане всего 22 дня.

Немедленно оказали ему первую помощь и вызвали вертолет, на котором его эвакуировали в Кундуз, в госпиталь. Как и зачем он оказался на минном поле, никто не видел. Это был первый и последний его выход на боевую операцию.

На следующий день мы прибыли в Файзабад и сосредоточились в городке 860 омсп. Там же и развернули КП дивизии. Я спросил разрешения у комдива организовать свой НП на позициях противотанкового дивизиона, занимавшего господствующую над городом высоту, видимость с которой была километров на 20.

Получив такое разрешение, я немедленно туда выехал и организовал наблюдение. На утро следующего дня мы с Намозом поехали в город в местные органы госбезопасности для уточнения обстановки и организации взаимодействия. Потом поехали на аэродром, где находилась оперативная агентурная группа (ОАГр), уточнили обстановку и разведданные у них.

Ценного мы от них ничего не получили, так как на машину ОАГр несколько недель назад было совершено нападение, были убиты 3 человека: оперативный офицер, переводчик и водитель, поэтому они сидели тише воды, ниже травы и боялись высунуть нос из гарнизона. Вернувшись на КП, я доложил комдиву полученные данные и свои выводы по ним.

В этот же день на совещании, посвященном организации взаимодействия, познакомился с командиром 860 омсп подполковником В.А. Сидоровым, он был здесь чуть больше полугода, заменив снятого с должности подполковника Л.Я. Рохлина (будущего генерала и героя 1-й Чеченской войны 1995 года). Отдельно остановлюсь на истории его снятия.

В мае 1983 года штаб 40 армии спланировал операцию силами полка в районе кишлака Бахарак (40 км восточнее от основного гарнизона Файзабад).

Несмотря на то что в километре от одноименного кишлака, в старой афганской крепости, дислоцировался 1 мсб полка, усиленный танками и 120-мм минометной батареей, весь район полностью находился под контролем душманов, впрочем, как и вся провинция в целом.

Рядом с Бахараком проходили караванные тропы, ну и самое главное – этот район служил естественными воротами в территориальный аппендикс, носивший в солдатском просторечье наименование «Карамуджен» и тянувшийся вдоль советской границы до самой Индии и Китая. Там якобы находились душманские базы, учебные лагеря, госпитали и еще черт его знает что.

Кроме того, по слухам, там находилось множество лазуритовых и золотых приисков. Одним словом, духи в тех краях спали на мешках с золотом и драгоценными камнями. Естественно, что достоверных разведывательных данных об этом не было, так как туда никогда не ступала нога советского солдата. Посему довольствовались подкрепленными для верности ссылками на легенды местных властей и хадовцев.

В штабе армии решили, что сил полутора батальонов вполне будет достаточно, чтобы проверить правдивость этих историй, и поэтому отдали приказ о проведении крупномасштабной акции. В Кабуле уже не первый год при одном упоминании о Карамуджене высказывались предложения на проведение там операции с заманчивыми результатами.

Прибывшее по такому случаю начальство непосредственно руководило проведением операции, правда, с безопасного расстояния – из крепости Бахарак. Они же настояли на том, чтобы в боевом выходе участвовала вот уже два года стоявшая «на приколе» и врытая по самые башни в землю бронетехника первого батальона. Переубедить их в нецелесообразности этого шага оказалось невозможно.

Технику действительно наспех привели в порядок, перебросив кое-какие запчасти на вертолетах. Однако с началом операции, не успев даже как следует отойти от Бахарака, бронегруппа влезла в умело организованную засаду, и за каких-то двадцать-тридцать минут «духовские» снайперы выбили половину личного состава, сидевшего на броне. Насколько тяжким было поражение, понесенное в этом бою, можно оценить хотя бы по тому, что даже в официальных армейских кругах его называли не иначе как «Бахаракская бойня».

Вначале, при переправе через брод, перекрыв пути отхода шести машинам, подорвалась одна из БМП. Пока ее пытались вытащить, с плато начался беспроигрышный, как в тире, отстрел наших бойцов. С расстояния в сто-двести метров, сверху-вниз «духи» неторопливо выбивали тех, кто хоть немного высовывался из-за брони.

Старая техника глохла, половина пушек БМП была неисправна, из остальных вести прицельный огонь было практически невозможно. Кое-как при отходе удалось взорвать одну из машин, еще две сумели поджечь, а четыре оставшиеся так и бросили – с пушками, пулеметами и полными боекомплектами.

Неизвестно, чем бы окончился этот бесславный поход, если бы положение батальона немного не поправил молодой сержант. Ему, оставшемуся с первыми машинами на противоположной стороне реки, каким-то чудом удалось проскочить до мертвой зоны, подняться на плато, благо не высоко, и в упор расстрелять два пулеметных расчета «духов».

В сплошном огневом барьере «воинов ислама» образовался разрыв, что и позволило батальону прорваться назад. Самого сержанта, когда он спускался с противоположной стороны плато, по ошибке чуть не застрелили свои же. В той неразберихе никому и в голову не могло прийти, что на вражеской высоте может оказаться кто-то из своих. Кое-как, однако не бросив ни одного раненого и ни одного убитого, унесли ноги.

Итог «Бахаракской кампании» – тринадцать убитых, семьдесят восемь раненых, из которых трое с черепно-мозговыми огнестрельными травмами скончались по дороге и в санчасти, а еще полтора десятка солдат и офицеров были списаны потом в госпиталях по инвалидности.

Само собой, что «стрелочника» нашли незамедлительно. Командира полка подполковника Л.Я. Рохлина тут же сняли и перевели с понижением в должности в 191 омсп (Газни). Не спасло его даже то, что планировали и проводили операцию совершенно другие люди.

Примерно через месяц была проведена акция возмездия. Прислали несколько батальонов из других соединений 40А, из Кундуза перебросили часть разведбата, прибыли артиллерийские и реактивные батареи. Вся эта армада высадилась в Бахараке и в тот же день при поддержке нескольких вертолетных эскадрилий и баграмской штурмовой авиации начала грандиозную чистку всего района.

Понятно, что «духи» – народ отнюдь не глупый – с такой группировкой сражаться не пожелали, спокойно отошли вглубь территории, а затем и вовсе ушли в Пакистан, благо недалеко – и сорока километров не будет.

За ними, дабы не испытывать судьбу, прихватив с собой немудреный скарб и всю живность, ушли и мирные жители. Сборная команда советских и афганских войск северо-восточного региона побродила недельку по высокогорью, постреляла немного по пустым кишлакам да по редким заградотрядам, которые, дабы шурави бдительность не теряли, оставили моджахеды, потеряла там человек десять: подрывы, самострелы, изнеможение, кто со скал сорвался и все такое прочее – и ни с чем вернулась назад.

Впрочем, были и «трофеи»: приволокли назад, в гарнизон Бахарак, семь остовов брошенных БМП. Афганцы не только демонтировали оружие и двигатели, но умудрились снять и унести в неизвестном направлении всю внутреннюю обшивку, башни (!) и даже некоторые бронелисты. Так что на место дислокации первого батальона вернулись одни остовы. Но хоть что-то…

Надо сказать, что новому командиру полка подполковнику В.А. Сидорову недолго пришлось командовать полком: в конце сентября 1984 года он погибнет от случайного взрыва своей собственной гранаты в подсумке, у которой сломается предохранительная чека.

Теперь пришел наш черед наводить страх на местных душманов.

Комдив поставил задачу: завтра с утра высаживаем 3 вертолетных десанта, по роте каждый, в район созданной душманами дамбы, подрываем ее и начинаем «чистить» окрестности. Одновременно два батальона действуют в других направлениях с аналогичными задачами. Батальон же 860 омсп с нашим усилением идет по дороге на Бахарак, где дислоцировался их 1 мсб, ведет туда колонну с материальными средствами и новой техникой. В обычное время сообщение с Бахараком было только по воздуху.

Утром следующего дня я уже был на своем НП и наблюдал высадку вертолетного десанта. Первые несколько машин удачно приземлились и, высадив десант, взлетели. Следующая тройка вертолетов садилась уже под огнем душманского пулемета ДШК.

На счастье, пулеметчик открыл огонь, когда вертолеты были уже у земли, на высоте метров 10, и две машины, получив попадания, свалились набок и, зацепив лопастями винта землю, рухнули вниз. Находившиеся в вертолетах люди получили травмы, но никто не погиб. И это было уже хорошо. Прилетевшие боевые вертолеты МИ-24 быстро подавили огневую точку, и высадка десанта продолжилась.

Взорвав дамбу, пехота начала прочесывать близлежащие районы и вскоре обнаружила несколько пещер, подготовленных как пункты базирования бандформирований. Там были мины, взрывчатка, выстрелы к РПГ, пропагандистская литература, продовольствие и медикаменты. Сами душманы разбежались еще при высадке десанта. Что же, первый день дал хорошие результаты, как всегда, сыграл фактор внезапности.

А вот на дороге, что вела на Бахарак, события разворачивались не так успешно. Сама эта дорога проходила по ущелью, ширина дороги 3–4 м вдоль протекавшей здесь реки Кокча. Она была буквально нашпигована минами. Кроме того, с прилегающих гор постоянно вели огонь снайперы. Особого эффекта огонь их не давал, так как велся с большого расстояния, но изрядно мешал саперам снимать мины.

На второй день, когда наша колонна продвинулась километров на 10, душманы подорвали целую скалу, которая завалила вообще приличный участок дороги почти на километр. Здесь уже мы были бессильны, ведь для проделывания прохода в этом завале была нужна тяжелая дорожная техника и время недели 2–3. А поскольку ни первого, ни второго у нас не было, то пришлось вернуться ни с чем.

В основном районе операции тоже не все шло гладко. Прежде всего погода. Хоть и был уже конец марта, но было холодно, шли дожди, сплошная грязь. Ночью заморозки, люди, насквозь промокшие, покрывались ледяным панцирем. Было уже несколько случаев смерти от переохлаждения. К тому же большинство мотострелковых и разведывательных рот действовали в высокогорных районах, где лежали вечные снега.

Кого мы там искали, видимо, знал только генерал-майор Орел, начальник оперативной группы Генштаба, присланной из Москвы. Им нужны были громкие победы, ордена и все такое прочее. Вот и чесали мы обледенелые горы, хотя все прекрасно понимали, что никого и ничего там нет.

Обычная тактика душманов: при прибытии наших значительных сил в район операции они прятали оружие и расходились по домам. Почему-то Орел считал, что душманы сидят в высокогорных пещерах, стуча там зубами от холода. Мои доводы он отвергал и все требовал взять «языка». Я предлагал ему вместе с батальоном ХАД провести облаву на базаре: там бы мы наловили этих душманов сколько душе угодно. А он – «…какой базар, какая облава? Вы войсковая разведка и должны вести разведку уставными способами». Комдив, слушая наши разговоры, только хмыкал, но не вмешивался.

Пришлось несколько ночей гонять в засады разведроту 149 гв. мсп. Ничего, конечно, они не нашли. Я же, опасаясь случайных потерь, приказал командиру роты ставить засады вблизи нашего боевого охранения, а в горы не ходить. Оно ведь хорошо в теплой палатке штаба мыслить и выдумывать черт-те что, а люди будут мерзнуть и мокнуть всю ночь, проклиная меня за бесполезную засаду. Кроме того, большая возможность самим нарваться на засаду или мины. Этого я боялся больше всего. Поэтому поморочил я голову генералу несколько дней, он вскоре потерял к своей идее интерес и отстал от меня.

Хочу отметить, что характер боевых действий с обеих сторон был крайне ожесточенным. Накал обстановки в Бадахшане характеризовало серьезное ЧП, произошедшее около месяца назад, в середине февраля в 860 омсп.

В ходе реализации разведывательных данных в Карамгульском ущелье погибли люди. Это был хозяйственный взвод 2 мсб и несколько минометчиков – всего человек 20. Не знаю точно, что заставило командира батальона отправить эту группу самостоятельно в полк, но к назначенному времени они не прибыли.

Вот как точно и красочно рассказывает об этом случае писатель Глеб Бобров, служивший тогда солдатом-снайпером в 860 омсп, в своей повести «Песчаный поход».

«…Уже и батальон вернулся с боевых действий, по существующим правилам весь личный состав был выстроен на плацу. Когда пересчитали людей, оказалось, что не хватает хозвзвода и ушедших с ним нескольких солдат минбатареи батальона.

Единственное относительно свежее подразделение полка – разведрота, собрав у вернувшихся остатки боекомплекта, свой они расстреляли на прикрытии возвращения батальона, около пяти часов вечера на БМП рванули назад в ущелье.

К десяти вечера разведчики вернулись, везя на ребристом лобовом листе одной из БМП то, что осталось от повара – киргиза, единственного найденного из пропавших солдат на месте боя.

Кроме того, они недалеко от полка подобрали шестерых бойцов, возвращавшихся в полк. Среди них был прапорщик, командир хозяйственного взвода, но он пребывал в таком состоянии, что выяснить что-либо о судьбе остальных одиннадцати находившихся в его подчинении солдат было невозможно.

Ночью вернулись еще двое. Одного, раненого минометчика, что ушел с хозвзводом, подобрали хадовцы. Что произошло, солдат рассказать не мог – находился в шоковом состоянии. Но обо всем легко было догадаться, стоило лишь взглянуть на его ноги. Они были изрезаны до такой степени, что на них остались лишь лохмотья сухожилий и мяса. Судя по всему, минометчик бежал по дну ущелья босиком.

Второй солдат, водитель продуктовой машины, пришел сам, автомат из его обмороженных рук пришлось вырывать силой. Он только бесконечно повторял: «Все погибли!»

С утра полк организовал поиски в ущелье, там, в ручье под снегом и льдом, нашли 7 трупов погибших солдат. По их состоянию можно было догадаться, что здесь произошло. Душманы искромсали ножами не только тех, кто к ним в руки попал живым, но и трупы.

Не успели они или не захотели почему-то трогать лишь одного минометчика, который, судя по всему, не дожидаясь скорой расправы, выпустил себе в рот треть автоматного магазина.

Что же произошло в Карамгульском ущелье? До полка было всего несколько километров и командир хозвзвода повел свое подразделение напрямую, войдя в мрачную, каменистую теснину – поистине, дьявольское место. Только безмозглый завхоз мог затащить в такую дыру своих бойцов. Глубина скального разлома составляла в среднем сто пятьдесят – двести, а местами триста – четыреста метров. По дну трещины несся бурный ручей. Ширина прохода на дне – пять-шесть метров, а расстояние между почти отвесными стенами вверху – около сорока-пятидесяти.

Здесь они были сразу же обстреляны сверху душманами и несколько солдат было ранено. Но даже в таком положении еще не все было потеряно. Однако подгоняемые страхом, с ранеными на руках, хозвзводовцы вместо того чтобы укрыться за камнями, пустить сигнальные ракеты и дожидаться помощи, сломя голову кинулись в глубину скального разлома.

И получилось то, что должно было получиться. Загнав небольшой отряд в расщелину, «духи» двумя небольшими мобильными группами зажали взвод с двух сторон ущелья. Третья же группа спустилась за отступавшими вниз и стала бить их в спину. Наши были видны духам, как на ладони, и исход боя оказался предрешен еще в самом начале.

Раненые не могли больше нести раненых, и семь человек осталось в камнях «Второго водопада», рассчитывая продержаться там какое-то время и прикрыть отход тех, кто еще мог хоть как-то передвигаться. Как ни мизерны были шансы, как ни призрачны надежды, но свое дело раненые сделали, – они минут пять удерживали позиции «Второго водопада», и остаткам взвода удалось вырваться из ущелья. Несколько человек прыгнули прямо в водопад и тем спасли свою жизнь…»

Весь полк ходил к медицинским палаткам полкового морга посмотреть и попрощаться с погибшими. Как они выглядели – словами не передать: истерзанные, изрезанные ножами, с выколотыми глазами, отрезанным всем, что только можно отрезать. О чем еще можно было говорить с нашими солдатами и офицерами после этого? Как можно было призывать к гуманному отношению к дикарям, совершившим это? К их отцам, матерям, женам, детям?

Это конечно, очень жестоко, но каждый наш солдат своими глазами увидел звериный оскал войны и всю ее беспощадность. Можно было не сомневаться – после этого никто в плен не сдастся.

Одного солдата так и не нашли, по словам очевидцев, он попал в плен и душманы увели его с собой. Все попытки нашего командования разыскать его не увенчались успехом. По сведениям ХАД, его забили камнями местные жители. Тело не нашли и он до сегодняшних дней числится без вести пропавшим.

Кроме девятерых погибших, одного пропавшего без вести и восьми тяжелораненых, через несколько дней полк потерял еще одного человека – сошел с ума один из солдат, переживший эту бойню.

Понятно, что этот случай не добавил боевого духа подразделениям нашей дивизии, но теперь даже самый настроенный благожелательно к афганским крестьянам солдат понимал, что перед ним враг: жестокий, хитрый и беспощадный. Никакое здесь, в этой необъявленной войне, международное гуманитарное право не действует, а действует другое: убей, если не хочешь быть убитым.

Случались подобные случаи и у нас, правда, не с такими печальными последствиями. Однако за все 9 лет пребывания в Афганистане всего один разведчик нашей дивизии (подполковник Заяц) попал в плен, да и то, можно сказать, добровольно.

А таких возможностей было много. Я уже писал, что под угрозой захвата в плен разведчики или стреляли в себя, или подрывались гранатами, как это было в бою разведгруппы старшего лейтенанта Шигина, а также в ущелье Шаеста в 1980 году.

Однако операция продолжалась, и наши подразделения действовали в горах на пределе человеческих возможностей.

В один из дней командир дивизии взял меня и начальника связи в вертолет, мы полетели осматривать район действий. Летим, внизу горы в снегу. Кое-где видны наши отдельные пешие группы. Начальник связи по радиостанции связывается с ними, уточняет обстановку.

Осмотрев район, вертолет заложил вираж и начал разворот на обратный курс. Вдруг где-то совсем в стороне, глубоко в ущелье задымила сигнальная шашка оранжевого цвета. Но эфир молчит. Опустившись ниже, мы видим группу наших солдат, человека 4, отчаянно машущих руками. На снегу лежит еще 4 человека, непонятно, мертвые или раненые. Причем они находятся не на дне ущелья, а на небольшой площадке выше по склону метров на 100. Ясно, что им нужна помощь, но как это сделать?

Вижу, комдив дает команду командиру вертолета: «Посадка». Тот что-то пытается возразить, но комдив на него рявкнул и тот начал снижаться. Машина медленно стала опускаться на дно ущелья, мы открыли дверь наружу, и я в 30–40 шагах от себя увидел скалы, пещеры, расщелины. Сейчас, чтобы сбить вертолет, достаточно было кремневого ружья, я уж не говорю про автомат.

Летчик осторожно опустил машину на площадку передним и левым колесами, правое колесо висело над пропастью. Мы пулей выскочили из вертолета и начали забрасывать в него убитых и раненых, их оружие. Тела убитых были окоченевшими как дрова, раненые вопили благим матом, но на это никто не обращал внимания. Главное было – успеть! Быстро заняв свои места, мы взлетели.

Опять этот медленный подьем, опять эти стены и пещеры. Но Бог был на нашей стороне, мы набрали высоту и благополучно долетели назад. До конца своей жизни я не забуду эту посадку. Хотя все это произошло в течение каких-то 10 минут, мне они показалось вечностью.

Что же случилось с солдатами? Отделение численностью 8 человек во главе с сержантом действовало в качестве дозора от роты, шли впереди где-то в метрах 500. Как уж там они потерялись, точно не помню, питание на их рации село, и они оказались чуть не в центре Памира на высоте более 2000 м без карты и связи.

Начало темнеть, смотрят, стоят несколько хижин. Вошли туда, там несколько стариков, женщин, детей. Мужчин нет. Остановились на отдых, афганцы им дали поесть, вскипятили чай. Отдохнули до утра, утром продолжили движение. Но «духи», оказывается, следили за ними давно и поняли, что эта группа заблудилась.

Когда они спали, они не стали нападать на них, хотя это было легко сделать. Боялись за жен, детей и кишлак, который бы наверняка разбомбили, если бы наши установили в нем факт нападения. Поэтому они дали им уйти от кишлака километра на 3, где и организовали засаду.

Причем нападение планировали в самом уязвимом месте, где дорога переходила через брод на другой берег речки.

Однако солдаты стали переходить брод грамотно, не толпой, как этого ожидали душманы, а разделившись на две группы. Когда первая группа вошла в воду и душманы открыли по ней огонь, вторая прикрыла их своим огнем. Душманов было немного – человек 5, причем вооруженных винтовками. Они и напасть-то решились только с расчетом на внезапность. Вступать же в огневой бой им было не по силам.

Поэтому, увидев, что с налетом ничего не получилось, они отошли назад в надежде, что выдастся более удачный момент.

Вот и ситуация: двое убитых, двое раненых, причем неходячих. Оставшиеся 4 человека решили дальше по ущелью не идти, да и не было у них такой возможности, а подняться вверх из ущелья, в надежде, что, может быть, какой-то пролетающий вертолет их увидит.

Да и надеялись все-таки, что их будут искать. Сил, однако, хватило подняться метров на 100. Глубина же ущелья была метров 700–800. Полностью обессилев, они заняли оборону на площадке, с которой мы их потом эвакуировали.

Кстати сказать, не окажись мы там, неизвестно, что бы еще с ними было. Ведь командир 149 полка подполковник Акимов не доложил в дивизию о том, что у него пропало отделение солдат, а сам поиски не организовал. И когда комдив его «драл», оправдывался, что он только хотел доложить, а мы уже нашли их. Вот такой детский сад!

В течение еще почти трех недель мы выполняли задачи в Памире. Цель операции была достигнута, власти запустили гидроэлектростанцию и выставили гарнизоны для охраны русла реки. Было уничтожено несколько бандформирований, и самое главное – доставлены грузы для населения.

Как память об этой операции я храню небольшой кусок камня – бадахшанского лазурита, захваченного в одном из караванов нашими разведчиками.

В горах Афгани…

Хочу рассказать еще об одном достойном человеке. Майор Михаил Григорьевич Ярощук – старший помощник начальника разведки дивизии, мой старший помощник.

В ДРА прибыл в октябре 1983 года из Калининграда по замене вместо майора Н.И. Булдыка. Возраст такой же, как и у того – 43 года. Не знаю, как уж он согласился на службу в Афганистане: до пенсии – 2 года, в Калининграде – квартира, жена, две взрослые дочери. Тем не менее приехал не только служить, но и воевать, ведь война в Афганистане шла уже 4 года и в армии хорошо знали, что там делается.

Скажу честно, что при первой нашей встрече он мне не понравился. Во-первых, неопрятный внешний вид, щетина, видно, что с «бодуна». То есть главный принцип – «встречают по одежке, провожают по уму», до него в 43 года еще не дошел.

Во-вторых, пожилой, помятый жизнью человек, явно не высказывающий комсомольского энтузиазма активно участвовать в процессе оказания интернациональной помощи ДРА.

Сейчас-то я понимаю, что он был настолько растерян и потрясен тем, что на старости лет оказался в Афганистане, уже считая себя погибшим для семьи. А раз пропащий, зачем бриться и чистить сапоги?

Я первым делом отправил его приводить себя в порядок, потом обстоятельно с ним побеседовал. Он, конечно, был старый служака и в войсковой разведке, как говорится, зубы съел, но в пустыне и горах не бывал, а на войне – тем более. Поэтому я постарался хотя бы в общих чертах обрисовать обстановку в зоне ответственности дивизии, рассказать о наших задачах, его роли и месте во всем этом.

Надо сказать, что мои слова тогда он слушал вполуха, видимо, донимали свои мысли и заботы, а все остальное не слишком его интересовало. По своему опыту я знал, что первое впечатление о человеке не всегда правильное, поэтому выводов делать не стал, решил далее понаблюдать за ним.

Если он в дальнейшем более или менее стал следить за своим внешним видом, то с алкоголем пока все оставалось по-прежнему. На мои замечания он отмалчивался, но в его некоторых высказываниях проскальзывало, что он человек конченый и хуже ему не будет.

Я к тому времени был в Афгани почти 10 месяцев, уже кое-что повидал и не собирался терпеть такую службу. Прежде всего я ему на практике показал, что ему есть чего терять, и хорошую жизнь еще надо заслужить.

Через несколько дней я отправил его с разведротой 149 гв. мсп на боевые действия в зеленую зону уезда Чардара под Кундузом. В общем-то задание самое рядовое: и я сам, и все офицеры разведотделения периодически выходили на боевые действия с ротами. Но ему сразу крепко «повезло», они там напоролись на такой огонь и сопротивление, что даже опытные разведчики давно такого не видели. Бой шел целый день и лишь к вечеру рота вышла в назначенный район.

Далее, через несколько дней опять подобный случай: направил его с ротой разведбата в десант. И опять ему «везение» – сбили наш вертолет после высадки десанта, хорошо, что хоть пустой, погиб только экипаж вертолета.

Десантной же группе пришлось идти пешком через зеленую зону почти 10 км, под обстрелом выходили в расположение наших войск, вплавь преодолевали реку Кундуз, вынося с собой тела двух летчиков и техника вертолета. Короче, впечатлений от всего увиденного – масса.

Смотрю, Михаил Григорьевич уже начинает поглядывать на меня с уважением. Решил закрепить это дело, послал с разведотрядом в горы на неделю. Боев там особых не было, но физические нагрузки дикие. Молодежь валилась с ног, а ему, хотя он вроде и жилистый мужик был, – вдвойне тяжелее. Зато мысли в голову дурные не лезут и от алкоголя далеко.

Короче говоря, стал он мне намекать, что использую я его не по назначению, что он старший помощник начальника разведки дивизии, а не командир взвода. «Правильно, – сказал ему я, – наконец-то ты вспомнил об этом. Но пока ты не будешь делать, что положено тебе по должности, будешь резервным командиром взвода».

Он все это прекрасно понял, занялся бумажной работой в разведотделении и другими насущными вопросами. Практически перестал выпивать, оказалось, что это опытный и надежный человек, хороший специалист. А боевой опыт он с моей помощью приобрел быстро и в дальнейшем мы работали с ним без всяких уже эксцессов.

Но, как это ни печально, все-таки погиб Михаил Григорьевич. Видимо, было у него такое предчувствие, когда прощался дома с семьей. Чувствовал, что не увидит их больше, может, поэтому так и «психовал» от беспомощности, от невозможности что-то изменить. А отказаться от службы в Афганистане ему не позволила офицерская честь и порядочность.

Я часто думаю об этом. Почему люди, обладающие офицерской честью и чувством долга, несут самую тяжелую ношу? Почему негодяи и проходимцы всегда в конечном счете выигрывают? И это не пустые слова.

Почему, например, командир нашей 88 мсд в Кушке генерал-майор Багрянцев просто-напросто отказался ехать в Афганистан? Доводом было то, что он и так служит на краю света. Тем не менее остался генералом, членом партии и уважаемым человеком, конечно для тех, кто не знает этого случая. А ведь в любом нормальном государстве он бы немедленно был бы лишен генеральского звания, уволен из армии, я уж не говорю, что с ним было бы при любом тоталитарном режиме.

Это я говорю для тех, кто кричит, что от службы в ДРА нельзя было отказаться. Уже не говорю о тех, кто прикрывался липовыми справками, знакомствами, взятками, наконец. Таких тысячи и тысячи, многие из них занимали и занимают высокие посты.

На очередном праздновании вывода Советских войск из Афганистана они лицемерно сожалеют, что им не довелось там служить. Врут!! Кто хотел, тот попал. Наша страна СССР почти 10 лет вела там войну, и нужно было лишь только желание, чтобы попасть на нее. Это сейчас в горячие точки мира стоит очередь в ряды миротворцев – риск минимальный, а платят достойно.

А вот командир 783 орб майор Сергей Валентинович Козлов, прослужив 15 лет на Дальнем Востоке, написал 6 рапортов с просьбой послать его в Афганистан. Наконец послали. Но прослужил он там всего 3 месяца. В феврале 1985 года погиб в Баглане, подорвавшись на мине.

Есть, конечно, и другая категория офицеров. Они служили в Афганистане, но на должностях, не связанных с участием в боевых операциях. Я помню, как там они: тыловики, технари, финансисты, строители – да мало ли там было невоюющих специальностей, заявляли – «кто на что учился», мол, вы пехота, танкисты, разведчики, десантники – учились этому, вот и воюйте!

Однако, едва успев пересечь госграницу в СССР, они становились такими матерыми вояками, что не давали иногда сказать и слова действительным участникам боевых действий.

Посмотрите, кто сейчас сидит в ветеранских организациях? Бывшие политработники, авиаторы наземного состава, тыловики и все прочие, кто в Афганистане был никем. Посмотрите на их награды. Ведь это одни значки, которые они сами себе и придумали. Они вроде и служили в Афганистане, но далеко не все воевали. А говорить открыто об этом не хочется.

И когда видишь по телевизору бывшего замполита армейского полка связи, который заявляет, что он до сих пор во сне ходит в атаку, хочется только плюнуть на этого враля.

Например, полтора десятка лет назад в киевской газете «Комсомольское знамя» появилась рубрика типа «Солдаты вспоминают Афганистан», и в ней статьи бывших солдат про свою службу. Так такого и у барона Мюнхгаузена не услышишь. Я сначала терпел-терпел, думал, это безобидно.

Но когда бывший сержант взвода связи мсб 395 мсп нашей дивизии, ныне какой-то чин в ветеранской организации, начал там расписывать свои подвиги: и как он душманов пачками клал, какую он имел агентурную сеть в 20 агентов (?!), и как командование батальона советовалось с ним, я не выдержал.

Служил он со мной в одно время, потому что я знаю те фамилии, которыми он оперирует. Я написал возмущенное письмо в редакцию. Говорю – «да не будьте вы лохами, не печатайте бред больного воображения, не позорьте в первую очередь свою газету, а во-вторую – настоящих бойцов». Причем подписался и дал свой адрес и телефон. Думал, что получу хоть какой-нибудь ответ. Однако не получил. Не знаю, повлияло ли это, но вскоре рубрику закрыли.

Я уже не говорю об Интернете. Там врали всех мастей рассказывают такие вещи, что уши вянут.

Особенно запомнилось интервью одного «героя» из Калининграда, некого Александра Абидуева, отставного капитана. Он служил в то же время, что и я, скорее всего в 395 полку нашей дивизии, потому что вспоминает командира полковой разведроты капитана Волика и командира полка подполковника Мазура, которых я хорошо знал.

Так вот, этот Абидуев представляется корреспонденту газеты командиром какой-то мифической группы «Гранит» спецназа ГРУ, одновременно подчиненной и КГБ. Награжден тремя орденами Красного Знамени, которые ему носить нельзя из-за большой секретности операций, в которых он участвовал. Награжден и именным оружием – 9-мм пистолетом Стечкина, который у него разбила пуля в бою. И так далее, и так далее. В общем, бред больного воображения.

Я же, сопоставив факты и фамилии, пришел к выводу, что служил он в полку командиром обычного мотострелкового взвода и к разведке никакого отношения не имел. Может быть, и принимал участие в каких-то боевых действиях, поскольку был награжден орденом Красной Звезды, но только в самых заурядных.

Сейчас этот человек ведет какую-то тяжбу в суде, требует от государства компенсации за осколочное ранение, полученное от огня своей же артиллерии. Естественно, что такую справку ему никто не дает, вот он и плетет корреспонденту небылицы, чтобы «засветиться» в СМИ. Удивляет, конечно, непрофессиональность журналистов, распространяющих такую «клюкву».

В этом отношении хочу привести в пример известного украинского политика, бывшего вице-премьера и вице-спикера украинского парламента Николая Томенко, служившего в Афганистане в 177 мсп и прошедшего там боевой путь от командира отделения до старшего сержанта, заместителя командира мотострелкового взвода.

Кто знает толк в армейской службе, тот понимает, что стать в пехоте замкомвзвода, на солдатском жаргоне – «замком», непросто. А на войне – тем более. И наверняка Томенко активно участвовал в боях. Однако он никогда ни словом, ни какими-то своими действиями этого не показывал и рейтинг свой как политик этим не пытался поднять.

Когда его корреспондент телевидения прямо спросил об этом, он ответил, что участвовал и выполнял все то, что от него требовалось. Для него это прошедший этап жизни и возвращаться в него он не хочет. Вот это, на мой взгляд, достойный человек!

Другой наш известный политик – Сергей Куницын.

Сержант, командир отделения 682 мсп 108 мсд. Он воевал в 1 мсб, который в полку называли «королевским» (командир батальона майор А.Ф. Королев). Этот батальон в ходе Панджшерской операции 30.04.84 г попал в устроенную душманами засаду в ущелье Хазара. Воины мужественно приняли бой и сражались почти сутки под шквальным огнем. Погибли 53 человека, в том числе 12 офицеров, 58 человек было ранено. Погиб и командир батальона.

С. Куницын в этом бою проявил себя храбрым и мужественным воином. Был награжден медалью «За боевые заслуги», в статуте которой сказано об условиях награждения: «За умелые, инициативные и смелые действия в бою, способствовавшие успешному выполнению боевых задач воинской частью, подразделением». И ведь тоже не кичится заслугами на войне и нигде не тычет ими в нос, как некоторые…

Вернемся, однако, к истории гибели Михаила Григорьевича Ярощука (дальше буду писать сокращенно – МГ). Этому есть своя предыстория.

Судьба – цепь событий, в своем большинстве, не зависящая от человека. Даже есть такое учение – фатализм, от слова Fatum – судьба. Я еще не раз вернусь к этому, потому, что являюсь убежденным его сторонником.

Так вот, 23 августа 1984 года я прибыл из очередного отпуска и приступил к исполнению своих обязанностей. Отпуск был плановым, и по графику МГ должен был идти в отпуск сразу после моего приезда. Но получилась небольшая накладка – вместо одной плановой операции в районе Баглана возникла еще одна неплановая – в провинции Андараб, где народная власть была установлена недавно, в мае 1984 года, и где часто возникали серьезные проблемы.

МГ был в Афганистане безвыездно уже 11 месяцев, что по всем меркам очень много, нагрузка на психику и здоровье колоссальные. Но ничего в данной ситуации нельзя было сделать: я был на плановой операции в Баглане с командиром дивизии, а ему пришлось участвовать в этой неплановой операции с заместителем командира дивизии полковником А.М. Толюковым. Однако я заручился согласием Толюкова, о том, что МГ после операции (предполагалось, через 10–12 дней) будет немедленно отправлен в отпуск. И вот теперь во все вмешался случай: первая игра случая – должен был уехать в отпуск, но не уехал. Вторая игра, приведшая уже непосредственно к его гибели, вообще ни от кого не зависела.

Произошло это 9 сентября 1984 года. В этот день в ущелье Ортаколь (район долины реки Андараб) был сбит самолет СУ-17 огнем душманского пулемета ДШК.

Звено самолетов СУ-17 136 апиб с аэродрома Кокайты (Узбекистан), пилотируемых летчиками капитаном В.К. Ластухиным и лейтенантом В.С. Пелехом, наносило бомбовые удары вдоль ущелья Ортаколь с высоты 400–500 м. Самолет ведущего – командира звена капитана В.К. Ластухина шел ниже гребня высот и налетел на заранее подготовленную душманскую засаду – огневую точку ДШК. Получив порядка 8 попаданий, самолет потерял управление, летчик катапультировался, но в этот момент самолет перевернулся кабиной вниз и летчик был выстрелен катапультой в землю. Естественно, что парашют не раскрылся и Ластухин погиб. Самолет, пролетев еще около 500 м, врезался в скалу.

Пара вертолетов МИ-8, осуществлявших целеуказание, все это видела, но сделать посадку и взять мертвого летчика не могла, так как на их борту не было десанта, а только экипажи вертолетов.

Доложив на ЦКП ВВС о случившемся, они ушли на дозаправку. Одновременно об этом было доложено командующему 40А, он приказал направить туда десант для эвакуации тела летчика. Время было около 14 часов, т. е. светлого времени оставалось порядка 3–4 часов.

На КП оперативной группы нашей дивизии в этот момент был майор Ярощук и около 20 человек разведроты 122 мсп. Естественно, что кроме них, в этот момент привлечь в десант было просто некого. Так МГ получил задачу на эвакуацию тела летчика. Вылетели на двух вертолетах, в десантной группе 15 человек.

Непосредственно у места падения самолета было сесть невозможно, так как ущелье здесь было узкое, шириной 50—100 м, горная река 3–5 м, по дну большие валуны, деревья и кустарник.

Сержант, командир отделения разведроты Сергей Вовнянко, бывший в этом десанте, рассказывает: «…Садиться пришлось в 1,5–2 км от места падения вертолета, где ущелье как бы раздваивалось, и была пригодная площадка для высадки. Десантная группа во главе с майором М.Г. Ярощуком и исполняющим обязанности командира роты лейтенантом Мстиславом Красовским (командир роты Тимур Асланов был в отпуске) были в первом вертолете, и мы сразу же после высадки побежали по ущелью к месту падения самолета.

Выйдя к месту падения летчика, разведчики были обстреляны небольшой группой мятежников (4–6 человек), вышедшей раньше их к самолету. МГ, шедший впереди, поднялся на валун и в бинокль осматривал горящие останки самолета, находившиеся метрах в 200–300 впереди. Это, видимо, привлекло внимание «духов» и первые выстрелы были произведены по нему. Он был сразу сражен первыми пулями и упал за валуны. Солдаты, шедшие за ним, попытались его вытянуть, но между ними и МГ было около 10–15 м чистого пространства, которое плотно простреливалось.

Разведчик-пулеметчик рядовой Ярослав Плищук, попытавшийся пробраться к нему и оказать помощь, был сразу убит, тяжело ранены заместитель командира взвода сержант Александр Сазонник (четыре пулевых ранения!) и рядовой Агейкин. Дважды был ранен в руку и лейтенант М. Красовский.

Оценив обстановку, видя, что группа попала под огонь не только с фронта, но и фланговый, М. Красовский дал команду отойти назад на 150–200 м, что было тактически вполне правильным решением. Выйдя на связь с КП, доложил обстановку и попросил выслать в помощь десант, а также огневую поддержку…»

По существующим тогда правилам взлет вертолетов разрешался только с разрешения ЦКП ВВС в Кабуле, а так как время уже было позднее, да и пулемет ДШК, сбивший самолет, не был обнаружен (позднее мы нашли от него только бронированный щиток), поэтому вылет вертолетов с десантом на место боя запретили.

Для эвакуации же разведроты 122 мсп в этот район отправили только пару вертолетов. Разведчикам было приказано бой прекратить и отойти на площадку высадки, откуда их благополучно эвакуировали в Пули-Хумри. Таким образом, на поле боя были оставлены тела летчика капитана В.К. Ластухина и майора М.Г. Ярощука.

Вечером того же дня я получил задачу от командира дивизии с утра следующего дня с группой в 50 человек на 4 вертолетах высадиться в районе падения самолета и эвакуировать погибших. В качестве проводников в составе десанта были 2 солдата разведроты 122 мсп, бывшие в том бою. Высадились мы нормально, выдвинулись по ущелью и быстро нашли тела погибшего летчика и Михаила Григорьевича.

