Стюарт Льюис

У вас семь новых сообщений

Быть хочу среди тех, кто тайн Твоих господин, или – один.

Райнер Мария Рильке. Часослов

Stewart Lewis

YOU HAVE SEVEN NEW MESSAGES

Печатается с разрешения литературных агентств Curtis Brown, Ltd. и Synopsis

Дизайн обложки Екатерины Елькиной

Copyright © Stewart Lewis, 2011

© А. Скибина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Серия «Девушки, лучшие романы – для вас!»

Глава 1

Немного обо мне

Тебя нет, и это знание во мне,

Как нитка в иголке —

Чтобы я ни делал, везде оно оставляет след.

У.С. Мервин

Может быть, мне и четырнадцать, но я читаю «Нью-Йорк таймс». Я не ношу заколочки, не крашу свой сотовый лаком для ногтей и не схожу с ума по мальчикам. У меня нет подписки на «Твист», «Боп», «Флоп» или как там называются эти глянцевые журналы с постерами Джастина Бибера.

Знаю, я выгляжу младше своих лет, но только не называйте меня подростком. Так я чувствую себя запертой в аду, где насильно кормят диснеевскими конфетками и заставляют смотреть повторы «Ханны Монтаны». Но все осталось в прошлом. Кстати, кто придумал это имя? Я уверена, тот парень получает в год четверть миллиона долларов и ездит на «лексусе». Моя двоюродная сестра могла бы придумать имя получше. Ей пять, и она ездит на трехколесном велосипеде.

Я выросла на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде. В детстве я думала, что наш водитель и есть мой отец. Он каждый день отвозил меня в школу и проверял, хорошо ли завязаны мои шнурки. Иногда водитель разрешал мне послушать «Нешнл паблик радио», пока сам болтал с консьержем. Он, кажется, знал их всех – людей в отглаженных черных куртках, таких же внушительных, как и здания под их защитой. Но разумеется, он не был моим отцом.

Мой настоящий отец – режиссер. Когда я родилась, он достиг пика своей карьеры, потому мы почти не виделись. Отец постоянно снимал что-то в разных местах: в Африке, Японии, Австралии или Торонто. Сейчас некоторые кинокритики говорят, будто он исписался. Но мне кажется, люди становятся кинокритиками только потому, что у них не получилось стать кинорежиссерами. Себя я знаменитой не чувствую. Когда в «Вэнити фэйр» появилась наша фотография с премьеры его последнего фильма, моя учительница английского, мисс Грей, со свойственным ей энтузиазмом вырезала фото и прикрепила к доске. Сначала я была в восторге, но потом мне стало как-то не по себе. В конце концов я пробралась в класс после уроков и согнула снимок так, чтобы был виден только отец – его сияющее лицо, черные как смоль волосы и очки в тонкой оправе, которые, кажется, постоянно сползают с носа. Это его должны все узнавать. Отец всю жизнь смешивает актеров, сценаристов, операторов и монтажеров в большом блендере под названием «кинематограф», и в результате получается фильм. А я только шла рядом с ним и держала шпаргалку, когда он произносил речь.

Мой младший брат Тайл был слишком маленьким, чтобы пойти с нами на ту премьеру. Его назвали так потому, что мама, беременная им, спасалась от тошноты, лежа на испанской плитке у нас в ванной[1]. Его часто называют Кайлом, и он обижается.

Мой дядя, университетский профессор, живет в Италии. На десятый день рождения он подарил мне маленькую книжечку сонетов Шекспира, и иногда я читаю Тайлу свои любимые. Ему всего десять, но брат делает вид, что понимает. Думаю, ему нравится, как мелодично сочетаются слова. Тайл – хороший слушатель и почти всегда позволяет мне оставаться одной по первой просьбе. Если бы вдруг прилетел джинн и предложил выбрать какого угодно младшего брата, я предпочла бы оставить Тайла. От него хорошо пахнет, он никогда не разговаривает с набитым ртом и никому не выдает мои секреты.

Вот, кстати, один: я помню, как сказала, что не схожу с ума по мальчикам, потому что они непредсказуемые и неопрятные, но есть один, за которым я наблюдаю с восьми лет. Он очень аккуратный. Живет в доме напротив. Ходит в школу где-то за городом. Мне нравится думать, что она расположена в каком-то экзотическом месте вроде Барбадоса. За семь лет сосед сказал мне не больше десяти слов. Иногда, читая сонеты Шекспира, я думаю о его гриве светлых с рыжеватым отблеском кудрей и о том, как он размахивает своей школьной сумкой.

Он на год старше меня, и его зовут Оливер. Он ходит со странным изяществом, будто плывет над землей. А еще Оливер так хорошо играет на виолончели, что волоски на руках встают дыбом.

Иногда я лежу на кровати и представляю, будто его музыка написана только для меня и в окно вливается посвященная мне серенада. Музыка воспринимается лучше, если слушать ее, закрыв глаза.

Глава 2

И их осталось трое

У нас с Тайлом весенние каникулы, у водителя выходной, так что мы втроем едем на метро в зоопарк Бронкса. Мне нравится разглядывать людей в поезде, и я всегда пытаюсь подслушать, о чем они говорят. Я замечаю, что ноги Тайла свисают с сиденья, не касаясь пола. Мои доставали до пола, когда мне было шесть. Все думают, что быть высокой здорово, но только не тогда, когда ты маленькая девочка. Однажды я попыталась заговорить с мальчиками на нашем школьном балу, для этого мне пришлось сесть на корточки, будто я их тренер по баскетболу.

Колеса поезда издают громкий скрежет, и Тайл двигается ближе к папе. Наверное, это наш первый выход в качестве семьи из трех человек. Я разжимаю кулаки и смотрю на свои руки – такие же тонкие и хрупкие, как у матери. Я вспоминаю последнюю строчку из стихотворения, листок с которым висит у отца в кабинете: «Ни у кого, даже у дождя, нет таких маленьких рук». Наверное, автор хотел сказать, что каждый – единственный в своем роде. Каждая капля дождя, каждая пара ладоней, каждый человек в этом поезде.

Когда, почти год назад, отец приехал в мой летний лагерь в Нью-Хэмпшире, я сразу поняла: случилось нечто ужасное. Мы шли под парусом на озере, и неожиданно я увидела его на причале. В это время он должен был быть на съемках в Шотландии. Заметив рядом с ним директора лагеря, который изо всех сил махал моему вожатому, чтобы тот правил к берегу, я уже была уверена: что-то случилось. Как только мы пристали к берегу и я выпрыгнула из лодки, отец опустился на колени и обнял меня так крепко, что я почти не могла дышать.

– Твоя мама ушла и никогда не вернется, – прорыдал он мне в волосы. Слова, казалось, застревали у него в горле. Я никогда не видела его в таком состоянии и тут же поняла, что она ушла навсегда – умерла, а не сбежала, не переехала в другой город.

– Что?

– Несчастный случай. В городе. Ее сбила машина…

Мне хочется ударить его. Как он может это говорить? Как могло произойти то, что моя мама, такая полная жизни, неожиданно умерла? Люди каждый день гибнут на дорогах Манхэттена – но только не моя мама.

Неожиданно этот мир показался таким несправедливым. Я посмотрела на деревья, окружавшие озеро, на облака в небе – все это медленно потускнело.

– Как думаешь, она на небе или под землей? – спросила я.

Кажется, он ответил: «И там и там», но, может быть, мне просто показалось.

Я не могла плакать. Помню, как я смотрела на свое отражение в воде и думала о Нарциссе, который умер, влюбившись в свое собственное отражение. Я могла бы умереть прямо там. Мысль о том, что придется жить без кого-то, кого так любишь, как пара огромных ладоней, сжимала мое сердце. Оно становилось все меньше и меньше, до тех пор пока не осталось только воспоминание о тепле. Подобно тому, как солнце светит в окно и его лучи с течением дня движутся все дальше и дальше по комнате, пока не наступает ночь, и единственное, что тебе остается, – вспоминать, как выглядели солнечные зайчики на полу.

Глава 3

Правда

Всю дорогу домой из зоопарка мне кажется, что люди вокруг обсуждают отца. Мне хочется встать и посоветовать им заняться своими собственными делами. Обычно из трагедии, произошедшей с известным человеком, раздувают скандал. Люди не понимают, что мой отец, снявший несколько хороших фильмов, в глубине души так же уязвим, как и все остальные.

Мама однажды сказала, что правда, как кожа – красивый защитный покров, а то, что говорят люди, – это одежда, которую можно сменить. Она считала, что правда идет из сердца.

Когда мне было десять, прошел слух о связи отца с несовершеннолетней актрисой, с которой он, как выяснилось, даже не был знаком. Школа превратилась в настоящий ад – меня все сторонились. Удивительно, какими доверчивыми и злыми могут быть люди.

Однажды утром мама ворвалась на урок физкультуры и забрала меня. Она наградила учителя своим взглядом, тем самым, которым смотрела в камеры по всему миру: не стойте у меня на пути. Мама не сказала, куда мы едем. Дорога заняла два часа. Это был дом ее друга на реке Гудзон, с верандами, на которых стояли старинные кровати. Он оказался шеф-поваром и приготовил нам пасту с сыром и стружкой трюфеля.

Мама воспользовалась старым знакомством с техником из школы и попросила его отправить по факсу все мои домашние задания. Так она помогла мне справиться с этими слухами: устроила на неделю обучение на дому. Я пребывала в восторге, но скучала по Тайлу. Он тогда был таким миленьким маленьким комочком.

В последний вечер все вокруг было залито лунным светом. Мы с мамой ели мороженое на веранде. Одно из событий, которое запомнилось во всех деталях. Мятное, с шоколадной крошкой. Три лодки, одна из них под названием «Лови волну». Там, перед гладкой рекой, блестевшей в лунном свете, как зеркало, мама и сказала мне те самые слова про правду.

– Но как узнать, что на самом деле правда? Есть какая-то книга, где написана вся правда?

Она рассмеялась. Когда моя мать смеялась, она была похожа на ангела, так считал отец. Она смотрела вверх, чуть прищурив большие глаза, и слегка трясла головой, как веселый пес.

– Эта книга здесь. – Она положила руку на мое сердце.

– Да, но почему люди выдумывают разные вещи?

– Им скучно, или они не уверены в себе. Однажды на каком-то сайте опубликовали глупую сплетню обо мне. Я жутко разозлилась, так же, как и ты на этих ребят. А потом, помню, я пошла на презентацию, кажется, каких-то духов… не важно! В любом случае там были все эти знаменитости, и никто из них не смотрел на меня косо, никто из них не поверил слухам. И я поняла, что о многих пишут сплетни, но они выше этого, понимаешь? Они уверены в себе.

– То есть?

Она повернулась ко мне и провела по моей щеке кончиками пальцев.

– Помнишь, как ты хотела надеть ту огромную зеленую шляпу? Ты нашла ее на студии у папы.

– Помню.

– Мы попытались отговорить тебя надеть ее в школу, но ты была непреклонна в своей решимости. Это и есть уверенность в себе.

– Скорее глупость.

Она опять рассмеялась, и сквозь ее черты проявился ангел. Затем она сделала серьезное лицо:

– Выбор не бывает глупым, если это твой собственный выбор. А ты… Ты самая прекрасная девочка на свете, и внутри и снаружи. Не позволяй никому отнимать у тебя свободу выбирать сердцем. Твой выбор и делает тебя единственной в своем роде.

Она меня немного запутала, но основной смысл я поняла.

– То есть если искренне хочешь выглядеть как лягушонок Кермит – пробуй!

На этот раз рассмеялась я. Тут послышался шорох гравия. Приехал наш водитель. Я помню, как мы с мамой побежали навстречу машине. Я надеялась, что он привез Тайла, но это приехал отец. Он сбежал со съемочной площадки, чтобы побыть с нами. У него с собой был большой букет цветов для мамы и огромный леденец на палочке для меня. Я схватила сладость и забралась в гамак.

Звезды казались мириадами светлячков, и я помню это чувство безопасности, будто никто и никогда не сможет причинить мне вред. Отец и мама танцевали. Он выглядел как влюбленный мальчишка: в нем было столько надежды, его глаза так открыто смотрели на мир, и мне захотелось, чтобы меня полюбил кто-то похожий на него.

Глава 4

Следующая станция

В зоопарке сегодня много посетителей, и животные явно устали от шума. Но сколько бы людей на них ни смотрело, они не станут вести себя напоказ. Как мама. Она была моделью, но не потому, что ей нравилось, когда на нее смотрят. Это просто способ заработать много денег за короткое время для того, чтобы она могла заняться тем, что ей действительно нравилось, – писать книги. Фильм по ее книге решил снять мой отец, так они и познакомились. Сначала она не желала иметь с ним дела. Даже после того как фильм был снят, она редко отвечала на его звонки. Только через несколько лет, заметив маму на вечеринке, устроенной журналом «Пейпер», отец решил, что больше ни перед чем не остановится, лишь бы завоевать ее. В течение месяца каждый день он посылал ей цветы.

И теперь, глядя, как отец стоит с тающим мороженым в руках перед клеткой с печальными львами, мне становится жаль его. Тайл сует руку под струю фонтанчика, и, пока никто не видит, я смахиваю с папиной рубашки кусочки синего колотого льда.

Когда я вернулась домой из лагеря – после того ужасного дня на причале – мы с отцом толком не понимали, как нам быть. Мы мало разговаривали, но находили утешение друг в друге. И до сих пор находим. Пожалуй, больше, чем когда-либо.

– Уже почти год, как мама умерла.

– Правда? – спрашивает он, поправляя очки.

– Ты не думаешь, что, может быть, тебе бы стоило попробовать начать с кем-нибудь встречаться? – Я чувствую себя ужасно, произнося эти слова, будто предаю свою мать. Но мне почему-то кажется, что я права, и ему, возможно, этого бы хотелось.

– Забавно, что ты об этом заговорила. – Он касается пальцем моей щеки. – У меня свидание во вторник.

– Правда? – Теперь я жалею о том, что вообще подняла эту тему. Сейчас мне хочется, чтобы сердце отца оказалось за кирпичной стеной.

– Даже не знаю, что мне делать.

– Будь собой, – даю я совет. – Как ее зовут?

Он поднимает стаканчик с мороженым, чтобы проглотить остатки, и сминает его в руке. Мы идем к клетке обезьян, и отец вдруг начинает смеяться.

– Не помню… Как-то на «Э»… Элла?

Тут я понимаю, что в первый раз за год слышу, как отец смеется. Мне отчаянно хочется, чтобы он так и не вспомнил это имя.

– Ну, думаю, тебе стоит это выяснить до свидания.

Он улыбается, и у меня появляется надежда. Может быть, женщина на «Э» окажется такой же веселой, доброй и сильной, какой была мама. Или, может быть, ей хочется попасть в один из его фильмов. Это было бы еще более печально, чем зрелище накачанных транквилизаторами львов.

Зал птиц меня не впечатляет. Они едва могут летать под этим белым навесом. Мне больше нравятся птицы на свободе. Однажды в лагере я видела, как над озером плавно и легко летели четыре гагары. Закат казался огромной раной в небе, и можно было различить их силуэты на поверхности воды. Они приземлились одновременно, как будто долго репетировали.

Отец покупает Тайлу большого бумажного орла в магазине сувениров, и мы идем в кафе, в котором у всех официанток хитро заплетены косички. Администратор гладит меня по голове, показывая нам столик. Папа заказывает пиво, и я вижу что-то новое в его глазах – свет, которого там давно не было. С тех пор как мама умерла, его глаза были всегда серыми и затуманенными, а сейчас они снова голубые и ясные. Я делаю глубокий вдох и кладу ноги на пустой стул. Вот и проблема. Стоило начать думать, что все будет хорошо, мне тут же напомнили, что матери здесь нет и она не сидит на стуле, на который я положила ноги. Мы трое – это что-то незаконченное, не как те гагары.

– Луна, не клади ноги на стул.

Отец зовет меня Луной, потому что это первое, произнесенное мной слово. Они с мамой каждый вечер носили меня на крышу посмотреть на луну, и, если ее не было видно, я плакала, пока не засыпала.

Я спускаю ноги на пол и протираю стул своей салфеткой. Пока мы обедаем, я постоянно бросаю взгляды на пустое место, ожидая увидеть ее длинные ресницы, ее нос с горбинкой, ее хрупкие руки.

В метро, по дороге домой я думаю о том, чтобы написать Оливеру письмо. Если бы мне удалось сочинить что-то столь же красивое, как музыка, которую он играет, это могло бы означать, что нам суждено быть вместе. Несмотря на то что я по своему опыту знаю: жизнь – это не романтическая комедия, что-то в его кудрявых волосах, в его плавной походке и виолончели заставляет меня чувствовать себя девушкой, которая идет по улице под титры фильма.

Глава 5

Пристанище

Каждый четверг по утрам вывозят мусор. Мне всегда кажется, что грузовики – это огромные чудовища, ревущие вдалеке. Я просыпаюсь, как только слышу эти звуки, выкатываюсь из кровати и плетусь в ванную. Там нет ни ручки, ни блокнота, так что я пишу на туалетной бумаге карандашом для глаз:

Жил один мальчик с волосами, как лен,

И девочка напротив потеряла сон.

Вечерами, слушая у окна,

Она представляла, как дрожит под его рукой струна.

Как рождается звук прекрасней всего на свете,

И она чувствует, что попала в его сети.

Дверь ванной открывается, и, протирая глаза, входит Тайл со взъерошенными волосами.

Он берет бумагу у меня из рук и, прочитав, издает звук одобрения. Он мой самый верный поклонник. Я забираю у него листок и ухожу, чтобы он мог спокойно сделать свои дела.

Сегодня я решаю сходить в квартиру-студию, принадлежавшую моей матери. Она оставалась нетронутой со дня смерти хозяйки. Кажется, будто там есть нечто, что поможет мне почувствовать себя ближе к ней. По дороге в школу я прошу водителя проехать мимо, чтобы у меня появилась возможность подготовиться. Студия находится на верхнем этаже узкого каменного здания рядом с парком. Две стены стеклянные, и кажется, что это зимний сад. Студия небольшая, но обладает особым очарованием, как говорят агенты по недвижимости. Отец один раз ходил туда, через несколько недель после ее смерти, но так и не смог заставить себя что-то передвинуть. До сегодняшнего дня квартира выглядит такой же, какой ее видела моя мать. Мы туда больше не заходили.

В школе «зеленая» неделя, и все ведут себя так, будто им есть дело до окружающей среды. Когда неделя закончится, большая часть людей вернется к пластиковым стаканчикам, снова будет ездить на море на огромных внедорожниках и оставлять воду включенной во время чистки зубов. Но все равно приятно вести себя так, будто тебе есть до чего-то дело. Я пытаюсь быть скорее заинтересованной, чем почти ничем не интересующейся.

Отца нет дома, так что я иду в его кабинет и заглядываю в ящик с ключами. На самом дне лежит большой ключ, к которому приклеен кусок липкой ленты. На нем красным маркером написано «Студия». Мое сердце сбивается с ритма, когда я вижу плавный почерк мамы. Минуту я смотрю на ключ, держа его на раскрытой ладони, а потом сжимаю в кулак.

Консьерж улыбается, когда я прохожу мимо. Мне позволено выходить одной, пока на улице светло. Через пятнадцать минут я дохожу до нужного дома и понимаю, что вся взмокла. Я делаю глубокий вдох и поднимаюсь по лестнице.

Я не хочу ехать в лифте, потому что он не больше телефонной будки. На площадке пятого этажа я встречаю уборщицу. Она слушает старый кассетный плеер… Не думала, что они еще существуют. Она улыбается и кладет руку мне на плечо. Не могу дождаться дня, когда все окружающие перестанут гладить меня, будто я какое-то животное.

Я подхожу к двери. На ней написано «6b», но буква «b» сломана и висит так, что напоминает «q». Я медленно поворачиваю ключ и открываю дверь.

Первое, что бросается в глаза, – это нечто, похожее на яблоко. Сейчас оно больше напоминает старый чернослив, покрытый зеленым покрывалом плесени и наполовину съеденный жучками. Я открываю окно, смываю остатки яблока в канализацию и иду к холодильнику. К моему облегчению, там нет ничего за исключением приправ и бутылки белого вина. Я возвращаюсь к уборщице и прошу одолжить тряпку и моющее средство. Она не понимает по-английски, но я показываю ей, что мне нужно, словно мы играем в игру. Наконец она улыбается и дает мне тряпку, бутылку и метелочку из перьев. Следующий час я провожу, убирая слой пыли толщиной в полдюйма. Я открываю мамин ноутбук и вздрагиваю при виде заставки на рабочем столе. Это моя фотография, сделанная на пляже в Нантакете. Я не улыбаюсь, выгляжу холодной и раздраженной, с острым взглядом.

На клавиатуру падает большая слеза.

Спальня не больше кладовки, но вся залита светом. Я пытаюсь почувствовать мамин запах в смятых простынях, но они пахнут только пылью. Я быстро снимаю их с постели и складываю в углу. Из ящика стола выглядывает черный шнур, я тяну за него, и у меня перехватывает дыхание. Это ее мобильный телефон со все еще подключенным зарядным устройством. Я нажимаю кнопку, желая проверить, работает ли он, и, к моему удивлению, раздается звук загрузки. Думаю, отец не отказался от услуг оператора. Возможно, это семейный тариф, и он решил его оставить. Мама не принадлежала к группе людей, которые постоянно носят телефон с собой, – она долго раздумывала, прежде чем его приобрести. Я пролистываю список контактов и останавливаюсь на имени Марка Джейкобса. Когда мне было девять, я пила с ним чай в Париже. Она оставила меня с Марком в кафе где-то в Марэ, а сама отправилась на кастинг для французского издания «Вог». У него были длинные загорелые пальцы и добрые глаза. Тогда я решила, что это просто какой-то ее знакомый. Теперь я вспоминаю тот день каждый раз, надевая свое любимое голубое платье с глубоким вырезом из его весенней коллекции 2001 года, сшитое специально для мамы и перешедшее ко мне. Я нажимаю кнопку вызова и попадаю на голосовую почту, но не оставляю сообщения. Того, что я звоню Марку Джейкобсу из квартиры мамы, уже достаточно, чтобы мне стало не по себе.

Я решаю принять душ в крохотной ванной, облицованной черно-белой плиткой. Я смотрю, как пыль, крутясь в потоках воды, исчезает в сливном отверстии и думаю: «Вот этим она теперь стала». Я вытираюсь, одеваюсь и падаю лицом вниз на голый матрас. Интересно, каково было бы привести сюда Оливера? Может быть, он играл бы на виолончели, пока я готовила бы ему запеченного лосося. Через несколько дней после смерти мамы я увидела в газете рецепт запеченного лосося и приготовила папе с гарниром из его любимой спаржи. Отец, увидев меня в фартуке, спадавшем до самого пола, заплакал. Плачущий взрослый мужчина – это терзающий душу, но и прекрасный в своей искренности эпизод. Мы едва притронулись к лососю, но получилось вкусно.

Я поворачиваюсь, и у меня перехватывает горло: на ночном столике лежит запонка с изображением печальной театральной маски. Что она здесь делает? Я хватаю ее и сдуваю пыль. Насколько я знаю, единственные запонки, которые есть у моего отца, в форме маленьких узелков. Кроме того, он не стал бы носить что-то подобное. Я заглядываю под кровать в поисках смеющейся маски, но там нет ничего, кроме пыли и какой-то пуговицы.

Хмм… Я кручу запонку в пальцах, как будто это ключ к какому-то неизвестному языку, который я не уверена, что хочу понимать. Мама никогда не говорила, что принимает здесь гостей – это было только ее место. Но кто-то здесь все же был. И этот кто-то не мой отец.

Мне вспомнилось, как в восьмом классе я пропустила физкультуру, пришла домой рано и сразу поднялась в мамину комнату. У нас был ежедневный ритуал: мы сидели на кровати, и я рассказывала ей все, что произошло за день. Даже если мой рассказ был скучным, мама умела сделать его интересным. Например, я говорила, что у нас была контрольная по математике, потом я ела куриное филе, и она объясняла, что математика нужна, чтобы ум научился работать определенным образом, и она основа всего в мире. А после рассказывала, что куры теряют перья, когда нервничают. В общем, мама могла из чего угодно сделать увлекательный разговор. Но тогда мне хотелось сказать ей кое-что действительно интересное – нас отправили домой рано из-за того, что кто-то сообщил, будто в здании школы заложена бомба. Тогда наш учитель естествознания привел свою собаку, чтобы посмотреть на ее реакцию. Псина была настолько сбита с толку, что задрала ногу на его стол. Но мама была в ванной, не ожидая, что я приду так рано. Она говорила с кем-то по телефону таким нежным голосом, что я сразу поняла, мне не стоит подслушивать. И все-таки я слушала. Ее голос звучал как песня.

Я кручу в руках запонку, и это воспоминание лежит тяжелым комом где-то внутри меня, как недопеченный блинчик в желудке. Не тот ли человек, с которым мама тогда разговаривала, оставил ее здесь? У меня было чувство, что я не все знаю о ее смерти, но я не так себе это представляла.

В гостиной воздух стал свежее – я открыла маленькое окошко в ванной, чтобы был сквозняк. Я возвращаюсь к ее компьютеру и смотрю папки на рабочем столе. Одна называется «Всякое», другая – «Модельный бизнес», а третья – «Луна». Меня все так называют. Единственный человек, который зовет меня настоящим именем, – Малия, школьная медсестра. Я смотрю на папку и не могу себя заставить дважды щелкнуть по ней. Скорее всего там просто фотографии и все такое, но во мне сейчас борется столько разных чувств, что мне кажется, будто мой мозг разваливается на части, как цветок на ускоренной перемотке. Я выглядываю в окно и вижу, что почти стемнело. Я выключаю ноутбук, закрываю окно, хватаю пакет с мусором вместе с бутылкой моющего средства и метелочкой и спускаюсь по лестнице. Уборщица все еще там. Я аккуратно ставлю все на пол и говорю:

– Gracias[2].

Она улыбается. Отец как-то сказал, что людям становится приятно, если они слышат родную речь. Когда мы ходим в мой любимый тайский ресторан около Таймс-сквер, я всегда говорю официантке: «Kap coon kah»[3], и мне достается дополнительная кола за счет заведения.

По дороге домой я останавливаюсь и покупаю арахис. Жуя, пытаюсь отвлечься от вопросов, которые бьются в моей голове, как облако мотыльков. Кто хозяин запонки? Что в папке с моим именем?

На подходе к Сентрал-Парк-Уэст в моем кармане что-то неожиданно жужжит. Телефон мамы! Я открываю его и вижу «Семь новых сообщений». Как бомбу, которая может вот-вот взорваться, я выключаю его и захожу в наше здание. Консьерж странно смотрит на меня.

– Я опаздываю! – восклицаю я и пробегаю мимо.

Я поднимаюсь наверх и запираю за собой дверь своей комнаты. Телефон у меня в руках, я смотрю на него и думаю: «Это телефон покойницы».

Мама всегда была довольно откровенна со мной, но ее личная жизнь такой – личной – и оставалась. Хотела бы она, чтобы телефон оказался у меня? От кого эти сообщения? Я сжимаю подаренный отцом мячик для снятия стресса и вспоминаю прошедший год: что мне пришлось пережить и что я потеряла. Чтобы сохранить рассудок, мне не стоит сейчас слушать сообщения. А если я все-таки решусь, то не больше одного за раз. Может быть, я излишне драматизирую ситуацию, но эта запонка заставила меня задаться вопросом: «Какой же жизнью на самом деле жила моя мать?»

Я стараюсь сосредоточиться на домашнем задании, но вскоре слышу, как играет Оливер. Я подхожу к окну и смотрю на дом через дорогу. Под этим углом я могу видеть только край его виолончели и кончик смычка. Я убираю телефон под матрас и ложусь.

Когда взрослые говорят «ошарашен», мне кажется, что они просто пытаются привлечь внимание, но теперь я понимаю. Я закрываю глаза и просто слушаю игру Оливера. С глубоким вдохом я пытаюсь расслабиться, чтобы музыка проходила сквозь кожу и пронзала до костей. Нас этому учили на уроках драмы. На некоторое время помогает, но потом все, о чем я могу думать, – это маленький красный телефон под матрасом. Мне кажется, что он пульсирует, как живое сердце.

Глава 6

Я бросаю тебе вызов

Я никому не рассказываю, что была в маминой квартире. Это мой секрет. Сегодня на небе ни облачка, и для каждого в Нью-Йорке, кажется, наступила весна. Это видно по тому, как они машут друг другу или держатся за руки. Я ухожу далеко в парк, сажусь на скамейку, достаю телефон и набираю номер маминой голосовой почты. Нужен пароль. Черт!

Я сжимаю телефон так, что побелели костяшки пальцев. Я пробую ее дату рождения. Бесполезно. Наш адрес. Не работает. Я откидываюсь на спинку и смотрю на синее небо с единственным облачком. Мой отец сказал бы: «Смотри, идет буря». И тут я замечаю ее. Ее слегка закрывает огромное дерево, но она тут, похожая на сдувшийся белый шарик.

Я набираю «луна», и голос в трубке произносит:

У вас семь сообщений. Чтобы прослушать их, нажмите один.

У меня дрожат руки. «Одно за раз», – напоминаю я себе. Так на меня не обрушится все одновременно. Я делаю, что сказал голос.

Гудок.

Я едва разбираю сильный азиатский акцент, но слово «забрать» наводит меня на мысль, что речь идет о прачечной. Я нажимаю цифру семь, чтобы стереть сообщение, и направляюсь на Семьдесят шестую улицу. Или это Семьдесят седьмая? Помню, у них в чашке на прилавке были отвратительные конфеты. Однажды мама отругала меня за то, что я выплюнула эту конфету на чье-то крыльцо. Она сказала, что леди так не поступают.

Вот знакомый синий навес. Я захожу внутрь. Да, разумеется, конфеты на месте. За прилавком стоит китаянка лет шестнадцати. Она вопросительно смотрит на меня. Я не уверена, зачем пришла сюда. Не может же быть, чтобы у них до сих пор лежала ее одежда.

Несколько минут я стою, не зная, что сказать, пока не приходит мама китаянки и не начинает смотреть на меня с тем самым сочувствием в глазах, от которого я так устала. Наверное, она узнала о смерти мамы из сплетен женщин по соседству. Или может быть, она читает «Пейдж сикс», в чем я, впрочем, сомневаюсь. Стрижка каре, коричневый кардиган. Она поднимает кривые пальцы, прося меня подождать. Ее дочь продолжает смотреть на меня теперь без всякого выражения. Колокольчик на двери снова звонит, и заходит женщина в узкой черной юбке и серебристых туфлях на высоком каблуке. Я не сразу понимаю, что это мама Оливера. Мое сердце начинает биться быстрее, когда я замечаю в дверях идущего за ней сына.

Тут же я задумываюсь, что на мне надето. Джинсы и когда-то красная рубашка, теперь выцветшая до оранжевого. О нет… не те туфли, в этих мои ноги выглядят слишком большими. Я вижу, как он тянется к конфетам, и издаю нечленораздельный звук, пытаясь его остановить.

– Ты точно не хочешь их пробовать, – шепчу я.

Он впервые смотрит на меня и улыбается. Я чувствую, что моя кожа горит, и, кажется, вот-вот вспыхну. У него невероятно длинные ресницы и бледные губы. Из-за лампы дневного освещения кажется, что от его волос исходит сияние.

Через какое-то время – казалось, прошло не меньше часа – хозяйка возвращается с платьем матери. Она передает его мне вместе со счетом. Она собирается взять с меня деньги? Я смотрю на Оливера, он глядит в пол. Хозяйка кивает и взмахивает рукой с узловатыми пальцами. Я разворачиваюсь и одариваю Оливера своей лучшей улыбкой.

Мама всегда носила платья. Не думаю, что у нее когда-нибудь были шорты. В детстве я постоянно пряталась под ее юбками, представляя, что это моя палатка, а мамины стройные загорелые ноги – шесты, на которых она держится.

Добравшись домой, я тут же разрываю пластиковый пакет, выложенный внутри бумагой с рекламой химчистки. Это черное платье с крохотными золотыми бусинками на воротнике и по подолу. Не помню, чтобы я видела маму в нем. Я надеваю его и смотрюсь в зеркало. Это самая красивая вещь, которую я примеряла в своей жизни. Я поворачиваюсь и иду к окну. За мной кто-то наблюдает, я это чувствую. Там никого, но свет горит. Через несколько секунд свет гаснет, и кто-то подходит к окну. Я могу различить только силуэт кудрявой головы. Я улыбаюсь, кружусь перед окном, демонстрируя платье, и задергиваю шторы.

Мне хочется показаться отцу, но я не собираюсь бередить его память. Я на цыпочках прокрадываюсь мимо комнаты брата и в раскрытую дверь замечаю, что он спит на полу рядом с кроватью. Платье стесняет движения, но у меня все-таки получается уложить его обратно и укрыть. В полусне он бормочет:

– Мама?

Я отхожу на шаг и смотрю на него. Его ноздри слегка раздуваются, как будто он что-то нюхает во сне. Он поджимает губы и отворачивается. Я крадусь к лестнице и застываю на первой ступеньке, услышав незнакомый женский голос. Она нервно смеется. Это та женщина на «Э».

Прежде чем я успеваю развернуться и убежать обратно, они заходят в холл. Она довольно симпатичная, одета по-богемному. Отец останавливается как вкопанный, увидев платье. Я чувствую, что покраснела как помидор, и понимаю: он никогда не видел это платье на маме.

– Луна? – спрашивает отец. – Откуда?.. Что?

– Я ходила в химчистку, ну, знаешь, в ту…

К счастью, девушка на «Э» нарушает неудобное молчание, протягивая ко мне руки. Боже, у нее кожаные украшения.

– Меня зовут Элиза, я так рада с тобой познакомиться.

– Я тоже.

– Собираешься куда-нибудь? – спрашивает она, искушая меня сказать что-то резкое.

– Да, – отвечаю я, – собираюсь утопиться в болоте. Хорошего вечера обоим.

Я пытаюсь посмотреть на отца с вызовом, но они улыбаются и проходят мимо. Я замечаю, что на его пиджаке до сих пор висит ценник, и мне приходится два раза дернуть, чтобы оторвать его. Вернувшись в комнату, я смотрю через окно на улицу. Они стоят совсем рядом и ждут такси. Я сажусь на кровать.

От нее приятно пахнет. Чем это? Абрикосами?

Я снимаю платье и надеваю ночную рубашку. Сосредоточиться на домашней работе нелегко, но я честно пытаюсь. Все, о чем у меня получается думать, – это Оливер, ведь он наконец заметил меня. Интересно, он знает, что я наблюдаю за ним или слушаю, как он занимается? Потом я вспоминаю про мамин телефон и шесть оставшихся сообщений. Я решаю подождать до завтра, мне хватило сцены на лестнице.

Ложась спать, я думаю: «Что они там делают на своем свидании?» Элиза напоминает мою вожатую из лагеря – Уиллоу – она всегда слегка улыбалась и смотрела на все влажными глазами. Совсем не так, как мама, с ее напряженным и внимательным взглядом и слегка прищуренными глазами. У меня тоже есть эти черты. Но стоит мне задуматься, как все считают, что я хмурюсь. Я смотрю на фотографию мамы, прикрепленную к стене скотчем. Я вырезала ее из одного огромного глянцевого журнала, которые обычно лежат в номерах отелей. На ней блестящее платье с меховым воротником, а взгляд говорит: «Я бросаю тебе вызов».

Глава 7

Луна над Бруклином

Сейчас весенние каникулы, отец наконец-то закончил свой документальный фильм, поэтому, пока Тайл смотрит мультики, мы едим французские тосты – единственное блюдо, которое он любит готовить.

– Так с чего ты решила пойти в химчистку? – спрашивает он, на его губах блестят капельки сиропа.

Я пытаюсь откусить кусок побольше, чтобы у меня было время подумать над ответом.

– Просто из любопытства.

Он прекращает жевать, странно смотрит на меня – взгляд, который я не могу толком понять, – и откусывает еще кусочек.

– Как твое свидание? – интересуюсь я, меняя тему.

– Неплохо… – отвечает он.

Моего отца всегда было трудно раскусить. Он рассказывает только то, что считает нужным, не больше.

– Она торгует травкой?

Он смеется. От этого простого звука мне становится теплее.

– Она учительница, – говорит он.

– Дай догадаюсь. Учит плести корзины?

Он смеется опять, но на этот раз по-другому. Фраза про травку определенно имела больший успех.

– Учительница английского. Да, я знаю, что это штамп. Но она действительно ничего. Только…

Ему не нужно договаривать, мы оба и так понимаем, что он имеет в виду. Мне будет нелегко даже подумать, что кто-то может занять место мамы, но ему, без сомнения, еще тяжелее. Я вырезаю середину своего тоста – лучший кусочек.

– Ты знаешь Оливера, который живет напротив?

– Видел.

– Чисто гипотетически, если бы он меня пригласил, как думаешь, можно было бы мне сходить послушать его игру на виолончели?

Он съедает еще кусочек и вытирает уголки рта.

– Думаю, это было бы неплохо.

– Мне пятнадцать через три дня.

– Я в курсе, Луна. Я не настолько выпал из жизни.

По его выражению лица я понимаю, что могу его подразнить.

– Нет, но когда ты бродил по дому из комнаты в комнату, мне в какой-то момент захотелось позвонить в больницу Бельвю.

Он кидает в меня салфеткой, но мне удается вовремя увернуться.

Честно говоря, после того несчастного случая я точно так же бродила из комнаты в комнату. Тайл три месяца прожил с нашей бабушкой на Лонг-Айленде, а мы с отцом превратились в зомби, питающихся тайской едой и имбирным элем. Я в школе скатилась на тройки и потеряла друзей – двух Рейчел. Не знаю, почему мы дружили. Просто так получилось.

В пятом классе наш проект ко Дню святого Валентина занял первое место. Все остальные просто вырезали сердца из цветной бумаги, а мы взяли фотографии разных пар: на вечеринках у наших родителей, на прогулках в парке, геев и натуралов, белых и черных, молодых и старых, улыбающихся и дурачащихся. А потом выложили их в форме огромного сердца и прикрепили к листу. Целый год наша работа висела в школе. Мы все время делали какие-то творческие работы и вместе проводили время, пока наши родители пили коктейли. Теперь Рейчел-один – это хорошенькая снаружи, но пустая внутри девица, которая тратит четыреста долларов в месяц на уход за волосами и встречается с половиной парней на Сентрал-Парк-Уэст. Рейчел-два можно принять за немую. Она редко что-то говорит и больше напоминает красивую сумку, которую Рейчел-один везде с собой носит. Я называю их Барботами – помесью Барби и робота. Они морят себя голодом, обладают нездоровой страстью к блеску для губ, и их неуверенность в себе просвечивает сквозь шмотки от «Прада». После смерти моей мамы они никак не могли понять, почему я не демонстрирую свое горе, почему не выгляжу несчастной. Рейчел-один сказала, что я веду себя «жутко», и Рейчел-два, несмотря на свою нелюбовь к использованию слов, сообщила, что я «больше им не подхожу». Я их ни в чем не винила на самом деле. Что-то во мне тогда сломалось, и я ничего не чувствовала. Они удалили меня из друзей на «Фейсбуке», но мне было все равно.

Теперь я по большей части общаюсь с Жанин «Оскар» Майерс – наверное, потому, что мы с ней обе аутсайдеры. Ее слава куда более двусмысленна, чем моя. Она сняла для своего парня видео, в котором с неоднозначным наслаждением ест хот-дог. На следующий день ее друг выложил ролик в Интернет. Лично мне кажется, что это было забавно, но компания сплетниц из нашей школы (старшеклассницы, которые одеваются так, будто живут в телевизоре) поймали ее в туалете и написали на лбу «шлюха». Я помогала ей смыть надпись, но нам не хватило времени, и все оставшиеся уроки у нее на лбу оставались едва видимые следы. Обе Рейчел даже не смотрят в мою сторону после того, как я подружилась с Жанин, но мне все равно. После смерти мамы их одержимость блеском для губ и этим роботом Заком Эфроном стала казаться мне полной глупостью.

Я собираю липкие тарелки и складываю их в раковину. Когда я включаю воду, отец останавливает меня:

– Я сам, Лунный Свет.

Когда он называет меня так, я чувствую его любовь, она буквально висит в воздухе. Эти слова, эта интонация куда-то надолго пропали, как любимые сережки, которые потеряла. Ты чувствуешь, будто они где-то в доме и в любой момент могут неожиданно найтись.

– Ладно, – говорю я и взбегаю по лестнице. Я беру красный телефон и убираю в задний карман. По дороге к двери я слышу голос отца:

– Собралась слушать виолончель?

– Хорошо бы, – откликаюсь я, – но пока просто прогуляюсь.

– Ладно, только будь осторожна!

– Я познакомлюсь с первым же подозрительным парнем, у которого есть фургон.

Отец морщится, когда я закрываю дверь.

На улице у всех по-прежнему весеннее настроение. Это видно по их яркой одежде и по светящимся надеждой глазам. Я сажусь у ближайшей лестницы, мимо которой ходит мало людей, и слушаю сообщение номер шесть. Теперь, убедившись, что с моим отцом почти все в порядке, я немного успокоилась, и руки у меня не дрожат.

Это мужской голос. Низкий, с каким-то акцентом. Австралийским, возможно. Он называет маму «милая» и предлагает к нему «заскочить». Мужчина диктует адрес – место под названием Гринпойнт в Бруклине.

Если раньше личная жизнь мамы была для меня под запретом, так ли это сейчас? Почему платье, которое я забрала из химчистки, так удивило папу? Это имеет какое-то отношение к хозяину запонки? Я пересекаю парк и у его восточного края сажусь в такси.

– Игл-стрит, сорок четыре, Гринпойнт.

Водитель подозрительно косится на меня.

– Не беспокойтесь, деньги есть, и мне разрешают ездить одной.

Кажется, это сработало. Он обезоруженно поднимает руки и включает счетчик.

Я не знаю, что на самом деле пытаюсь отыскать, но у меня такое чувство, будто мной завладело что-то извне. Мне не хочется беспокоить отца, который наконец в хорошем настроении, но я просто обязана узнать больше.

Когда такси проезжает по мосту Пуласки, я вижу большую часть центра – гордые и величественные здания над рекой. Я сейчас смотрю на город, в котором восемь миллионов людей. Восемь миллионов, но среди них нет моей матери.

Игл-стрит выглядит промышленной улицей, только на углу расположен одинокий магазинчик. Здание занимает целый квартал и похоже на фабрику. Рядом катаются на скейтбордах дети с водяными пистолетами. Должно быть, у них тоже весенние каникулы.

Я прошу такси подождать. На противоположной стороне квартала компания хипстеров устроила фотосессию; ветер крутит в воздухе мусор. Дверь распахнута настежь, и я вхожу в пахнущий воском и сигаретным дымом подъезд. Я поднимаюсь по лестнице и чувствую, как в крови вскипает адреналин. Я останавливаюсь перед дверью квартиры «3b».

Что я ищу?

Прежде чем я успеваю постучать, открывается дверь. Мне улыбается человек с эспаньолкой, одетый в спортивную куртку.

– Могу вам чем-то помочь?

Тот же самый акцент. Низкий голос. Не сразу я задаю свой вопрос:

– Вы знали Марион Кловер?

Он застывает с приоткрытым ртом, а потом смотрит на меня по-другому, так, будто я представляю какую-то опасность.

