Николь Фосселер

Под шафрановой луной

Будь у меня небесные шелка,

Расшитые и серебром, и златом,

Где светлые и темные цвета

Ночей и дней, рассвета и заката,

Их постелил бы я к твоим ногам…

Но беден я, есть только лишь мечты,

Их постелю я на твоей дороге.

Ступай нежней…

Не растопчи…

Уильям Батлер Йейтс

Всем диким сердцам этого мира, что никогда не разобьются

© Лазарева Д., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Пролог

Оксфорд, апрель 1842

Колокола церкви Святого Эгидия в конце улицы, всего в нескольких домах отсюда, отмеряли часы весенней ночи. «Три, четыре, пять, – тихо вторила звону Майя. – Шесть, семь – или это уже восемь?» Самой ей было семь. Раздался последний удар. Одиннадцать пробило или полночь? Она со вздохом завертелась в кровати и расправила сбившееся от беспокойного сна одеяло. В комнате было прохладно. Днем уже пригревало солнце, а ночи оставались по-весеннему свежими. Но в семье потомственных врачей Гринвудов окна оставляли приоткрытыми хотя бы на щелочку круглый год, для закалки. Всегда, сколько Майя себя помнила.

Она прислушалась. Судя по глубокому ровному дыханию, ее младшая сестра, как обычно, крепко спала. Режим Ангелины подчинялся установленному матерью и няней порядку, и это было далеко не единственным различием между девочками. Тот, кто впервые видел госпожу Марту Гринвуд с обеими дочерьми, замирал на месте от удивления и недоумения. Ангелина и ее мать чертами лица словно две капли воды походили одна на другую – обе были хрупкими, бледными и светловолосыми, с большими темно-синими глазами, как у фарфоровых кукол. А Майя рядом с грациозной сестрой смотрелась крепенькой, даже несколько коренастой, ее кожа и зимой сохраняла смуглый оттенок. Она гордилась своими локонами с оттенком кофе, – в отличие от прямых волос Ангелины ее кофейные кудри вились от природы, а потому она очень редко упрятывала их в замысловатые прически, какие так любят накручивать себе и большие, и маленькие девочки. Но главное, у Майи были удивительные золотистые глаза цвета светло-коричневого ириса, сияющие на солнце, точно янтарь или мед. Короткие знакомые Гринвудов, знавшие о первом браке Джеральда, часто думали, что Майя – дочь от первого брака, как и ее старший брат Джонатан.

Больше трех лет назад семья переехала из маленького домика на Тарл-стрит сюда, на улицу Святого Эгидия. Две комнаты на первом этаже занял дедушка Майи, лишь в семьдесят лет оставивший свою врачебную практику. Однажды, когда многие вещи еще лежали в нераспакованных или недоразобранных сундуках, Майя со стаканом молока и печеньем сидела на дедушкином диване – ее отправили сюда, чтобы не путалась под ногами: переезд давал о себе знать присутствием в комнатах мастеров, прилаживавших к новым местам привычную домашнюю утварь. Ангелина, пообедав, покладисто спала наверху. Майе же нравилось проводить время с неразговорчивым дедом. Она наслаждалась его молчанием после болтовни Ангелины и бесконечных наставлений матери или няньки: «спину ровно», «мельче шаг», «говори потише»…

Она в свое удовольствие болтала ногами и рассматривала недавно обставленную комнату с высокими витражными окнами. Ее взгляд задержался на портрете в золоченой раме. Раньше он никогда не попадался ей на глаза! Должно быть, висел в одной из тех комнат, куда во время воскресных визитов к дедушке детям заходить запрещалось. Поэтому до переезда, когда грузчики боком протиснули в дверь тяжелую кровать из железного (особенно твердой породы) дерева, Майя думала, что у дедушки ничего нет, что он коротает ночи на кожаной кушетке в кабинете, где и работает. Наверное, он очень дорожил этой картиной, раз повесил ее еще раньше, чем достал и расставил на полках свои любимые медицинские справочники. На портрете была изображена женщина в старомодном струящемся платье, совсем непохожем на пышные юбки, которые Майя видела на матери и на чужих дамах. Черные как смоль волосы лишь слегка подобраны, как показалось Майе, даже растрепаны по сравнению с аккуратно убранными, тщательно уложенными локонами матери. Она присмотрелась внимательнее, и, несмотря на старый слой лака, покрывающий краски и полотно, разглядела на женском лице такие же удивительные глаза, как у нее самой. Таких глаз не было ни у кого в их семье.

– Дедушка, – спросила она, – а кто это на картине?