Он лежал за валуном, навзничь на спине. Куртка на груди расстегнута, видимо, искали личные документы. На земле, рядом с телом – раскрытый перевязочный пакет. Пулевые ранения в ногу и в грудь. Переносица сломана от удара прикладом в лицо, белеет обнаженная кость. Глаза открыты. Но крови на лице не было, значит, ударили уже мертвого. Видимо, первой очередью он был ранен в ногу, попытался себя перевязать, но подобравшийся с тыла душман выстрелил в упор и убил его наповал. Взяли автомат, пистолет, гранаты, полевую сумку с картой, портупею, ботинки, панаму.

Зная «духовские штучки», приказал саперам осмотреть тела погибших. Точно, под МГ установлена его же граната Ф-1 со снятой чекой в качестве мины.

Летчик капитан Ластухин был разбит вообще всмятку. Светлый комбинезон весь в засохшей крови. У него «духи» взяли только пистолет и сняли тапочки с ног.

Простите за такие натуралистические подробности, но я один из очень немногих свидетелей, поэтому хочу рассказать детально все то, что видел своими глазами. Мы положили тела погибших на плащ-палатки и понесли их на вертолетную площадку. При выходе нас пытались несколько раз обстрелять с ближних гор, но патрулировавшие над нами вертолеты быстро это пресекали.

Похоронен майор Ярощук в Калининграде, специальным постановлением горсовета на одном из воинских кладбищ, где покоятся останки солдат и офицеров Красной Армии, погибших при взятии Кенигсберга в 1945 году. В 1989 году в парке «Юность» в центре города открыт памятник погибшим воинам-афганцам, где выбиты фамилии всех погибших. Михаил Григорьевич тоже в этом списке. Его семья: жена, две дочери, внук по имени Михаил (в честь деда), живут в Калининграде. Недавно, прочитав этот очерк в Интернете, на меня вышел Михаил, а потом и его мать Надежда – одна из дочерей МГ.

Я, когда слышу песню А. Розенбаума «В горах Афгани…», всегда вспоминаю Михаила Григорьевича Ярощука, вечная ему память и слава!

Конец «прокурора»

Одним из самых распространенных видов боевых действий в Афганистане были засады. По всем военным канонам, засада – это способ ведения разведки, заключающийся в нападении разведывательного органа в тылу противника на выдвигающийся небольшой объект с целью захвата пленных и документов.

В специфичных же условиях войны в Афганистане засада считалась видом боевых действий для всех общевойсковых частей и подразделений. Их проводили не только разведывательные, но и мотострелковые подразделения. Обычно в дивизии ежесуточно проводилось 10–12 засад, однако их эффективность была гораздо ниже ожидаемой.

Все дело в том, что главным критерием успеха здесь была внезапность действий, а для этого – скрытость занятия положения для нападения.

В условиях, когда наши гарнизоны были под постоянным наблюдением душманов и их пособников, практически невозможно было незаметно выйти из гарнизона в район засады.

Что уж мы только не делали, какие приемы не использовали, чтобы обмануть наблюдение, однако редко это удавалось. Зачастую наши засады заканчивались тем, что засадная группа сама попадала в засаду и несла потери.

Так, в июле 1983 года в предгорьях вблизи Мазари-Шарифа при выдвижении в район засады, попала сама в засаду разведывательная рота 122 мсп, погиб начальник разведки майор В.Ф. Бондаренко и солдат-разведчик рядовой Козлов.

3 мая 1984 года вследствие того, что сводный разведывательный отряд, основу которого составляла разведывательная десантная рота 783 орб, возвращался тем же маршрутом, что и выходил на боевые действия, он попал в «духовскую» засаду. В ожесточенном бою погибли 13 разведчиков, в том числе старшие лейтенанты Олег Антоненко, Василий Павлюк, артиллерийский корректировщик старший лейтенант Владимир Пирогов и 10 солдат: сержанты Н.К. Самойлюк, Н.А. Каштуев, А.В. Чертенков, младший сержант А.В. Сполохов, рядовые А.И. Подкорытов, П.А. Клименко, радист-корректировщик рядовой Ю.В. Шабанов. К сожалению, фамилии троих разведчиков пока установить не удалось. 15 июля 1983 года погибли командир взвода разведроты 149 гв. мсп старший лейтенант Юрий Скроба и младший сержант Ю.И. Степановский – командир отделения, попавшие в засаду в одном из кишлаков вблизи Талукана. 29 сентября в аналогичной ситуации погиб командир взвода этой же роты старший лейтенант В.М. Дударь, несколько бывших с ним солдат отделались ранениями.

Были и другие подобные случаи: зачастую из-за небрежности, безответственности и пренебрежения элементарными правилами войны.

Но были и поучительные примеры. Так, в конце сентября 1984 года мы провели засаду в районе колодцев Каламкудук в 50 км западнее Кундуза. Это была уже вторая наша акция за месяц в этом районе. О первой я рассказал в очерке «Охота на Зайца», когда мы захватили группу из 36 душманов, направлявшихся в Пакистан.

Колодцы Каламкудук имели очень важное значение для душманов.

Они находились в степи Дашти-Арчи на машруте Калаи-Золь – Баглан и были промежуточным пунктом отдыха на пути караванов с севера Афганистана в Пакистан.

Все дело в том, что эти караваны двигались только ночью. Во-первых, потому, что опасались действий авиации, досмотровых групп на вертолетах и механизированных дозоров. Во-вторых, ночью не жарко, более комфортные условия движения. Кроме того, в пустыне такой яркий свет Луны, что от нее бывает даже тень и все прекрасно видно.

Выйдя к утру к колодцам, караваны в течение дня находились там, отдыхали, а с наступлением темноты продолжали путь к следующим колодцам. Эти маршруты и колодцы существовали сотни лет.

Необходимо было действиями засадной группы проверить караваны на их подходе к колодцам. В этой засаде я личного участия не принимал, занимался лишь ее подготовкой и воздушной разведкой района.

Командиром засадной группы я назначил своего помощника капитана Владимира Тарасова, опытного разведчика, недавно переведенного к нам из 56 гв. одшбр. С ним направил и своего нового переводчика А. Асланова. В состав группы было назначено 12 человек от 783 орб.

Боевая задача: десантироваться с вертолетов в назначенном районе, занять позицию для засады, при обнаружении каравана остановить его и досмотреть, если будет оказано сопротивление – уничтожить.

Особенностью данной засады было то, что все наши разведчики были одеты в афганскую национальную одежду. У меня было 17 ее комплектов, которые я добыл ранее через знакомых советников ХАДа и Царандоя, кроме этого, кое-что было и в разведбате.

Для чего? Все дело в том, что высаживаться с вертолетов придется в светлое время и в 2–3 км от района засады. Даже если высадка пройдет незамеченной, то в ходе выдвижения десант будет обнаружен. Это только на первый взгляд пустыня безжизненна, на самом деле там пастухи, автомобили, местные жители, и все имеют глаза.

Видимость в пустыне на несколько километров, и четко, даже без бинокля, видно, что двигаются «шурави». Система наблюдения и оповещения у душманов была отработана досконально.

А группа людей в национальной одежде вызовет меньше подозрений, хотя и видно, что она с оружием. Мало ли каких людей с оружием ходит по пустыне вечером и ночами?

Короче говоря, к 16.00 я прибыл на аэродром, проконтролировал прибытие туда засадной группы, проверил экипировку разведчиков, поставил им боевую задачу, уточнил вопросы взаимодействия и периодичность сеансов радиосвязи.

Группа имела сильное вооружение: автоматический гранатомет АГС-17, несколько пулеметов ПКМ, автоматы, в том числе и с приборами бесшумной стрельбы (ПБС-1).

Убедившись, что все в порядке, я уточнил задачу пилотам вертолетов и дал команду на взлет.

Вернувшись в штаб, я организовал дежурство своих офицеров на ЦБУ, чтобы быть постоянно в курсе дел. Себе назначил время с 4.00, как наиболее вероятное для активных действий засады.

Пошел в модуль и лег спать, так как до назначенного времени осталось менее 4 часов. Однако спать пришлось недолго. Приблизительно через час кто-то начал меня интенсивно тормошить. Открываю глаза, у кровати стоит новый начальник политотдела дивизии (прежний, подполковник Добровольский, поступил в ВА ГШ). Ему-то чего от меня надо?

Оказывается, он остался за комдива (тот улетел в Кабул на Военный совет) и ему доложил дежурный по ЦБУ, что наша засадная группа атакована душманами и ведет бой. Он так растерялся, что побежал в мой модуль, разбудил меня и стал требовать, чтобы я что-то предпринял.

Я оделся, пошел в штаб, зашел на ЦБУ, узнал обстановку у дежурного. Он мне сообщил, что Тарасов выходил на связь и доложил, что их атаковал конный отряд душманов, человек в 30. Огнем АГС-17 и пулеметами они атаку отбили, положили «духов» человек 10, остальные ускакали назад. Потерь у наших нет.

Я успокоился, душманы наверняка больше не сунутся. Дождавшись следующего сеанса связи, уточнил обстановку. Тарасов доложил, что они взяли нескольких пленных, которые прятались среди убитых душманов и их лошадей. Они показали, что их группа из кишлака Карабатур. Этот кишлак находится в 5–6 км от места засады, выше в горах, и из него видны колодцы как на ладони.

Высадку с вертолетов нашей группы они не обнаружили, а увидели их только тогда, когда они выдвигались к месту засады. Мой расчет оказался верным, душманы приняли наш десант за душманский отряд.

Отношения между «духами» были своеобразные: они не гнушались ограбить более мелкую группу или просто отобрать у нее оружие. Так случилось и в этом случае. Увидев, что наша группа малочисленна, они решили напасть на нее в конном строю и взять на испуг.

Тарасов потом рассказывал, как душманы с криками, свистами и улюлюканьем атаковали их. Однако организованный плотный огонь на дальних подступах быстро охладил их пыл, и они, не доскакав метров 100, повернули назад и начали удирать.

Видимо, нарвавшись на огонь АГС и пулеметов, они сообразили, что это не «духовская» группа, а подразделение неизвестно как оказавшихся здесь «шурави». Бросив раненых и убитых, умчались в кишлак и, зная, что с утра их ждет возмездие, немедленно все население кишлака ушло в горы.

Наутро я отправил вертолеты за засадной группой. Держать там ее после ночного боя не имело смысла. В кишлак Карабатур был высажен десант – мотострелковая рота, которая обнаружила, что он абсолютно пуст. Так оно вышло в этом случае: планировали одно – получилось другое.

Наиболее же результативной из всех наших засад я считаю засаду, проведенную разведотрядом 783 орб нашей дивизии весной 1984 года.

Я могу подробно рассказать об этом, так как сам готовил и проводил ее, говорю об этом как очевидец и непосредственный участник.

Необходимость этой засады на автодороге Кундуз – Ханабад возникла давно, так как постоянно шли сведения о передвижениях по ней в ночное время формирований мятежников. Сама эта дорога нами в ночное время не контролировалась. В Кундузе – гарнизон, на окраине Ханабада – гарнизон (танковая рота), а между ними (18 км) – никого.

Эта танковая рота стояла на территории разбитого асфальтного заводика. Танкисты, в отличие от мотострелков, засадных и разведывательно-поисковых действий не вели, сидели на своем заводе, выезжая только с 9.00 до 16.00 на блокпосты по дороге.

«Духи» их не боялись и ночью делали, что хотели. Правда, обстреливать гарнизон побаивались, потому, как танкисты начинали палить из танков в разные стороны и частенько попадали в дома жителей. Те во всем обвиняли душманов и требовали не дразнить гарнизон. Короче, сложилась негласная ситуация сепаратного мира по принципу – живи сам и дай жить другому.

Но это так хорошо сложилось только у них, а провинциальный центр Кундуз постоянно страдал от налетов и обстрелов со стороны Ханабада, и надо что-то было делать. Не скажу, что мы до этого бездействовали.

В сентябре 1983 года разведывательная десантная рота старшего лейтенанта И.Н. Плосконоса провела на ханабадской дороге в районе кишлака Тагаи хорошо организованную засаду, в результате которой была уничтожена грузовая большегрузная автомашина марки «MAN» с вооруженной бандой в 24 человека.

Как всегда в таких случаях, машину расстреляли в упор, забросали гранатами и никаких пленных, естественно, не было. Взяли лишь обгоревшее оружие и сожженные скелеты. Лишь только через несколько дней через агентурную сеть узнали, что уничтожили ханабадскую банду из группировки довольно известного главаря по кличке Царанвол (прокурор). В его группировке было 12–15 вооруженных групп, общей численностью около 250–300 человек.

Однако ради справедливости хочу отметить, что особых изменений наш успех в общую обстановку не внес, так как этот бой произошел недалеко от Кундуза, а предместья Ханабада для нас были по-прежнему недосягаемыми.

Вместе с командованием разведбатальона я разработал план засады, особенность которой заключалась в том, что под Ханабад скрыто выводилась пешая группа, которая на шоссе устраивала засаду. Поддерживать ее должна была бронегруппа, заранее выведенная в этот район.

Сложность заключалась в том, что от места дислокации разведбатальона напрямую до района засады было около 10 км непроходимого для техники пути: заболоченная местность, сеть арыков, кустарники. Бронегруппу же необходимо было скрытно сосредоточить недалеко от места боя, чтобы поддержать огнем действия пеших разведчиков.

От самого Кундуза до места засады тоже было далеко (15–16 км), поэтому решил разместить бронегруппу поближе, у танкистов, в 2–3 км от места засады. Доложил план начальнику штаба дивизии полковнику В.И. Чернову, он утвердил его.

Бронегруппу возглавил я сам, и 20 февраля 1984 года в 14.00 мы небольшой колонной из 4 БМП вышли на ханабадскую дорогу. Расстояние до Ханабада мы преодолели быстро и уже к 15.30 были в гарнизоне у танкистов. В экипажах наших БМП были только механики-водители и наводчики орудий, из офицеров – один я.

Прибыв в гарнизон, сообщил командиру танковой роты, что мы – дивизионная комиссия по проверке службы охранения на участке дороги Кундуз – Талукан. Поскольку было уже поздно (в Афганистане все движение по дорогам заканчивалось в 16.00), мы заночуем у них, а завтра с утра поедем дальше. Все это слышали и несколько афганских офицеров и солдат, которые были тут же (афганская рота располагалась через забор от нашей).

Устроеный нами «спектакль» не вызывал сомнения. Все видели, что в БМП пехоты не было. Наш расчет состоял в том, чтобы «духовских» осведомителей, а они были наверняка среди местных жителей и афганских солдат, не насторожил сам факт внезапного прибытия в гарнизон бронегруппы. Плановые проверки гарнизонов на дорогах – дело обычное, в составе бронегруппы пехоты нет, одни экипажи, да и то сокращенные. Так что повода для волнений у душманов не было.

В 22.00 пешая группа разведчиков численностью около 25 человек под командованием начальника штаба разведбатальона капитана Владимира Терещенко с двумя проводниками-афганцами перешла боевое охранение гарнизона и углубилась в зеленую зону. Шли в полной темноте по тропам, но проводники отлично выполнили свою задачу и где-то к 1.30 ночи вышли в назначенный район засады. Вышли со мной на связь, доложили о готовности к действиям.

Все, засада была готова к действию. Между пешими разведчиками и бронегруппой было расстояние не более 2 км, так что мы могли прибыть к ним по асфальту через 4–5 минут.

Я разбудил командира танковой роты, довел до него истинный наш замысел действий и поставил задачу подготовить 3 танка, на случай, если надо будет нас поддержать.

Ночь прошла у радиостанции. Терещенко периодически докладывал обстановку, все было тихо, лишь под утро прошло несколько конных повозок с крестьянами, видимо, ехавшими на базар в Кундуз.

Рассвет был близок, надо было принимать решение на дальнейшие действия. Снимать засаду? Это логично, но что-то удерживало меня от этого.

Район засады я знал хорошо, поэтому по радио поставил задачу Терещенко выйти и тихо занять водяную мельницу, находившуюся в 300–400 м от него прямо у шоссе. Задача: понаблюдать, что делается на дороге днем, когда отсутствуют наши блокпосты. Если появится явная банда – уничтожить.

Надо сказать, что Терещенко отнесся к поставленной задаче творчески. Он не только организовал наблюдение, но и отправил прямо на дорогу обоих проводников-афганцев. А они, кстати, сами бывшие душманы, одетые в полувоенно-национальную одежду, лохматые, бородатые, с оружием и патронташами, абсолютно не вызывали сомнения в своей принадлежности к «борцам за веру».

Они простояли у дороги с полчаса, осмелели, стали останавливать повозки и машины, проверять документы. Дальше – больше, вошли в роль, начали обыскивать, отбирать деньги у крестьян. Собирать «дорожный налог», как это было принято у душманов.

Короче, где-то еще через час их «работы» из Ханабада подъезжает автобус ПАЗ, из него выходят вооруженные люди и идут к нашим проводникам.

Оказывается, жители уже пожаловались местным главарям, что на дороге за Ханабадом орудуют грабители, и просили защитить их. Вот полевые командиры Царанвол и Джейлани с 16 боевиками лично прибыли разобраться с бандитами.

Царанвол, высокий и здоровый мужик, подошел к одному из наших проводников – Хамидхану и сразу, молча, врезал тому по бородатой роже. Остальные «духи» стояли сзади. Хамидхан и второй проводник бросились от них к мельнице. Главари медленно пошли за ними, куда те денутся от расправы?

Тут открыла огонь засада. Понятно, что из 25 автоматов с расстояния 50 м они за несколько минут сделали 18 дырявых «духовских» трупов. И опять ни одного пленного, так как к моему приезду проводники, видимо, в расплату за свой страх и позор, уже успели дострелить 3–4 раненых душманов.

Услышав интенсивную стрельбу, я с бронегруппой немедленно выехал к месту боя и через несколько минут был там.

Вижу такую картину: автобус горит на дороге, вокруг него и на обочине валяются убитые душманы, проводники с руганью пинают трупы Царанвола и Джайлани, наши собирают трофейное оружие.

Трофеями стали 4 испанских пистолета «Стар», несколько автоматов АК-47, десяток винтовок «Бур» и ручной пулемет «Брен» английского производства, 1937 года.

Как уже я говорил, главарь Царанвол (прокурор) был заметной фигурой у мятежников не только в уезде Ханабад, но и во всей провинции Кундуз. Другой главарь – Джейлани был фигурой поменьше и входил в группировку Царанвола, но тоже был известен как наш непримиримый враг.

Короче говоря, рыба попалась крупная и уничтожение двух главарей активных банд было для нас серьезным успехом.

Однако дело еще не закончено. Надо еще теперь уйти отсюда, так как по опыту я знал, что местные «духи» нам не простят убийства их главарей и обязательно попытаются отомстить. Дорога, на которой мы стояли, была единственной, по которой мы могли вернуться в Кундуз. И хотя у разведчиков было правило – никогда не возвращаться по той же дороге, что и пришли, другого выхода у нас не было. Единственной надеждой была скорость, с какой нам надо было покинуть район боя.

Поэтому я немедленно доложил обстановку и результаты засады в центр боевого управления дивизии и попросил выслать нам навстречу взвод или роту на БМП для подстраховки. Погрузили на одну из БМП трупы Царанвола и Джейлани, трофейное оружие и «аллюр три креста» в сторону Кундуза.

Ушли мы вовремя, буквально вслед нам из «зеленки» издалека прозвучало несколько очередей, не принесших нам никакого вреда.

Думал, уже все, ушли. Однако нет. Уже и Кундуз показался вдали, вдруг из близлежащего арыка выстрелы, вижу, одна граната из РПГ пролетает впереди метрах в 10, другая бьет прямо в борт впереди идущей БМП, та остановилась, солдаты с нее прыгнули в кювет, залегли, завязался огневой бой.

«Духовская» засада была организована явно впопыхах, в течение 20–30 минут, задача им была поставлена по радио: отбить доблестных моджахедов Царанвола и Джейлани, захваченных в плен «неверными». Поэтому и подготовили они ее в неподходящем месте – чистом поле, и только с одной стороны. Если бы они нас «прижали» в зеленке, да и огонь вели с двух сторон: уверен, что, конечно, они бы нас не разгромили, но потери наши были бы значительными и сводили бы к нулю результаты нашей засады.

Попаданием гранаты в головную БМП было тяжело ранено 2 человека: фельдшер-прапорщик в лицо, он потерял один глаз, и солдат, которому кумулятивная струя гранаты прошла прямо через ногу и практически ее оторвала. Сама машина, хотя граната пробила ее десантное отделение и средний топливный бак, не загорелась.

Я считаю, что быстро справиться с засадой нам позволило то, что из 4 имевшихся БМП две были БМП-2 с 30-мм автоматической пушкой. Быстро развернувшись на дороге, они съехали в поле и открыли ураганный огонь по засаде. Несколько раз хорошо попали и «духи», видя, что с автоматом против брони не попрешь, бросив 2 убитых и 2 раненых, по сухим арыкам убежали в «зеленку».

Их гранатометчики были, видимо, убиты или ранены, потому что больше не единого выстрела из РПГ не было. Преследовать их мы не стали, надо было срочно отправить раненых и освободить дорогу, так как поврежденная БМП не позволяла проехать. Зацепив ее тросом за другую БМП, начали буксировать. А раненых на одной из БМП немедленно отправили в медсанбат.

Трупы Царанвола и Джайлани пришлось бросить на месте боя, так как пока БМП маневрировали по дороге, они упали с машин на дорогу и их несколько раз переехали вдоль и поперек, так что для показа в ХАД они явно не годились.

Так мы и приехали в гарнизон: на одной сидит толпа наших солдат, человек 20. На другой два пленных «духа», проводники и несколько человек наших, на тросе задом наперед поврежденная БМП.

У этой истории есть небольшое продолжение. Через агентурную сеть мы получили сведения о том, что на следующий день состоялись пышные похороны убитых нами главарей в одном из кишлаков под Ханабадом. Там было много других главарей, все они клялись отомстить за погибших.

Долго еще потом они искали предателей, подставивших их главарей под засаду, даже, кажется, расстреляли кого-то. А ведь это произошло абсолютно случайно – такова была, как они говорят, воля Аллаха!

И еще. Душманы везде раструбили о том, что их главари были предательски захвачены в плен живыми, а их охрана была расстреляна на дороге. Когда же мужественные моджахеды напали на колонну и уже почти отбили их, трусливые «неверные» бросили «борцов за веру» под танки.

На месте боя душманы установили памятный знак – металлический плакат из жести, где были написаны, кто здесь погиб, и клятва о мщении. Мы его не трогали, только он уже через пару недель был как решето: ни одна из проходящих мимо колонн не лишала себя удовольствия всадить в него несколько десятков пуль из автоматов.

Уже в конце 90-х годов пришлось увидеть американский фильм «Зверь», где показываются сцены казни советскими танкистами мирных жителей Афганистана таким способом. Уж не такой или подобный случай «попал на перо» их сценаристам?

Охота на Зайца

Хочу рассказать о еще одном человеке, с которым судьба свела меня в Афганистане.

Подполковник Николай Леонидович Заяц, на момент моей первой встречи с ним в марте 1983 года – начальник разведки 108 мсд.

Тогда нас, всех начальников разведки соединений, вызвали на расширенный Военный совет армии, где давали хорошего «прочухона» за усилившуюся активность «духов» на трубопроводе Термез – Баграм. Ежедневные (а точнее еженощные) диверсии, сотни тонн вылившегося на землю горючего и никакие действия Ограниченного контингента не могли это предотвратить.

Как всегда в таких случаях, во всем обвинили разведчиков. Начальник штаба 40А генерал-майор Н.Г. Тер-Григорянц чуть ли не с пеной у рта обвинял нас в преступной халатности и нежелании вести разведку: почему мы не знаем, кто и где будет пробивать трубопровод? Короче говоря, нашли стрелочников.

А ведь надо было бы, как оказалось позднее, всего-навсего просто навести порядок в трубопроводной бригаде. Ведь только им были выгодны аварии и диверсии на трубопроводе. Списывая на душманов огромные потери топлива (авиационного керосина), они на самом деле торговали им направо и налево, продавая за бесценок афганцам. Кстати, когда через полгода посадили большую группу солдат, офицеров и прапорщиков этой бригады, то активность душманов на трубопроводе почему-то сразу значительно снизилась.

Я несколько отвлекся от главной темы. Так вот, после этой встречи мы встречались с Зайцем еще один раз, опять же в Кабуле.

Подполковник Заяц, небольшого роста, плотного телосложения, произвел на меня тогда впечатление как человек хозяйственный и обстоятельный. Однако эти качества, необходимые офицеру, особенно командиру в мирное время, абсолютно не ценились на войне. Там особо ценились личная храбрость, умение организовать бой и беречь солдат.

Беречь в том смысле, что опять же с умом организовать и вести бой, не делать карьеры на чужих жизнях, чтобы солдат был всем обеспечен, начиная с сухого пайка и кончая артиллерийской, и авиационной поддержкой.

Не говорю уже об организации медицинского обеспечения, помощь раненым – это святое! На войне ни один не застрахован от этого. Вот такого командира подчиненные будут носить буквально на руках и пойдут за ним в огонь и воду. А в разведке вдвойне.

Заяц же в бой не рвался, инициативы не проявлял. Будь он заместителем командира по тылу или по вооружению, я абсолютно уверен, что он отлично бы выслужил свой срок в Афганистане, получил свой орден и с почетом уехал в Союз. Но он был разведчиком и от него требовалось совсем иное.

Хорошо зная начальника штаба 108 мсд полковника Геннадия Ивановича Кандалина, бывшего у меня в Кушке командиром полка, его требовательность, нетерпимость к безынициативности, я не особенно удивился, когда в конце августа 1983 года узнал, что по инициативе Кандалина Заяц был снят с должности с формулировкой «за утрату руководства разведкой и личную неподготовленность». К тому же у него появились кое-какие расстройства психики и он даже проходил курс лечения по этому поводу. Кому был нужен такой начальник разведки?

После долгих раздумий, что же с ним дальше делать, его направили с понижением начальником разведки 122 мсп нашей дивизии вместо недавно погибшего при выходе на засаду майора В.Ф. Бондаренко.

В Афганистане это было не диковинкой. Как я уже ранее писал, в нашей 201 мсд за два с небольшим года сменились два начальника разведки дивизии с подобной формулировкой. Первый – подполковник Рыженко в 1981 году, второй – мой предшественник подполковник Р.С. Захаров в конце 1982 года.

В Афганистане (как и в Великую Отечественную войну) очень популярно было отыгрываться на разведчиках. Далее я в этом убедился на собственном опыте, но это, как говорится, другая история.

Поэтому известие о назначении Зайца я встретил спокойно. Хотя в 122 мсп складывалась ситуация в разведке парадоксальная. Командиром разведывательной роты там был тоже снятый с должности начальник штаба 1083 дорожно-комендантского батальона из Суруби майор Борис Алдохин. Правда, снят он был не за служебные упущения, а за то, что, выпив с друзьями, они колесили на БТР по Кабулу и нарвались на члена Военного совета армии.

Тем не менее я знал, что Заяц – офицер опытный, в разведке прошел все должности, в ГСВГ был командиром разведбата и неплохо там зарекомендовал себя. Так что мало ли чего бывает в жизни!

Где-то через недели две я встретился с ним, мы поговорили, настроен он был оптимистически, я поддержал его и мы расстались обоюдно удовлетворенными.

И меня тогда почти не насторожило заявление майора Алдохина, что Заяц трус и от него можно ожидать всякого. Я по-человечески понимал, что Зайцу почти 40 лет, у него двое детей, к тому же снят с должности не совсем справедливо, т. е. особенного энтузиазма ждать от него глупо. Делает человек свое дело – и ладно.

Однако последующие события показали, что я был не прав, и Заяц был совсем не заяц, а тянул на хорошего волка.

16 октября произошло следующее. Разведывательная рота полка в полном составе во главе с Зайцем вышла на засаду. В качестве проводника взяли пленного душмана из местных жителей того района, который отбывал наказание в местной тюрьме. Он сообщил о прохождении в ту ночь каравана с оружием. Данные были настолько важными, что «духа» сопровождал офицер ХАД в звании майора. Вышли ночью в проливной дождь.

Дальше рассказываю словами самого Зайца: «…прошли километров 10, я решил сориентироваться по карте. Остановил колонну, вместе с афганцами отошли за бархан метров на 50, чтобы определить направление по компасу. Смотрю я на карту, вдруг вижу, что пленный душман напал на офицера ХАД и пытается вырвать у него автомат. Я инстинктивно дал очередь по «духу», но упали оба. Смотрю, оба мертвые…»

Командир взвода и солдаты, бывшие свидетелями этого, показали, что, после того как Заяц с афганцами ушел за бархан, вскоре они услышали выстрелы. Прибежав туда, они увидели, что афганцы лежат мертвые, а Заяц стоит рядом с автоматом в руках. Все это было более или менее похоже на правду, хотя кое-где возникают вопросы.

Но вот дальше идет вообще несуразное. Заяц приказывает взять автомат хадовца, они бросают трупы убитых в степи и возвращаются в полк. Там он докладывает командиру полка о том, что афганцы оказались предателями, хотели убить его, но он их опередил и застрелил наповал обоих.

Командир полка подполковник Иван Васильевич Зубко не стал особо в этом разбираться, случаев измены афганцев было немало, он так и доложил утром командиру дивизии. Вопрос, казалось, был исчерпан, но в середине дня в полк приехал советский советник ХАД с афганскими офицерами-хадовцами и поинтересовался, где душман и сопровождающий его офицер. Они не вернулись утром, что с ними?

Версии Зайца они однозначно не поверили, советник потребовал от командира полка привезти трупы, вызвал афганского врача, который освидетельствовал их. Потом он допросил офицеров и солдат роты, и четко доказал, что Заяц совершил умышленное убийство двух человек.

Доложили наверх, случился громкий скандал, командир дивизии немедленно отстранил его от должности и вызвал в Кундуз для разбирательства.

Я потом не раз говорил с Зайцем. Спросил его, ведь всё можно было представить совсем по-другому. Всего-то нужно было не бросать убитых афганцев в степи, а привезти их в полк и доложить, что рота сама попала в засаду и афганцы убиты душманами. Ведь других афганцев с ними больше не было, а офицеры и солдаты роты подтвердили бы все, что им сказали. И всё!

Никто не стал бы больше разбираться. Хотя, конечно, если бы достали пули из афганцев калибра 5.45-мм от автомата АКС-74, которые были только у наших, то это бы вызвало первые сомнения. Ну а если бы еще и провели баллистическую экспертизу оружия роты, то обязательно бы нашли оружие, из которого их убили. Но ведь это в нормальных условиях, а здесь маловероятно, что это стали бы делать.

Заяц тогда мне сказал – «я не захотел обманывать». Довольно наивное объяснение для 40-летнего мужика. А я думаю, что он, наоборот, хотел огласки.

Теперь я думаю, что Алдохин тогда был прав. Заяц ужасно трусил и в 108-й дивизии, где был начальником разведки, ну и тем более в полку, где было уже намного опаснее. Видимо, этот животный страх толкнул его на преступление. Он считал так, кто будет поднимать шум из-за каких-то афганцев? Снимут его и с этой должности, отправят потихоньку в Союз от скандала подальше, а там он свое наверстает.

Не учел он того, что убил не простого афганца, а офицера госбезопасности, по званию майора, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Высоких покровителей у Зайца не было, и «спускать его дело на тормозах» никто не собирался.

Вопрос о нем решался на самом верху, а там не знали, как поступить. Судить его или ограничиться административными мерами: исключить из партии, уволить из армии. Конечно, по закону за совершенное двойное убийство – суд без разговоров.

Но опять же, сажать в тюрьму старшего офицера, подполковника, год честно выполнявшего свой долг в Афганистане, тоже как-то не с руки.

Поэтому где-то месяца три Заяц находился как бы между небом и землей. От должности его отстранили, что с ним делать – не решили. Чтобы чем-то его занять, начальник штаба дивизии полковник В.И. Чернов пристроил его в оперативное отделение, где он стал заниматься службой войск, проверкой охранения и т. д.

В разведку брать его я отказался. Замену ему я нашел быстро. Через несколько дней в дивизию прибыл начальник разведки ТуркВО полковник И.Х. Таушанов с проверкой вопросов ведения разведки. Внимательно выслушал мой доклад, посмотрел документацию.

Благоприятное впечатление на него произвела картотека на бандформирования в зоне ответственности дивизии. Картотека была моим детищем и моей гордостью. Я ее вел лично, не доверяя своим помощникам.

Она представляла собой обычный металлический ящик, разделенный на 6 отсеков (по числу провинций в зоне ответственности). В каждом отсеке стояли стандартные карточки, где указывались сведения о банде и ее главаре: численность, национальный состав, вооружение, район действий, где, когда и чем проявила себя. На некоторых карточках были фотографии главарей, полученные в органах госбезопасности и Царандоя.

Данная картотека всегда производила впечатление на старших начальников, так как было очевидно, что в дивизии разведчики относятся к делу серьезно, учет бандформирований ведется.

Учет бандформирований и прогнозирование их деятельности были серьезным делом. Только непосвященному может показаться, что бандиты вокруг все одинаковые. Проведенный мною анализ показал, что из имеющихся в нашей зоне ответственности 380 бандформирований только около 60 имели явную антиправительственную направленность. Они совершали диверсии, минировали дороги, нападали на органы власти, обстреливали наши колонны и места дислокации.

Остальные – это просто отряды самообороны. Каждый кишлак собирал деньги, покупал оружие, нанимал молодых парней и содержал этот небольшой отряд в 10–12 человек. Ведь милиция и прокуратура в Афганистане существовала только в городах, да и то днем. А ночью там хозяйничали душманы. А что говорить о кишлаках?

Любой, пришедший туда с автоматом, мог творить все, что ему вздумается. Убить, ограбить, изнасиловать – таких случаев было множество. Поэтому, не надеясь на власти, жители так решали этот вопрос.

Вреда для нас такие отряды не представляли, если, конечно, иногда по незнанию, а иногда и по злому умыслу «оборотней» из числа местных органов власти, мы наносили удары и проводили «зачистки» по ним. Любая такая силовая акция – это убитые, раненые, искалеченные мирные жители, разрушенные дома, сожженные посевы. И тогда отряд самообороны становился активным отрядом мстителей.

Вот эта картотека и позволяла разделить бандформирования на активных и пассивных. Ведь к нам приходили боевые распоряжения на авиаудары и «зачистки» из Кабула, полученные из агентурных источников в среде афганцев. А эти источники, часто в провокационных целях, как раз подставляли под удары тех, кто не хотел сотрудничать с душманами. И они нашими же руками создавали нам врагов.

Получив боевое распоряжение на действия, я всегда обращался к картотеке, и если в ней находились данные, что это формирование не воюет против нас и властей, то обращался к командиру дивизии и докладывал положение вещей.

Шаповалов был умный и опытный командир, умножать количество наших противников он не хотел. Поэтому зачастую, вместо авиаударов и боевых войск, он отправлял в данный кишлак БАПО (боевой агитационно-пропагандистский отряд), переводчики и офицеры которого беседовали со стариками, а иногда и с руководителями самообороны, убеждали их подписать соглашение о сотрудничестве.

Жаль, что это не всегда удавалось, так как с советскими войсками большинство представителей кишлаков такой договор подписать соглашались, но вот с властями – ни в какую! Считали местные власти продажными и ненадежными. А мы не имели права на заключение таких договоров. Тоже своего рода замкнутый круг.

Так вот тогда, в конце своего доклада генералу Таушанову, я сообщил о сложностях в разведке 122 мсп: старый начальник разведки майор Михайлов в июне месяце убыл по замене, новый – майор В.Ф. Бондаренко погиб через месяц после прибытия, подполковник Заяц, назначенный вместо него, через месяц с небольшим отстранен от должности и по нему возбуждается уголовное дело.

Начальник разведки округа с пониманием отнесся к нашим трудностям, и буквально через неделю мне представился новый начальник разведки полка – капитан Александр Васильевич Грищенко, прибывший их офицерского резерва в Ташкенте.

Забегая вперед, скажу, что Александр Васильевич успешно отвоевал свой срок в Афганистане, сначала в 122, потом в 149 гв. мсп, был награжден орденом Красной Звезды. Встретились мы с ним в 1992 году уже в национальной армии Украины, он служил в моем отделе до 1996 года. Сейчас на пенсии, живет в Киеве. Иногда встречаемся на «афганских» мероприятиях.

Однако вернемся к истории подполковника Зайца.

Где-то в конце января 1984 года, наконец, приняли решение по нему, однозначно – судить! Арестовывать его не стали, мол, куда он денется с подводной лодки. Но как впоследствии оказалалось – напрасно, так как он дезертировал.

Из встреч со следователем он уяснил, что «светило» ему со всеми смягчающими обстоятельствами лет 9—10 тюрьмы, и суда не избежать. Он был в огромной растерянности, не ожидал такого. Видимо, от растерянности, от беспомощности что-то изменить, а делать что-то надо было. Вот он и решил нелегально пробраться в Союз, а там уж как получится. На Волыни, откуда он был родом, что ли, собирался в бывших бандеровских схронах отсиживаться?

Впрочем, это все мои фантазии. Что он планировал и что решил, знал только он сам. Фактом было только то, что 15 марта 1984 года он дезертировал.

Помог ему в этом удобный случай. Дивизия выходила на боевые действия в провинцию Бадахшан. В течение нескольких предшествующих суток обычная в таких случаях суматоха и неразбериха. Формируются колонны, из гарнизона в гарнизон снуют группы машин – чего в обычных условиях не допускалось.

Картина такая. Стоит у дороги БРДМ-2 комендантской роты дивизии, в машине один водитель. Подходит Заяц, и между ними состоялся такой диалог: «…твоя машина выходит на операцию? – Выходит. – Готов к выезду, машина исправна, заправлена? – Все в порядке. – Давай-ка я проверю». Водитель знает подполковника как офицера штаба дивизии, не раз бывавшего в их роте. Без всякой задней мысли он вылезает из машины, Заяц занимает его место, заводит двигатель и уезжает.

Стоит солдат час, стоит два. Уже темнеет, машины нет. Мимо проезжает командир их роты, спрашивает, почему он здесь стоит. Солдат объясняет ситуацию. В гарнизоне всего одна дорога вокруг аэродрома, потеряться негде.

Ротный объехал гарнизон, ничего. Забеспокоился. Доложил начальнику штаба дивизии, тот распорядился начать поиски. Выясняется, что БРДМ комендантской роты дивизии в 15.30 прошел через КПП в боевом охранении с небольшой колонной в Северный Кундуз, о чем имеется запись в журнале.

Позвонили туда, выяснили, что БРДМ действительно шел в колонне, но в гарнизон не прибыл. Утром выслали пару вертолетов, которые вскоре обнаружили его в 20 км северо-восточнее Кундуза в зеленой зоне уезда Калаи-Золь у кишлака Саксаколь, места в полном смысле бандитского.

Немедленно выслали туда батальон 149 мсп, через некоторое время сообщили результаты: БРДМ полностью разобран, снято вооружение, все агрегаты, даже колеса – осталась одна броневая коробка. Следов боя нет.

Допрошенные местные жители показали, что вечером эта машина застряла на этом месте. Из нее вышел офицер, попытался объясниться с подбежавшими мальчишками. Видя, что кроме офицера больше «шурави» нет, а офицер без оружия, подошел главарь местной группы Мулло Рахим, с ним человек 5 местных душманов, и увели его с собой. Больше не удалось узнать ничего.