– Разумеется, а что?

– Она была моей матерью.

Его лицо смягчается, он делает приглашающий жест и спрашивает:

– Не хочешь зайти?

Комната огромная и почти пустая. На старых окнах очень частый переплет – десятки стеклышек, каждое не больше книжки размером. Сквозь них виднеются небоскребы Манхэттена. Хозяин убирает с большого зеленого кресла ковбойскую шляпу и предлагает сесть.

Я осторожно сажусь и замечаю, что на нем старая футболка и джинсы. Он не похож на человека, который носит запонки, но нельзя быть ни в чем уверенной.

– Луна, верно?

Почему-то, услышав, что он произнес мое прозвище, делая ударение на первом слоге, как и мама, я хочу расплакаться. Я киваю и пытаюсь успокоиться.

– Меня зовут Бенджамин.

– Из Австралии?

– Из Южной Африки.

Надо же, здорово я ошиблась. Я заглядываю в его глубоко посаженные светло-карие глаза и понимаю, что не представляю, о чем его спрашивать. Начинаю с очевидного:

– Откуда ты знаешь мою мать?

– Погоди минутку, твой папа знает, что ты здесь?

– Нет, но меня ждет такси внизу. Мне нельзя уезжать из Манхэттена. С другой стороны, вот же он. – Я показываю на окно. – Довольно близко, верно?

– Откуда ты…

– Ты оставил ей сообщение на мобильный. Почему ты дал ей этот адрес?

Дверь распахивается, и в комнату входит женщина, у которой ноги длиной едва не с мой рост. На ней тонкий свитер в обтяжку, на губах помада кроваво-красного цвета. Она крутит в руках тюбик с помадой. Взглядом она просит Бенджамина объяснить ей мое присутствие. Повернувшись ко мне произносит:

– Дария. – И добавляет: – Моя соседка.

– Ну что ж, – говорю я, поднимаясь, – сожалею, что пришла без приглашения.

– Все в порядке, – отзывается он, – твоя мать была некоторое время моей музой. Я художник и графический дизайнер. На некоторых из моих лучших картин изображена именно она. Могу показать. В любом случае она всегда говорила, что хочет взглянуть на мою новую квартиру. Однажды мы с ней наконец договорились, потому я и оставил сообщение. Мне очень жаль, что все так вышло.

Дария, покачивая бедрами, подходит к дивану и садится, продолжая смотреть на Бенджамина. Звонит телефон, и он хватает его так, будто отчаянно ждал этого звонка.

Мужчина уходит на несколько минут, в течение которых Дария смотрит на меня так, будто читает книгу. Я пытаюсь быть похожей на отца и показывать только пустые страницы.

– Твоя мама умерла? – спрашивает она с сильным акцентом. Шведским?

– Да.

– Моя тоже. Когда я была чуть-чуть помладше тебя.

Должно быть, она модель. У нее броские черты, и держится девушка так же томно и лениво, как многие из них.

– Сочувствую, – отвечаю я, хотя сама ненавижу, когда мне так говорят. Сочувствием никого не вернешь.

– Ты не думала о том, чтобы завести, ну, понимаешь… – Она показывает на мою грудь. Чтобы не дать ей произнести вслух слова «первый лифчик», я опережаю ее.

– Да, у меня есть. Просто сегодня я его не надела, – вру я. Мне не хочется говорить ей, что я сильно опаздываю с этим. – Ты… знала мою маму?

– Нет, но я читала ее книгу. – Дария кладет помаду на столик. – Она была чудовищно правдива.

– В чем? – спрашиваю я.

– В том, какое неправильное мнение складывается у общества о моделях.

Я задумываюсь. Неправильное мнение может сложиться о ком угодно, модель ты или нет. Она могла бы придумать что-нибудь получше, но я делаю вид, будто не придала этому значения.

– Она не любила моделей, – говорю я, хотя не до конца уверена в этом. Возможно, она просто избегала говорить людям, что работает моделью.

Дария смотрит мне в глаза.

– Зато, готова поспорить, тебя она любила.

Я не знаю, что на это ответить. Разумеется, она меня любила, но я не собираюсь этим хвастаться. Тут я вспоминаю, что отец всегда учил меня принимать комплименты с достоинством.

– Да. – Я улыбаюсь, заметив на столе ручку и блокнот. – Послушай, я оставлю в блокноте свой электронный адрес. Мне пора возвращаться в Манхэттен. Можешь передать его Бенджамину? Я бы хотела посмотреть его картины с моей матерью.

– Разумеется, – отвечает она, поднимаясь. У нее длинные и худые, как паучьи лапы, руки, и от нее пахнет «Шанель № 5». Я узнала этот запах – единственные духи, которыми пользовалась мама. Дария гладит меня по голове, проходя мимо, и говорит:

– Приятно было познакомиться, милая.

Этот жест делает приключение вполовину не таким интересным. Неужели я выгляжу так, будто мне пять? Я записываю в блокнот свой электронный адрес и логин «Инстант мессенджера», и, прежде чем уйти, беру помаду, и крашу губы.

Когда я спускаюсь, такси все еще стоит. Теперь, когда у меня накрашены губы, он смотрит на меня еще более странно.

Пока мы едем обратно на Манхэттен, пытаюсь понять, что же я на самом деле знала о своей матери? Я знала ее запах и знала, что она редко готовит. Я помню ее большие глаза, ее ангельский смех, ее тонкие руки. Как она могла в мгновение ока из веселой стать серьезной и как мне не удавалось ничего от нее скрыть. Я пристегиваюсь и открываю окно, чтобы мое лицо охладил свежий ветер. Я закрываю глаза, вспоминаю, что сегодня вечером Оливер должен играть, и легкая дрожь проходит по моему телу.

Глава 8

План атаки

Оказавшись под защитой своей комнаты, я улыбаюсь. Он играет гаммы. Они не так хороши, как то, что он исполняет обычно, но мне все равно нравится.

Несколько раз он резко прерывает игру, и я представляю, что в эти моменты он прислушивается, стараясь почувствовать меня. Мне хочется построить мостик между нашими окнами.

Когда он заканчивает, я проверяю почту и обнаруживаю там письмо от Дарии – девушки из квартиры Бенджамина.

Привет!

Бенджамин убежал, и я не смогла передать ему твой адрес. Вот что, если хочешь, давай пройдемся по магазинам в субботу. Встретимся у «Строберри-филдс» в Центральном парке в два?

Чао,

Дария.

Отец, не постучав, заглядывает в комнату, я тут же раздражаюсь. На нем пушистый серый халат.

– Эй, Лунная Дорожка, что делаешь?

Я быстро сворачиваю окно, чтобы он не смог прочитать письмо.

– Да ничего, так, порнуху ищу.

Он улыбается, но тут же его прямо-таки перекашивает, я понимаю, что до сих пор не стерла помаду, и пытаюсь быстренько придумать что-нибудь убедительное.

– Я маялась дурью в «Сефоре».

Он садится на пол и начинает теребить шарф, который висит у меня на двери.

– Элиза тут, – говорит он.

Я к этому не готова.

– Быстро вы, – замечаю я.

– Да. Я сам толком не знаю, правильно ли делаю, но мне бы хотелось… мне бы хотелось убедиться, что ты нормально к этому относишься.

И что мне на это ответить? Сказать: «Да, все нормально, пускай эта хиппи переезжает к нам?»

– Все нормально, пока тебя это устраивает.

Он поднимается и начинает ходить по комнате, его руки все еще обмотаны шарфом.

– Понимаешь, каждый раз, когда я думаю, что надо идти дальше и становиться нормальным человеком, я вижу тебя.

Он останавливается и проводит пальцем по моей щеке, рисуя невидимую запятую. Я отворачиваюсь и стираю салфеткой помаду.

– У тебя ее глаза, ее улыбка, ее острый ум. В тебе все, что было в ней хорошего.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать.

– А было что-то не настолько хорошее?

Отец вешает шарф мне на шею.

– Ну, у нее были стороны, которых я никогда не видел. Думаю, у каждого такое есть.

Он возвращает шарф на место и поворачивается ко мне:

– Скажи, у тебя есть мысли и чувства, которые ты никому не показываешь? Только твои, личные?

Я вспоминаю Оливера и его виолончель, и мамин телефон, спрятанный под матрасом.

– Да.

– Понимаешь, мне кажется, что Элиза, как раскрытая книга. Ей действительно нечего скрывать. С одной стороны, это неплохо, но с другой… Не знаю, в ней нет загадки.

Мне нечего на это ответить, поэтому просто смотрю на него. Он становится прежним – выглядит более уверенным. Мне хочется расспросить его о дне, когда умерла мама, и сказать, что я нашла запонку, но понимаю, пока не время.

– Если встретишь ее утром, будь дружелюбна, ладно?

– Ладно. Ты сказал Тайлу?

– Нет. Я решил, будет лучше, если ты поговоришь с ним. Он тебя слушает.

– Хорошо.

Отец целует меня в лоб и выходит из комнаты. Я перечитываю письмо и пытаюсь понять, зачем Дария решила встретиться со мной. Неужели у нее нет знакомых ровесников, с кем она могла бы пройтись по магазинам?

Встретив утром Элизу, я замечаю, что она тоже выглядит по-другому – расслабилась. Странно видеть ее на нашей кухне, смотреть, как она рассыпает сахар. Элиза улыбается из-за своей кофейной чашки, и кажется, что папина подруга видит меня насквозь.

– Так что, ты переезжаешь?

Она смеется и встряхивает головой, убирая волосы с глаз:

– Фургон с мебелью стоит перед домом.

«Хорошо, – думаю я, – у нее есть чувство юмора». Тайл вбегает в кухню, хватает тост, который я ему поджарила, и запрыгивает на стул. Накануне я предупредила его о присутствии Элизы, но он, кажется, ее едва заметил.

Когда женщина уходит, я вытираю рассыпанный сахар и тщательно отмываю ее кружку. Тайл с любопытством наблюдает за мной.

– Получается, это новая девушка папы?

– Похоже на то. Она тебе нравится?

Немного подумав, он отвечает:

– Мы вчера пекли печеньки.

– Хорошо. Я думаю, папе не повредит новый друг.

– Сколько раз в день ты вспоминаешь маму? – Тайл посерьезнел. Мне жутко в такие моменты – он становится похож на взрослого, и в глазах у него тлеет горькая правда. Брат выглядит таким уязвимым.

– Пять, может быть, больше. Смотря что за день. А ты?

– Тысячу, – отвечает он просто, как будто это очень маленькое число.

– Знаешь, я уверена, что, где бы мама ни была, каждый раз, когда ты о ней думаешь, она это чувствует.

– Ничего она не чувствует. Она мертвая.

Опять эти взрослые глаза. Я чувствую, как рушится мой самоконтроль, и вот-вот заплачу. Я рада, что снова могу что-то чувствовать, но насколько проще было без этого. Я обнимаю Тайла. Он сжимает меня в ответ, от него пахнет чистотой, и я думаю: «С ним все будет хорошо. Со всеми нами все будет хорошо».

Мы с Дарией встречаемся в парке. На ней короткая черная юбка и другой тонкий свитер – на этот раз цвета крови, в тон ее помады. Она садится рядом со мной на скамейку и вздыхает:

– Ты живешь где-то тут, да?

– Очень близко.

Дария кладет руку мне на бедро и говорит:

– Ну, пошли.

Мы с ней идем в «Виктория сикрет», и она покупает мне бюстгальтер «для начинающих». Почему-то я совсем не стесняюсь. Она ведет себя так, будто все это совершенно нормально и естественно. Потом мы идем в «Эйч энд Эм», и она покупает мне розовую кофту с капюшоном. Я обычно не ношу розовое, но рядом с Дарией хочется попробовать что-то новое. Она даже ест крендельки, которыми торгуют на улице. Мы покупаем два, рисуем на них горчицей тонкие полоски и садимся на автобусной остановке. Она спрашивает меня о мальчиках, и я принимаюсь рассказывать об Оливере: о его кудрявых волосах, о его музыке и о том, как он посмотрел на меня тогда в химчистке.

– Тебе нужно разработать план атаки, – говорит она, вытирая горчицу, оставшуюся в уголке губ.

– Атаки?

– Ну, план, понимаешь.

– Я правда хочу посмотреть, как он играет.

– Хорошо. Скажи, что тебе задали написать эссе о классической музыке. И ты бы хотела посидеть у него на репетиции из исследовательских соображений.

Мне не хватает духу сказать Дарии, что это дурацкая идея, поэтому я просто пожимаю плечами. Подъезжает автобус, и водитель улыбается нам.

– Или… почему бы тебе просто не попросить? Просто так.

Если бы кто-то предложил мне что-то подобное месяц назад, я бы даже не стала об этом думать. Но сейчас я чувствую себя сильнее.

– Да, почему бы и нет?

– Хорошо, но запомни кое-что: веди себя так, будто эта идея только что пришла тебе в голову. Чувства нужно уметь контролировать.

Почему у взрослых всегда есть тайны? Я наблюдаю за идущими мимо людьми: бизнесмен, мальчик со скейтом, пожилая дама. Я понимаю, что у них у всех есть свои тайны, которые они прячут, как камешки в карманах.

– Что мне надеть?

– Кофту, которую мы купили, и свои любимые джинсы. Очень важно, чтобы на тебе были любимые джинсы.

Ей звонят, и пока она разговаривает, я успеваю доесть свой крендель.

– Мне надо бежать в центр, на кастинг.

Я знаю, что это, мама тоже постоянно на них ходила. Это встреча с модельером или фотографом, который смотрит на тебя и оценивает, подойдешь ли ты для фотосессии или показа. Дария выбрасывает недоеденную половину кренделя в урну и целует меня в обе щеки.

– У тебя есть мой сотовый? Дай мне знать, как все пройдет с мальчиком с виолончелью.

– Хорошо, – отвечаю я и вслед добавляю: – Спасибо за все.

Она оборачивается и машет рукой так, будто это мелочь. Я неожиданно понимаю, что так и не спросила, принадлежит ли запонка Бенджамину. Может быть, из следующего сообщения я узнаю больше.

Вернувшись домой, я иду к себе в комнату и надеваю бюстгальтер и кофту, а потом подхожу к окну и ищу взглядом Оливера. Его нет, но мое сердце все равно начинает биться чаще. Завтра мне исполнится пятнадцать, и я спрошу Оливера, можно ли мне посмотреть, как он играет.

Глава 9

Пятнадцать

На следующее утро повсюду висят шарики. Папа и Тайл сделали большой плакат с надписью «Луне пятнадцать!» На столе горка блинчиков с шоколадом. Они поют «С днем рождения», и Тайл подбегает, чтобы меня обнять.

Мне не хочется блинчиков, но с их стороны было так мило все это устроить, что я беру один. Тайл уже успел испачкать шоколадом свою пижаму с космическими кораблями. Папа приносит мне стакан апельсинового сока.

– В этом году хороший урожай, – говорит он.

Я делаю глоток, выглядываю в окно кухни и замечаю Оливера. Он сидит на лестнице, будто кого-то ждет. Что-то подсказывает мне: самое время.

Я взбегаю по лестнице и собираю волосы, потом снова распускаю их и снова собираю. Если собрать их, то я выгляжу старше, ближе к шестнадцати Оливера. Я пробегаю через кухню с криком:

– Сейчас вернусь! – Быстрее, чем отец успевает что-то предпринять.

Сегодня ясный и теплый весенний день. Я медленно, непринужденно спускаюсь по лестнице, как это делала бы Дария на моем месте, и подхожу к Оливеру, который крутит в руках неочищенный банан.

– Привет, – начинаю я.

– Привет.

– Мне пятнадцать, – о Господи, не нашла ничего получше сказать.

Тем не менее он улыбается и протягивает руку.

– Я Оливер, приятно познакомиться, Пятнадцать.

Я хихикаю, сажусь рядом и спрашиваю:

– Чем занят?

– Жду маму. Мы идем в театр.

– Круто, – говорю я, старательно делая вид, что мне все равно.

В отдалении воет сирена, и он поворачивается в ту сторону. Я использую эту возможность, чтобы рассмотреть его лицо. Его кожа мягкая, как шелк. Я решаюсь:

– Кстати, нельзя мне как-нибудь послушать, как ты играешь?

– Ты же уже слушаешь.

Кажется, я краснею. Он знает, что я слушаю его из своей комнаты. Черт!

– Ну да, но я хочу поприсутствовать лично.

Подъезжает машина, и его мама машет с заднего сиденья. Он поднимается, собираясь идти.

– А что мне за это будет?

Я не знаю, что предложить, но он уже почти сел в машину, так что мне надо торопиться:

– Я принесу печенье.

Он оборачивается и улыбается:

– Принеси себя. В пять часов.

– Ладно. Увидимся.

Машина отъезжает, я поднимаю глаза и вижу в кухонном окне Тайла и отца. По всей видимости, они наблюдали за сценой. Неожиданно я чувствую, что это только моя жизнь. Мне пятнадцать, и многое теперь должно измениться.

Прежде чем прослушать следующее сообщение, я решаю сходить на место происшествия. Может быть, там будет что-то. Зацепка, которую я смогу потом использовать.

Я еду на метро в Ист-Виллидж. Каждый день там похож на Хэллоуин. Жизнь течет совсем по другим правилам. Готы, панки, геи, книжные черви, шизофреники, поклонники моды, повара, несовершеннолетние бандиты – все они обитают вместе. Мне это кажется одновременно захватывающим и опасным. Я стою на углу Пятой улицы и Второй авеню и смотрю на тротуар. Мою мать на этом месте сбило такси. Мимо проезжает несколько машин. Интересно, что она почувствовала? Она почувствовала, каково это – летать?

Помню, вернувшись домой из лагеря, я находилась в странном затуманенном состоянии. Посреди ночи я проснулась на диване, услышав доносящийся сверху низкий стон. Я поднялась наверх и увидела, что отец упаковывает мамины вещи. Спустившись в кухню за водой, я обнаружила полицейский отчет, который он случайно оставил на столе. Я успела прочитать только первый абзац, в котором упоминалось место и то, что водитель был трезв.

Она умерла на этой улице. На ней было платье.

Что ж, пришло время для нового сообщения. Я сворачиваю на север, достаю мамин телефон и нажимаю единицу, чтобы прослушать следующее сообщение. Это отец, и его голос звучит как-то сонно.

Я… Я… просто позвони мне, хорошо?

Я останавливаюсь, и пешеходам приходится меня обходить. Неожиданно мне кажется, что я поступаю неправильно и, может быть, не стоило начинать слушать все эти сообщения. Может быть, следовало бы воссоединиться с двумя Рейчел и сходить с ума по «Сумеркам» вместе с ними. Но несмотря на все свои сомнения, я чувствую, что чего-то не хватает. Как на вывеске ресторана, на которой не горит одна буква. Если бы я могла прочесть слово целиком, может быть, все обрело бы смысл.

Тут я понимаю, что устала. Я возвращаюсь в центр, в квартиру мамы, намереваясь прочитать файл под названием «Луна», но в итоге засыпаю на все еще голом матрасе. Просыпаюсь в половине пятого и бегу домой, чтобы принять душ.

Открывает дверь экономка Оливера. У нее палочки для еды в волосах, а на шее бирюзовые бусы. Кажется, она из тех людей, которым всегда весело. Интересно, женщина что-нибудь употребляет? Она зовет Оливера, и он тут же появляется, как будто ждал меня.

Его комната идеально убрана и облицована темным, влажным на вид деревом. Резьба напоминает рельеф стен средневековых замков. Он пересекает комнату, садится рядом с виолончелью и берет смычок, внимательно осматривая его. Потом он начинает играть – сначала на низких, бархатных полутонах, мелодия кажется печальной, но потом уходит вверх, становясь легкой и игривой. Интересно, он импровизирует?

Я сажусь на пол, и в голове у меня крутится единственная мысль: «Пусть это никогда не кончается». Постепенно я теряю ощущение времени и в конце концов ложусь на пол, закрыв глаза. Когда он заканчивает, я слышу звук его шагов, затем раздается скрип кровати. Только теперь я открываю глаза и сажусь. Оливер смотрит на меня со странной, почти зловещей полуулыбкой.

– Ты действительно здорово играешь.

– У меня этим летом концерт в Париже. Было пятьсот претендентов, а выбрали только восемь. – Он говорит это так, что я понимаю – он не хвастается.

– Круто, – отвечаю я.

– А ты, Пятнадцать? Ты сама на чем-нибудь играешь?

– Нет. Но пою иногда.

– Здорово, спой что-нибудь.

Он что, думает, что я сейчас возьму и спою?

Я качаю головой, но Оливер не сводит с меня взгляда, так что я напеваю первые четыре строчки из «Волшебник страны Оз», и он закрывает глаза. Я позволяю себе экспериментировать с мелодией, переделывая ее по-своему. Когда я заканчиваю, он садится и произносит:

– Красиво…

Странно слышать, что мальчик называет что-то «красивым», но я знаю: Оливер не такой, как остальные. Он особенное существо. Как и я.

– Спой еще раз, я тебе подыграю.

Он так очарователен, что я расслабляюсь. Я пою, а он повторяет мелодию, время от времени интуитивно подстраиваясь, будто заранее знает, как я изменю мелодию.

Закончив, мы смеемся, и тут заходит его мама. Пожалуй, лучше всего ее характеризует слово «натянутая». У нее натянутое лицо, одежда плотно ее облегает, и волосы так стянуты на затылке, что, кажется, это причиняет ей боль. Но когда она улыбается, я вижу: она очень привлекательна.

– Не хотите перекусить?

– Нет, спасибо, – в один голос отвечаем мы.

Она улыбается и внимательно смотрит на меня.

– Ужин через час, Олли. Ты к нам не присоединишься, милая?

– Не нужно беспокоиться, может быть, в следующий раз, спасибо, – отвечаю я.

Когда она уходит, Оливер говорит:

– Лучше не надо. Сегодня готовит она, и обычно это какая-нибудь здоровая еда вроде макарон с сыром. Только с таким, который вовсе и не сыр.

Меня это забавляет. Он убирает виолончель и думает о чем-то другом. Я подхожу к нему и жму ему руку, как взрослая.

– Спасибо.

– Не за что.

В дверях он окликает меня:

– Мне жаль, что так вышло с твоей мамой. Она всегда была добра ко мне и выглядела такой загадочной. Иногда я думал, что было бы здорово, будь она моей мамой.

Он выглядит таким беззащитным. Я сама не могу поверить в то, что это делаю, но подхожу к нему и говорю:

– Знаешь, если бы она была твоей мамой, мы были бы братом и сестрой, а значит, я не могла бы тебя поцеловать.

Теперь краснеет он.

Вместо того чтобы поцеловать его, я касаюсь его кудрей – они еще мягче на ощупь, чем я представляла. Как у мальчика могут быть такие невероятные волосы?

– Пока, Оливер.

– Увидимся, Пятнадцать.

Глава 10

Первый снимок

Отец подходит к двери моей комнаты – пора ехать в боулинг. Мне кажется, что наша традиция, которую я всегда любила, устарела.

– Может, сходим в кино?

Отец не ожидал этого, но он просто поправляет очки и говорит:

– Отлично. Что хочешь посмотреть? Комедию? Триллер?

– Что-нибудь романтическое.

Водитель отвозит нас в центр. Пока мы стоим в очереди, я не могу перестать думать о пушистых волосах Оливера и о том, какой у него мягкий взгляд. Папа чувствует это.

– Так что у тебя с Оливером?

Я никогда не говорила с отцом о мальчиках. Ни разу с пятого класса, когда Эдвард Ноубл пытался поцеловать меня на школьном дворе, а я ударила его ниже пояса. И сам он никогда не пытался заговорить со мной на эту тему. Может, он думает, что я лесбиянка.

– Ничего особенного, но мне понравилась его сестра.

– У него нет сестры.

– Черт!

Мы садимся у прохода. Даже папа, который терпеть не может Хью Гранта, кажется, получает удовольствие от фильма. Я вспоминаю, как в детстве думала, что происходящее в фильмах может случиться на самом деле. Разумеется, иногда это так, но этот фильм оказался современной сказкой, в которой мечты воплощались в реальность без проблем и усилий. Но из-за своего увлечения Оливером я настолько проникаюсь фильмом, что начинаю плакать.

После кино мы стоим в очереди в «Пиццерию Джона». В зале так шумно, что приходится кричать. Но меня эта атмосфера успокаивает. Погрузившись в какофонию чужих голосов, я чувствую, что ухожу от реальности. Так же, как при просмотре фильма с Хью Грантом.

Мы возвращаемся домой, папа останавливает нас у порога и говорит:

– Ты так быстро сбежала утром, что я не успел вручить тебе подарок.

Он лезет в шкаф и достает оттуда большую коробку. Судя по сложности упаковки, ее заворачивали в магазине. Тайл вбегает в кухню и запрыгивает на табуретку. Подарки всегда собирают зрителей.

– Подожди! – останавливает папу Тайл. – Сначала я.

Он лезет в карман и достает маленький конверт из манильской бумаги.

– Дядя Ричард всегда говорит, что лучшие подарки – те, которые дарят в конвертах.

Я открываю его и вынимаю маленькую белую карточку. Зеленым маркером на ней написано: «Этот сертификат дает вам право на один массаж ног и два домашних печенья. Тайл Кловер». Я улыбаюсь и целую брата в лоб.

Отцу явно не терпится, чтобы я поскорее заглянула в коробку. Внутри, не могу поверить своим глазам, лежит старинная камера, о которой я всегда мечтала – такая, где надо прятать голову под черную ткань, чтобы сделать снимок. К ней прилагается оригинальное руководство, деревянный корпус сливового цвета, листы пленки размером с кусок хлеба – она великолепна.

Я обнимаю отца, и он краснеет.

– У тебя всегда были к этому способности. С тех самых пор. – Он опускает руку на уровень своего колена.

Он прав. Фотографировать мне нравилось с третьего класса. И за исключением коллажа, который мы сделали с Рейчел, не людей. По большей части меня интересовали здания, текстуры и какие-то необычные природные явления. Естественное, выглядящее неестественным. Я не показывала свои снимки почти никому, но кабинет папы весь ими оклеен. Есть очень неплохие, но большая часть, конечно, выглядит совершенно по-любительски. Говорят, что появление цифровых камер убило романтику искусства, поэтому я предпочитаю пленку. Раньше я пользовалась отцовским «Кодахромом», и папа даже устроил для меня фотолабораторию, но потом меня захватил мир «Фотошопа». Теперь, когда у меня есть эта камера, я снова начну пользоваться лабораторией. Я так благодарна папе, что готова задушить его в объятиях.

– Надо ее испытать!

Поднявшись в комнату, я собираю штатив, прикручиваю к нему фотоаппарат и направляю объектив на улицу. У Оливера горит свет, целых двадцать минут я жду его появления и делаю свой первый снимок.

Глава 11

Смеющаяся маска

Утром Тайл делает обещанный массаж ног. Несмотря на то что еще слишком рано для десерта, я съедаю печенье. Тайл ведет себя как профессиональный массажист. Заканчивая с левой ногой, он вздыхает:

– Ты собираешься замуж за Оливера из дома напротив?

– Нет. У нас план получше, мы хотим сбежать. На Фиджи.

– Это где?

– Это остров.

– Там есть кокосы?

– Полно.

– Тогда будьте осторожнее. Каждый год тысяча девять людей погибает от того, что им на голову падает кокос.

Тайл начинает водить костяшками пальцев по подошвам. Я запрокидываю в наслаждении голову и съедаю печенье.

В дверях он оборачивается. Я понимаю, сейчас он опять станет серьезным.

– Что-то не так со смертью мамы.

Я выпрямляюсь.

– Что?

– Не заставляй меня это повторять, – говорит он и закрывает дверь.

Большая часть детей растет на мультиках «Никелодеона», но Тайл в шесть лет начал читать папины сценарии и учить наизусть самые вкусные фразы. Однако на этот раз он словно просканировал мои мысли. Обнаружив запонку, я чувствую себя так, будто у меня в руках какое-то зерно, и я не уверена, хочу ли знать, что из него вырастет.

Я иду к брату в комнату. Он собирает в корзину для белья свои грязные вещи.

– Почему ты так думаешь? – интересуюсь я.

– Подумай.

Да, он опять читал папины сценарии.

– Ладно. – Я отворачиваюсь и улыбаюсь. Тайл пытается привлечь к себе внимание, делая вид, что он что-то знает.

Вернувшись в комнату, я говорю себе – сейчас или никогда. В конце концов мне придется отдать мамин телефон, а пока можно продолжать. Но медленно.

Я закрываю дверь, делаю глубокий вдох и хватаю телефон. Чтобы не оставить следа, я стирала сообщения. Осталось четыре.

Чтобы прослушать сообщение, нажмите один.

Добрый день, это Анджела из ресторана «Баттер». Кажется, кто-то из вашей компании забыл у нас свою вещь. Вы можете зайти в любой день со вторника по воскресенье после четырех часов дня. Спасибо.

Я тут же захожу в Интернет и ищу ресторан. Он всего в трех кварталах от места, где погибла мама. Мое сердце начинает биться быстрее. Не туда ли она шла в свой последний вечер?

Я иду в кабинет к отцу. Увидев выражение моего лица, он тут же откладывает сценарий. Я пытаюсь сделать вид, что все нормально.

– Можно вопрос?

– Конечно, Луна, давай спрашивай.

– Я знаю, что ты не был с мамой в тот вечер, когда она умерла, и каждый раз ты уходил от ответа. Но мне действительно нужно знать. Куда она шла?

Он поправляет очки и смотрит в окно, прежде чем вновь повернуться ко мне.

– Она ужинала с Мэрайей, своим тренером по йоге. Луна, мы же уже…

– Ты постоянно говорил, будто детали не имеют значения и маму не вернуть. Я прочитала только небольшую часть полицейского отчета. Я тебя расспрашивала, но ты так и не сказал мне, с кем она была.

– Теперь ты знаешь.

Мама занималась йогой с чуть ли не религиозным рвением, но именно у этого тренера, комбинирующего техники. Однажды я пошла с ней и была очень смущена, встретив там мисс Грей. Как-то не по себе становится, когда встречаешь своих учителей вне школы.

– Кстати, чувствуешь, что тебе пятнадцать? Как это?

– Странно, – отвечаю я и возвращаюсь к себе.

Я хватаю кофту с капюшоном, ключи и карточку метро и ухожу, никому ничего не сказав. В метро по дороге к Эстор-плейс, я замечаю латиноамериканку, которая смотрит на меня так, будто у меня есть то, что ей нужно. Моя розовая кофта? Я машу ей, и она, смутившись, улыбается. Затем в конце вагона я замечаю женщину. Она читает книгу, опершись на поручень спиной ко мне. Волосы у нее точно такой же длины и того же цвета, как у мамы. Пока поезд громыхает по тоннелю, я подхожу к женщине поближе, едва не упав по пути. Меня как будто тянет к ней, и, стоя рядом, я могу ощутить ее запах. Поезд тормозит на станции, и я медленно тянусь, чтобы прикоснуться к женщине. Не схожу ли я с ума?

Неожиданно она поворачивает голову, и я вижу, что черты лица у нее совершенно другие. Она с пониманием смотрит на меня, а потом опускает глаза и уходит. До следующей станции я держусь за поручень в том же месте, где касались ее пальцы и закрываю глаза. Выбравшись из подземки, жадно вдыхаю свежий воздух.

«Баттер» закрыт, но я вижу, что кто-то внутри моет пол, и стучу в окно до тех пор, пока дверь слегка не приоткрывается.

– В чем дело?

– Я кое-что тут забыла, это очень важно.

Работник закрывает дверь и поднимает руки.

Начинается дождь. Двое парней свистят мне, проходя мимо, и я показываю им средний палец. Я никогда раньше так не делала. Что со мной происходит?

Седой мужчина в костюме с иголочки подходит к двери и впускает меня внутрь.

– Привет, так что вы забыли?

Черт! Что мне сказать, чтобы не выглядеть ненормальной?

– Не знаю.

Прекрасно. Именно это и надо было сказать.

– Простите?

– Ну, понимаете, мама просила забрать забытую вещь, но не уточнила, какую именно. Если бы можно было…

Он подходит к стойке администратора и достает черную коробку без крышки. Я заглядываю в нее и вижу часы, солнечные очки, ключи и что-то еще, поблескивающее в углу. Я тут же понимаю: за этим-то я и пришла. Запонка. В виде смеющейся театральной маски.

Глава 12

Также известна как Диана

Я бегу в метро, а потом буквально пролетаю сквозь парк. Вернувшись домой, лихорадочно перерываю всю комнату в поисках запонки из маминой квартиры, чтобы убедиться – они из одной пары. Мэрайя вряд ли носит запонки… Кроме них за ужином был кто-то еще? Или… Отец попросту солгал мне?

Я не верю своим глазам. Неожиданно заглядывает отец. Я сжимаю запонки в кулаках и прячу руки за спину, будто я фокусник.

– Все в порядке? – интересуется он.

Нет. Нет, не все в порядке. У мамы был роман с кем-то?

– Да. Я хочу попробовать вынести мой новый фотоаппарат на улицу.

– Хорошая идея. Помочь?

Не помню, когда отца в последний раз интересовало, что я делаю. После смерти мамы он существовал в пелене собственного горя. Как вышло, что он так быстро изменился? На него оказала влияние эта девица на «Э»? Такое впечатление, что он стал другим человеком.

– Я справлюсь, спасибо.

Он уходит, и я решаю, что мне надо отвлечься от телефона, сообщений и того, о чем они могут рассказать. Я прячу запонки в старые туфли и звоню Дарии. Мне приходится целую минуту объяснять ей, кто я такая.

– Ага! И как твой новый лифчик?

– Ничего. Но у меня другой вопрос. Я знаю, ты известная модель и все такое, но не могла бы ты мне попозировать? У меня появился старинный фотоаппарат. Я фотографировала всю жизнь, но людей никогда, так что хотела бы попробовать. Это будут только фрагменты, не придется позировать.

– Ладно. Я в Музее современного искусства, допиваю кофе. Подходи сюда к двенадцати.

– Прекрасно. – Я сказала ей, у какого входа в парк лучше встретиться.

Я устанавливаю камеру на мощеной камнем дорожке у края парка, и люди заинтересованно наблюдают. Я все еще не могу до конца поверить, что фотоаппарат и вправду мой – он настолько замечательный! Я оглядываюсь в поисках подозрительных личностей, которые могут попытаться убежать с ним.

Приходит Дария, она садится на скамейку неподалеку и закуривает сигарету. Я оставляю фотоаппарат на месте и присоединяюсь к ней.

– Дария – твое настоящее имя?

– Нет, на самом деле меня зовут Диана. Но мой агент однажды сказал, что Диана – имя не для камеры. А Дария вполне. Жесть, правда? Хотя мне нравится «Дария».

– Мне тоже, но сегодня ты будешь Дианой.

Она улыбается:

– Я выросла в полной нищете. Мама готовила запеканку и посыпала кусочками чипсов. Мы ели это неделю. А теперь я живу в лофте площадью пять тысяч квадратных футов в Бруклине, и меня уже давно возят на частных самолетах.

– Лихо.

– У моего брата фирма в Хэкенсеке, где живут наши родители. Он занимается ландшафтным дизайном. Брат зарабатывает сорок тысяч в год, а я четыреста. Когда я пытаюсь как-то улучшить его жизнь, все, чего он хочет, – это ящик пива. Но только домашней варки.

– Ты из Швеции?

– Из Латвии.

Наивно было думать, будто я ее раскусила. Кажется, она хранит множество тайн. Я рада, что собираюсь ее фотографировать. Она тушит сигарету и бросает окурок в стаканчик из-под кофе.

– Все думают, что жизнь модели сплошной гламур, но это далеко не так. Ты читала книгу своей матери?

– Только частями, мне нельзя до восемнадцати.

– Это унизительно, правда. Ты участвуешь в кастинге на, к примеру, большой разворот в «Вэнити фэйр», и всех выстраивают в линию. Они идут вдоль нее, обнюхивая вас, как животные, насилуя взглядом, поглаживая тех, кто не подходит, по плечу, пока не останутся только трое и…

– Они заставляли тебя спать с ними?

– Проституция, милая, незаконна. Но иногда девушки это делают, чтобы получить контракт. Есть и другие, которые всякой дрянью не занимаются. Думаю, твоя мама была из таких. Я учусь. Раньше я работала для каталогов и спортивных фирм, а сейчас для Гуччи и Кельвина Кляйна.

– Как ты туда попала?

Она смотрит в пространство, будто погрузившись в собственные воспоминания, а потом краснеет.

– В седьмом классе я влюбилась в мальчика. Он был вполовину ниже меня. – Она хихикает и поворачивается ко мне, подгибая под себя худую ногу. – У него был жуткий хорек по имени Мэдж. Я даже не знаю, почему мне так этот парень нравился. Думаю, я воспринимала его как глину, из которой я смогу слепить то, что будет только моим. Он был таким… податливым. В любом случае как-то мы смотрели какой-то дурацкий фильм у него дома, и тут зашел его отец и уставился на меня. Было жутко.

Мимо проходит бездомный, ожесточенно споря с самим собой. Мать за руку утягивает с его дороги девочку с двумя косичками.

– А что потом?

– А потом он сказал, что у меня породистые черты. Представляешь? Сказать такое подружке своего двенадцатилетнего сына? Но я никогда не чувствовала себя лучше, чем в тот момент. Как выяснилось, он работал управляющим в здании, где располагалось модельное агентство «Клик». Он устроил мне собеседование, так все и началось.

– А что было дальше с мальчиком?

Она нахмурилась.

– Кто-то в школе убил Мэдж, и он навсегда изменился. В итоге ему пришлось перейти в «специальную» школу. Я слышала, что он стал ветеринаром.

– Специализируется на хорьках?

Она с теплотой смотрит на меня, и я замечаю, какие у нее длинные ресницы.

– Ты… ты действительно очень красивая. Погоди. Сиди так.

Я иду к фотоаппарату и делаю снимок. На нем она сидит на скамейке, вся в черном, только костлявые колени виднеются между гольфами и короткой юбкой (голова в кадр не попала). Я щелкаю затвором и улыбаюсь, потом прошу ее несколько раз пройти перед объективом. Я знаю, что этот фотоаппарат не позволяет запечатлеть движение, но должно получиться довольно интересно.

На ней иссиня-черный атласный пиджак, я прошу ее покрутиться несколько раз. Пленка кончается, я укладываю камеру в ящик, и мы возвращаемся на скамейку. Дария протягивает ладонь и говорит:

– С тебя две тысячи долларов.

– Как насчет мороженого?

– Пойдет.

Мы идем к месту, где собираются продавцы и велорикши. По дороге я показываю ей запонки.

– Ты когда-нибудь их видела?

Она задумчиво смотрит и наконец отвечает:

– Нет.

Ответ меня не убедил.

– Как думаешь, Бенджамин…

– Откуда они у тебя?

– Из двух разных мест.

– Ты их украла?

– Не совсем.

Мы покупаем мороженое и идем дальше. Я убираю запонки в карман.

– Ты не знаешь, Бенджамин и моя мама, ну…

Она смеется:

– Ничего подобного я не слышала.

– Ладно, не бери в голову.

– Бенджамин гей, солнышко.

– Ох!

Так, вычеркиваем.

Мы доходим до моего подъезда, и я приглашаю ее зайти.

– Не могу. Мне надо собираться. Я еду в Париж. Последнее время, из-за контракта с «Элль», мне приходится там часто бывать. Но ты заходи ко мне. Я живу напротив Бенджамина, в четвертой квартире. Как раз фотографии покажешь. Я возвращаюсь в четверг.

– Ага, ладно. Спасибо еще раз. Было очень круто, – благодарю я и тут же жалею об этом.

Я смотрю ей вслед и пытаюсь представить себя с такой же легкой походкой, таким же непринужденным взглядом и такой же способностью прокладывать себе путь в мире, будто ничто не может меня остановить.

Глава 13

В поисках Коула

Я беру пленку с фотоматериалами и спускаюсь в подвал. Тайл пытается пойти со мной, но я напоминаю ему, что там слишком много опасных химикатов.

– Там нельзя находиться детям?

– В общем-то да. Это вообще для совершеннолетних, но папа не против, потому что я изучила технологию.

– Кто она?

– Модель. Подруга на самом деле.

– Мамина подруга?

– Нет. Разве тебе ничего не задали?

– Задали. Задачи по математике, которые я могу решить даже во сне. А чей это телефон?

Господи, он заметил мамин телефон.

– Моей подруги, она его забыла.

– Нет. У нее айфон, я видел.

– Тайл, это другая подруга.

– Что-то не складывается.

Я закатываю глаза:

– Тайл, почему бы тебе не пойти почитать еще какой-нибудь папин сценарий?

– Хорошо. Но сначала скажи, кто…

Я захлопываю дверь и спускаюсь вниз.

Пока снимки проявляются, я сижу на корточках за дверью и думаю. Тайл сам об этом не знает, но может быть прав. Что-то не складывается. Если хозяин запонки не Бенджамин, им может оказаться кто угодно, и я просто обязана выяснить его имя. Я достаю телефон в надежде, что следующее сообщение прольет немного света на эту загадку.

Кто-то набрал ее номер, сам не догадываясь об этом, поскольку все довольно длинное сообщение – это посторонние разговоры. Кажется, это бар. Я слышу звон стаканов, смех и скрип отодвигаемых стульев. Под конец раздается мужской голос. Он что-то бормочет и, кажется, встряхивает стакан со льдом. Потом слышится другой голос, усиленный микрофоном. Мужчина под аплодисменты приветствует собравшихся. Кажется, он произнес «Добро пожаловать в «Лаф-Хаус»».

Я сохраняю сообщение – возможно, мне придется его еще раз прослушать – вынимаю фотографии из раствора и развешиваю их. Вернувшись в комнату, я ищу в «Гугле» «Лаф-Хаус». На Манхэттене нет ничего подобного. Я еще раз прослушиваю сообщение и набираю «Лаф-лаундж». Вот он, на Лоуэр-Ист-Сайд.

Потом я возвращаюсь в подвал за фотографиями. Разумеется, мне надо еще учиться обращаться с фотоаппаратом. Все настройки ручные, так что я просто пробовала. Но два снимка все же выделяются: силуэт Оливера в окне и Дария на скамейке. Оливер напоминает призрак, а Дария выглядит опасной. Мне хочется отдать Оливеру его фотографию – первую, сделанную этой камерой.

Я перехожу через дорогу, прижав фото к груди, чтобы защитить от дождя и ветра. Снова открывает его экономка. На этот раз она не выглядит такой уж веселой, так что я ей широко улыбаюсь. Женщина показывает на лестницу и качает головой, демонстрируя, что Оливера нет дома. Я протягиваю ей фото:

– Можете передать ему?

Она кивает, берет снимок и закрывает дверь. Я смотрю на дисплей маминого телефона. Половина четвертого. Мне приходится сделать две пересадки, прежде чем я оказываюсь на линии «F», по которой и доезжаю до Второй авеню, недалеко от Ладлоу. Люди говорят, что Нью-Йорк довольно страшный город. Не знаю, я всегда чувствовала себя здесь в безопасности. Сейчас тут везде хипстеры, тусовщики, чернокожие няньки с бледными младенцами в шикарных колясках. Когда-то Ладлоу-стрит была плохим районом. Мама рассказывала, что как-то она ходила в салон новомодного дизайнера на Стэнтон, чтобы договориться о миланском показе, и слышала выстрелы по соседству. Но это было пятнадцать лет назад, когда «KFC» вставляли бронированные окна.