Узловатые руки сильнее сжали трость – доктор Джон Гринвуд долго молчал, вглядываясь в заинтересовавший внучку портрет, а потом ответил:

– Твоя бабушка Элис, милая. Она давно умерла. Задолго до вашего с Джонатаном появления на свет. Ты на нее очень похожа.

В его голосе было столько печали, что Майя растерялась, не сумев подобрать слов, и, смутившись, снова принялась за печенье. Но она обрадовалась, что у нее бабушкины глаза, пусть даже бабушки нет в живых.

В церкви Святого Эгидия вновь зазвонили колокола, Майя со вздохом перевернулась на другой бок и выпростала ноги из-под одеяла – ей опять стало жарко. Прошлой зимой дедушка тоже отправился на небеса. Как и мама Джонатана, которую тот уже почти не помнил.

Матери не нравилось, если она слышала «умер» вместо «на небесах», и всегда недовольно ворчала на дурную привычку врачей выражаться прямо и грубо. Майя пыталась следить за собой, хотя не понимала зачем. Как не понимала многих других требований матери, и почему ей читали нотации гораздо чаще, чем Ангелине. Иногда, просыпаясь по ночам – ей часто снились какие-то беспокойные сны, – она думала об этом, о смерти и небесах. И об отношениях в семье, настолько запутанных, что порой ее голова шла кругом, и о Джонатане, который казался ей в свои пятнадцать лет таким взрослым. Они с ним редко виделись с тех пор, как он пошел учиться в школу в Винчестере. Он был ей лишь сводным братом. Но будь он ей «полностью» родным, любила бы она его еще сильнее? Вот Ангелина, «полностью» ее сестра, нравилась Майе куда меньше, чем Джонатан, и она ничего не могла с собой поделать. Стремительный поток мыслей, набегавших одна на другую, рождал новые и новые вопросы. Неудивительно, что по утрам Майя была такой вялой и никак не желала вставать, а Ангелина всегда вскакивала посвежевшей и бодрой.

Майя окончательно проснулась. Иногда, если одолевали сомнения и вопросы, помогала беседа с отцом. Он частенько засиживался за работой в своем кабинете на среднем этаже или в библиотеке на первом, когда все уже спали. Несмотря на это, к тому моменту, когда няне удавалось вытащить Майю из перин, его обычно не было дома.

В молодости он много путешествовал по Италии и Греции. По всему дому стояли и лежали разбитые тарелки и вазы, зеленоватые монеты и обветшалые резные поделки из дерева. Все это обладало немалой ценностью и потому хранилось за стеклом, подальше от любопытных глаз и проворных пальчиков Майи. Джеральд Гринвуд очень много знал об ушедших временах, он обучал студентов в Баллиол-колледже древней истории, да и сам с неизменным удовольствием продолжал научные изыскания. Но у него в любое время находилась минутка для Майи. Джеральд небрежно отодвигал в сторону бумаги и книги, сажал ее на колени и внимательно слушал, задумчиво посасывая трубку, прежде чем дать взвешенный и понятный ответ.

Майя осторожно подняла голову. Из коридора в комнату едва пробивался бледно-золотистый свет. Немного поколебавшись, она встала босыми ногами на пол и тихонько прошмыгнула к двери, стараясь не разбудить сестру.

Она прокралась по полутемному коридору, осторожно обходя по ковру каждую скрипучую половицу деревянного пола. Мать Майи вечно сетовала на «жуткий старый сундук», как часто называла старинный особняк Блэкхолл. Но Майя любила этот дом как раз потому, что он был похож на сундук с восхитительно жуткими и мрачными темными углами. В доме было достаточно места, но госпожа Марта считала расточительством отводить каждой из девочек по собственной комнате. Свободные комнаты дожидались гостей, профессоров из Кембриджа, Лондона или из-за границы – они периодически приезжали сюда и проводили вечера в разговорах, в которых участвовал не только отец, но и кое-кто из студентов. Нередко приезды и отъезды бурной чередой сменяли друг друга, и Марта все время жаловалась на ложащиеся на ее плечи хлопоты. Но Майя замечала, как блестят у нее глаза, когда она торопливо снует туда-сюда, готовя закуски и наводя уют в комнатах, ставит в вазы свежие цветы и встречает нарядно одетых гостей.

Майя спускалась вниз, и с каждой ступенькой становилось все светлее. Свет шел из кабинета отца. Через широко распахнутую дверь можно было увидеть кусок темно-красного ковра со светлым узором из вьющихся цветов и боковую часть большого письменного стола. Отец не один: помимо родного бормотания, слышался другой голос, а со знакомым сладковатым дымом трубки смешивался еще один аромат, более терпкий. У Майи заколотилось сердце. Ричард! Здесь Ричард!