Все, ЧП! Доложили в армию и округ. Приступили к поискам. Но сложность заключалась в том, что как раз в этот день, с утра, дивизия пошла в Бадахшан на плановую операцию (очерк «На крыше мира»), оставшихся сил было немного и широкомасштабные поиски «по горячим следам» организовать не удалось.

Я тоже уехал с основным составом штаба и вернулся только через месяц. Узнал, что Зайца не нашли, хотя поиски постепенно расширялись, в них участвовали уже значительные силы 40А. Достаточно сказать, что поиски лично возглавил начальник штаба ТуркВО генерал-полковник Кривошеев.

Я сразу же подключился к этим поискам, выезжал с разведчиками в кишлаки, опрашивали местных жителей, допрашивали пленных и задержанных. В эти самые дни лично у меня случился инцидент с «представителем вышестоящего штаба». Расскажу об этом более подробно.

Эти представители лезли в Афганистан как мухи на мед. Причины этого весьма прозаичны. Во-первых, высокие командировочные – около 40 чеков в сутки (для сравнения, мы получали 11 чеков). Во-вторых, возможность отличиться и получить орден. В-третьих, получить «бакшиш» (подарок) от своих проверяемых.

К чести наших офицеров ОКСВА, особенно боевых частей, на этих проверяющих не особенно обращали внимание, это ведь в центральных округах и группах войск за границей могли пугать офицеров переводом туда, «где Макар телят не пас». А нас-то чем было пугать – и так ходили по краю жизни.

Самое неприятное было то, что «приезжие» вовсю старались отличиться, подавали дурацкие идеи, выполнять которые, естественно, должны были мы.

Я уже писал в очерке «На крыше мира», как такой заезжий генерал из Генштаба требовал от меня взять ему «языка», абсолютно не понимая ни местных условий в частности, ни особенностей войны в Афганистане в целом.

Особенно старались помощники этих начальников. Не имея боевого опыта, они пытались нас учить, как надо воевать, что делать, но как делать – не знали.

И вот в один из дней я получил боевую задачу: с группой разведчиков, человек 20–25, на двух вертолетах вылететь в зеленую зону уезда Калаи-Золь. Там прочесать группу домов, в которых якобы душманы прятали Зайца. Данные были получены из «очень достоверного» источника и командир дивизии решил эту ответственную задачу возложить на меня.

Начальник штаба дивизии полковник Чернов, ставя мне боевую задачу, предупредил, что с нами полетит представитель оперативного управления штаба округа, подполковник, фамилию не помню. Для чего летит? Якобы посмотреть, как мы действуем.

На самом деле очень хотелось этому мужику «срубить» орден по легкому. А вдруг Заяц там и мы его возьмем? Все, коли дырку для ордена!

Мне, конечно, было все равно, да и не верил я в эту информацию. Такая «деза» нам поступала каждый день пачками и по нескольку раз. И всегда ложная при проверке. Поэтому я отнесся к данной информации весьма скептически, однако «приезжие» почему-то настолько ей поверили, что наперебой все стали проситься в десант. Их начальник назначил одного, о котором я говорил. Ну, летит, так летит, мне-то что?

Однако едва мы сели в вертолет, подполковник начал проявлять активность, чуть ли не ставить мне задачи. Я помалкивал, «возникать» не стал. Сижу, думаю, как мне выполнить задачу.

Вертолеты высадили нас на краю пустыни, до «зеленой зоны» метров 400–500. Поставил задачу пилотам вертолетов, чтобы покрутились над зоной и посмотрели, нет ли вооруженных людей поблизости.

Вертолеты взлетели, пошли кругами. Вскоре слышу пушечную и пулеметную стрельбу. Командиры вертолетов докладывают, что видят несколько групп вооруженных людей, которые разбегаются в разные стороны.

Понятно, значит, душманы в этом районе есть. Сориентировался, нашел эти дома, точнее маленький кишлак, который мы должны прочесать. Поставил задачи командирам, проверил связь. Подполковник несколько раз пытался вмешаться, но я довольно невежливо одернул его. Он надулся и отошел в сторону.

Разведчики построились боевыми группами и перекатами начали движение к цели. Вот так, перебежками, мы достигли окраины, окружили кишлак и стали проверять дома. Вертолеты вышли на связь, сообщили, что у них кончается топливо, и ушли на аэродром.

Мы остались совсем одни, артиллерия не могла нас поддержать, так как мы были от гарнизона на удалении не менее чем 50 км.

Проверили дома, обнаружили нескольких местных жителей. Мой переводчик Намоз допросил их. Те клянутся и божатся, что никакого советского офицера они не видели и ничего не знают об этом. Обыскали дома, оружия не нашли. По всему видно, что опять «словили дезу». Выхожу по радио на ЦБУ дивизии, докладываю обстановку. Мне приказано выходить на площадку и ждать вертолеты.

Отдаю необходимые распоряжения. Однако подполковник вдруг начал протестовать: «Как это уходить, вы же не нашли Зайца, давайте проверим еще вон ту группу кишлаков, может быть, он там».

Пытаюсь объяснить ему, что близится вечер, вокруг зеленая зона, и углубляться в нее смертельно опасно. Нас всего 25 человек и мы без поддержки авиации, артиллерии.

Стоит маленькой группе душманов, человек в 5–6, зайти нам во фланг, мы будем иметь серьезные проблемы. Опять будут убитые и раненые. А ради чего? Ведь достоверных данных о том, что Заяц может находиться в этих кишлаках, нет.

Тем не менее подполковник настаивает, говорит: «Не трусь, разведчик, прорвемся». Ну уж этого я ему простить не мог. Подвинулся к нему вплотную, тихо прорычал: «Ты, тыловая крыса, будешь меня учить? Если будешь вмешиваться в мои действия и мешать мне выполнять боевую задачу, я прикажу тебя связать и сунуть в рот кляп, чтобы ты заткнулся. Ты же ни за что не отвечаешь, а я за все и в полной мере».

Видимо, вид у меня был решительный, он отшатнулся и пробормотал: «Ты пожалеешь об этом». Я ему ответил: «Больше предупреждать не буду».

Так же перекатами мы вышли из зеленой зоны, сосредоточились на площадке. Через полчаса пришли вертолеты, мы быстро заняли места в них и взлетели. Полет до аэродрома прошел без приключений.

Отправив разведчиков в батальон, я пошел к начальнику штаба, доложил о результатах. Об инциденте с подполковником докладывать не стал, думал, и тот промолчит. Однако нет, через полчаса прибегает посыльный из штаба: «Вас вызывает командир дивизии».

Прихожу в штаб, вхожу в кабинет комдива. Там, кроме него, начальник опергруппы штаба ТуркВО в звании полковника и тот самый подполковник. Уже нажаловался, сидит, смотрит на меня волком. Комдив говорит: «Что случилось? Мне доложили, что вы чуть ли не собирались расстрелять офицера штаба округа?»

Я докладываю: «Расстрелять, это, конечно, слишком. Хотя стоило бы. Этот офицер вмешивался в мои действия и мешал выполнению боевой задачи. Что я должен был еще делать в боевой обстановке? Считаю свои действия правильными». Комдив задал мне еще пару вопросов и отпустил.

А дальше комдив и начальник опергруппы задали такого «перца» подполковнику, что, встретив меня на следующий день, он демонстративно от меня отвернулся. Больше на боевые действия он не просился. Комдив об этом инциденте не вспоминал, и я понял, что он был на моей стороне.

Почему меня так возмутило поведение подполковника?

Во-первых, наглость, с которой он пытался вмешаться в мои действия. Думая, что раз он офицер штаба округа, то имеет на это право.

Во-вторых, пренебрежительное отношение к жизням солдат и офицеров: раз хочется ему отличиться, то наплевать – какой ценой.

Не зря в армии существует такое выражение: если начальник клянется лечь костьми, но выполнить задачу, он имеет в виду не свои кости.

Гибель сына – огромное горе для родителей и близких. Я сам отец двух мальчиков и знаю, сколько сил и времени надо потратить, чтобы довести своего ребенка хотя бы до совершеннолетия.

Солдата родители растили всю жизнь, он был для них единственным и неповторимым. И вот он в 18–19 лет уехал в Афганистан и вернется оттуда в цинковом гробу по вине такого вот ретивого начальника. Правильно говорят: «Романтика существует до первого убитого».

Поиски Зайца продолжались. В ходе проводимых боевых действий наши подразделения побили много «духов», наиболее отличился 2 мсб и разведывательная рота 149 гв. мсп.

Так, 28 апреля 1984 года у кишлака Гортепа ими была уничтожена крупная банда численностью более 120 человек, было взято 75 только одних автоматов, 4 пулемета ДШК, много другого оружия и кучи боеприпасов. Немалую роль в этом сыграли, конечно, огневое поражение блокированной группировки «духов» артиллерией и минометами, удары боевых вертолетов. Но и ожесточенность боя тоже была высокая. Достаточно сказать, что в отдельных местах доходило до рукопашных схваток.

Конечно, не обошлось и без потерь в разведподразделениях. 13–14 апреля в ходе боевых столкновений с душманами под Кундузом погибли разведчики разведроты 122 мсп сержант В.В. Жерешков и младший сержант В.А. Николенко. Были потери и у мотострелков.

Уничтожали банды и меньшей численности, но не менее зловредные. Досталось, конечно, и местным жителям. Однако следы Зайца окончательно затерялись.

Банда Мулло Рахима, взявшая его в плен в кишлаке Саксаколь, была полностью уничтожена, причем не сумели (или не захотели?) взять ни одного пленного. Кто-то из местных видел советского офицера в других бандах, кто-то что-то слышал, потом появились данные, что Заяц погиб во время нашего авиаудара. Эту версию посчитали правдоподобной, его объявили пропавшим без вести и поиски прекратили.

На этом бы и закончилась эта история, но через несколько месяцев я случайно нашел доказательства, свидетельствующие о судьбе Зайца.

Где-то в начале сентября этого же года я с разведотрядом в 40 человек, на 6 БМП, с двумя 152-мм САУ «Акация» действовал в районе колодцев Каламкудук (50 км западнее Кундуза). Там был «край непуганых птиц» и душманы ходили свободно.

На рассвете мы внезапно атаковали кишлак, находившийся у колодцев, «духи» боя не приняли, отсечным огнем артиллерии мы уйти в горы им не дали, поэтому пришлось сдаться.

Банда численностью в 36 человек, трофейного оружия – один пистолет «Парабеллум» 1917 года выпуска и несколько старых английских винтовок «Бур». Как показали пленные, они шли в Пакистан, основная часть людей – молодежь, предназначенная для обучения в учебных лагерях мятежников. Весной они должны были вернуться уже с оружием, обученные и готовые к действиям.

При обыске у них были обнаружены документы, в том числе и несколько фотографий, не вызывающих сомнения в том, чем они занимались, хотя сначала они «косили» под мирных жителей.

Один документ вызвал у меня особый интерес. Это было рукописное письмо, на котором стояло 6 печатей. Мой переводчик, хотя и с трудом, прочитал содержание этого письма. Это было как бы рекомендательное письмо, написанное шестью главарями мятежников уезда Калай-Золь к руководителям мятежников в Пакистане. В нем они описывали подвиги этой банды в цветах и красках.

Особо меня заинтересовали слова «…в марте захватили в плен и казнили советского генерала…» Учитывая время и место действия, я понял, что это о Зайце.

Обстоятельно допросив главаря банды муллу Саиджона, молодого человека лет 30, других членов его банды, я пришел к выводу, что нахожусь на верном пути. Сам мулла категорически отрицал этот и другие, приведенные в письме факты. Говорил, что это написано, чтобы придать «веса» его группе, чтобы получить больше помощи и оружия. Советского офицера он даже не видел, хотя и слышал о нем. Назвал имя главаря банды, которой Заяц сдался, это совпадало с ранее полученными данными.

Зайца «духи» хотели отвести в Пакистан. Такая удача! Подполковник Советской армии, к тому же сам сдавшийся в плен – такого более чем за 5 лет в Афганистане не было.

За него можно было получить большие деньги. Дело в том, что в Гааге (Нидерланды) действовала международная комиссия ООН по расследованию советских преступлений в Афганистане. Наши пленные выступали там в качестве свидетелей, давали показания.

Это были в основном дезертиры, готовые на все, ведь взятых в бою в плен наших солдат душманы убивали после боя. Да и что особо возьмешь с солдата, что он видел и что он знает, кроме своей роты?

Заяц – особая статья. До сих пор офицеров такого ранга в плен еще не брали. Да и то, что был разведчиком, он не скрывал, чем явно повысил свою цену. Но пока «духи» решали, что делать с Зайцем, передавали его из банды в банду, наши плотно заблокировали зону возможного его местонахождения.

Она представляла собой труднопроходимый район в междуречье рек Кундуз и Талукан размером 10 на 20 км. Однако весь этот район окружала пустыня, пройти через которую незаметно было невозможно.

Зайца несколько раз пытались вывезти в горы, но не получилось. Стало ясно, что его захват советскими войсками – дело времени. Совет главарей решил, что раз вывести его невозможно, а он уже почти 1,5 месяца был у них, видел многих главарей, их базы и схроны, то целесообразно его ликвидировать, как нежелательного свидетеля. Что и было незамедлительно сделано.

Его вывели на берег реки Кундуз, застрелили, тело раздели догола и бросили в реку. Теперь через 1–2 дня его уже нельзя было бы опознать: жара, рыбы и раки сделают свое дело. А бесхозных трупов в реках Афганистана в те годы было предостаточно. Так пропал и погиб подполковник Заяц.

Подтверждение этой версии появилось еще через месяц.

Органы госбезопасности Афганистана (ХАД) захватили и передали нам бывшего солдата-строителя из кундузского УНР рядового Демиденко. Этот человек в августе 1980 года дезертировал из своей части и перешел к душманам. Принял ислам и получил имя – Таджмамад, очень распространенное у таджиков. Его, конечно, долго искали, но безрезультатно.

В течение четырех лет потом этот Таджмамад принимал активное участие в боевых действиях против советских войск и афганских властей, был несколько раз ранен.

Заслуги его перед душманами были столь велики, что они подарили ему дом, женили без калыма за невесту (калым – плата за невесту, причем немалая) и дали денег на свадьбу. К настоящему времени у него было уже несколько детей и уважаемое положение.

Но вот, наконец, попался. Я присутствовал на его допросе. Это был человек на вид неопределенного возраста, небольшого роста, худощавый, стриженый, как все афганцы, наголо, в национальной одежде и загорелый до черноты. Встреть я его где-нибудь в кишлаке, никогда бы не усомнился, что это афганец.

На допросе он отказался говорить на русском языке, мотивируя это тем, что он в течение четырех лет не разговаривал по-русски и забыл этот язык. Вот так и говорили через переводчика.

Глядя на этого выродка, я думал, почему у него к нам такая ненависть? Почему он дезертировал за два месяца до увольнения в запас? Ведь он не был молодым солдатом, сбежавшим из-за пресловутой тирании «дедов».

После допроса его переодели в солдатскую форму без погон и отправили на самолете в Ташкент, где его ждал суровый, но, как говорят, справедливый суд. Приговор себя не заставил долго ждать, бывший солдат был приговорен к высшей мере и через месяц расстрелян. Приговор Военного трибунала потом зачитывали во всех частях 40А.

И уж для того, чтобы совсем закрыть эту тему, скажу, что весной 1997 года в Киеве я встречался с сыном Зайца. Ему я все рассказал точно так же, как и здесь, я вполне по-человечески понимаю трагедию этой семьи. Однако историю переписать невозможно. Что было, то было.

Позднее, через несколько лет в украинских газетах, и особенно на ветеранских сайтах Интернета, неоднократно возникала тема о пропавшем в Афганистане подполковнике, причем возникали самые невероятные версии – ведь он до сегодняшнего дня числится без вести пропавшим.

Писать в газету я не стал, все, о чем я пишу здесь, я рассказал лично его сыну. Поэтому не хочу вторгаться в их семейные дела. Время уже само все поставило на свои места!

Дарваза

Наиболее ожесточенным и кровопролитным боем, в котором мне лично пришлось принять участие в Афганистане, я считаю бой с засадой душманов в ущелье Дарваза (Ворота) в 6–8 км по трассе от кишлака Хинджан в сторону перевала Саланг.

Случилось это 23 апреля 1984 года. За несколько дней до этого командир дивизии поставил мне задачу принять участие в формировании оперативной группы, создаваемой для усиления охраны и обороны тоннеля Саланг в зоне ответственности 108 мсд.

Начиналась седьмая по счету Панджшерская операция, и командование 40А, зная по предыдущим операциям, какое значение имеет этот тоннель и сколько неприятностей нам могут сделать там «духи», решило подстраховаться.

От нашей дивизии на участок трассы Чаугани – тоннель Саланг высылалась опергруппа в составе первого мотострелкового батальона 149 гв. мсп в полном составе, артиллерийской батареи 122-мм гаубиц артполка, саперного взвода от 541 инженерно-саперного батальона. Для управления и связи нам выделили КШМ Р-145, для полной автономности действий мы имели до полутора десятков грузовых машин с горючим, боеприпасами, продовольствием. Всего получилось около 60 единиц техники. Возглавлял все это начальник штаба 149 гв. мсп майор Бабенко. Я же был назначен комдивом в качестве представителя штаба дивизии для координации действий с 108 мсд.

Задача была серьезной и ответственной. Надо было выдвинуться в предгорья хребта Гиндукуш в район кишлака Хинджан и, сосредоточившись там, как на основной базе, действовать в направлении перевала Саланг и в стороны от него.

Все мы сделали как надо, к установленному времени, 16.00 22.04, прибыли в Хинджан (Чаугани), вышли на связь с КП 108 мсд. Сходу получили задачу: завтра с утра выдвинуться к перевалу Саланг и «почистить» несколько прилегающих к дороге кишлаков.

Пока Бабенко принимал решение на боевые действия и ставил задачи командирам, я с переводчиком, старшим лейтенантом Намозом Якубовым, пошел в кишлак, чтобы встретиться с командиром оперативно-агентурной группы (ОАГр) 40А для уточнения обстановки.

Чаугани – небольшой кишлак, славившийся своим дровяным базаром. Само его название и означает – дровяной базар. В Афганистане отношение к дереву особое: все, что мало-мальски прямое, идет на строительные материалы, а остальное – на дрова. Причем дрова идут на вес. На здоровенных безменах на одну чашку кладут дрова, на другую гири или камни, не знаю уж точно цену этих дров, но недешево. Топить печь дровами мог только зажиточный человек, средний афганец топит печи соломой, всякими ветками, кизяками.

В дивизии меня проинформировали о местонахождении ОАГр, и я их без труда нашел. Встретили меня, естественно, настороженно, по легенде они были вообще не военными – не то метеорологами, не то «ботаниками». Ну, я представился, передал им приветы от их коллег в Кундузе, мы поговорили об общих знакомых, начальниках, и недоверие исчезло.

Агентурщики, как мы их называли, оказались гостеприимными, общительными людьми, быстро собрали на стол: плов и шашлык всегда есть в чайхане рядом – короче, через полчаса мы уже плотно «врастали» в оперативную обстановку.

В этом районе действовала крупная банда главаря по имени Суфи Паянда. Где-то 250–300 человек, в открытые бои не ввязывались, помногу не собирались, больше действовали мелкими засадами и ночными обстрелами органов власти.

Несколько раз пытались обстрелять расположение мсб 177 мсп, стоявшего на окраине кишлака, но оттуда отвечали из минометов и танков, страдали местные жители, поэтому под их давлением «духи» практически отказались от этого. А вот минирование дорог, так это в полной мере. Причем подальше от гарнизона, где-нибудь в неожиданном месте. На это они были большие мастера.

Что интересно, главарь Суфи Паянда категорически запретил местным душманам диверсии на трубопроводе, оказывается, труба лежала на его землях около Чаугани, а любая диверсия вызывала разлив керосина на большие площади. Понятно, что керосин на несколько лет делает эту землю бесплодной. Нескольких крестьян, пробивших трубопровод, он приказал жестоко выпороть и предупредил, что в последующем будет отрезать головы. Так что данный участок трубопровода можно было вообще не охранять. В целом обстановка до сих пор была относительно спокойной.

Однако теперь, в связи с начавшейся нашей операции в Панжшере, а это было в 40–50 км от нас, правда, по другую сторону хребта Гиндукуш, обстановка стала накаляться.

Главарь ИОА в зоне «Северо-Восток» (Исламское общество Афганистана – одна из 7 крупных контрреволюционных партий) Ахмад Шах по кличке «Масуд» (Счастливый) поставил задачу местным бандитам на блокирование дороги и тоннеля Саланг с целью недопущения подхода войск с севера, в том числе и из СССР к Панджшеру.

Эти данные подтверждались конкретными показаниями захваченного душмана у одного из небольших мостов на трассе южнее Чаугани. Этот человек, бывший офицер госбезопасности Афганистана, получив такое задание лично от Масуда, вместе с помощником пытался заминировать неохраняемый мост.

Задача, на первый взгляд, была несложной. Но уже несколько суток у всех более или менее важных объектов на дороге выставлялись наши засады, и диверсанты попали в одну из них. Сообщник бывшего хадовца был убит при захвате, а сам он без единой царапины был взят в плен.

Я присутствовал на его допросе. Молодой человек лет 25, спортивного телосложения, вел себя очень возбужденно, что нехарактерно для восточных людей, обычно невозмутимых. Он выложил все без утайки и, зная методы допросов организации, в которой ранее служил, умолял его расстрелять, не передавая в ХАД.

Год назад он, житель Панджшера, лично знакомый с Масудом, по его заданию был внедрен в органы госбезопасности Афганистана.

Видимо, со временем там он начал вызывать подозрения, так как, по его словам, его хотели арестовать, но он сумел вовремя сбежать. Вернулся в Панджшер, но там ему было приказано с небольшим отрядом, человек в 20, организовать блокаду перевала Саланг. Сначала у них была идея осуществить диверсию в самом тоннеле. Однако после нескольких попыток нападения, потеряв при этом почти всех людей, остатки банды ушли в район Чаугани, где было решено подорвать хотя бы один из нескольких небольших мостов и так выполнить задачу, поставленную Ахмад Шахом.

Что из этого получилось, я рассказал ранее.

Естественно, что после допроса его передали в ХАД, там судьба предателя была решена быстро и не скажу, что безболезненно.

Местный же главарь, о котором я уже рассказывал, Суфи Паянда, не особо рвался в бой, поскольку, считая себя полевым командиром не меньшего ранга, чем Масуд, он беспрекословное выполнение его приказов считал для себя унизительным. Кроме того, переходить к активным действиям – это вызывать на себя противодействие советских войск, пусть они лучше ослабляют Масуда.

Решив все вопросы и договорившись о взаимодействии с агентурщиками, мы вернулись в расположение наших войск. Поговорил с помощником начальника штаба батальона по разведке (была такая должность в войсках 40А), стоявшего в Чаугани. Фамилия его была Фабричнов, редкая фамилия, такую я встречал всего один раз в жизни – у начальника штаба 91 мсд в Чистых Ключах (Шелехове), где служил в 1975–1976 годах. Правильно, оказалось, что это один из его сыновей.

Тем временем состав нашей опергруппы немного увеличился. К нам присоединился командир саперной роты 541 оисб нашей дивизии (точнее, ВРИО командира роты) старший лейтенант А.В. Сорокин, возвращавшийся с взводом из Джабаль – Уссараджа в свою часть.

Случайно увидев своего командира взвода лейтенанта Ю.К. Смирнова и солдат, он узнал от них, что они прикомандированы к нам. Нашел меня и попросил включить его и взвод, который был вместе с ним, в состав опергруппы, чтобы не разрывать роту.

Меня это вполне устраивало, так как предстояли длительные действия на минированной местности, и саперы, да еще с собакой, не были лишними. Выйдя по радио на КП нашей дивизии, я переговорил об этом с начальником инженерной службы дивизии подполковником Н. Сорокиным, он не возражал. Таким образом, у нас стало 2 офицера-сапера, 3 БТР, 2 неполных взвода (16 человек) и одна минно-розыскная собака по кличке Дина.

Поздно вечером я еще раз вышел по радио на КП 108 мсд, сообщил полученные от ОАГр разведданные, сделав вывод, что на дорогу могут быть высланы диверсионные группы, причем не местные, а из Панджшера.

От них получил подтверждение боевой задачи и бесплатные советы: во-первых, не трусить, во-вторых, поменьше слушать всяких-разных. Из чего сделал вывод, что войсковая разведка 108 мсд с оперативной разведкой не дружит.

Утром в 8.00 начали выдвижение. Артиллерию и тыл оставили в гарнизоне за ненадобностью, однако я настоял на том, чтобы артиллеристы развернули орудия на огневых позициях, подготовили данные для стрельбы и были готовы поддержать нас до максимальной дальности. Как оказалось потом – как в воду смотрел.

В последний момент перед выездом ко мне подошел знакомый афганец, офицер ХАД (госбезопасности), и попросил взять в колонну их машину ГАЗ-69 и трех человек. Они ехали в Кабул и ждали какой-нибудь колонны, чтобы к ним присоединиться. Я поставил их в голову колонны вслед за саперами.

Порядок построения колонны был следующим: три БТР-70 с саперами, афганцы на «газике», командир 1 мсб майор Власов с двумя БМП, я с Бабенко и Фабричновым на Р-145, далее мотострелковые роты и минометная батарея.

Голова колонны вошла в ущелье, смотрю – вокруг горелые машины, топливозаправщики, несколько БТРов. «Что это?» – спрашиваю Фабричного. – «В прошлом месяце колонну сожгли», – отвечает он.

Только он это сказал, вдруг впереди началась такая пальба, что создалось впечатление, будто стреляют одновременно десятки автоматов и пулеметов. Командир батальона докладывает, что они подверглись очень сильному обстрелу с правой по ходу движения стороны.

Что же там случилось? Саперы на трех БТР оторвались вперед от колонны метров на 200–300. Прекрасное весеннее утро, все вокруг зелено. Солдаты все сидят наверху на броне и болтают, вместо того чтобы внимательно наблюдать по сторонам.

А вот афганцы-хадовцы, все опытные вояки, сняли тент с машины и ехали, всматриваясь в придорожную зелень. Они-то и заметили гранатометчика, прятавшегося в кустах метрах в 40 от дороги. Немедленно открыв огонь, они убили его и начали стрелять по всем кустам.

Видя, что внезапного нападения не получилось, вся засада (их было человек 50) открыли ураганный огонь. Саперы, услышав сзади стрельбу, интуитивно дали по газам и влетели в самый центр засады. По ним открыли автоматный и пулеметный огонь с 50—100 м, причем «духовские» пулеметы стреляли бронебойно-зажигательными пулями и БТРы были прошиты очередями насквозь как на швейной машине. Находящиеся внутри были так же поражены, как и сидевшие снаружи.

Водители двух БТР были убиты на месте, командир роты старший лейтенант Сорокин, находившийся в головном БТР, был ранен, командир взвода лейтенант Смирнов убит. Все, сидевшие на броне: упавшие убитыми или ранеными, и те, кто спрыгнул в придорожную канаву, оказались под кинжальным огнем душманов.

Засада располагалась несколькими ярусами: первый – около дороги в 30–50 м от нее в придорожных кустах, второй – выше по склону метров на 50, и третий – еще на 50 м выше в подготовленных окопах, которые они отрыли ночью. Поэтому лежавшие в канавах были у них как на ладони, и они были все убиты или ранены. Раненый водитель последнего БТРа все же смог подъехать к первому, и они перегрузили раненого командира роты в свою машину. Видя, что вперед пробиться невозможно, водитель начал разворачивать БТР, и тут «духи» ударили по нему из гранатомета. С такого расстояния промахнуться было невозможно, кроме того, от взрыва гранаты сдетонировал 100-килограммовый ящик с тротилом, лежавший в десантном отделении, и БТР разлетелся, в полном смысле слова, на куски.

Вот ведь какая судьба оказалась у старшего лейтенанта Сорокина: случайно встретил своего взводного, сам попросился на операцию, бронебойной пулей был ранен в своем БТР, а другой БТР, на котором его пытались вывезти из боя, подбили из РПГ, но и тогда он мог бы остаться живым, а тут этот ящик с взрывчаткой. Вот и не верь потом в судьбу!

Что было дальше? А дальше, вижу, что Бабенко в полном ступоре. Стоит у командно-штабной машины в шлемофоне и слушает эфир. Кругом пули свистят, а он как отмороженный стоит и никаких команд не отдает. Я не осуждаю его, он прибыл в Афганистан месяц назад и ничего подобного, конечно, не видел. Я же служил здесь уже 15 месяцев и в подобных ситуациях бывал не раз.

Здесь в таких случаях первое, что надо делать – это командовать, чтобы солдаты слышали твой голос. Можешь крыть матом, орать – только не молчи, иначе будет не бой, а избиение младенцев.

Кто бы что ни говорил об этом, но в бою солдаты грудятся около командира как щенки вокруг мамки, им кажется, что рядом с ним более безопасно. Поэтому не молчи, поддерживай это мнение, солдаты будут держаться увереннее.

Правда, это, как говорят, чревато последствиями – «духи» быстро вычисляют, кто это там командует и машет руками, и сосредоточивают на них огонь. Мне приходилось разбираться с некоторыми случаями, когда командиры притворялись убитыми и тем спасали свою жизнь, что, конечно, не шло на пользу подразделению, оставшемуся без управления.

Второе – определи, откуда стреляют, это только в первую минуту кажется, что отовсюду. Вызывай огонь артиллерии, вертолеты – ты не один, полно сил и средств, готовых тебе помочь, надо только своевременно поставить им задачу.

Короче, вижу, что Бабенко учить уже некогда, надо самому как-то исправлять положение. Вышел по радио на КП 108 дивизии, доложил обстановку. Потребовал вертолеты для нанесения ударов. Поставил задачу на открытие огня командиру артбатареи 122-мм гаубиц, которую мы заблаговременно развернули в районе сосредоточения, офицер-корректировщик дал цели. Командиру батальона приказал развернуть минометную батарею и открыть огонь. Вызвал танковый взвод из гарнизона Чаугани и командира батальона 177 мсп, ответственного за этот участок маршрута.

Минут через 20 открыли огонь артиллерия и минометы, через 40 прилетели вертолеты и нанесли удар по засаде, подошли три танка, их вывели на прямую наводку и они тоже начали стрелять по «духам».

Под огневым прикрытием начали собирать убитых и раненых, эвакуировать подбитую технику. Этим мы занимались почти до 14.00. Периодически прилетали вертолеты, эвакуировали убитых и раненых. Выслали по горам одну роту в пешем порядке, они окружили место засады, прочесали. Никого уже не нашли, с началом ударов «духи» отошли. Потери у них были, как я потом узнал, 5–6 человек убитыми из первого яруса засады и несколько раненых, но на месте боя не нашли никого, всех своих «духи» вынесли.

Наши же потери составили 16 убитых, в том числе 3 офицера, более 30 раненых, уничтожен один БТР, повреждены два БТР и одна БМП.

Погибли саперы, попавшие под главный удар засады – 9 человек:

1) ст. лейтенант А.В. Сорокин – командир инженерно-саперного взвода;

2) лейтенант Ю.К. Смирнов – командир взвода управляемого минирования;

3) ст. сержант В.В. Ищук – ЗКВ;

4) мл. сержант Ю.Б. Агафонов – командир отделения;

5) рядовой А.В. Васильев;

6) рядовой А.А. Жердев;

7) рядовой М.С. Ильченко;

8) рядовой А.В. Лубенников;

9) рядовой Г.Ф. Янев.

При эвакуации раненых и убитых саперов погибли:

1) гв. лейтенант В.Н. Дмитриев – ком. мсв;

2) гв. рядовой И.Г. Волошин – санинструктор;

3) гв. рядовой М.А. Григорьев – снайпер;

4) гв. рядовой А.В. Ефремов – снайпер;

5) гв. рядовой О.В. Лощаков – механик-водитель БМП;

6) гв. рядовой Г.А. Ситников – наводчик-оператор БМП;

7) гв. рядовой С.А. Руденко – наводчик-оператор БМП.

Высокий процент убитых (свыше 30 % от потерь) объясняется внезапностью нападения и кинжальным огнем из засады, почти в упор: большинство погибших были убиты в первые минуты боя.

Во Всесоюзной Книге Памяти местом этого боя почему-то указан кишлак Сангсулак на маршруте между Пули-Хумри и Доши. Истинное место боя – ущелье Дарваза (8–9 км южнее Чаугани). Это более чем в 50 км от места, указанного в ВКП.

Я с большой благодарностью вспоминаю афганцев – офицеров ХАД, обнаруживших засаду и, по сути дела, предотвративших разгром нашей колонны. Ведь по замыслу душманов, колонна, втянувшаяся в ущелье Дарваза, должна быть остановлена двумя ударными группами с гранатометами в начале и конце ущелья. Сначала остановить «голову», потом ударить по «хвосту». Так как местность не позволяла колонне развернуться (дорога в насыпи, речка), огонь по всей колонне из РПГ, стрелкового оружия и атака силами первого яруса засады. Взять брошенное оружие, боеприпасы, может быть, пленных, и быстро отойти под прикрытием огня второго и третьего ярусов засады. Я, конечно, не допускаю того, чтобы «духи» могли полностью разгромить нашу колонну, все-таки у нас было более 20 БМП, но потери могли быть большими раза в 4–5.

Кстати, когда эвакуировали подбитые БТР саперов и открыли люки, из одного из них выпрыгнула их служебная минно-розыскная собака Дина, бывшая вместе с командиром роты в первой машине. Она лежала тихо на днище машины, пока ее не эвакуировали с места боя. На собаке не было ни одной царапины, а ее вожатый рядовой Васильев и командир роты, которого перенесли в другой БТР, погибли.

Побитые в полном смысле этого слова, к вечеру мы вернулись в гарнизон. На душе было так гадко. Насколько утром с таким энтузиазмом мы отправлялись на боевые действия, настолько теперь все были подавлены и отводили глаза друг от друга, как будто были виноваты в том, что остались живы.

Ночь проспал крепко, ничего не снилось. Видимо, настолько физически и психологически устал, что просто «вырубился».

А утром прилетел на вертолете командир дивизии генерал Шаповалов. Смотрит мимо, руку не подает. «Что же ты, Кузьмин, саперов угробил, а я на тебя надеялся» – говорит мне. Ну а мне чего оправдываться, понимаю, что кому-то отвечать придется, вопрос серьезный – можно и под военный трибунал угодить. Говорю: «…разбирайтесь, виноватым считаю себя только в том, что не погиб. А если найдете, что еще в чем-то виноват, судите, любое наказание приму как должное».

Буквально еще через час прилетает член Военного совета (ЧВС) армии генерал-майор Ремез. Приказал собрать всех офицеров нашей опергруппы, давай разбираться. Его послал командующий армией генерал-лейтенант Л.Е. Генералов найти виновных в таких больших потерях, ну, а если не найдет – то назначить таковых.

Естественно, что сначала основные вопросы были к майору Бабенко, командиру оперативной группы. А его опять «замкнуло», то ли растерялся, то ли так и ничего не понял, что и как призошло. Стоит, молчит. Смотрю, генерал гнет к тому, что все растерялись: командиры не командовали, солдаты не обучены, бегали как зайцы – вот и результат.

Я не смог больше молчать. Встаю, представляюсь, докладываю, что и как было, какие меры были приняты – все по времени, это проверить легко. Смотрю, Ремез уже потихоньку полностью переключился на меня: «…как это получилось, что колонна, в которой ехал сам начальник разведки дивизии, попала в засаду?» Как будто присутствие начальника разведки уже само собой исключает это. «А ну-ка, доложите, как вы организовали разведку на марше? Дайте мне Боевой Устав».

Принесли ему документ – «Наставление по обеспечению боевых действий СВ. (часть 1. Разведка»), и начал он носом меня туда тыкать в раздел «Разведка на марше и во встречном бою». «Где разведывательные дозоры, где походное охранение? Да вы преступник! Это самые высокие потери в 40А в этом году! Как вы дошли до этого?» Я пытаюсь ему объяснить, но куда там.

Вижу – виновный найден! Терять мне уже было нечего, думаю, под суд меня едва ли отдадут, так как нет в моих действиях состава преступления: из боя я не выходил, боем управлял, а вот с должности, видать, полечу.

Докладываю: «Мы совершали марш по охраняемому маршруту и разведку я вести не мог, так как выполнял задачу – прибыть через 2 часа на Саланг. 177 мсп выполняет боевую задачу, охраняя этот маршрут. Спросите у них, почему они свою задачу не выполнили? Почему командование 108 дивизии не дало мне для сопровождения вертолеты, которые я просил? Почему, когда вечером я доложил им разведданные о том, что на трассе могут действовать отряды из Панджшера, от этого отмахнулись и никаких мер не приняли?»

А ЧВС опять за Устав хватается, смотрю на него и вдруг осознаю: мы люди с разных планет, он даже не понимает, о чем я говорю. У него одна задача – четко доложить командующему, кто конкретно виноват, и все!

Ведь если будет много виновников, тяжело будет отвечать перед вышестоящими инстанциями, вроде бы уже и часть вины лежит на командовании армии. Поэтому найти одного или нескольких конкретных преступно нерадивых офицеров было главной его задачей.

Мысленно выругал себя за то, что опять влез туда, куда не надо. Нарушил старое армейское правило: не спрашивают – молчи! Молчал бы как Бабенко, может, и полегче бы обошлось. А теперь буду главным виновником.

Улетел генерал, а на следующий день в дивизии получили шифротелеграмму от командующего 40А. В ней было подробно расписано, кто виноват и что привело к подобному… В приказной части: «…начальника разведки 201 мсд подполковника Н.М. Кузьмина, командира 1 мсб 149 мсп майора А.В. Власова от должности отстранить и назначить с понижением. Начальника штаба 149 мсп майора А.А. Бабенко, ввиду непродолжительного пребывания в должности, предупредить о неполном служебном соответствии. Заместителю командира 108 мсд поставить на вид». Мол, лучше дорогу охранять надо!

Я, в общем-то зная нашу армейскую систему, другого и не ожидал. После сильного стресса наступила какая-то апатия. Думаю, хорошо еще, что хоть под суд не отдают. Служить в Афганистане мне еще оставалось больше полугода, куда бы меня ни определили – хуже не будет. Ведь за эти полтора года я участвовал в 6 вертолетных десантах, когда высадка проходила под огнем душманов, а эта засада, в которую мы попали в Дарвазе, была для меня уже третьей. А сколько раз был под обстрелами, когда пули крошили рядом камни или срезали ветки над головой, или полеты на бомбоштурмовые удары, когда мимо пролетали трассирующие пули зенитных пулеметов, я давно не считал. О случае подрыва КШМ на мине я уже здесь писал. Так что острых ощущений я испробовал досыта и уже устал от них.

Пошел к командиру дивизии, спрашиваю кому сдавать должность и чем мне дальше заниматься? Он мне говорит: «Продолжай исполнять свои обязанности. Приказ командующего написан для меня, и за его исполнение отвечаю я. Ты же завтра вылетай в Панджшер, принимай командование разведбатальоном, так как там все командование вышло из строя».