Кажется, бар только открылся. За стойкой стоит барменша лет за тридцать. Кореянка или японка. Она улыбается мне, и я отвечаю тем же, пытаясь выглядеть так, будто меня это не интересует.

– У меня… Странная просьба. Кажется, мне кто-то случайно позвонил отсюда. Не могли бы вы…

Звонит телефон, и она берет трубку, не переставая на меня смотреть. Неожиданно я понимаю, что мне здесь не место. Что я здесь делаю?

Она кладет трубку, вздыхает и подходит ко мне, ожидая продолжения.

– Не могли бы вы послушать голос в этом сообщении и сказать, не знаком ли он вам?

– Садись, – говорит она и принимается протирать стойку грязным полотенцем.

Видимо, она замечает мое отчаяние и наливает мне спрайта.

– Погоди немного, – спрашивает она, – как ты узнала, что звонили именно отсюда?

– Комик вышел на сцену и сказал: «Добро пожаловать в «Лаф-лаундж»».

Она смотрит на меня так, будто я сказала что-то невероятно умное.

– Дай-ка сюда.

Я нахожу сообщение, отдаю телефон и внимательно слежу за выражением ее лица. Она улыбается, а потом приоткрывает рот так, будто собирается запеть.

– Это Коул, наш постоянный посетитель. Ты права! Еще немного и будешь как Нэнси Дрю.

– Я бы предпочла стать Джеймсом Бондом, но выбирать не приходится.

Она возвращает телефон, и ее бледное лицо с резкими чертами выражает озабоченность.

– Ты же не собираешься его как-то преследовать или что-то в этом роде?

– Нет, я просто хочу сварить его хомячка.

Она морщится, напоминая хищную кошку с печальными глазами. Впрочем, тут же вновь становится милой.

– Коул… Ну-ка, подожди.

Барменша поворачивается к кассе и снимает фото с доски, увешанной фотографиями улыбающихся посетителей. Она отдает снимок: на нем изображен привлекательный мужчина примерно одних лет с моей матерью. Кажется, он пьет скотч за этой самой стойкой.

– Это он.

Я подношу фото поближе к глазам. Он выглядит ухоженным, его светлые волосы зализаны назад. Когда женщина отворачивается, я прячу фото под салфетку.

– Когда он здесь бывает?

Она смотрит на улицу поверх моей головы.

– Он часто заходил. Другой бармен любит фотографировать самых частых наших посетителей. Но я уже давно его не видела. Около года.

Она возвращается к своим делам, я допиваю свой спрайт. Когда я встаю, женщина пожимает мне руку как взрослой. Я забираю с собой фото, и она делает вид, что ничего не заметила.

В метро я внимательно разглядываю фотографию Коула. На нем черная спортивная куртка. Я поднимаю глаза, все в вагоне читают, пытаясь спрятаться от мира за книгой. Я достаю мамин телефон и просматриваю контакты: Карл, Кейт, Кетрин… Коул.

Обидно, когда ты изо всех сил стараешься что-то получить, а когда добиваешься, понимаешь: тебе нужно больше. Мне правда не хочется верить, что мама изменяла папе, но нечто внутри заставляет продолжать. Вдруг найденный телефон – знак? И кстати, о знаках, теперь я понимаю, что были и другие, не только тот подслушанный разговор в ванной. Когда ты кого-то так сильно любишь, перестаешь замечать недостатки.

Однажды я присутствовала на фотосессии в районе мясокомбинатов. Я помню, на маме ничего не было, ее прикрывали только воздушные шарики. Еще там находился мужчина с живыми змеями на шее, напугавший меня до смерти. Это была реклама джинсов «Дизель», которая в конце концов висела повсюду. На территории стояли фургончики, и маме выделили отдельный. Мы с Тайлом стояли снаружи, когда я услышала звук поцелуя. Тогда я решила, что мама поцеловала кого-то из своих гримеров, она так постоянно делала. Теперь я думаю, это мог быть кто угодно. Но если она и вправду делала что-то не то, почему именно в тот момент, когда мы с Тайлом были совсем рядом?

На подходе к дому я натыкаюсь на отца. Он, кажется, рассержен.

– Ну-ка, иди сюда. Я видел, как ты поднималась из метро. Какое у нас с тобой правило на этот счет?

Я понимаю, что все еще держу в руках фотографию, и, пытаясь незаметно спрятать ее в задний карман, начинаю сбивчиво оправдываться. Но тут – клянусь, это правда – из ниоткуда появляется Оливер, размахивая своей школьной сумкой.

– Она была с нами, – говорит он. – Видите? – Он показывает в сторону экономки, которая поднимается по ступенькам через дорогу.

– Ладно, но в следующий раз предупреждай, если куда-то собираешься. Идешь домой?

– Сейчас.

Он оставляет нас. Оливер продолжает размахивать сумкой и смотреть на меня.

– Спасибо за фото, – произносит он, – действительно жуть.

– Не совсем то, чего я добивалась, но не за что.

– Да нет, в хорошем смысле.

– Ну ладно.

Он целует меня в щеку с такой легкостью, будто давно это планировал. А потом закатывает мой рукав, пишет на внутренней стороне предплечья свой номер и аккуратно поправляет кофту.

– Позвони мне, Пятнадцать.

Я смотрю, как он взбегает по лестнице и исчезает за огромной деревянной дверью, а потом закатываю рукав, чтобы убедиться – все это мне не приснилось.

Глава 14

Знаки

Мы с Тайлом, папой и Элизой ужинаем в столовой, чего не бывало с тех пор, как умерла мама. Ужин приготовила Элиза, и я могу его назвать разве что «рагу». Она мне нравится, но все равно странно видеть ее в нашем доме, и мне тяжело смотреть на Тайла, с аппетитом уплетающего еду. Дело, разумеется, не столько в рагу, сколько в том, что я узнала за прошедшую неделю. В моей голове крутится один вопрос: «Мама изменяла папе?» Это звучит как фраза из плохого романа, но во всех моих воспоминаниях, начиная с раннего детства, родители улыбаются. Разумеется, у каждого из них существовала и своя жизнь, но вместе они всегда были счастливы. Единственный раз мне показалось, что что-то не так. Вернувшись с одиннадцатого дня рождения Рейчел-один, я услышала всхлипы, открыла дверь в ванную и обнаружила, что мама лежит на полу, а ее платье растянулось по полу, как парашют. Увидев меня, она заплакала еще сильнее. Я расспрашивала ее, что случилось, но мама только повторяла:

– Все в порядке, Луна, все в порядке.

Я помогла ей дойти до кровати и спустилась в кухню за водой. Отец сидел за столом с пустым стаканом в руке. Он не плакал, но выглядел совершенно убитым.

– Привет, Луна.

– Привет. Что случилось?

Он махнул рукой.

– Так, небольшие разногласия. Не стоит беспокоиться.

– Ясно.

Я уже поднималась, когда он произнес:

– Знай, что бы ни случилось, твоя мама и я всегда будем любить вас с Тайлом.

Я тогда подумала, что это не похоже на отца. Он никогда не выражался как герой детского фильма. Но отец говорил искренне, и я сказала себе, что все будет в порядке. Теперь, наблюдая за тем, как Элиза тянется за второй порцией рагу, я сомневаюсь, было ли это «все» в порядке хоть когда-нибудь.

Весь следующий день – первый день после каникул – я тщательно слежу за тем, чтобы номер на моем предплечье не стерся. Теперь моя очередь обзаводиться тайнами.

Между четвертым и пятым уроками я встречаю в туалете обеих Рейчел. Они красят губы и выглядят очень собранными.

Полгода назад я казалась одной из тех, кто бродит по шоссе, – потерянной и, пожалуй, не совсем нормальной. Теперь я чувствую, что нашла свою дорогу, но не знаю, куда она ведет.

Впервые после маминой смерти я заплакала под конец приема после похорон. Почти все разошлись, но осталось несколько женщин. Они рассматривали журнал с фотографией моей матери. Я незамеченной подкралась к ним, чтобы взглянуть на страницу, которую они обсуждали. Там был снимок девочки моего возраста, одетой в короткие шорты и что-то, напоминающее спортивный бюстгальтер от-кутюр. Они возмущались, и одна из них произнесла с нескрываемым осуждением:

– Не представляю себе мать, которая выпустила бы свою дочь из дома в чем-то подобном.

Я никогда в своей жизни не напивалась, но думаю, мои ощущения в тот момент были похожими. Мне показалось, что тело неожиданно стало очень тяжелым, и я медленно опустилась на пол за диваном. Кто-то позвал этих женщин из кухни, и они собрались уходить. Я ощутила резкую боль в животе, как будто меня ударили. Было так больно, что я не могла дышать. Все перед глазами поплыло, и слезы потекли ручьем. Через некоторое время в комнату зашла Рейчел-один. Она села рядом, не пытаясь ко мне прикоснуться.

– Знаешь, что самое грустное? Твоя мама была такая прикольная, она не походила на обычную маму, понимаешь. А моя больше напоминает робота.

Оставим это на совести Рейчел-один. Где-то глубоко в душе она неплохой человек, но ее нарциссизм поражает.

– Она была мамой. Моей мамой, – ответила я.

Я еще несколько раз всхлипнула. Рейчел села поудобнее. Потом поправила свои браслеты, затем волосы.

– Ну ладно, увидимся в школе.

Она собралась уходить и протянула свою наманикюренную руку, чтобы помочь мне встать. Рейчел первой из класса начала носить серьги, пользоваться блеском для губ и мелировать волосы. Грустно, если это все, к чему ты стремишься в жизни. Эта мысль вновь заставила меня заплакать. Рейчел помогла мне встать. Все в комнате: диван, цветок в кадке, колышущиеся на сквозняке шторы – теперь выглядело по-другому. В этом доме больше не было мамы.

Отец ушел наверх, Тайл давно уже уехал с бабушкой, и в доме кроме нас – никого. В голове крутились обрывки мыслей, но одно воспоминание – возможно, самое первое – ясно стояло перед глазами. Это был мой шестой день рождения. Все ждали, когда же я попробую торт – на самом деле пирог – и у меня внезапно дрогнула рука. Знаете, бывает, что тело действует само, независимо от твоих желаний. Я уронила кусок вишневого пирога на белую блузку – разумеется, на мне была белая блузка – и остановилась как застигнутый врасплох зверь. Все, включая родителей, едва сдерживались, чтобы не расхохотаться, а мне казалось, время остановилось и моя голова вот-вот взорвется от стыда. И тут мама схватила начинку пирога и размазала ее по платью. Мне тут же стало намного легче, и прежде чем я поняла, что происходит, все гости пытались измазать друг друга пирогом. Да, сейчас, когда я это рассказываю, событие походит на сцену из тупой комедии, но на самом деле все выглядело не так. Мама всегда находила способ разрешить сложную ситуацию, пусть и не совсем обычный. Она всегда прикрывала мне спину и защищала, как львица своего детеныша.

И вот я осталась одна в комнате, где повсюду валялись смятые салфетки и стояли грязные стаканы. Я взяла один. Судя по запаху, в нем был скотч. Не знаю, зачем говорят, будто алкоголь заглушает боль. Мне он только обжег горло и захотелось почистить зубы. И все-таки я была готова хвататься за все. За все, что могло бы вернуть меня в тот день, когда мне исполнилось шесть лет, и худшее, что могло произойти, – испачкать одежду вишневым пирогом.

Рейчел-один окидывает меня высокомерным взглядом и выгоняет всех из туалета. Хорошо, что на мне сегодня голубое платье. Неприятно в этом признаваться, но я скучала по ней.

– Это Марк Джейкобс? – спрашивает она.

– Да.

– Как ты?

Ты не могла задать мне тот же вопрос на похоронах?

– Нормально.

– Выглядишь намного лучше.

– Спасибо.

Нет, мне правда не хочется придавать отношениям с Рейчел-один какое-то значение, но я улыбаюсь как полная дура.

– У меня новый сотовый, позвони, встретимся. – Она протягивает мне светло-розовую карточку, на которой светло-голубым курсивом напечатан ее номер.

– Ладно.

Рейчел выплывает, и заходит Жанин. Она неодобрительно фыркает, кивая на карточку у меня в руках.

– Возвращаешься в клуб? – Она распускает волосы и вновь стягивает их широкой красной резинкой.

– Ага. Ура!

– Забавно, сейчас все так жаждут одобрения от обеих Рейчел, но лет через десять они обе будут состоять в несчастливом браке и рожать детей одного за другим. Надоело.

Жанин скорее всего права. Она прогибается назад, и я замечаю, что грудь у нее намного больше моей. Я рассказываю ей немного про Оливера, и она предлагает как-нибудь встретиться вчетвером, с ней и ее парнем-мотоциклистом.

– Давай дождемся, пока он меня поцелует, – говорю я, показывая ей номер, написанный у меня на предплечье.

Она проводит пальцем по цифрам.

– Так романтично. Он определенно хотел оставить след в твоей душе.

– Будем надеяться.

После урока английского мисс Грей отводит меня в сторону. На ней сегодня джинсы для беременных и свитер от «Гэп», которому на вид лет десять. Но отсутствие вкуса не делает ее худшим человеком. После смерти мамы я ходила в школу только из-за мисс Грей. Она подарила мне маленький ежедневник и посоветовала каждый раз, когда захочется поговорить с мамой, записывать туда свои мысли. Я ни разу не последовала ее совету, но книжечка до сих пор лежит у меня в качестве напоминания о том, что кому-то не все равно. Первые три недели я разговаривала только с ней. У мисс Грей каждый в классе чувствует себя единственным в своем роде.

Я показываю ей свои снимки.

– Это твое призвание! – театрально шепчет она.

– Мне подарили старинный фотоаппарат «Сэндс энд Хантер». Потрясающая вещь.

– Здорово. Ты бы не могла показать его в классе?

– Но он не имеет никакого отношения к английскому.

– Я сделаю исключение. Давай, это будет действительно интересно.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – я его принесу. Но у меня к вам вопрос. Помните, я вас встретила на занятиях по йоге, на которые ходила и моя мама?

– Да, милая. Что случилось?

– По каким дням Мэрайя проводит занятия?

– По средам и пятницам в четыре. А что?

– Ничего. Просто хочу позаниматься.

Мисс Грей понимает, что я говорю не все, и странно смотрит на меня с подозрением. Я оборачиваюсь, выходя из класса, и она произносит:

– Если тебе что-то нужно, обращайся.

– Спасибо.

По дороге домой Жанин без умолку болтает, но я не слушаю. Меня куда больше интересуют цифры на руке.

Добравшись домой, я несколько минут просто держу в руках телефон, прежде чем наконец набрать написанный на руке номер. Берет трубку мама Оливера, кажется, она рада, что сыну звонит девушка. Она старается этого не показать, но ей плохо удается.

– Спасибо, что выручил меня вчера, – благодарю я Оливера, когда он берет трубку.

– Не за что. Но откуда ты возвращалась?

– Это долгая история, но звоню я тебе именно из-за этого. Ты не мог бы мне помочь? Ну, в некотором роде.

– Хорошо. Что надо делать?

Рискуя казаться смешной, я говорю:

– Тут какая-то грязная игра.

Молчание. Я продолжаю:

– Я… как бы это сказать… пытаюсь расследовать смерть моей матери. Я нашла ее телефон, в котором оказалось семь непрослушанных сообщений…

– В каком смысле «пытаешься расследовать ее смерть»?

– Я объясню. Но, слушай, ты можешь… Можешь пойти со мной? На йогу?

Молчание. Мое сердце бешено бьется о ребра.

– Погоди.

Он говорит по-испански с экономкой, а потом я вновь слышу его дыхание в трубке.

– Во сколько? – спрашивает он.

– В четыре.

Экономка опять что-то говорит.

– Хорошо. Мне надо идти, Пятнадцать. Встретимся на улице в полчетвертого.

Стоит моему сердцу восстановить ритм, как я замечаю на столе фотографию Коула. Я сканирую изображение и, открыв картинку в «Фотошопе», увеличиваю его запястье. И вижу запонку в его манжете. Серебряную.

Глава 15

Глубокое дыхание

До спортивного зала десять кварталов. По дороге я ввожу Оливера в курс дела. Кажется, ему действительно интересно, и от его реакции у меня по коже идут мурашки. Кажется, он начинает придумывать какой-то план еще до того, как я успеваю закончить рассказ.

– Так зачем нам самим заниматься йогой?

– Никто не должен догадаться, что нас интересует совершенно другое.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Пятнадцать.

Зал представляет собой огромную белоснежную студию с окнами, выходящими на Коламбус-авеню. Мы устраиваемся далеко друг от друга, чтобы не стесняться. Он так забавно выглядит в футбольной форме. Внезапно я начинаю понимать, почему Рейчел сходят с ума по мальчикам. Я украдкой наблюдаю за ним во время дыхательных упражнений и понимаю, что мне просто до сих пор не попадался подходящий мальчик.

Глядя на загар Мэрайи, я чувствую себя альбиносом. Занятие очень сложное, к концу пот льет градом. Мэрайя не узнает меня, пока я не представляюсь.

– Луна! Я тебя уже сто лет не видела. Ты совсем взрослая!

Я улыбаюсь в ответ. Тренер переводит взгляд на Оливера. Его кудри промокли от пота и прилипли к лицу.

– Вы молодцы. В первый раз занимаетесь?

– Здесь да. Но у меня к вам вопрос.

Вот опять это выражение лица. Сочувствие, которое я, наверное, должна ценить, но по большей части от него только хуже. Она знает, что я буду спрашивать о матери.

– Разумеется. Все что угодно.

– Вы были с моей мамой в ресторане «Баттер» тем вечером, когда она умерла?

Какой-то длинноволосый потный парень обнимает тренера. Оливер делает брезгливую гримасу.

– Нет, милая, не была.

Время, кажется, замедляется. Сердце проваливается куда-то вниз, горло перехватывает спазм, и мне хочется закричать: «Вы там были! Были!» Но нет, ее там не было, и это значит, что отец солгал. Оливер увлеченно изучает собственные босые ноги и шевелит пальцами.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно, – пытаюсь спокойно ответить я, но невольно всхлипываю. Мне себя жалко.

– Я не видела твою маму с благотворительной вечеринки на яхте, она сделала перерыв в занятиях. Мне так жаль, Луна.

Пожалуйста, пусть она не пытается обнять меня и измазать смесью пота всех, кто ее только что обнимал.

– Спасибо, – отвечаю я и быстро отворачиваюсь.

Мы выходим на улицу, и Оливер говорит:

– Я знаю, что тебе нужно.

Он отводит меня в маленький французский блинный ресторанчик и – я не шучу – делает заказ по-французски.

Как только я вонзаю зубы в тонкий блинчик с бананами и шоколадом, покрытый растаявшим ванильным мороженым, моя злость на отца испаряется.

– Так с кем она ужинала в тот вечер? – спрашивает Оливер, когда мы доедаем блинчики.

– Ну, думаю, с кем-то, о ком отец не мог мне рассказать.

– Верно. Коул?

– Это бы объяснило запонку. Ты не поможешь мне его отыскать?

– Это явно интереснее, чем мои гаммы, – отвечает он, оставляя на столе новенькую двадцатку.

Мы вливаемся в поток пешеходов, и я спрашиваю:

– Это было свидание?

– Можешь считать так, если хочешь.

На подходе к дому Оливер смотрит на меня с искренним беспокойством.

– Думаешь, у твоей мамы был роман с этим парнем?

– Не знаю.

– Понимаю. У моего отца был роман на стороне, поэтому родители развелись. С моей тренершей по теннису. Смешно вспоминать, каким наивным я был. Она с ума по нему сходила. Как думаешь, твой отец имеет отношение к несчастному случаю?

Странно, но вместо того чтобы возмутиться, я расслабляюсь. Некоторое время он держит меня за руку, а потом медленно отпускает.

– Я даже не думала об этом, но все возможно.

На крыльце пожилая дама что-то обсуждает с двумя сотрудниками «Юпиэс». Оливер останавливается на углу и серьезно смотрит на меня.

– Что бы в итоге ни выяснилось, я думаю, ты все делаешь правильно, Пятнадцать. Ты должна знать правду.

Дальше мы идем молча, и он опять берет меня за руку. Я стараюсь дышать глубоко, наслаждаться каждым вдохом. У моей двери мы почти целуемся, но в последний момент слишком смущаемся. Вместо этого он берет меня за подбородок, и в этот момент я чувствуя себя красивее всех Рейчел на свете.

Глава 16

Серьезный разговор

Я стараюсь не встречаться с отцом этим вечером, опасаясь того, что случайно могу произнести слишком жестокие слова. В дверь стучат, я напрягаюсь. К счастью, это всего лишь Тайл.

– Разве тебе не пора спать?

– Элиза здесь, так что правила больше не работают, – улыбается он.

– Разве ты не чувствуешь запах? Что-то вроде лука или чего-то такого… фу…

– Это называется пачули.

– Па… что?

Мне хочется оказаться его ровесницей, чтобы было не так тяжело. Смерть нашей матери станет для него серьезной потерей в сознательном возрасте. Особенно когда он узнает, что я сейчас пытаюсь раскопать. А хочу ли я знать больше? Есть ли другая причина, по которой отец не сказал мне, с кем тогда ужинала мама?

Я прошу Тайла уйти и пытаюсь расслабиться. Некоторое время я слушаю свой айпод – музыка всегда помогала мне отвлечься – и наконец засыпаю.

На следующее утро я собираю все фотографии Дарии и складываю их в большой конверт. Отец все еще с Элизой, и – Тайл прав – правила больше не действуют.

На этот раз я еду в Гринпойнт на такси, водитель которого очень громко разговаривает по телефону, кажется, на суахили. Его речь похожа на пение и немного успокаивает меня.

Я прошу таксиста подождать, взбегаю по лестнице и стучу в квартиру номер четыре. Дария открывает дверь в халате. Кажется, она только проснулась. Девушка закатывает глаза, и я решаю зайти в другой раз.

– Это они? – хрипло спрашивает она.

– Да.

Дария делает приглашающий жест. Я отдаю конверт, и девушка достает из него мою лучшую фотографию, ту, где она сидит в парке на скамейке. Она хихикает и просматривает остальные, раскладывая их на полу. В какой-то момент ее халат соскальзывает, обнажая сосок. Я отвожу взгляд и изучаю комнату. Изрядную ее часть занимают тренажеры.

– Надо же. Да у тебя, моя дорогая, настоящий талант.

Я не знаю, что на это ответить кроме «спасибо».

– Слушай, мне бы надо еще поспать, но у меня есть мысль. Могу я их пока оставить?

– Ммм… Ладно.

– Позвони мне во вторник, а сейчас езжай домой. Я знаю, что сама тебя пригласила, но тебе же нельзя сюда, верно?

– Да. Внизу меня ждет такси.

Она целует меня в обе щеки, обдав запахом яблок, исходящим от волос, и идет обратно в спальню, почесывая на ходу зад.

Спускаясь к такси, размышляю, зачем ей понадобились мои снимки и почему я так легко согласилась их оставить.

Мы едем обратно на Манхэттен, и меня окутывает чувство, что во всем происходящем есть смысл. Единственное, чего я не могу понять, – ложь отца. Я прошу водителя высадить меня у блинного ресторанчика, заказываю апельсиновую газировку и говорю себе, что готова услышать следующее сообщение. Отец врет мне, а у мамы был роман с мужчиной, который носит вычурные запонки. Что может быть хуже? Я так сержусь на них, что мне хочется разбить телефон об пол. Но вместо этого я, как учила мисс Грей, делаю глубокий вдох.

Привет, это я. Я получил твое письмо и хотел поговорить лично. Предстоит тяжелый разговор. Перезвони.

Я сразу узнаю Ричарда – маминого брата, который живет в Италии. О чем это он?

На похоронах… я сидела у пианино и, завороженная движениями тонких пальцев, смотрела, как играет его любовник Джулиан. Думаю, Шопена, мелодия была невероятно красивой, но очень грустной. Утром мы втроем завтракали на кухне, и Ричард перешептывался с Джулианом. Я помню его слова: «Это ее и убило». Когда мужчины заметили меня, время, казалось, остановилось на секунду, а потом они попытались как-то увести разговор от этой темы. Мне это показалось странным, но тогда я не обратила внимания. Мне было о чем подумать. Например, о том, как прожить всю оставшуюся жизнь без мамы.

Зайдя домой, я сразу почувствовала какое-то напряжение в воздухе. Отец сидел на лестнице, растерянно держа в руках фотографию Коула.

– Луна, какого черта происходит? Откуда это у тебя?

– Ты заходил в мою комнату?

Он встает и дрожащими руками протягивает мне снимок.

– Повторяю. Откуда это у тебя?

Я выхватываю фото у него из рук со словами:

– Ты его знаешь?

Его трясет, мне немного страшно. Он молчит и смотрит на меня так, будто не узнает.

– Это с ним мама была в тот вечер?

Он отворачивается, и я понимаю, что он старается сдержать слезы.

Глава 17

Беззастенчивость

Весь вечер я сижу у себя в комнате, глядя на фотографию мамы. Отец заперся в кабинете, а мы с ним так и не поговорили. В голове крутятся возможные ответы, но мне не хочется размышлять над ними. Достаточно того, что мамы нет рядом.

Чтобы отвлечься, я листаю журнал «Нью-Йорк» с Дрю Бэрримор на обложке. Однажды я встретила ее на пробах к одному из фильмов отца. Она опоздала, чем все были недовольны: продюсеры, их помощники, даже мой отец, который обычно очень спокоен. Думаю, потому, что они уже не верили в успех фильма. Две студии отклонили сценарий, несмотря на участие многих звезд. Но, как выяснилось, человек, с которым Дрю должна была пробоваться, тоже не пришел, так что ей пришлось ждать в той же комнате, где я пыталась играть на пианино. На улице стеной шел дождь, и Дрю стояла у окна, положив руки на стекло, как будто пытаясь что-то вспомнить. Тогда я толком не знала, кто она такая. Дрю села на пол и принялась пролистывать сценарий, потом призналась, что всегда хотела поработать с моим отцом. Я спросила почему, и она ответила:

– Трудно сказать. Мне нравится фильм «Ленивая дорога», в нем есть что-то особенное.

Мне было всего восемь, однако я уже успела привыкнуть к тому, как люди льстят отцу. Но Дрю говорила правду. Она сказала это не для того, чтобы привлечь меня на свою сторону. В любом случае я не имела никакого отношения к выбору актеров.

Мы сидели там, пока дождь не кончился. Дрю сказала, что у меня загадочные глаза. Мне это запомнилось, потому что никто раньше не делал подобных комплиментов.

Большая часть актеров, которых я встречала на пробах, изрядно нервничали. На самом деле я не любила там бывать, потому что их мандраж передавался мне. Дрю вела себя так, будто пришла к дантисту на профилактическую чистку. Казалось, все это ее совершенно не трогает. Я спросила, почему она так спокойна, и Дрю, улыбнувшись, ответила, что в шоу-бизнесе с детства, а потому ей пришлось быстро повзрослеть.

«Ты хочешь столько всего узнать, столько всего пережить, но лучше пусть это происходит постепенно. Мне же пришлось многому слишком быстро учиться».

Сейчас, слушая на айподе, как Имоджен Хип поет «Прятки», я пытаюсь понять, действительно ли хочу знать все это. Кажется, дело не ограничивается Коулом. Это как с матрешками: открываешь одну, а в ней другая – поменьше, и еще одна, и еще. Крохотная куколка в середине может сделать так, что я никогда не стану прежней. Но уже поздно. Семя посажено и пустило корни. Его ветви простираются надо мной. Я должна знать. Я могла бы повторить слова песни.

Где мы?

Какого черта с нами происходит?

В пыли на ковре

Остаются круги —

Предчувствие непоправимого…

Я стучу в дверь и вхожу. Отец смотрит на заставку монитора, где карандаш рисует персонажей, которые оживают и убегают с экрана. Сколько он вот так сидит?

Я подхожу к окну.

– У тебя опять это выражение лица, – говорит он.

Я чувствую, что теряю над собой контроль, и слова сами срываются с губ. Я рассказываю о маминой квартире, о телефоне, о Бенджамине и, наконец, о Коуле.

Он ошарашенно смотрит на меня. Когда я упоминаю Коула, его глаза вспыхивают ненавистью. Но неожиданно его взгляд становится мягче, и он делает глубокий вдох.

– Кто он?

– Моряк, – тихо отвечает отец. – Предлагает яхты в аренду в Европе. У него вилла в Тоскане, недалеко от Ричарда. Думаю, там они и познакомились.

– Папа, я всего лишь хотела узнать, как она умерла. Ты не можешь вечно избегать этой темы. Мне уже достаточно лет…

– Но зачем, солнышко? Разве это знание что-то тебе даст? Не лучше ли помнить ее живой? Да, с ней был Коул. Но я же говорил тебе, ее сбило такси.

– То есть у них был роман.

Кажется, отец сейчас взорвется, но он мягко отвечает:

– Да, Малия. Был.

Он называет меня настоящим именем. Обычно это означает, что разговор окончен. Все, на что мне сейчас стоит рассчитывать, – подтверждение. Я пытаюсь понять, каково было ему, и вижу по лихорадочному румянцу на щеках и бегающим глазам, что это оказалось очень тяжело принять. И трудно до сих пор. Я чувствую себя так же.

Он щелкает мышкой, и заставка исчезает. Фоном для рабочего стола служит афиша его последнего документального фильма. На ней изображены три пожилые женщины, сидящие на скамейке в парке. Над их седыми головами невероятно синее небо. Фильм рассказывает о несчастной любви – угадайте почему. Каждая из этих женщин была замужем пять раз. Отец потратил несколько месяцев на то, чтобы выяснить все факты их биографии.

– Как это вышло?

– Я задавал себе тот же вопрос.

Мы помолчали.

– Я безумно зол на нее, но как можно сердиться на мертвую?

– Ничего страшного. Только не копи гнев. Отпусти его.

– Как думаешь, ты еще когда-нибудь женишься?

Он серьезно смотрит на меня, желая убедиться, что я не шучу.

– Наверное, нет. Но в моей жизни случалось много такого, чего я не ожидал.

– В моей тоже.

Мне продолжает казаться, что он что-то скрывает. Видимо, придется отыскать Коула и спросить самой. Чем больше я буду знать, прежде чем услышу следующее сообщение, тем лучше.

Я подхожу к отцу и кладу руки на его сильные плечи. Некоторое время мы смотрим на этих пожилых дам, каждая из которых по-своему красива.

– Пойду спать, пожалуй, – говорю я.

– Я тоже.

Он выключает компьютер, и мы выходим из кабинета. Я направляюсь к своей комнате и слышу топот ног Тайла. Он заходит вслед за мной.

Я не из тех девочек, которые не выносят присутствия младших братьев в своей комнате. Да, это священное и неприкосновенное место, но Тайл не нарушает атмосферы. К тому же сейчас я рада любой возможности отвлечься.

– Я видел твои фотографии.

– Тайл!

– Знаю, мне туда нельзя, но я ничего не трогал. Было скучно. Я не могу постоянно смотреть телевизор.

Я улыбаюсь. Он продолжает:

– Мне понравились те, с девушкой. Но ты должна рассказать, как вы познакомились. Ты не можешь вот так подружиться с человеком, которому – сколько ей – тридцать.

Он ходит вокруг меня, а я пытаюсь придумать ответ.

– Я встретила ее у Оливера. Она подруга его мамы.

Кажется, это сработало. Он опускается на колени и чертит пальцем узоры на ковре.

– Из-за чего вы с папой поругались?

– Не из-за чего, – отвечаю я и прячусь за дверцей шкафа, чтобы переодеться в ночную рубашку.

– Мне так не показалось.

– Я могу сказать, но тогда мне придется тебя убить.

– Ха! – восклицает он в восторге от того, что я тоже начала говорить репликами из сценариев.

Я забираюсь под одеяло и выключаю свет. Красный ночник в виде паровоза отбрасывает на наши лица зловещие отблески. Мама привезла его из Италии, когда мне было лет пять. Она сказала, чтобы я, если ее нет рядом, смотрела на этот паровоз и знала, что мама в любом случае вернется. Почему все эти трогательные фразы, которые говорят родители, помогают только на время? Она всегда возвращалась, да, но где мама сейчас?

Тайл садится у меня в ногах и тихо спрашивает:

– Почему вы с папой так странно себя ведете?

– Тайл, я собираюсь спать. И тебе бы пора.

– Я знаю. Но я так по ней скучаю.

Он кладет голову мне на ногу.

– Иди сюда.

Я обнимаю его, стараясь передать ему все оставшиеся силы. Он не должен узнать то, что знаю я, Тайл такого не заслужил. Не сейчас. Он совсем ребенок.

Вскоре Тайл встает и подходит к ночнику, проводит по нему рукой и выдергивает шнур из розетки. Комната погружается в темноту.

Глава 18

В засаде

Утром я звоню Оливеру, и он предлагает зайти в десять. Дверь открывает его экономка. На этот раз с ней ребенок – мальчик с большими каре-зелеными глазами. Я ему улыбаюсь, он тянется ко мне, и я беру его на руки. Экономка закатывает глаза, словно говоря: «Попробуй, побудь его матерью». Малыш тут же начинает ерзать, я опускаю его на пол, и он бежит в кухню.

– Извините, я так и не знаю, как вас зовут.

– Дениза, – отвечает она и, показывая в направлении кухни, добавляет: – А это маленькое бедствие зовут Фелипе. Оливер у себя в комнате.

Поднимаясь наверх, я рассматриваю фотографии в простых серебристых рамках, висящие на стене. В основном на них изображены родители Оливера на светских мероприятиях и мама на лошади. Интересно, где глава семьи? В последний раз я видела его пару лет назад. Он выглядел очень серьезным.

Я вхожу в комнату, и Оливер быстро прячет журналы которые читал. Не для взрослых ли они?

– Привет, Пятнадцать, – говорит он, убирая с глаз волосы.

– Привет. Я познакомилась с Фелипе. Он такая прелесть.

– Правда? Он бывает тут, только когда нет мамы. Это наш секрет. Дениза заботится о малыше, ведь ее сестра – наркоманка.

– Ужас.

– Не рассказывай маме.

– Естественно.

– Так что за авантюра предстоит нам сегодня?

Я достаю мамин телефон.

– Ну, отец подтвердил, что у нее был роман с Коулом, но больше ничего.

– Ох. – Он смотрит на меня с сочувствием, и я быстро пытаюсь его отвлечь. Я плюхаюсь на кровать рядом с ним и озвучиваю план:

– В общем, теперь я хочу его найти.

– Ты знаешь, где он живет?

Я просматриваю контакты в телефоне.

– Нет, но у меня есть его номер.

Оливер берет телефон и нажимает на кнопку вызова.

– Стой!

Он поднимает руку, прося меня успокоиться, и медленно, изменив голос, говорит:

– Да, вас беспокоит компания «Ди-эйч-эл». У нас посылка, но адрес указан с ошибкой, не могли бы вы… да… замечательно… да… Спасибо, до свидания.

Я подпрыгиваю от нетерпения. Вот так просто? Несмотря на то что нахожусь под впечатлением, пытаюсь сдерживаться и вести себя как обычно.

– Хорошо придумано.

– Я смотрел много детективов.

Он живет неподалеку от «Лаф-лаундж». На этот раз нас везет туда водитель Оливера. У них, по всей видимости, договоренность обходиться без лишних вопросов.

Мы едем мимо модных клиник на Парк-авеню, и я неожиданно понимаю, что рада происходящему. Нас это сближает. Я пытаюсь представить, каково будет, когда Оливер наконец поцелует меня. Или я его. В любом случае я чувствовала, что это скоро произойдет, так ясно, как ощущаешь чье-то присутствие за спиной. Осталось дождаться нужного момента.

Коул живет в новостройке, втиснутой между двумя старыми двухэтажными кирпичными зданиями. Один из многочисленных признаков того, что новый мир постепенно вытесняет старый. Яппи занимают место иммигрантов, расталкивая локтями местных. Мы стоим перед башней из стекла и бетона и смотрим друг на друга.

– И что дальше? – интересуюсь я.

В этот момент мужчина в больших черных очках и коротком плаще, с чемоданом в руках звонит в квартиру номер двенадцать, ту, где живет Коул. Ему открыли дверь, ничего не спросив, так что, по всей видимости, там камера слежения. Я оттащила Оливера в сторону. Через несколько минут тот же человек вышел уже с пустыми руками. Мы зашли в магазин, купили себе колы и вернулись как раз в тот момент, когда в дверь снова позвонили. На этот раз девушка в спортивном костюме. Недалеко торгуют шляпами, и мы делаем вид, что рассматриваем товар. Оливер примеряет на меня парочку и одобрительно улыбается. Я почти забываю, что на самом деле мы сидим в засаде…

Мы устраиваемся на лестнице напротив, которую закрывают большая магнолия и несколько мусорных баков. Я решаю расспросить Оливера о его отце.

Он спрашивает взглядом, действительно ли я хочу это знать. Я киваю.

– Отец живет в Ист-Хэмптоне, – начинает Оливер так, будто Ист-Хэмптон – это где-то в России. Он неподвижно смотрит в пустоту, и я решаю, что не стоит продолжать. Мимо проходит маленький мальчик с маской и трубкой.

– О, мне тут пришло в голову, надо будет как-нибудь сходить поплавать. В доме, где живет Жанин, есть прикольный бассейн.

Оливер меняется в лице, такое впечатление, что у него приступ. Мне страшно, и я спрашиваю, в чем дело.

– Я не купаюсь, – говорит он и аккуратно ставит бутылочку с колой на ступеньку.

Я не уверена, достаточно ли хорошо его знаю, чтобы задавать вопросы, но Оливер, будто прочитав мои мысли, продолжает так тихо, что мне приходится подвинуться ближе.

– Мой отец… он вроде тех типов, которые учат правильно жить, быть лидерами и все такое. Ему кажется, что он должен контролировать всех вокруг.

Я вижу в его взгляде такую хрупкость и уязвимость, которой никогда раньше не замечала, будто он вот-вот упадет навзничь и заплачет как ребенок. Но Оливер держится и смотрит мне прямо в глаза.

– Мне было около пяти, может, шести. Нас пригласили на вечеринку у бассейна в клубе в Гринвиче. Я был единственным из детей, кто не плавал, – маленьким ботаником. И отец сказал, что я немедленно должен идти в воду. У него было такое же выражение лица, как у Харрисона Форда в кино. Он дал мне понять, что других вариантов нет. В итоге отец бросил меня в бассейн.

Я хихикаю и тут же жалею об этом. Ясно, что он никому об этом раньше не рассказывал. В качестве извинения я кладу руку ему на плечо.

– Единственное, что я помню… – страх. – Теперь он сам смеется, но лучше бы плакал. – Я, собственно говоря, утонул бы, если бы девушка-спасатель меня не вытащила. Я думал, что умру. – Он опять издает этот странный смешок. – Отец в ярости выбежал, а я просто сидел в объятиях этой девушки и кашлял.

У меня на глаза наворачиваются слезы, а Оливер улыбается. На этот раз искренне. Наверное, он рад, что смог кому-то об этом рассказать.

– Знаешь, что странно? Мне было так хорошо рядом с этой девушкой-спасателем, я чувствовал себя в безопасности. Мне хотелось уйти домой вместе с ней, может быть, зажить совсем другой жизнью.

– Жесть, – только и могу произнести я, хотя знаю, что выгляжу как тупая тусовщица. Я допиваю теплую колу.

– Когда я вернулся домой, у меня на кровати лежала виолончель. Мама купила ее, не посоветовавшись с отцом. Ей рассказали, что произошло.

Темнеет, начинается небольшая морось, но меня не пугает перспектива промокнуть или выглядеть лохматой из-за распушившихся от влаги волос. Единственное, чего мне сейчас хочется, – это оставаться здесь, на этом месте, и чтобы ничего не менялось.

– С тех пор музыка стала единственным моим прибежищем. И иногда, когда я встречаю людей с грустными или недовольными лицами, мне хочется взять и надеть на них наушники, понимаешь?

Я чувствую то же самое, и мне хочется во все горло крикнуть «Да!», но вместо этого только улыбаюсь и киваю. Мы сидим и молча разглядываем прохожих. Морось превращается в дождь. Он поднимает голову и смотрит в небо.

– А что для тебя «Поющие под дождем»?

Я недоуменно моргаю, и он объясняет, что всегда очень любил свою бабушку по матери. Она была балериной и за свою жизнь сменила трех мужей. Последние недели жизни Оливер читал ей вслух. Он не совсем осознавал, о чем книга, но старался читать так, будто знает историю и рассказывает ее наизусть. Приятно смотреть, как светятся его глаза, когда он рассказывает о бабушке, однако я все еще не понимаю, при чем тут «Поющие под дождем».

– Это был ее любимый фильм, и она всегда говорила, что у каждого есть такой фильм, который заставляет тебя смотреть на вещи по-другому.

Мне даже не приходится думать над ответом:

– «Свидетель».

Он улыбается:

– Харрисон Форд.

– Да. Ты знал, что он впервые снялся в кино, когда ему было тридцать семь?

– Ну, некоторым приходится ждать. А почему «Свидетель»?

– Это очень мрачный фильм, но он потрясающе снят. И я обожаю амишей, такое чувство, что они из другого мира. Я была на съемках в Пенсильвании с отцом и там познакомилась с семьей. Я подарила девочке свой старый айпод, и ей пришлось прятать его от родителей.

– Только не говори мне, что ты доила коров.

– Фу, нет, конечно!

Через несколько минут выходит сам Коул. Он закуривает и вприпрыжку спускается по лестнице. Мама ненавидела табачный дым. Однажды она нашла в кармане моей куртки сигареты и пришла в ярость. Это были сигареты Жанин, но я не стала говорить – это бы выглядело глупым враньем. Она бы никогда не вынесла курильщика рядом с собой. Наверное, Коул недавно начал курить. Он выглядит старше, чем на фото. И не таким уверенным, слегка сутулится.

Оливер толкает меня, и я шепчу, несмотря на то что Коул с другой стороны улицы, разумеется, не мог нас слышать:

– Я не представляю, что ему сказать.

– Ну, – отвечает Оливер тоже шепотом, – если ты хочешь докопаться до сути того, что случилось с твоей мамой, я бы советовал тебе с ним подружиться.

Я встаю, но к этому времени Коул успевает докурить и возвращается в дом. Я подбегаю к краю тротуара, но в этот момент мимо проезжает длинный лимузин, и мужчина успевает закрыть за собой дверь.

Оливер приветствует мое возвращение фразой:

– Ты такая милая, когда злишься.

Наши бедра слегка соприкасаются, и я чувствую, что между нами пробегает ток, тепло наших тел смешивается.

Некоторое время ничего не происходит. Мы просто сидим. Люди часто пытаются о чем-то говорить, чтобы заполнить разделяющее их пространство. О погоде, о чем угодно, лишь бы слышать собственный голос. Мы с Оливером просто сидим, молча наблюдая за жизнью города.

– Я думаю, что наше приключение подошло к концу, – говорит он наконец.

Поднимается ветер, и мир накрывает тень. Неожиданно раздается гром, и начинается ливень. Навес над нашей лестницей совсем маленький, поэтому мы вынуждены стоять совсем вплотную. Мне приходится напоминать себе, что я не в одном из отцовских фильмов. Мы смеемся над собой и дождем. Успокоившись, Оливер касается моего лица, и я знаю, что сейчас произойдет. Эти губы, о которых я так долго мечтала, касаются моих, и я закрываю глаза.

Глава 19

Продается

Теперь, когда Оливер поцеловал меня, я чувствую себя неуязвимой. В школе я смело смотрю обеим Рейчел прямо в глаза. Не могу передать, какое это приятное чувство. Как глупо с моей стороны было пытаться с ними помириться. Мы с Жанин садимся в столовой за столик напротив Рейчел. Перед ними стоят йогурты и маленькие пластиковые чашечки с дольками мандаринов. Мы едим куриное филе. Когда мама умерла, только еда напоминала мне, что я все еще жива. Все думали, будто аппетит должен был пропасть, но я чувствовала себя обескровленной, и ела больше, чем обычно. Многие пытаются заглушить едой тоску, но для меня она стала необходимостью. Думаю, все девочки в этой столовой будут переживать из-за еды и веса, когда станут постарше, но зачем беспокоиться раньше времени? Наш обмен веществ сейчас работает с бешеной скоростью, большая часть из нас напоминает кроликов из рекламы «Энерджайзер», так что какой смысл сходить с ума из-за еды? Рейчел даже не допивают свой йогурт.

Я знаю, у Жанин есть определенный опыт взаимоотношений с мальчиками, так что после обеда, пока мы ждем школьного собрания, принимаюсь ее расспрашивать.

– А почему ты спрашиваешь? Все еще сходишь с ума по соседу?

– Да. Мы вчера поцеловались! Он такой милый.

– Молодцы. Только держись подальше от хот-догов.

Я улыбаюсь. Мне нравится в Жанин ее чувство юмора. Ей хватило ума понять, что она сделала ошибку, но теперь надо жить дальше. Жанин может посмеяться над собой, значит полдела уже сделано. Странно, но она говорит, чтобы я не торопилась и была полностью уверена, что это мне нужно.

У нас в школе есть девочки, которые носят дурацкие браслеты и постоянно говорят о воздержании. Честно говоря, мне они кажутся жуткими. Даже учитель по здоровому образу жизни говорит, что это наш выбор и мы должны всегда быть уверены в безопасности и знать о возможных последствиях. Помимо тех девочек, почти все в нашем классе уже как-то экспериментировали. Я знаю, что в этом вопросе несколько отстала от прочих, но не считаю себя синим чулком. Когда мама умерла, мне было не до этого, и я временно сошла с дистанции.

Начинается собрание. Выступают африканские танцоры и барабанщики. На них красивые яркие костюмы, движения свободны и естественны, как у диких животных. Впрочем, они не способны отвлечь меня от мыслей об Оливере. Он такой мягкий и заботливый, мне с ним хорошо. Благодаря ему вся эта затея с сообщениями кажется по-настоящему важной. Мне нужно понять, что произошло в вечер смерти мамы, и недостающее звено во всем этом – Коул. Не знаю, что я в итоге выясню, но Оливер будет в этот момент рядом.

Танцоры встают в круг, а потом поднимают руки, образуя экзотический цветок. Я понимаю, что мне бы хотелось рассказать маме об Оливере. Она была не совсем обычной мамой. Мы с ней разговаривали как подруги. Она никогда не читала мне морали, ей хотелось, чтобы я научилась думать своей головой и справляться с трудностями. Мне всегда становилось легче после разговора с ней независимо от темы. Разумеется, мы спорили и ссорились, но довольно редко. Я могла ей все рассказать. Несмотря на то что Жанин тоже неплохо справляется с этой ролью, я в очередной раз остро чувствую, как мне не хватает мамы. Я незаметно вздыхаю. Это чувство оставит меня хоть когда-нибудь?

По дороге домой я захожу в мамину студию. Уборщица, завидев меня, тянется за тряпками и моющим средством, но я останавливаю ее:

– Нет, gracias.

Поднявшись наверх, включаю мамин ноутбук, и меня вновь приветствует знакомое фото. На мне фиолетовая водолазка, о существовании которой я не помню. Думаю, она не моя. Мы каждый год снимали дом в Нантакете, и иногда предыдущие жильцы оставляли там вещи, которые мы брали себе. Интересно, где теперь хозяйка этой водолазки?

Я закрываю глаза и говорю себе, что это надо взять и сделать. Я открываю файл под названием «Луна». Он создан примерно за месяц до ее смерти. Это что-то вроде дневника, в котором всего три записи. Я читаю первую.

Когда мы в первый раз привезли тебя домой из больницы, отец страшно боялся, что что-то случится. Три первые ночи он пел тебе и пытался что-то рассказывать. Он отказался от самого большого проекта в своей жизни только для того, чтобы побыть дома с тобой. Я пыталась отправить его подышать воздухом, придумывала, что мне что-то нужно, чтобы он хоть ненадолго оставил нас с тобой одних. Он был таким искренним, таким заботливым, что я сказала себе: «Никогда его не оставлю». С тех пор прошло больше десяти лет и многое успело измениться…

Мама всегда была со мной довольно откровенной, но как мало мы на самом деле знаем о тех, кого любим? Странно, что она написала это мне, но ничего не сказала. Такое чувство, будто мама знала о скорой смерти.

Я смотрю на быстро темнеющее за окном небо и думаю об отце. Мне бы пригодилась эта забота в будущем, но он всегда находился далеко. В честь моего четвертого дня рождения мама устроила вечеринку, на которой присутствовали в основном взрослые. Она находилась на последнем месяце беременности, а отец по какой-то причине не смог приехать. Конечно, я была совсем маленькая, но помню свое отчаяние, потому что толком и не общалась со своими друзьями. Когда тебе четыре, дети приходят на твой день рождения, чтобы поесть вкусного, а подарки все равно выбирают родители. Мама была почти счастлива, что папа не приехал. Она находилась на последнем триместре, но все же позволила себе бокал шампанского. Я задула свечи на торте, и мне стало совсем грустно.

…твой отец остался таким же, но я, боюсь, изменилась. Когда мы познакомились, мне было почти все равно. Но он делал все правильно. Он заставил меня почувствовать себя единственной в своем роде. Я наконец стала центром чьей-то вселенной. Но все это было иллюзией. Просто тогда этот мираж меня захватил…

Интересно, она сейчас говорит о том, что я чувствую с Оливером? Когда мы рядом, я испытываю странное, почти болезненное чувство, что-то ноет внутри, и это сводит меня с ума. Может быть, из-за этого люди и режут себе вены? Возможно, за этим переживанием и гнался папа Жанин, которого она застала с женщиной в костюме, как у Халли Бери в «Бэтмене» и с плетью в руках. Я, кажется, начинаю понимать, как можно получать удовольствие от боли.

…а теперь отпускает. Что-то меняется, и я не в состоянии ничего с этим поделать. Меня будто тянет вниз, и я падаю все быстрее с каждым днем. Есть человек, с которым меня многое связывает уже очень давно. Он заставляет меня выходить за границы, которые я себе установила. Он любит меня, да. Он желает меня, да. Он хочет, чтобы я была счастлива. Ему это доставляет удовольствие. Твой отец делал меня счастливой очень долго, но я не знаю, может ли кто-то делать это всю жизнь. Люди – живые существа, и чем глубже уходят наши корни, тем более сложным и странным будет цветок. Я не думаю, что твой отец понимает, кем я стала…

Я не уверена, что понимаю сама. Не уверена, что узнаю ее. Ум моей матери всегда был ясным и острым, а здесь я чувствую какую-то мягкость и расплывчатость. Я замечаю, что у меня вспотели ладони. Я мою руки над крохотной раковиной, беру из холодильника бутылку «Пеллегрино» и наливаю себе в стакан, но не пью, отставив его в сторону и продолжив чтение.

…это не его вина, тут нет виноватых. О, Луна, надеюсь, я пишу доступно. Понимаешь, он уверен, что у меня роман на стороне. На самом деле это не так. Но я чувствую, как скольжу куда-то вниз. Конечно, ты еще слишком юная, чтобы это понять, поэтому я и пишу, вместо того чтобы просто рассказать. Большая часть моих друзей решила бы, что я свихнулась, а другие выслушали бы меня только для того, чтобы посплетничать. Все, кого я знаю, за исключением Ричарда, осудили бы меня, расскажи я им все, или разболтали бы мой секрет.

Я плачу. Где ты теперь, мама? Почему не ты пошла со мной в магазин за первым бюстгальтером? Почему я вынуждена просить совета у Жанин? Я так злюсь на нее, что мне хочется выкинуть ноутбук в окно. Я жадно глотаю воду и тут слышу, что в замке поворачивается ключ. Сердце едва не выпрыгивает у меня из груди, и я резко выплескиваю остатки «Пеллегрино» в горшок с засохшим цветком.

– Ой, привет, – здоровается со мной слишком уж разодетая женщина. За ее спиной я вижу молодую пару в одежде от «Гэп».

– Здравствуйте, я не думала…

– Ты, должно быть, дочь Жюля.

– Да, привет.

– Я Кит Лэнгли из агентства по недвижимости «Сити-хэбитэт». Твой отец вчера выставил квартиру на продажу. Нам подождать?

– Нет, все в порядке. Я в любом случае собиралась уходить.

Кажется, я еще вся в слезах. Я хватаю сумку и выхожу, пытаясь делать вид, что все нормально. Спустившись на четвертый этаж, слышу, как Кит наверху описывает квартиру: «Уютная. Залитая светом». Мне срочно нужно поговорить об этом с отцом. Почему он со мной не посоветовался? Неужели он боялся, что я там что-то найду? Поздно.

Улицы уставлены черными пакетами для мусора. Мойщики окон свистят мне вслед, и я понимаю, что пусть грудь и меньше, чем у Жанин, но тоже вполне заметная. Распустив волосы я вполне могу сойти за восемнадцатилетнюю. Дома я тут же иду к отцу.

– Ты выставил на продажу мамину квартиру?

– Луна, она же пустует. Надо было давно ее продать. Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу после школы заходить туда. Делать домашнюю работу и заниматься своими делами.

Он понимает, что теперь сила на моей стороне. Чем больше я узнаю о нем, тем меньше он может от меня скрыть. Я постепенно пробиваюсь сквозь его защиту.

– Ее содержание обходится мне больше чем в тысячу долларов в месяц, мой бухгалтер…

– К черту твоего бухгалтера. Я не могу смотреть, как ты продаешь мамину квартиру, будто это просто… недвижимость, за которую можно выручить деньги, и все.

Я в бешенстве и не слежу за тем, что говорю. Я злюсь на маму за то, что она вот так меня оставила, на отца – за ложь, на Рейчел – за гипертрофированное самомнение и на себя – за то, что не смогла всего этого предвидеть.

Звонит сотовый отца. На дисплее я вижу «Бирнбаум, Алекс» – это его агент.

– Мне надо ответить.

– Хорошо, тебе придется много работать, чтобы оплатить содержание квартиры.

Он удивленно смотрит на меня, я улыбаюсь, будто это была шутка, и ухожу.

Глава 20

Сообщники?

Я возвращаюсь домой из школы, и консьерж передает мне записку:

Пятнадцать,

5:30, у меня на крыше.

Приходи.

О.

Я смотрю на часы: пять двадцать восемь. Забегаю домой, бросаю сумку, по дороге убирая записку в карман джинсов. Когда я взбегаю на седьмой этаж дома Оливера и поднимаюсь на крышу, он приветствует меня с миской поп-корна в руках и указывает на шезлонги.

– Как ты сумел их сюда затащить?

– У меня есть связи.

Я улыбаюсь, медленно иду к шезлонгу и сажусь. Думаю, вторую попытку отыскать Коула придется отложить.

– Жди здесь, – говорит Оливер.

Сзади раздается жужжание проектора, на стене соседнего здания появляется большой прямоугольник света и – следующим кадром – золотые поля под голубым небом. Это мой любимый фильм.

– «Свидетель», – объявляет Оливер, – твои «Поющие под дождем».

Я чувствую себя самой счастливой девушкой во всем Верхнем Вест-Сайде.

Мы смотрим кино, Оливер подливает мне спрайта и время от времени берет за руку.

– Как ты сумел все это устроить?

– Айзек – парень из пентхауса – иногда крутит там кино. Я учу его сына математике, так что решил воспользоваться связями.

– Жесть. – Вот опять. Я говорю как тусовщица.

Как всегда фильм меня захватывает. Я так счастлива, что даже не возмущаюсь, когда Оливер засыпает. Впрочем, во время финальных титров я замечаю, что он смотрит на меня, улыбаясь. Я краснею и тянусь к нему, и вот это происходит опять: его бледные губы, мягкие, как облако, касаются моих, и все остальное больше не имеет значения. Я погружаюсь в ощущение, и мне хочется, чтобы оно никогда не заканчивалось.

На следующий день мы с Оливером встречаемся в блинном ресторанчике. Я без конца благодарю его за вчерашнее кино, но он отмахивается, будто это какая-то мелочь. Ему звонит отец, Оливер тут же весь напрягается. Странно видеть, как за долю секунды человек может совсем измениться. Он кладет трубку, и я выдыхаю:

– Господи, зачем же он тебя так мучает?

– Ты не представляешь, он звонит мне по три раза в день. С тех пор как мы с тобой познакомились, мой распорядок дня изменился, и отец от этого не в восторге.

Я тут же мрачнею.

– Он не хочет, чтобы у тебя была личная жизнь?

– Не слишком. Его волнуют только моя виолончель и учеба. Предполагается, что я смогу расслабиться потом. Странно, отец даже не живет с нами, но при этом у меня такое чувство, что он везде следует за мной как тень. Он так же строг со мной, как и его отец.

Мы выбираем имбирный эль и жареную картошку, и он снова делает заказ на идеальном французском.

– Надо поговорить с этим Коулом, – говорю я.

– Ты уверена, что готова к этому?

– А что может быть еще хуже?

Он улыбается, и на секунду я забываю обо всем, как во время того поцелуя на крыше. Думаю, лицо у меня напоминает спелый помидор. Я чувствую себя романтичной дурочкой.

Мы едем в центр на метро, и Оливер держит меня за руку. В глубине души мне хочется встретить Рейчел. На секунду в поезде гаснет свет, и он целует меня. Неожиданно для себя самой я издаю стон удовольствия.

Однажды Рейчел-один стащила у брата DVD с порнухой и принесла его в школу. Мы на перемене смотрели фильм с ее ноутбука. Девушка-азиатка сидела верхом на упитанном белом парне и чуть не пела от притворного наслаждения. Я чувствую себя на грани, интересно, та азиатка когда-нибудь такое испытывала? Зажигается свет, и я смотрю на Оливера. Наверное, он никогда не смотрел порнуху. Мне хочется, чтобы он был только моим и именно я научила его плохому.

Мы опять устраиваем засаду напротив дома Коула. Мимо нас проходит трансвестит. Он/она просит у нас сигарету.

– Мы похожи на курящих? – спрашивает Оливер.

Он/она презрительно фыркает и уходит.

– Ты ей понравился, – дразню его я.

– Правда? Я всегда испытывал слабость к трансвеститам.

Мы съедаем «Снеппи» и шоколадку. У меня такое чувство, что мы на очередном свидании, а не просто ждем, пока любовник моей матери выйдет из дома.

– Можешь представить, что ты другого пола?

– В пятом классе у меня был учитель мистер Джэйгел. Однажды на Хэллоуин он пришел в школу в женской одежде. После этого к нему прочно прилипло прозвище «Джэйгей». Но на самом деле он мне нравился. Он не гей, просто человек без комплексов. И слегка без мозгов.

– У мамы было много друзей геев. Почти все, с кем она работала. Гримеры, фотографы, даже ее литературный агент.

– А-гей-т?

Я хихикаю. У Оливера такие теплые глаза и настолько мягкие волосы, что мне хочется плакать от счастья.

– У папы тоже есть а-гей-т, – добавляю я.

Оливер улыбается:

– Однажды я ездил к своим двоюродным братьям в Юту. Мы катались на лыжах, и там был мальчик, который носил шарф по-французски, знаешь, как это? Они начали обзывать его педиком и так далее, но я заставил их заткнуться. Сказал, что я тоже гей.

– Молодец.

– Кроме того, шарф действительно хорошо смотрелся.

– Ну, я рада, что мы с тобой не деревенские остолопы.

– Кстати, а что такое остолоп?

Мы переглядываемся и покатываемся со смеху. Впрочем, нас тут же возвращает к серьезности звук двери, открываемой через дорогу. Коул появляется на пороге. Я выкидываю «Снеппи» и обертку от шоколадки, и мы следуем за ним на запад. Он заходит в кафе, а мы остаемся стоять снаружи, не представляя, что делать дальше.

– Ну, Пятнадцать, что дальше?

– Когда он выйдет, спроси у него дорогу.

Оливер кивает, будто это хороший план.

Коул в больших темных очках и со стаканчиком кофе выходит из кафе.

– Извините! – подходит к нему Оливер. – Вы не скажете, где тут линия метро «А»?

Он останавливается и отвечает:

– Боюсь, вы не на том конце города…

Чтобы прервать возникшую паузу, я говорю:

– Все нормально, Коул. Мы разберемся.

Оливер сердито смотрит на меня.

– Что? – переспрашивает Коул. – Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Есть минутка? – снова вступает в разговор Оливер.

Коул проводит свободной рукой по волосам и кивает. Я замечаю, что у него ярко-голубые глаза.

– Есть пара минут.

В кафе пахнет корицей. Несколько человек сидят, сутулясь, за ноутбуками. Солнце, светящее в окна, успело за день нагреть зал, поэтому я снимаю свитер. Мы садимся в углу.

– Это Луна, – представляет меня Оливер, – насколько мы понимаем, вы близко знали ее мать.

Когда Коул понимает, кто я, он смотрит в пол, потом в окно, затем на собственные ногти. Куда угодно, но не мне в глаза. Оливер уходит якобы в туалет, и я тихо начинаю:

– Слушайте, я просто хочу знать, что случилось. Вы были с ней в ресторане «Баттер» в тот вечер?

– Да. – Наконец он смотрит на меня. – Не могу поверить, что это ты. Ты так выросла. Когда я в последний раз тебя видел, ты была… маленькой.

Я роняю на стол запонки.

– Ваши?

Кажется, я его слегка напугала. Он берет их и крутит на ладони так, будто они только что упали с неба.

– Вы были там, когда ее сбила машина?

Теперь Коул смотрит на меня. Его ярко-голубые глаза, кажется, прожигают мне череп.

– Как ты меня нашла?

– Какая разница?

Он молча пьет кофе. Звонит его сотовый, он сбрасывает. Я пытаюсь понять, что в нем нашла мама. Коул кажется привлекательным, но, возможно, он как гладкий камень, перевернув который, можно обнаружить темноту и влагу. Возвращается Оливер, и я чувствую себя сильнее.

– Слушай, никто в этом не виноват. Твой отец был совершенно убит.

Оливер хмыкает.

– А вам можно тут…

– Нет, мы прогуливаем садик.

Его сотовый снова звонит.

– Луна, послушай… твоя мама была моим другом. Мне так жаль…

– Только другом? – скептически интересуется Оливер.

– Все сложно, – отвечает Коул, – я бы хотел поговорить об этом, но у меня назначена встреча.

Он встает, слегка кланяется и медленно уходит.

Мы молчим. Нам есть о чем подумать. Оливеру опять звонят, это его отец. Он недовольно ворчит и берет трубку, отходя в дальний угол. Вижу, как он расстроен. Договорив, он смотрит в потолок, будто молится.

Обратно мы едем одни в вагоне. Я кладу голову Оливеру на плечо, и он осторожно поглаживает мое запястье. Я слушаю шум колес и стараюсь расслабиться, чтобы звук заглушил крутящиеся в голове мысли.

В последний раз я видела маму перед отъездом в лагерь. Я зашла к ней и увидела, что они с отцом сидят на разных концах кровати спиной друг к другу. Она поманила меня к себе и крепко обняла.

– Будь постоянно на связи, – попросила мама, и я заметила у нее в глазах слезы. На шею она повязала легкий красный шарфик. Не знаю, была ли мама так расстроена моим отъездом или тем, что произошло между ними. Не о Коуле ли они говорили?

Отец встал и произнес:

– Пора ехать. Надо ковать железо, пока горячо.

Он никогда не говорил ничего подобного, и я поняла, что-то не так, но анализировать не стала. Я была слишком погружена в свой собственный мир: с нетерпением ждала лагеря, мне было интересно, кто достанется нам в вожатые, кто из моих знакомых там будет и все ли я взяла. А теперь, в громыхающем по тоннелям поезде, я не могу поверить, что могла быть такой слепой и не замечала этих знаков. Теперь, после всего произошедшего я наконец увидела и поняла их значение. Я считала, что родители были счастливы вместе, и просто не желала замечать очевидного. О миссис Дэллоуэй[4] говорили: «Она постоянно устраивала вечеринки, чтобы избежать молчания». Мои родители часто принимали гостей, демонстрируя им парадный фасад нашей семьи. Но когда лепнина на нем начала трескаться?

Мы с Оливером идем в мамину квартиру. Он осторожно осматривается, будто это место преступления. Устраиваясь на подоконнике, Оливер спрашивает:

– Ты не собираешься читать остальное?

– Собираюсь, но не сегодня. Я не люблю это слово, его слишком часто использует наш школьный психолог, но мне действительно надо переварить то, что мы узнали.

Оливер подходит ко мне, кладет руки на плечи и обнимает. Часть меня хочет забыть обо всем и раствориться в его коже, в его шелковых волосах, в бездне его глаз, поэтому я еще сильнее прижимаюсь к нему. Неожиданно я понимаю, что сейчас умру от голода. Как будто прочитав мои мысли, он спрашивает:

– Ну, а пиццу ты бы смогла переварить? – Я улыбаюсь и киваю.

Мы сидим за столиком у окна в «Пиццерии Рэя» и, обжигаясь, едим дымящуюся пиццу. Я заказала с сыром, а Оливер – с пепперони. Сначала мы набрасываемся на еду так, будто три дня ничего не ели, но потом делаем перерыв.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спрашивает Оливер.

– О том, что Коул сказал про моего отца?

– Да. Мне правда неприятно так говорить, Пятнадцать, но мне кажется, он не все рассказал.

– Я знаю.

Мы доедаем и идем домой. По дороге ему еще раз звонит отец. Он просит меня подождать и заходит в переулок, чтобы спокойно поговорить. Я слышу, как он кричит, и мне становится страшно. Зачем отец его мучает? Оливер возвращается, у него такое лицо, будто кто-то умер.

– Все в порядке?

– Не совсем. Нет, ничего не в порядке.

Мы идем обратно, и я стараюсь не расспрашивать его ни о чем. Теперь он не держит меня за руку, и мне становится очень одиноко. У крыльца я поворачиваюсь к Оливеру… У него такое отстраненное выражение лица…

– Скоро концерт, подготовка к парижскому. Надо выучить кучу новых вещей.

У меня такое чувство, что я стою на крохотном островке посреди океана, а он садится в лодку и машет мне на прощание. Он выглядит совсем другим. Эти глаза, в тепле которых я купалась, теперь смотрят сквозь меня.

– Ясно. – Я пытаюсь говорить непринужденно, несмотря на охвативший меня озноб и чувство, будто земля уходит из-под ног. – Спасибо за все.

– Может быть, у меня… не будет времени до концерта.

Хорошо. Все хорошо. Я буду стоять на своем островке, пока прилив не накроет меня с головой.

– Я понимаю.

Он поворачивается и идет к своему дому. Вот так. Никаких поцелуев, улыбок, прикосновений. Я провожаю его взглядом и стою на пороге, пока Тайл не окликает меня из окна. Он и понятия не имеет, что я, кажется, потеряла единственного парня, которого любила в своей жизни.

Глава 21

Невинность

В первый раз в жизни я не пускаю Тайла в комнату. Мне хочется забраться куда-нибудь подальше и не выходить на свет. Я знала: у Оливера сложные отношения с отцом, но не понимала, что он полностью управляет его жизнью. Я думаю, не позвонить ли мне Жанин, но никак не могу решиться. Поэтому делаю домашнее задание по математике. Меня возвращает к реальности звук пришедшего сообщения в «Инстант мессенджере».

Dariaposes: Привет, как там мальчик с виолончелью?

Moongirlnyc: Долгая история – не знаю.

Dariaposes: Ты его поцеловала?

Я краснею при этом воспоминании.

Moongirlnyc: Да.

Dariaposes: Тогда он вернется.

Moongirlnyc: надеюсь.

Dariaposes: Слушай, я тут пытаюсь устроить тебе выставку фотографий, но пока непонятно, получится или нет.

Moongirlnyc: Что?

Dariaposes: Я отнесла их другу, у которого галерея в Уильямсбурге.

Я начала печатать ответ, но не могла подобрать слов. Выставка?

Moongirlnyc: ОМГ.

Dariaposes: Но мне надо больше снимков. Около 10.

Moongirlnyc: Будет! Я как раз собиралась взять фотоаппарат в школу.

Dariaposes: Хорошо.

Moongirlnyc: А когда это будет?

Dariaposes: Не знаю. Твой отец не против, если мы скажем, что ты его дочь?

Я замираю на месте. Пожалуйста, пусть дело будет не в нем. Слишком часто в моей жизни люди делали вид, что я им интересна, чтобы подобраться поближе к нему.

Moongirlnyc: Не знаю.

Dariaposes: Не важно на самом деле. Но твой возраст – это плюс

Moongirlnyc: Почему?

Dariaposes: Пресса готова слопать любого юного гения.

Это звучит так, будто я какое-то пирожное, но сама идея очень интересна. Может быть, мисс Грей была права, это действительно мое призвание.

Moongirlnyc: Как скажешь.

Dariaposes: Сделай еще снимки, такие же необработанные и грубоватые, как эти.

Moongirlnyc: Хорошо.

Dariaposes: Вы будете звездой, мисс Луна.

Moongirlnyc: Посмотрим.

Dariaposes: И мальчики с виолончелями будут толпой стоять у тебя под окнами.

Я снова краснею. Тут кто-то стучит в дверь.

Moongirlnyc: Пока. Спасибо.

Dariaposes: Чао.

Это опять Тайл. На этот раз я его впускаю. Он идет прямо к моей кровати, плюхается на нее и говорит:

– Она опять тут. Грибная девушка.

– Что?

– Я понял. От нее пахнет грибами.

– Ну, могло бы быть хуже.

– Так что папа тебе сказал?

Я выключаю компьютер и поворачиваюсь к нему. Он, видимо, не собирается сдаваться.

– Он сказал, что она была вместе с кем-то по имени Коул. – Я сажусь рядом с ним и забираю у него из руки теннисный мячик, который он сжимает. – Тайл, все это уже не важно. Ты же сам сказал, она умерла.

– Мертвая, как бревно. – Он не мигая смотрит мне в глаза.

Я возвращаю ему мячик, и он принимается стучать им об пол. Мне не хочется рассказывать ему то, что я выяснила. В статьях, посвященных ее «трагической гибели», писали, что она была «не одна», я все время думала о ее тренере по йоге. Теперь я знаю: с ней был Коул, и, честно говоря, начинаю бояться неизвестности. Но поздно. Я как будто расчесала начавшую затягиваться рану.

Тайл, занятый своим мячиком, ведет себя так непосредственно, словно произошедшее не оставило на нем никаких следов. Он лишился матери, но до сих пор этого не осознал. Пока Тайл принял это без особых эмоций, просто как факт. У меня сердце рвется на части, когда я думаю, что скоро он ощутит всю боль и тяжесть потери.

– Помнишь, отец подарил тебе видеокамеру в прошлом году, и ты снимал на нее маму?

– Да, там нет ничего интересного.

– Не важно. Слушай, ты не мог бы скинуть видео на мой компьютер? Хочу сделать небольшой ролик в память о ней.

У него загораются глаза, и он отвлекается от своего мячика.

– Можно я подберу музыку?

Я улыбаюсь, хоть «Блинк 182» не совсем то, что я планировала.

– Естественно.

Он бежит за камерой и тут же возвращается. Мы скидываем видео на компьютер, и я прошу его оставить меня. Он кивает, но тут же застенчиво подходит и заглядывает в глаза. Я отворачиваюсь. Мне так хочется защитить его от жестокого мира, но это безнадежная затея.

– Знаешь, ты могла бы пригласить Оливера к нам. Мы бы поиграли в «Икс-бокс». Я дохожу в «Тум Райдер» до шестого уровня, но мог бы поддаться.

Я усилием воли пытаюсь сдержать слезы.

– Хорошо, Тайл, звучит неплохо.

Прежде чем закрыть дверь, он оборачивается:

– Я тут подумал, музыку можешь подобрать сама. Но я хочу, чтобы мое имя было в титрах.

Глава 22

Наглядное пособие

Прежде чем прослушать следующее сообщение, я решаю сделать несколько приличных снимков. На следующий день я беру свой старинный фотоаппарат в школу. На меня смотрят с удивлением, когда я тащу его по коридору. Начинаю я с того, что устанавливаю его в женском туалете. Над раковиной два зарешеченных окна, сквозь которые пробивается бледный утренний свет. Заходят Рейчел, чтобы поправить макияж и начать школьный день при полном параде. Неожиданно Рейчел-два произносит:

– Эй ты!

До меня тут же доходит, что причина ее внимания – фотоаппарат. Первый мой снимок – это две Рейчел со спины. Рейчел-один восхищается своим отражением в зеркале, а Рейчел-два нагнулась, чтобы поправить колготки. На раковине лежат какие-то предметы, а окно слегка размыто. Отец говорил мне, что в съемке главное отражение. Интересно, в фотографии так же?

Рейчел-один поворачивается ко мне с обиженным видом:

– Ты мне так и не позвонила.

– Прости, – говорю я. – Были дела.

Они переглядываются, закатывают глаза, мне становится не по себе. Что бы я ни сказала и ни сделала, они не станут взрослыми и не поймут, что это не очередная серия «Сплетницы» или глава «Противостояния».

Второй снимок я делаю на большой перемене на школьном дворе. Джаред – любитель травки из девятого класса – нарисовал мелом на тротуаре огромный город с потрясающим количеством деталей. Я фотографирую его так, чтобы в кадр попала и белая от мела рука Джареда с тремя десятками тонких кожаных браслетов на запястье.

На английский я прихожу пораньше, чтобы показать камеру мисс Грей. Как я и ожидала, она очень оживляется при виде фотоаппарата. Я решаю, что если мне и надо сделать чей-то портрет, то это будет только она. Она встает прямо перед объективом. Ей нечего скрывать. Как будто все, чего ей сейчас хочется, – это спасти мир, а потом приготовить вам ужин.

После того как я показываю фотоаппарат классу и каждый успевает посмотреть в видоискатель, мисс Грей предлагает сделать снимок. Я соглашаюсь, но у меня есть особое требование.

– Все, что угодно, лишь бы не пришлось раздеваться, – отвечает мисс Грей. Раздаются смешки.

– Будет здорово, если все положат ноги на парты. На минутку.

Мисс Грей несколько секунд обдумывает озвученную просьбу, а потом кивает. Я чувствую себя как мой отец на съемках. Кого-то я прошу положить ногу на ногу, кого-то повернуть ноги так, чтобы они торчали под разным углом, а потом делаю снимок. Думаю, он вышел неплохо: подошвы ботинок, под разными углами застывшие на партах, и фоном всему огромная карта мира.

До конца занятий я оставляю фотоаппарат в кабинете английского. Вернувшись, я укладываю его в ящик, и тут мисс Грей спрашивает:

– Как дела дома?

Я сажусь на край ее стола:

– Нормально. Отец начал встречаться с кем-то.

– Правда? – Мисс Грей быстро обдумывает услышанное.

– Она учитель английского.

– Не могу сказать, что у него плохой вкус. Тебе она не нравится?

Я молча закрываю ящик.

– Глупый вопрос. А как Тайл?

– Ему же всего десять. Думаю, он еще не осознал всего до конца.

– Хорошо, что рядом с ним такая сестра, как ты.

Я знаю: мисс Грей говорит это не из вежливости, она действительно так думает. Она хорошо меня знает и уверена, что в глубине души я неплохой человек. Пусть ненадолго, но мне все же становится лучше.

Тем не менее по дороге домой я возвращаюсь к реальности. Почему Оливер вел себя так холодно? Что имел в виду Коул, говоря, что мой отец «был совершенно убит»?

Я прошу водителя высадить меня у маминой квартиры и отвезти фотоаппарат домой. Во-первых, я оставила там ее телефон, а во-вторых, пора прочитать, что еще написано в файле под названием «Луна».

Мне кажется, в квартире что-то изменилось, как будто мебель передвинули. Я сажусь за компьютер и беру телефон. Осталось всего одно сообщение, но мне страшно. Я боюсь, что там ничего нет. Подождет. Я открываю файл и начинаю с того места, где закончила в прошлый раз.

…фильмы – вот их он действительно любит. И тебя, Луна. Тебя он любит больше всего на свете и всегда любил. Когда я впервые рассказала ему о том, что происходит, он в первую очередь подумал о том, как это повлияет на тебя: не на него самого, не на Тайла – нет, на тебя. Он хотел, чтобы ты никогда об этом не узнала. Он боялся, что ты не сможешь жить дальше. Но я думаю, он хочет выглядеть идеалом в твоих глазах. Но тебе достаточно лет, чтобы понять, что у всех есть недостатки, верно? Мир, в котором я жила, мир так называемого гламура далеко не идеален, когда-нибудь ты прочитаешь об этом в моей книге. Откуда мне было знать, что я встречу любовь всей жизни слишком поздно? И как я могла просто отпустить ее?

Я перечитываю последнюю строчку еще раз и думаю об Оливере. «Любовь всей моей жизни». Как она могла это написать? Я вспоминаю Коула в кафе. Он так не похож на папу, так легко понять, о чем он думает. Коул выглядел таким нервным, таким уязвимым, таким напуганным. Я не помню, чтобы отец чего-то боялся, или по крайней мере демонстрировал это. Мне хочется ненавидеть Коула, но я не могу. Что-то такое было в его взгляде – сострадание, раскаяние – что не позволяет мне возненавидеть его.

В день нашей свадьбы твой дядя Ричард спросил меня, знаю ли я, что делаю. Я не ответила. Не уверена, что кто-то когда-то может о себе такое сказать. Мы чувствуем, мы принимаем решения, у нас в голове звучат голоса, указывающие нам, что делать, но на самом деле мы никогда не знаем, чем это все закончится… Но я никогда не перестану любить твоего отца…

Что? Кажется, это написал совершенно незнакомый человек. Мама была всегда так уверена в себе, так собрана, так внимательна к мелочам. Одно из моих самых ранних воспоминаний – я собираю ракушки на пляже в Нантакете и выкладываю их в ряд на деревянном столе в доме, который мы снимали. Я пошла в ванную, а когда вернулась, одной из ракушек не было. Мама сказала, что раковина оказалась с трещиной, поэтому она ее выбросила. Может быть, это показалось ей символом? Чем-то вроде зеркала, отразившего глубину ее души, и мама не смогла вынести этого? Что, если она сама была треснувшей раковиной?

…и тебя. Но я не знаю, смогу ли остановиться. Этот человек словно открыл ставни, и свет проник в такие уголки моей души, о существовании которых я и не подозревала. Такое чувство, что я парю…

Самое страшное, что я в каком-то смысле понимаю, о чем она говорит. В метро, когда я положила голову на плечо Оливеру и его волосы щекотали мне лоб, казалось, что мы летим. Будто я вишу в воздухе надо всем: городом, временем, всеми острыми углами этого мира. Это ощущение быстро оставило меня, но я его никогда не забуду.

Глава 23

Красные флаги

Я вспоминаю, что записана на прием к зубному. Моего веселого и доброго врача заменил новый – индус, который говорит очень тихо и всегда очень печален. В приемной сидит студент по имени Леви. У него крашеные (что очень заметно) черные волосы и пирсинг в носу. Он фотограф. Как-то Леви дал нам с Тайлом приглашения на свою выставку. Я так и не пошла, но помню картинку на флайере: вытянутая рука на белом фоне и закатное небо. Что-то меня зацепило, и я прикрепила ее на дверь своего шкафа.

– Привет, он немного задерживается, – говорит Леви.

– Кто? Мистер Солнышко?

– Да. Приходится много светить, – улыбается он.

Я рассказываю ему о своем фотоаппарате, о том, как я фотографировала Дарию и что у меня, возможно, будет выставка. Он упоминает крутой блог, где собираются фотографы, и его в свое время выбрали для выставки именно там.

– То есть сидеть в приемной – не вершина твоих амбиций?

– Вроде того.

Я сажусь на огромный диван и тут же тону в нем. Он словно проглатывает меня. Я едва вижу голову Леви, который отвечает на бесконечные звонки. Через десять минут меня зовут в кабинет, и я с трудом выбираюсь из дивана.

Мистер Улыбка чистит мне зубы, а я слежу за тем, как Рейчел Рэй на экране под потолком готовит что-то из свинины и грибов. Когда я собираюсь уходить, мне кажется, что он пытается улыбнуться, но тут же понимаю: это отрыжка.

Дома я застаю Тайла, Элизу и отца за ужином в столовой. На этот раз – не рагу. Они взяли еду на вынос в «Тай-пэлас». Я чувствую, что безумно хочу есть. Вместо того чтобы отругать меня за опоздание, папа говорит:

– Луна, мы взяли тебе желтый карри с кокосом.

– Спасибо! – Я сажусь за стол.

Элиза смотрит на меня с таким умилением, будто мне пять. Мне тут же хочется окунуть ее головой в горячий суп. Тайл, как обычно, мажет куриный сатай арахисовым соусом.

– Ну, Луна, чем ты сегодня занималась?

Почему-то мне кажется, что «читала мамин дневник» – это не совсем подходящий ответ, поэтому я пытаюсь сосредоточиться на другом:

– Носила фотоаппарат в школу, сделала несколько неплохих снимков.

– Тайл говорит, что ты снимала какую-то модель в парке?

Я смотрю на брата. Он делает вид, что его занимает только курица. Я не готова объяснять, как мы познакомились с Дарией. Ничего путного мне в голову не приходит, я просто отвечаю:

– Да.

На этом тема закрыта. Мы ужинаем молча. Карри вкусный, но я пытаюсь сосчитать, сколько съела его после маминой смерти. Несколько месяцев я питалась им почти каждый день. Мама не любила тайскую еду, предпочитая ей японскую. Каждый раз, когда мы делали заказ в тайском ресторане, она выбирала маленькую коробочку суши из «Хоул-фудс». Мама прекрасно управлялась с палочками. Иногда она закалывала ими волосы.

Мама никогда не ела десерт, разве что фрукты. Она всегда следила за своим питанием, но не до одержимости в отличие от мамы Рейчел-один, худоба которой кажется болезненной. Рейчел не разрешали есть сладкое и прочие углеводы, даже когда нам было десять! Я отправляю в рот очередной кусочек картошки и думаю, как мне повезло, что моя мама такого не делала. У Рейчел-один явно будут проблемы с весом. Так много девушек и женщин страдает от расстройств питания, но это же бессмысленно. Зачем прилагать столько усилий, чтобы выглядеть как раскрашенная жертва голода из журнала? Мама была стройной, но сильной. Она занималась йогой и пилатесом. В мире и так много сложностей, зачем столько нервов тратить на фигуру? Нет более грустного зрелища, чем десятиклассницы из нашей школы, которые вызывают у себя рвоту на переменах в туалете. Иногда я думаю: «Попробуйте поживите без матери, тогда вы узнаете, что такое настоящие проблемы».

Элиза пытается забрать мою тарелку, но я останавливаю ее:

– Я сама.

Они собираются пойти в кино все вместе, но я решаю остаться дома. Папа спрашивает, все ли в порядке, хотя сам он прекрасно знает, что нет. Почему взрослые постоянно задают неподходящие вопросы? Почему бы не спросить меня, когда мы с ним можем нормально поговорить?

– Все нормально, – отвечаю я. Меня уже тошнит от вранья.

На прощание Тайл интересуется:

– Тебе принести мармеладных мишек?

Я улыбаюсь и отрицательно качаю головой. Проводив их, поднимаюсь к себе и иду к окну. Оливер занимается, я знаю, но шторы у него закрыты. Камера Тайла все еще подключена к моему компьютеру. Я смотрю запись.

Большая часть материала снята ужасно. Камера не просто дрожит. Такое чувство, что съемка велась во время землетрясения. Есть, впрочем, несколько неплохих моментов, где мама отпаривает бокалы для вина и протирает их белым полотенцем. На ней светло-зеленое платье, волосы кажутся более пушистыми, чем обычно. Мама выглядит такой красивой, такой расслабленной. От пара ее лицо слегка раскраснелось, и она смеется над вопросом Тайла: «Как долго вы работаете в этом доме?»

Я сохраняю этот фрагмент и смотрю дальше, надеясь найти то, что могла бы использовать. Вот камера движется в спальню, и я слышу голос мамы. Ничего особенного, но теперь я понимаю, что эта фраза ключ к целой истории.

«Все закончилось, Жюль».

Я смотрю, когда это было снято. За три недели до ее смерти. Что закончилось? Программа по телевизору? Брак? Роман на стороне?

В камере мелькает отец. Он выглядит, как сказал Коул, «совершенно убитым». Затем в кадре появляется мама, полная очарования. Она кружится перед камерой, демонстрируя свою ночную рубашку. Как она могла так быстро переключиться, если они действительно говорили о том, о чем я подумала?

Тайл спрашивает, сколько ей лет.

– Двадцать девять, – шутит она.

– Какой ваш любимый цвет?

– Красный. Цвет страсти.

Она смотрит куда-то, видимо, на отца, и ее лицо немного мрачнеет.

Тут съемка обрывается. Следующие куски все дрожат. Но есть кое-что, что можно вытянуть. Мама собирается уходить, небрежно накидывая поверх платья пиджак и шарф. Она просто смотрит в камеру. На этот раз мама не пытается казаться гламурной, или веселой, или хорошенькой. Сейчас она выглядит собой. Я ставлю клип на паузу и смотрю ей в глаза.

Правда. Если это действительно наша кожа, почему с ней так трудно? Всю жизнь я считала, что нет ничего естественнее, чем отношения моих родителей. Помню, я обратила внимание, как ведут себя друг с другом родители Рейчел-один: будто они деловые партнеры – все спланировано, все как положено, никакого тепла, никаких нежных взглядов. Я сразу поняла, что это не «правда». Но дома, когда я видела, как мама запрокидывает голову и смеется своим ангельским смехом, отец щипает ее ниже спины или целует нежную кожу за ухом, – мне казалось, что все это правда. А теперь на меня обрушилось понимание того, что все это было только иллюзией – любовь не смогла удержать их вместе. И это тяжелее, чем осознание факта ее смерти. Если родители пытались выстроить такие отношения, которые время не смогло бы разрушить, почему же они все-таки рухнули?

Я вновь подхожу к окну. Свет горит, но шторы все еще закрыты. Я представляю, как Оливер работает над пьесами: его глаза закрыты, рука нежно касается смычка.

Я не сдамся, Оливер. Иногда любовь действительно может все пережить.

Глава 24

Впустую

На следующий день после школы я оказываюсь дома у Рейчел-один. Весь день я пребывала в каком-то оглушенном состоянии, делала все на автомате, и, когда она предложила зайти к ней, я согласилась, не раздумывая. Теперь я сижу у нее в комнате, отделанной в шоколадно-розовых тонах, где по стенам развешаны фото Зака Эфрона и Пенна Бэджли, и чувствую, что мне надо осознать происходящее.

– С чего ты решила снова со мной дружить?

Рейчел расчесывает свои золотые локоны. Она делает это так часто, что я удивляюсь, почему они еще не выпали.