Действительно, командир батальона подполковник Тихонов месяц назад сломал ногу и мог командовать только с БТР, замполит капитан Манукин находился в госпитале после ранения, всеми делами рулил начальник штаба майор Терещенко, но он простудился в горах и с высокой температурой был эвакуирован в медсанбат.

Так что на следующий день пришлось лететь в Панджшер. Но это другая уже история, я расскажу о ней отдельно и подробнее.

Кстати сказать, через неделю, 30 апреля в ущелье Хазара (Панджшер) попал в засаду 1 батальон 682-го мотострелкового полка 108 мсд (недавно переформированного из 285 танкового полка), который потерял убитыми и ранеными почти половину личного состава (111 человек, в том числе убитыми – 53).

Так что наши потери уже не были самыми большими и «пальму первенства» в 40А мы держали очень недолго. Накаркал ЧВС! С генералом же Ремезом судьба меня сводила еще несколько раз. Первый раз я встретил его в Одессе в 1987 году, когда служил там в разведуправлении штаба округа. Он был заместителем ЧВС ставки Юго-Западного направления и приехал к нам на учения.

На строевом смотре, где все мы были в полевой форме, он обратил внимание на мои орденские планки. «Вы, наверное, служили в Афганистане? Мне знакомо ваше лицо». Я ответил, что служил и мы с ним там встречались. Он уже и не помнил, где мы встречались и по какому поводу. Я же не стал вдаваться в подробности нашей встречи в Чаугани. Мы после с ним встречались еще несколько раз, здоровались уже как знакомые и он теперь наверняка не мог вспомнить, почему ему знакомо мое лицо.

Чтобы закончить эту историю, скажу, что с должности меня тогда так и не сняли. Командир дивизии сдержал свое слово. Когда через несколько дней у нас был начальник штаба ТуркВО генерал-полковник Кривошеев, он обратился к нему по моему вопросу, все объяснил и дал мне отличную характеристику.

Генерал Кривошеев позвонил командующему 40А, переговорил с ним, в результате чего никто приказ командующего не отменил, но и никто не потребовал его исполнения. Так закончилась эта история.

В долине пяти львов

Итак, я по приказу комдива отправился в Панджшер («Пандж – пять, Шер – лев) – «долину пяти львов» в переводе с таджикского, потому что основное население в этом уезде составляли таджики.

В Афганистане существует два государственных языка: дари (таджикский) и пушту (язык пуштунов – коренных жителей Афганистана, живущих южнее горного хребта Гиндукуш). Из двуязычия не делатся никакой проблемы: таджики говорят на таджикском, пуштуны – на пушту. Газеты, журналы, книги выходят на двух языках. И никто не поднимает тему – какой же язык главный?

Что касается района операции, то долина реки Панджшер простирается на глубину до 250 км вплоть до пакистанской границы и имеет огромное количество пещер, нор, ущелий, перевалов, проходов, прилегающих к основной долине. Там имеется свободный выход в Бадахшан, Кунар и Лагман, Андараб, Тагаб и Ниджраб, в долину Горбанд и зеленую зону Парвана, в Кабул и на основную автомагистраль, соединяющую Кабул с Термезом, в районе перевала Саланг.

Ширина долины от 8—10 км в начале до 1–2 км в конце. Хребет Гиндукуш, проходящий по северной стороне долины имеет высоты от 5 до 7 тыс. м, горы же на южной стороне Панджшера более низкие, но тоже не менее 3–5 тыс. м.

Это я рассказываю к тому, чтобы прежде чем рассказывать о боевых действиях в горах, необходимо показать условия, в которых приходилось вести эти действия.

Во все годы Панджшер имел несколько особый статус и всегда считался более независимым, чем другие районы Афганистана. Во-первых, его географическое положение: высокогорная местность, горные перевалы, открытые для движения несколько месяцев в году. Во-вторых, мононациональный состав населения – одни таджики, причем всего только нескольких племен.

Здесь наиболее сильны родовые кланы, жители Панджшера дисциплинированны, организованы, несколько даже особо фанатичны в вопросах религии.

Их руководитель – таджик по национальности, Ахмад Шах по прозвищу Масуд (счастливый) родился в 1953 году в кишлаке Базарак уезда Панджшер в семье полковника королевской армии, крупного землевладельца, потомка старинного и влиятельного рода военной аристократии.

Учился в привилегированном кабульском лицее «Истикляль», где преподавание велось на французском языке. Окончил два курса инженерного факультета Кабульского политехнического института. Переворот 1973 года, когда был свергнут афганский король Мухаммед Захир Шах, привел к тому, что семья Масуда, опасаясь репрессий со стороны новых властей, эмигрировала в Пакистан.

Там образованный человек, свободно владевший английским и французским языками, сблизился с исламистами. Масуд прошел обучение в лагерях по подготовке террористов в Ливии и Ираке. Участвовал в террористических акциях Организации освобождения Палестины против Израиля.

Когда началось советское вторжение в Афганистан, Ахмад Шах Масуд вернулся на родину. Перед этим он прошел серьезную военную подготовку в Пакистане под началом американских инструкторов.

К 1984 году у Масуда, руководителя ИОА в Панжшере, по данным нашей разведки, было около 160 вооруженных формирований (в том числе непосредственно в долине около 100, и в прилегающих районах 60) с общей численностью более трех тысяч человек. Они не признавали новую власть в Кабуле и представители этой власти, правительственные войска и Царандой (милиция) находились практически в осаде в панджшерских гарнизонах.

Из советских войск в уездном центре Руха с 1982 года находился 2-й отдельный мотострелковый батальон (177 отряд специального назначения) под командой подполковника Керимбаева и в кишлаке Анава – парашютно-десантный батальон 345 гв. опдп. Эти части практически постоянно были под угрозой обстрела с окружающих ее гор.

Предыдущая Панджшерская операция (шестая по счету) проводилась в мае – июне 1982 года, проходила тяжело, с немалыми потерями для нас. В ней было задействовано 36 батальонов (20 афганских и 16 советских; общая численность около 12 тыс. человек), более 320 единиц бронетанковой техники: танки, боевые машины пехоты (БМП), бронетранспортеры (БТР), 155 орудий и минометов, 104 вертолета, 26 самолетов.

Руководитель операции – начальник штаба 40-й армии генерал-майор Н.Г. Тер-Григорьянц. Общее руководство осуществляла ОГ МО СССР в Афганистане.

Официальную цифру советских потерь так никогда не обнародовали, считалось, что погибло около 100 человек, однако по слухам – не менее 400. Количество погибших афганцев же, как правительственных, так и мятежников, не считали вообще.

«Духи», по словам очевидцев, сопротивлялись отчаянно, пытаясь удержать свои районы. Многие пещеры и дома были превращены в огневые точки и приходилось прилагать большие усилия, чтобы их уничтожить.

Однако, как говорят, против лома нет приема. Руководитель мятежников Масуд понял, что рано или поздно их все равно загонят в угол и уничтожат. Вышел с инициативой о проведении переговоров, примирении и признании государственной власти.

По политическим соображениям, эта инициатива была принята, прошли переговоры, подписано соглашение сроком на 2 года, и советские и афганские правительственные войска покинули Панджшер, оставив в целости и сохранности многочисленные, хорошо вооруженные отряды мятежников.

Подводя итоги проведения операции против отрядов Масуда в 1982 году, командующий войсками ТуркВО генерал-полковник Ю.П. Максимов отмечал: «В результате проведенной операции разгромлены штабы 10 зональных исламских комитетов, объединенный штаб зональных исламских комитетов в Астане, главный исламский комитет ущелья Панджшер, провинций Парван и Каписа в населенном пункте Сата, основной центр управления и база Ахмад Шаха в ущелье Парандех, а также большое количество складов продовольствия, боеприпасов, военно-технического имущества.

При этом захвачены документы, в том числе структурная схема руководства мятежным движением; списки на 5200 членов партии ИОА с фотографиями и анкетами; список 113 активных членов контрреволюционного подполья в Кабуле; дневник Ахмад Шаха; документы боевых групп, действующих на маршруте Саланг – Кабул, в зеленой зоне провинции Парван; документы, подтверждающие связь руководства Панджшера со штабами Горбандского ущелья, Андарабской долины, районов Тагаба, Ниджраба, Саланга и пригородов Кабула; программа борьбы контрреволюционных сил против правительственных и советских войск на ближайшие годы; списки лиц, подлежащих физическому уничтожению в зоне «Центр»; другие важные документы, которые позволяют более целенаправленно проводить борьбу с контрреволюционным подпольем в стране…»

Честно же говоря, результат операции – близок к нулю. Самое главное – не ликвидировали масудовскую группировку. Как всегда все решили политики.

Отвлекусь от событий тех лет. Сейчас Ахмад Шах Масуд в Афганистане считается национальным героем. Может быть, соглашусь, что для афганцев, хотя и далеко не всех, это справедливо.

Но непонятно, почему его героизируют сейчас в России? В 2007 году в Москве вышла книга, как сказано в предисловии «известных экспертов по Афганистану Александра Ляховского и Вячеслава Некрасова», под названием «Гражданин, политик, воин. Памяти Ахмад Шаха Масуда».

Так вот там эти «известные эксперты» льют слезы и прославляют своего героя. Не знаю уж, чем он им так угодил, знаю одно: этих «экспертов» не было в рядах воюющих (подчеркиваю – воюющих, а не сидящих в высоких штабах) в Афганистане советских парней, тысячи которых сложили свои головы с помощью того же Ахмад Шаха и его воинства.

Не было «экспертов» и 1–3 августа 1980 года в долине Машхад под кишлаком Яварзан и ущелье Шаеста (пр. Бадахшан), когда погибли около 70 советских воинов 201 мсд в боях с группировкой ахмадшаховцев.

Не было их и 30 апреля 1984 в ущелье Хазара (Панджшер), когда погибли в бою 53 воина 682 мсп 108 мсд, убитые бандитами Масуда.

А сколько наших солдат и офицеров погибло в бесчисленных Панджшерских операциях?

Потери убитыми в 108 мсд (Баграм) за Афганскую войну составили 2900, 201 мсд (Кундуз) – 2700, 860 омсп (Файзабад) – 224, пограничников – около 500 человек; всего свыше 6 тыс. человек, и это только в соединениях, сражавшихся с формированиями Ахмад Шаха в своих зонах ответственности.

А ведь были еще и 103 вдд, 56 дшбр, 66 омсбр, 345 опдп, 191 омсп, принимавшие участие в операциях в Панджшере и тоже там понесшие потери. Ведь в Афганистане с Масудом не воевали только 70 омсбр (Кандагар), 15 и 22 обрСпН, выполнявшие задачи по борьбе с караванами на пакистанской границе. Так сколько крови советских воинов на руках Масуда?

Получается, что более 50 % всех безвозвратных потерь в Афганистане нашей стране принес этот коварный и беспринципный «Гражданин. Политик. Воин». А неужели никто не задумывался, сколько бед и страданий он принес собственному народу?

Возглавляя сначала кучку вооруженных людей, с помощью США и Запада создал армию из взятых насильно рекрутов. Кто считает, что все душманы были идейными борцами, тот сильно ошибается. Как раз идейных-то борцов у него было не так уж много. Насильственный призыв в бандформирования, жестокое преследование уклоняющихся от сотрудничества, убийства активистов, военнопленных, сбор с крестьян налогов, реквизиция продуктов, скота – все это было. Ведь если бы не он и ему подобные, в Афганистане бы давно наступил мир.

Власти Афганистана дали крестьянам землю и воду, никто не посягал на религию и родовые устои, никто не собирался сгонять крестьян в колхозы и «обобществлять» женщин, как вещала душманская пропаганда. Душман – одинаково на языках дари и пушту означает «враг». А Ахмад Шах был не просто душманом, но и главарем самой крупной бандитской группировки. Так какое имеют моральное право эти «известные эксперты» прославлять бандита?

Я никогда не употребляю слово «моджахед», «полевой командир», эти слова придумали продажные журналисты, пишущие на заказ в угоду людям, ненавидящим нас и нашу историю. Душман, главарь банды – вот их настоящие имена.

Мне кажется, что если бы эту книгу написали посторонние беспристрастные люди: американцы, немцы, голландцы, например, да и кто угодно – можно было еще как-то понять. Но это написано бывшими советскими людьми, бывшими членами КПСС!

Раньше бы сказали – безыдейно, а сейчас я скажу – бессовестно! Считаю глубоко аморальным такое отношение к памяти наших воинов и исторической правде.

Закрывая эту тему, я хотел бы предложить свой вариант названия книги о Масуде: «Авантюрист, террорист, бандит. Недоброй памяти Ахмад Шаха Масуда». Вот это было бы честно.

Однако вернемся в 1984 год. За прошедшие два года после перемирия Масуд не собирался признавать власть, восстанавливал свою армию, инфраструктуру, вел пропагандистскую работу, настраивая жителей против властей и контингента Советских войск.

Пользуясь перемирием, Масуд усилил свою группировку, распространяя сферу влияния за пределы Панджшера. Он начал укрепляться в уездах Хост-Ференг, Нахрин и южных районах провинции Тахар. Численность его отрядов достигла 3500 человек.

В конце апреля 1984 года заканчивался срок договора о перемирии, продлевать же его он не собирался. Естественно, что на апрель была назначена карательная акция против Масуда, и не надо было много иметь ума и прозорливости, чтобы догадаться об этом.

Корректировку действий всех привлекаемых сил и средств осуществляла ОГ МО СССР во главе с Маршалом Советского Союза С.Л. Соколовым. В операции участвовало более 11 тыс. советских и 2,6 тыс. афганских военнослужащих, около 200 самолетов и 190 вертолетов.

Панджшерская операция, по счету седьмая, началась 14 апреля. Однако тактика мятежников была уже совсем другой, чем в 1982 году. Широко объявив местным жителям о том, что «шурави» (советские) применят отравляющие вещества, они потребовали от них, чтобы те покинули свои дома и ушли из Панджшера.

Афганцу, чтобы уйти, много времени на сборы не надо. Погрузил на лошадь, ишака или корову пару узлов с одеялами и подушками, взял пару кувшинов да кастрюль, полмешка муки да сахару, жену и детей за руку – и вперед. Остальное, если оно у него есть, закопал где-нибудь поблизости от дома.

Поэтому когда наши войска вошли в Панджшер, их ничего, кроме противопехотных мин, там не ждало. А мин там было предостаточно еще с предыдущей операции.

Кроме обычных противопехотных мин, установленных саперами, наши в большом количестве высыпали тогда с самолетов мины «Лепесток», чтобы заблокировать выходы из Панджшера, всего, как говорили, более 1 млн штук.

Противопехотная мина «Лепесток» (ПФМ-1С) – это пластиковая подушечка зеленого цвета, размером чуть больше спичечной коробки. Советский вариант американской мины BLU-43/B «Dragontooth», в 70-е годы, широко применявшейся во Вьетнаме. Мина весит 80 грамм, из которых 40 – жидкое ВВ. Силы взрыва достаточно, чтобы сантиметров на 10 оторвать наступившую на нее ногу.

По техническим характеристикам, эта мина самоликвидируется, т. е. сама взрывается через 1—40 часов после установки. Однако 5–7 % этих мин не самоликвидируется, опять же по техническим причинам. Она будет лежать в траве, пыли, грязи, воде и 100, и 200 лет, пока кто-нибудь на нее не наступит, и тогда она свою работу добросовестно выполнит. А что такое 5–7 % от 1 миллиона? Это 50–70 тыс. мин.

В первые несколько дней операции от подрывов на минах только в нашей дивизии пострадало около 50 человек, ставших инвалидами. Погибших не было, но это – слабое утешение.

Вертолет МИ-8 мягко опустился около небольшого кишлака Анава, и я впервые стал на землю Панджшера. Первое впечатление: кругом высоченные горы, деревьев почти нет, пыль и нищета как в подавляющем большинстве горных кишлаков.

Разведбат расположился на склоне горы: 120 пыльных и усталых солдат и офицеров. С ними взвод саперов, минометный взвод 82-мм минометов. Всего где-то чуть больше 150 человек. Небогато, по обычным меркам половина батальона – 1,5 роты. А задача предстояла серьезная.

Собрал всех офицеров, их тоже немного: 6 разведчиков, сапер – командир роты спецминирования из 541 оисб Миша Рябов, артиллерийский корректировщик, авианаводчик. Вместе со мной и переводчиком Намозом Якубовым – 11 человек. Все люди обстрелянные, проверенные в деле, хорошо знавшие друг друга.

Ставлю задачу: завтра с рассветом начинаем выдвижение в горы, выходим на перевал Арзу (выс. 4805), далее по ледникам выходим к реке Арзу и вдоль нее спускаемся в долину реки Андараб к кишлаку Бану, где блокируем этот район и совместно с 395 мсп, который продвигается по долине навстречу нам, уничтожаем мятежников и не даем им прорваться в горные районы северных провинций Тахар и Бадахшан.

Остаток дня прошел в подготовке к боевым действиям: организации взаимодействия, пополнении запасов, проверке связи и т. д.

С рассветом 26 апреля мы начали подьем в горы. Я и раньше, а теперь тем более, всегда удивлялся альпинистам, проводящим свой отпуск в горах. Добровольно идти на такие мучения? Правда, мы были не альпинисты – нам было намного хуже. Ведь альпинист в легкой, специальной одежде, со специальным горным снаряжением, палатками, спальными мешками, компактным специальным горным пайком был по сравнению с нами горным орлом.

Представьте солдата в обычных сапогах, ботинках или кроссовках, в бушлате, панаме, за спиной вещмешок типа «сидор» образца русско-японской войны 1904 года, в котором находится 800 патронов, 4 гранаты, 4 сигнальные ракеты, несколько дымовых гранат, сухой паек, 2 фляги с водой, котелок, плащ-палатка. Да несет на себе еще для общего пользования 2 мины к 82-мм миномету (6 кг), да 1–2 кг взрывчатки. Я уже не говорю, что при нем автомат, 4–6 магазинов с патронами, штык-нож. Все это тянет килограммов на 35–37.

Кто хочет попробовать, пусть возьмет двухпудовую гирю, повесит ее себе на шею и походит с ней хотя бы один час. А тут не просто идти, а сутками идти вверх-вниз, все время в готовности к вступлению в бой. Вот так мы и шли в течение всего дня, постепенно поднимаясь к перевалу.

По тропинке, что вела вверх, шли очень осторожно, так как видели несколько пустых контейнеров от авиационных мин, значит, и мины где-то здесь. Впереди, как всегда, шли саперы с длинными палками (2–2,5 м) с самодельными лопатками на конце. Увидев «Лепесток», сапер осторожно поддевал его лопаткой и отбрасывал в сторону. Визуально эту маленькую мину было обнаружить очень тяжело: пролежав на земле 2 года, она покрывалась пылью и грязью и ничем не отличалась от камней, во множестве лежавших вокруг. Но, к счастью, мин на самой тропинке и рядом не было, видимо, за эти 2 года на них или кто-то уже подорвался, или их уничтожили.

Невольно, хотя и не вовремя, вспоминался «афганский» анекдот.

На окраине кишлака сидят старики. Смотрят, вдали по полю идет афганский декханин (крестьянин) с женой. Причем жена идет впереди него метрах в 30–50. Старики ему возмущенно кричат: «Ты что, несчастный, не знаешь, что согласно Корану, женщина должна идти сзади тебя?» Афганец повернулся к ним и говорит: «Уважаемые аксакалы, все я знаю, однако Коран был написан более 500 лет назад, а тогда в Афганистане не ставили на дорогах противопехотных мин». Вот такие анекдоты слагались в те годы.

На высоте 3000 м началась зона вечных снегов. Снег, лед, камень – вот весь пейзаж. К перевалу Арзу вышли только к вечеру. На перевале был пост мятежников, человек 7–8. Они обстреляли нас издалека из винтовок, мы развернули минометы, сделали по ним несколько выстрелов, и они разбежались.

Ночевать пришлось на перевале. Высота над уровнем моря – 4806 м. Температура – минус 5. Хорошо, что еще не было ветра, а то было бы гораздо хуже. Бывалые солдаты запаслись еще внизу в кишлаке всякими одеялами, у нескольких офицеров были трофейные спальные мешки. Лагерь наш стал напоминать цыганский табор, но тут было не до красоты и воинского порядка. Собравшись по несколько человек, прижавшись друг к другу, накрывшись одеялами, мы, наверно, напоминали стаю бездомных собак зимой, но надо было как-то спать – впереди предстоял очень трудный день.

Все, в том числе и я, так физически устали, что проспали даже рассвет. Оговорюсь сразу, охранение было выставлено надежное, да и были мы на самой вершине хребта Гиндукуш, выше нас было только солнце.

Вечером, когда мы выходили к перевалу, уже опустился туман и толком ничего не было видно. Теперь же, с восходом солнца, перед нами предстала воистину величественная панорама гор. Заснеженные шапки вершин, темные провалы ущелий, сверкающий снег. Ярко-синее небо. И звенящая тишина.

Красиво, конечно, но мы не туристы, любующиеся природой. Теперь нам надо спускаться с перевала и выполнять боевую задачу. А это оказалось очень непросто. Дело в том, что спуск представлял собой узкий серпантин шириной в полметра: справа скала, слева пустота. Осторожно начали спускаться. Спустились метров на 200 вниз. Дальше ледник, замерзшее озеро. Кругом трещины, провалы. Один неосторожный шаг и все…

Альпинисты всегда ходят в связке, т. е. связанные страховочной веревкой. И если один поскользнулся или оступился, то напарник его удержит. На ботинках у них съемные специальные шипы (трикони), врезающиеся в снег. В руках не автомат – а ледоруб. Опять же чтобы вбивать его в снег и не оступиться. Мы же шли так, как будто вышли воевать в пустыню, а случайно оказались в высокогорье.

Наша дивизия, которая воевала уже полгода не просто в горах, а в высокогорной местности, не имела ни одного комплекта высокогорного снаряжения!

Мало того, в дивизии не было ни одного инструктора по альпинизму. До всего предлагалось дойти своим умом: через кровь, синяки и шишки. Хорошо, что среди нас был офицер – старший лейтенант Николай Курсин, в прошлом двухгодичник, в студенческие годы увлекавшийся альпинизмом и имевший несколько восхождений.

Он-то нам и рассказывал азы альпинизма, что и как укладывать, как сделать самодельные солнцезащитные очки, что надо обильно смазывать вазелином лицо, особенно губы, что в движении надо максимально раздеваться, чтобы одежда была сухой, и много такого, что нам был должен рассказывать штатный инструктор. А если бы не было Курсина?

Дальше склон, по нему надо пройти метров 600. Опять узенькая тропинка в снегу, ниже по склону обрыв, а под ним ущелье, глубиной метров 300–400. Раз нет ледоруба, приходится использовать автомат. Обмотав ствол тряпкой, чтобы в ствол не набился снег, с силой втыкаешь его в спрессованный снег, и, держась за него, делаешь шаг, другой, и т. д.

Скажу, что пока мы проходили этот склон, я внутренне молился всем богам, чтобы нас в этот момент не обстреляли с какого-нибудь склона или соседней скалы. Мы были абсолютно беззащитны, как мишени в тире, и мало того, каждое неосторожное движение могло привести к срыву в пропасть. Хотя я и приказал развернуть минометы на леднике, чтобы прикрыть наше движение, однако на них надежды было мало.

Но на этот раз пронесло. Мы успешно преодолели склон, потом еще ледник, потом еще серпантин и спустились к реке. Здесь сделали небольшой привал, дождались минометчиков и тыловое охранение.

Позавтракали, а заодно и пообедали, есть пришлось всухомятку, ведь ни травы, ни кустарника вокруг не было – одни скалы, снег и лед. Попытались все-таки вскипятить хотя бы чай – не получается. На такой высоте, а было еще не менее 4000 м, вода закипает при температуре приблизительно в 70 градусов и чай не заваривается. Интересно смотреть: можно кипящей водой мыть руки, а вода только горячая и не обжигает кожу.

Дальше мы пошли вдоль горной реки Арзу, начинавшейся от ледников, вниз. Я приказал выслать дозоры в стороны, и горы, даже на такой высоте, к удивлению, оказались не такими уж безжизненными. Привели несколько крестьян, мирные ли жители, душманы ли – кто их знает? Поговорив с ними через переводчика Намоза и ничего не добившись, я отпустил их.

В одном из прилегающих ущелий нашли крупнокалиберный пулемет ДШК китайского производства, он стоял на треноге и был замаскирован кустами. Но никого вокруг из людей не нашли. Я прямо физически ощущал, что десятки глаз наблюдали за нами. Пулемет я приказал саперам взорвать, что они и сделали. Нести его с собой было просто невозможно, так как и без того солдаты были нагружены как вьючные лошади.

Чтобы как-то снизить эффективность возможной засады, приказал рассредоточиться, растянуться, ни в коем случае не собираться в группы, выслал еще несколько дополнительных дозоров.

Когда мы спустились ниже 2500 м, появилась возможность вызывать вертолеты, и они, периодически пролетая над нами, вселяли какую-то уверенность.

Природа уже сильно изменилась. Снег и лед исчезли, начались луга. Ну а где трава, там и отары овец. Пастухи все разбегались при нашем появлении, и спрашивать было не у кого.

К вечеру, когда мы остановились на ночевку, солдаты быстро забили и разделали барана, все уже предвкушали горячую шурпу и свежее вареное мясо, но опять то же самое: вода кипит, а мясо не варится. Пришлось есть что-то типа шашлыка – мясо, обжаренное на шомполе. Понятно, что жесткое, горелое мясо – не пища гурманов, но усталым и проголодавшимся людям это сошло за деликатес.

Что радовало, так это обилие холодной, свежей и вкусной воды. Вода в Афганистане – проблема. Даже если она есть – это мутная солоноватая жижа, не утоляющая жажду. И растворенный в ней пантоцид (таблетки хлора) абсолютно не добавляет приятных вкусовых ощущений. А тут море настоящей горной снеговой воды.

Что значит вода в горах, я знал не понаслышке.

В октябре 1983 года мне пришлось, тоже вместе с разведбатальоном, воевать в горах Карабатур в 30 км от Кундуза. Горы там были невысокие:1700–2000 м. Так там была полная сушь, воду доставляли вертолетами, помню, делили ее, чуть ли не граммами, по 2–3 крышечки от солдатской фляги. Кто видел эту крышечку – меня поймет.

Однако вернемся назад в горы Гиндукуш. С утра третьего дня пошли дальше. Мы уже были ниже 2000 м и вокруг уже начинался обычный афганский пейзаж: черные горы, пыльные камни, чахлая трава и кусты.

Начались первые стычки с душманами. Конечно, наш рейд от перевала Арзу к кишлаку Бану не был для них внезапным, так как видимость с прилегающих гор была до 15 км и наш походный порядок и дозоры, двигающиеся со скоростью 3–4 км/ч, не могли кого-либо застать врасплох.

Для крупного нападения у них не хватало сил, да и, видимо, решительности, здесь уже были другие люди, не панджшерцы, а андарабцы, для которых Масуд хоть и был авторитетом, но не настолько, чтобы отдавать за его интересы свою жизнь. Да и летающие над нами вертолеты снижали воинственность «непримиримых».

Я много общался с местными жителями. Большинство из них рассуждало так: нелады с властями и «шурави» – у панджшерцев, это их проблемы. Мы имеем свою голову и сами решаем, как нам жить. Поэтому они сами по себе, мы сами по себе. Посмотрим, что нам даст народная власть, если будет лучше – мы ее поддержим.

Дело в том, что власти, пришедшей в 1978 году, как они сами себя называли – народной, здесь не было вообще. А прошло уже 6 лет. Власть была в руках, как сейчас говорят, местных полевых командиров, который был здесь и бог, и царь, и воинский начальник.

В районе кишлаков Кадждара и Лагак были небольшие стычки дозоров, но местные жители все валили на панджшерцев, небольшие группы которых бродили по окрестностям. По словам местных крестьян, основная их масса вместе с Масудом ушли на север в уезд Хост-Ференг и далее в провинцию Тахар, где власти горные районы не контролировали.

28 апреля, в день Саурской революции (установления народной власти в 1978 году), мы, наконец, вошли в Бану, где встретились с подразделениями 395 мсп нашей дивизии. Туда вскоре прибыл командный пункт дивизии вместе с командиром дивизии. Во второй половине дня прибыла техника разведбата вместе с командиром батальона подполковником Тихоновым, которому я передал власть и принялся выполнять свои непосредственные обязанности.

Недавно прочитал стихотворение, ну все как про нас.

Не альпинист я, а – парень с равнины.

Видел в кино только скалы, лавины,

Мне на вершине не ставить флаг,

Но надо там быть прежде, чем враг.

Что горы в радость – для нас только сказки,

Без троп, напрямую лезем без связки,

И каждый полцентнера прет на горбу

Припасов себе и «подарков» врагу.

Ох, эти горы! Кто выдумал вас?

И бога, и черта здесь вспомнишь не раз.

И, кажется, сил уже нет ни на грош,

Но не успеешь – тогда пропадешь.

Ливнем свинцовым на камни сметет,

Не доберется сюда вертолет,

Лишь в темноте тот, кому повезет,

Вниз невезучих ребят понесет.

Рвемся к вершине! Остались лишь метры.

Воют бессонные горные ветры.

Вот и вершина. Не дали мы маху!

Тщетно душманы взывают к аллаху.

Им остывать на камнях, а – не мне.

Кто на вершине – тот на коне!

(Поэт-афганец Сергей Александров, цикл «Панджшерские стихи»)

Про этот переход через хребет Гиндукуш и все, что с ним связано, я всегда вспоминаю, глядя на маленький круглый знак «Альпинист СССР», который я получил через несколько месяцев вместе со всеми, кто участвовал в этом походе. Храню его вместе с орденами и медалями, и для меня он дорог не меньше, чем они.

Закончился этот трудный горный рейд. Казалось, главные трудности позади. Но, как я уже раньше говорил: жизнь – тельняшка. И пришел опять черед для черной полосы.

«Шел третий год службы…»

Эта история за 25 лет обросла различными слухами и версиями. Это происходит всегда, когда отсутствует нормальная информация о событии.

Афганская война тем и знаменательна. В отличие от Великой Отечественной войны, где все средства массовой информации широко пропагандировали подвиги людей на фронте, здесь все безмолствовало.

Официальная версия гласила: ОКСВА призвана помогать афганскому народу в строительстве социализма в стране – и точка!

Значит пресса, радио, телевидение должны отражать этот процесс, так как реального противодействия ему нет. А мелкие стычки с несознательными гражданами Афганистана – не в счет.

Даже на памятниках погибшим нашим солдатам и офицерам не разрешалось упоминать об Афганистане. Вот где верх цинизма! И чему тут удивляться, когда парни, прибывшие с настоящей и кровопролитной войны, не встречали понимания в нашем обществе. «Я вас в Афганистан не посылал!» – вот характерный лозунг времен так называемой «перестройки».

В очерке «Две трагедии 783 отдельного разведывательного батальона» я уже рассказал о двух кровавых событиях, оставшихся в те годы незамеченными.

Так и в этом случае. Просматривая Интернет, я нашел отголоски события, произошедшего 3 мая 1984 года, в котором я участвовал и все знаю как очевидец.

Привожу тексты из сети Интернет:

«…Елена, родная сестра разведчика, рядового Андрея Подкорытова, одного из погибших в этом бою, через восемь лет полностью восстановит картину боя в Панджшерском ущелье. Родные вновь переживут драматическую и страшную минуту, когда их Андрюша, спасая раненого, упадет на афганскую землю. Пуля душмана оборвет жизнь высокого красивого парня – настоящего русского богатыря. Тяжело об этом знать. Но еще тяжелее – не знать, не ведать, что думал, чем жил на афганской войне, как встретил свой последний час их самый дорогой человек. «Осознание того, что мы, родные Андрея, ничего не знаем о его последнем дне жизни, обстоятельствах гибели, жгло и не давало покоя, – рассказывает Лена. – В 1990 году я опубликовала заметку в газете «Аргументы и факты», где обратилась к бывшим военнослужащим 783-го отдельного разведывательного батальона с просьбой рассказать о том бое в Панджшере. Пошли письма, и постепенно выстроилась вся цепочка событий, произошедших 3 мая 1984 года…»

«Кто знает, как могло все повернуться, если бы не предательство начальника разведки 149-го мотострелкового полка, дислоцировавшегося в Кундузе. Война – часто цепь роковых случайностей. Офицер в момент внезапно возникшего конфликта застрелил мэра Кундуза и, забрав с собой двух солдат, ушел к моджахедам. Разведбат, выдвинувшийся было в район Файзабада на уничтожение крупной банды, был брошен на задержание изменника. Однако поиск войсковых разведчиков ничего не дал. А 19 апреля 1984 года началась очередная Панджшерская операция против вооруженных формирований Ахмад Шаха Масуда, прервавшая перемирие в этом мятежном районе».

«…Наше подразделение получило приказ прочесать ущелье Арзу, что в районе Панджшера. День был хмурый, с утра сгустился туман, – рассказывал в своем письме Юрий Щетинин из Борисоглебска. – Мы вошли в ущелье и продвинулись километров на шесть. Вокруг все было тихо, никаких признаков войны. Рота остановилась возле дома в саду, на отдых. Расставив посты, начали готовить обед, шутили, смеялись. Потом по рации был получен приказ – возвращаться назад. В цепочку по одному пошли в обратном направлении. Через триста метров по нам вдруг открыли огонь. Завязался бой. Мы поняли, что попали в засаду. Это страшно вспоминать. Стреляли отовсюду. Просто-напросто они нас расстреливали в упор. Не знаю, как я и мои товарищи остались только живы. Я видел, как Андрей и Коля Каштуев тащили раненого Колю Самолюка. Огонь с каждой минутой усиливался. Вскоре пуля попала в голову Андрея. Тут же был убит и Коля Каштуев…»

«…Наша рота осталась идти в замыкании: мы должны были прикрывать отход основной группы, – добавляет подробности боя в своем письме Николай Наскалов из г. Хмельницкого. – Вдруг начался обстрел, а мы как раз были на открытом месте. Андрей погиб самым первым. Он не мучился, его смерть была мгновенной. Мы сразу отнесли его под огнем к ручью, где было небольшое углубление. Мы все там находились и прятали убитых и раненых. Отстреливались до темноты. Наши первая и вторая роты нам не могли помочь, настолько был плотный огонь. Попытаться это сделать стало бы напрасной гибелью людей. Помощь подоспела, когда уже стемнело. Мы начали продвигаться с ранеными и убитыми к «броне». Я нес убитого сержанта Чертенкова, а Андрюшу несли солдаты из 149-го полка. Наутро оказалось, что ночью умер тяжело раненый наш командир старший лейтенант Олег Антоненко – в день своего рождения. Ваш и наш Андрей за чужие спины не прятался, он был настоящим мужчиной».

«Когда начался обстрел 1-й роты, наша 3-я вернулась на выручку, – писал Елене Сергей Хомяков из Воронежа. – То, что произошло, было похоже больше на кровавый кошмар. Душманы навалились на нас с двух сторон. Офицеру-артнаводчику замполит роты приказал вызвать огонь артиллерии на наш квадрат. Я думаю, что это и спасло нас, оставшихся в живых. К нам на помощь подошел батальон мотострелкового полка. Всю ночь мы несли убитых и раненых на себе».

«У нас патроны почти кончились, и было видно, как душманы смеясь, достреливали Самолюка, до которого нельзя было добраться», – добавлял горькую картину Олег Ширшов.

Владимир Синица из Донецка написал родным рядового Подкорытова: «Я уже потом узнал, что ребята решили стоять до последнего. Куда-то бежать у Андрея и мысли не было. Пули во всех убитых и раненых входили спереди. Ни Андрей, никто другой за спины товарищей не прятался».

3 мая 1984 года 783-й отдельный разведывательный батальон потерял 13 человек – 3 офицера и 10 солдат. «Батальон попал в засаду, устроенную душманами, и потому были большие потери. Я летел на самолете, который доставлял гробы с телами наших ребят в Советский Союз. Своего друга Олега Антоненко похоронил на его родине в Киеве. С тех пор солдаты и офицеры батальона 9 мая собираются на могиле офицера, и потом идут к его маме, – написал Подкорытовым старший лейтенант Юрий Калинин, – я могу вам точно сказать, что у нас за время моей службы с апреля 1982 по июнь 1984 годов не было ни одного солдата, попавшего в плен». Последняя фраза в письме офицера не случайна. Было и такое послание сестре Андрея, в котором утверждалось, что он жив и ныне живет в Канаде. Недоразумение рассеялось, когда Елена выслала фотографию Андрюши».

Как видите, правда и слухи сплелись в один комок. Спешу сообщить читателям, что информация об измене начальника разведки 149 гв. мсп – чистой воды вымысел!

Начальник разведки полка в этот период, капитан Николай Бородихин, честно выполнил свой воинский долг и никакого отношения к слухам не имеет. Я с ним прослужил более 1,5 лет и могу охарактеризовать его как смелого, инициативного офицера с очень развитым чувством порядочности и ответственности за свое дело.

Понятно, что такой слух мог появиться только после дезертирства и сдачи в плен в марте 1984 года бывшего начальника разведки 122 мсп нашей дивизии подполковника Зайца. Об этом я подробно написал в очерке «Охота на Зайца».

К сожалению, в 1990 году письмо Елены Подкорытовой из Свердловска в газете «Аргументы и факты» я не читал. Поэтому, хоть и с большим опозданием, хочу рассказать, что же действительно произошло 3 мая 1984 года в долине реки Андараб (эта река идет практически параллельно долине реки Панджшер, но только с северной стороны гор Гиндукуш).

Так как мы действовали в рамках Панджшерской операции и пришли в Андараб из Панджшера (очерк «В долине пяти львов»), неудивительно, что многие считают, что этот бой произошел в Панджшере.

В тот день пешая группа из всех рот разведбата, человек 50, пошли для проверки результатов авиаудара по кишлаку Лагак в ущелье Арзу. Расстояние от основных сил дивизии было в одну сторону около 12 км.

По всем существующим правилам, возглавлять их должен был командир батальона подполковник В.Н. Тихонов или кто-то из его заместителей. Однако никого из заместителей в этот момент в батальоне не было, а сам комбат, ссылаясь позже на недавнюю травму ноги, в горы не пошел, а назначил старшим этой группы командира разведывательной десантной роты, недавно прибывшего из Союза вместо Игоря Плосконоса, весной уехавшего по замене. Естественно, что этот офицер боевого опыта не имел, но уже пару раз выйдя на боевые действия, не считал себя новичком.

Самое плохое было в том, что Тихонов никому о своем решении не доложил, развернул свою командно-штабную машину рядом со своей палаткой и держал связь с ротами. Я, выходя по радио на него, считал, что он вместе с ними, а он, находясь в 500 м от меня, создавал видимость своего присутствия с подразделениями.

Ну и получилось то, что должно было получиться, когда бой ведут неопытные, а хуже того, безответственные люди.

Проверив результаты авиаудара, о которых доложил мне Тихонов, я дал им команду возвращаться. Тихонов продублировал мою команду в пешую группу и пошел обедать. Где-то часа через два вдруг послышалась отдаленная стрельба, и в центр боевого управления дивизии (ЦБУ) сообщают, что подразделения разведбата попали в засаду и ведут бой. До района боя было не больше 1,5 км.

Комдив немедленно поднял по тревоге мотострелковый батальон 395 мсп и направил его на помощь разведчикам. Я же по радио выхожу на Тихонова и требую доложить обстановку, он путается, что-то говорит несвязное. Я начинаю понимать неладное, прямо спрашиваю, где он находится. И вот тут-то выясняется, что он весь день просидел от меня в 500 м и никуда не выходил.

Я был этим буквально поражен. Но сейчас не до Тихонова, надо выручать людей. Вместе с переводчиком Намозом и еще несколькими офицерами выходим навстречу. Из радиопереговоров понял, что роты попали в засаду, есть убитые и раненые. Бой уже закончился: выходят сначала разведчики, потом мотострелки, потом афганские солдаты. Несут убитых и раненых.

Пострадали только разведчики: они бы и самостоятельно смогли отбить нападение, но, как и в Дарвазе, погибшие были в первые минуты боя от обстрела в упор. Убитых 12 человек, среди них два офицера: командир танкового взвода 2 роты старший лейтенант Василий Павлюк и артиллерийский корректировщик Владимир Пирогов. Убитых солдат десять. Из них четверо «дембелей», служивших уже 3-й год, которые через 2–3 недели должны были ехать домой.

Тяжело ранен и без сознания командир взвода старший лейтенант Олег Антоненко, получили серьезные ранения, но держались на ногах замполит роты старший лейтенант Н. Стрельчук и командир взвода старший лейтенант В. Шапкарин. Ранено еще 4 солдата, один тяжело – 6 пулевых ранений, но в сознании. Убитых положили в ряд у палатки медсанбата, раненых занесли внутрь и начали оказывать им помощь.

Что же получилось? «Духи» из панджерской группировки Ахмад Шаха, около 15–20 человек, увидев нашу пешую группу, утром выходившую в Лагак, решили напасть на нее по возвращении их в лагерь. Подготовили засаду в заброшенном саду, верно посчитав, что уставшие «шурави» (а они прошли более 20 км пешком) назад не пойдут более трудной дорогой по гребню высоты, а спустятся в долину и пойдут через этот сад.

Так оно и получилось, хотя у нас всегда действовало железное правило – одной и той же дорогой никогда не ходить. Пошел в засаду одной дорогой – возвращайся другой, иначе сам в засаду попадешь. Это знали все, кроме нового командира роты.

Другие же, более опытные, чем он, офицеры не стали спорить, понадеявшись на «авось», тем более до расположения батальона было не более 2 км и наш лагерь был уже им виден – рукой подать. И ведь сами поплатились за это: из всех офицеров целыми остались лишь двое: командир роты и авианаводчик, остальные 5 были или убиты, или ранены.

Самым безвыходным в этой ситуации было то, что нельзя было немедленно вызвать вертолеты, чтобы эвакуировать раненых. Уже наступила ночь, а ночью вертолеты в горах не летают. У нас было двое тяжелых, им требовалась немедленная операция. Олег Антоненко был ранен в печень, у него было сильное внутреннее кровотечение, к утру он умер. Раненый сержант из 3 роты, уже не помню его фамилию, несмотря на 6 пулевых ранений, выжил.

Считаю большим просчетом командования, не взявшим на боевые действия полевую операционную машину с хирургической бригадой скорой помощи. Ведь раньше это всегда делалось. А на данную операцию почему-то не взяли, видимо, рассудив, что не понадобится. Этот просчет стоил жизни О. Антоненко, так как в данной ситуации имеющаяся медицина, кроме капельниц, помочь ему просто нечем не могла. Только немедленная операция могла его спасти. С рассветом прилетели вертолеты, взяли тела убитых и раненых, и каждый полетел по назначению: раненые в госпиталь, убитые в морг.

Помню, утром, перед прилетом вертолетов, я пришел к зданию маленькой школы на берегу горной речки в кишлаке Бану. Погибшие лежали в ряд, накрытые брезентом. Я попросил у находившихся здесь двух солдат снять его.

Крайний справа был Олег Антоненко. Далее офицеры В. Павлюк, В. Пирогов, сержанты А.И. Самолюк и Н.А. Каштуев, А.В. Чертенков, А.В. Сполохов, рядовые П.А. Клименко, А.И. Подкорытов, Ю.В. Шабанов, фамилий еще троих, к сожалению, я не помню. Я мысленно попрощался, отдал честь погибшим товарищам. Что я мог еще сделать? Чем помочь? Мог только отомстить за них, а как, я расскажу несколько позже.

Комдив был в ярости от поступка Тихонова. Даже хотел возбудить по нему уголовное дело. Но потом остыл, кто будет сам себе ЧП создавать? Крепко досталось, конечно, и мне.

Короче, отделался Тихонов легким испугом, но комдив ему этого не простил. Так за 1,5 года его службы в дивизии его не представили к ордену, который, и не по одному, у нас получали все разведчики.

Первая и последняя встреча с Тихоновым после Афганистана у меня состоялась в 1994 году в Киеве, 9 мая, на военном кладбище, где однополчане собирались на могиле Олега Антоненко. После кладбища поехали домой к его матери – Евгении Александровне, всегда устраивавшей поминки по Олегу в этот день.

Тихонов, заменившись в Союз одновременно со мной, стал старшим офицером разведуправления ТуркВО, далее – преподавателем в Военной академии им. М.В. Фрунзе на кафедре разведки. С развалом Союза уволился из армии и жил в Москве, занимался бизнесом. В Киев приехал по каким-то своим делам.

За столом он пространно вспоминал свою службу в Афганистане, потом начал мне давать советы, как надо жить и служить. На первом же перерыве я, молча, не прощаясь с ним, ушел, о чем и до сих пор не сожалею. Его я, конечно, не обвинял и не обвиняю в гибели разведчиков, но неприятный осадок в душе остался до сих пор.

Недавно я узнал, что В.Н. Тихонов скоропостижно скончался 3 мая 2012 года, не дожив до 65 лет. Похоронен на своей родине – в городе Бахмач.

Через несколько дней после гибели наших разведчиков я решил провести акцию возмездия, и мы провели ее в форме диверсии против местных андарабских душманов.

Диверсия – способ скрытого активного воздействия на противника, редко применяется в войсковой разведке. Обычно это прерогатива спецназа и особенно агентурной разведки. Но тут случай был особый.

Благодаря полученным разведданным появилась возможность крепко насолить «духам», и упустить эту возможность, особенно после случившегося, я не мог. Согласия начальства я даже и не пытался получить, потому как заранее знал, что откажут.

Весь замысел состоял в том, что от агентурной разведки я получил данные о месте и времени сборов местных главарей. Они собирались почти каждое утро где-то с 7.00 до 9.00 в большой двухэтажной чайхане в центре кишлака Дехи-Сала, в 10 км от нашего расположения.

Что делать? Можно было бы, конечно, нанести авиаудар, но у нас не было наводчика, который бы показал место удара, да и точность бомбометания оставляла желать лучшего.

Совершить туда рейд, окружить кишлак и уничтожить «осиное гнездо» тоже не представлялось возможным, так как, двигаясь по горной дороге с черепашьей скоростью, вряд ли можно было рассчитывать на какую-то внезапность. Можно было, конечно, высадить там вертолетный десант, но у «духов» были зенитные пулеметы ДШК, а новых потерь я не хотел.

Сделал так. Доложил комдиву, что в этом кишлаке находится склад оружия, предложил провести захват его. Комдив дал «добро», и утром следующего дня я с разведротой и отделением саперов выдвинулся к кишлаку, оцепил его и начал искать мифический склад с оружием. Пока солдаты прочесывали кишлак, я с переводчиком Намозом и саперами нашел ту самую двухэтажную чайхану.

Именно ту самую, поскольку в кишлаке их было еще две, но в одноэтажных зданиях. Выгнав хозяев и посетителей на улицу, мы оцепили ее и начали щупами искать схроны. В общем-то я и не ожидал там что-либо найти, но нужен был повод для проверки.

На первом этаже в земляном полу саперы быстро вырыли шурф глубиной около 1,5 м, и мы установили там заряд тротила килограмм на 20 с часовым взрывателем. Время взрыва было установлено на трое суток, приблизительно 69 часов, т. е. на 8.00 третьего дня. Установив мину-сюрприз, мы замаскировали место ее установки, еще час порылись во дворе и других комнатах. Солдаты в других домах нашли несколько старых винтовок, патроны, ножи. Задача была выполнена, и мы возвратились в расположение без приключений. Доложив начальнику штаба о выполнении задачи, я стал ждать истинного результата нашей акции.

На третий день рано утром я с взводом разведчиков выдвинулся в сторону кишлака и к 8.00 был уже на горе, с которой хорошо было видно кишлак. Ровно в 8.00 над кишлаком вздыбились дым и пыль взрыва, донесся далекий, глухой раскат. Мина сработала минута в минуту, теперь надо было ждать подтверждения результатов нашей работы. Они не замедлили себя ждать: по сообщению агентурной разведки, взрывом было уничтожено 2 главаря банды и 8 местных самых зловредных стариков, активных фундаменталистов ислама, заставлявших молодежь идти в банды и сражаться с «неверными».

Никто даже не догадался, от чего произошел взрыв. Местные афганцы считали, что это наш самолет сбросил на них бомбу. В штабе дивизии я доложил, что, возможно, у самих «духов» случайно что-то взорвалось (бывало и такое), так как полетов нашей авиации в этот день там не было. Короче говоря, отомстили «духам» за наших погибших. Утешение небольшое, но все же…

На «экскурсии» у Джумахана

Если бы у меня спросили, какое самое памятное событие случилось со мной в Афганистане, то я сразу вспоминаю конец мая 1984 года и свою «экскурсию» в банду Джумахана.

Произошло это на следующий день после посещения кишлака Бану в уезде Андараб министром госбезопасности Афганистана (ХАД) Мухаммадом Наджибуллой, в 1986 году ставшим президентом страны. Наджиб (как его еще называли) был членом Политбюро ЦК НДПА, и его приезд был важным политическим событием.

Естественно, что были предприняты повышенные меры безопасности: постоянное патрулирование вертолетов в воздухе, выставлены дополнительные сторожевые посты и прочее.

Визит Наджиба и с ним целой кучи журналистов: советских, американских, итальянских прошел без происшествий, и когда они улетели на вертолетах, мы облегченно вздохнули и занялись повседневными делами.

На следующий день, дату уже точно не помню, я был с утра на командном пункте дивизии, где мы ожидали прилета пары вертолетов, которые должны были доставить в банду Джумахана двух офицеров разведки афганской армии для переговоров. Им была поставлена задача склонить главаря банды Джумахана к сотрудничеству. Афганцы прибыли еще вечером. Естественно, что мы только обеспечивали эти переговоры, но сами в них не участвовали.

Банда Джумахана представляла собой довольно крупное устойчивое вооруженное формирование ИОА: до 20 отрядов общей численностью 500–600 человек. Мятежники, или, как сейчас говорят – моджахеды, были крестьянами уездов Андараб, Хост-Ференг, Доши – по национальности, как и их главарь – таджики. Родом он был из Вальянского ущелья, уезда Доши, расположенного от Бану километрах в 50–60.

Не знаю, уж какие и на какой почве возникли разногласия между Джумаханом и местными главарями, но дела у них дошли до прямых вооруженных столкновений с людскими потерями. А исходя из того, что большинство главарей объединились против Джумахана, то дела его были совсем неважными. Мало того, они заручились поддержкой самого Ахмад Шаха Масуда, тоже имевшего серьезные претензии к нему.

Единственным приемлемым выходом для Джумахана в данной ситуации было уйти из уезда Андараб, тем более что сам он не был местным уроженцем. Однако в Вальяне его тоже не ждали конкуренты. Ждать же, когда убьют его и его «верхушку», а рядовых членов банды подчинят себе его противники, он не стал.

Его формирования ушли в самый глухой район в Андарабе, сам он находился предположительно в высокогорном кишлаке Таганак в долине речки Миандара. Дальше идти им было некуда, там за перевалами Гиндукуша был Панджшер – вотчина Ахмад Шаха Масуда. А у того разговор был один: иди в подчинение к нему, иначе – конец. Подчиняться Масуду он не хотел, так как знал, что тот его рано или поздно ликвидирует.

Сообразил, что помочь ему могут только официальные власти и Советская армия. Поэтому проявил инициативу и хотел напрямую сотрудничать с «шурави». Однако высшее командование, а особенно партийные советники это не одобрили, пусть, мол, договариваются со своими властями, а мы будем действовать уже в зависимости от этих договоренностей.

Офицеры – афганцы из ХАД, прибывшие на переговоры, были таджиками по национальности, оба учились в Ташкенте и сносно говорили по-русски. С одним из них – Каюмом, я был ранее знаком по совместным действиям.

Стоим мы на КП, разговариваем, ожидаем вертолеты. Вдруг входит комдив А.А. Шаповалов, отводит меня в сторону и говорит: «…полетишь вместе с ними. Посмотри, что это за переговоры и о чем они будут договариваться».

Я чуть не сел: во-первых, я ведь ничего не пойму, все разговоры будут вестись на таджикском языке и мне никто переводить не будет, а во-вторых, ведь эти агентурщики – афганцы и в национальной одежде. А я, мало того, что с русской мордой, так еще и в советской военной форме. Вот он – оккупант, бери его тепленьким и ешь с маслом!

Не знаю, приказ был настолько нелепым, что я до последнего момента не верил, что придется лететь в банду. Главное, что никакого смысла и необходимости в этом не было! Но меня всю жизнь учили: приказ начальника – закон для подчиненного. Сколько народу зря погибло от этого. Но, может, в этом и есть высший смысл военной службы. Каждый винтик должен крутиться в свою сторону, иначе вся машина работать не будет. Почему-то мне пришло в голову, что комдив меня проверяет на «вшивость», т. е. на прочность, и в последний момент отменит приказ.

Не стал я «праздновать труса», молча пошел в палатку разведотделения, отдал своему помощнику автомат, пистолет, личные документы, – зачем они мне там нужны? Для хоть какой-то уверенности и душевного равновесия взял у переводчика гранату Ф-1. «Фенька» оставляла мне хотя бы какой-то выбор своей дальнейшей судьбы, остальное от меня уже не зависело.

Сел с афганцами в вертолет, взлетели. Летели минут 20, внизу голые горы, пусто. Вижу, внизу пасется отара овец, рядом пастух. Вдруг он зажигает сигнальную шашку оранжевого дыма – указывает место посадки.

Сели. Я и афганцы вышли из вертолета, вертолет поднялся и улетел. И вот тут я сразу вспомнил советские фильмы про басмачей в гражданскую войну: из всех щелей, пещер, кустов стали вылезать вооруженные люди.

Молодые и старые, красивые и безобразные, в лохмотьях и военной форме – человек около 70–80. И все смотрят на меня как на крокодила в зоопарке. Что-то галдят, смеются, чуть ли не ощупывают. Ведь большинство их никогда вблизи не видели советских солдат, а тем более офицеров, без оружия, без их танков, БМП, вертолетов.

На меня нашло какое-то оцепенение, молча стою, рука в кармане ветровки сжимает гранату, чеку я вынул еще в вертолете в последние секунды, думаю – если накинутся, разжимаю пальцы – и полетели…

Через пару минут подходят несколько бородатых мужиков и показывают, чтобы шли с ними. Пошли к реке, там натянута маскировочная сеть, в нее вплетена трава, ветки так, что ничего сверху не видно. Сидят человек 5, среди них Джумахан, я узнал его по словесному портрету: худой, высокий человек с длинной черной бородой, лет слегка за 40, весь в белом.

Приступили к переговорам. О чем они говорили почти 3 часа, я не знаю. Мне ничего не переводили. Рука с гранатой затекла, я, выбрав момент, потихоньку вставил чеку назад, на всякий случай усики на ней загибать не стал. Сижу, курю, все равно ничего не понимаю. Афганцы что-то громко говорят, размахивают руками. Восточные люди, они вообще очень экспансивные: когда просто говорят, а когда ругаются – не поймешь.

Странное чувство охватило меня. Все вокруг происходящее было как бы не со мной. И я как бы смотрю на себя со стороны. Страха почему-то нет. Одна забота – надо успеть выдернуть чеку! Остальное все не важно.

Мысль в голове крутится одна – когда прилетят вертолеты, и прилетят ли они вообще? Начинается поземка, а там и пыльная буря – нелетная погода. А ночевать в банде мне абсолютно не улыбалось. Тем более что некоторые из переговорщиков смотрят на меня волком.

Я уже отвернулся в сторону, гранату держу за кольцо в кармане, думаю, черта с два вы меня возьмете, не надейтесь…

По расчету времени до прилета вертолетов было еще часа два, предложили пообедать, я выпил только пиалу кислого холодного молока да съел половину лепешки, кусок не лез в горло. Сделал это чисто для приличия. Вообще, не прикасаться к еде в гостях по афганским обычаям считается неприличным, мол, брезгуешь хозяйской пищей.

Вдруг слышу отдаленный гул вертолетов, я даже подумал, что у меня начинается галлюцинация. Однако нет, точно летят. Вот уже один из них опустился на поляну. Быстро прощаемся, бежим к вертолету. Все еще не веря в происходящее, сел в кабину и тут только перевел дух. Обратный полет прошел в состоянии эйфории, ведь, честно говоря, я уже и не надеялся на возвращение. Как я потом узнал, переговоры эти были предварительными, гарантий безопасности никаких. Летал я туда без всякой надобности, рисковал жизнью чисто по прихоти комдива, хотя признаюсь, что не перестал искренне уважать его до сих пор.

Ну, дальше-больше, прилетели на наш КП, меня высадили, вертолеты с афганцами полетели в Пули-Хумри. Я же пошел докладывать комдиву о результатах, хотя, что я ему мог доложить?

Я ведь не зря свой полет к Джумахану называю «экскурсией»: видел все, но почти ничего не понял и не оказал никакого влияния. Просто смотрел вокруг – и все!

Шаповалов почему-то встретил меня неприветливо, рассеянно выслушал мой доклад, отвернулся, раздраженно бросил: «Иди, отдыхай». Что такое? Недоумевая, я вышел от него, а меня тут дивизионный особист – хвать за рукав. «Ты как в банде оказался? Что ты там делал? Какое имел право на контакт с бандитами?» Я в сердцах ему отвечаю: «Вон генерал, все вопросы к нему, и пошли вообще все вы подальше!»

Он отвел меня в сторону и рассказал, что из-за этой моей «экскурсии» в банду произошел в мое отсутствие большой шум, а комдив получил кучу неприятностей. Потому у него и такая реакция на мой доклад.

А получилось вот что. Узнав, что я улетел в банду, особист, чтобы подстраховать себя, тут же доложил об этом своему начальнику в Кабул, а тот, соответственно, в Ташкент. Мол, отправил комдив прямо в руки к душманам своего начальника разведки, без всякого согласования, прикрытия и обеспечения. Что теперь делать, а главное, кто будет за это отвечать, если его душманы захватят в плен и отвезут в Пакистан?

Тут же сразу пошла обратная волна. Начальник штаба округа отчитал командующего 40А Л.Е. Генералова, а тот, в свою очередь, «взгрел» комдива, не особенно стесняясь в выражениях.

То, что меня там могли просто убить, никого не волновало. Волновало, чтобы не увезли в Пакистан. Про разведчиков-афганцев, бывших со мною, вообще разговора не было, мол, за них свое начальство отвечает. Приказано было немедленно меня вывезти, а если необходимо, то высадить десант, чтобы отбить мое тело: живое или мертвое – безразлично.

Но в результате, как видите, обошлось. Комдив, видимо, все-таки чувствуя свою вину передо мной за то, что пришлось рисковать жизнью по его прихоти, через некоторое время представил меня ко второму ордену Красной Звезды, который я получил уже в Одессе. И это после того, как меня едва не сняли с должности после боя в Дарвазе!

До сих пор не могу понять: для чего он вдруг внезапно послал меня в банду, решив все в последние 5—10 минут. Ведь абсолютно никакой необходимости в этом не было, а он серьезно рисковал, случись что со мной. Вот убей меня Бог – не пойму! Действительно – пути начальства неисповедимы!

А Джумахан и его группировка все-таки перешли на сторону властей, мы с ними впоследствии активно сотрудничали, я встречался с ним лично еще несколько раз, правда, уже на нашей территории. Ему было присвоено воинское звание «майор», а его формирование стало отдельным полком в 20 пехотной дивизии ВС ДРА численностью около 1000 человек.

Уже в Союзе, летом 1985 года я узнал, что Джумахан погиб в марте этого года, попав в засаду, устроенную его бывшим сторонником Рауфом, не простившим ему измены. Тот со своими моджахедами подкараулил его в одном из ущелий Андараба и расстрелял вместе со всеми телохранителями.

Комдива за операцию с Джумаханом представили к званию Героя Советского Союза. Но в Москве, видимо, решили, что эффект от перехода этого главаря на сторону властей не такой уж и значительный, и отказали в присвоении звания. Но второй орден Красного Знамени он за это получил.

Налеты

О действиях душманов на дорогах в этой книге написано много. По моим подсчетам, почти половина погибших наших в Афганистане полегли именно на дорогах.

Обстрелы колонн, засады, минирование – это были основные способы их действий. Нападения на блокпосты, находившиеся на дорогах, осуществлялись редко. Все-таки в открытый бой с войсками ввязываться душманы не решались. Однако, ведя постоянную разведку за блокпостами и малыми гарнизонами, они находили слабые места в охране и обороне, умело их использовали. Зачастую действовали очень нестандартно и изощренно.

Во-первых, это были местные жители, прекрасно знавшие местность и местные условия; во-вторых, у большинства из них был значительный боевой опыт, причем именно на этой местности, хорошая физическая тренированность, выносливость и обученность действиям в горах; в-третьих, эффективность достигалась за счет внезапности действий и хорошо продуманного плана боя, тщательно организованного взаимодействия.

Все это позволяло им действовать дерзко, малыми силами, и наносить довольно больные укусы нашим войскам. Именно укусы, а не поражения.

Что же такое налет? Военная наука определяет его, как один из способов ведения разведки. Он заключается в скрытом подходе к объекту, внезапном нападении на него, захвате пленных, документов, образцов оружия противника. Если все эти условия соблюдены, эффективность налета может быть очень высокой.

Очень хорошо помню случай в 122 мсп, где-то в 1984 году на трассе Ташкурган – Айбак.

В одном из малых гарнизонов (в Чечне их стали называть блокпостами) находился гранатометно-пулеметный взвод одного из батальонов полка. Человек 16–18 личного состава и 3 БТР. Командир – прапорщик.

Каждое утро, с 8.00 до 16.00, они выезжали на свой участок трассы и обеспечивали прохождение наших колонн. Их блокпост находился на небольшой высотке, удаленной на 300–400 м от трассы, и представлял собой несколько блиндажей, соединенных между собой траншеей, несколько огневых позиций для автоматических гранатометов, оборудованных огневой точкой для часового, и обязательными атрибутами быта – полевой кухней, туалетом и баней.

Все это было окружено двойным рядом колючей проволоки, между которыми были установлены противопехотные мины. Для въезда на территорию был оставлен проход в заграждении, который на ночь минировался, и выставлялись специальные рогатки из колючей проволоки. Утром это все убиралось, а охрана и оборона полностью возлагалась на часового. Связь с полком и батальоном осуществлялась по радио в постоянной сети.

И вот в один из дней на этот блокпост душманы осуществили дерзкий и эффективный налет, закончившийся для гарнизона плачевно.

Дело было так. Вернувшись с охраны маршрута, прапорщик и солдаты обнаружили оставшихся на блокпосту четырех человек убитыми: часового – на посту, троих – в блиндажах. Несколько собак, живших там, тоже были застрелены и лежали у колючей проволоки.

Было вывезено все оружие: четыре автомата, автоматический гранатомет АГС-17, весь запас боеприпасов, несколько противопехотных мин, ручные гранаты, радиостанция и кое-что по мелочи, что попалось «духам» под руку.

По материалам проведенного расследования было установлено следующее.

Утром, после выезда основного состава блокпоста на маршрут, оставшиеся солдаты занялись хозяйственными делами: готовили обед, стирали, убирали в блиндажах и топили баню для выехавших на патрулирование.

Где-то к 11.00 к гарнизону подъехала небольшая грузовая машина и уверенно рванула через проход на территорию блокпоста. Часовой на посту был застрелен почти в упор.

После чего выскочившие из кузова душманы перестреляли собак, заскочили в блиндажи и застрелили находившихся там солдат. Никто из них даже не выстрелил ни разу, так как на полу были только гильзы от 7,62-мм автомата АКМ, а наши имели АК-74 калибром 5,45-мм.

Убедившись, что солдаты мертвы, «духи» быстро погрузили оружие, боеприпасы, имущество в кузов машины и уехали в сторону гор. Весь налет длился 10–15 минут.

И тут начинаются вопросы:

– первый – почему часовой подпустил машину к гарнизону, а не открыл по ней огонь?

– второй – почему на дороге никто не слышал стрельбы?

– третий – почему прапорщик – командир взвода не выходил на связь со своим гарнизоном в течение почти 5 часов? Ведь он прибыл на блокпост раньше установленного времени (в 13 часов, а не в 16.00, как было установлено) потому, что на него вышли по радио из полка и сообщили, что радиостанция их блокпоста не отвечает на вызов.

Ответы были следующие:

– машина часовым не была обстреляна, потому что, видимо, и ранее подъезжала к блокпосту, скорее всего, были контакты с афганцами на почве купли-продажи;

– маловероятно, что у душманов было бесшумное оружие. Проезжающие по шоссе машины просто не обратили внимания на стрельбу, тем более что ее в блиндажах вообще не было слышно;

– прапорщик грубо нарушил инструкцию о том, что он каждые 2 часа должен был выходить на связь с оставшимися на блокпосту.

Вот все это в совокупности и явилось причиной трагедии. Основная вина, конечно, часового. Стоило ему вовремя дать очередь по кабине, и результаты налета были бы совсем иными.

Естественно, что возвратившиеся с патрулирования прапорщик и солдаты категорически отрицали свою причастность к каким-то контактам с афганцами, но другой версии не было. Ведь не на танке же или БТР «духи» въехали на территорию блокпоста? Короче говоря, вопросов много, а ответ давать уже некому. Эту историю замяли и о ней не распространялись.

Однако не надо думать, что только мы являлись объектами налетов. Доставалось и душманам. Об одном таком налете и захвате вооруженной группы «духов» без единого выстрела я хочу рассказать.

Начальник разведки 149 гв. мсп капитан Николай Бородихин доложил мне, что боевое охранение их полка в районе аэродрома Кундуз отмечает ночные передвижения людей на окраине кишлака Шорабад, находившегося в 500–600 м от их постов.

Надо сказать, что наши посты находились выше кишлака метров на 100 и отлично просматривали его днем. Однако ночью кишлак был вне дальности приборов ночного видения. Только в светлые ночи наблюдатели отмечали там какие-то фонарики, лучики света в дверях домов в момент их открывания. Ничего особенного в этом не было, шла обычная кишлачная жизнь.

Однако это меня заинтересовало, и я на всякий случай поставил задачу командиру разведбата выслать в боевое охранение танк Т-62 с задачей ночного наблюдения за кишлаком. Почему танк? На танке стоит самый мощный ночной прицел, позволяющий вести наблюдение метров на 700–800.

На следующий день пост сообщил, что в двух отдельно стоящих домах на окраине Шорабада среди кустов и деревьев они обнаружили вооруженных людей, которые пришли туда поздно вечером и часов в 5 утра ушли. На следующую ночь это повторилось.

Мною было принято решение в ночное время после прихода «духов», а я уже не сомневался, что это были они, совершить налет на эти дома. Планировалось захватить душманов, а если окажут сопротивление – уничтожить.

С наступлением темноты саперами был сделан проход в минном поле, установленном между боевым охранением и кишлаком, и после того как наблюдатели сообщили, что 8—10 «духов» расположились в отдельно стоящем доме, группа нападения от 1 рр 783 орб численностью около 25 человек начала выдвижение.

Группой командовал исполнявший тогда обязанности командира роты старший лейтенант Н.Н. Шиханов.

Я сел в танк на место наводчика, включил ночной прицел, приказал заряжающему открыть затвор пушки и подготовить осколочный выстрел, но без моей команды не заряжать.

Через ночной прицел я наблюдал за действиями группы в готовности их поддержать огнем из танковой пушки и пулемета. Вот они преодолели минное поле и вошли в «зеленку». Вышли к домам и окружили их. Я ожидал, что сейчас начнется стрельба, и дал команду заряжающему: «Внимание!», однако все было тихо.

Минут через 15–20 группа нападения начала выдвижение в обратном направлении, но их было уже значительно больше, и я понял, что они ведут пленных.

Через полчаса разведчики прибыли в наше расположение, и Шиханов мне доложил о выполнении задачи. По его словам, «духи» были настолько уверены в своей безопасности, что даже не выставили охрану. Все крепко спали в доме и при захвате были настолько ошеломлены произошедшим, что не оказали сопротивления, даже не успев схватиться за оружие.

Были захвачены все 10 человек прибывших и двое хозяев дома (отец и сын), женщин трогать не стали. Захвачено оружие группы: гранатомет РПГ-2 и до десятка гранат к нему, советский пулемет РПД 1946 года, 5–6 автоматов АК-47, новенький пистолет ПМ, 4 винтовки Бур-303, несколько ручных гранат Ф-1.

Имя командира «духовской» группы я уже не помню, однако он сообщил, что их группе поручено осуществить обстрел казарм Царандоя в Кундузе, и они должны были через 3 часа туда выдвинуться. Остальные дали подтверждающие показания.

Часам к 10 утра из кишлака пришла делегация стариков и просила отпустить хозяев дома, клялись аллахом, что хозяева непричастны к деятельности бандитов. Конечно, это было весьма сомнительно, но я доложил командиру дивизии, и тот решил лично побесевать с ними.

Надо отдать должное комдиву, он умел говорить с людьми. Через час мы отпустили хозяев дома, а старики были готовы подписать соглашение о поддержке народной власти и содействии нам в борьбе с незаконными формированиями.

Мы же, в свою очередь, дали обещание не обстреливать и не бомбить данный кишлак, а также помочь им оружием и боеприпасами. Скажу, что в дальнейшем они выполняли свои обязанности честно, и мы получили от них достаточное количество разведывательных данных.

Вот так, видите, на первый взгляд незначительная информация наблюдателей из боевого охранения помогла не только захватить диверсионную группу душманов и предотвратить террористический акт в Кундузе, но и расширить круг наших союзников среди местных жителей.

Рейд в Мангальха

Пожалуй, что одним из последних моих серьезных разведвыходов был рейд в кишлак Мангальха, который мы провели в начале октября 1984 года. Задачу на действия в этом районе мы получили внезапно. Обычно там действовали пограничники, так как он находился в 20–25 км от госграницы на участке Пянджского 48 пограничного отряда. От него в кишлаке Имам-Сахиб стояла 1 мотоманевренная группа (ММГ), которая и действовала в одноименном уезде.

По численности ММГ – усиленный батальон с весьма скромными возможностями. Пограничники, как правило, действовали самостоятельно, при необходимости мы их поддерживали только артиллерией и боевыми вертолетами.

А тут, как говорят, случился прокол. Проводили они совместно с афганскими пограничниками и Царандоем «зачистку» кишлака Мангальха, там они заблокировали крупную банду, но сил было маловато и в конце концов пограничники сами оказались в окружении.

Афганцы же, как это часто у них бывало, ссылаясь на то, что у них закончились боеприпасы, с поля боя драпанули и отказались возвращаться даже после того, как вертолетами им подвезли патроны. Пограничники же несколькими изолированными друг от друга группами находились в центре кишлака и всю ночь вели бой в окружении. И боеприпасы у них тоже подходили к концу.

Утром, где-то в 7.30, меня срочно вызвал к себе новый начальник штаба дивизии подполковник О.Н. Волобуев и приказал через 1 час с разведбатом выйти в Мангальха. Позже туда должен подойти и мотострелковый батальон 149 гв. мсп. Батарея 122-мм гаубиц и взвод саперов должны были нас ожидать около гарнизона Северный Кундуз.

Не знаю, почему Волобуев сам решил возглавить операцию по оказанию помощи пограничникам, то ли комдив ему это поручил, то ли сам он решил отличиться на второй неделе своего пребывания в Афганистане. Он начал довольно бойко командовать, ставить мне задачи, т. е. пытался действовать так, как его учили когда-то в Академии им. Фрунзе.

Начальник штаба дивизии – мой непосредственный начальник, и хотя у него не было ни крохи боевого опыта, спорить с ним не стоило. От моего предложения отправить вертолетами одну роту на окраину кишлака, чтобы отвлечь «духов», он отмахнулся, мол, не будем распылять силы. Того, что до Мангальха было почти 50 км и прибыть туда мы сможем только во второй половине дня, он как-то не учел. А ведь окруженным пограничникам была дорога каждая минута. Я ему сказал об этом, что ему явно не понравилось, однако он только сказал: «Выполняйте, что приказано».

Через час мы выступили: прошли город Кундуз, потом зеленую зону города, далее гарнизон Северный Кундуз, где взяли артиллеристов и саперов, потом двинулись в сторону Мангальха. Сам там я никогда в этих местах не был, только видел аэроснимки этого района, где по карте были сплошные пески.

Дорога на Мангальха проходила по пустыне, однако ближе к долине проходила горная гряда Ходжатав, высота ее небольшая – 1200 м, но на узком перевале могли быть мины, пришлось запустить вперед саперов с собакой, и мы потеряли на этом дополнительно около получаса.

Где-то часам к 13 мы, наконец, вышли в назначенный район, и тут нас ждал первый сюрприз. Вся долина, в которой стояло до нескольких десятков кишлаков, была окружена довольно широким и глубоким каналом. Несколько мостов, а точнее мостиков, могли пропустить пешеходов или, в крайнем случае, арбу, но никак не БМП.

Кроме того, было видно, что множество каналов поменьше рассекают и саму долину. Короче все, приехали, действовать здесь можно было только в пешем порядке.

Что же, ничего особенного здесь нет, бывало и похуже. Я дал команду спешиться, начали строиться боевыми группами, командиры начали ставить задачи – то есть пошла обычная боевая работа. Стрельба в центре кишлака усилилась, видимо, «духи» увидели, что к пограничникам идет подкрепление, и пошли на решающий штурм.

Подъехала группа пограничников на нескольких БТР. Я с их командиром уточнил обстановку, положение окруженных групп и, самое главное, установил с ними связь. Приказал развернуть артбатарею и открыть огонь по окраине кишлака. Пешие группы вошли в кишлак и начали продвигаться к его центру.

Однако, как сказал Ярослав Гашек в своей бессмертной книге «Похождения бравого солдата Швейка», «все шло нормально, пока не вмешался Генеральный штаб!»

Пыль, дым, лязг гусениц, рев моторов – идет мотострелковый батальон, впереди на БТР начальник штаба дивизии. Сразу начал на меня орать, почему техника вся стоит на окраине, не входит в кишлак. Показываю ему на канал, пытаюсь объяснить обстановку. Куда там! Истерика бьет начальника: «…какой вы разведчик, если не можете найти мост, смотрите, какая собрана сила, и она стоит без толку… вы преступник…», и так далее.

Ну, такие речи я слышал уже не раз. Я на него тоже зарычал, говорю: «Если вы такой умный, командуйте сами». Он: «Я прикажу вас связать!» Посмотрел я на него как на больного, поправил автомат на плече и сказал: «Попробуйте». Он выпучил на меня глаза, а я плюнул, повернулся и пошел в кишлак вслед за пешими группами.

Расстроен, конечно, ловлю себя на том, что иду один по улице, никого вокруг нет. Окажись рядом хоть один душман, подстрелить меня ему бы ничего не стоило. Отряхнулся от своих невеселых мыслей и побежал вдоль дувала, вскоре догнал наших.

Мы вышли к пограничникам, артиллерия вела огонь по местам сосредоточения «духов», окруженные корректировали огонь, видимо, артиллеристы несколько раз хорошо попали, потому что душманы быстренько стали уходить.

Увидев нас, пограничники стали выходить из своих укрытий. Взяв убитых и раненых, они под нашим прикрытием стали отходить к окраине. Я по радио доложил в центр боевого управления дивизии о выполнении задачи и получил приказ на возвращение.

А начальник штаба с мотострелками все описывает круги вдоль канала у кишлака, ищет мост через него. Я подъехал к нему, доложил о выполненной задаче. Тот в глаза не смотрит, говорит: «…проверяйте людей, возвращайтесь домой». Ну и на том спасибо.

Так ведь и не извинился передо мной за свою грубость, не хотел ронять свой авторитет. Служил с ним я еще месяц – полтора, больше стычек у нас не было.

Встретились мы с Волобуевым через три года, в 1987 году на полигоне Широкий Лан Одесского военного округа, на показных занятиях. Он был командиром дивизии кадра в Белгород-Днестровском. Меня он, конечно, узнал, но не подошел. Ну а я – тем более, хотя и зла никакого на него не держал.

Недавно узнал из Интернета, что он несколько лет назад умер в Новосибирске, будучи там командующим армией. Уходит уже и наше поколение, вечная ему память!

«Ваше благородие, госпожа удача…»

В годы моей службы в Афганистане я часто задумывался о самом феномене удачи, этой тайной пружине случая. Как это получается: одному почему-то всегда «везет», другой же – хронический неудачник? Наиболее это бросается в глаза на войне – человек рискует жизнью.

Почему-то считается, что смерть на войне должна быть обязательно героической. Даже в «Книге Памяти…» обстоятельства гибели в бою каждого солдата и тем более офицера пытаются как-то героизировать. Таков уж наш советский менталитет еще со времен Великой Отечественной войны.

Однако практически 99 % всех смертей на войне очень обыденны. Все просто, сам это видел: стоит от тебя в двух шагах солдат, вдруг молча схватился за голову и упал. Бросаешься к нему: человек мертв, пуля снайпера, или просто шальная, убила наповал. Почему в него, а не в тебя? Вот это и есть везение в чистом виде.

Не помню, чьи это стихи, но мне понравилось очень точное определение Судьбы человека.

Судьба, как карты, нашу жизнь тасует,

Раскладывая странный свой пасьянс.

Она смеется, плачет и балует.

В ее руках огонь и лед – альянс.

Вперед на годы график составляет

Удач, трагедий и случайных встреч.

Про каждого из нас она все знает,

Даруя счастье или кары меч…

В словаре В.И. Даля есть аналог одного из значения слова «судьба».

«Планида – стечение обстоятельств, не зависящих от воли человека, неумолимый ход жизненных событий».

В разведке к удаче отношение особое. Здесь как в криминальном мире: главное – «фарт»! Все построено на риске и удаче, иногда самой невероятной. Любая, самая незначительная мелочь играет роль: или ветка громко хрустнет, или камень из-под ноги покатится вниз, или собака невпопад залает, или вдруг луна не вовремя выйдет. Таких «или» у разведчика множество.

Я когда-то читал в мемуарах известного гитлеровского разведчика Вальтера Шелленберга «Лабиринт» и руководителя БНД Р. Гелена «Война разведок», что в немецкой военной разведке – Абвере, к такому качеству разведчика, как удачливость, относились очень серьезно, и это отражалось в официальной служебной характеристике офицера.