– Так мы ведь и не переставали быть друзьями, просто ты некоторое время вела себя странно.

– Разве это не тот случай, когда друзья особенно нужны?

– Слушай, я старалась. Помнишь? Ты сказала, чтобы я шла обратно в свою розовую коробочку.

Я правда так сказала? Я стараюсь сдержать улыбку.

– Справедливо. Но я все равно сомневаюсь.

– Ты всегда такой была. – Она показывает заколки в виде бабочек. – Какая лучше? Сиреневая или голубая?

Можно подумать, мне не все равно. И все-таки я пытаюсь быть милой:

– Голубая. Подходит к твоим глазам.

– Хорошо. Так скажи, кто он?

– Что?

– Ты в последнее время витаешь в облаках. Я не Эйнштейн, но мне хватает ума понять, когда кто-то влюблен. Ну давай, колись. Кто он?

Это настолько очевидно? Я краснею. Ну что ж, если кто-то и вытянет из меня это, то Рейчел-один.

– Ну, он живет напротив меня и играет на виолончели.

– Звучит, как будто он принц на белом коне. Имя?

– Оливер.

Она принимается красить губы. Кажется, это десятый раз за сегодня.

– Хорошее имя. Богатая семья?

Как будто по сигналу в дверь заглядывает мама Рейчел-один и спрашивает, не хотим ли мы перекусить. Она выглядит настолько безупречно, что кажется карикатурой. Иногда, если переусердствовать с чем-либо, можно добиться обратного эффекта. Ее лицо выглядит неестественно.

– Разумеется, – отвечаю я. Рейчел смотрит на меня так, будто я свихнулась. Как можно вообще брать что-то в рот, не говоря уже о том, чтобы глотать это.

– В каком Хэмптоне они живут летом?

Смешно слышать такой вопрос от пятнадцатилетней девчонки, но я отвечаю:

– Его отец – в Ист-Хэмптоне, но мне кажется, они не живут вместе.

– Хмм…

Рейчел изучает поры на лице и, как мне кажется, придумывает какой-то план. Не то чтобы я была против советов насчет внешности, но мне не хочется, чтобы Рейчел влезала в наши с Оливером отношения дальше этого.

Ее мама приносит рисовые хлебцы, курагу и бутылку «Пеллегрино». Я тут же подумала об отце. Мне надо выяснить некоторые вещи раз и навсегда.

Рейчел, глядя в зеркало, ждет, пока ее мама уйдет, а потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– Как далеко вы зашли?

– Мы только целовались. Но Оливер такой милый. Он помог мне с… кое с чем. Но позавчера стал совсем на себя не похож. У него было такое холодное лицо, и он сказал, что ему надо много готовиться к концерту.

– Боится ответственности.

– Рейчел, мы же не собирались пожениться.

– Не важно. Так часто бывает. Вы слишком сблизились.

Я потрясенно понимаю, что она может оказаться права.

– Держи дистанцию, – советует она. – Он вернется.

То же самое, что сказала Дария.

– Ну ладно, пошли, спустимся в кино.

Я хватаю хлебец, и мы спускаемся в кинотеатр, который расположен в ее доме. В детстве я много времени проводила тут за просмотром диснеевских мультиков, не представляя, что приготовила мне жизнь. Черные стены и огромные кожаные диваны заставили почувствовать себя вновь маленькой.

Мы смотрим «Добейся успеха», но не проходит и десяти минут, как я понимаю: пора прослушать следующее сообщение. Одна из причин, по которой я так тяну, заключается в следующем: каждое сообщение подводит меня все ближе и ближе к моменту ее смерти. Где-то в глубине души я понимаю, что оставшееся сообщение – это последние слова, которые она бы услышала, возьми телефон с собой. От этого становится жутко. Но я понимаю, что время пришло.

Я иду в туалет, оклеенный обоями с цветочным рисунком и уставленный свечами по восемьдесят долларов за штуку, и ищу в сумке мамин телефон. Его нет.

Не знаю, сколько я там пробыла, прежде чем услышала, как в дверь стучит Рейчел-один. Я нажимаю на смыв и открываю дверь.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она. – Что-то ты бледная.

Я говорю, что плохо себя чувствую, и иду домой. Я вспоминаю все места, где могла его оставить. В последний раз я доставала телефон в маминой квартире, но помню, что после этого держала его в руках.

Поиски дома не увенчались успехом. Не могла же я потерять телефон прежде, чем услышать последнее сообщение. Особенно если это сообщение помогло бы мне завершить картину. Как маленькая деталь на фотографии, которая придает ей законченность.

Чтобы отвлечься, я сканирую фотографии и захожу на тот блог, о котором мне рассказал Леви. Там есть ссылка на конкурс городских фотографий. Я выбираю ту, с нарисованным мелом городом. Выложить фото стоит двести долларов. Я беру кредитную карту, которую отец дал мне на крайний случай. Это, конечно, не крайний случай, но, если подумать, я это заслужила. Я рассматриваю работы других фотографов и чувствую себя все менее уверенно, как я вообще могу надеяться играть в одной лиге с этими людьми? Но потом я вижу в посте слова о том, что искусство субъективно и у любого может оказаться дар, о котором он не подозревает. У меня появляется надежда.

Я отхожу от компьютера и пытаюсь сосредоточиться на подготовке к контрольной по математике. Почему-то мне всегда нравилось заниматься на кровати. Так у меня больше возможности разложить все вокруг. Обычно потом у меня ноет спина, но я не меняю привычек. Я начинаю повторять геометрию. Жанин ее ненавидит, но у меня с этим предметом довольно неплохие отношения. Пусть он никогда не понадобится в реальной жизни. Ну где мне может понадобиться теорема Пифагора? Где-то посередине первого урока мне приходит сообщение по «Инстант мессенджеру». Это Дария. Она договорилась насчет интервью с каким-то бруклинским журналом. Странно, ведь я еще толком и не фотограф. Тем не менее записываю адрес.

Мои мысли постоянно возвращаются к последнему сообщению. Как бы я ни пыталась убедить себя в том, что там, возможно, нет ничего важного, мне все равно нужно его услышать. Где я могла оставить телефон? Может быть, сейчас кто-то звонит по нему в Германию?

Я наконец ложусь спать. Мне снится, что я плаваю в озере, в лагере. Озеро кажется бесконечным, а вода в нем густая и ярко-синяя. Вдалеке на маленьком островке стоит мама, чем ближе я подплываю, тем меньше и дальше кажется этот островок. Плыть все труднее и труднее, и вскоре мне хватает сил только на то, чтобы держать голову над водой.

Глава 25

Хорошая копия

Поиски маминого телефона не приносят ничего, кроме разочарования. Я устала и взмокла. Отца нет в кабинете, и дома как-то слишком тихо. Из спальни родителей доносится приглушенный женский голос. Элиза сидит на кровати и говорит по телефону. Я вхожу в комнату, и она сообщает собеседнику, что перезвонит.

– Привет, Элиза. Ты не знаешь, где отец?

– Привет, – отвечает она, теребя бусы. – Откровенно говоря, он в самолете. Ему пришлось улететь в Лос-Анджелес на несколько дней раньше, чтобы подготовиться к премьере. Он очень расстроился из-за того, что не смог с тобой попрощаться, и просил передать, что позвонит сразу, как приземлится.

Мне хочется разбить что-нибудь о стену, закричать, взять Элизу за плечи и хорошенько встряхнуть, но я напоминаю себе, что женщина ни в чем не виновата. Хотя, глядя на то, как она сидит на кровати моей матери в этой кошмарной коричневой блузке и пялится с глупой сочувственной улыбкой, контролировать себя становится все сложнее.

– С тобой все в порядке?

Неожиданно у меня сдают нервы.

– Нет, – произношу я тише, чем собиралась. – Я понимаю, что у него дела, но он никогда раньше не уезжал не попрощавшись.

– Иди сюда, садись. Я понимаю, странно, что я нахожусь здесь, но у меня в доме ремонт, и твой папа попросил меня остаться с вами.

– Замечательно, но можно мы пойдем в другую комнату?

– Конечно. В любом случае я как раз собиралась уходить. Я соберу вещи и спущусь на кухню, пойдет?

– Ладно.

Я делаю себе бутерброд с индейкой и майонезом, но откусив пару кусочков, понимаю, что есть на самом деле не хочу. Элиза заходит на кухню с таким уверенным видом, будто знает что-то, чего не знаю я.

Женщина наливает себе сок.

– Ты знала мою мать? – спрашиваю я.

– Нет, – тихо отвечает она. – Видела ее пару раз. Ты по ней скучаешь?

Я фыркаю.

– Знаю. Глупый вопрос.

– Отец когда-нибудь говорил с тобой о ее смерти?

– Нет. – Она лжет. Я знаю, потому что видела по телевизору программу, посвященную теме невербального общения. Она чесала голову во время ответа и не смотрела мне в глаза. Иногда взрослых можно видеть насквозь.

– Кажется, он что-то скрывает, и мне это не нравится.

Она смотрит на меня, не зная, что ответить, и я меняю тему:

– Так когда папа собирается вернуться?

Элиза допивает сок и набрасывает на плечи шаль. Не знала, что кто-то до сих пор их носит. Что странно, она тут же ее снимает.

– Не знаю точно. Он просил меня забрать Тайла из…

– Ясно. Я заберу его.

Она как будто собирается спорить, но тут же подскакивает ко мне и осторожно целует в щеку.

– Ладно. Пока тогда.

Она оборачивается, прежде чем уйти. О нет, только не это.

– Если захочешь поговорить, обращайся.

Черт!

– Спасибо.

Она закрывает за собой дверь. Не то чтобы Элиза мне не нравилась. Я просто не хочу, чтобы она мне нравилась.

Глава 26

Яркая личность

Через несколько минут я ухожу за Тайлом. По дороге домой он рассказывает мне об отъезде папы и сообщает, что не отказался бы от пиццы на обед.

– Папа дал мне кредитную карту, – хвастается он, – «Карт бланш».

– Да ну, что же ты собираешься купить?

– Коллекционную «Веспу».

– Жесть.

Мы сворачиваем на нашу улицу, и при виде крыльца дома Оливера мне становится грустно. Как он мог взять и забыть обо мне? Я что-то сделала не так? Тайл, как будто прочитав мои мысли, пытается меня успокоить:

– Не переживай, Луна, он появится.

Я улыбаюсь, и мы идем к нашему крыльцу. Посидев немного над домашней работой, мы решаем закончить клип в память о маме. Я в специальной программе соединяю лучшие фрагменты из снятого Тайлом и пускаю фоном «The Shins». Получается неплохо. Тайлу нравится. Мама выглядит тут такой красивой. Раньше, когда она была просто моей мамой, это так не бросалось в глаза. А теперь, после смерти, ее красота стала заметнее, как если бы в ясный летний день кто-то раздернул шторы и солнце осветило ее. Когда мама была жива, ее дух что-то сдерживало, а теперь она выглядит так ярко, что в это трудно поверить. Интересно, поэтому многие художники получают признание только после смерти? Я раздумываю над этим, а Тайл бежит вниз, чтобы встретить курьера с пиццей.

Я сохраняю клип и выкладываю его на «ютуб» под названием «День из жизни Марион Кловер», внизу подписываю: «Снято Тайлом, смонтировано Луной». Затем я спускаюсь в кухню и обнаруживаю, что Тайл уже успел съесть половину куска. Я хватаю один кусочек, заворачиваю его в фольгу и говорю Тайлу, что сейчас вернусь.

Перебежав через дорогу, я звоню в дверь Оливера. Открывает экономка, у нее опять бессмысленный взгляд и радостная улыбка. Мальчик сидит у нее на бедре, значит, мамы Оливера нет дома. Прежде чем я успеваю раскрыть рот, она говорит, что Оливер поехал на репетицию куда-то за город. Я чувствую себя глупо, стоя на пороге с теплым куском пиццы в руке, но вовремя понимаю, что Фелипе от него не откажется.

– Можно ему?..

Прежде чем я успеваю закончить, мальчик выхватывает пиццу у меня из рук и улыбается. Экономка видит, что я расстроена и говорит:

– Подожди, милая.

Она возвращается с приглашением на концерт Оливера. Я благодарю ее, хотя не знаю, смогу ли заставить себя пойти туда без приглашения от самого Оливера.

– Я передам ему, что ты заходила, – произносит она.

Мальчик, перемазанный томатным соусом, лопочет:

– Пасиба за пиццу.

Я ухожу и, еще раз взглянув на приглашение, замечаю, что у меня дрожат руки.

Глава 27

Мои детки

Вернувшись, я тут же спускаюсь в фотолабораторию. Тайл с мольбой смотрит на меня, и я беру его с собой. Он стоит, облокотившись на стену, и смотрит, как я промываю отпечатки в растворе.

– Это кто? – спрашивает он.

– Рейчел-один и Рейчел-два, мальчик-художник и моя учительница. О, и ноги моих одноклассников в кабинете английского.

– Ты опять дружишь с этими Рейчел?

– Не совсем. Мне просто понравилась композиция. Видишь?

Я поднимаю снимок, чтобы получше его рассмотреть. Он получился одновременно и старинным, и современным. Девушки определенно выглядят красивыми, но это не самая очевидная красота. Они прихорашиваются, не зная, что их снимают. На них льется свет из прямоугольного окна. В этом снимке есть что-то такое, от чего на него хочется смотреть дольше, чем обычно. Надеюсь, я права, дело в композиции.

– Выглядит как картина, – говорит Тайл.

– Ты прав, – соглашаюсь я, – натюрморт.

Я жестом прошу Тайла забраться на табуретку и повесить снимок просушиться. Он улыбается, но вешает фото на прищепки с очень серьезным видом.

Вот ясный и четкий снимок мисс Грей. У нее честное лицо, скромный, но твердый взгляд. Каждый ли может вот так посмотреть в объектив и показать свою душу? Мисс Грей пришлось очень нелегко в жизни. Ее сын умер восьмимесячным. Это разрушило ее семью, и больше у нее никогда не было детей. Однажды в разговоре она назвала его имя: Уилл – такое впечатление, что мир вокруг нас покачнулся и обрушилась тишина. Может быть, на этой фотографии мисс Грей думает о нем – об Уилле. Ее глаза словно говорят: «Ты причинил мне боль, но я люблю тебя». Как откровение приходит мысль, что так надо будет назвать выставку, если она все-таки состоится.

– Я пишу сочинение, – сообщает мне Тайл, вешая фото мисс Грэй.

– Хорошо. А у меня, может быть, будет выставка.

Тайл фыркает.

– Настоящая.

– Оливер придет?

Я смотрю на свой самый первый снимок. В нем есть что-то обманчивое, загадочное. Это полная противоположность портрету мисс Грей.

– Не уверена. Так о чем твое сочинение?

– О бабочках, – отвечает он, будто это очевидный выбор.

– О говорящих бабочках?

– Еще не решил.

Снимок ног моих одноклассников тоже очень хорошо вышел. Опять, думаю, сработала композиция.

Я вешаю последний – с мальчиком, рисующим на тротуаре. Это мой любимый из всех, хотя мне трудно это объяснить. Просто я как-то особенно себя чувствую, когда смотрю на него. Наверное, критики, если они вообще обратят внимание, порвут меня в клочья. Я представлюсь только именем, без фамилии, чтобы никто не понял, кто мой отец. И дело не в том, что я на него злюсь, а в независимости. Это мои детки.

Глава 28

Автопортрет

Я ставлю в духовку любимое печенье Тайла и иду в отцовский кабинет поискать номер маминого сотового. Я набираю его и сразу попадаю на голосовую почту. Нажимаю звездочку, но пароль у меня не спрашивают. Решетку – тот же эффект. Может быть, ее голосовую почту нельзя проверить с другого телефона? Неожиданно я понимаю, что так лихорадочно пытаюсь добраться до сообщения, что не обращаю внимания на мамин голос. Я набираю номер еще раз и где-то посередине понимаю, что мне не по себе. Но ее голос всегда меня успокаивал. Мама редко повышала его, и обычно он звучал тихо и мягко. Когда она говорила, казалось, что ее слова окутывают меня, как теплый плед.

Я нахожу в старом папином блокноте номер курьерской службы и вызываю курьера. Собираясь уходить, я еще раз окидываю взглядом его кабинет, увешанный снимками, сделанными на мой первый фотоаппарат. Я смотрю, есть ли среди них какие-нибудь, которые мне стоило бы включить в портфолио. В углу замечаю свой автопортрет. Наверное, я держала камеру в вытянутой руке. На мне пушистый белый свитер, румянец на щеках. Свободной рукой я держусь за юбку маминого розового платья, под которым все еще могу спрятаться. Кажется, я тут счастлива. Я аккуратно снимаю фото со стены.

На запрос, состоящий из имени моей матери и даты несчастного случая, «Гугл» выдает только слово «не одна», не уточняя, с кем она была. Ни слова о Коуле. В некоторых из статей цитируется ее книга. Маме бы понравилось. В других ее называют «анти пин-ап» и «девушка не для постеров». Все пишут, что произошла трагедия и мама была красива. Кое-что опубликовано и на форумах, где можно оставлять комментарии. Некоторые писали откровенные гадости: что она добралась до верха через постель, что ее книга полное убожество, и так далее. Но я замечаю ответ на эти комментарии: «Она была больше, чем моделью и писателем. У нее было доброе сердце и открытый ум – то, чего вам всем, очевидно, и не хватает». При виде подписи я вздрагиваю: «ColeTrain».

В комнате Оливера опять нет света. Больше никакой виолончели, никаких силуэтов на фоне окна. Я в очередной раз перебираю в голове события тех дней, что мы провели вместе, и пытаюсь понять, что же сделала не так и почему он пошел на попятную. Я вспоминаю, с какой решимостью Оливер позвонил Коулу, и делаю вывод, что мне надо вести себя так же. Я быстро набираю номер, и он отвечает почти сразу.

– Послушайте, – слова произносятся сами по себе, – я не хочу вас доставать. Понимаю, предполагается, что я должна вас ненавидеть или что-то в этом роде, но это не так. Я просто хочу знать больше о том вечере. Вы сказали, что он был «совершенно убит».

– Почему тебе не спросить у него?

– Он очень вовремя уехал.

– Я тоже как раз иду на посадку. Думаю, будет лучше, если ты услышишь все от него.

– Скажите мне тогда только одно… – Я чувствую, как у меня сначала щиплет глаза, а потом льются слезы. – Вы ее любили?

Молчание. Такое впечатление, что у него тоже перехватило горло.

– Да.

– Почему она пошла прямо под машину?

– Она спешила.

– Почему?

Я слышу какое-то объявление на заднем плане.

– Слушай, мне пора идти. Можешь перезвонить через несколько часов.

– Уже не важно, – говорю я и кладу трубку, чувствуя себя разбитой.

Потом я пересматриваю клип, который сделали мы с Тайлом, и успокаиваюсь. Я перематываю его снова и снова, подмечая моменты, где свет делает маму похожей на ангела, будто солнечные лучи – это руки, которые могли прикоснуться к ней, поднять и унести в небо.

Глава 29

Родственные чувства

С утра я пересылаю Дарии все фотографии, включая старый автопортрет. Где-то через час девушка пишет мне в «Инстант мессенджер», что она в восторге и в сообщении раз десять повторяет «ОМГ». Я в восторге, но в то же время злюсь. Несправедливо, что я не могу разделить все это с мамой. Она всегда рассказывала знакомым, как я в три года заставила родителей переставить мебель в своей комнате, и ее знакомая, написавшая книгу по фэн-шуй, сказала, что я все сделала правильно. Наверное, у меня талант к композиции.

Отец все еще не звонил, а сама я не буду – в Лос-Анджелесе еще слишком рано. Помню, во время своей первой поездки туда постоянно просыпалась в полной темноте. Довольно жуткое ощущение. У нас была странная няня, которая носила шляпы с полями и пахла специями. Она сказала, что в пальмах живут крысы. С тех пор мне перестал нравиться Лос-Анджелес. Не стоит говорить такое ребенку.

Я вспоминаю, что не прочла последний отрывок дневника, и иду в мамину квартиру. Если уж мне не суждено услышать последнее сообщение, может быть, что-то найдется в последней записи?

Сегодня вновь ясный день, и на улице полно детей. По субботам в нашем районе они выходят изо всех щелей и улица наполняется криками, смехом, плачем и превращается в хаос.

Поднимаясь в мамину квартиру, представляю, что я старше и это мой дом, куда я возвращаюсь после работы. Сейчас я приму душ, позвоню лучшей подруге, выпью бокал вина и приготовлю обед Оливеру. Если бы.

Последнюю запись она оставила за день до смерти.

…стала почти взрослой. У тебя ум Ричарда, быстрый и острый, ты видишь вещи так же, как твой отец… и, как и он, делаешь все от чистого сердца. Ты – моя

На этом запись обрывалась. Погодите. И это все?! Что мама имела в виду? Дочь? Подруга?

Странно, но у меня сложилось ощущение, что она прощалась. Мама собиралась уехать с Коулом в Европу? Нет, она бы не поступила так с нами. Или бы поступила? Может быть, у этой женщины из клипа, так похожей на ангела, была и другая сторона, которую она никому не показывала? Может быть, эта сторона есть у всех?

Звонит стационарный телефон. Кому могло прийти в голову звонить ей через год после смерти?

Номер не определен. Я беру трубку. Разве я могу этого не сделать?

– Алло?

На другом конце провода сразу вешают трубку, и мне на долю секунды кажется, что это какая-то игра, как в том фильме с Майклом Дугласом. Интересно, сколько людей до сих пор не знают, что она умерла, и продолжают звонить ей. Я прижимаю трубку к груди, не в состоянии с ней расстаться.

Глава 30

Новое видение

Я замечаю, что часы на камине все еще идут верно, и думаю: «Время не остановить». Девочкам не положено думать о смерти, но мне кажется, она вроде тяжелого рюкзака, который я вынуждена повсюду носить с собой. Особенно остро я чувствую это здесь, в квартире моей покойной матери. Вот разделочная доска, вот блендер, последним человеком, который к ним прикасался, была она. Я вздрагиваю и понимаю, что опаздываю на встречу с владельцем галереи, которую устроила для меня Дария.

На улице сталкиваюсь с латиноамериканцем, который улыбается мне так широко, что я не могу не ответить ему улыбкой. К счастью, в метро я спускаюсь как раз к прибывающему поезду. Надевая наушники, поворачиваю голову и вижу какого-то мальчика с кудрявыми волосами. Мне кажется, что это Оливер. Но без школьной сумки. Поезд трогается с места, и я чуть не сворачиваю шею, пытаясь рассмотреть девушку, к которой он подходит. Но мы тут же въезжаем в тоннель, и я улыбаюсь, думая, что мне все показалось. Сколько лет мы с Оливером жили друг напротив друга, но я ни разу не видела его с девушкой. Разумеется, его красоту еще надо рассмотреть. Думаю, он из тех, кто не пользуется успехом в школе, но не знает отбоя от девушек в колледже.

Рядом со мной сидит высокая женщина с кофейного цвета кожей и модными афрокосичками. Она читает мамину книгу, и мое сердце тут же словно превращается в тяжелый влажный комок. Я пытаюсь сосредоточиться на играющей в наушниках песне Джейсона Мраза, но мой взгляд постоянно возвращается к черной обложке книги. Вот фотография моей матери. Она выглядит серьезной. Я закрываю глаза, а когда открываю их, женщины уже нет.

Трайбека – промышленный район, но улицы здесь чистые, и в воздухе разлита атмосфера покоя, которой не найдешь на Манхэттене. Холл нужного мне здания уставлен диванами, обтянутыми тканью с леопардовым принтом, а посередине стоит скульптура, напоминающая рожок мороженого. Я начинаю паниковать. Интересно, Дария придет? Я смотрюсь в зеркальную стену и проверяю, что у меня с волосами. К счастью, сегодня они согласились сотрудничать.

Двери лифта открываются, и я оказываюсь в огромном почти пустом помещении, разгороженном стеклянными стенами. В дальнем углу – оранжевый коврик и несколько удобных кресел. Я медленно иду туда и слышу голос:

– Чувствуйте себя как дома. Дария занята, так что мы сегодня одни.

Он говорит так мягко и спокойно, что моя паника тут же исчезает. Я сажусь и принимаюсь листать глянцевые журналы. Знаю, мои снимки хороши, но все равно чувствую себя самозванкой. Я слишком молодая, слишком «зеленая» – как говорит мой отец о начинающих актерах.

Через пару минут подходит худой мужчина со всклокоченными волосами и добрыми глазами.

– Привет, меня зовут Лес.

– Луна, приятно познакомиться.

Руки у него слегка влажные, движениями он напоминает Тайла. Он что – краснеет?

Я делаю глубокий вдох, потом достаю фотографии и раскладываю на столе. Он внимательно рассматривает каждую. По его выражению лица невозможно ничего понять.

– Вы давно снимаете? – спрашивает он, откладывая в сторону портрет мисс Грей.

– Ну, не профессионально, если вы это имеете в виду.

Лес наливает нам по стакану воды, и у меня в голове мелькает мысль, не подсыпал ли он туда что-то. Я, как и Тайл, прочитала слишком много отцовских сценариев.

– В вашем видении присутствует некая первобытная искренность. Не знаю, сознаете ли вы это.

– Ну, я же сделала снимки, – замечаю я несколько быстрее, чем следовало бы.

Он снисходительно улыбается, но тут же его лицо становится непроницаемым. Зеленые очки и торчащие во все стороны волосы с проседью придают ему карикатурный вид.

– Можете оставить мне эти снимки?

– Разумеется. Я напечатала их в двух экземплярах и отсканировала.

Лес сидит с видом довольной собаки.

– Так вы устроите мне выставку?

Он потирает подбородок, как будто обдумывает это.

– Не знаю, насколько финансово успешным будет этот год для моей галереи. Может быть, у меня найдется для вас место, но трудно сказать что-то определенное. Снимки сильные, но я должен еще на них посмотреть.

Я не знаю, что мне делать. Наверное, следовало спросить совета у Дарии. Неожиданно я чувствую, что у меня пересохло горло, выпиваю воду залпом и встаю.

– Ну что ж. Мне пора.

Он провожает меня до лифта, у дверей улыбается и жмет мне руку.

Не представляю, что думать о нашем с Лесом разговоре, поэтому в метро я концентрируюсь на словах песни Имоджен «Первый поезд домой», играющей у меня в наушниках. Но несмотря на погружение в струящиеся электронные звуки, я думаю о мальчике, которого встретила по дороге сюда. Часть меня хочет, чтобы приветствующая его девушка была иллюзией или это оказалась чужая история любви.

В моей комнате тихо. Я вновь берусь за подготовку к диктанту по английскому. Беспристрастный, изъян, вечнозеленый. Окно Оливера занавешено, но свет горит. Может быть, экономка зашла убраться.

– Луна! – Тайл кричит из коридора. – У нас нечего есть.

– Сейчас спущусь, погоди…

Мама редко готовила, но всегда содержала дом в идеальном порядке. Она любила взглянуть на все, что есть, и выбрать из представленного. Со всем этим: школой, фотографией, отъездом отца – я чувствую, что теперь должна стать ею. Я поднимаю глаза и вижу мамину фотографию на стене. Не знаю, чем руководствуюсь, но я снимаю ее и убираю в ящик стола.

– Тайл!

Он подбегает к моей двери, лицо у него красное и чумазое.

– Закажи что-нибудь и расплатись картой, которую тебе дал папа. Только чтобы там были овощи.

– Жареная картошка – это овощи?

У меня нет настроения спорить.

– И умойся, пожалуйста.

– Да, мэм.

Я захожу на фотоблог. Мой снимок набрал уже более шестисот «лайков»! Леви в сети, и я тут же отправляю ему ссылку.

Moongirlnyc: Ничего так, да?

Тайл внизу что-то заказывает. Думаю, он вряд ли станет экономить.

Leviphoto3: Неплохой снимок.

Moongirlnyc: Спасибо… я виделась с этим парнем Лесом Беллом.

Leviphoto3:?

Leviphoto3: Ты же шутишь?

Moongirlnyc: Нет.

Leviphoto3: Он действительно крут.

Я думала, что увижу в его лофте что-то особенное или хотя бы стоящее кучу денег. Но почему там было почти пусто?

Moongirlnyc: Трудно понять, что он думает.

Leviphoto3: Тебе нужен агент… напиши на jj1900@gmail.com

Leviphoto3: Его называют просто ДжейДжей, никто не знает, как его зовут.

Moongirlnyc: Звучит пафосно.

Leviphoto3: Он немного скотина, но все агенты такие.

Moongirlnyc: Что мне делать?

Leviphoto3: Отправь ему три снимка в формате jpeg (увеличь резкость).

Leviphoto3: И скажи, что тебе Лес что-то обещал.

Moongirlnyc: Ладно.

Leviphoto3: Можешь и меня упомянуть… Черт, быстро ты.

Moongirlnyc: Напишу ему прямо сейчас.

Leviphoto3: Правильно.

Moongirlnyc: Спасибо огромное.

Leviphoto3: Может, ты меня познакомишь с Лесом, если все пройдет гладко?

Moongirlnyc: Естественно.

Leviphoto3: удачи.

Я пишу ДжейДжею, и он через пять минут отвечает со своего айфона.

Луна, интересно. Можете подойти ко мне в офис завтра к 3:30 со снимками?

ДжейДжей

Лихо. Что, вот так просто? Ну, во всяком случае, это будет офис, а не огромная пустая квартира. Я соглашаюсь и возвращаюсь к своему английскому. Заходит Тайл с бургерами и картошкой, сжимая пакетик с кетчупом в зубах. Я велю ему спускаться, и мы едим на кухне. Мама предпочитала ужинать на кухне, обычно на ней было простое платье и тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде листочка. Отец всегда говорил, что мы должны обедать в столовой, как нормальная семья, но мама возражала: «А ты так хочешь быть нормальным?» Если бы я тогда умела читать между строк.

Картошка солоноватая, но вкусная. Тайл, гордый собой, картинно вручает мне кусок брокколи:

– Ваши овощи, мадам.

После обеда он помогает мне с карточками, по которым я учу слова для диктанта, и замечаю, что уже десять.

– Спасибо, что помог. У меня завтра итоговая контрольная.

– Отдохни, сестренка. – Он посылает мне воздушный поцелуй.

Засыпая, я слышу низкие стоны виолончели, но не уверена, что это не сон.

Глава 31

Переломный момент

Я проверяю, нет ли маминого телефона в школьном бюро находок, но и там его не оказалось. Почему я потеряла его именно сейчас, когда осталось всего одно сообщение? Я дописываю контрольную одной из первых и замечаю, что Рейчел списывают. Мисс Грей не в курсе и, как ни в чем не бывало, ест нарезанные яблоки из пластикового контейнера.

На большой перемене я ввожу Жанин в курс дела.

– Как здорово! Ты не думала, что можешь забить на колледж и стать фотографом?

– Не знаю, посмотрим. Мама говорила, что колледж больше ничего не значит. Нужен опыт, связи и все такое.

– Хотела бы я себе такую маму. Моя судит о людях в основном по тому, в какую школу они ходили. Они на восточном побережье все такие. Поэтому я и собираюсь в Беркли. Приедешь, если я поступлю?

Она слегка краснеет, каштановые волосы падают ей на лицо. Жанин всегда казалась такой взрослой, всегда опережала меня, но сейчас она выглядит потерявшимся ребенком.

– Разумеется, – отвечаю я, чувствуя, что начинаю двигаться быстрее, чем она, эта школа и весь мир.

ДжейДжей работает в Ист-Виллидже. Чтобы добраться туда, мне приходится пройти сквозь, кажется, целый город бездомных. Видимо, это потому, что на углу квартала кухня с бесплатным супом. Я вглядываюсь в их лица, пытаясь разглядеть души. Эти люди лишены всякой гордости, вот они, как есть. Если бы я только могла сфотографировать их, запечатлеть это чувство, выраженное в их глазах и в позах, момент, когда смыслом жизни стало само выживание. Я тоже сменила жизнь на выживание, когда умерла мама. Меня поддерживали только еда и музыка. Я чуть не месяц слушала только Джошуа Рейдина.

Прежде чем войти в здание, я мысленно прошу Оливера: «Вернись!»

В приемной стройная женщина с густой челкой велит мне подождать. Я пролистываю «Филм-форэм» и замечаю маленькую заметку о папином документальном фильме. Внезапно мне хочется вырвать страницу и сжечь ее. Если отец солгал мне о том, с кем мама была той ночью, то как я могу быть уверена, что он не врал мне в других случаях? Как говорит мисс Грей, ложь – это скользкая дорожка. Как родители понимают, от чего детей надо защитить, а где сказать им всю правду? Прежде чем я успеваю привести поток своих обрывочных мыслей в порядок, мисс Челка зовет меня внутрь.

Кабинет ДжейДжей полон фотографий. У него смуглая кожа, большие глаза и тонкие губы. Длинные руки и изящная шея делают его похожим на гордую птицу. Он улыбается и жмет мне руку.

– Ну что ж, посмотрим.

Я показываю ему снимки. В последнее время я становлюсь чуть более уверенной в собственных способностях. Он смотрит, поднимая выщипанную бровь идеальной формы.

– Вами, как я слышал, заинтересовался Лес.

– Да.

– Я давно с ним работаю. Странный тип, но дело свое знает. – Он вызывает по телефону мисс Челку и велит ей принести «обычный, на трех листах».

– Скажите, где вы видите себя, скажем, через пять лет?

Он смотрит на меня своими ясными глазами, и я расслабляюсь.

– Честно говоря, последний год был для меня нелегким. Моя мать…

– Я знаю.

– Я весь этот год только и пыталась, что выжить и дожить до следующего. А потом отец купил мне этот потрясающий фотоаппарат, и все получилось так легко и естественно… Я чувствовала себя потерянной, будто плыла в неизвестном направлении, и эти фотографии помогли мне все упорядочить, получить своеобразный контроль, наверное. Я вижу упорядоченную композицию повсюду.

Кажется, его это впечатлило.

– Ну, у вас действительно редкий талант. Многие из тех, кто начинает с таких, как бы это сказать, противоречивых снимков, в итоге начинают снимать для журналов – там крутятся большие деньги. Я бы очень не хотел, чтобы вы двигались в том же направлении, это может лишить вас видения. Я поищу для вас места в авангардных галереях и попробую организовать издание альбома.

– Здорово.

Мисс Челка приносит договор.

– Вот что, Луна. Это стандартный контракт на шесть месяцев. Давайте, вы покажете его кому-нибудь, и с этого мы начнем. А пока я советую вам относиться к фотоаппарату, как к части тела, – постоянно носить его с собой. Как писатель носит записную книжку. Когда вы замечаете эту упорядоченную композицию, старайтесь ее заснять.

– Хорошо.

– Отлично. Вот моя визитка, сотовый на обратной стороне.

Когда я иду обратно, все бездомные успели зайти в столовую, только некоторые из них остались на тротуаре. Один – рыжеволосый мужчина со сгоревшим на солнце лицом – моет ноги, поливая мозолистые ступни водой. Я достаю свой цифровой фотоаппарат и делаю снимок, но он рявкает на меня, так что мне приходится быстро уносить ноги.

Из дома я посылаю Леви письмо с благодарностями, а потом учу математику, пока не начинает раскалываться голова. Виолончели не слышно, но сегодня я слишком устала, чтобы переживать. Неужели я действительно нашла агента, и у меня скоро будет выставка? Кстати, ДжейДжей ни словом не упомянул моего отца. Может, он даже и не знает, кто он! Вряд ли, конечно, но так мне больше нравится. Эта Луна должна светить сама по себе.

Глава 32

Мышка

Под конец контрольной по математике у меня голова идет кругом от всех этих углов и теорем. Не представляю, как я ее написала, но очень рада, что она закончилась. В огонь моей радости подливает масла и смс от Дарии:

Думаю, твоей выставке дали зеленый свет.

Я начинаю подпрыгивать от восторга. Какие-то мальчики хихикают, проходя мимо, но мне все равно. Я вижу все меньше смысла в том, чтобы продолжать учиться. Я отвечаю Дарии:

Сегодня подписываю контракт с ДжейДжеем.

Вчера вечером я показала контракт Элизе, и она заверила, что все в порядке. В свое время она работала в журнале, и, по ее словам, это совершенно стандартный контракт. Более чем странно было смотреть, как она подписывает контракт в качестве опекуна, поскольку отца нет в городе, но на самом деле я ей благодарна.

После школы я отвожу подписанный контракт мисс Челке. Сегодня на улице нет бездомных, нет почти никого, только одна пара ругается: женщина в слезах, мужчина в ярости. Я не могу не вспомнить вечер смерти моей матери. Последнее сообщение было от отца? Он устроил подобную сцену на улице? Я опускаю глаза и иду мимо, стараясь не участвовать в этой драме, которая должна была разыгрываться за закрытыми дверями. У человека в Нью-Йорке очень мало личного пространства. Многие выплескивают свои переживания на улицу, и это далеко не всегда красиво.

Я вижу Тайла на крыльце, играющего в видеоигру. Обычно по четвергам он ходит в гости к своему другу Джасперу, я вопросительно смотрю на него, и мне даже не надо ничего спрашивать.

– Не хочу его видеть сегодня.

– Его родители оставили тебя здесь?

– Нет, я сам ушел.

– Тайл! У меня сейчас интервью в бруклинском журнале. Тебе придется пойти со мной.

– Я могу остаться здесь. Я не собираюсь сжигать дом.

Внезапно мне хочется, чтобы у меня появились родители. По крайней мере отец, который был бы сейчас здесь.

– Все нормально, пошли со мной. Только веди себя тихо как мышь, ладно?

– Попробую.

Журнал называется «Электрик», редакция которого находится по соседству с пекарней. Тайл широко улыбается пекарю и получает печенье за счет заведения. Пахнет корицей и чернилами – странное сочетание, но не более странное, чем сама идея устроить магазин в булочной. Мы знакомимся с Сэлом – парнем с сальными черными волосами и пирсингом в виде серебряной косточки в левой брови.

– Больно было? – спрашивает Тайл.

Ну разве так ведут себя мыши?

Сэл улыбается и приглашает нас сесть.

– Мы делаем материал о молодых художниках, и ваша подруга Дейрдре…

– Дария.

– Дария прислала нам несколько снимков. – Он достает маленький диктофон и спрашивает: – Вы не против?

– Нет.

Сэл задает мне кучу глупых вопросов вроде того, в какую школу я хожу, и Тайл принимается играть в свою видеоигру. По мере того как вопросы становятся глубже, меня все больше начинает смущать присутствие Тайла, как будто он доказательство моей незрелости. Тайл делает вид, что увлечен игрой, но я-то знаю: одним ухом он очень внимательно слушает нашу беседу.

– Что вас вдохновляет? – спрашивает Сэл.

– То, как сочетаются несочетаемые вещи. Как… необычные комбинации могут быть красивыми.

Тайл бросает на меня быстрый взгляд. Он знает, что я пытаюсь обойти неудобный вопрос.

– Каково было расти дочерью Жюля Кловера?

Я ничего не отвечаю, просто смотрю на старую кофейную чашку на столе, окруженную пятном засохшего кофе.

– Мы строили замки из его сценариев, – произносит Тайл.

Судя по широкой улыбке, Сэлу нравится ответ, но потом он замечает мое смущение и спрашивает:

– Я так понимаю, вам нелегко жить в его тени?

– Ну, надо сказать, вы первый, кто задал мне этот вопрос. Думаю, часть своего видения я унаследовала от него, но мне не хочется, чтобы меня воспринимали как дочь Жюля Кловера.

– Справедливо, – соглашается Сэл.

За этим следует еще несколько вопросов, а потом Сэл провожает нас через булочную, в которой теперь полно покупателей. Тайл советует какой-то пожилой женщине ванильный кекс, и та, улыбаясь, гладит его по голове. Кажется, меня последний месяц никто не гладил по голове. Интересно, этот этап жизни уже позади?

По дороге домой Тайл говорит:

– Понимаешь, он задал вопрос про папу, потому что должен был. Он не мог не обратить на это внимания. Это же новости?

– Ты у нас теперь журналист?

– Нет, просто мышка.

Я улыбаюсь и обнимаю его за плечи. Мне бы хотелось защитить брата от всего взрослого мира, но он слишком умен. Вероятно, он уже знает, или по крайней мере догадывается, что произошло с нашими родителями. Но я сделаю все, чтобы защитить Тайла. Мне кажется, он всего лишь маленький цветок, тогда как я становлюсь могучим деревом. Надвигается буря, и нам нужно убежище.

Глава 33

Скрытые мотивы

Тайл через мое плечо заглядывает в окно «Инстант мессенджера». Дария спрашивает, как прошло интервью. Она пишет, что дела с выставкой идут быстрее, чем мы ожидали. Еще один художник вышел из очереди.

– Как думаешь, нет ли у нее каких-нибудь скрытых мотивов? – со своей обычной проницательностью интересуется Тайл.

– Не знаю.

– Ну, в любом случае твои фотки очень ничего, – произносит он.

Я знаю, что он говорит это с художественной точки зрения, а не просто потому, что он мой брат, и поэтому горжусь собой. Но затем он добавляет выражение, почерпнутое явно из какого-то папиного сценария:

– Бьют прямо в цель.

Звонит телефон. Наконец-то это отец. Судя по голосу, он запыхался. Видимо, звонит из спортзала, одного из этих шикарных, которых много в Лос-Анджелесе. Я представляю себе Джоди Фостер на соседнем тренажере.

– Тайл хорошо себя ведет?

У меня больше нет сил притворяться, что все в порядке.

– Да. Папа, слушай… – Я внезапно понимаю, что Тайл все еще здесь, в комнате. – Почему ты мне соврал?

Я слышу, как беговая дорожка медленно останавливается, а потом только его дыхание в трубке:

– Луна, я не врал. Я просто не все сказал. Мы же уже обсуждали эту тему. Тут все сложно.

Я жестами прошу Тайла уйти, но он отказывается, вместо этого что-то лихорадочно пишет в блокноте и показывает мне: «Разберись с этим».

– Что ж, нам нужно до конца с этим разобраться.

– Хорошо, хорошо. Слушай, Элиза сказала мне про выставку и твоего агента. Это правда?

– Да. И если бы ты был дома, то мог бы…

– Это здорово, Луна! Я позвоню Кристи.

Когда я познакомилась с Кристи – папиным агентом по рекламе, она тайком подарила мне двадцать долларов. Помню, как не хотела их тратить, не понимая, чем их заслужила. Кем я была для той, что носила сумочку от «Прада» и снисходительно улыбалась, демонстрируя ослепительно белые зубы. Она подарила мне эти деньги потому, что я дочь Жюля Кловера. Теперь круг замкнулся.

– У меня уже есть агент, папа. Так что обойдемся без Кристи. Но было бы неплохо, если бы ты смог пригласить Орландо на мою выставку.

Орландо Блум – это единственная звезда, которую я знаю лично. Ну, он единственный, знакомству с кем я рада. Несколько лет назад он работал над фильмом вместе с папой и некоторое время жил у нас. Как раз в это время Рейчел начали дружить со мной. Угадайте почему. Он был такой добрый и милый, и мы много говорили о всяких глупостях, не пытаясь показаться умнее, чем есть, просто, чтобы посмеяться. Это было лучшее время в моей жизни. Орландо – единственный парень, кроме Оливера, который мне когда-либо нравился. Я знала, что он слишком взрослый, но, как говорит Жанин, иногда мы желаем запретного, и это придает жизни остроту.