У нас, конечно, официально ничего такого не было. Главное – «…политику партии понимает правильно, в быту скромен…», и далее в том же духе. Читаешь такие характеристики – набор стандартных фраз, а в них о конкретном человеке вообще ничего и не сказано.

Однако неофициальная солдатская молва четко делит всех командиров на «везучих» и «невезучих». Тут, конечно, тоже много всякого: разведчик удачлив до того момента, пока его не убьют или крепко искалечат. Потом говорят – «не повезло», хотя еще совсем недавно о нем говорили – «везунчик»!

Еще сразу по прибытии в Афганистан, принимая должность у бывшего начальника разведки дивизии подполковника Р.С. Захарова, услышал от него такой рассказ: «… Было это полгода назад, на операции в Панджшере. Я, несколько офицеров штаба дивизии, а также трое афганцев вылетели на вертолете МИ-8. Через несколько минут после взлета мы были обстреляны из пулемета ДШК с близлежащей горы.

Несколько пуль попали в вертолет и насквозь пробили дополнительный бак с топливом, находившимся прямо в десантном отделении вертолета.

Из пробоин, как из кранов под хорошим давлением, хлынул керосин, и мы все, находящиеся в десантном отделении, в течение одной минуты были насквозь мокрые от него. Вертолет в облаке керосинного аэрозоля тут же пошел на аварийную посадку. Приземлившись, мы пулей выскочили из вертолета и отбежали от него как можно дальше. Однако взрыва топлива и пожара не произошло.

Летчики потом объяснили, что взрыва в воздухе не произошло только потому, что вертолет был только что заправлен и в пробитом баке не было подушки паров топлива. Иначе – все, попадание трассирующей пули в бак, неизбежный взрыв…»

Так я впервые услышал от очевидца и участника о таком счастливом случае.

Никогда не забуду Сергея Карасева, с которым я разговаривал незадолго до его гибели. Ему в книге посвящен целый очерк «Верность долгу», но я хотел бы его дополнить.

Его взвод только что вернулся с боевого задания и он, находясь еще под впечатлением событий, взволнованно мне рассказывал, как в кишлаке он нос к носу столкнулся с душманом. Выстрелили они друг в друга одновременно: пули душмана прошли у него прямо над головой, выше на несколько сантиметров, он же не промахнулся. Вот тогда я и сказал ему – «Везучий». Знал бы я, что буквально через 8 часов его привезут уже бездыханного в медсанбат. С тех пор больше никому и никогда я не говорил этих слов – слишком шаткое на войне везение.

Я ранее уже говорил о погибшем командире 860 омсп подполковнике В.А. Сидорове. Обстоятельства его гибели тоже неординарны. Бой шел в горах где-то в 10 км от Файзабада. Сидоров стоял у остановившейся командно-штабной машины БМП-КШ на берегу реки Кокчи. КШМ увязла на берегу в песке и камнях. Механик-водитель не мог выехать, и Сидоров раздраженно приказал ему покинуть машину, сказав: «Сейчас я тебе покажу, как надо водить БМП». Он сноровисто вскочил на машину и резко опустился в люк механика-водителя. Окружающие услышали вдруг сильный хлопок, похожий на выстрел. На мгновение из люка показалось лицо командира полка, он крикнул – «У кого запал сработал?» А все шарахнулись от него. Он понял, что это в его «лифчике» сработал запал ручной гранаты Ф-1. Садясь в БМП, он зацепил за край люка предохранительной скобой гранаты, чека сломалась, и в его распоряжении было 4–6 секунд жизни.

Возможно, он мог просто выбросить наружу гранату, остался бы жив, но вокруг машины стояли люди. В эти последние секунды своей жизни он вырвал гранату из подсумка, прижал ее к животу и накрыл своим телом. Взрыв… тело командира полка через люк выбросило наружу, мгновенная смерть. Больше никто не пострадал…

Строго говоря, виноват в этом он был сам, так как не было необходимости, находясь вдали от боя, вкручивать в гранату запал. По всем инструкциям, это делается непосредственно перед ее применением. Сломалась в гранатном подсумке предохранительная чека и призошел внезапный взрыв.

Тем не менее, на мой взгляд, он погиб как настоящий офицер, пожертвовав своей жизнью ради подчиненных. Никого за собой не «потащил». Гораздо чаще бывает наоборот. Вот такой поворот судьбы у, по всем меркам, блестящего офицера и командира. Без всяких кавычек и двусмысленностей.

Особенно это часто было у саперов, ходивших всегда по краю жизни. Я всегда внутренне замирал, когда они вопреки всем правилам начинали «совещаться» у мины. Это категорически запрещается всеми наставлениями. Однако люди есть люди. По-человечески это можно понять. Отыскивая мину, фугас, заряд, человек внутренне напрягается и предельно внимателен. После того как он ее нашел, обычно наступает расслабление – кажется, что самое опасное позади. Вот она мина, и ничего уже неизвестного нет. Но это опасное заблуждение – главная опасность впереди. Для опытного сапера обезвреживание мины – самое основное дело. А для неопытного – чисто технический процесс. На этом обычно они все и попадаются.

Так, в конце (где-то в октябре) 1983 года недалеко от Альчинского моста под Кундузом на шоссе была обнаружена мина. Она стояла прямо на асфальте в спецально выдолбленной лунке под тонким слоем песка, политого машинным маслом (чтобы ветер не сдувал маскировку и минно-розыскная собака не почуяла).

Проезжающие машины неоднократно наезжали на эту мину, но она почему-то не взрывалась. Слой песка сдуло колесами проезжающих машин – и вот она, желтенькая, лежит прямо в асфальте.

Вызвали саперов. Сначала все шло, как учили. Один из офицеров снял верхнюю крышку мины и обнаружил, что во взрывателе нет пневмокамер. Особенностью итальянских мин ТС-2,5 и ТС-6,1 было то, что взрыватели там имеют пневматические предохранители. Наедет машина на мину, верхняя крышка мины опускается и давит на пневмокамеры, которые, в свою очередь, струей воздуха выталкивают предохранительные шарики взрывателя, и происходит взрыв.

Так вот, на этой мине такие камеры были сняты, взрыва просто технически не могло произойти. Все успокоились, напряжение схлынуло. Командир роты с командиром взвода устроили «совещание» над миной. Все удивлялись дурости душманов, установивших неисправную мину.

По инструкции мина подрывается на месте установки и только в крайнем случае – снимается с места установки специальной «кошкой» на длинной веревке. Однако зацепить на этой мине «кошку» не за что, так как ручки нет, а сама мина круглая и гладкая. Короче говоря, начали снимать мину. Едва тронули – взрыв. От офицеров почти ничего не осталось. Фамилию помню лишь одного – старший лейтенант В. Осипов, командир взвода, часто выходивший с нами на боевые задания. А мина-то была с сюрпризом. Как раз предназначалась для саперов. Под верхней неисправной миной, служившей приманкой для саперов, стояла установленная на неизвлекаемость вторая мина. При ее подрыве сдетонировала и верхняя мина. Вот так по вине командира роты погиб еще один офицер и солдат-сапер. Правила войны пишутся исключительно кровью и пренебрежение ими всегда заканчивается трагически.

И ведь не только по неопытности погибали саперы. Я хорошо помню старшего лейтенанта В.А. Светлова тоже из 541 оисб, опытнейшего сапера, лично обезвредившего более 60 мин и фугасов.

Он часто выходил с нами на боевые задания, помню, я восхищался его мужеством и уверенностью, с которым он выходил один на один со смертоносным зарядом. Как будто делал обычное, рядовое дело, а не играл со смертью. Однако и он погиб 9 сентября 1983 года при разминировании очередного «сюрприза». Такова судьба!

Командир 783 орб майор С.В. Козлов погиб от взрыва мины ТС-2,5, найденной при обыске в одном из домов Центрального Баглана.

Что уж он с ней делал, неизвестно. Находившиеся рядом майор В.В. Тетюхин – командир артдивизиона 998 ап, и сержант-артиллерист А.В. Сергиенко, погибли вместе с ним.

Таких случаев с минами я знаю больше десятка, и я не буду утомлять вас подробностями, но конец всегда один – смерть людей, нарушивших правила, а заодно и рядом с ними находившихся.

А сколько людей погибло просто от шальных пуль! Ведь что получается: стоит человек на одном месте – убит, на полметра в стороне – целехонек.

20 марта 1983 года под кишлаком Мадраса, практически в нескольких километрах от аэродрома Кундуз, уже после боя, случайной очередью, пущенной, причем с большого расстояния (около 2 км), был убит командир взвода разведроты 149 гв. мсп Александр Смирнов. Пуля попала ему в шею, разорвала сонную артерию, и спасти его было невозможно, хотя и доставили его в медсанбат минут через 30.

Другой случай. Недалеко от этого же кишлака в конце года мы проводили реализацию разведданных. Стою у БМП, впереди кишлак в 500–600 м. Идет бой, стреляют, однако не особенно сильно. Вдруг, стоящий от меня сбоку в 10–15 м солдат молча схватился за голову и упал. Мы подбежали к нему – уже мертв, пуля попала прямо в лоб.

Мы погрузили его тело на лобовой лист моей БМП, и все время, пока мы возвращались, я смотрел на него и думал о бренности жизни: вот жил человек еще несколько часов назад, вот его нет. Шел он к этому 19 лет, ведь не думал умирать, и мы не думали, что он умрет. А он умер, и на его месте мог быть любой другой. Мог быть и я. Однако почему-то судьба избрала именно его. В этом и вся загадка судьбы.

Типичным фатальным случаем является и судьба старшего лейтенанта Н.И. Лося – командира взвода разведывательной десантной роты 783 орб. Он участвовал в бою 3 августа 1980 года в ущелье Шаеста, о котором я упоминал ранее, и был единственным из всех офицеров, который был даже не ранен при тех чудовищных потерях – 96 убитых и раненых из 142, участвовавших в том бою.

Удивительный, казалось бы, факт везучести. Однако фортуна и здесь показала свой нрав. Через 17 дней – 20 августа 1980 года Николай погиб от попадания гранаты РПГ в БРДМ около Кундуза при выезде на засаду. А ведь если бы был ранен в Шаесте и отправлен в госпиталь, то остался бы в живых. Погиб находившийся с ним в боевой машине водитель, рядовой И.А. Бота. Трое же разведчиков – члены экипажа, хотя и получили ранения и контузию, но остались живы.

Вспоминаются и поразительные случаи везучести. Техник 2 разведроты прапорщик Сергей Сонин в бою у кишлака Фулоли-Пайн 2 февраля 1984 года попал под пулеметный огонь душманов и был ранен двумя пулями. Это произошло на моих глазах, я сам видел, как он бежал по косогору и трассирующие пули буквально прошили его. Он покатился вниз, и я крикнул комбату Тихонову: «Слона убили!» «Слон» – шутливая кличка рослого и здорового Сонина. Но бой продолжался, и всхлипывать больше не было времени.

Однако приблизительно через час смотрю: по дну оврага идет Сонин. Я ему задаю глупый вопрос: «Ты жив?» Отвечает: «Ранен». «Куда?» Тут он снимает бушлат, под ним одна майка и бинты. Одно пулевое ранение в правое плечо, но в мягкие ткани навылет. Другое в левое предплечье, касательное. Вот так человек попал между двумя пулями в одной очереди.

В другом случае командиру взвода, лежавшему за валуном, пуля рикошетом ударила по ботинку и, пробив подошву, застряла между пальцев ноги. Причем это был только стальной сердечник от пули, оболочка же была разбита от попадания в камень. Нога при этом практически не пострадала.

Во время боя у города Ханабад (пр. Кундуз) наблюдаю такую картину. Мы с командиром 783 орб Тихоновым лежим на земле около БМП у старой крепости, которая возвышается над городом, и наблюдаем за ходом боя на его окраине. Расстояние до крайних домов метров 700. Обстановка более или менее тихая, идет ленивая перестрелка, изредка вверху жужжат пули.

Обернувшись назад, вижу, как к нам идет не спеша, в полный рост подполковник-афганец Таджмамат, начальник уездного ХАД. Он только что спрыгнул с подошедшей БМП и идет к нам. Я замахал ему рукой и кричу: «Ложись!» Он, видимо, ничего не понял и вообще остановился.

Тут же его сбило с ног, как кеглю, и он покатился вниз. Я понял, что в него попала пуля «духовского» снайпера, так как на таком расстоянии из автомата нельзя вести прицельный огонь.

Однако смотрю, через несколько минут он поднимается на четвереньки и быстро, как паук, бежит к нам. Упал возле нас на спину, кричит: «Посмотрите, что там!» Я расстегиваю ему куртку на груди, под ней – бронежилет. В бронежилете здоровая вмятина, титановая пластина вогнулась внутрь, но пулю выдержала.

Сняли с него бронежилет, на левой стороне груди выше соска огромный черно-красный синяк размером с хороший кулак.

Конечно, по своей силе удар пули в бронежилет можно сравнить только с ударом кувалды в грудь, поэтому он и был сбит с ног.

Но бронежилет его спас. Афганцы-начальники, да и не только начальники, всегда на боевых действиях их одевали, хотя официальных поставок этой защиты для них не было. Доставали они их у наших в частном порядке. Почему они их так уважали? Потому что были опытными вояками и знали, что это хоть и слабая, но защита. А защитой пренебрегать нельзя.

У нас эти бронежилеты состояли на вооружении, так же как и каски, но ни первые, ни вторые спросом не пользовались. Конечно, тяжело, особенно, когда передвигаешься пешком. Каждый грамм на учете, а тут еще 6 кг бронежилет да 1,5 каска.

Да и, видимо, русский менталитет «Авось пронесет» срабатывал. Однако далеко не всегда. Много людей погибло от пулевых и осколочных ранений в грудь, живот, спину, голову. Здесь, конечно, недоработка командиров, которые и сами не носили защиту, и не требовали этого от подчиненных. Видимо, это традиционно. О нелюбви разведчиков к каскам известно еще от ветеранов Великой Отечественной войны.

Так что случай с Таджмаматом показал, что это не только «везение», но его боевой опыт и солдатская мудрость.

2 февраля 1983 г. возле кишлака Фулоли-Пайн, о котором я уже говорил, произошел еще один случай, когда действительно задумываешься о судьбе (фатум – по латыни).

Танк Т-62Д 1 роты разведбата подошел к окраине кишлака, и хотя здесь только что подбили из безоткатного орудия БМП командира 2 роты, после проведенного нами артналета было относительно тихо. Танк остановился, экипаж начал осматривать прилегающую местность. А механику-водителю «приспичило», да так, что он выскочил из танка и побежал в ближайший овраг. Едва он скрылся в нем, с окраины кишлака опять прозвучал выстрел, граната ударила в правый борт танка, пробила его прямо напротив боеукладки в баке-стеллаже. Сдетонировал боекомплект, страшной силы взрыв снес башню, все, находящиеся в танке: командир – сержант Гайнуллин, заместитель командира взвода сержант Шумилов и заряжающий рядовой Крамчанинов – конечно, погибли. Жив остался только механик-водитель, за несколько минут до этого покинувший танк по малой нужде. Вот и не верь после этого в судьбу!

Весь мой боевой опыт говорит о том, что смерть обмануть нельзя. Она придет точно в срок отмеренной тебе жизни. А когда придет этот срок – не знает никто. Поэтому трусить не надо. Есть хорошее военное правило: «Не знаешь, как поступить – делай как должно, и пусть будет, что будет».

С этим феноменом – везучестью, иногда доходило до крайности. Нет нигде более суеверных людей, чем на войне. Там сама жизнь «на краешке» сделает любого человека суеверным. Посмотрите «Книгу Памяти воинов, погибших в Афганистане», изданную Генеральным штабом ВС России в 1999 году, она есть в Интернете.

Посмотрите, кто и как там погиб. Из 14 427 человек безвозвратных потерь Советской армии, 11 375 (79 %) считаются боевыми, причем только около половины военнослужащих погибли непосредственно в бою. Остальные при обстрелах колонн и гарнизонов, на минах, в сбитых самолетах и вертолетах. А ведь это считалось тоже боевыми потерями.

А небоевые потери? Это 3052 человека (21 %). Умершие от болезней, погибшие в автокатастрофах, от неосторожного обращения с оружием, отравившиеся ядовитыми жидкостями, задохнувшиеся угарным газом, самоубийцы и дезертиры, наконец.

Посмотрите должности погибших при боевых потерях: ведь там есть такие, что и близко не подходили к полю боя. Музыканты, товароведы, финансисты, продавцы Военторга, авиаторы наземного состава – все они погибли в основном при переездах и перелетах.

Отдельная статья – водители грузовых машин и наливников. Их приблизительно до 30 % от боевых потерь. Почему одни погибали в первом рейсе, а другие совершили их сотни? Сам видел – у всех водителей кабины были увешаны иконками и амулетами. Однако это помогало далеко не всем.

В разведке у нас с этими суевериями доходило до смешного. Например, только потенциальный самоубийца мог побриться перед боем. Не брились и на боевых операциях, иногда по 2–3 недели.

Я уже и стыдил офицеров, приводил им пример: наши отцы в Великую Отечественную, что, на фронте тоже не брились по 3–4 года?

Со мной вежливо соглашались, однако ничего не менялось.

Помню «комсомольца» разведбата, старшего лейтенанта, фамилию, к сожалению, уже забыл. Хороший офицер, деятельный и активный. Но… невезучий. Как ни пойдет, с какой ротой, обязательно у них казус: то под обстрел попадут, то обнаружат их раньше времени, то еще что-нибудь такое. А главное, что он в этом абсолютно не был виноват.

Просто солдаты заметили, как с ними выйдет «комсомолец» – прощай, удача! Командиры рот открещивались от него, как от прокаженного. А он порядочный и честный офицер, очень это переживал.

А вот парторг этого же батальона майор Василий Кравченко, наоборот, был как амулет. С ним всегда был успех и не было потерь, хотя он в этом был фактически ни при чем.

Любой воевавший меня поймет: психологически и солдаты, и офицеры будут готовы к бою, если их поведет «везучий» командир.

Везучесть командира – конечно, не дар Божий, хотя, откровенно говоря, все же в этом есть что-то от высших сил, но это и боевой опыт, житейская мудрость, уверенность, крепкие нервы, знание своих подчиненных. За таким командиром солдаты пойдут в огонь и воду не раздумывая. Командир, заходящийся в истерике – не командир, а базарная баба.

Когда-то, еще в молодости я прочитал книгу замечательного человека, выдающегося летчика, трижды Героя Советского Союза Александра Ивановича Покрышкина «Небо войны». В ней он много говорит об удаче. «Мастерство есть мастерство, – говорит он, – но удача есть удача, и без нее не достигнешь мастерства».

В Афганистане часто вспоминал военную судьбу своего отца – Михаила Александровича Кузьмина.

Он родился 14 марта 1921 года в селе Емуртла Ялуторовского уезда Омской области в разгар так называемого «кулацко-эсеровского мятежа», когда доведенные до крайности продразверсткой периода «военного коммунизма» крестьяне подняли крупное вооруженное восстание против советской власти. Современные историки называют его Западно-Сибирским крестьянским восстанием, в котором приняло участие около 150 тыс. человек (для сравнения: Кронштадский мятеж – 25 тысяч, антоновский в Тамбовской губернии – 50 тысяч).

Во время мятежа Емуртла стала центром расправы над сторонниками Советской власти. Сюда «врагов» привозили из других деревень. Через следственную комиссию прошли 259 человек, 130 убиты в Емуртле, других на казнь угнали в другие деревни. Руководил расправой местный житель Флегонт Кравченко.

В братской могиле в центре Емуртлы захоронены 93 борца за советскую власть: председатель волостного совета Кондаков, военный комиссар Рянин и несколько коммунистов. Остальные погибшие – местные жители, активисты и просто те, с кем свели личные счеты. Таких могил много в других окрестных селах: Упорово, Пятково, Суерка, Буньково и других.

Фамилий на памятниках почему-то нет, лишь только стандартная надпись «Борцам, погибшим при установлении Советской власти». А ведь все погибшие были известны пофамильно, и я хорошо помню, как в дни памяти их нам зачитывали на торжественной линейке в школе.

Деда за несколько дней до событий предупредил сосед, видимо, связанный с мятежниками. Он был вынужден тут же ночью бежать, и находился в уездном городе Ялуторовске, где был сильный военный гарнизон, до полной ликвидации мятежа. И не напрасно, повстанцы искали его, не найдя, угрожали родителям, но расправляться с ними и его беременной женой не стали, видимо, не захотели негативной огласки среди крестьян. Дед коммунистом не был, но в гражданскую войну служил в ЧОН (частях особого назначения ВЧК), а у крестьян с ними были свои особые счеты.

Закончив школу-семилетку, отец начал работать в совхозе, откуда был направлен в Курган в школу механизации с 1-годичным обучением. В те времена это было серьезное профессиональное учебное заведение. После получения свидетельства шофера, тракториста и комбайнера продолжил работу в совхозе.

Осенью 1940 года был призван в армию. На службу попал в 144 отдельный разведывательный батальон 164 стрелковой дивизии, который дислоцировался в областном центре Украины – городе Каменец-Подольский.

Батальон участвовал в войне с Польшей в 1939 году, зимой 1939/40 года принимал участие в «зимней войне» с финнами. Почти все офицеры и большинство красноармейцев участвовали в тяжелых боях, многие имели награды. Подробнее про эту часть можно прочитать в книге «Батальоны вступают в бой», изданной Воениздатом в 1967 году. Автор – генерал-лейтенант А.А. Свиридов, Герой Советского Союза, бывший командир этого батальона в те годы.

В 1968 году отец через газету «Красная Звезда» связался со своим бывшим командиром, они переписывались несколько лет и он написал отцу, что из их 144 орб с ним переписываются еще 2 человека, т. е. живых из более чем 400 человек личного состава осталось всего 4. Вот такая арифметика Великой Отечественной войны.

Как закончивший школу механизации, отец был направлен в учебный взвод при батальоне и вскоре стал сначала механиком-водителем, а потом командиром плавающего танка Т-37 в танковой роте батальона, ему было присвоено звание «младший сержант». В этом звании и должности он встретил Великую Отечественную, которая определила всю его последующую жизнь, впрочем, как и большинства людей его поколения.

За неделю до начала войны дивизию вывели из мест дислокации в междуречье рек Прут и Днестр к государственной границе, где они, сменив пограничников, осуществляли ее прикрытие.

Упоминание о 144 орб 164 сд я, как ни странно, нашел в книге скандально известного писателя Владимира Резуна, взявшего себе псевдоним Виктор Суворов.

Там он, основываясь на книге А.А. Свиридова, о которой я уже упоминал, делает глубоко идущие выводы о готовящейся агрессии Красной Армии против гитлеровской Германии.

Об этом периоде своей жизни отец рассказывал мне еще много лет назад, когда курсант Резун грыз науки в Киевском общевойсковом училище и не предполагал о своей карьере предателя и скандального историка.

А вот отец, как непосредственный участник этих событий, таких лихих выводов, как Резун, не делал. Да, они сменили пограничников, но в качестве подразделений прикрытия госграницы.

Никаких разговоров о предстоящей агрессии РККА против Германии не велось. Да и вышли они налегке, оставив в месте дислокации неисправную технику и около половины запаса боеприпасов и горючего. Считалось, что вскоре они вернутся в казармы.

Только уже в наши годы был рассекречен и опубликован следующий документ.

«…№ 549. ДИРЕКТИВА НАРКОМА ОБОРОНЫ СССР И НАЧАЛЬНИКА ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ ВОЕННОМУ СОВЕТУ КОВО № 504205 13 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Особой важности.

Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты. 1) 31 ск – походом; 2) 36 ск – походом; 3) 55 ск – походом; 4) 49 ск – по железной дороге и походом; 5) 37 ск – походом. Приграничные дивизии оставить на месте, имея в виду, что вывод их к госгранице, в случае необходимости, может быть произведен только по моему особому приказу.

164 сд для лагерной стоянки вывести к 17 июня 1941 г.: 1) один сп – в Дунаевцы, 20 км. сев. Герца; 2) один сп – в район Ларга; 3) остальные части – в район Хотин. Передвижения войск сохранить в полной тайне. Марш совершать с тактическими учениями, по ночам. С войсками вывести полностью возимые запасы огнеприпасов и горюче-смазочных материалов. Для охраны зимних квартир оставить строго необходимое минимальное количество военнослужащих, преимущественно малопригодных к походу по состоянию здоровья. Семьи не брать.

Исполнение донести нарочным к 1 июля 1941 г. ПРИЛОЖЕНИЕ: карта 500 000 – одна.

Народный комиссар обороны СССР

Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Генерального штаба Красной Армии

генерал армии Г. Жуков

22—24 июня на их направлении противник не предпринимал никаких действий: не обстреливал и не бомбил. Видели только вражеские самолеты, пролетавшие вдалеке на восток. Потом они получили приказ на отход и вот здесь, уже под ударами немецкой авиации, они переправились назад через Днестр.

Я мало слышал от него об этом периоде войны. На вопросы отвечал однозначно: «Драпали…»

Однако мне в память врезалась история, произошедшая с ним в августе 1941-го на переправе через реку Южный Буг в районе современной Южноукраинской АЭС.

К этому времени их батальон уже потерял большинство своих боевых машин и танкисты действовали как пехота.

7 августа сводному подразделению батальона под командой командира танковой роты старшего лейтенанта Тихонова, всего 18 человек, была поставлена задача вести разведку на западном берегу реки в районе села Богдановка (южнее города Первомайск). Основные силы батальона, а точнее их остатки, находились на восточном берегу реки за селом Константиновка.

Ночью, переправившись на лодочном пароме в район разведки, они организовали наблюдение. С рассветом к берегу подошла немецкая разведка на двух бронетранспортерах. Завязался бой. Используя внезапность нападения, наши бойцы сумели подорвать гранатами один бронетранспортер и убить до десятка немцев.

Однако второй БТР открыл бешеный огонь из пулемета и заставил их залечь. По радио немцы вызвали помощь и через полчаса подошли еще несколько БТР с пехотой. Силы явно неравные: вскоре были убиты и ранены большинство разведчиков.

Берег был открытый, ни деревьев, ни кустов, а уж тем более оврагов. Укрыться негде. Командир роты и человек 5–6, в том числе и мой отец, бросились к парому, попытались отчалить от берега. Это им удалось, однако отошли они только метров на 20–30, так как на берег вышел немецкий БТР и из пулемета начал крошить паром.

Лишь троим: отцу, начальнику службы артвооружения батальона – младшему лейтенанту по имени Владимир и раненому сержанту Николаю (видимо, это был старший сержант Н.Е. Дозоров, в списке он под номером 101) удалось прыгнуть в воду и укрыться за лодками. Остальные, в том числе и командир роты, были убиты на пароме.

Сам паром, состоящий из трех больших лодок с настилом сверху, был прошит пулями и затонул, однако там была глубина всего метра полтора, поэтому лодки сели на дно и настил оставался над водой, возвышаясь сантиметров на 30.

Втроем они пролезли в эти лодки и затаились там. Немцы на берегу собрали оружие убитых красноармейцев, нескольких дострелили. К парому они подойти не могли, так как до него, как я сказал, было метров 20–30. Утро было ветреное, холодное и желающих плыть, видимо, не нашлось. А лежавшие на настиле тела командира роты и еще одного солдата их не волновали, куда они денутся?

Ну а наши в лодке холода не чувствовали. Весь день они сидели в лодках по уши в воде, немцы ходили по берегу, мылись, стирали белье. К парому так никто и не приблизился.

Когда стемнело, выбрались из лодок, поплыли на ту сторону. Однако немцы все-таки услышали всплеск воды, почуяли что-то неладное и часовые открыли огонь. Как рассказывал отец – «…не помню, как добрался до противоположного берега, вышел на него, дрожь бьет то ли от холода, то ли от нервного напряжения.

Никого больше нет: Николай и Владимир или погибли от немецких пуль, или выплыли ниже по течению. Кричать побоялся, вдруг немцы рядом?» Больше этих людей он никогда не встречал и не слышал о них.

Форму они сняли еще в лодке, чтобы удобнее было плыть. Южный Буг – река широкая, метров 300, и переплыть ее не так просто. Личные документы сдали в батальоне еще перед выходом в разведку. Оружие – револьвер «Наган» был только у младшего лейтенанта.

Вот и ситуация: один на берегу в кальсонах и без документов. «Вижу, – говорит, – огонек вдалеке, была, не была, пойду, посмотрю. Пошел, стоит хутор в степи, там старик и бабка, немцы еще не появлялись. Поел картошки с молоком, сутки во рту крошки не было, вроде жизнь стала веселее. С одеждой сложнее, откуда у крестьян лишняя одежда? Но нашли какие-то штаны, рубаху в горошек, кепку и галоши». Дали с собой пару картофелин, и пошел мой отец догонять фронт.

Карты у него, конечно, никакой не было, обстановки на фронте он не знал. Просто пошел на юг, не теряя из виду реку Южный Буг. Знал, что рано или поздно выйдет к Николаеву, а там был штаб Южного фронта, и считал, что просто так этот город немцам не сдадут.

Пройдя более 100 км, приблизительно через неделю вышел к пригородам Николаева, немцев и румын несколько раз видел издалека, но вовремя прятался. Населенные пункты обходил стороной, там могли быть немецкие гарнизоны. Вокруг стояли неубранные поля, бахчи, сады: с питанием поэтому особых проблем не было. Когда и где перешел линию фронта, так и не понял, просто увидел, что вокруг свои.

Спал, зарывшись в копну соломы в поле, утром вылез – вокруг зенитки, развернувшиеся на поле ночью. Его, конечно, сразу задержали, доставили к командиру подразделения зенитчиков.

Документов нет, рассказал свою историю. Командиру, видимо, не было времени и желания с ним возиться, таких как он, окруженцев-бедолаг, в те дни было хоть пруд-пруди. Дали краюху хлеба, показали дорогу в тыл, иди, мол, на сборный пункт, там разберутся.

Попытался пристать к какой-нибудь части, однако без документов не берут. Да и косо еще поглядывают, что это за тип в галошах и рубашке в горошек?

А в Николаеве – эвакуация (немцы войдут в город 16 августа). Идут нескончаемые колонны беженцев, жгут военные склады с имуществом, грабеж магазинов идет вовсю. У продовольственного магазина два шустрых мужичка таскают мешки в «полуторку» – ГАЗ-АА с заведенным мотором. «Помоги, парень. В долгу не останемся». Едва они только скрылись в магазине, прыжок в кабину и ходу… Отъехал подальше, повыбрасывал из кузова мешки с мукой и крупой, так как если на КПП с этим остановят, расстреляют тут же у машины.

Пристал все-таки к какому-то подразделению. Оказались, связисты из 706 отдельной кабельно-шестовой роты 9 армии. Это была соседняя армия Южного фронта, так как, пробираясь из окружения на юг, он вышел из полосы своей 18 А.

Ну уж тут-то с машиной его взяли. Машина им была нужна позарез, а своих шоферов не было. Это сейчас любой умеет водить машину, а в те годы шофер был редкой и ценной специальностью.

Пришлось, конечно, несколько суток провести в фильтропункте, особый отдел проверял, все, что он показал, подтвердилось, поскольку 9 А была южным соседом 18 армии и навести справки было нетрудно. По запросу из части прислали документы, которые он сдал перед выходом в разведку.

Его же 164 сд в октябре была окончательно разбита. 16 октября командный пункт дивизии вместе с ее командиром полковником А.Н. Червинским был, в полном смысле этого слова, раздавлен немецкими танками в районе города Токмак Запорожской обл. В ноябре 1941 года остатки дивизии были расформированы и пошли на пополнение других частей.

Судьба же 144 орб повторила судьбу всех разведбатов стрелковых дивизий. Заглянув в историю Великой Отечественной войны, мы обнаружим, что в начале войны в стрелковой дивизии РККА самой сильной частью был разведывательный батальон.

Что такое стрелковая дивизия образца 1941 года? Это 10 тыс. личного состава, 2 тыс. лошадей, 40 152,122-мм гаубиц, 38 76-мм пушек, 58 45-мм противотанковых пушек. И все!

А разведывательный батальон четырехротного состава (танковая, бронерота, мотострелковая на автомобилях и кавалерийский эскадрон) имел около 450 человек личного состава, 16 легких (плавающих) танков Т-37, 12 бронеавтомобилей БА-10 с 45-мм пушкой. По тем временам это была сила, способная на равных противостоять немецким танковым и моторизованным частям.

Вот из-за этого-то вооружения с первых дней войны разведбаты и начали использовать не по их прямому назначению – для ведения разведки, а как простые механизированные подразделения – для «затыкания дырок» в боевых порядках. Естественно, что к сентябрю 1941 года они были практически все уничтожены и всю войну стрелковые дивизии имели уже только отдельную разведроту в составе взводов пешей и конной разведки, как в Первую мировую и Гражданскую войны.

Механизированные разведбатальоны были восстановлены в механизированных и танковых корпусах РККА в 1943 году, а в мотострелковых дивизиях Советской армии появились только в середине 60-х годов.

Что касается дальнейшей военной судьбы отца, то с тех пор он стал автомобилистом до конца своей военной службы в 1957 году. В танковых войсках и разведке больше не служил (приказ Верховного главнокомандующего И.В. Сталина об использовании танкистов всех специальностей исключительно в танковых войсках был издан только в 1943 году).

Окружение южнее Первомайска оказалось для него не последним. В первой половине октября часть 9 А и почти вся 18А (уже в третий раз за эту войну) были опять окружены немцами, прорвавшимися с севера к Мариуполю. Положение наших войск было критическим и отчаянным. Противнику удалось расчленить их на отдельные разрозненные очаги, которые, в силу своей слабости, исчезали один за другим. Части несли тяжелые потери.

Паника, хаос, перемещение огромных масс людей. Отсутствие транспорта. На исходе боеприпасы и горючее. Полная неизвестность, где силы врага и куда он нанесет следующий удар. Инициатива полностью была в руках противника.

Из этого окружения вышли к своим только оперативная группа штаба 18 армии, группа начсостава 180 человек, часть 4, 96, 176, 274, 164 сд. Командующий 18-й армией генерал-лейтенант А.К. Смирнов погиб 8 октября 1941 года в бою у села Поповка (ныне Смирново).

Отцу в этот раз повезло, он был в числе вышедших со своей частью, поэтому никаких проверок не проходил.

Воевал на Кубани, Кавказе, участвовал в битве на Курской дуге, освобождении левобережной Украины. Дослужился до заместителя командира автомобильного взвода, старшего сержанта.

В середине 1944 года его направили в Орджоникидзевское военное автомобильное училище с полным курсом обучения в 1 год, курсантом которого он и встретил конец войны.

Кстати, после того памятного боя на Южном Буге его родителям послали «похоронку», его имя напечатано в книге памяти Тюменской области, изданной к 50-летию Победы. А его погибших родных братьев в этой книге нет.

Если отсутствие в ней старшего – Николая, еще как-то можно объяснить: он был кадровым офицером и не числился за райвоенкоматом, то отсутствие среднего брата – Александра, необъяснимо. Он призывался из дома, туда же пришла «похоронка», и как смириться с тем, что его имени в Книге Памяти нет?

А мой отец до сегодняшнего дня в Интернете (сайт obd-memorial) под номером 91 числится пропавшим без вести 7.08.41 г. в районе села Константиновка Николаевской области (список безвозвратных потерь 144 орб 164 сд от 21.9.41 г. № 0233, поданный в штаб 18А Южного фронта). Там он числится почему-то стрелком и красноармейцем, хотя на самом деле был тогда командиром танка и сержантом.

В этом же списке его земляки-односельчане: красноармейцы В.Е. Чирков, В.Г. Трофимов, А.И. Григорьев, действительно погибшие в этих боях.

Однако отец еще называл ряд фамилий других погибших земляков, которых в списках погибших нет. Видимо, уже восстановить их судьбу невозможно, и они пополнят списки безвестно погибших героев Великой войны!

Еще интересный факт. Единственная фронтовая фотография отца, опубликованная в книге, где он на снимке с двумя товарищами после получения медалей, была сделана в июне 1942 года, в самый разгар боевых действий Изюмско-Барвенковской операции, неудачный исход которой повлиял на весь ход летней кампании 1942 года. Сохранилась она только потому, что награжденных сразу после получения наград сфотографировали в политотделе 9-й армии и отец дал свой адрес фотографу, чтобы тот отослал фотографию родителям в Сибирь. Фотограф выполнил его просьбу, и эту свою фотографию отец увидел только после войны.

Отец на фронте был 3 года и за это время не был даже серьезно ранен, не считая ожогов, неизбежных для танкистов. Сам про себя он говорил – «везучий». Так оно и есть, потому что ничем это обосновать больше нельзя.

И чтобы закончить тему везучести, вспомню даже нашего общего врага по Афганской войне – Ахмад Шаха по прозвищу Масуд (счастливый). Действительно, этот человек был необычайно везучим.

Находясь на нелегальном положении с 1973 года, он последовательно объявлялся военным преступником сначала правительством Захир Шаха, М. Дауда, потом Тараки, Амина, Бабрака Кармаля, Наджиба. За ним шла постоянная охота, несколько раз официально в СМИ объявлялся погибшим. Был дважды ранен, но не тяжело.

В 1984 году советское руководство, наконец, поняло, кто главный враг в Афганистане и что он морочит им голову, подписывая и разрывая соглашения о перемирии, как это было в 1980 и 1982 годах. За него взялись по-настоящему. За его поимку или уничтожение было обещано звание Героя Советского Союза. Начались целенаправленные действия, наносились авиаудары, высаживались аэромобильные десанты.

Так в результате авиаудара по кишлаку Дехи – Сала (уезд Андараб) 22.04.84 г. он едва не погиб, даже на две недели исчез из поля зрения своих сторонников, что позволяло считать эту версию реальной. Дни его практически были сочтены, рано или поздно он бы был убит или в лучшем случае попал бы в плен, но опять удача!

К власти в СССР пришел Горбачев, в 1986 году начался поэтапный вывод советских войск, и было уже не до Масуда.

После вывода советских войск и падения власти Наджибуллы с 1992 по 1996 год – Министр обороны в правительстве Б. Раббани. Это были единственные четыре года, когда он жил легально и не преследовался властями.

После захвата талибами Кабула опять со своими сторонниками ушел в Панджшер и возглавил борьбу с ними в северных провинциях. Казалось бы, за почти 30 лет такой жизни и такого везения ему уже сейчас ничего не угрожало.

Но как говорят, пропел петушок, наконец, и для него. 15 сентября 2001 года два талибских смертника-марроканца под видом журналистов: один репортера, другой телеоператора сумели попасть к нему на аудиенцию и, подорвав заряд, вмонтированный в свою аппаратуру, поставили точку на везучести Масуда.

А ведь охрана просила досмотреть аппаратуру «журналистов».

Он же посчитал неприемлемым «шмонать» иностранных представителей СМИ, настолько им верил. Почему он так сделал, ведь у него был звериный нюх на опасность? Потому и прозвище получил – счастливый.

Но, видимо, пришел его час, и ничего тут сделать было нельзя.

Взаимодействие

Что такое взаимодействие? Согласно определению – это согласованные по задачам, месту и времени действия частей, подразделений различных родов войск.

Взаимодействие в разведке – основа основ. Это только на первый взгляд кажется, что разведчики действуют самостоятельно. На самом деле их связывают множество незримых связей: с органом управления, поддерживающими их средствами, соседями и т. д.

В Афганистане разведок было множество. Впервые столкнувшись с таким явлением, я был этим несколько озадачен. Подумайте сами, сколько различных официальных разведорганов:

– военная разведка 40 А (агентурная, специальная, воздушная, радиоэлектронная, войсковая);

– разведка КГБ (спецгруппа «Каскад»);

– разведка МВД (спецгруппа «Кобальт»);

– разведка пограничных войск (ММГ-1,2,3);

– разведка ВС. ДРА (18, 20 пд).

Приплюсуйте сюда разведывательные данные, получаемые от партийных, комсомольских, административных советников при соответствующих афганских органах. Казалось бы, при таком обилии разведок данные о душманах должны были идти потоком, только успевай записывать. Однако на деле это было далеко не так.

Войсковая разведка всегда стояла как бы на низшей ступени этой лестницы разведок. Нас в ГРУ так и воспринимали, как что-то второсортное: подумаешь, разведчиками называются, а на самом деле пехота обычная. Небритые пыльные рожи, нелепое потертое, зачастую порванное и прожженное у костров обмундирование. На ногах черт-те что: кроссовки, тапочки, ботинки, сапоги. За спиной вещмешки – «сидоры» образца времен русско-японской войны 1904 года. Половина народу обмотана пулеметными лентами, как махновцы в гражданскую войну. В общем, героического вида никакого (скажу, что пулеметные ленты на бойцах были не для опереточного шику. Пулемет в бою патроны расходует очень быстро, а времени заряжать ленты нет. Поэтому на каждый пулемет приходилось носить с собой по 8—10 снаряженных лент по 250 патронов в каждой).

То ли дело десантники, и особенно бойцы спецназа: спецформа песчаного цвета, тельняшки, голубые береты – есть на что посмотреть!

Нам, офицерам, было на эти атрибуты наплевать, но солдаты, молодые парни, вздыхали, поглядывая на них. По «дембелю» очень многие пришивали на парадный мундир голубые погоны, доставали где-то голубые береты и тельняшки и в таком виде возвращались на Родину. Командование смотрело на это сквозь пальцы: парням крепко досталось в Афганистане, пусть покрасуются дома, ничего плохого в этом нет.

К слову, ни десантников, ни спецназовцев, начиная с 1984 года, в нашей зоне ответственности не было. Они были сосредоточены у границы с Пакистаном, где занимались борьбой с караванами.

Агентурная разведка – это вообще элита разведки. Как говорится – на козе не подъедешь! Сплошные тайны, загадочность, некоторая снисходительность. Мол, они посвящены в то, что нам не по разуму и не по чину. Да и методы работы абсолютно разные. Как говорил один знакомый острослов: применительно к Уголовному Кодексу, агентурная разведка – мошенничество, войсковая разведка – вооруженное ограбление.

На этой почве у меня с ними на первых порах случались ну если не стычки, то, скажем так, непонимание.

И дело было вот в чем. Оперативные агентурные группы (ОАГр) вели разведку путем получения от своих агентов разведывательной информации в ходе периодических встреч с ними на конспиративных квартирах. Качество этой информации оставляло желать лучшего.

Во-первых, думаю, что добрая половина этих агентов-афганцев были «двойными», т. е. работали не только на нас, но и на душманов, давая больше дезинформации, чем разведывательных данных. Афганцев можно было понять: войне конца не видно, а жить и кормить свои семьи надо.

Во-вторых, устаревшая информация. Да оно и не диво. Не знаю, были ли вообще у ОАГр радиофицированные агенты, но мне они не встречались. И дело было здесь не в недостатке портативных радиостанций, а в самом простом – отсутствии необходимого питания для них. Все дело в том, что все наши войсковые радиостанции работали на аккумуляторах, имеющих весьма незначительную емкость и ресурс. А где их зарядить, если в кишлаке нет электричества? А радиостанций, работающих на обычных батареях, как например, японская «Йоки Токи», у нас не было. К тому же эти батареи можно было купить в любом духане, что не вызывало подозрений. У каждого афганца был электрический фонарь, ведь я уже говорил, что электричества нигде не было.

Схема работы агентов очень простая. В назначенный день и час агент, обычно крестьянин из какого-то кишлака, приходил в город, встречался с оперативным офицером и сообщал ему информацию о бандформированиях в его или окружающих кишлаках. Естественно, что это была информация двух-трехдневной давности.

Судите сами. Если в кишлак пришла какая-то банда, то первым делом они что делают? Правильно, выставляют охранение и не выпускают никого оттуда без разрешения главаря этой банды. Это азы партизанской войны. В кишлаке они, как правило, пребывают не более двух дней: собирают денежный и продовольственный налог. Потом идут в следующий кишлак за этим же.

Исключение составляют свадьбы либо самого главаря, либо его детей или родственников и религиозные праздники. Тут могут собраться вместе на несколько дней иногда до 4–5 главарей, естественно, если не со всей бандой, то с десятком телохранителей наверняка. Все это тщательно охраняется, выставляются посты не только на окраине кишлака, но и вдали от него.

Любое нарушение этого режима местными жителями карается, как правило, смертью. Главарь – верховная власть в период пребывания в кишлаке: хочет – казнит, хочет – милует. Аппеллировать все равно не к кому. Поэтому агент может выйти на встречу, только когда банда покинет кишлак, и информация, которую получит от него оперативный офицер, будет доложена по радио в разведцентр в этот день только вечером или ночью.

Утром следующего дня, после принятия решения по ней в штабе 40А, будет отправлено в нашу дивизию боевое распоряжение на ликвидацию данной банды. После принятия решения командиром дивизии, кому это поручить, в часть отдается соответствующее распоряжение и с утра следующего дня начинается практическое выполнение приказа.

Я специально так подробно расписываю ход прохождения разведывательной информации от источника до ее реализации (по научному это называется разведывательным циклом), чтобы читатель мог понять, что она безнадежно устаревала к моменту действий войск. А войсками-то была только наша дивизия, других боевых частей в зоне ответственности не было. Так что основное требование к разведывательной информации – оперативность, не укладывалась ни в какие рамки.

Потом другой вопрос. Орган агентурной разведки как петух – прокукарекал, а там хоть не рассветай! Их мало интересовало, как мы будем выполнять эту задачу. Важен был только результат. Но он-то ведь напрямую зависел от внезапности! А ведь заданный ими район мог находиться далеко в горах, в «зеленке», болоте или пустыне. А какая уж тут внезапность!

Вот и представьте: за 30 км до района реализации, по одной-единственной дороге идет колонна наших войск со скоростью пешехода. Впереди идут саперы с собакой, со щупами и миноискателями, и проверяют ее на наличие мин. Если мина найдена, колонна останавливается и мину подрывают. Так что средняя скорость движения от силы 3–4 км/ч. Сколько времени необходимо, чтобы преодолеть эти 30 км? Правильно, 8—10 часов.

Таким образом, если мы вышли в 4 часа утра, то будем у цели где-то к 12–13 часам. А к этому времени даже безногий душман сможет уползти в безопасное место, ведь гул двигателей колонны слышен не менее, чем за 10 км. Отсюда и результат: день потратили, ничего не нашли, да еще обстрелять могли издалека, и мину «поймать». То есть результата нет, а потери есть.

Кроме того, нужно такое же время и на обратный путь. То есть в дневное время приходилось прочесывать кишлак, допрашивать пленных и задержанных, потом организовывать ночевку и только рано утром совершать марш назад. При этом необходимо было выбирать новый маршрут, потому что на прежнем могли быть и засады, и мины. Да разве все учтешь? Таким образом, «дальняя» реализация растягивалась как минимум на 2 суток, а иногда и больше. А при действиях по ближнему объекту она составляла всего 6–8 часов. Причем «дальше» не значило «лучше». Как я уже говорил, эффективность действий обычно напрямую связана с внезапностью. Разве мне, начальнику разведки, можно было с этим мириться?

Сначала я попытался это дело уладить «миром». То есть пошел к командиру ОАГр, изложил свои претензии и сделал предложение: прежде чем докладывать в Кабул, знакомить меня с разведданными и совместно определять объекты для реализации, удобные с точки зрения достижения внезапности, а значит, и более высокой результативности действий. Какая разница? Душманы были везде, а вот условия их уничтожения были разными.

Однако, к сожалению, понимания я не достиг. Командир ОАГр встал в позу и начал мне доказывать, какие замечательные данные он нам дает, а мы в силу своей неумелости не в состоянии их использовать. Вот этого я уже ему простить не мог. Решил действовать по-другому.

Сильной стороной моей позиции было то, что в конечном счете оценивали работу агентурной разведки мы – войска. Ведь только мы могли дать оценку разведывательным данным, по которым вели боевые действия. Поэтому в ближайшие дни, после получения боевого распоряжения из штаба армии, я решил лично возглавить эту реализацию и на месте разобраться – что же мы на самом деле ищем. Мои ожидания полностью подтвердились.

В далеком горном кишлаке, куда мы добирались более 6 часов, никакой банды не было. Местные жители клялись и божились, что здесь никого нет и не было никогда. Это, конечно, было не так, и мы в конце концов добились правды: банда здесь была, но 4 дня назад, причем абсолютно не та, на ликвидацию которой мы направлялись. Все было ясно! Захватив с собой несколько задержанных, мы вернулись в гарнизон.

Я представил начальнику штаба дивизии не только их показания, но и самих задержанных афганцев, которые лично подтвердили изложенные мной факты. После этого начальник штаба доложил комдиву, а тот вышел по связи на начальника штаба армии и с возмущением доложил о том, что агентурная разведка «кормит нас тухлой информацией».

Дальше пошла обратная волна – начальник штаба армии отчитал начальника разведки – тот начальника разведцентра, а тот, в свою очередь, – командира ОАГр. Гнева начальника разведки армии за «подставу» я не боялся, так как для войсковой разведки только командир дивизии – царь и бог! Он нас и милует, и карает. А комдив был на моей стороне.

На следующий день я встретился с командиром ОАГр, и мое предложение было успешно принято. С тех пор мы жили, как говорится, душа в душу: и они давали нам на реализацию удобные объекты, и мы, в свою очередь, не жаловались на устаревшую информацию. Так что все были довольны.

Кроме того, ко второму году службы я обзавелся и собственной сетью информаторов из числа местного населения вокруг Кундуза. Не скажу, что она была большой, порядка 8—10 человек, но мы с переводчиком сумели найти нужных людей и имели ценную для нас информацию. Расплачивались с ними в основном трофейным оружием и боеприпасами, что было делом явно незаконным. Но что поделаешь? Ведь денег на агентурную работу нам не давали.

Хорошо помню одного из своих агентов. Официально они назывались «доброжелателями». 22-летний солдат Царандоя (МВД), по имени Карим, узбек по национальности. Познакомился с ним в ходе нескольких совместных действий, когда его рота нам придавалась. Я обратил внимание на его смышленость, неплохое знание русского языка.

Он был родом из-под Кундуза, имел обширную родню в узбекских кишлаках. В Кундузе его часто навещали родственники и друзья, иногда в части ему давали увольнение, и он сам ездил домой. Короче говоря, парень был очень перспективный в смысле разведки.

Я «влез» к нему в душу, подарив ему маленький трофейный пистолет «Стар» испанского производства. Этого добра у нас было хоть пруд-пруди, причем без особой отчетности. Для афганца оружие – святыня, самый дорогой подарок, особенно в тех условиях. На этом пистолете он мне поклялся служить, как он сам сказал – «как собака».

Не обманул. Обладая аналитическим умом, он не только сообщал известные ему факты деятельности душманов, но делал выводы и прогнозы на будущее, что наиболее ценно в разведке. Недостатком в его работе было то, что его информация касалась только определенных нескольких кишлаков и местных бандгрупп в них. Идти в другие кишлаки он не мог – не было правдоподобной легенды, это стоило бы ему жизни.

Работал с ним в основном мой переводчик Намоз, периодически выезжая в Кундуз. Там он с ним встречался в условленных местах, получал разведывательные сведения, ставил новые задачи. Полученную информацию мы проверяли по другим каналам, практически они всегда подтверждались. По его «наводке» мы провели несколько удачных реализаций, и было предотвращено несколько террористических актов в самом Кундузе и его окрестностях. Однако здесь надо было действовать очень осторожно, чтобы не раскрыть источник получения информации.

Я и сейчас иногда вспоминаю Карима, что с ним стало, жив ли он?

Еще один способ работы с местными жителями, разработанный нами, был следующим. В базарный день (это пятница, суббота, воскресенье) на одной из центральных дорог, ведущих в Кундуз, располагалась наша группа: это я, переводчик Намоз, несколько солдат-таджиков. Водитель БТР копался в машине: менял колесо, изображал ремонтные работы. Надо было убедить проходящих крестьян, что стоянка здесь вынужденная.

Мы разводили костер, кипятили и заваривали чай, выставляли конфеты, лепешки, пиалы. Крестьяне шли по дороге группами и поодиночке. Переводчик Намоз обладал замечательными качествами разведчика – мог влезть в душу кому угодно! Надо знать восточных людей, для них невозможно отказаться от приглашения к чаю. Завязывалась беседа, в ходе которой мы получали иногда и ценные сведения.

Здесь только было одно табу – нельзя расспрашивать о «духах» той национальности, к которой принадлежал опрашиваемый. То есть таджика о таджиках, узбека об узбеках и т. д. Так как север Афганистана был таким многонациональным котлом, где сами кишлаки, как правило, были мононациональными, то надо было спрашивать таджиков об узбеках, а узбеков о таджиках. Достоверность этих данных была, конечно, невысокой. Но, учитывая некоторые межнациональные распри, личную неприязнь, даже обиды на отдельных национальных главарей, кое-что из этого потока информации можно было извлечь. По крайней мере не меньше, чем получали из официальных источников.

Конечно, возникает вопрос, а какие меры мы предпринимали для собственной безопасности? Ведь так можно было заговориться, что самим в плен попасть или подвергнуться нападению. Для постороннего глаза это выглядело заманчиво: вблизи дороги стоит одинокий неисправный БТР, рядом с ним костерок и 3–4 «шурави» около него. Никто, конечно, не видит, что в БТР у пулеметов сидит пулеметчик и 2–3 разведчика, внимательно наблюдающих за местностью. Кроме них, не менее 2-х секретов, скрыто расположенных в 100–200 м вокруг. Ну и конечно, местность выбиралась такая, что было невозможно скрытно со стороны подойти к БТР.

Короче, смесь засады «на живца» и процесса опроса местных жителей.

Домой…

Замена в Союз пришла ко мне внезапно, как снег в середине июля. Я ведь рассчитывал на замену не раньше чем в феврале – марте 1985 года, так как в декабре – январе замена не производилась.

А тут, в последних числах октября, приезжает подполковник Владимир Разуменко из Феодосии – мой заменщик. Вот это действительно подарок судьбы! Одновременно с ним прибыл и новый командир 783 орб майор С.В. Козлов вместо назначенного в штаб ТуркВО подполковника В.Н. Тихонова.

Оказывается, все дело было в том, что я прибыл в Афганистан, как я уже говорил, 31 декабря 1982 года, т. е. в последний день года.

Хоть и в последний, но в 1982 году. И на замену меня подали как прибывшего в 1982 году. Приехал бы на 1 день позже – пришлось бы заменяться месяца на 3 позднее. А остался бы я живым за это время – неизвестно. Так один день решил мою судьбу!

Я был в это время на операции в провинции Баглан, Разуменко прилетел на вертолете прямо сюда. Еще около недели мы были там, я передавал ему свой опыт. Длинее этой недели у меня не было в жизни. Вот уж когда я действительно всего боялся. Когда заменщик стоял рядом со мной, я в полной мере ощутил, как обидно будет умереть на пороге победы. Своей личной победы в Афганской войне!

Надо сказать, что комдиву мой заменщик сразу не понравился: во-первых, из «сынков» (мать – главврач военного санатория в Феодосии), как он попал в Афган – ума не приложу! Во-вторых, служил только в «теплых» местах и в частях сокращенного состава.

Я тоже, пообщавшись с ним минут 10, сделал выводы: во-первых – дай Бог ему продержаться на должности 1–1,5 месяца. Во-вторых – абсолютно неподходящий для разведки человек. Одно – быть начальником разведки в «пляжной» 57 мсд в Феодосии, другое – в афганской мясорубке.

Так оно и получилось – его сняли меньше чем через 2 месяца. Но и здесь сыграли роль его связи в верхах: вместо того чтобы стать начальником разведки полка или бригады где-нибудь в Кандагаре, Файзабаде или Газни, где его бы ждала судьба Зайца, о котором я рассказывал ранее, его потихоньку перевели в отдел боевой подготовки штаба 40А.

А это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Одно – ходить с солдатами на боевые операции и отвечать за все в полной мере, другое – носить портфель за большими начальниками и ни за что не отвечать. Так что Разуменко выкрутился. Я не знаю его дальнейшей судьбы, но уверен, что он сейчас уважаемый человек и рассказывает небылицы о своих «подвигах» в Афганистане.

За свою афганскую войну я, после нескольких первых месяцев, мало думал о смерти, делал свое дело, полагаясь только на удачу. Теперь возможность «выскочить» из афганских жерновов реально стояла передо мной. Поэтому эта неделя растянулась для меня в вечность.

Память навязчиво мне напоминала, как погиб Борис Наметов, командир разведроты 149 гв. мсп, в последний свой боевой выход.

Как погибли четверо солдат-разведчиков из разведбата за две недели до «дембеля».

Как погиб мой старший помощник Михаил Григорьевич Ярощук, о котором я писал, за несколько дней до отпуска. Почему-то мне казалось, что и меня ждет такая судьба в последние несколько дней.

А тут еще, как нарочно, на следующий день над Багланом прямо у меня на глазах сбили вертолет МИ-8 с десантом 149 гв. мсп, погибли 12 солдат и офицеров. Через день, опять же на окраине Баглана, из гранатомета почти в упор расстреляли танк Т-62Д с экипажем 395 мсп. Как будто специально стремительно росли наши потери в эти последние дни.

В эту же последнюю наделю погиб Дон – крупная, серая немецкая овчарка, любимец разведбатальона. Он был в Афганистане в два раза больше любого из нас – почти 5 лет. В 1980 году его, маленького щенка, наши пограничники подарили разведчикам. Так он жил и воевал все эти годы вместе с ними, его часто брали на боевые операции, особенно на «зачистки». Любого афганца он мог разыскать, где бы тот ни спрятался. Хозяева его менялись: кто был убит, кто ранен и комиссован, кто уехал по замене, а пес нес свою бессменную службу. Подстрелили его при прочесывании окраины Южного Баглана, причем он был сразу убит, как говорят, наповал. Горевали по нему как по погибшему боевому другу.

Даже сейчас, через многие годы, смотря по телевизору сериалы «Комиссар Рекс» и «Возвращение Мухтара», я с теплотой и грустью вспоминаю нашего верного пса, внешне очень похожего на них.

Об афганских собаках хочу вообще сказать отдельно. Их в 40А были тысячи, и не только «официальных» минно-розыскных немецких овчарок, которых привозили после курса обучения из СССР, а обыкновенных афганских сторожевых. Их в большом количестве солдаты брали при прочесывании кишлаков, щенков конечно.

В любом гарнизоне, особенно в малых, на блок-постах, – везде были собаки. Они охраняли гарнизон лучше любого часового, да и общение с ними скрашивало солдатские будни. Выросшие среди солдат, они никакого внимания не обращали на незнакомых военных. Советских, конечно. Но на любого афганца срывались как бешеные. Даже на военных афганцев, а уж про гражданских вообще молчу.

Зачастую их брали на боевые действия, и они помогали в охране подразделений. Поэтому командование на их существование и присутствие обычно смотрело сквозь пальцы.

Клички у афганских собак были специфические, самые популярные из них: Душман, Дембель, Бабай (старик), Бача (мальчик), иногда по имени «духовских» главарей в районе дислокации – Башир, Ахмад, Гаюр. Были даже клички по радиопозывным подразделения: Дон, Орех, Витязь, Клумба. Нет нигде на территории бывшего СССР им памятника, а надо бы. Сколько жизней солдатских они спасли от внезапного нападения, сколько мин нашли на дорогах.

Вместо памятника их предали. Мне рассказывали, что при выводе, как в Термезе, так и в Кушке, ни одну собаку не пропустили на территорию СССР.

Правила пограничного ветеринарного контроля в этом отношении строги и требуют, кроме паспорта на собаку, еще и кучу всяких документов. Естественно, что собаки, выросшие в гарнизонах, ничего этого не имели.

Судьба их была предрешена: с афганцами они жить просто не могли, а те их ненавидели из-за агрессивности к ним. Эти собаки, потерявшие хозяев, сбились в стаи, наводя террор на местных жителей, впоследствии безжалостно были уничтожены афганцами, устроившими на них настоящую охоту.

Я не знаю, можно ли было решить этот вопрос цивилизованно, но со слов самих выходивших солдат и офицеров, они со слезами на глазах прощались со своими любимцами. Только единицы их были вывезены, можно сказать контрабандой, некоторыми офицерами. Есть вот и еще такая грустная страница Афганской войны.

Однако все когда-нибудь кончается. Закончилась и эта, самая длинная для меня операция, мы вернулись в штаб дивизии. Там я передал Разуменко всю канцелярию, представил его кому положено, попрощался с разведывательным батальоном, боевыми друзьями и 19 ноября убыл навсегда из дивизии, прослужив в ней 1 год 10 месяцев 19 дней.

Отъезд мой из дивизии прошел очень буднично. Готовилась новая серьезная операция в Панджшере и начальству было явно не до меня. Сейчас, по прошествии многих лет, все же удивляюсь, что ни командир дивизии, ни начальник штаба никак не отметили мой отъезд.

Я был в дивизии на хорошем счету и со мной считались. А тут никто не догадался хотя бы построить офицеров штаба, поблагодарить за службу, пожелать успехов в новой жизни. Я сам всегда старался это делать, прощаясь не только с офицерами, но и с солдатами-разведчиками, уезжавшими в Союз.

Конечно, не ожидал, что меня будут провожать с оркестром и цветами, но пару добрых слов, конечно, заслужил. Тем более в дивизии был награжден двумя орденами, представлен к третьему – т. е. свой долг выполнял честно. А тут непонятное равнодушие.

Все-таки, чего в Советской армии всегда не хватало – так это чуткости к людям. Из Кушки уезжал в Афганистан – никто из начальства не пожелал добра, и здесь то же самое.

Лишившись последних остатков сентиментальности в той жестокой жизни, тогда я не обратил на это внимания: меня ждала новая жизнь, новая служба, целая куча житейских проблем – я в очередной раз ехал в никуда, поэтому мне было не до сантиментов.

Вылетел вертолетом МИ-6 в Хайратон, пересек государственную границу, в Термезе сел в поезд, который привез меня в Кушку. На том и закончились 643 сутки афганской войны для «Кобры-97» (мой постоянный радиопозывной)!

Я же тогда, после пересечения границы, долго еще не понимал, что Афганистан для меня закончился навсегда, мне все казалось, что я в отпуске, по окончании которого надо будет возвращаться в дивизию.

И смех и грех! Еду в такси, водитель заезжает в рытвину на асфальте или выезжает на обочину – у меня внутри все обрывается, жду взрыва мины. Проезжаю мимо каких-либо кустов, внутренне напрягаюсь, оцениваю – нет ли засады. Эти «заморочки» преследовали меня не меньше чем еще полгода. Даже в Одессе, где я стал служить после Афганистана! Ну уж а во сне я в Афганистане жил еще лет десять, не меньше. Других снов не видел вообще.

В перекрестье прицелов мы тропу проложили,

мы в войну не играли, мы в ней попросту жили.

Память пишет в уме сумасшедшую пленку.

Не до фильмов уже. Эх, зеленка-зеленка!

И крутится в памяти пленка,

и шрамы на сердце как звук.

Качу я во сне по бетонке в зеленку,

в войны незаконченный круг…

(В. Пухов. Зеленка)

Послесловие

Прошло много лет. Военная судьба после Афганистана отправила меня сначала в Одессу, потом в Киев. Из тактической разведки я перешел в оперативную. Поменял специализацию и внутри разведки. Из управленческой (командной) структуры перешел в информационно-аналитическую.

За эти годы все кардинально изменилось. Не стало государства, пославшего нас в Афганистан, за интересы которого мы сражались, не жалея крови и самой жизни.

Не стало Советской армии, «несокрушимой и легендарной», ушедшей в небытие вместе с государством, честно выполнив свой долг в Афганской войне. Все мы, «афганцы», стали гражданами новых суверенных государств и военнослужащими новых армий.

Продолжив свою службу в рядах Вооруженных сил Украины, я не изменил своей профессии и служил в информационно-аналитической структуре разведки.

Ее я считаю не менее важной системой, чем добывающая или управленческая, так как мало добыть разведывательные данные, надо их тщательно проанализировать и выводы умело доложить начальникам.

Во время оценки противника офицерам информационно-аналитических структур приходится работать с большим объемом разнородной, «размытой» информации, иногда без особенной надежды на необходимую их точность и достоверность.

В этом случае качество оценки и прогноза действий противника во многом будет зависеть от личного опыта и основанной на нем интуиции.

Кроме того, недостаток данных о противнике или неверно сделанные выводы о нем заставляет командира ставить новые задачи добывающим органам – а это упущенное время и новые потери.

Практика показывает, что даже очень важные данные о противнике могут оказаться недооцененными и не принятыми к реализации, если они недостаточно убедительно доложены и обоснованы. Не надо думать, что начальник все знает лучше вас и вы только механический исполнитель.

Лучше чем разведчик, осуществляющий сбор и обработку данных о противнике, этот вопрос не знает никто, и ваша задача лишь убедить начальника в правильности ваших выводов.

Тем временем мне исполнилось 50 лет, и встал вопрос о дальнейшей жизни и работе.

Мысль стать преподавателем в военной академии после увольнения из армии зародилась у меня еще весной 1995 года, когда я вместе с генералом В.И. Легоминовым, тогда 1-м заместителем начальника ГУР, принимал госэкзамены у выпускников-разведчиков.

В ходе работы я довольно тесно познакомился с начальником кафедры разведки полковником Ю.М. Черных и другими преподавателями. Содержание и характер работы мне понравился, и я стал подумывать, а не сменить ли мне место службы? О том, чтобы перевестись из ГУРа в академию, не могло быть и речи, так как была большая разница в окладе, не было тех надбавок, о которых я уже говорил. А вот пойти туда на работу после увольнения было вполне реально.

Дело в том, что, если в советских военных академиях офицеров запаса – преподавателей почти не было, то в Украине им как раз и отдавалось предпочтение. Официально это обосновывалось большим служебным, а у многих и боевым опытом, более быстрым становлением.

На самом же деле причиной было то, что отставникам ничего не надо было давать. В первую очередь – квартиру. Отставники имели социальную защиту в полном объеме. Действующие офицеры – как правило, никакой. Отсюда и стремление начальства иметь как можно меньше житейских проблем.

Однако у отставников, особенно давно уволившихся из армии, тогда был существенный недостаток в подготовке: они, как правило, не читали новой литературы, жили старым багажом знаний, а что касается работы на компьютере, то тут вообще полный ноль.

Сейчас положение, конечно, другое: новые пенсионеры молоды, энергичны, хорошо знают современную компьютерную технику. Однако есть и свой минус – маловато практического опыта, ведь за последние 20 лет оперативная и боевая подготовка в штабах и войсках практически сошла на нет. Но это, видимо, сейчас уже не так важно, потому что отставники сейчас составляют более 60 % преподавателей.

Тогда, в 1997 году, я встретился с начальником кафедры разведки полковником И.В. Денисенко, это был мой ровесник, и мы с ним одновременно закончили военные академии в 1979 году, хотя и лично знакомы не были. Получил от него поддержку.

Вакантные должности на кафедре имелись. Особо желающих на эту работу не было, так как зарплата преподавателя была 252 грн, что составляло 80 % моей пенсии. То есть даже пенсия была больше. Но мне были важны даже не деньги, а сам характер работы, поэтому я и пошел на нее.

Далее пошли формальности: я прошел конкурсную комиссию, дважды был на приеме у начальника академии генерала Романенко. Наконец состоялся приказ, и с 23 июня 1997 года начался отсчет моей преподавательской деятельности.

И вот уже 17-й год я работаю на кафедре разведки: сначала Академии Вооруженных сил, потом Национальной академии обороны Украины, а с марта 2010 года – аналогичного Университета в должности профессора кафедры.

Здесь судьба меня свела с замечательным человеком, который глубоко поразил меня своей необычной жизнью.

Генерал-майор в отставке Митрофан Ефимович Черных – личность, без преувеличения, в разведке легендарная. Ровесник моего отца – 1921 года рождения, родом из Воронежской области, из крестьян. В мае 1941 года досрочно закончил Орловское пулеметно-артиллерийское училище НКВД и был назначен командиром ДОТа в Брестский укрепленный район (УР).

Буквально через месяц началась война, и он в первые же минуты этой войны был ранен, но остался в строю. Далее отступление с частями 4А (единственной из всех приграничных армий, избежавшей окружения) до Гомеля, командовал полковой разведкой.

После переформирования прошел спецподготовку, и вскоре в качестве командира разведгруппы численностью 18 человек был выброшен на парашютах в Белоруссию. Там он был почти 1,5 года, после выхода награжден орденом Красного Знамени. Почти половина его группы погибла. Далее опять фронт: заместитель, потом командир лыжного (разведывательно-диверсионного) батальона фронтового подчинения. Еще был дважды ранен.

Перед самой Победой был направлен на учебу в Высшую разведывательную школу в Филях, а потом в Академию им. М.В. Фрунзе. Участник Парада Победы.

После войны был начальником разведки дивизии в Закавказье. Далее в 1947 году – первый набор в Военно-дипломатическую академию и работа нелегалом в Иране в течение 4 лет.

Там, в результате измены в агентурной сети, он был арестован и более двух лет провел в тюрьме города Мешхед. В тюрьме его жестоко допрашивали, били палками по пяткам, морили голодом. Требовали признания, кто он?

Прямых доказательств у иранцев о его принадлежности к советской разведке не было. Единственно, что врачи, осматривавшие его, обнаружили множественные следы осколочных и пулевых ранений и сделали вывод, что этот человек много воевал, а в его «легенде» об этом не упоминалось. А по легенде он был сапожником, турком по национальности.

Что он там пережил за два года в тюрьме, знал только он сам. Однако советская разведка не оставила его в беде. В удобный момент ему был устроен побег (за немалые деньги!), он почти неделю пешком по пустыне прошел более 100 км и вышел на советскую границу в районе Каахка (Туркмения). За нелегальную работу в Иране был награжден вторым орденом Красного Знамени (первый он получил в 1942 году).

Конечно, после этого ареста служить в нелегальной разведке он уже не мог, и остальная его служба проходила в штабах. Будучи заместителем начальника разведки ГСВГ, был награжден главнокомандующим ГСВГ генералом армии Куликовым золотыми часами за проведенную операцию по покупке и вывозе в СССР многотопливного двигателя новейшего тогда немецкого танка «Леопард».

Стал начальником разведки Киевского округа. Потом военный атташе СССР в Турции в течение почти 8 лет. В 1981 году в возрасте 60 лет ушел на пенсию.

Я несколько раз, еще при его жизни, чисто из профессионального интереса пытался разобраться в его фронтовой биографии, так как многое из его рассказов не совпадало с документами, а иногда противоречило просто логике.

Так, по документам, которые были опубликованы в Интернете, он был командиром пулеметного батальона в 91 Сибирской отдельной стрелковой бригаде им. Сталина Калининского фронта, причем в одно время с Александром Матросовым, но никогда об этом не упоминал.

Понятно, что командир пулеметного батальона едва ли мог знать красноармейца из 2 стрелкового батальона, тем более Матросов был из пополнения и погиб в первом своем бою, прослужив в бригаде 3 дня.

Однако после широкой популяризации подвига Матросова в печати, присвоении ему звания Героя Советского Союза его имя стало повсеместно известно. Кроме того, к лету 1943 года 91 осбр была переформирована в стрелковую дивизию, а батальон Матросова – в 254 гвардейский стрелковый полк, которому было присвоено его имя. Это единственный в истории РККА-СА факт присвоения полку имени рядового солдата!

Отсюда вывод: Митрофан Ефимович в указанный период времени был совсем в другом месте и выполнял совсем другие задачи.

Кроме того, в публикуемой боевой характеристике указано воинское звание – старший лейтенант. И это после 1,5 лет на фронте, где очередные воинские звания младшим офицерам присваивались через 6 месяцев, старшим – через 1 год. Так что в указанное время (январь 1943 года) он должен был быть как минимум капитаном, а то и майором.

Очень непонятным, с точки зрения логики, было его командование ДОТом в Брестском УРе, а особенно отход из Бреста в ночь на 23 июня 1941 года. Когда все историки утверждают, что Брест был окружен немцами уже к 8 часам утра 22 июня. Ну и так далее…

Потом знающие люди подсказали мне, что вся официальная военная биография Митрофана Ефимовича «сработана» кадровиками ГРУ, ведь он был на нелегальной и дипломатической работах, а там даже упоминания о службе в разведке ни в одном официальном документе не допускалось.

Однако, как видите, самый простой анализ вскрыл часть «гэрэушной» биографии. Сам же он так умело уклонялся от нежелательных для него вопросов, что даже я, сидевший с ним в одном кабинете 7 лет, не имел четкого понятия о его службе в годы ВОВ.

Но полковником он стал в 28 лет, на войне заслужил ордена Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, медали «За оборону Москвы», «За взятие Кенигсберга», да еще и три ранения впридачу – этого просто так не получишь!

В военной академии независимой Украины он работал с первых дней ее существования – с 1993 года. «Дед», как его звали на кафедре, несмотря на весьма преклонный возраст, был очень деятельным человеком.

Учитывая его годы, учебную нагрузку ему давали чисто символическую, но зато престиж кафедры, на которой работал такой человек, был высок. В 2004 году его перевели в НИИ разведки, где он работал консультантом. Умер он 17 июля 2008 года, не дожив до 87 лет всего 20 дней. Я встречался с ним за полтора месяца до его смерти, выглядел он неплохо. Видимо, в таком возрасте, когда смерть стоит за плечами, как выглядит человек – уже неважно.

Я был на его похоронах, море цветов, венки – вот и еще один солдат Великой Отечественной, настоящий разведчик ушел в вечность!

Сейчас, уже после его смерти, очень жалко, что не оставил он после себя книги воспоминаний о своей жизни. Поверьте, это была такая жизнь, что ее свободно бы хватило на десяток приключенческих романов. И я не раз говорил ему об этом. А он так и ушел, до конца сохранив верность советской военной разведке, дав ей подписку о неразглашении тех секретов и тайн, в которые был посвящен.

Осталась после него маленькая книжечка «Щит и М.Е.Ч. (Несколько страниц судьбы разведчика)», изданная Главным управлением разведки ВС Украины в 2004 году. Эта книга с памятной надписью от Митрофана Ефимовича стоит в моем книжном шкафу вместе с моими самыми любимыми и памятными книгами.

За 23 года жизни в Киеве довелось служить и работать со многими ветеранами Афганистана: генералом А.А. Петрохалко – военным советником по разведке ВС ДРА; генералом В.А. Кокориным и полковником В.А. Сапожником. – начальниками разведки 40А в 1984–1987 годах; полковниками В.Н. Артеменко и В.В. Дубининым, – офицерами разведотдела штаба 40А, к сожалению, рано умершими; полковником А.С. Евтодием – командиром 783 орб в 1988–1989 годах; полковником А.А. Гусаком – начальником разведки 24 тп 5 гв. мсд, и многими-многими другими разведчиками, честно выполнившими свой воинский долг в Афганистане.

Считаю, что мне очень повезло в жизни, поскольку я имею возможность сейчас напрямую общаться с молодыми офицерами-слушателями нашего Университета. Имею возможность довести до них собственный боевой опыт и боевой опыт моих подчиненных, рассказать об их сверстниках, павших смертью храбрых при выполнении своего воинского долга.

Часто задумываюсь, а правильно ли все было? За что проливалась кровь в Афганистане: и наша, и их граждан? Выиграло или проиграло эту войну наше государство – СССР? Какова роль в ней Советской армии?

Думаю, что однозначно здесь сказать нельзя, но вывод такой: к сожалению, СССР эту войну проиграл. Причем проиграл чисто экономическую войну, которую США вели по двум направлениям:

• первое – снизить экономические доходы СССР;

• второе – резко повысить его военные расходы.

Расходы на Афганистан в 5 млрд долларов за год в течение почти 10 лет – это какая колоссальная цифра потерь для экономики СССР!

Даже такому мощному в экономическом плане государству, как США, и то это было бы накладно. А ведь у СССР, кроме Афганистана, были и Никарагуа, Ангола, Вьетнам, Куба – всего около 70 государств, получавших от него военную помощь. Достаточно сказать, что крохотная Куба в составе своих вооруженных сил имела 25 дивизий, в том числе 3 танковых. Вооруженные силы Вьетнама с 1953 по 1991 год получили от СССР 2056 танков, 1800 БТР, 7000 орудий, 700 боевых самолетов.

Всего же СССР только в 80-х годах поставил странам «третьего мира» 7295 танков, 20 470 орудий и минометов, подводных лодок – 17, боевых самолетов – 1705, зенитных ракет – почти 30 тысяч, всего на общую сумму около 100 млрд долларов.

Немалую роль в ведении экономической войны против СССР сыграли запреты на современные технологии и резкое снижение мировых цен (почти в 3 раза!) на энергоносители – главную статью дохода государства. Развязанная США гонка вооружений под названием «стратегическая оборонная инициатива» нанесла последний, решающий удар по экономике нашей страны.

Доходы же СССР в «чистом» виде составляли всего 32 млрд долларов в год. Смешная цифра! Многие международные корпорации имели доходы в 1,5–2 раза больше.

Эту цифру называл бывший директор ЦРУ США У. Кейси, и у меня нет оснований ему не доверять. А теперь посчитайте: расходы государства во многом превышали доходы многие годы. А маразматические старцы все считали, что СССР по плечу любые экономические трудности. Однако СССР был уже не тот, что при Сталине. Кроме того, быть нищими бесправными рабами уже никто не хотел, а правители уже не могли прежними методами руководить страной. Типичная революционная ситуация, согласно теории марксизма: верхи не могут, низы не хотят. За что боролись, на то и напоролись!

Вот это непонимание процессов в экономике и неумеренные амбиции наших лидеров довершили экономический разгром.

Только в 1986 году начался поэтапный вывод ОКСВА, который продолжался еще более двух лет. Но уже было поздно, это надо было осуществлять в 1981–1982 годы, а может, даже и раньше.

Я уверен, что у СССР был путь достойного выхода из конфликта, он мог сохранить уважение афганского и мирового сообщества. Но для этого надо было вернуть на трон законного короля Захир-Шаха, свергнутого М. Даудом в 1973 году, с которым у СССР были прекрасные отношения во все годы его правления.

Тогда бы не было 10-летней войны и десятков тысяч жертв с обеих сторон. Однако это по идеологическим соображениям не представлялось возможным и даже никогда не обсуждалось на высоком уровне.

Как же, свергнуть коммунистов и посадить на трон короля! Даже мысль об этом казалась кощунственной. А что на это скажут угнетенные народы? Вот и тащил СССР тяжелый чемодан без ручки – нести тяжело, бросить жалко.