– Ладно. Но ты отправь мне информацию о Дарии. У меня несколько встреч завтра и в среду, а домой я лечу в следующий четверг. Рейс прибывает поздно, поэтому мы поговорим на следующий день. Мне жаль. Я понимаю, что опоздал, но фильм так удачно прошел в Каннах.

– Все нормально.

Тайл уже буквально бьет копытом.

– Я так горжусь тобой, Луна, – говорит он, делая ударение на второй слог.

– Луна, – поправляю его, – я возьму себе этот псевдоним.

Он молчит и наконец тихо отвечает:

– Я знаю.

Глава 34

Как ты мог?

На следующий день Элиза приходит посидеть с Тайлом, так что мы с Жанин можем пойти на концерт Оливера. По дороге в такси мы обсуждаем мою выставку, которая вот-вот состоится, и я рассказываю ей о дневнике, Коуле, о том, как потеряла телефон, и об истории с Оливером. Я рада возможности поделиться.

На месте Жанин проверяет свою голосовую почту. Я замечаю, что мы остановились у служебного выхода, и лениво прогуливаюсь поблизости. Дверь слегка приоткрыта. Можно разглядеть суетящихся родителей и старый стол, уставленный бутылками с водой. Жанин увлечена телефоном и ничего вокруг не видит.

Я замечаю Оливера, и у меня перехватывает дыхание. Он говорит с какой-то девушкой, стоящей спиной ко мне. У нее чистые и слегка пушистые волосы, завитки блестят в свете неоновой лампы. Мне хочется уйти, но вместо этого я приоткрываю дверь чуть пошире, чтобы рассмотреть, с кем же он говорит.

Откровенно говоря, я совсем не готова это увидеть.

Рейчел-один?

Я с трудом втягиваю воздух, и Жанин, чувствуя неладное, подбегает к двери. Оливер наклоняется к Рейчел и долго, страстно ее целует. Что-то во мне ломается, как будто рушатся опоры, поддерживающие меня, и я, придавленная обломками, едва держусь на ногах.

Рейчел-один, лучше и быть не могло.

– Пошли, – говорю я Жанин.

Мы заходим в магазин, а потом устраиваемся на скамейке. Спустя некоторое время Жанин произносит:

– Они поспорили, что сумеют привлечь его внимание.

– Кто?

– Рейчел.

У меня вскипает кровь:

– Не может быть. Ты-то откуда это знаешь?

– Подслушала. Я прогуливала урок и спряталась в туалете.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Не знаю, наверное, мне просто не хотелось, чтобы ты заморачивалась по поводу этой фигни. И я не думала, что они вообще за это возьмутся. Прости, пожалуйста.

– Такое чувство, что мне врут абсолютно все!

Она обнимает меня за плечи, но я сбрасываю ее руку резче, чем следовало бы. Через минуту она продолжает:

– Рейчел сказала своей немой подружке, что с кем бы ты ни встречалась, она заполучит его за две недели.

– Что? Бред какой-то. Не могу поверить, что я пыталась с ними дружить. Так вот почему она на той неделе позвала меня к себе! Рейчел хотела расспросить об Оливере!

– Не переживай так, – утешает Жанин, доедая последний кусочек, – судьба такая стерва.

– На что они поспорили?

– На билеты на «Злую».

– Какой удачный выбор.

Прежде чем уйти, Жанин дарит мне самодельную открытку. На ней изображена девушка, держащая над головой фотоаппарат. Надпись гласит: «Удачи». Почему-то, увидев открытку, я расплакалась. Жанин обнимает меня на прощание, а я чувствую себя сопливой идиоткой.

Дома Тайл спит, положив голову на колени Элизе. Она улыбается мне, я машу в ответ и поднимаюсь к себе. На сегодня с меня хватит.

Как ни странно, сплю я неплохо и утром спускаюсь на кухню выпить сока. Элиза опять просыпала сахар – очередное напоминание, что мамы больше нет. Она бы тут же вытерла. Я беру тряпку и слышу, как кто-то стоит рядом.

– О, прости. Мой бывший муж везде ходил за мной с тряпкой. Неудивительно, что он сменил ориентацию. – Она слегка морщится. – Я заподозрила неладное, когда он разложил все вещи в шкафу по цвету, включая постельное белье.

Я пытаюсь улыбнуться, но воспоминания прошлой ночи возвращаются, как будто в соке, который я выпила, был яд. Элиза, видимо, это замечает, потому что тут же интересуется:

– Нервная ночь?

Я смотрю на нее и чувствую странную легкость, будто все мои неприятные мысли о ней исчезают.

– Это мелочь, но мои якобы подруги – две Рейчел – поспорили, что одна из них сможет увести моего парня. Собственно, это и произошло. И если Рейчел я могу понять, то Оливера нет. Он настолько… не знаю… выше их. Он единственный парень, которого я…

Неожиданно мне становится неудобно, хоть Элиза и делает вид, что в моей откровенности нет ничего необычного.

– Если вам суждено быть вместе, он вернется.

– Легко сказать.

– Ну, мне тоже досталась своя доля разочарований по мужской части. По-моему, все они просто сборище придурков. Твой отец не такой, впрочем. Он хороший человек.

Странно слушать, как она рассуждает о моем отце. Она же едва его знает.

– Хороший человек, который мне соврал.

Она никак на это не реагирует, продолжая маленькими глоточками пить свой травяной чай.

– У всех свои недостатки.

Все, что Элиза говорит, так банально. У нее должна быть сторона, которую она не показывает. Происходящее научило меня одному: у всех нас есть фасад, который мы демонстрируем миру и друг другу, и у некоторых оказывается больше слоев, чем у других. Элиза настолько сложный человек? Может быть, и нет. Возможно, она привносит в жизнь отца что-то простое и понятное. Мама никогда не была пассивным наблюдателем. Она всегда ставила нас перед выбором, заставляла нестандартно думать об окружающем мире. Однажды мама сказала мне, что у людей есть «настоящие голоса». С любимым человеком ты говоришь своим настоящим голосом, и все, что произносишь, – правда. Может быть, это настоящий голос Элизы.

Я смотрю в окно на дом Оливера.

– Он почти не играет теперь.

– Что было вчера вечером?

– Мы сбежали, после того как я увидела их поцелуй. Но теперь он не занимается дома. Интересно, не напугала ли я его тем, что постоянно слушала?

– Думаю, ему это нравилось. В любом случае он не провстречается долго с этой Барби.

– Откуда ты знаешь, что она Барби?

– Ты же сказала, что она блондинка.

Кажется, Элиза начинает мне нравиться.

Звонят в дверь. Это курьер с письмом для меня. Я расписываюсь, открываю пакет и раскладываю содержимое на кухонном столе. Верстка из журнала. Они напечатали снимок Дарии на скамейке. Выглядит прикольно.

Элиза восхищенно вздыхает:

– Ты теперь звезда. Кому нужен этот Оливер? У тебя скоро своя выставка! В пятнадцать я была тем еще фриком. Почти ни с кем не разговаривала, а о карьере даже не думала.

– Как так вышло?

– Я запуталась. Скажем, у меня не было такого отца, как у тебя. Мне достались очень странные родители.

«Родители»… Я больше никогда не смогу употребить это слово во множественном числе. У меня всего один родитель. Теперь мне стыдно, что я вообще переживала из-за Оливера и Рейчел. На самом деле это не проблема. И тем не менее. Вчерашнее бурлит где-то внутри меня, как кислота, и мне хочется выпустить гнев наружу.

Я смотрю на Элизу и в какой-то момент сквозь стареющую хиппи замечаю человека гордого и уверенного.

– Может быть, я тебя как-нибудь сфотографирую.

Она робко улыбается:

– Может быть, в поле.

Вбегает Тайл:

– Не хотел прерывать вашу задушевную беседу, но, кажется, у нас проблема с сортиром.

Мы переглядываемся и смеемся. Элиза уходит вместе с ним посмотреть, в чем дело.

Я веду Тайла в школу, и он по дороге говорит:

– Она починила туалет как профи.

– Хорошо.

Мама никогда бы не стала чинить туалет. Она могла разрисовать стену или наполнить ванну розовыми лепестками, но вы никогда бы не увидели ее с разводным ключом. Кроме того, мама всегда носила платья.

Тайл поворачивается ко мне, прежде чем зайти в школу.

– Ты уедешь от нас, когда станешь знаменитой?

– Я заберу тебя в чемодане.

– Ладно, – соглашается он, – только смотри, чтобы это был «Луи Виттон».

Я хихикаю.

– Вали уже, мальчик!

Я смотрю, как он перепрыгивает через ступеньки, и думаю, насколько быстро он вырос. Может быть, Тайл начинает осознавать, что мамы больше нет. Он так спокойно это воспринял. Она умерла. Все умирают. Только мама умерла рано. Но теперь с Элизой он начинает раскрываться, и мне кажется, ему страшно.

Мне тоже.

Глава 35

Лицемерие

В день выставки я чувствую, как в школе изменилось отношение ко мне: больше людей смотрят, улыбаются, приветственно кивают. Слухи о моих успехах быстро распространяются. Миленький мальчик из начальных классов даже придерживает дверь. Я всегда чувствовала себя кем-то вроде знаменитости, будучи дочерью Жюля Кловера, но теперь, когда я своим творчеством обратила внимание этих людей, намного приятнее.

Во время ланча к столику, за которым сидим мы с Жанин, подходит Рейчел.

– Привет, – говорит она, как и полагается лицемерной крашеной блондинке.

– Привет, предательница, – отвечаю я. Жанин хихикает. Рейчел делает вид, что не слышит меня и продолжает:

– Можно мне приглашение на твою фиговинку?

Я выпрямляюсь и отвечаю:

– Знаешь, моя фиговинка, как ты изволишь ее называть, – это мероприятие для тех, кто разбирается в искусстве, а я сомневаюсь, что ты разбираешься хоть в чем-то, кроме собственных волос. Так почему бы тебе не пойти обратно к своей шавке и не накрасить губы еще разок? – Она уходит, и я добавляю ей вслед: – Да, и спасибо, что увела моего парня.

– Первого и последнего, – тут же откликается она.

Мальчики смотрят на меня, как будто я – Вандер Вуман. Мне и самой кажется, что я могла бы съездить кому-нибудь по морде.

После школы Жанин помогает мне подобрать одежду. Я надеваю черное платье, которое забрала из химчистки после первого прослушанного сообщения. Кроме того, это самый красивый наряд, который я когда-либо видела. Даже Жанин – мисс Джинсы-и-футболка – под впечатлением.

– Ты пригласила того парня из арт-класса?

– Да, а что?

– Он неплохо бы подошел на освободившееся место.

Я отмахиваюсь:

– Сегодня речь об искусстве, а не о мальчиках. К тому же после окончания школы я хочу съездить к дяде Ричарду в Италию. Мне надо как-то обдумать все случившееся, понимаешь?

– Естественно.

– И, понимаю, звучит странно, но меня туда тянет.

– Притяжение, дорогая моя, – это страшная вещь.

Платье сидит идеально.

– Ну… – Жанин осматривает меня со всех сторон. – Думаю, ты не только покажешь свою работу, но и неплохо ее дополнишь.

Я улыбаюсь, радуясь дружбе с Жанин. У нее самое доброе сердце в школе, даже не верится, что о ней болтают такие гадости. Такие они, стереотипы. Первый любовник моего дяди был автомехаником. Не каждый гей носит шарфики и ходит танцующей походкой. Когда я была маленькой, мы часто ходили в парк с маминой подругой Джой – чернокожей моделью. Все принимали ее за мою няню, при этом ее фото было на обложках журналов, которые читают богатые белые люди. Так мало можно узнать, если смотреть только на то, что снаружи.

Всегда нужно заглядывать глубже.

Глава 36

Отражения

Жанин уходит. Где-то через час я понимаю, что стою у окна и смотрю на крыльцо Оливера. Наверное, я должна быть счастлива, ведь сегодня моя выставка, но внутри – пустота, и заполнить ее могут только мягкая улыбка и блестящие глаза Оливера. Я скучаю по нему и не могу понять причину произошедшего. Что случилось с Оливером, с моими родителями, что такое со всей этой любовью, от которой, по-моему, одна боль?

Подъезжает черная машина. Я надеюсь, что это он, но из автомобиля выходит мужчина в идеально сшитом костюме, седые пряди в его черных волосах невозможно ни с чем спутать. Это дядя Ричард.

Я выбегаю ему навстречу.

– Как моя большая девочка? – спрашивает он, и я кидаюсь ему на шею.

Он называет меня «большой девочкой» с двух лет. Одно время – где-то с восьми до десяти – мне это не нравилось, но сейчас эти слова звучат так же очаровательно, как и всегда.

Дядя Ричард единственный человек из всех, кого я знаю, кто гладит свои пижамы. Кроме того, он знает три языка и может приготовить суфле из ничего. У дяди правильные черты лица, большие темные глаза и обаятельная улыбка. В карманах у него всегда лежат мятные пастилки.

– Что ты тут делаешь?

– Приехал на свадьбу друга в Массачусетсе. Скорее всего там будет невероятно скучно. Странно, правда? Я романтик, который ненавидит свадьбы. Но знаешь, что? У меня есть кое-что для тебя…

– Правда? Ну ладно, давай входи.

Мы болтаем на кухне, пока он варит кофе. Дядя начинает все переставлять на кухне, но я отвлекаю его, приглашая подняться и посмотреть видео, которое мы с Тайлом сделали в память о маме. Я смотрю запись, и на секунду меня охватывает странное чувство, будто я научилась жить без мамы. Но потом понимаю, будь она здесь, я могла бы рассказать ей, как Оливер завоевал, а потом разбил мое сердце, и она бы нашла слова, которые бы сначала принесли боль, но потом облегчили страдания. Такой была мама.

К концу видео дядя Ричард промокает глаза платком.

– Тайл это снял?

– Да. Правда свежо?

– Да. Добудь ему подходящий сценарий, пусть начинает работать оператором.

Я хочу рассказать дяде Ричарду все, что случилось, но прежде чем успеваю начать, он протягивает мне коробку с надписью красным маркером «большой девочке». В ней три предмета: фотоаппарат «Полароид», бордовый шарф и маленькая ракушка.

– Они принадлежали твоей матери, – поясняет он. – У нас в Тоскане остались ее вещи, и я решил начать с этих.

Я обнимаю дядю, от него знакомо пахнет чистотой и мятой.

– Послушай, я тут всего на несколько дней, хотел сделать сюрприз в честь открытия твоей выставки, но не могу остановиться в лофте – там снимают кино и платят нам хорошие деньги за возможность им пользоваться. Так что я бы приткнулся здесь, если ты не против. Твой отец не против.

– Разумеется, – со смехом отвечаю я, – если ты будешь мыть посуду или что-то в этом роде.

– Как насчет окон?

– Пойдет!

После отдыха мы идем на встречу с владельцем галереи. Мои снимки висят на стене в металлических рамках и смотрятся потрясающе.

На дверь уже повесили табличку:

Мне больно, но я люблю тебя.

Фотографии Луны.

Галерея просто идеальная. Одна стена – голый кирпич, другая – белоснежная. Через стеклянную дверь пожарного выхода виднеется Вильямсбургский мост. На кирпичной стороне висит только мой автопортрет, который я забрала из папиного кабинета.

Лес одет во все черное, за исключением зеленой оправы винтажных очков. Мы сидим в зале позади галереи, он подносит взрослым вино в маленьких стаканчиках, а мне бутылку какой-то дорогой минералки. Я никогда бы не подумала, что окажусь в подобной ситуации, а потому стараюсь запомнить это ощущение во всех деталях. Эти люди обсуждают мои работы! ДжейДжей ведет переговоры в решительной и быстрой манере, которой я не заметила во время нашего первого разговора. Там он был спокойным и мягким, а здесь как взведенная пружина, его взгляд будто пронзает Леса. В конце концов ДжейДжей договаривается о прибыли с продаж в мою пользу и исключении пункта о репринтах. Мы пожимаем друг другу руки, и я еще раз решаю взглянуть на фотографии.

Все они в какой-то мере отражают мою суть. Посторонний, взглянувший на Рейчел. Загадка безликой женщины – Дарии – на скамейке. Рука художника, пытающегося принести в мир немного волшебства. Мисс Грей и ее глаза, из которых смотрит Правда. Мальчик у окна, прячущийся в тенях. И наконец, маленькая девочка, вцепившаяся в подол бледно-розового платья.

Глава 37

Откровенность

Мы идем по Бедфорд, звонит телефон Ричарда. Судя по спокойному, веселому голосу, это его любовник Джулиан. Я тут же вспоминаю похороны, когда он играл на пианино, а я, как загипнотизированная, смотрела на его длинные пальцы.

Дария перечисляет, кто придет завтра, но я ее не слушаю. Она говорит, что Орландо не придет, я не обращаю на это внимания и перехожу к сути:

– Можно вопрос?

– Разумеется, – соглашается она, копаясь в сумочке.

– Почему ты все это делаешь?

Ричард просит нас подождать и заходит в магазин. Дария серьезно смотрит на меня и наконец спрашивает:

– В каком смысле?

– Это из-за отца или…

– Детка, не обижайся, но твой отец меня совершенно не волнует, просто… – Она закуривает, выдыхает дым в сторону реки и снова поворачивается ко мне: – Я тоже рано осталась без матери, и у меня не было… как это сказать женщин, которые могли бы поделиться опытом, и…

Мне стыдно, что я в ней сомневалась.

– …а твои фотографии, они сами за себя говорят.

Я улыбаюсь и обнимаю ее. Она такая худая, что, кажется, вот-вот переломится.

– Спасибо.

Ричард выходит из магазина с предложением:

– Ну что, девочки, хотите присоединиться ко мне у Питера Люггера за старым добрым стейком?

При упоминании мяса Дария хмурится.

– Мне надо на вечеринку, а вы идите. Уверена, вам есть о чем поговорить. – Она треплет меня по волосам и произносит: – Увидимся завтра вечером.

Ричард хватает меня за руку и говорит:

– Я даже не представлял, что у тебя такой талант. Я пригласил на твою выставку всех своих нью-йоркских знакомых. То есть всех четверых.

Я смеюсь. Естественно, у него тут больше знакомых, но я уверена, что те четверо, кого он выбрал, окажутся весьма примечательными. Ричард предпочитает окружать себя именно такими.

Зал ресторана обставлен просто, но со вкусом. Рядом с Ричардом в льняной рубашке я чувствую, что недостаточно хорошо одета. Он заказывает мартини, я – колу. Еще рано, и заняты всего несколько столиков. За салатами мы говорим о всякой ерунде, и только потом я решаю поднять вопрос о смерти мамы.

– Мама вела дневник для меня.

– Правда? Ее книга тоже была в виде дневника.

– Надеюсь, не такого же.

– То есть?

– Такое чувство, что его писала не она. Думаю, это как-то связано с влюбленностью в Коула. – Я упоминаю его имя как бы между прочим, будто он мой банковский консультант или кто-то в этом роде. Ричард пытается скрыть свое удивление. – Расскажи мне про историю с Коулом.

Он слегка кашляет, но не отвечает. Я знаю, что он в курсе, мама всегда ему все рассказывала.

Приносят наши стейки – средней обжарки. Они выглядят очень аппетитно, но мне внезапно расхотелось есть.

– Ну что ж, тогда я, пожалуй, вылью все на тебя. Я нашла мамин телефон, в котором было семь непрослушанных сообщений. Я слушала их, следовала туда, куда они меня вели, и многое узнала. К сожалению, я потеряла телефон прежде, чем услышала последнее сообщение. Давай так: я расскажу тебе все, что знаю, а ты – все остальное. Я знаю, ты в курсе.

– Мне надо еще выпить, – произносит Ричард, поднимая свой мартини.

– А еще я помню, как ты на повышенных тонах говорил с отцом на следующее утро после похорон.

Он допивает свой стакан и смущенно улыбается.

– Не уверен, что имею на это право. Почему бы тебе не поговорить с отцом?

– Его здесь нет, и меня уже тошнит от вранья.

Ричард аккуратно отрезает от стейка кусочек жира и отодвигает его на край тарелки.

– Знаешь… Ты заслуживаешь того, чтобы все услышать. И, судя по глубине твоих фотографий и тому, как ты научилась отвечать за себя, боюсь, ты к этому готова.

– Я просто хочу знать всю правду.

– Хорошо, расскажи, что ты уже знаешь.

Я рассказываю ему, и аппетит постепенно ко мне возвращается. Он внимательно слушает, глядя на меня с уважением.

– Ты должна понять, большая девочка, что Марион не изменяла твоему отцу. Они были скорее духовно близки с Коулом. Да, она хотела уйти, но это ее убивало. Понимаю, звучит странно, но ей никогда не хотелось предавать твоего отца или причинять ему боль.

– Когда все это началось?

В ресторане собираются посетители, и Ричард понижает голос:

– Они познакомились, когда она была беременна Тайлом. Тогда еще было незаметно, и она поехала на последние свои съемки – на Капри… Я отправился с ней. Коул был капитаном яхты, на которой проходила фотосессия. Мне тяжело это говорить, но Коул неплохой человек. Он не хотел разрушать вашу семью. На самом деле Коул несколько раз пытался положить конец их дружбе, когда понял, к чему все идет. Через несколько лет их отношения превратились в роман, но так было не всегда. Твой отец как настоящий джентльмен простил ее. Она пообещала больше не встречаться с Коулом. Потом все становилось сложнее и сложнее…

Я вспоминаю тот момент, который снял Тайл.

– В тот вечер она ужинала с Коулом. Марион позвонила мне в тот вечер. – Он делает глоток из стакана, стараясь сдержать слезы. – Она хотела раз и навсегда покончить с Коулом.

Официант забирает тарелки с остатками стейка. Через минуту он приносит заказанное суфле.

– Отец был там?

Ричард молчит. Я смотрю на наше быстро опадающее суфле.

– Думаешь, она действительно хотела с ним расстаться?

Он делает еще глоток мартини и смотрит в окно. Когда он вновь поворачивается ко мне, я вижу в его добрых темных глазах тень раскаяния.

– Я не могу ничего сказать точно, большая девочка.

Уснуть оказывается нелегко. Мою голову переполняют мысли о маме и обо всех ее тайнах. Что было такого в этом Коуле, заставившее ее забыть о семье?

Я подхожу к окну, ожидая увидеть в окне Оливера все те же задвинутые шторы, однако замечаю, как кто-то отпрыгивает от окна. Он смотрел на мое окно? Внутри у меня начинает клокотать гнев. Как он мог оказаться настолько слепым, чтобы попасться в когти Рейчел-один? Да, она хорошенькая. И что? У нас было так много общего. Я чувствовала, что наша связь глубже, чем может понять человек, которого волнуют только сумки «Биркин», набитые дорогими средствами для волос.

Я прячусь, надеясь выманить его обратно, но он скрылся во тьме.

Глава 38

Красная дорожка, красный телефон

Утром мы собираемся вместе, не хватает только моего отца. Ричард и Элиза обсуждают последнюю книгу Дэвида Седариса. Тайл работает над своим сочинением. Я насыпаю нам мюсли и режу фрукты. Мне очень хочется чувствовать, что я на своем месте, но чего-то не хватает… Последнее сообщение, Оливер, отец – я не могу до них добраться, несмотря на то что сегодня открывается моя выставка. Мы все замолкаем, думая каждый о своем. В отдалении раздается раскат грома. Я закрываю глаза. Вот так все начинается.

Я слышу, как Элиза звонит в школу и отпрашивает меня. Ее уверенный тон впечатляет. Ричард отвозит в школу Тайла, а мы с ней моем посуду. Когда все стало таким простым? Как вышло, что я так спокойно чувствую себя рядом с этой женщиной, занявшей место моей матери. Я вытираю и убираю посуду, и чувство пустоты возвращается. Место, которое занимала Марион Кловер. Модель, писательница… неверная жена?

Мы вместе с Элизой ждем на улице такси.

– Жаль, что я не смогу прийти, но мне приходится мириться с безумной тетушкой. Но я постараюсь сделать так, чтобы Тайл пришел. – Подъезжает такси, она поворачивается ко мне: – У тебя все получится, я уверена.

Она уезжает, и я смотрю через улицу на дверь Оливера. Мне кажется, что проходит час. Я до сих пор никак не могу понять, почему он так поступил. Мне хочется оставить на его пороге приглашение, но эта мысль мимолетна, как время, проведенное вместе. И все-таки нам было так хорошо, это время было, как лучший кусочек сандвича – середина, где все вкусы сливаются в гармонии. А теперь мне остались только рисовые хлебцы.

Я прерываю себя на этой мысли. Сегодня мой день. Открытие выставки в лучшей галерее Бруклина! Многие ли могут этим похвастаться в пятнадцать лет?

Я достаю из кармана список гостей и пробегаю его глазами. Большая часть знаменитостей попала сюда случайно, но некоторые имена мне знакомы. Если бы можно было добавить еще кого-нибудь, я бы предложила Дрю Бэрримор. Она казалась такой милой, когда мы с ней разговаривали тем дождливым днем. Думаю, ей понравились бы фотографии. Я делаю глубокий вдох, беру себя в руки и звоню Кристи – папиному агенту по рекламе.

– О, да это же мисс Луна – восходящая звезда фотографии.

– Да. Слушайте, я понимаю, что поздно спохватилась, но если Дрю Бэрримор еще…

– Стоит на быстром наборе? Да.

– Как думаете, вы сумеете…

– Если она в городе, считай, что я ее пригласила.

– Спасибо.

– Ты готова к красной ковровой дорожке?

Красная дорожка, впрочем, больше напоминает красный коврик под дверью. Но перед входом лента, у которой толпится около десятка фоторепортеров. Стоило только просочиться информации о том, что я дочь Жюля Кловера, как СМИ подняли шумиху. Я достаточно здраво мыслю, чтобы понимать: всего этого не было бы, не будь я дочерью своих родителей, но как прикажете мне поступить? Отказаться от возможности, которая предоставляется раз в жизни? Не думаю. Сейчас главное доказать, что я тут не только благодаря связям. Прежде чем выйти из машины, Ричард сжимает мою руку и требует:

– Зубы.

Я демонстрирую их.

– Отлично. Боюсь, ты уже не моя большая девочка. Ты женщина. Взрослая хищница.

Я выхожу из машины, и тут же начинают сверкать вспышки. Я оборачиваюсь и смотрю в камеры, как на моем месте поступила бы Кейт Уинслет. Повсюду сверкают вспышки. Я чувствую себя на седьмом небе, но это мелочи по сравнению с увиденным в зале: Тайл в смокинге. У меня нет слов.

– Кажется, твое платье привлекло внимание, – говорит он.

– А что насчет фотографий?

– Единственные в своем роде.

Я улыбаюсь и говорю, что он великолепно выглядит. Он слегка кланяется в ответ.

Я хожу по залу как посетитель, но у меня есть свой секрет. В углу я вижу лестницу, которая упирается в кирпичную стену, как мечта, которой не дали сбыться, и не могу не думать о матери. Она гордилась бы мной, я знаю.

Я поднимаюсь на четвертую ступеньку и осматриваюсь.

Мисс Грей восхищенно вздыхает перед каждым снимком. Я ее до смерти люблю, но ей бы не помешало иногда покупать одежду этого века. Ее толстому, лысеющему кавалеру, кажется, скучно.

Жанин пришла с мамой, и та уже выглядит слегка нетрезвой.

Ричард разрешает Тайлу сделать глоток из своего стакана с пуншем. Я тайком наблюдаю за тем, как они обсуждают мои фотографии, делая вид, что они знатоки искусства. Так мило.

Жанин оставляет маму и поднимается ко мне. Она показывает на стену и говорит:

– Вот тебе и лестница в небо.

– Мне нужна лестница хоть куда-то. Мне надо уехать. Например, в Италию, и там постараться выбросить все это из головы. Я еще ни с кем не говорила. Я так нервничаю из-за этой выставки, она открылась в такое сложное время, понимаешь.

– Да ладно. Я думаю, ты неплохо устроилась. Ты так легко со всем справляешься.

– Стараюсь.

– Ой, глянь! Вкусняшки!

Еда выглядит действительно вкусной: маленькие канапе, грибы, фаршированные сыром с голубой плесенью, шашлычки из баранины. Но я не в состоянии есть. Отовсюду слышатся поздравления, такое чувство, что это моя свадьба или что-то в этом роде. Я улыбаюсь, пока у меня не сводит скулы. Через какое-то время я выхожу на улицу и иду к дальнему концу квартала, чтобы меня никто не видел.

Я смотрю на струйку пара, выходящую из решетки в асфальте, и вдруг слышу знакомый голос:

– Эй, девушка, не вы потеряли?

Это Леви, на его ладони мамин телефон. Такое чувство, что у меня останавливается сердце. Я пытаюсь сказать: «О Господи!», но не могу издать ни звука.

– Этот диван у нас в приемной ест все, что на него кладут. Я понял, что это твой, потому что просмотрел фотографии.

– Ох, спасибо тебе. – А мне даже в голову не пришло посмотреть что там за фотографии.

– Как выставка?

– Чересчур для меня, но я твой должник. Без тебя бы ничего не было.

Он машет рукой, будто это ничего не стоит.

– Можешь посылать мне чеки, когда разбогатеешь.

Я смотрю на телефон так, словно он свалился с дерева. Леви понимает, что мне надо побыть одной, и уходит со словами:

– Увидимся внутри.

Пройдя несколько шагов, он оборачивается и замечает:

– Симпатичное платье.

Я лихорадочно набираю номер голосовой почты, и такой знакомый механический голос произносит:

Чтобы прослушать свое сообщение, нажмите «один».

Это мой отец, и он нетвердо произносит:

Я вижу тебя, почему ты продолжаешь мне лгать? Я прямо тут…

На заднем плане слышен шум машин и звук, похожий на визг тормозов. Он вешает трубку. Я вздрагиваю и иду дальше по переулку. Кажется, я только что слышала, как умерла моя мать.

Сообщение раз за разом повторяется у меня в голове. Он говорил так… я не помню, чтобы мой отец был… в таком отчаянии. Ну что ж, по крайней мере теперь я точно знаю. Он был там. Он видел, как она умерла. Мне хочется его убить, но я не могу не сочувствовать ему. Он любил ее, он был вынужден добиваться ее, а она его предала. Больше того, он вынужден был оказаться свидетелем ее смерти.

Я подбираю платье и разворачиваюсь, ускоряя шаг. Мне надо поговорить с отцом и добраться до сути. Беда только в том, что отца сейчас здесь нет. Я на секунду останавливаюсь под тусклым фонарем. Почему же отец, раз он там был и все видел, не сказал мне об этом.

Наверное, я выгляжу странно – девушка в вечернем платье, в одиночестве стоящая на Бедфорд. Я вижу на другой стороне улицы мужчину, который разглядывает номера домов, по всей видимости, не зная, куда идти. Я не сразу понимаю, что это мой отец. Его присутствие заставляет мое сердце замереть. После последнего разговора я поняла, что он застрял в Лос-Анджелесе и не может приехать.

– Папа! Я думала, ты…

Он оборачивается, и при виде платья его лицо искажается.

– Шутишь? Мне пришлось взять самолет студии, но я все-таки здесь. Только один вопрос: где эта чертова галерея?

Я показываю ему:

– Вон же красный коврик.

Он улыбается и притягивает меня к себе. Когда он меня отпускает, я говорю:

– Папа, я все знаю. Я знаю, как умерла мама. Я знаю, что ты там был. Почему ты не сказал?

Он поправляет галстук и вздыхает.

– Ты действительно хочешь поговорить об этом именно сейчас?

– Да.

Он ставит сумку на землю и принимается ходить кругами.

– Я не хотел взваливать на тебя еще и это.

Его глаза блестят от слез.

– Луна, ты знаешь, как я любил твою маму. Она была… всем для меня. Но я, очевидно, был для нее недостаточно хорош. Она говорила, что я слишком глубоко зарывался в свою работу и не уделял ей достаточно внимания. – Теперь он действительно плачет, и, кажется, это заразно. – Но я уделял ей внимание, Луна. И вся эта история с Коулом… Я боялся, что ты…

Я обнимаю его, заставляя замолчать.

– Просто больше не ври мне, папа. Ты все, что у меня осталось.

– Я знаю, Луна. Я больше не стану, обещаю. Ты знаешь, весь прошлый год я винил себя. Но, что более важно, я простил ее. Но не смогу ей об этом сказать. А с Элизой… не знаю, получится ли. Я чувствую себя таким виноватым, мне надо что-то с этим делать. К счастью, я смог отвлечься, работая над этим фильмом, но сейчас работа окончена.

Мы стоим у входа в галерею, глядя на красный коврик и на стильных людей, мелькающих в окнах.

– Ну, сейчас нам надо выступить вместе. Я хочу, чтобы ты обо всем забыл, выпил пунша и посмотрел, какие фотографии делает твоя дочь.

Он гладит меня по щекам, и я краснею.

– Ты же знаешь, что я всегда был поклонником твоих работ с твоих пяти лет. Ты видела стены моего кабинета?

Я не отвечаю. Когда мы подходим к двери, я вспоминаю, что хотела ему кое-что сказать, и останавливаю его.

– Не думала, что скажу это, но мне нравится Элиза. Она неплохой человек.

Он с недоверием смотрит на меня.

– Не сдавайся, – шепчу я, проходя в двери галереи.

Вечеринка за время моего отсутствия стала еще более оживленной. Играет ненавязчивая музыка, люди увлеченно болтают. Лес подходит и что-то шепчет мне на ухо. Я его не слышу, поэтому он вынужден повторить громче.

– Нам понадобится собственная лаборатория, чтобы сделать все снимки, которые нам заказали.

– Правда?

Он очень оживлен. Холодная манера знатока искусства куда-то исчезла, и теперь Лес выглядит увлеченным школьником. Пока я раздумываю, в чем причина такой перемены, приходит ответ в виде слегка нетрезвой Дарии, берущей его под руку. Так вот какая у нее была цель. Свидание с Лесом. Зачем красавице-модели с бесконечно длинными ногами мог понадобиться страшненький галерейщик в очках с зеленой оправой, я понять не в состоянии и уже давно отчаялась искать всему объяснение. Жизнь – сложная штука.

В тот момент, когда мне кажется, что вечер удался, заходит Дрю Бэрримор, и, не поверите, она меня помнит! Актриса говорит, что услышала о моей выставке и поменяла билет на самолет, чтобы прийти.

– Вы шутите!

– Нисколько. Кстати, вон та фотография мальчика, который рисует мелом город. Я хочу ее большую копию для моей ванной в Лос-Анджелесе.

Меня несколько смущает тот факт, что снимок она собирается вешать в ванной, но я уверена: там с комфортом могут переночевать десять человек, поэтому обижаться не на что.

– Господи, это честь для меня.

– А кто эта женщина? – Она показывает на портрет мисс Грей.

– Моя учительница английского.

– Старой закалки человек.

– Да.

Ее друг – парень из рекламы «Мак» – подходит к нам и увлекает ее к столу с пуншем. Она улыбается мне как лучшей подруге. Но это не оскал Рейчел, эта улыбка говорит: «Мы с тобой из одного теста». Мне хочется закричать от восторга.

Ричард берет меня за руку и ведет танцевать, несколько человек фотографируют нас. Тайл спит в кресле в углу. Папа укладывает его поудобнее и целует в лоб.

Когда все уходят и я почти готова убиться об стену, подхожу к автопортрету и пытаюсь найти в собственных глазах то, что мне бы сейчас пригодилось. Невинность? Я смотрю на свои крохотные ручки, вцепившиеся в мамино платье. Хочется верить, что несмотря на холод и жестокость мира, мне удастся найти в нем тепло.

Глава 39

Готова к крупному плану

На следующее утро я просыпаюсь от звуков виолончели. Оливер не просто играет, открыв окно, это наша песня. Я напоминаю себе о Рейчел и их дурацком споре и отказываюсь поддаваться. После того как Оливер попался в их ловушку, я перестала его уважать. Я искренне была уверена: он выше этого. Я успела понять, что любить человека – значит прощать его, но Оливера простить еще не готова. И не знаю, буду ли готова когда-нибудь.

– Пятнадцать! – кричит он, закончив играть. Я надеваю халат и подхожу к окну, не задумываясь о том, что на голове у меня скорее всего полный бардак. – Я могу объяснить!

На долю секунды мне кажется, что это Тайл научил его фразам из сценариев, но потом понимаю: он действительно расстроен. Я качаю головой и задергиваю шторы. На часах 10:15, через сорок пять минут у меня фотосессия для «Нью-Йорк таймс». Неприятно говорить, но сейчас бы пригодилась помощь кого-то вроде Рейчел-один. Вместо этого мне приходится обратиться к Тайлу. Он помогает мне подобрать одежду: простое красное платье с отделкой жемчужного цвета – и придерживает мои волосы, пока я подвожу глаза.

– Знаешь, Тайл, наверное, там будет визажист.

Он не так оптимистичен:

– Они же фотографируют тебя не для рекламы. Это же расследование.

Он явно не знает, что значит расследование, но я не протестую.

– Кстати, – говорит брат, помогая мне надеть левый ботинок, – у тебя здорово получилось вчера вечером. Думаю, у тебя есть будущее.

Почему-то услышать это от Тайла для меня важнее, чем от любой знаменитости.

Позже, после контрольной по истории, за которую я вряд ли получу больше тройки, меня фотографируют для «Таймс». Фотосессия проходит в студии с белыми стенами. Фотограф – лысый европеец. Его помощников зовут – я не шучу – Франц и Ганс, и они соответствуют всем возможным стереотипам. Он помогает мне расслабиться и почувствовать себя как дома, играя со мной в ассоциации. Он выкрикивает слово, а я должна отвечать первое, что приходит в голову. Получается примерно так:

– Голубое платье.

– Мама.

– Кокос.

– Разбитая голова.

– Желтый.

Я отвечаю:

– Карри. – И в этот момент он делает снимок.

Моя стеснительность куда-то девается, я излучаю уверенность, которой раньше в себе не замечала. Целых полтора часа я не думаю ни об Оливере, ни о Рейчел-один. Во время интервью меня угощают горячим шоколадом и печеньем. У репортера, – она тоже из Европы, – черные волосы, падающие на глаза. Она задает мне массу технических вопросов по фотографии. Я отвечаю примерно так же, как ответил бы Тайл. Я читала инструкцию к своей камере, но на самом деле вряд ли смогу объяснить, что делаю. Впрочем, я ей, кажется, нравлюсь. В конце интервью добавляю:

– Мне просто хочется по-новому взглянуть на вещи.

Я, конечно, звезда, но сегодня последний день учебы. Десятиклассник добывает мне дополнительный пончик во время ланча, и новенькие девочки дарят мне цветы. Я даже вынимаю один из букета и вставляю в волосы. По дороге домой люди смотрят на меня и перешептываются.

Я иду в блинный ресторанчик, и у меня такое чувство, что я предаю Оливера, встречаясь здесь с Ричардом, которому здесь нравится, и он тоже делает заказ на французском. Я решаю учить другой язык.

Он заказывает блинчики с бананами, я – с ветчиной. Ричард говорит, что скучает по Джулиану, но одновременно рад: в его отсутствие можно есть больше. Я пытаюсь придумать, как напроситься к ним в гости, но он неожиданно предлагает заехать к ним, будто Италия – это где-то в Квинсе.

– Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Столько всего случилось за последнее время, мне надо выбраться из дома.

– Ну ладно. Значит, ты едешь в Италию. – Ричард жестом просит официанта принести счет. – Придется, правда, потрудиться, чтобы убедить в этом твоего отца.

– Шутишь? За ним должок. Я сумею заставить его согласиться.

– Ну-ну… Девушка, которая знает, чего хочет.

Мы идем домой, и я пытаюсь вспомнить, когда раньше мне было настолько же хорошо. Когда Орландо жил у нас и… в Нью-Мексико.

– Помнишь Санта-Фе? – спрашиваю я.

– Разве это можно забыть?

Мама однажды велела нашему водителю забрать меня из школы прямо посреди уроков и отвезти в аэропорт Тетерборо, где мы встретили ее на частном самолете. Как и в случае с домом на Гудзоне, она не сказала мне, куда мы летим. Я помню, как удивилась тому, что в самолете был холодильник с шестью сортами мороженого. Когда мы прилетели, нас тут же усадили в лимузин, и я смотрела в окно, пока мы ехали по каньону. Земля вокруг нас была темно-красного цвета. Помню, как радовалась тому, что приехала в незнакомое место во время учебы. Я внезапно стала человеком, которому можно завидовать. Не столько тому, что меня забрали из школы, сколько тому, что меня оттуда забрали по важному поводу – и этот повод включал в себя частные самолеты и мороженое.

Утром мы поехали на ранчо, где и проходила фотосессия. Там было пять человек, которые причесывали, и одевали маму, и наносили ей макияж. Хотя я бы скорее сказала, что они помогали ей растрепаться. Еще там был вороной жеребец, огромный и дикий, но с большими теплыми глазами. Мама забралась на него, и тут он совершенно потерял голову, начав прыгать и брыкаться, мама соскочила с него и сломала запястье. Лошадь исчезла в прерии. Я, несмотря на мамину травму, не переставая расспрашивала всех, что же будет с лошадью. Все говорили, что она вернется, но я не верила. Маме наложили гипс. Ричард в то время преподавал в Денвере и восемь часов проехал на машине, чтобы увидеться с нами. Он сказал, что мама никогда раньше ничего не ломала.

В конце концов мы втроем провели в гостинице три дня. Мы заказывали всякие странные вещи для развлечения, танцевали под известную тогда песенку Мадонны «Music». Ричард читал нам свои стихи, а мама прочитала небольшой рассказ, который, как оказалось, был началом ее книги. Мы играли в ванне в «Правду или расплату», и мама держала над головой гипс, прикрытый пластиковым пакетом. На небе были миллионы звезд.

– Те дни в Санта-Фе – это, наверное, самое лучшее… – Ричард улыбается, и его добрые карие глаза слегка загораются. – …странно, да, потому что она сломала руку и все такое, но иногда в беде люди проявляют свои лучшие качества.

– Кстати, я знаю, что он там был. Почему он чувствует себя виноватым? Я должна это знать, пожалуйста.

Ричард поднимает глаза к небу, переливающемуся приглушенными оттенками красного и оранжевого, солнце спряталось за зданиями, о его присутствии напоминает только эта игра цветов. Он сейчас ответит, я вижу по его лицу.

– Судя по тому, что рассказал мне Коул, он последовал за ними до ресторана и пил в баре напротив. Когда они вышли, твой отец подошел к ним на улице. Он кричал на Марион… Коул говорит, что пытался увести ее от бордюра, но она тоже была нетрезва и потеряла ориентацию…

Небо лишается последних остатков цвета и становится тускло-серым.

– Она повернулась, чтобы уйти от него и попала прямо под машину.

– От него? Он что, пытался ее ударить?

– Нет, ты же знаешь своего отца, он никогда бы этого не сделал. Я искренне убежден, что в этом не было ничьей вины.

Мне становится тяжело дышать. Ну почему никто не может дать мне ясное объяснение.

– Терпеть не могу эту фразу, когда ее говорят психологи, но мне нужно ощущение завершенности.

– Тогда тебе надо поговорить с Коулом или с отцом.

– Но он был пьян.

– Ну да, логично.

Из парка тянет легкий ветерок, и я пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы прочистить голову. Италия все больше кажется мне хорошей идеей.