Что касается 40А и Советской армии в целом, я твердо уверен: свою задачу они выполнили достойно. При вводе в Афганистан войска, и особенно разведка, действовали безукоризненно, хотя более чем наполовину они состояли из военнослужащих запаса. Тогда в течение трех суток, все поставленные задачи были выполнены с минимальными потерями.

Вывод войск осуществлялся не менее достойно. Это было не бегство, как иногда это пытаются представить недобросовестные политики, а спокойное и уверенное движение колонн войск, честно выполнивших свой долг.

Не везде и не всегда формирования афганской оппозиции без боя «отпускали» наши соединения и части из мест их постоянной дислокации. Но везде получали такой продуманный и жестский отпор, что ничем помешать ОКСВА не могли.

Например, едва только 201 мсд в августе 1988 года покинула Кундуз, как «духи» немедленно захватили его. Пришлось части сил вернуться назад и без особого труда вышибить их оттуда.

Командиру 860 омсп (Файзабад) душманы поставили условие: передать им всю технику и вооружение мотострелкового батальона в отдаленном от полка гарнизоне Бахарак, иначе они его не выпустят оттуда. Сделали так: 15 БМП и несколько автомобилей взорвали, а личный состав вывезли вертолетами.

66 омсбр не успела отойти и 15 км от места постоянной дислокации – города Джалалабад, как была атакована местными «духами», пытавшимися хотя бы на выводе отомстить этому соединению за все годы его бескомпромиссной борьбы с мятежниками. Однако, прямо выражаясь, крепко получили по морде и больше не пытались помешать бригаде выполнить боевую задачу.

И так было везде, при необходимости, основную часть техники и вооружения выводили, неисправную – уничтожали. А атакующих душманов били так, как и все 9 лет, пока не запросят пощады!

Не зря в Афганистане нашим девизом было: «Мы делаем, что хотим, а душманы делают, что могут!»

Сейчас, по прошествии многих лет, больше всего жалею, что не вел в Афганистане военного дневника: тогда было бы больше фактов, деталей, а главное, фамилий тех, кто был рядом со мной. Будучи еще там, думал про это, но так и не взялся за этот труд.

Глупая ментальность, тогда думал: если убьют, то неприятно, что кто-то чужой будет листать мои дневники, читать мои сокровенные мысли. От этого было как-то не по себе, и я подавлял в себе желание описывать все то, что видел каждый день своими глазами.

Мы думаем, что память вечна, а это не так, особенно когда проходит много лет. Память как сито: она оставляет только значительные события, а все мелкое проходит через нее, не задерживаясь.

Желаю всем ветеранам Афганской войны долгих лет жизни, крепкого здоровья, исполнения всех желаний, и главного: не забывать нашего боевого братства и тех лет, отданных нами Отчизне!

Я хотел бы вернуться в Афганистан,

Но вернуться обычным туристом.

Пусть в душе от него много ссадин и ран

И бывает порой, что ночами не спится.

Видно, что-то там было, что тянет туда

И не мною одним этот факт был отмечен:

Ведь не только бои и смертей череда

В нашу память вошли и остались навечно.

(поэт-«афганец» А.Ю. Шкарин)

Хотелось бы всех поименно назвать.

Да список утерян, и негде узнать.

(А. Ахматова, «Реквием»)

Именной список безвозвратных потерь разведки 201 мсд

1980 год

26 февраля

Погибли в бою разведчики разведроты 122 мсп:

– ефрейтор Жорник Н.А. – разведчик

– рядовой Леонтьев В.П. – разведчик

4 апреля

ефрейтор Малищук А.Н. – наводчик-оператор разведроты 122 мсп, погиб в бою при отражении нападения у к. Асиабад (пр. Саманган)

12 апреля

В ходе боя в пр. Файзабад БМП разведроты 149 гв. мсп была подбита из РПГ и упала в пропасть. Все находившиеся в ней погибли (6–7 чел.), в том числе:

– сержант Танявский О.Г. – командир отделения

17 апреля

Трагически погибли в г. Кундуз – по воспоминаниям, «застрелены из пистолета» военнослужащие 783 орб:

– прапорщик Храмов В.Д. – начальник радиостанции взвода связи

– прапорщик Шнайдер А.А. – начальник радиопеленгатора роты рртр

13 мая

В ходе ведения разведки в районе зап. Файзабад была окружена в ущелье и после ожесточенного 4-часового боя в полном составе погибла разведгруппа от 1 рр 783 орб в составе:

– старший лейтенант Шигин Н.Р. – помощник начальника разведки 201 мсд по фотодешифрированию

– мл. сержант Галкин В.И.

– ефрейтор Буянов М.В. – рядовой Музафаров А.В. – рядовой Романов Н.А. – рядовой Рубанец С.Б. – рядовой Сабуров В.Г. – рядовой Соловьев С.Е.

8 июля

сержант Грищенко В.А. – командир отделения разведроты 122 мсп, погиб в бою при отражении нападения у к. Асиабад

3 августа

При проведении операции в районе к. Яварзан (15 км южн. Кишим), попали в засаду в одном из отрогов ущелья Машхад, вели бой в течение суток и погибли военнослужащие 783 орб:

– капитан Жуков А.В. – начальник штаба батальона

Взвод связи – старший сержант с / службы Кузнецов В.И. – начальник радиостанции – рядовой Живодеров А.В. – механик ЗАС

1 разведывательная рота – лейтенант Буров В.Г. – командир взвода – лейтенант Сериков В.М. – командир взвода – прапорщик Дворский А.Е. – старшина – сержант Гайнулин Ю.Н. – командир отделения – младший сержант Арманшин Р.М. – командир отделения – младший сержант Беспалов В.Т. – командир отделения – ефрейтор Ашанин Г.А. – наводчик-оператор – ефрейтор Баженов Н.И. – старший разведчик – ефрейтор Ковалев В.Г. – старший разведчик – ефрейтор Куделин А.Л. – разведчик-пулеметчик – ефрейтор Петров С.М. – старший разведчик – ефрейтор Сергиенко С.Н. – разведчик – рядовой Гаркушин Ю.И. – наводчик-оператор – рядовой Гуливец А.И. – наводчик-оператор – рядовой Елькин С.В. – разведчик – рядовой Карпов В.С. – разведчик-пулеметчик – рядовой Мазулин Н.И. – старший разведчик – рядовой Масеев Р.И. – разведчик-пулеметчик – рядовой Свиридов С.Г. – разведчик-пулеметчик – рядовой Карауш А.А. – разведчик

2 разведывательная рота – сержант Власов С.Ю. – командир отделения – младший сержант Ималетдинов С.М. – командир отделения – ефрейтор Бурковский А.Г. – старший оператор – ефрейтор Гизатуллин Х.Х. – старший разведчик, умер 6 сентября – ефрейтор Данилов А.И. – старший разведчик – ефрейтор Дзюба Л.П. – старший разведчик – ефрейтор Сергеев Л.Н. – старший разведчик – рядовой Козявин А.Н. – наводчик-оператор – рядовой Чуманов О.Н. – старший разведчик

Разведывательная десантная рота – сержант Бричник Н.И. – заместитель командира взвода – рядовой Бичик В.А. – разведчик – рядовой Рыпало В.А. – радиотелеграфист – рядовой Тимуков С.А. – разведчик – рядовой Харченко Н.П. – разведчик – рядовой Рахимов М.Т. – радиотелеграфист, внештатный переводчик 4 роты (рртр)

20 августа

При выходе на засаду в районе Кундуз подверглись обстрелу из гранатомета и погибли военнослужащие разведывательной десантной роты 783 орб: – ст. лейтенант Лось Н.А. – командир десантно-штурмового взвода – рядовой Бота И.А. – водитель БРДМ, тяжело ранен, умер в госпитале

22 сентября

сержант Нечаев Г.Н. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

25 сентября

рядовой Алимбаев Р.Т. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

27 сентября

ефрейтор Масленников О.И. – старший разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

14 ноября

младший сержант Гадалин Е.В. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб в бою

19 ноября

подполковник Шпилевский В.Е. – начальник разведки 201 мсд, погиб в ночном бою у к. Кучи (Кундуз)

1981 год

9 января

рядовой Мамаджанов М.Н. – старший разведчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

4 февраля

младший сержант Гаджиев М.А. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп. Тяжело ранен в бою. Умер в госпитале 12 февраля

31 марта

рядовой Шамальев И.М. – старший механик-водитель разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

1 мая

рядовой Косташенко В.А. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

5 мая

рядовой Дияров С.Д. – разведчик-пулеметчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

6 мая

рядовой Хабуев А.Ш. – старший разведчик 783 орб, погиб при несчастном случае

13 мая

рядовой Фельдман И.А. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

4 июня

В ночном бою, при ликвидации бандгруппы, погибли разведчики рдр 783 орб:

– рядовой Чернецкий А.В. – разведчик

– рядовой Долматов И.В. – радиотелеграфист

17 июня

рядовой Путилин В.Д. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

8 июля

рядовой Скольченков А.К. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою («зеленая долина» Пули-Хумри)

29 июля

рядовой Тищенко А.В. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

15 августа

рядовой Харченко О.А. – разведчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

14 сентября

ефрейтор Папырин А.Г. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

15 сентября

мл. сержант Венгерский Д.В. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб при подрыве БМП на фугасе в районе Дарваза провинции Баглан

17 сентября

рядовой Лукин А.П. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб при подрыве на мине

29 сентября

рядовой Норкин В.Н. – разведчик 783 орб, погиб при неосторожном обращении с боеприпасами

18 октября

рядовой Сташков Ю.В. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

12 ноября

рядовой Телица А.Л. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

21 ноября

рядовой Азаров Н.М. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (пр. Баглан)

30 декабря

рядовой Быстроновский А.Н. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

1982 год

12 января

младший сержант Овсянников Р.П. – разведчик-пулеметчик разведроты 395 мсп, погиб в бою пр. Баглан

13 января

рядовой Кравцов В.И. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

17 января

сержант Максимов О.А. – командир отделения разведроты 122 мсп, погиб в бою (пр. Джаузджан)

26 января

рядовой Макеев В.И. – радиотелеграфист разведроты 149 гв. мсп. Умер от тяжелой болезни в госпитале

2 февраля

рядовой Кадыров Р.Н. – разведчик 783 орб, погиб в бою

28 февраля

старший лейтенант Шерстюк И.В. – командир взвода 1 рр 783 орб, погиб в бою

8 марта

старший сержант Воротной С.Г. – заместитель командира взвода 783 орб, погиб в бою

24 марта

Погибли в бою разведчики разведроты 122 мсп:

– сержант Сузов В.С. – командир отделения

– рядовой Пикул А.В. – разведчик-пулеметчик

– рядовой Фогель В.Э. – механик-водитель БМП

– рядовой Лукашов С.А. – разведчик

– рядовой Козлов В.М. – механик-водитель БМП

6 мая

рядовой Чернухин Н.А. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою

27 июня

погибли в бою к. Калафган (пр. Кундуз) разведчики разведроты 149 гв. мсп:.

– рядовой Дерин Э.А. – разведчик-пулеметчик.

– рядовой Тимошенко В.Г. – наводчик-оператор

21 августа

При сопровождении колонны в результате подрыва БРМ на фугасе в 5–7 км юго-зап. Кишим погибли разведчики разведроты 149 гв. мсп:

– старший лейтенант Наметов Б.А. – командир роты

– старший сержант Гадиев Р.А. – заместитель командира взвода

– сержант Дашенко И.Н. – старший оператор, тяжело ранен, умер 27 августа

– младший сержант Эльдаров А.А. – командир БРМ

– младший сержант Абдуллаев А.А. – старший разведчик

– рядовой Михальченко В.М. – разведчик

– рядовой Юркин В.П. – наводчик-оператор

Механик-водитель получил сильную контузию и ранение, но остался жив.

21 ноября

рядовой Корнев В.Ф. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою при сопровождении колонны.

25 ноября

рядовой Хализев В.П. – разведчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

21 декабря

младший сержант Фаюстов Ю.В. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою к. Мадраса (уезд Алиабад)

1983 год

20 марта

старший лейтенант Смирнов А.Н. – командир взвода разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою в районе Мадраса (уезд Алиабад)

22 марта

капитан Хвостенко Н.Н. – командир разведроты 122 мсп, погиб в бою (к. Муи-Моторак, район Мазари-Шариф) от прямого попадания в него гранаты из душманского РПГ

28 марта

рядовой Васильев А.Н. – наводчик орудия танка рр 783 орб, погиб при обстреле в районе полигона Сев. Кундуз

1 апреля

сержант Шуплецов В.Б. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб в бою

20 апреля

В бою в Южном Баглане погибли разведчики 783 орб:

– младший сержант Кизилов В.А. – командир отделения

– рядовой Скрипка О.В. – радиотелеграфист – разведчик

6 мая

рядовой Шурыгин И.Ю. – разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою (к. Алихейль, пр. Баглан)

23 июня

Погибли при обстреле колонны в районе Ташкурган водители взвода материального обеспечения 783 орб:

– рядовой Алексеенко С.В.

– рядовой Митрофанов Н.Т.

25 июня

младший сержант Харченко А.Н. – старший разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою (Баглан)

1 августа

старший лейтенант Карасев С.Ф. – командир десантно-штурмового взвода рдр 783 орб, погиб при совершении налета на банду Мулло Исхака (уезд Ханабад)

6 августа

Погибли в бою при выходе на засаду в районе г. Мазари-Шариф:

– майор Бондаренко В.Ф. – начальник разведки 122 мсп

– рядовой Козлов В.Н. – разведчик разведроты 122 мсп

15 августа

Попали в засаду в ходе боя в Центральном Баглане и погибли разведчики разведроты 149 гв. мсп:

– старший лейтенант Скроба Ю.И. – командир взвода

– младший сержант Степановский Ю.И. – командир отделения.

28 сентября

рядовой Соловьев И.А. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (пр. Тулукан)

29 сентября

старший лейтенант Дударь В.М. – командир взвода разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

30 сентября

рядовой Стасюк Г.Н. – радиотелеграфист разведроты 149 гв. мсп, тяжело ранен в бою (пр. Тулукан). Умер в госпитале 18 октября

13 октября

младший сержант Сташевский В.Ю. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб в бою (к. Джайбар)

14 октября

Потери:

– рядовой Колб А.Н. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (пр. Кундуз)

– рядовой Салий В.И. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

– рядовой Попов В.Р. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп, умер от ранения в госпитале

26 ноября

Потери:

– рядовой Онищенко И.В. – старший разведчик разведроты 395 мсп, погиб в бою в ходе проведения засады у к. Леха-Нау (пр. Баглан)

17 декабря

рядовой Турсунбаев Б.А. – радиотелеграфист РРТР 783 орб, погиб в бою

1984 год

2 февраля

При ведении разведки у к. Фулоли-Пайн (уезд Ишкамыш) огнем душманов из 82-мм безоткатного орудия уничтожен танк 1 рр 783 орб, погибли от взрыва боекомплекта:

– сержант Гайнуллин Р.В. – командир танка

– сержант Шумилов В.В. – заместитель командира взвода

– рядовой Крамчанинов В.И. – заряжающий.

Механик-водитель не пострадал, так как был вне танка.

3 февраля

рядовой Чуич А.Г. – разведчик-пулеметчик рдр 783 орб, погиб в бою при проведении засады на дороге у к. Ишкамыш

14 февраля

младший сержант Никитин В.С. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп. тяжело ранен в бою при охране участка дороги в районе Южного Баглана и умер в госпитале

16 марта

рядовой Голобородько О.Е. – старший разведчик 783 орб. погиб в результате несчастного случая (неосторожное обращение с оружием)

март-апрель

подполковник Заяц Н.Л. – бывший начальник разведки 108 мсд, с сентября 1983 г – начальник разведки 122 мсп. Дезертировал и сдался в плен 15.03. у к. Саксаколь (уезд Калаи-Золь), в последующем расстрелян душманами

В ходе боевых столкновений с душманами при его поисках, погибли под Кундузом:

13 апреля

сержант Жерешенков В.В. – заместитель командира взвода разведроты 122 мсп, тяжело ранен, умер 25.04. в госпитале

14 апреля

младший сержант Николенко В.А. – старший разведчик разведроты 122 мсп

3 мая

При возвращении с реализации разведданных в к. Лагак попали в засаду у к. Бану (уезд Андараб) и погибли 11 военнослужащих 783 орб и 998 ап:

– старший лейтенант Антоненко О.В. – командир взвода рдр

– старший лейтенант Павлюк В.С. – командир танкового взвода 2 рр

– старший лейтенант Пирогов В.Н. – начальник разведки адн 998 ап

– сержант Самойлюк А.И. – командир отделения 2 рр

– сержант Каштуев Н.А, командир отделения 1 рр

– рядовой Клименко П.А. – механик-водитель БМП 2 рр

– мл. сержант Сикалко М.А. – командир отделения

– рядовой Чертенко А.В. – разведчик, рдр

– рядовой Подкорытов А.И. – разведчик, рдр

– младший сержант Сполохов А.В. – командир отделения, рдр

– рядовой Шабанов Ю.В., радист-арткорректировщик 998 ап

5 июня

рядовой Сачилович И.И. – наводчик-оператор разведроты 783 орб, погиб в бою в долине р. Андараб (уезд Бану)

30 июля

рядовой Кузьмичев В.В. – разведчик 783 орб, погиб в бою

31 июля

старший лейтенант Петров В.А. – помощник начальника штаба мсб по разведке 122 мсп, погиб в бою (в районе Айбак)

2 августа

рядовой Крутицкий А.В. – наводчик-оператор 783 орб, погиб в бою

15 августа

рядовой Маркин И.В. – разведчик-пулеметчик рдр 783 орб, погиб в бою в районе Доши

27 августа

капитан Угрик Л.И. – помощник начальника штаба мсб по разведке 122 мсп, погиб в бою в ходе реализации разведданных в районе Айбак

2 сентября

В результате несчастного случая погибли четверо разведчиков разведроты149 гв. мсп (вблизи к. Умархейль, пр. Кундуз). Механик-водитель танка тб полка не справился с управлением и врезался в стоящую у обочины колонну БМП разведроты. Это привело к гибели разведчиков, оказавшихся в этот момент между машинами):

– рядовой Морев Г.Н. – разведчик-пулеметчик

– рядовой Амаев М.И. – старший разведчик

– рядовой Костенко В.В. – разведчик

– рядовой Синягин Ю.В. наводчик-оператор БМП

9 сентября

При эвакуации погибшего пилота сбитого самолета СУ-17 132 апиб капитана Ластухина В.К. попали в засаду и погибли в ущелье Ортаколь (уезд Андараб):

– майор Ярощук М.Г. – старший помощник начальника разведки 201 мсд

– рядовой Плищук Я.И. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп

9 сентября

Погибли в бою (долина Андараб) разведчики разведроты 122 мсп:

– рядовой Маслий Николай Михайлович – наводчик-оператор – младший сержант Слободчиков М.А. – старший оператор

8 ноября

сержант Томилин И.В. – командир отделения разведвзвода мсб 122 мсп. погиб в бою

9 ноября

сержант Тимиргалиев Д.Ф. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб в бою

10 ноября

рядовой Култураев А.Э. – механик-водитель БМП разведроты 122 мсп, погиб при подрыве на мине в Андарабском ущелье.

11 ноября

При подрыве БМП на фугасе погибли разведчики разведроты 149 гв. мсп:

– лейтенант Кильдышев Ю.В. – командир взвода

– рядовой Балабан В.М. – механик-водитель

– рядовой Вильгоцкий В.В. – наводчик-оператор

– рядовой Лукашин А.М. – разведчик

– рядовой Слизов С.В. – разведчик

– рядовой Стратин Б.В. – механик-водитель

– младший сержант Филин О.А. – командир отделения

14 ноября

Погиб в бою в районе Чаугани при сопровождении колонны лейтенант Жуманалиев А.Т. – командир взвода разведывательной роты 395 мсп

20 ноября

рядовой Сиукаев И.Ш. – разведчик 2 рр 783 орб, погиб в бою

11 декабря.

Погибли в бою у к. Ишанань (пр. Кундуз) разведчики 783 орб:

– капитан Каратаев А.А. – командир 2 рр

– младший сержант Асеев С.И. – командир отделения 2 рр

– рядовой Цыганов А.В., наводчик-оператор 2 рр

– рядовой Тухтаев Т.М., разведчик 2 рр

4 декабря

младший сержант Зоткин А.В. – командир отделения разведроты 395 мсп, умер в госпитале от болезни

1985 год

1 января

рядовой Губеников А.А. – разведчик 783 орб, погиб в бою

5 февраля

Погибли в бою разведчики разведроты 395 мсп в районе Айбак:

– рядовой Кабанец С.В. – разведчик

– рядовой Калошин Н.В. – механик-водитель БРМ-1К

– рядовой Мещеряков А.Н. – разведчик

– старший лейтенант Мамедов А.Г. – командир разведвзвода 3 мсб 122 мсп, погиб в бою

6 февраля

младший сержант Холов К.Р. механик-водитель БМП разведроты 122 мсп, погиб в бою (Айбак)

7 февраля

В ходе боя под городом Айбак (пр. Саманган) погибли разведчики разведроты 122 мсп:

– рядовой Авраменко С.Н. – старший механик-водитель БМП

– рядовой Асламов Л.Н. – разведчик

9 февраля

При подрыве на мине-сюрпризе в ходе операции в Центральном Баглане погибли:

– майор Козлов С.В. – командир 783 орб

– прапорщик Олешко М.П. – фельдшер 783 орб

– майор Тетюхин В.В. – командир редн 998 ап

– сержант Сергиенко А.В. – командир отделения артиллерийской разведки

10 февраля

рядовой Угаров А.А. – радиотелеграфист разведроты 122 мсп, погиб в бою в районе Айбак

17 марта

рядовой Павлишин Р.П. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою при проведении засады в Багланском ущелье

20 марта

рядовой Худоеров Ш.К. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (уезд Ханабад)

31 марта

младший сержант Магомедов Ш.Ш. – командир БРМ разведроты 149 гв. мсп, тяжело ранен в бою (пр. Баглан), умер в госпитале 16 сентября

14 апреля

рядовой Гатыло А.В. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

20 апреля

сержант Муха С.В. – заместитель командира взвода разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (к. Балуч)

9 мая

В бою у к. Лорган (Айбак) погибли разведчики 122 мсп:

– старший лейтенант Сычев А.С. – командир разведвзвода 3 мсб

– рядовой Васильев Ю.В. – разведчик

2 июля

В бою у к. Чеймашер (пр. Баглан) при подрыве на мине-растяжке погибли разведчики разведроты 395 мсп:

– сержант Хмеленко Ю.Б. – командир отделения

– рядовой Хестанов А.Б. – разведчик-пулеметчик

4 июля

старший сержант Клипов А.П. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (к. Махаджир, Баглан)

5 июля

сержант Наджиев В.М. – командир отделения разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

17 июля

рядовой Левин А.А. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (Панджшер)

21 июля

рядовой Лагутенко О.И. – разведчик-пулеметчик 783 орб, тяжело ранен в бою (Баглан), умер 8 августа

16 сентября

рядовой Христенко С.А. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

3 октября

младший сержант Тищенко А.Г. – командир отделения разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

2 октября

младший сержант Бондаренко В.А. – командир отделения 1 рр 783 орб, тяжело ранен в бою, умер 9 октября

17 октября

рядовой Стрельцов Г.В. – разведчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

19 октября

рядовой Абдуллаев Ю.Ю. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 122 мсп, погиб в бою

1 ноября

сержант Демьянов А.А. – командир отделения разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (Баглан)

4 ноября

Погибли в бою разведчики 783 орб:

– младший сержант Чегаев А.И. – командир отделения 2 рр

– сержант Погосьян В.А. – командир отделения 2 рр

24 ноября

рядовой Узденов С.А. – разведчик разведвзвода мсб 122 мсп, погиб в бою

11 декабря

рядовой Магомедов И.И. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою

16 декабря

капитан Литвиненко В.В. – командир разведроты 395 мсп, погиб в бою (к. Кулаби, Кундуз)

1986 год

12 января

младший сержант Крисюк Н.А. – старший разведчик разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

29 января

рядовой Снегирев С.Н. – старший разведчик разведроты 122 мсп, погиб в бою

9 февраля

рядовой Нестеров А.В. – разведчик-пулеметчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (пр. Баглан)

20 февраля

рядовой Хатамов Р.Д. – разведчик разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою

23 марта

Погибли в бою у к. Тимурак (район Мазари-Шариф) разведчики разведроты 122 мсп:

– лейтенант Куликов С.В. – заместитель командира роты по политической части

– рядовой Казанкеев И.М. – разведчик-пулеметчик

4 апреля

сержант Галич Ф.И. – командир отделения рдр 783 орб, погиб в бою

5 апреля

сержант Петров В.Н. – командир отделения 783 орб, погиб в бою

12 апреля

При проведении засады в районе города Балх в ходе огневого боя с бандгруппой погибли военнослужащие 783 орб:

– прапорщик Васюкович Г.В. – старшина 1 рр

– рядовой Абдуллаев М.А. – радиотелеграфист 1 рр

7 мая

сержант Розбицкий В.А. – заместитель командира взвода разведроты 149 гв. мсп. погиб в бою от подрыва на мине (к. Банги, уезд Ханабад)

2 июня

рядовой Шидловский П.И. – механик-водитель БМП разведроты 395 мсп, погиб при подрыве на фугасе

17–18 июня

При высадке вертолетного десанта на гору Яфсадж (уезд Ишкамыш) и в бою погибли военнослужащие 783 орб (по разным источникам 19–20 человек), в том числе:

– старший лейтенант Тропашко Ю.К. – заместитель командира рдр по политической части

– рядовой Жиденко В.Г. – разведчик-пулеметчик, рдр

– младший сержант Рассоленко И.Н. – санинструктор

– младший сержант Садыков А.Г. – командир отделения 2 рр

– младший сержант Хатуев Ю.Х. – командир отделения рдр

– рядовой Байрамов С.Б. – разведчик, умер 23.06.

– капитан Герасимов В.С. – командир звена вертолетов МИ-8 335 овп, успешно посадил подбитую машину, с экипажем покинул разбитый вертолет и вместе с разведчиками вел бой на земле. Погиб от пули снайпера.

20 июня

рядовой Кучер С.Е. – разведчик разведроты 783 орб, погиб при подрыве на фугасе БМП

25 июня

старший лейтенант Лобачевский А.В. – командир взвода разведроты 395 мсп, погиб в бою (Баглан)

5 октября

Погибли в бою разведчики разведвзвода мсб 122 мсп:

– младший сержант Кулявчук В.Ю. – командир отделения

– рядовой Хасанов Д.Х. – старший разведчик

10 ноября

младший сержант Калистратов С.Н. – разведчик рдр 783 орб, погиб в бою (Чаугани)

12 декабря

старший лейтенант Великанов И.Е. – командир взвода роты рртр 783 орб, погиб при обстреле поста радиоразведки (уезд Ханабад)

1987 год

17 января

рядовой Хуммиев А.Г. – разведчик разведвзвода мсб 149 мсп, погиб в бою

23 января

старший лейтенант Плащев В.А. – командир рдр 783 орб, погиб в ночном бою при выходе на засаду

15 февраля

рядовой Сметюх А.С. – старший механик-водитель разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою

28 марта

сержант Гринышак В.Д. – заместитель командира разведвзвода 2 мсб 122 мсп, погиб в бою (пр. Баглан)

6 мая

рядовой Будаев О.М. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою («зеленая долина» Пули-Хумри)

8 июня

рядовой Елкин А.Э. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою (долина реки Андараб)

31 июля

При штурме опорного пункта в районе Чаугани (г. Кава) погибли в бою разведчики 2 рр 783 орб:

– младший сержант Кузьменко Е.М. – радиотелеграфист

– рядовой Швец В.Г. – механик-водитель БМП

– рядовой Середа Н.Д. – разведчик-пулеметчик

29 августа

рядовой Шарипов А.К., разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою (уезд Ханабад)

2 сентября.

рядовой Хвощевский А.В. – старший оператор 2 разведроты 783 орб, погиб в бою при сопровождении колонны (к. Чинзаи, пр. Тахар)

31 октября

Погибли в бою разведчики разведвзвода мсб 122 мсп:

– рядовой Фурман А.Н. – разведчик

– рядовой Алимов Р.Т. – разведчик

4 ноября

сержант Лисовой А.И. – заместитель командира взвода разведроты 395 мсп, погиб при минометном обстреле.

24 ноября

рядовой Паутов Д.Е. – радиотелеграфист разведроты 395 мсп, погиб в бою

1988 год

7 января

младший сержант Малыш С.Г. – командир отделения разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

17 января

рядовой Савинов И.В. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою

21 января

старший лейтенант Григоров В.И. – командир разведвзвода 2 мсб 122 мсп, погиб в бою (пр. Баглан)

29 февраля

сержант Яременко В.А. – командир отделения разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

23 марта

рядовой Немченко А.В. – разведчик-пулеметчик разведроты 122 мсп. Тяжело ранен в бою (район Хайратон). Умер в госпитале 27.03.88 г.

27 марта

рядовой Масалкин М.П. – разведчик-оператор БРМ разведроты 783 орб, умер от болезни в госпитале

21 апреля

ефрейтор Грибов В.П. – разведчик-пулеметчик разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою

27 июня

Погибли в бою при сопровождении колонны в районе Файзабада разведчики разведвзвода 2 мсб 395 мсп:

– сержант Захаров А.В. – командир отделения

– ефрейтор Рабец Ю.В. – разведчик-пулеметчик

6 июля

младший сержант Павленко Р.А. – командир отделения разведвзвода мсб 149 гв. мсп, погиб в бою при сопровождении колонны (Сев. Баглан)

11 августа

младший сержант Смагулов С.К. – командир отделения разведроты 395 мсп, погиб в бою

28 августа

старший сержант Ибрагимов М.К. – заместитель командира разведвзвода мсб 122 мсп, погиб в бою

29 августа

старший сержант Алейников Д.В. – заместитель командира взвода разведроты 395 мсп, погиб в бою

2 сентября

рядовой Соловьев И.А. – разведчик разведроты 149 гв. мсп, погиб в бою при сопровождении колонны

1989 год

26 января

рядовой Мысливец А.В. – радиотелефонист разведвзвода мсб 395 мсп, погиб в бою (район Пули-Хумри)

После Афганистана (1989–2013 гг)

1. Ашуров М.А. – в 1979–1981 начальник разведки 122 мсп, в 1992–1993 командир 201 мсд (Таджикистан), генерал-лейтенант, Герой России, умер в 2007 г.

2. Колесников Е.Н. – в 1988–1989 командир взвода 2 рр 783 орб, майор, Герой России, погиб в бою, г. Грозный 18.01.1995 г.

3. Мишин И.А. – командир взвода разведроты 149 гв. мсп, старший лейтенант, Герой России, погиб в бою, г. Куляб (Таджикистан) 15.09.1994 г.

4. Васильев А.И. – в 1983–1985 командир взвода и разведроты 149 гв. мсп, полковник, умер 3.01.2010 г.

5. Алдохин Б.Е. – в 1983–1984 командир разведроты 122 мсп, майор, умер 13.09.1998 г.

6. Асланов Т.С. – в 1984–1985 командир взвода и разведроты 122 мсп, капитан, погиб в 2000 г.

7. Садыков А.Г. – в 1986–1987 командир взвода разведроты 122 мсп, старший лейтенант, погиб в Нагорном Карабахе в 1994 г.

8. Кезюк Ю.Л. – в 1984–1985 техник 2 рр 783 орб, старший прапорщик, умер в 1992 г.

9. Митин И.Ф. – в 1986–1988 командир 783 орб, подполковник, умер в 2001 г.

10. Цветаев В.В. – в 1984–1985 гг, командир взвода связи 783 орб, капитан, умер в 2011 г.

11. Тихонов В.Н. – в 1983–1984 командир 783 орб, полковник, умер 3.05.2012 г.

12. Лысенко В.И. – в 1980–1982 механик-водитель БРМ-1К взвода связи 783 орб, рядовой, умер 13.5.2013 г.

13. Плосконос И.Н. – в 1982–1983 командир рдр 783 орб, Герой Советского Союза, генерал-майор, умер 8.07.2013 г.

Выражаю глубокую благодарность ветеранам Афганистана С. Вовнянко, И. Боброву, А. Немчинову, Б. Касичу и всем, кто откликнулся на мою просьбу и уточнил данные списка.

Литература

1. Книга Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане. Т. 1, 2. – М.: Военное издательство, 1995.

2. Ляховский А.А. Некрасов В.М. Гражданин, политик, воин. Памяти Ахмад Шаха Масуда. – М.: Норд, 2007.

3. Рамазанов А. Последний легион империи. – М.: Эксмо, 2010.

4. Суворов В. День «М». Когда началась Вторая мировая война? – М.: Инлес, 1994.

5. Свиридов А.А. Батальоны вступают в бой. – М.: Воениздат, 1967.

6. Гредасов Ф.И. Опыт ведения разведки в горах. – М.: ВАФ, 1982.

7. Бобров Г.Л. Песчаный поход. – Воронеж: Подъем, 2004.

Список сокращений

А – армия

АК – армейский корпус

Абвер (защита – нем.) – военная разведка гитлеровской Германии

АК-74 – автомат Калашникова образца 1974 года

апиб – авиационный полк истребителей-бомбардировщиков

БАПО – боевой агитационно-пропагандистский отряд

БНД – военная разведка ФРГ (Бундес Нахрихтен Динст)

БУАР – батарея управления и артиллерийской разведки

БРМ-1К – боевая разведывательная машина командирская

БРДМ – боевая разведывательно-дозорная машина

БМП – боевая машина пехоты

БМД – боевая машина десанта

БТР – бронетранспортер

БТВ – бронетанковые войска

БШУ – бомбоштурмовой удар

ВКП – Всесоюзная «Книга памяти о советских войнах, погибших в Афганистане»

ВОВ – Великая Отечественная война

ВС РФ – Вооруженные силы Российской Федерации

ВА ГШ – военная академия Генерального штаба

ВВУЗ – высшее военно-учебное заведение

ВВПУ – высшее военно-политическое училище

гв. – гвардейский

ГШ – генеральный штаб

ГРУ – главное разведывательное управление (в СССР и РФ)

ГУР – главное управление разведки (Украина)

ДКРМ – дальномер квантовый разведывательный

ДШК – 12,7-мм пулемет Дегтярева-Шпагина

ДРА – Демократическая Республика Афганистан

ДОТ – долговременная огневая точка

дшв – десантно-штурмовой взвод

ДШМГ – десантно-штурмовая маневренная группа ПВ

ЗАС – закрытая аппаратура связи

ЗКВ – заместитель командира взвода

ИОА – исламское общество Афганистана (Б. Раббани)

ИПА – исламская партия Афганистана (Г. Хекматьяр)

ТуркВО – Туркестанский военный округ

КВОКУ – Киевское высшее общевойсковое командное училище

КШМ – командно-штабная машина

КП – командный пункт

КПП – контрольно-пропускной пункт

к. – кишлак (селение)

мсд – мотострелковая дивизия

мсп – мотострелковый полк

мсб – мотострелковый батальон

МВД – Министерство внутренних дел

ММГ – моторизованная маневренная группа пограничных войск

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР

НП – наблюдательный пост

НР – начальник разведки

НСВ «Утес» —12,7-мм пулемет Никитина, Соколова, Волкова.

ОКСВА – Ограниченный контингент советских войск в Афганистане

орб – отдельный разведывательный батальон

обр СпН – отдельная бригада специального назначения

оо СпН – отдельный отряд специального назначения

омсбр – отдельная мотострелковая бригада

омсб – отдельный мотострелковый батальон

ОАГр – оперативная агентурная группа

огсбр – отдельная горно-стрелковая бригада

овэ – отдельная вертолетная эскадрилья

пд – пехотная дивизия

ПМ – пистолет Макарова

ПБ – бесшумный пистолет Макарова

ПБС – прибор бесшумной и беспламенной стрельбы

ПСНР – переносная станция наземной разведки

пр. – провинция (единица административного деления Афганистана)

РУ – разведывательное управление

РСА – разведывательная сигнализационная аппаратура

РПГ – ручной противотанковый гранатомет

РГ – разведывательная группа

РГ СпН – разведывательная группа специального назначения

РО – разведывательный отряд

РД – разведывательный дозор

РР и С – радиоразведка и связь

рв – разведывательный взвод

рр – разведывательная рота

орр – отдельная разведывательная рота

рдр – разведывательная десантная рота

рота рртр – рота радио и радиотехнической разведки

САУ – самоходная артиллерийская установка

САВО – Среднеазиатский военный округ

СБР – станция ближней разведки

СВ – Сухопутные войска

сд – стрелковая дивизия

Царандой – подразделения МВД Афганистана

ЦБУ – центр боевого управления

ЦКП – центральный командный пункт (в авиации)

ТКУ – танковое командное училище

ТС-2,5, ТС-6,1 – противотранспортная и противотанковая мины (Италия)

УР – укрепленный район

УПОИ – устройство приема и отображения информации

ХАД – органы госбезопасности Афганистана

Об авторе

Кузьмин Николай Михайлович – полковник в отставке.

Родился в 1947 г. В Советской армии с 1966 г.

Службу проходил командиром разведывательного взвода и роты, помощником начальника разведки танковой дивизии ГСВГ, командиром танковой роты и батальона ЗабВО. В 1979 г. закончил командный факультет Военной академии БТВ им. Р.Я. Малиновского. по специальности: оперативно-тактическая, командно-штабная танковых войск.

В 1979–1982 гг. служба в Туркестанском военном округе – начальник штаба танкового полка и начальник разведки 88 мсд (Кушка).

В 1983–1984 гг. воевал в Афганистане начальником разведки 201 мотострелковой Гатчинской дважды Краснознаменной дивизии 40 ОА (г. Кундуз).

В 1985–1991 гг. – старший офицер разведывательного управления штабов Одесского и Киевского военных округов, в 1992–1997 гг. – начальник отдела Главного управления МО Украины.

С 1997 г. – старший преподаватель, профессор кафедры разведки Национального университета обороны Украины.

Награжден двумя орденами Красной Звезды, орденом «Звезда» Демократической Республики Афганистан, медалями СССР и Украины. Почетный сотрудник ГУР МО Украины.

Content

Кузьмин Николай Михайлович
Войсковые разведчики в Афгане. Записки начальника разведки дивизии

Предисловие

Афганистан. Первое знакомство

Интернациональный долг

В 201-й дивизии

Две трагедии 783-го отдельного разведывательного батальона

Поиски специалистов

«Реалии» в действии

Верность долгу

Десант в Ишкамыш

На крыше мира

В горах Афгани…

Конец «прокурора»

Дарваза

В долине пяти львов

На «экскурсии» у Джумахана

Налеты

Рейд в Мангальха

«Ваше благородие, госпожа удача…»

Взаимодействие

Домой…

Послесловие

Именной список безвозвратных потерь разведки 201 мсд

1980 год

1981 год

1982 год

1983 год

1984 год

1985 год

1986 год

1987 год

1988 год

1989 год

После Афганистана (1989–2013 гг)

Литература

Список сокращений

Об авторе