Остаток пути до дома мы молчим. В холле он обнимает меня и уходит в гостевую спальню. Я прохожу мимо двери отцовского кабинета и слышу, как он разговаривает по телефону. Я решаю сегодня промолчать и выложить всю затею с Италией перед ним завтра. Все, чего мне хочется сейчас, – это есть поп-корн и смотреть ужастики, чем я весь вечер и занимаюсь. Прежде чем лечь спать, я смотрю через улицу на по-прежнему темное окно Оливера. Если бы я могла загадать желание, кроме возвращения мамы, я бы пожелала, чтобы Оливер стал моим парнем и не совершил той ошибки. Не могу сказать, что он такой уж красавчик, но для меня нет никого лучше. Вот в чем дело. Это мама увидела в Коуле? Красоту, которая была видна только ей?

Лежа в кровати, слышу условный стук в дверь. Тайл просовывает голову.

– Почему ты не спишь?

– Наверное, у меня тревожное расстройство.

Мне почему-то становится смешно.

– В любом случае, – говорит он, – я хотел сказать, что ты вместе с Томасом Эдисоном и Гомером Симпсоном – вроде как мой герой.

Он опять смотрит на меня этими взрослыми глазами. А потом отворачивается и уходит.

Глава 40

Забери меня отсюда

Мы собираемся за кухонным столом: папа со своим кофе и «Голливуд репортер», я с чаем и «Таймс» и Тайл с тостом и мятым листком с домашней работой по математике. Странно сейчас подумать, что пару вечеров назад я стояла на красной ковровой дорожке. Я лихорадочно ищу в газете статью о себе. Наконец обнаружив ее, я несколько разочарована. Это скорее упоминание. У меня на маленькой фотографии нездоровый цвет лица, и они в первом же предложении пишут об отце. С другой стороны, это же «Таймс». Я показываю газету Тайлу.

– Тебе надо ее заламинировать, – предлагает он. – Или вставить в рамку.

Отец выхватывает ее у меня и восхищенно восклицает:

– Это же моя Лунная Дорожка!

Заходит Ричард и прямиком направляется к кофеварке. Я решаю, что пора.

– Папа, думаю, лучше всего будет, если я на какое-то время поеду с Ричардом в Италию.

Тайл отрывается от тоста, Ричард увлеченно насыпает себе сахар. Папа с шумом опускает на стол свою газету.

– Мне это правда нужно, – добавляю я.

Папа смотрит на Ричарда, тот делает глоток кофе и улыбается.

– Она будет в хороших руках, – говорит он.

– А я? – интересуется Тайл.

– Ты поедешь в лагерь.

– И?

– И ты любишь лагерь.

– Любил, когда мне было семь.

Я строго смотрю на него, и он умолкает. Папа поворачивается ко мне и говорит:

– Ты можешь поехать при одном условии.

Я начинаю представлять себе, как в Италии гуляю по скалам над морем.

– При каком?

Мы все ждем, что же он ответит.

– Привези побольше фотографий.

Я выпрыгиваю из кресла и целую его в щеку.

– Можно в следующем году поеду я? – спрашивает Тайл.

– Посмотрим, Тайл.

Не могу поверить, как быстро все это происходит. Папа звонит в авиакомпанию и покупает мне на свои мили билет на рейс Ричарда. Я тащу Ричарда к себе в комнату, чтобы он помог мне выбрать одежду. Я настолько захвачена всем этим, что не сразу замечаю игру Оливера. Ричард рассказывает мне, где они живут, – это маленький городок в Тоскане. Там есть оливковые деревья, огромный сад, а их пожилая соседка делает лучшее оливковое масло в Европе. Я подхожу к окну. Он играет что-то новое. Очень красивое, но печальное.

Ричард подходит ко мне и замечает:

– Хм… Он неплохо играет.

Когда он уходит, я сажусь и слушаю. Какая-то часть меня все еще хочет, чтобы он вернулся. Я выгляжу жалко?

Мы с папой долго гуляем по окраинам парка. Хорошо вот так просто идти и разговаривать. Теперь, когда почти все тайны раскрыты, проще справиться со случившимся.

– Луна, не думаю, что ты поймешь, но я пытался защитить тебя. Безусловно, я не мог прятать это от тебя всю жизнь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы все знать.

Солнце пробивается сквозь кроны деревьев, и я чувствую, что моя злость ослабевает. Может быть, потому, что он так легко отпустил меня за границу. Честно говоря, я куда больше злюсь на маму. Но какой смысл сердиться на человека, которого нет в живых?

– Как думаешь, она действительно собиралась с ним расстаться?

– Не могу сказать, Луна, но я знаю одно: она никогда не хотела причинить тебе боль.

– Ну что ж. Именно это она и сделала. Больно было всем нам.

– Пожалуй.

– Это ты толкнул ее на проезжую часть?

– Нет. Но главное…

– Что она умерла. Я знаю.

– Да.

Мне все еще нужно добиться от Коула всех деталей. Судя по лицу папы, не стоит давить на него.

– Как думаешь, с Тайлом все будет в порядке?

Он выглядит так, будто вот-вот заплачет, но треплет меня по волосам. Пусть я не того возраста, когда все гладили меня по голове, но папа, наверное, будет делать это всю жизнь. И я не возражаю.

– Думаю, мы все должны помогать друг другу.

– Да.

Я показываю ему мамин телефон, и он осторожно берет его в руки, будто он в любой момент может вырваться.

– Фотографии, – говорю я, – на них на всех ты. Ты был любовью всей ее жизни.

Он, улыбаясь, просматривает их.

– Вот, посмотри.

На этом фото мы с Тайлом. Я поджала губы, и мама держит меня под подбородок, чтобы я смотрела в камеру. Вот ее серебряный браслет, который она никогда не снимала. Тайл строит рожу.

– Ну, все, кроме этой.

Мы доходим до дома, Тайл сидит на крыльце и играет в видеоигру. Папа заходит внутрь, а я сажусь рядом с ним. Он проходит очередной уровень, и раздается сигнал в честь его победы.

– Я говорил с твоим парнем.

– Что? Оливер мне не парень.

– Не важно. Ему плохо. Я думаю, он страдает от любви.

Я поднимаю глаза на его окно. Шторы задернуты.

– Что он сказал?

– Он сказал, что твоя подруга – Рейчел – фальшивка.

– Кто бы мог подумать.

– Луна, я считаю, что ты должна простить и забыть.

Я встаю и направляюсь внутрь.

– Посмотрим.

– Ты будешь нам звонить оттуда?

– Да, Тайл. У них, в Италии, тоже есть телефоны.

Глава 41

О, Италия

Перед посадкой Ричард отдает мне свое место в первом классе, а сам соглашается лететь в экономе.

– Я в любом случае проглочу пару таблеток и отрублюсь, – говорит он, – а ты наслаждайся путешествием.

Самолет отъезжает от терминала, и меня охватывает легкое беспокойство. Да разумеется, я в восторге, но до этого мне ни разу не приходилось бывать в Европе одной. Ричард больше похож на друга, чем на родителя. Какая там жизнь? Сумею ли я к ней приспособиться? Мужчина в соседнем кресле улыбается и напоминает, что мне следовало бы застегнуть ремень. Я пристегиваюсь, но понимаю, что смысл этой поездки как раз в противоположном. Расслабиться, отпустить, освободиться. И все-таки меня беспокоит вопрос: ты к этому готова?

За время полета я успеваю посмотреть два фильма, съесть стейк с диетической колой и послушать новую песню Имоджен Хип.

Все говорят, что время лечит.

Но что будет с этой проклятой пустотой,

С этой бесконечной пропастью?

Неужели мы можем только ждать, пока ее не станет?

Когда самолет идет на посадку, я представляю себе, что все переживания Нью-Йорка опадают с меня, как лепестки с цветка.

Дорога до дома Ричарда оказывается ухабистой. По крайней мере та ее часть, которую я не проспала. Вдоль дороги стоят люди, они продают фрукты, которые выглядят крупнее и ярче, чем все, что можно купить на Сентрал-Парк-Уэст. Наконец мы сворачиваем на длинную подъездную дорожку, ведущую к дому Ричарда. Старый кирпичный дом расположен в лощинке на склоне небольшого холма, вокруг витает запах, который я не могу сразу опознать, – сладкий и очень сильный.

– Он развел в саду целую плантацию базилика, – поясняет Ричард, вынимая из багажника наши сумки. – Теперь мы снабжаем им весь Таиланд.

Я все еще очень сонная, и мне предстоит встретиться с Джулианом, уехавшим на один из своих велосипедных туров. Ричард ведет меня в маленькую комнату на втором этаже. Стены здесь выкрашены в темно-красный цвет, а маленькое окошко выходит на бассейн. Я сажусь на кровать и засыпаю, прежде чем Ричард успевает принести мою сумку. Я просыпаюсь в четыре утра и обнаруживаю на столике рядом с кроватью графин с водой и две небольшие сливы. Я умираю с голоду, так что жадно съедаю ягоды, наблюдая в окно, как первые лучи рассвета движутся по холму. Я видела фотографии, но теперь понимаю, что не могла себе и представить настолько красивое место. Как это удалось Ричарду и Джулиану? Они просто встретились, переехали сюда, посадили сливы, базилик и помидоры и купили самый очаровательный домик на свете, у которого помимо прочего есть и бассейн? Я спускаюсь и выхожу на веранду. Мне раньше никогда не приходилось купаться голышом, когда на улице светло, но я решаю, что пора попробовать. Вода прохладная, но не ледяная, приятно скользить до конца бассейна и обратно. Я замечаю оранжевое полотенце, которое кто-то оставил здесь накануне, выхожу из воды и вытираюсь. Солнце наконец показалось из-за холма, его лучи заливают долину. Я в Италии!

Я возвращаюсь в дом и иду к холодильнику. Там столько еды, что я раскрываю рот от удивления. И все выглядит таким вкусным и домашним – даже остатки от вчерашнего ужина в пластиковых контейнерах. Прежде чем я успеваю что-нибудь выбрать, сзади неожиданно раздается голос.

– Привет, ранняя пташка. Как вода?

Я понимаю, что с моих волос капает, и на секунду кажется, будто меня застукали в чужом доме, куда я без разрешения забралась. Дружелюбный взгляд Джулиана рассеивает мои страхи. Вместо того чтобы изучать меня, его глаза излучают доброту. Он высокий, худой, и, судя по тому, что я вижу, у него нет ни грамма жира. Я улыбаюсь ему, он предлагает мне сесть и протягивает кружку с чаем.

– Здесь так замечательно.

Он гордо улыбается и тут же принимается выбирать фрукты из огромной чаши. Пока он умело готовит фруктовый салат, я пытаюсь представить, каково было бы жить здесь, но у меня не получается. Я иду наверх одеться, а когда спускаюсь, Джулиан все еще режет фрукты.

– Я слышал, что ты произвела сенсацию своими фотографиями.

Я краснею, слыша такое от Джулиана. Насколько я знаю, он в свое время работал моделью у Гуччи, а потом поехал в мировое турне в качестве пианиста Вана Моррисона. Во время этого турне он разработал систему упражнений, сочетавшую в себе элементы йоги и пилатеса, и давал частные уроки в Лос-Анджелесе людям вроде Мег Райан и Сандры Буллок, а теперь он здесь проводит велосипедные туры для британских аристократов. Неожиданно моя выставка в Бруклине начинает казаться чем-то вроде участия в школьной постановке. Я тут же заливаюсь краской, улыбаюсь и поднимаю руки.

– Мне понравился снимок, который напечатали в «Таймс». С рисунком на асфальте. Он выглядит так, будто в него можно войти и смотреть, как он оживает.

Я краснею еще гуще. Он ставит передо мной миску с тщательно порубленными фруктами, заправленными йогуртом и украшенными сверху лепестками миндаля. Простое блюдо, но божественное на вкус.

– Что здесь поражает, так это продукты. Даже подвергнутые обработке, на вкус натуральнее, чем в Штатах. Я покупаю йогурт у семьи выше по улице, а апельсины – из нашего сада.

– Так ты еще и повар?

– Пытаюсь. Сегодня вечером я готовлю лазанью для деревенских. В твою честь, разумеется.

– Для деревенских?

– Мы так называем наших близких друзей. Та еще компания.

Спускается Ричард. На нем халат, волосы у него растрепаны, а глаза все еще сонные, но это его нисколько не портит. Он целует Джулиана в щеку и включает кофеварку. Они обмениваются несколькими словами по-итальянски.

– Отлично, – говорит Джулиан, заметив, что я доела салат, – следующее блюдо.

Ричард разминает мне плечи, пока Джулиан готовит яичницу с черным перцем и чем-то похожим на пармезан. Он ставит ее передо мной, и я тут же принимаюсь за еду.

– Итак, – говорит Джулиан, поджаривая яичницу себе и Ричарду, – ты сказала, что в Нью-Йорке творилось непонятно что? Что ты имела в виду?

– Ну, у меня такое чувство, что не стоило выяснять некоторые вещи, которые я узнала, и рано для того, чтобы говорить о разбитом сердце, но вот так получилось, и…

Они садятся с тарелками на другом конце стола, и неожиданно у меня появляется ощущение, что я пришла на собеседование по работе.

– Не знаю, наверное, можно сказать, что слишком много всего случилось…

Ричард поворачивается к Джулиану и говорит:

– Nostro piccolo sta imparando che le relazioni sono complicate[5]. Ну, только не наши, разумеется.

– По-английски за столом, пожалуйста, – говорю я.

– Ричард просто говорил, что ты сегодня замечательно выглядишь.

– Ясно. Ладно, в любом случае, несмотря на папину ложь, мне его так жаль. Насколько я знала, он был почти идеальным мужем.

Они переглядываются, и Ричард закатывает глаза. Неужели они что-то от меня скрывают. Если выяснится еще больше, боюсь, я не выдержу.

После завтрака Ричард отправляется в Рим на еженедельную конференцию, а Джулиан – на «эксклюзивную» поездку с парой из Австралии, собираясь проделать кольцо в тридцать два километра по холмам Тосканы. Я весь день блаженно валяюсь у бассейна с айподом и последней частью «Сумерек». Я сплю, плаваю, читаю, загораю, сплю опять, а потом захожу внутрь, чтобы съесть знаменитый салат Джулиана из тунца с клюквой и грецким орехом.

Ближе к вечеру я решаю прогуляться к главной площади деревни. Мимо проезжает машина, пыль, летящая из-под ее колес, сверкает в вечернем свете, что кажется очень романтичным. Вспоминаю взгляд, которым Ричард и Джулиан обменялись, когда я заговорила об отце.

Мне больно, но я все равно тебя люблю.

Странно, но мне хочется, чтобы Оливер был здесь. Они бы с Джулианом могли поимпровизировать вместе. Мы бы могли плескать друг в друга водой в бассейне, как в кино. Если бы…

Я выхожу на маленькую площадь, где несколько стариков курят трубки в тени дерева. Женщина гуляет с ребенком в коляске, которая выглядит так, будто была сделана в двадцатые годы. Там расположен маленький магазин, и я понимаю, почему Джулиан так тепло отзывался о местных продуктах. Все выглядит таким ярким и свежим, как будто только что упало с дерева в эти очаровательные деревянные коробочки. Я пытаюсь купить персик, но в кармане у меня только бумажка в пять долларов. На продавщице что-то вроде чепчика, но ей идет. Наверное, только итальянка может позволить себе носить чепчик. Она улыбается и машет рукой, отдавая мне персик даром.

Я сажусь на площади и смотрю на жизнь городка. Мимо меня проезжают маленькие машинки европейского производства, пара детей в чем-то, похожем на школьную форму, парень-хиппи бренчит на укулеле. По дороге домой я встречаю человека на пони. Он смотрит на меня так, будто это совершенно обычное дело – ходить с пони в магазин.

Дома я иду в логово Ричарда и отправляю Жанин письмо, в котором описываю городок, жилье и того мужчину на пони. Дарии я пишу примерно то же самое, только с меньшим количеством восклицательных знаков. Потом звоню папе.

– Да, я хорошо добралась. Ричард и Джулиан такие милые. Все… в порядке. – Ну, почти все. – Как Тайл?

– Нормально. К счастью, он скоро поедет в лагерь, отвлечется.

Каждый раз, слыша слово «лагерь», я чувствую боль в сердце. Именно там я узнала, что мамы больше нет. На причале у озера, солнце почти село, и в воде отражались деревья и завитки разноцветных облаков. Это был красивый и ужасный вечер.

– А где он сейчас?

– Не уверен, но думаю, что где-то с твоим приятелем из дома напротив.

Я лишаюсь дара речи.

– С Оливером?

– Угадала.

– Что?

– Думаю, у них есть кое-что общее.

Я сползаю на пол не в силах справиться с земным притяжением.

– И что же?

– Они оба по тебе скучают.

Глава 42

Мой новый лучший друг

Я сижу в ванне, окно открыто, и сквозь него дует ветерок из сада. Я чувствую запах трав, в основном базилика, и представляю, какой получится лазанья. Наверное, я тут наберу фунтов десять, но мне все равно, главное, плавать побольше.

Когда я была маленькой и мы часто ездили на пляж в Нантакет, родители с трудом могли выманить меня из воды. Я лежала на полосе прибоя, делая вид, что я русалка, или скакала по волнам, как дельфин. А иногда я ложилась на спину и смотрела в бесконечное небо над собой, и океан поддерживал меня, как будто я лечу.

Вернувшись в комнату, я замечаю на столе старую коробку, наверху карандашом написано «Луна». Должно быть, это вещи моей матери, которые Ричард хотел вернуть. Я сажусь и долго держу коробку на коленях. Слышу, что Джулиан вернулся домой. Я подхожу к окну и вижу, как он отвозит свой велосипед в сарай рядом с бассейном. Затем он стаскивает с себя одежду и забирается под душ во дворе. Я замечаю его зад – гладкий и твердый как камень. Вымывшись, он все еще обнаженным ныряет в бассейн. Он быстро плавает из конца в конец, переворачиваясь, как спортсмен. Невероятно. Как будто тридцати двух миль на велосипеде ему не хватило, и теперь надо проплыть еще несколько. Я открываю окно и наклоняюсь, оперевшись локтями на подоконник, как если бы была тренером, следящим за своим лучшим пловцом. В конце концов я достаю свой цифровой фотоаппарат – навороченная модель, которой почти не пользуюсь, и фотографирую заплыв Джулиана. Зад не разглядеть, но можно увидеть одну жилистую руку, а вода ярко-синего цвета почти светится. Джулиан похож на рыбу.

Я спускаюсь вниз и делаю фотографию дома. Здесь царит более домашняя атмосфера, чем в тех местах, где я бывала раньше.

Я в кухне пью воду, когда Джулиан выбирается из бассейна. Я не оглядываюсь, давая ему время одеться. Он же не пойдет в дом голым?

Когда через несколько минут я выглядываю наружу, он рвет базилик в саду, обвязавшись полотенцем вокруг талии. Я делаю снимок его сильной спины в окружении стеблей базилика. Через пару минут он заходит в кухню и говорит:

– Ну что, девочка, будешь моим поваренком?

Я откладываю фотоаппарат и улыбаюсь:

– Естественно. Но тебе придется надеть на себя что-то помимо этого полотенца.

Он смеется, и секунду в его глазах горят искорки. Глаза у него почти такие же зеленые, как базилик, который он держит в руках. Он забегает в туалет рядом с кухней и через пару секунд выходит в шортах и футболке, которая когда-то была красной, но теперь выцвела до лососевого цвета. Я вспоминаю маминого друга Бена – модельера из Лондона, который всегда описывал свои коллекции, используя сравнения с фруктами и овощами: «Много баклажанов в этом сезоне, – мог он сказать, – и лаймов». Сначала я не могла понять, модельер он или шеф-повар.

Джулиан кидает на стол большой пакет артишоков, а потом достает кастрюлю, в которой наверняка можно сварить лошадь.

– Так, нам надо их сварить, а потом выскоблить сердцевинки.

– Звучит жутковато.

Он улыбается. Пока вода закипает, я рассказываю ему об Оливере и о том, как он выскоблил мое сердце.

– Да, парни это умеют, – отзывается Джулиан, – в старших классах я влюбился в своего соседа, Роди Джонсона. Вечером перед выпускным, мы собирались сбежать и отправиться в гостиницу «Шато Мармон» на бульваре Сансет.

– Папа там всегда останавливается! – Я чувствую, что веду себя как перевозбудившийся ребенок, и приказываю себе успокоиться.

– Ну да, что тут сказать? У меня уже тогда был хороший вкус. – Он осторожно бросает в кипяток артишоки. – В любом случае он не пришел, и я был вынужден пойти на выпускной, где и обнаружил его танцующим с Джеки Белл. Симпатичная девочка, если не обращать внимания на неправильный прикус. Это разбило мне сердце. Я весь вечер тихо напивался в углу.

– Мне почему-то трудно представить тебя с разбитым сердцем.

– Ах, тут ты ошибаешься, милая. Все, – заявляет он, накрывая огромную кастрюлю крышкой, – все хоть раз в жизни это переживают, а многие и по нескольку раз. Такова жизнь.

– Так это был единственный раз в твоей жизни?

– Единственный, который меня действительно потряс. Если я встречу Роди Джонсона, я, наверное, дам ему по яйцам.

Звонит телефон, и Джулиан берет трубку, мастерски сочетая разговор со срезанием цедры с лимона.

– Чао. В восемь часов, милая. По времени Тосканы, не по Фиджи. Хорошо, ciao bella[6]. – Он кладет трубку и принимается мыть салат. Мне поручили порезать базилик.

– Это Изабелла. Она канадская рок-звезда. Последние два года провела на Фиджи, и ее чувство времени и ответственности… ну, скажем, отключились. Конечно, рок-звезды никогда не были пунктуальными, но Изабелла, я думаю, учится. Ее муж – полная противоположность. Парень, помоги ему Бог, всегда действует в соответствии со сводами правил, инструкциями и таблицами. Когда его нет поблизости, за ней приходится следить.

Я передаю ему первую партию мелко порубленного базилика.

– Молодец! Мы сделаем из тебя шеф-повара. Кстати, я всегда говорю, что немного вина в процессе готовки делает блюдо приготовленным по-настоящему с душой. – Он наливает себе полстакана красного вина и глоточек мне. На бутылке нет этикетки.

– Это с виноградников нашего соседа. Выносит мозг. – Джулиан делает небольшой глоток, держит вино во рту и с улыбкой проглатывает. – На вкус сплошная ежевика. Варенье в бутылке.

Я пробую вино и пытаюсь так же поиграть им, но не удерживаю все во рту. Когда артишоки готовы, Джулиан снимает их с плиты и ставит диск с итальянской оперой. Может быть, дело в этой торжественной музыке, но я чувствую себя настоящим шеф-поваром. Джулиан уже сварил пасту, так что мы с ним начинаем складывать лазанью. Рикотта, моцарелла, артишоки, томатная паста, базилик, сладкие итальянские колбаски и так далее. У меня слегка кружится голова, и я начинаю чувствовать, что проголодалась. Когда мы заканчиваем, Джулиан говорит:

– Салат доделаем потом. Теперь пошли наверх прихорашиваться.

Я укладываю волосы в прическу и решаю воспользоваться тушью, которую мне на прощание со словами: «Никогда нельзя знать, что тебя ожидает» дала Жанин. Я никогда не любила краситься, но тушь, кажется, хорошо подчеркивает мои глаза. Они широко расставлены, как у мамы. Я думала, это странно, но люди говорят, что это придает мне экзотический вид. Как бы там ни было, тушь не помешает. Не могу решить, что надеть. Все кажется слишком простым. В конце концов я выбираю серую юбку и простой топ из легкой ткани.

Внизу Джулиан режет манго для десерта. Он наливает нам по стакану «Пеллегрино», и, разумеется, я тут же начинаю думать об отце. Помню, как-то в шестом классе сильно заболела. Мама была на фотосессии, и папа прилетел домой со съемок в Ванкувере. В то время у нас была няня, которая готовила странную еду и пахла мятой. Тайл обожал ее, потому что она ему пела. Папа принес мне суп в постель и заставил съесть несколько крекеров. Позже я узнала, что задержка стоила кинокомпании сто пятьдесят тысяч долларов. Недешевый желудочный грипп, правда? Но я была рада, что он решил, будто я того стою. Он всегда казался идеалом, и мне все еще интересно, что означали переглядывания Ричарда и Джулиана.

– Ну, друг мой, вот тебе еще одно задание. – Джулиан протягивает мне четыре желтых помидора размером с двадцать пять центов.

Я начинаю резать их, держа так, как видела по телевизору. Джулиан тайком восхищенно наблюдает за моей работой.

– Я видела ту коробку, которую Ричард для меня оставил. Ты хорошо знал мою маму? Она бывала у вас?

Он на секунду перестает резать овощи и пристально смотрит на меня.

– Стояла на том же самом месте.

Мне становится жарко, как будто моя кожа вот-вот загорится.

– Я выйду на минутку?

Я прохожу мимо бассейна и смотрю на холмы вдалеке, окрашенные последними лучами солнца. Кроны деревьев отливают оранжевым. Как я могу сердиться на нее? Но я сержусь. За то, что она оставила меня одну, за то, что она развалила то, что было у них с отцом, – а я знаю, что между ними были настоящие чувства. За то, что она была красавицей, которую все помнят и по чьим следам я вынуждена идти. Мне хочется жить своей жизнью, но она повсюду, во всем, что я делаю.

Когда я возвращаюсь, Джулиан смотрит на меня большими глазами.

– Милая, иди-ка сюда.

Он отводит меня в ванную, усаживает на табурет, смачивает салфетку теплой водой и стирает тушь, растекшуюся по всему лицу. Потом он садится на закрытую крышку унитаза и говорит:

– Я тоже скучаю по ней. Я видел ее больше года назад, но мне кажется, будто это произошло вчера. Если ты действительно близок с человеком, вы всегда встречаетесь так, будто расставания и не было.

Я встаю и проверяю, не застряло ли что-нибудь между зубов.

– Ты знал Коула?

– Пару раз встречал. У него вилла в паре городков отсюда. Он показался мне неплохим парнем.

– Все так говорят! И мне трудно его в чем-то винить. Но в конце концов кто-то же должен быть виноват, верно? Отец был рядом, но он бы там не оказался, если бы не Коул… Ох, Джулиан, прости. Я опять все о том же, а нам с тобой надо мариновать манго, или что там с ним делают.

Он смеется, и мне на секунду становится легче. Но когда мы возвращаемся на кухню, я вспоминаю, что это дом брата моей матери. Я стою на том же месте, где стояла она, и, вероятно, пью из того же стакана. Я начинаю напевать: «Всегда что-то напоминает о тебе».

Заходит Ричард, целует меня в лоб и спрашивает:

– Нашла коробочку?

– Да, но еще не открывала.

– Ни к чему торопиться. Откроем вместе, если хочешь.

– Хорошо.

Он ставит портфель на пол и говорит:

– Я в душ.

Джулиан с улыбкой провожает его взглядом. Потом он утаскивает меня в холл и, поправляя букет в вазе, говорит:

– Знаешь, этот твой дядя… Девять лет прошло, но он до сих пор, если цитировать «REM» – мое все.

– Как получилось, что я видела тебя только пару раз?

– Я был в турне четыре года. Мы с Ричардом всегда встречались в Лондоне. Но один раз я приезжал в Нью-Йорк. Тебе было лет девять. Помнишь?

Я мучительно вспоминаю.

– Да! У тебя тогда были длинные волосы, да?

– Да, жутко длинные. У тебя тогда была подруга. Как ее… Рейчел?

Кто бы мог подумать, что он ее вспомнит.

– Да.

– Она пытала меня на тему Ричарда. В итоге мне пришлось все рассказать.

– Да, она умеет. Я так рада, что ее здесь нет. Мне уже кажется, что все это было много лет назад.

– Правильно делаешь. Всегда надо двигаться дальше…

– Да. Еще бы я знала, куда я двигаюсь.

– На самый верх, детка, – говорит он, и мы чокаемся стаканами.

Глава 43

Деревенские

Звонят в дверь, и Джулиан успевает за двадцать секунд сделать полсотни вещей, а потом снять фартук и кинуться к двери. Я вижу, что он обнимает седую женщину с каре. На ней узкие очки в черной оправе, а в руках сумка на вид из соломы.

– Джованна! Прекрасно выглядишь. Заходи!

Женщина выглядит так, будто родилась в этих холмах и это она вырастила манго, которые мы только что нарезали. Она широко улыбается мне и подходит.

– Должно быть, ты Луна, сто лет тебя не видела!

Женщина обнимает меня, и от ее шали пахнет цветами, будто она провела весь вечер, срезая розы. Ей может быть и пятьдесят, и тридцать – трудно понять. Она отходит, чтобы получше меня рассмотреть.

– В прошлый раз ты носила подгузники, а теперь выглядишь взрослой женщиной.

Она гладит меня по плечу и поворачивается к Джулиану:

– Налей, пожалуйста, вина. У меня совершенно пересохло горло.

– Разумеется. Белого или предпочитаешь что покрепче?

Она поворачивается ко мне и шепчет:

– Кажется, он пытается меня соблазнить.

Я слегка краснею и делаю глоток из своего стакана.

– Нет, я, пожалуй, выпью белого. Луна, так сколько тебе лет уже?

– Пятнадцать.

– Скоро тридцать, – добавляет Джулиан, протягивая Джованне вино.

Спускается светящийся чистотой Ричард в вышитой белой рубашке и целует Джованну в обе щеки.

– Привет, красавица.

– Я думал, ты меня имеешь в виду, – подшучивает над ним Джулиан, делая вид, что откидывает волосы с глаз.

Ричард закатывает глаза, будто это обычная шутка. Забавно, они ведут себя друг с другом в точности, как мои родители. Я знаю, что они любили друг друга. Я просто не знаю, когда и почему это изменилось.

Снова звонят, на этот раз открывает Ричард. Заходит пара с маленьким ребенком. Мужчина тощий и длинный, а женщина низенькая и фигуристая. У маленькой девочки рыжие волосы и веснушки. Она подбегает ко мне и смотрит не мигая. Я не знаю, что делать, поэтому просто улыбаюсь, пока женщина не произносит с сильным британским акцентом:

– Извините, она у нас вечно торопится. Ее зовут Тамаринд, Тэм. А я Бриджит.

Она протягивает мне руку, и я пожимаю ее. Тэм фыркает и выбегает в сад.

– А я Чарлз, – представляется мужчина, – ничего особенного.

Я улыбаюсь, мне уже нравятся эти люди.

Мы сидим у бассейна и едим виноград и хлеб с оливковым маслом, которое делает их соседка. Последней приходит Изабелла – эффектная женщина с черными волосами и карими глазами. На ней тонкое платье, при виде которого я тут же вспоминаю маму. Опять.

– Я так много о тебе слышала. Твоя мама… она была как летний день. Всегда такая теплая, такая милая, никогда никуда не спешила. На самом деле я от нее многому научилась.

Что мне на это ответить? Я решаю сказать:

– Здорово, – звучит довольно странно.

Тут ее уводит Джулиан, которому, по всей видимости, надо что-то по секрету с ней обсудить.

В конце концов мы все оказываемся за огромным обеденным столом, столешница которого когда-то была дверью церкви. Повсюду стоят свечи. Джулиан подает еду, а Ричард следит за тем, чтобы стаканы не пустели. Я сижу между Джованной и Чарлзом, который с моей подачи заставляет Джулиана рассказать, как они с Ричардом познакомились.

– В отеле «Рэйли» на Саут-Бич. У меня было несколько дней перерыва после тура с Ван Моррисоном. Кстати, та песня называлась не «Мальчик с карими глазами». – Джованна едва не давится вином. – В любом случае я думал, что немного развлекусь на Саут-Бич – тогда он еще не был такой гей-меккой, как сейчас…

– Джулиан, не отклоняйся от темы, – говорит Ричард.

– Ладно, там есть такой маленький бар, в котором подавали острые орешки. Заходит Ричард, такой же холеный и светский, как обычно, и заказывает мартини с джином. Он улыбнулся мне, и я подумал: «Да, я бы не отказался с утра увидеть рядом это лицо». Мы разговорились, и я узнал, что он занимается какими-то исследованиями для биографии, которую пишет, я решил, что это molto impressivo[7]. Внезапно он, желая порисоваться, подкинул орешек, поймал его ртом и тут же им подавился!

Все за столом покатываются со смеху. Джованна шепчет мне на ухо:

– Я слышала эту историю миллион раз. Иногда вместо орешка бывает кренделек.

– И вот он сидит, судорожно кашляет, лицо у него побагровело, и тут орех вылетает и приземляется – я не вру – у меня между ног.

– Passare[8]. – Изабелла взмахивает изящной ладонью. Я смотрю в ее сторону и замечаю, что ее вторая рука лежит на бедре у Джованны.

– Так что, ты взял его и съел? – интересуется Ричард.

– Я сказал, прости, у меня уже есть парочка таких.

Все за столом опять смеются, на этот раз включая Бриджит, которая пьет вино с впечатляющей скоростью. Тэм со своего высокого стульчика удивленно смотрит на взрослых.

– Но честно говоря, он не переставал кашлять, так что я предложил выйти наружу. Естественно, там ему стало лучше. Представляете, здание в стиле ар-деко, пальмы, луна… – Он бросает на меня быстрый взгляд, который успеваем заметить только мы с ним. – Тогда я спросил, не снимается ли он в кино.

– Как банально, – замечает Бриджит.

– Нет, романтично, – возражает ей Изабелла.

– Он вот так стоял и смотрел на меня, и что-то мне подсказывало… – У Джулиана срывается голос, но он продолжает: —…что больше искать мне не придется. И вот мы тут спустя девять лет. – Он поднимает бокал. – За моего чудесного Ричарда и его дорогую племянницу Луну!

Мы чокаемся, и я смотрю в глаза каждому за столом. Мама говорила, что когда ты пьешь за чье-то здоровье, надо обязательно смотреть в глаза. Мне это нравится, потому что превращает тосты во что-то большее, чем просто скучный ритуал.

Изабелла и Бриджит встают, чтобы помочь Джулиану подать десерт. Я могу догадаться, что они обсуждают не только, сколько кусочков манго положить на тарелку. Комната выглядит опустевшей без Джулиана, как будто его присутствие поддерживало во всех хорошее настроение.

Джованна выходит в туалет, Ричард дразнит Тэм цветком. Мы с Чарлзом сидим молча.

Пока мы едим десерт, я замечаю, что Изабелла то и дело прикасается к Джованне, а Чарлз заигрывает с Джулианом. У меня от этого голова идет кругом, поэтому я предлагаю погулять с Тэм в саду. Бриджит отвечает:

– Можешь забирать ее хоть на неделю, если тебе этого хочется. – Чарлз морщится от этих слов.

Снаружи очень темно, но сад окаймляют маленькие желтые фонарики. Тэм делает вид, что нюхает цветок, но это сорняк. Я некоторое время наблюдаю за ней, стараясь отвлечься. Затем я слышу, как открывается раздвижная дверь и ко мне подходит, слегка покачиваясь, Бриджит.

– Ты ей понравилась, – говорит она показывая на Тэм.

– Она такая милая. И эти волосы!

– Правда? Это в маму Чарлза.

– Здорово. Вы давно женаты?

Бриджит смеется:

– Мы не женаты. Мы не из тех, кто женится.

– О.

Я опять ничего не понимаю. Бриджит чувствует это и кладет руку мне на плечо.

– Нам не нужны бумажки, чтобы подтвердить нашу любовь. Некоторым нужны, но не нам. В любом случае, что бы ни случилось, Тэм мы всегда будем любить и поддерживать. Думаю, если бы поженились, то тут же возненавидели друг друга!

Она смеется, и я чувствую, как от нее исходит спокойствие. Может быть, моим родителям тоже не следовало жениться. Может быть, это бы несколько сняло напряжение. Тэм быстро поворачивается вокруг своей оси и падает. Она смотрит на нас, чтобы понять, стоит ли ей плакать, и решает просто отряхнуться и исследовать растения дальше.

– Я тоже не знаю, стоит ли мне выходить замуж, – задумчиво произношу я.

Бриджит допивает вино и говорит:

– Ну, браки бывают разные. Посмотри на Изабеллу.

– Ага. – Можно подумать, я знаю, о чем идет речь.

– Пудинг с манго просто божественный, иди обратно. Я побуду с Тэм.

Когда я возвращаюсь, Джулиан уже поставил передо мной тарелку, а Ричард варит кофе на кухне. Я сажусь рядом с Изабеллой.

– Это же не пудинг, – говорю я, – это чизкейк.

– Мы так называем десерт в Англии, – поясняет возникший из ниоткуда Чарлз. Изабелла встает и направляется в туалет. Я ем «пудинг», и он действительно потрясающий. Через некоторое время я поднимаюсь наверх, чтобы умыться, и в холле замечаю Изабеллу, которая целует Джованну. Это все слишком для моей головы. Я желаю всем спокойной ночи и ныряю в свою комнатку.

Глава 44

Личные вещи

Прежде чем я засыпаю, Ричард заходит ко мне и осторожно садится на кровать.

– Все от тебя в восторге.

– Спасибо. Было так здорово. У вас тут какая-то невероятная жизнь.

– Ну, наша жизнь состоит не только из гламура, хотя при малейшей возможности мы стараемся не отказываться от него. Кстати, насчет Изабеллы…

– Она лесбиянка.

Он смеется:

– Не совсем. У них с мужем, как это принято называть «свободные отношения», они оба могут ходить налево.

– Бред какой-то.

– Да, выглядит так, но в некоторых случаях это вполне естественно. В любом случае у нас с Джулианом не такие отношения. И у твоих родителей…

– Может быть, им как раз и стоило…

Ричард смотрит на меня так, будто я только что высказала глубокую мысль, хотя на самом деле я просто пыталась шутить.

– Ричард, когда ты смотришь на меня, кого ты видишь: сестру или племянницу?

Он снова удивленно смотрит на меня.

– Пожалуй обеих, – отвечает он, и я вижу, как на глазах у него выступают слезы.

– Почему она умерла?

Знаю, это глупый вопрос. Но не думаю, что когда-нибудь перестану его задавать. Ричард не отвечает. Вместо этого он целует меня в щеку, кладет руку мне на лоб, а потом идет за коробкой.

– В основном тут ничего важного, но я все равно сохранил их для тебя.

Я открываю коробку и первое, что вижу, – это расческа, инкрустированная похожими на бриллианты камушками.

– Они же не настоящие, верно?

Ричард фыркает.

– Шутишь? В противном случае я бы ее уже продал и купил бы «роллс-ройс». – Он забирает у меня расческу и гладит ее длинными загорелыми пальцами. – Она как-то купила ее в аэропорту. Ей всегда нравились блестящие вещи. В умеренных количествах, разумеется.

Следующим я достаю из коробки белый шарф с вышитыми по краям маленькими красными цветочками. Совершенно в ее вкусе. Мне становится невыносимо грустно. Я откладываю шарф на ночной столик и беру следующий предмет – часы с собачкой Снупи на циферблате.

– Она обожала Снупи, – поясняет Ричард, – с тех пор как мы были детьми. У нее была мягкая игрушка в виде него, у которой оторвались уши, но твоя мама не позволяла ее выкинуть, пока игрушка не превратилась в лохмотья.

Я откладываю часы, решая хранить их всю жизнь. На дне лежит несколько писем, адресованных Ричарду. Судя по штампу, они отправлены из Нью-Йорка.

– Представляешь? – говорит Ричард. – Это было еще до электронной почты.

Я вижу ее почерк, высокие буквы с завитками, я пишу так же.

– Думаю, в этих письмах нет ничего, чего бы ты уже не знала, а я не знаю лучшего способа подобраться к человеку поближе, чем прочитать письмо, которое он написал. А это, – произносит он, беря в руки коробочку для пилюль, – принадлежало еще нашей матери. Так что, если ты не против, я хотел бы оставить ее себе.

– Конечно. Еще что-нибудь осталось?

– Только это.

Он протягивает мне нашу с Тайлом пожелтевшую фотографию. Мы сидим на скамейке в Центральном парке и болтаем ногами в воздухе. Тайл улыбается во весь рот, а я смотрю вдаль и, можно подумать, вижу там что-то страшное. Будущее?

Я кладу фотографию и часы на ночной столик и говорю:

– Наверное, хватит на сегодня воспоминаний.

– Хорошо. – Ричард еще раз легонько целует меня и на прощание говорит: – Songni di d’oro.

Это значит что-то вроде «приятных снов». Мама так же желала мне спокойной ночи. Сначала я думала, что это глупо, но потом поняла: это делало ее не такой, как остальные, не такой, как обычные мамы. Она была яркой личностью, и даже теперь, когда ее нет, ее присутствие заметно везде: в моих широко расставленных глазах, в мягких интонациях Ричарда, в часах со Снупи, в расческе со стразами. Я любила ее больше всего на свете, но иногда хочется, чтобы она оставила меня в покое хоть на денек. И у меня такое чувство, что этого не случится. Смерть сурово обходится с теми, кто остается жить.

От бассейна доносятся голоса, и я выглядываю в окно. Чарлз держит на руках уснувшую дочь и целует Бриджит, они отражаются в темной воде. Их поза и движения так гармоничны, будто вся их жизнь вела к этому моменту.

Я ложусь и закрываю глаза.

Утром я обнаруживаю на дне коробки среди писем кое-что еще. Это визитка Коула, на которой указан его итальянский адрес. На обратной стороне от руки написан его сотовый в сопровождении смайлика и чего-то, похожего на сердце. Разумеется. Я одеваюсь, кладу визитку в карман джинсов и спускаюсь вниз. На столе меня ждет записка от Джулиана со стрелками, указывающими на чернику и овсянку. Я наливаю себе немного сока и в итоге выпиваю два стакана. Овсянка, разумеется, приготовлена идеально. Дом опять в моем распоряжении, так что я решаю принять ванну, почитать книжку, а потом подремать. Проснувшись, я понимаю, что наконец справилась с разницей во времени. Я завязываю мамин шарф так, как носит шарфы Изабелла, спускаюсь вниз и делаю себе бутерброд с сыром. Телефон звонит не умолкая, так что приходится взять трубку.

– Луна! Как здорово, что я тебя застал!

– Да, прости папа, у меня голова идет кругом.

– Ты в порядке?

– Да. Думаю, приехав сюда, я смогла, как ты говоришь, посмотреть на все со стороны.

– Хорошее дело.

Я поигрываю концами шарфа.

– Как ты сам? Как фильм?

– Очень хорошо. Несколько дней не видел Элизу, но мы договорились встретиться сегодня вечером.

– Хорошо. – Никогда бы не подумала, что буду поддерживать их с Элизой отношения. Разве я не должна злиться?

– Слушай, я отправил тебе посылку с индийскими чипсами, которые ты так любишь, твоим табелем, и Тайл тоже кое-что туда положил.

– Ясно, спасибо.

– Передавай ребятам привет от меня, ладно? И пожалуйста, будь осторожна. Я знаю, что ты развита не по годам, но тебе все-таки пятнадцать, и ты в чужой стране.

– Знаю, знаю, я могу сбежать с цыганами.

– Пиши хотя бы через день, ладно?

– Ладно.

– Ну хорошо, Тайл хочет тебе что-то сказать.

– Пока, папа.

Тайл берет трубку, я чувствую, что он нервничает, но не могу понять почему. Я слышу, как закрывается дверь, и он говорит:

– Извини, я ждал, пока папа уйдет. Слушай, Оливер сказал мне, что он что-то видел и знает кое-что о папе.

– Что?

– Ну, в том-то и дело. Он вел себя как-то странно. Ничего мне не сказал, просто намекнул и все.

Действительно странно.

– Так на что он намекнул?

– Луна, успокойся. Поговоришь с ним, когда вернешься. Ты уже ела пиццу? Лучше, чем у Рэя?

– Пока нет, но лазанья тут очень ничего.

– Ладно, привези мне футболок. Только ничего желтого. Мне пора.

Он кладет трубку, я вздыхаю и на какое-то мгновение чувствую, что скучаю по Нью-Йорку.

Глава 45

Битломания

Я убираюсь на кухне и останавливаюсь как вкопанная, услышав стук в стеклянную дверь. Подойдя ближе, я вижу девушку – мою ровесницу, может быть, чуть старше. У нее светлые волосы с двумя темно-красными прядями, за ухом татуировка в виде звезды.

– Господи, как здорово, что ты тут, – говорит она, заходя прямо в кухню и открывая холодильник, – нам тут очень не хватает молодых. Этот городок переполнен алкоголиками и стариками. Я Беатрис, но все зовут меня Битл. Не спрашивай.

Прежде чем я успеваю открыть рот, она продолжает:

– Божмой, ты пробовала чизкейк Джулиана?

Она берет лимонад из холодильника и, наливая его в кофейную кружку, проливает немного на стол.

– Погоди, а кто ты? – И тут я понимаю. Должно быть, она дочь Изабеллы. Я помню, она говорила, что мне надо с ней познакомиться. – Ты дочь Иза…

– Да. Но сразу не догадаешься. Она ведет себя со мной так, будто мы подруги. Странно, правда. Я думаю, она просто не хочет признавать, что уже в том возрасте, когда у нее может быть шестнадцатилетняя дочь. Кроме того, обычно я живу в Гонконге с отцом. Там все мои друзья. Сюда я приехала на похороны… маминой кошки, если ты в состоянии в это поверить. Похороны кошки! В любом случае она сказала, что ты здесь, так что я решила заскочить.

Беатрис заражает меня своей уверенностью. Я достаю из кармана визитку и показываю ей.

– Ты знаешь, где это?

– Совсем рядом. Километров десять.

Я чувствую себя полной дурой, потому что не понимаю, сколько это. Она замечает это и уточняет:

– Около шести миль. А что?

– Мне надо с ним поговорить.

– Чего мы тогда ждем? Поехали.

С этими словами Беатрис выходит из дома и запрыгивает в одну из этих маленьких европейских машинок. Я быстро пишу записку Ричарду и следую за ней. Я в Европе, и все возможно.

По дороге она расспрашивает меня, кто такой Коул, и я ей все рассказываю. Приятно поговорить с человеком, не имеющим ко мне никакого отношения, который не станет меня осуждать или склоняться в пользу той или иной стороны.

– Ясно, – говорит Битл, – но что, если твой отец действительно имеет к этому отношение. Что ты будешь делать с этим?

– Не знаю, но я чувствую, что разговор с Коулом – недостающее звено. Если я поговорю с ним, то почувствую, как все кончилось.

– Иногда лучше не знать. Ты уверена, что хочешь этого?

– Да.

– Ну ладно, только помни, что случилось, то случилось. Прощать трудно, еще труднее получить прощение, но всем нам оно нужно.

– Я просто чувствую, что зашла слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Битл рассказывает о своей матери и ее любовницах, и о своем чокнутом отце (это не тот человек, который сейчас встречается с ее матерью), и о своей бабушке, которая вышла замуж в четвертый раз. С каждой новой историей у меня все сильнее отпадает челюсть.

Вилла Коула напоминает современную бревенчатую хижину и стоит в глуши. На прощание Битл говорит мне:

– Если он попытается что-то сделать, кричи, я приду и надеру ему задницу.

Я улыбаюсь, делаю глубокий вдох и выхожу из машины. Его скорее всего нет дома, но попытаться стоит. Собравшись с мыслями, нажимаю на старомодный звонок. В тот момент, когда я уже готова повернуться и уйти, Коул в спортивных брюках и футболке открывает дверь. Он впускает меня так, будто ждал этого визита.

– Ну что ж, привет, – говорит он, – должно быть, ты гостишь у Ричарда?

Я киваю, и он делает приглашающий жест. Коул наливает мне апельсинового сока. Странно, но чем-то он напоминает мне отца. Загорелыми пальцами и тем, как сидит у края барной стойки.

– Как вы знаете, я много выяснила. И знаю, что на самом деле вы тут не виноваты. Я думаю, на самом деле тут вообще никто не виноват, понимаете? Но мне нужно кое в чем убедиться. В тот вечер, когда умерла мама, вы занимались с ней сексом в ее квартире?

– Разумеется, нет.

Я рассказываю ему про запонки.

– Она иногда разрешала мне подремать там днем. В благодарность я платил за коммунальные услуги.

– А почему вы не отключили их?

– Я ждал, пока твой отец продаст квартиру.

– Понятно. Но мне надо знать еще кое-что. Что произошло тогда за ужином?

Он выглядывает в окно, и на какое-то мгновение кажется, что мой вопрос его разозлил. Однако он, почесывая голову, отвечает:

– Откровенно говоря, это был очень печальный ужин. Для нас обоих. Она больше не могла так поступать с Жюлем. И не хотела. Как и я. Надо сказать, что мне никогда не хотелось так с ним поступать. Мы были прекрасными друзьями, давали друг другу то, чего нам не хватало. Но несколько раз мы зашли дальше, чем следовало бы друзьям. Но в тот вечер в ресторане все должно было закончиться.

– Но отец решил, что ваш роман возобновился.

– Да, он так постоянно думал. Честно говоря, твоя мама флиртовала со всеми, я тут не сильно выделялся. Можешь мне не верить, но с самого начала я был на стороне твоего отца. Он всегда был так добр к ней, всегда был таким джентльменом.

– На его стороне? И вы доказывали это тем, что спали с его женой?

Он молчит, как будто это был риторический вопрос.

– Это он толкнул ее на дорогу?

– Нет. Разумеется, нет. Они спорили, но он и пальцем до нее не дотронулся.

– Хорошо.

Из кладовки выходит бульдог, и я от страха спрыгиваю со стула. Коул смеется:

– Это Крошка, я за ним присматриваю.

– Не такой уж он крошка.

Я смотрю в окно: Битл сидит в машине и кивает головой в такт музыке. Толстые деревья в редкой рощице у дома гордо подпирают небо. Тяжело дышит Крошка, что-то напевает Коул, пахнет подгоревшим кофе. Это конец и начало.

– Я знаю, что в отце ей чего-то не хватало. Я знаю, что она сделала ему больно, но не от того, что была плохим человеком. Несправедливо, что она умерла. Несправедливо.

Теперь я вижу слезы и в его глазах.

– Да, несправедливо, – шепчет он.

Я встаю, собираясь уходить, и он протягивает ко мне руки. Я позволяю ему обнять себя, потому что все делают ошибки, и иногда люди нужны друг другу, какой бы дурдом вокруг них ни творился.

Глава 46

Большое содержимое маленькой посылки

На столе в кухне лежит международная посылка, доставленная «Федерал-экспресс». Она адресована мисс Луне Кловер. Я слышу, как открывается дверь во внутренний дворик и Ричард что-то насвистывает. Первое, что я вижу, заглянув в коробку, – это маленькая папка с листочком.

Серебряная бабочка: анимационный фильм Тайла Кловера

Есть город, в котором живут только бабочки. Они делают все то же, что и люди: работают, едят, смеются, танцуют и спят. Совсем как люди, только бабочки.

В городе есть одна бабочка, она особенная, потому что серебряного цвета, а ее крылья переливаются как радуга. Бабочки прилетают отовсюду, чтобы сфотографировать ее. Она живет с мужем по имени Камера и двумя детьми: Всполохом и Молнией.

Когда идет дождь, бабочки сидят дома, потому что это опасно, и все в городе закрывается. Однажды, в страшную грозу, серебряная бабочка решает попробовать полетать, ей кажется, что дождь – это красиво и совсем не страшно. Ее уносит ветром.

Без серебряной бабочки все не так, как раньше. Всполох и Молния очень грустят, и Камера долго не может работать.

Каждый раз, когда идет дождь, они смотрят в небо и ждут, что серебряная бабочка вернется. Со временем Камера, Всполох и Молния понимают, что их собственные тела становятся серебряными. Ее больше нет, но она продолжает жить в их собственных крыльях.

Я не могу сдержать льющихся из глаз слез. Ричард стоит у меня за спиной и тоже едва не плачет. Я всегда думала, что на Тайла это не так повлияло, он еще слишком маленький, но во многом он оказался взрослее меня. Брат прав, она часть нас, и так будет всегда. Но иногда присутствия ее в памяти недостаточно.

Ричард берет листок и магнитиком прикрепляет его к холодильнику. Я вынимаю из коробки все, что прислал мне отец, и замечаю на самом дне запечатанный конверт. На нем большими буквами написано «ПЯТНАДЦАТЬ».

Оливер.

Это я хочу прочитать в одиночестве, так что прячусь в тени за сараем. Если с Оливером покончено, почему у меня так дрожат руки? Я медленно открываю письмо, слыша, как сердце в моей груди отбивает чечетку. Письмо написано от руки.

Дорогая Пятнадцать!

Хочу, чтобы ты знала, мы с Рейчел… мы давно знакомы. У нас есть «общие воспоминания», если можно так сказать. Впрочем, немного. Я знаю, тебе трудно в это поверить, учитывая увиденное, но она для меня ничего не значит. Мне правда было хорошо с тобой, я думаю, даже лучше, чем ты заметила. Я бы хотел объяснить тебе все, а потом съесть по блинчику. Видел твое фото в «Таймс». Странно, но моя фотография оказалась на обратной стороне страницы. Можно сказать, мы соприкасались. И сейчас мне бы очень этого хотелось.

Оливер

Я прижимаю письмо к груди и пытаюсь вспомнить, когда еще мне было так же хорошо, как с Оливером: в Санта-Фе и когда Орландо жил у нас. Я могу пересчитать эти моменты по пальцам одной руки. Некоторое время я сижу, пытаясь отдышаться, а потом запечатываю конверт и иду в дом.

Когда я выбрасываю коробку, из нее выпадает еще кое-что. Маленькая рекламка концерта в Париже. На ней стоит имя Оливера. Я тут же ищу дату. Через два дня.

Глава 47

Все дороги ведут в Париж

Я пытаюсь уснуть, но в голове у меня, как рой пчел, жужжит множество вопросов. Кто положил рекламку в посылку? Тайл? Что такого может сказать мне Оливер, раз мне захочется вернуться к нему? Что он сказал Тайлу про папу? Стоит ли мне ехать в Париж?

Я решаю, что обсудить вопрос с Парижем надо в первую очередь с Джулианом. Если я решу ехать, то именно он должен будет уговорить Ричарда отпустить меня.

Битл подвозит меня до городка, мы останавливаемся у огромной рощи оливковых деревьев, и я ее фотографирую. Она так непринужденно чувствует себя перед камерой.

Вернувшись в машину, я спрашиваю, кем она хочет быть.

– Имеешь в виду, когда я вырасту? Ха!

– Вроде того. Когда ты вырастешь еще больше.

Она смотрит на меня и слегка прищуривается.

– Ты мне нравишься, Луна. Ты такая настоящая. Тебе кто-нибудь это говорил?

– Нет.

– Ну, честно говоря, я просто хочу любить и быть любимой, понимаешь? Найти что-нибудь, что будет мне интересно. Сейчас я, например, делаю вот эти пояса. В любом случае я хочу найти что-нибудь, что мне понравится, и делать это хорошо. А еще мне нужен второй пилот. Кто-то, с кем я смогу идти по жизни. Не важно, будет это девушка, парень, или животное. Лишь бы он меня понимал.

– Животное.

– Ну ладно, животное вряд ли. Но ты понимаешь, о чем я.

Мы подъезжаем к площади, и я говорю:

– Да, думаю, понимаю. Спасибо, что подвезла.

– Не за что. Только не забудь прислать фотографии.

– Естественно!

Я думаю, Битл права. В общем-то смысл действительно в том, чтобы найти любимого человека и любимое дело. Меня просто пугают сложности на пути к этому. Могу я представить себя фотографом, а Оливера – моим вторым пилотом? Да, определенно могу. Мне только хочется еще разок поговорить с мамой. Спросить у нее: почему? У нее все это было: второй пилот и любимая работа. Почему она решила рискнуть всем этим? Наверное, этого я никогда не узнаю. Сейчас, впрочем, знаю одно: я должна каким-то образом доставить собственную задницу в Париж.

Битл высаживает меня, и я иду в кафе к Джулиану и Ричарду. Нам не успевают принести пиццу, как я начинаю:

– Думаю, я хочу встретиться с Оливером в Париже и дать ему последний шанс. Звучит жалко?

– Нет, романтично, – отзывается Джулиан, – но я не уверен, что ты можешь ехать на поезде одна.

– Могу. Здесь не Штаты, где с тобой должен быть взрослый. В общем-то тут к пятнадцатилетним относятся примерно так же, как в Америке к восемнадцатилетним. Битл уже два раза ездила.

Джулиан кидает на Ричарда взгляд, означающий «она не отстанет».

– Кроме того, Дария написала мне, что тоже будет в Париже. Это моя подруга, которая устроила выставку. Дария много времени проводит в Париже, снимается для «Элль», у нее и агент там. Она сказала, я могу остановиться у нее.

Я не спрашивала Дарию, но знаю: она будет в Париже, и уверена, что не будет против моей компании. Чем больше об этом думаю, тем яснее понимаю: я обязана посмотреть концерт Оливера.

– И деньги у меня есть. Я заработала четыре тысячи долларов на выставке.

Официант приносит пиццу, и разговор переходит к невыносимым клиентам Джулиана и неуправляемым студентам Ричарда. Некоторое время я рада, что они сменили тему. Кажется, решено, я еду в Париж.

На следующий день Ричард долго и обстоятельно говорит с Дарией, а я пишу Жанин и отцу. На этот раз письма не слишком похожи. В письме домой я умалчиваю о Париже. В конце концов, если отец может «опускать» некоторые темы, почему этого не могу я?

По дороге на вокзал Ричард дает мне мобильник.

– Слушай внимательно. Ты должна звонить мне дважды в день. Жить будешь у Дарии, в гостинице. Когда приедешь в Париж, возьми такси. Официальное. Там будут цыганские такси, парни будут предлагать подвезти тебя в обычных машинах. Никогда ни при каких обстоятельствах к ним не садись.

– Ясно.

– Вот карта, которую распечатал Джулиан. Тут отмечены все самые важные места. Гостиница, концертный зал…

– А это что? – Я показываю на красную пометку рядом с мостом.

– Это любимый мост твоей матери – Пон-Нёф. Я решил, что ты, возможно, захочешь на него посмотреть.

Мы подъезжаем к вокзалу, и у меня замирает сердце. Вот оно. Я одна еду в Париж.

– Не могу поверить, что делаю это, не посоветовавшись с твоим отцом. Пожалуйста, не разговаривай ни с кем в поезде, закрой дверь купе и не выпускай из рук телефон. Если что-то случится, звони.

– Ричард. Мне уже не семь лет. Мне пятнадцать. Все будет в порядке. Просто пожелай мне удачи с Оливером.

Он поправляет мне волосы и говорит:

– По этому поводу я даже не переживаю. Запомни только. Мы провели с Джулианом девять лет, и за это время нам многое приходилось друг другу прощать.

– Ага, но он не отшивал тебя ради твоего якобы лучшего друга.

Ричард помогает мне выбраться из машины и вместе со мной ждет поезда на платформе. Затем он провожает меня до купе и проверяет замок.

Я указываю ему на пожилую даму, едущую в соседнем купе:

– А что, если она попробует похитить меня?

Он улыбается:

– Держись поближе к бабушке, и все будет нормально.

Поезд отправляется, и я достаю письма, которые мама писала Ричарду. Одно оказывается открыткой ко дню рождения, второе – приглашением на показ мод в Милане. Последнее написано от руки на сером листе бумаги из гостиницы в Испании.

Дорогой Старший Братишка!

Так здорово было повидаться с тобой и Джулианом в Риме. Вы выглядите такими счастливыми! Я рада, что ты познакомился с Коулом, кажется, мне его послал Бог. Я так и не сказала тебе, но мы с Жюлем поругались в Нью-Йорке, поэтому он не прилетел. Он просто уехал из аэропорта. Это из-за того раза с Коулом… я думаю, он знает, но делает вид, что скандалит из-за другого. Иногда мы стреляем в друг друга по таким кривым траекториям. В любом случае я хочу, чтобы ты приехал летом. Ты должен познакомиться с Луной. Она становится исключительной девочкой – как разумом, так и телом. Она такая же умная, как ты. А Тайл начинает болтать без умолку. Он, как радио без выключателя. Я так устала от перелетов, но мне наконец удалось отдать черновик моей книги тому агенту, о котором я рассказывала. Скрести за меня пальцы, ладно?

Прилагаю фотографию нашего семейства. Целую тебя и Джулиана.

Марион

P.S. Разве не странно, что я вышла за Жюля, а ты встречаешься с Джулианом?

Поезд, стуча колесами, едет сквозь ночь, и я читаю еще пару писем. Над некоторыми я не могу удержаться от смеха, а некоторые невозможно понять. Я засыпаю в окружении писем и чувствую себя умиротворенной.

Когда мы прибываем, пожилая дама спрашивает у меня что-то по-французски, но я только улыбаюсь в ответ. Где Оливер, когда он мне нужен? Он бы мог перевести.

Я подхожу к стоянке такси и говорю водителю название концертного зала, вероятно, жутко его переврав. Он одет в костюм и всю дорогу посматривает на меня в зеркало заднего вида. Пожалуйста, пусть он не окажется каким-нибудь извращенцем. Не может такого быть, мне дали официальную квитанцию и все такое.

На улицах много машин, но я вижу, почему Париж стал легендарным городом. Архитектура тут такая… затейливая. Украшены даже общественные туалеты. Все женщины носят шарфы и солнцезащитные очки, и даже девушка, торгующая газетами, на каблуках. Наверное, я даю таксисту слишком много чаевых, но отец всегда щедро оставляет чаевые, и я следую его примеру. К тому же, несмотря на все взгляды, он без происшествий довез меня до места.

В кассе сидит бледный человек с обильно залитыми гелем волосами и хмурым лицом. Я спрашиваю, сколько стоит билет на дневной концерт. Он смотрит на меня, не меняя выражения лица.

– На сегодня.

Он качает головой:

– Нет билетов.

Нет. Я не за тем приехала сюда, чтобы дверь закрылась перед моим носом.

– Вы уверены? Я приехала из самого Нью-Йорка… через Тоскану.

Его это не впечатляет. Ему явно наплевать. Я понимаю, что толку от него не добьешься. И я никак не могу связаться с Оливером.

– Черт!

– Merde[9], – произносит мальчик-подросток позади меня, – правильно будет merde.

– Merde. Не поможешь мне?

Он поднимает свой скейт и внимательно ждет указаний. Люди говорили, будто мама могла заставить мужчину сделать все, что угодно. Думаю, я это унаследовала. Я достаю бумажку с французским номером Дарии и показываю ему.

– Мне кажется, здесь многовато цифр. Как он набирается?

Он рад стараться. Я протягиваю ему телефон, который дал мне Ричард, но он протестующе поднимает руку и галантным жестом достает из кармана свой собственный. Он весь замотан черной изолентой, и на нем нарисован огромный красный череп. И все-таки чудесным образом мы дозваниваемся до Дарии.

– Я у «Le Concert Spirituel», – коверкаю я название. – Я приехала сюда, и эта сволочь в кассе говорит, что билетов нет, но…

– Погоди немного.

Я говорю пареньку, что вызов на удержании. Он закатывает глаза так, будто с ним такое происходит постоянно. Он начинает говорить что-то по-французски, но тут возвращается Дария.

– Извини. Безумный день. Тут со мной сейчас пять человек. Я оставила ключ для тебя, и…

Я понимаю, что Дария ничего не может сделать.

– Все нормально, увидимся.

Я кладу трубку, и мы с пареньком одновременно произносим:

– Merde.

Он забирает свой телефон и тащит меня обратно в кассу. Он что-то очень быстро говорит по-французски. Та скотина заглядывает в серую коробочку и достает оттуда конверт с билетом.

Мальчик-скейтер поворачивается ко мне:

– Стоячие места. Нормально?

– Да! – Я едва не кричу.

– Тридцать пять евро.

Я улыбаюсь скотине, но тот не меняет выражения лица. Я протягиваю ему сорок евро, а сдачу предлагаю мальчику-скейтеру, но он отказывается.

– Надеюсь, твой приятель того стоит, – говорит он и уезжает.

Я тоже надеюсь.

Глава 48

Софиты

Все в гостинице Дарии покрыто позолотой, и зеркала в холле в шикарных рамах. Если вас интересует мое мнение, то это слишком, но я не жалуюсь. Я забираю ключ у администратора и, зайдя в номер, пишу Ричарду смс:

Все в порядке. Меня только один раз изнасиловали в поезде.

Через минуту он отвечает:

Ха-ха. Привет твоему вундеркинду.

У душа целых три головки, и я пугаюсь, когда они включаются все одновременно. Я не могу не думать об Оливере и о том, что сегодня наконец снова его увижу. Мы живем друг напротив друга, и мне пришлось ехать в Париж, чтобы увидеться с ним, – разве не странно? Я напоминаю себе спросить у него, что говорил Тайл про папу. Этот вопрос с тех пор не дает мне покоя.

Я крашу ресницы, слегка касаюсь блеском губ и надеваю свой любимый джинсовый пиджак. Я опаздываю на концерт из-за пробок. Лучше было бы отправиться на метро, но Ричард заставил меня пообещать, что я буду ездить только на такси. Первый солист – пианист из Кореи лет десяти на вид, как раз заканчивает, когда я захожу в зал. Публика сходит с ума – разумеется, он в десять лет играет Шопена лучше, чем сам Шопен в свое время. Следующие два произведения очень красивые, но печальные – в последнее время меня преследует это сочетание. На стоячих местах только мужчины, вероятно, женщинам и девушкам эти билеты не продают, потому-то тот парень в кассе мне их и не предложил. Мальчик-скейтер знал: я выдержу. Хорошо, что он меня поддержал.

Когда Оливер выходит на сцену, я чувствую себя какой-то глупой героиней романтической комедии. У меня сбивается дыхание, и я прикрываю ладонью рот. На нем темно-синий костюм, волосы лежат как обычно. Так здорово, я надеялась, что он не станет их укладывать. Он нервничает и, прежде чем начать играть, внимательно смотрит в зал, как будто ищет кого-то. Отца?

Он начинает слегка неуверенно, но быстро погружается в музыку, как и публика. Для стоячих мест не осталось программок, но когда он заканчивает играть, я замечаю одну на полу, тут же хватаю ее и открываю на страничке с его биографией. В самом низу кое-что написано. Я читаю эту строчку, и у меня снова сбивается дыхание.

Это выступление я посвящаю девушке по имени Пятнадцать.

Чтобы удержаться на ногах, я вынуждена прислониться к колонне. Он знал, что я тут буду? Я так горжусь им, что не в состоянии на него сердиться. Публика буквально сходит с ума. Я хлопаю так сильно, что у меня начинают болеть руки. Последнюю пьесу я пропускаю – мне нужно подышать.

Я выхожу на улицу и чувствую прилив ночной энергии, как будто все возможно. Я пишу Ричарду:

Он посвятил выступление мне!

Он отвечает:

И правильно сделал!

Двери зала распахиваются, и зрители начинают выходить на улицу. Не представляю, как мне его искать. Я решаю заглянуть за угол. Разумеется, вот что-то похожее на служебный вход. Я чувствую себя фанаткой или одним из этих папарацци, которые дежурят у ресторана, если мой отец ужинает с какой-то знаменитостью. Мне кажется, проходит час, прежде чем оттуда выходит Оливер с мужчиной, знакомым мне по фотографиям у них на лестнице. С отцом.

– Пятнадцать! – кричит он и сует футляр с виолончелью в руки отцу. – Ты приехала!

Отца, судя по его виду, все это безумно раздражает. Неожиданно я не могу найти слов. Он жестом просит отца оставить нас ненадолго.

– Спасибо за посвящение, – наконец произношу я.

Он краснеет, и, вынуждена признать, становится еще более очаровательным, чем обычно.

– Я скучаю по тебе. А теперь, когда с концертом покончено, он от меня отстанет. Ты не представляешь. Такое чувство, что у меня со спины сняли мешок с цементом. Поэтому я и… ох, Пятнадцать, мне столько надо тебе сказать… – Он смотрит на отца, который явно пишет гневное сообщение. – Когда ты возвращаешься в Нью-Йорк?

– Где-то через неделю.

– Мы завтра едем в Лондон. Посмотреть, где я буду учиться дальше.

– А не рановато?

Он шепчет так, чтобы отец не слышал:

– Его волнуют только мои оценки и виолончель. Ничего не могу с этим поделать.

– Кстати, я кое-что должна у тебя спросить. Тайл сказал, ты знаешь что-то…

– О твоем отце. Да. Этот парень способен вытянуть душу. Ничего особенного, но я хотел тебе рассказать и никак не мог найти подходящий момент.

– Итак?

– Это было… Не знаю, два или три года назад. Я видел, как он целуется с женщиной перед вашим домом, я запомнил, потому что это была известная актриса и мама ее узнала.

– Он постоянно целует актрис.

– Да, но мне кажется, это был не просто поцелуй. Смысл в том, что, может быть, твой отец тоже не идеален.

Я смотрю на стену здания, с которой слезает краска. Недостатки. Да, отец не идеален, но мне не нужно другого. Я чувствую, что мне хочется за него заступиться.

– Почему ты мне об этом рассказываешь?

Открывается дверь, и выходит мальчик-скрипач в окружении толпы. Мы отпрыгиваем с дороги.

– Слушай, я же сказал, наверное, тут нет ничего особенного. Я просто подумал, что тебе надо это знать, учитывая все произошедшее.

Он выглядит неуверенным, но говорит искренне. Я не могу понять, почему сначала мне пришлось услышать об этом от Тайла, но сейчас мне все равно. Я в Париже, стою рядом с Оливером. Мгновение растягивается, но тут его отец призывно свистит.

– Ты теперь что, собака?

– Вроде того. Ну ладно, Пятнадцать, увидимся в Сентрал-Парк-Уэст? Я все объясню.

– Ладно.

Он наклоняется ко мне, застывает и, увидев, что его отец не смотрит, быстро целует меня. Меня переполняют чувства, а лицо горит так, что, наверное, из ушей валит дым.

Я провожаю их взглядом. Тут, словно из ниоткуда, рядом появляется мальчик-скейтер и говорит.

– Да, твой музыкант ничего так. Ну а я?

Я смеюсь.

– Ты тоже ничего, но слишком стараешься. И твоя прическа – это слишком.

Он делает вид, что вынимает из груди стрелу:

– Больно.

– Но спасибо, что помог.

Глава 49

После

Дария смотрит телевизор в номере. Она подскакивает, когда я захожу, и ее одежда распахивается, демонстрируя невероятно идеальную грудь. Модели постоянно переодеваются, поэтому привыкают быть раздетыми, но мне кажется, Дария немного перегибает палку.

– Как оно?

– Потрясающе. Он потрясающий.

– И?

Я кладу сумку на пол и беру из мини-бара бутылочку спрайта.

– И что?

Я вкратце пересказываю ей события вечера, и она спрашивает:

– Так что, простишь его?

– Думаю, да. Подумай, сколько всего я потеряю, если не прощу его. Ты бы видела моего дядю и Джулиана вместе. Звучит как фраза из слащавого фильма, но они действительно дополняют друг друга. И даже мои родители. Большая часть их жизни была наполнена любовью. Я знаю, я это видела. Они не притворялись для того, чтобы меня успокоить. Ну, большую часть времени. Я была слишком невинна, чтобы искать скрытый смысл, понимаешь. Я их так обожала, что не могла даже подумать о том, чтобы в них усомниться.

Дария закуривает и говорит:

– Да, девочка, ты сильно изменилась, и уже не похожа на того испуганного ребенка, который пришел к Бенджамину.

– Да. Такое чувство, что с тех пор прошла целая жизнь.

Я снимаю платье от Марка Джейкобса и думаю, могла ли мама когда-то представить, что я в Париже повешу его в шкаф другой модели. Я любила маму – она была милой, доброй и умной. Она не умела готовить, но это ничего не значило. Она могла одним взглядом сделать так, чтобы ты почувствовал себя в безопасности.

Некоторое время мы смотрим дурацкие программы по телевизору, а потом я ложусь спать и очень хорошо высыпаюсь. Утром Дария говорит, что кое с кем встречалась в Париже по поводу моих фотографий. Я рада, что теперь у меня есть ДжейДжей для решения этих проблем.

После завтрака Дария целый час проводит в ванной, чтобы выйти оттуда всего лишь в джинсах на бедрах и легкой футболке, почти без макияжа. Она выглядит пугающе красивой.

Я звоню Ричарду и говорю, что схожу на Пон-Нёф, а потом поеду обратно. Он обещает, что Джулиан меня встретит.

Сначала мы с Дарией отправляемся в Булонский лес – парк, где туристы вперемешку с парижанами сидят вокруг небольшого озера, читают газеты, курят и кормят уток. Парк окружают здания, такие пышные и величественные, что кажутся нереальными. Можно подумать, будто они вырезаны из картона и могут упасть, если к ним прикоснуться. Интересно, почему красота так обманчива?

Дария смотрит плей-лист в моем айподе, трудно поверить, сколько из того, что я слушаю, она знает. Мы с ней соглашаемся: Имоджен Хип – богиня, а Кейт Нэш намного лучше Лили Аллен. К моей радости, она тоже считает, что Леди Гагу все переоценивают.

– Так что там с этим Пон-Нёф? – спрашивает она.

– Это любимый мост моей матери, – отвечаю я, – и я хочу сбросить с него ее телефон.

– Semble raisonnable[10], – произносит она.

– Я думала, ты из Латвии.

– Ехала оттуда через Париж. Ну давай, пошли.

Мы берем напрокат один из маленьких серебристых велосипедов, которые тут повсюду. Ты просто прокатываешь кредитную карту, берешь велосипед и возвращаешь его в другом месте. Мне кажется, что круче этого еще ничего не придумали. Так хорошо ехать с Дарией вдоль Сены и греться на солнце. Такое чувство, будто к этому меня вела вся жизнь.

Мост действительно потрясающий. Он больше и лучше, чем можно представить, глядя на открытки. Там на тротуаре сидит женщина и просит милостыню. Она улыбается мне так, будто я единственный человек на этом свете. Я даю ей десять евро, Дария корчит гримаску, но ничего не говорит. Мы доходим до середины моста, где облокачиваемся на парапет и смотрим на темную реку. Мимо проплывает несколько катеров с туристами, а за ними – будто так и должно быть – белый лебедь, кажущийся еще белее на фоне черной воды.

– Может, это она в следующей жизни, – говорит Дария.

В другой ситуации я бы решила, что это глупость, но сейчас все по-другому.

– Если бы она стала каким-то животным, то, думаю, именно таким.

Дария улыбается и отбрасывает назад волосы.

– Ты знаешь какую-нибудь молитву по-французски? – спрашиваю я.

– Нет, но по-латышски знаю.

Я бросаю телефон в воду, и Дария произносит молитву, которая больше похожа на песню. Я не имею ни малейшего представления, о чем в ней говорится, но она звучит красиво, как мелодия, доносящаяся издалека. Я плачу, и Дария тоже. Мы стоим там еще немного, ветер треплет наши волосы. Телефон с плеском уходит под воду, оставляя после себя круги – поначалу заметные, но вскоре и они исчезают.

«Я люблю тебя, мама. Мне больно, но я всегда буду тебя любить».

Мы садимся на велосипеды и едем в кафе. Там мы заказываем колу, и я вспоминаю, как Оливер впечатлил меня, сделав заказ по-французски в том блинном ресторанчике в Нью-Йорке. Мне бы хотелось провести с ним больше времени, но, наверное, так лучше. Папа часто говорит слово «мариноваться». Надо, чтобы наши отношения получше промариновались.

Мы возвращаем велосипеды, Дария помогает мне собраться и провожает на поезд. Мы договариваемся встретиться в Нью-Йорке. Она целует меня в обе щеки – всего три раза – но это не кажется неприятным.

Всю дорогу я сплю.

Джулиан встречает меня на платформе, и мы идем в булочную без вывески. В переулке, рядом с gellateria[11]. Мы садимся на пыльный бордюр, и я рассказываю, как съездила: об Оливере и его отце, о мальчике-скейтере, о латышской молитве и о Дарии с ее загадочной красотой.

– Судя по всему, поездка удалась, – подводит итог он.

– Понимаешь, есть одна проблема: думаю, я люблю Оливера, но понимаю, что слишком мала для этого.

– Милая! Если у тебя есть сердце, значит ты можешь влюбиться.

– Может быть, но я думаю, не стоит торопиться.

– Маленькими шажочками, – советует он, выскребая ложечкой остатки йогурта из своей чашки.

– Кстати, думаю, я наконец отпускаю ее. В смысле маму.

– Что ты имеешь в виду?

Мимо нас проходит пожилой человек с пакетом булочек из пекарни. Он широко улыбается мне.

– Я бросила ее телефон в Сену. С моста, который она так любила.

Он странно смотрит на меня.

– Я оставлю вещи, которые дал мне Ричард, и со временем прочитаю ее книгу, но мне хочется избавиться от этого груза, понимаешь?

– Хорошо сказано, я тебя понимаю.

– Хреново, что ей пришлось умереть. Что она врала отцу, что она больше никогда не посмотрит на меня так, будто я единственный человек на свете. Но сейчас я просто хочу жить. Я хочу фотографировать, проводить время с Оливером, путешествовать, учить Тайла хорошему и помогать отцу в его творчестве, потому что он счастлив, когда занимается своими фильмами.

Мы встаем и отряхиваем штаны.

– Кстати, я хочу чтобы ты знала: я горжусь тобой. И Ричард тоже.

– Честно говоря, эта поездка открыла мне глаза на многое. Мне понравились ваши друзья, ваш дом, все. Вы оба так добры ко мне, и, что еще важнее, вы говорите со мной, как со взрослой.

– Ну да, – говорит он и обнимает меня за плечи, – тут в Европе нравы посвободнее.

Тем вечером Джулиан и Ричард идут в гости, а я расслабляюсь, глядя европейское MTV и поедая темный шоколад. Прежде чем лечь, я иду в кабинет к Ричарду и пишу письмо отцу.

Папа!

Поездка была потрясающая. Ричард и Джулиан такие милые, их друзья тоже. Я не хотела тебе говорить, но я ездила в Париж, чтобы увидеться с Оливером и бросить мамин телефон с Пон-Нёф. Там я видела белого лебедя и думаю, это была она, хоть и не верю в такие вещи.

Я поняла, что отношения – это сложная штука, и в жизни есть не только черное и белое, и иногда выбрать серое – не так уж плохо. Не думаю, что так было для тебя. Знаю, мама разбила тебе сердце, и это было несправедливо. Но в моих воспоминаниях вы с ней постоянно смеетесь.

Не знаю, можно ли по-настоящему простить того, кто умер, но я стараюсь. Я знаю, что ей никогда не хотелось причинить тебе боль. Она просто была сама собой. И я знаю, ты не хотел, чтобы она выбежала на дорогу тем вечером. Хочу сказать, я поняла все это. Мы потеряли часть нашей семьи, но в этом никто не виноват. Так вышло, и сейчас нам надо обходиться тем, что осталось, а осталось не так мало. Люблю тебя, папа.

Луна

PS. Скажи Тайлу, что я прочитала его сочинение. Оно замечательное.

Глава 50

Я возвращаюсь

Прощаться с Ричардом и Джулианом нелегко, но я говорю им, что надеюсь вернуться. Битл дает мне свой электронный адрес и дарит пояс. Пусть не совсем то, что я ношу, но это не повод отказываться. В эконом-классе перелет до Нью-Йорка дается мне несколько труднее, чем в первом, но у меня есть мой айпод и мысли об Оливере, помогающие отвлечься. Когда я наконец оказываюсь дома, отец ведет меня ужинать и задает миллион вопросов. За десертом, своим любимым тирамису, он сообщает мне кое-что, что я не в состоянии понять сразу.

– Я договорился для тебя о встрече с Энни.

Господи. Энни Лейбовиц? Я поперхнулась своим шоколадным тортом.

– Что?

– Она прочитала статью в «Таймс» и позвонила мне среди ночи.

– Жесть.

– Это потрясающее знакомство. И наверное, она самый легендарный фотограф своего поколения. Да любого поколения, честно говоря.

Я вспоминаю, как маленькая вырезала ее фотографии и делала из них коллажи. Ее портреты, как окна в души людей.

– Она потрясающая. На самом деле я тоже хочу начать снимать портреты.

– Ну, ты сможешь помучить ее на эту тему. Мы поедем к ней домой, в Хэмптон.

– Круто.

Когда мы выходим из ресторана, он кладет руки мне на плечи.

– Кстати, Луна. Это я положил рекламку концерта в посылку. Так что я не удивлен твоей поездкой в Париж. Надеюсь, Ричард поехал с тобой.

– Конечно, – отвечаю я и добавляю: – На вокзал.

Он смеется и треплет меня по волосам.

– Папа!

– Да?

– Спасибо.

Я не могу расспрашивать его насчет актрисы. Не сейчас. Может быть, Битл права, некоторых вещей лучше не знать. Я знаю своего отца и уверена: это был обычный дружеский поцелуй. Я спрошу его когда-нибудь, но теперь я научилась понимать, что и когда уместно.

Мы приезжаем домой, и он включает видео, которое, как говорит, никогда никому не показывал. Он снял его на «Супер-8», в одни из первых выходных, которые они провели с мамой. В кадре появляются солнечные лучи.

– Пальцы неба, – комментирует отец.

Они в загородном доме у озера, мама совсем молодая. Она танцует на причале, и отец за кадром смеется. Потом он сталкивает ее в воду прямо в платье. Она пугается, но тут же понимает, что там достаточно глубоко и она не ударится. Когда мама выныривает с мокрыми волосами и стекающей с носа водой, то выглядит еще красивее. Слышно, как вздыхает мой отец и поют птицы в лесу. Потом кадр погружается в полную темноту за исключением одной-единственной свечи. Мама улыбается в камеру, на ее губах капли красного вина. Потом в кадре появляется лицо отца, который светится от счастья. Последние несколько секунд мама сидит в машине и подпевает радио, на фоне мелькают деревья.

Когда видео заканчивается, мы сидим в тишине и смотрим на темный экран. Наконец отец произносит:

– Хорошие были выходные.

Впервые за долгое время я вижу, что его глаза светятся. Как будто он вдруг вновь стал самим собой.

Мы долго обнимаем друг друга и расходимся спать. Я рада снова оказаться у себя в комнате. Когда я закрываю глаза, до меня доносятся звуки игры Оливера. На этот раз я знаю, он играет для меня.

Утром Оливер ждет меня на крыльце.

– Пятнадцать! – кричит он, поднимаясь мне навстречу.

Он изменился. Как он сумел вырасти за две недели? Я понимаю, что мои туфли не очень подходят к платью, но у всех свои недостатки.

– Привет.

Я пытаюсь вести себя холодно, Оливер еще не объяснил историю с Рейчел-один. Как будто прочитав мои мысли, он говорит:

– Понимаешь, она мне очень нравилась в тринадцать лет. Наши родители знакомы, мы отдыхаем неподалеку в Хэмптоне. Она себя так мерзко вела со мной.

Мы идем на восток и покупаем содовую с маленькой тележки. Оливер пытается расплатиться, но у него при себе только фунты. Моих денег хватает только на одну бутылку, так что вторую продавец дает нам бесплатно.

– И тут, прямо перед концертом, она принялась мне звонить и говорить, что скучает. И должно быть, Рейчел что-то сказала своим родителям, потому что даже мой отец пытался ее поддерживать. Но потом я узнал про их спор и чувствовал себя таким идиотом. Это даже хуже того, когда она меня отшила в тринадцать лет. Я попался в ее ловушку, но только на пару дней. Она насквозь фальшивая. Но с ней все кончено. Я всегда хотел встречаться с тобой. И я почувствовал, что ты рядом, перед тем как начал играть, тогда, в Париже. Понимаю, как это звучит, но я представил… Я представил, что мы с тобой одни в театре.

Думаю, это самое трогательное, что мне когда-либо говорили. Мы смотрим друг на друга, и у нас от нежности выступают слезы на глазах.

По дороге обратно он говорит:

– Оксфорд – это, конечно, очень круто, но как-то страшно.

– Ну да, а играть в битком набитом концертном зале в Париже – это так, мелочь.

Он улыбается и жестом приглашает меня войти.

Мы поднимаемся к нему в комнату. Оливер подходит к окну, которое выходит на мой дом, и затем поворачивается. Он искренне улыбается, его глаза светятся. Над головой расходятся лучи света. Он отходит от окна, и солнце на секунду ослепляет меня. Мы уходим в тень и медленно идем навстречу друг другу.

Оливер протягивает руки, и я прижимаюсь к нему.

Впервые со смерти мамы пропало ощущение, будто мое сердце стиснули огромные руки. Сейчас я чувствую себя невесомой, словно кто-то развязал узел внутри меня и я раскрываюсь, как цветок.

Примечания

1

От англ. Tile – плитка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Спасибо (исп.).

3

Спасибо (тайск.).

4

Героиня одноименного романа Вирджинии Вулф.

5

Наша маленькая поняла, что отношения – это сложная штука (ит.).

6

Пока, красавица (ит.).

7

Очень впечатляюще (ит.).

8

Да ладно (ит.).

9

Дерьмо (фр.).

10

Выглядит разумно (фр.).

11

Кафе-мороженое (ит.).

Content

Стюарт Льюис
У вас семь новых сообщений

Глава 1 Немного обо мне

Глава 2 И их осталось трое

Глава 3 Правда

Глава 4 Следующая станция

Глава 5 Пристанище

Глава 6 Я бросаю тебе вызов

Глава 7 Луна над Бруклином

Глава 8 План атаки

Глава 9 Пятнадцать

Глава 10 Первый снимок

Глава 11 Смеющаяся маска

Глава 12 Также известна как Диана

Глава 13 В поисках Коула

Глава 14 Знаки

Глава 15 Глубокое дыхание

Глава 16 Серьезный разговор

Глава 17 Беззастенчивость

Глава 18 В засаде

Глава 19 Продается

Глава 20 Сообщники?

Глава 21 Невинность

Глава 22 Наглядное пособие

Глава 23 Красные флаги

Глава 24 Впустую

Глава 25 Хорошая копия

Глава 26 Яркая личность

Глава 27 Мои детки

Глава 28 Автопортрет

Глава 29 Родственные чувства

Глава 30 Новое видение

Глава 31 Переломный момент

Глава 32 Мышка

Глава 33 Скрытые мотивы

Глава 34 Как ты мог?

Глава 35 Лицемерие

Глава 36 Отражения

Глава 37 Откровенность

Глава 38 Красная дорожка, красный телефон

Глава 39 Готова к крупному плану

Глава 40 Забери меня отсюда

Глава 41 О, Италия

Глава 42 Мой новый лучший друг

Глава 43 Деревенские

Глава 44 Личные вещи

Глава 45 Битломания

Глава 46 Большое содержимое маленькой посылки

Глава 47 Все дороги ведут в Париж

Глава 48 Софиты

Глава 49 После

Глава 50 Я возвращаюсь

Примечания