Студент второго курса Тринити-колледжа Ричард Фрэнсис Бертон был в Блэкхолле желанным гостем с тех пор, как Гринвуды повстречали его у одного знакомого врача, у которого Ричард снимал комнату, когда учился на первом курсе. Миссис Гринвуд залилась краской, как школьница, когда Ричард отблагодарил ее за приглашение на обед изысканным комплиментом. Джеральда с Ричардом нередко можно было видеть в саду: они прогуливались кругами, увлеченные беседой об иностранных языках и культурах, или предавались воспоминаниям о пейзажах и населении Франции и Италии, где Ричард вырос. А порой потягивали бренди в кабинете Джеральда, засидевшись допоздна, как теперь. И если Джеральд всегда курил трубку, то Ричард никогда не изменял сигариллам. Но ни у кого в доме господин Бертон не вызывал таких эмоций, как у Майи.

Она добралась до ступеньки, оказавшись на одном уровне с дверью в кабинет. Тихонько уселась на корточки, судорожно вцепившись в резные балясины, и прижалась к ним лицом, пытаясь не упустить ни слова и даже, возможно, увидеть Ричарда.

– …убедить моих стариков, что пытаться сделать из меня церковника – пустой труд. Позорное пятно временного исключения из университета показалось мне отличным способом, – весело рассказывал Ричард своим низким, слегка урчащим голосом. – Лекция как раз совпала с началом скачек. Вместо того чтобы выслушивать профессорскую нудятину, мы с однокурсниками встретились за Вустер-колледжем, наняли экипаж и покатили на ипподром!

– Вероятно, ваша выходка не осталась незамеченной, – пробормотал Джеральд с трубкой в зубах.

– Нет, – Майе послышался в голосе Ричарда виноватый оттенок, – нас вызвали к декану, мы были милостиво прощены и отделались предупреждением. Но я выступил с речью и заявил, что не вижу ничего аморального в посещении подобных скачек в качестве зрителя. Я, разумеется, возмущался, что в университете с нами обращаются как со школьниками и запрещают ходить на бега. И приправил свою речь этакими фразочками вроде «доверие рождает доверие» – эффект был блестящий!

Последовала недолгая пауза – очевидно, Джеральд Гринвуд набивал трубку. Вскоре из комнаты вылетел свежий дым, и отец откашлялся, прежде чем дать ответ.

– Университет не допускает никаких скачек на своей территории и специально назначает на эти даты важные лекции, заботясь о вашей же безопасности. Зрители таких бегов уже не раз оказывались под колесами или копытами. Буквоедство или излишняя опека здесь ни при чем.

Джеральд Гринвуд не признавал криков и нагоняев. Он был убежден: человеческий рассудок обладает тягой к здравому благоразумию. Спокойными, обстоятельными аргументами он добивался того, что человек сквозь землю был готов провалиться от стыда за свои ошибки, это Майя знала по своему опыту.

– Но, – поспешно продолжил Джеральд, опережая возражения Ричарда, – ты идешь на все, лишь бы поддерживать о себе репутацию отщепенца и заводилы, где только возможно. Позволь напомнить тебе про шумные гулянки и злобные карикатуры на воспитателей и тьюторов. Вызвать другого студента на дуэль в первом же триместре – уже немалая дерзость.

Тот случай стал студенческой легендой. Ричард Бертон едва поступил в университет, когда студент-старшекурсник посмеялся над его усами – Ричард носил их по итальянской моде: с тонкими, опущенными вниз длинными концами. Он вежливо поклонился, вручил свою визитную карточку и предложил насмешнику выбрать оружие. Дуэли были официально запрещены, и старший студент не принял вызова Ричарда. Тем не менее благодаря этой истории Ричард Бертон прославился с самого начала, устроив шумный скандал в столь почтенном университете.

– Кто вырос на континенте, как я, понимает тонкости рыцарского поведения, с которым здесь, очевидно, не знакомы, – горячо защищался Ричард.

Но Джеральд не проявил должной заинтересованности к теме.

– А что с твоими товарищами, которые тоже ездили на скачки?

– Исключение из колледжа до конца триместра. И все, – казалось, Ричард разочарован.

– Н-да, дорогой мой, – вздохнул Джеральд и сочувственно продолжил: – По-моему, ты слишком много на себя берешь. Могу тебя понять – мой отец тоже был не в восторге, когда я не поддержал семейной традиции и не стал врачом. Но и я не сразу осознал, что, несмотря на выдающиеся успехи в латыни и греческом, мой сын проявляет куда больший интерес ко всякой живой твари, чем к древним письменам. – Майя отчетливо услышала, как отец пососал трубку. – Значит, ты покидаешь сии священные залы, впав в немилость. Прискорбно. Весьма прискорбно. У меня было не много студентов, равных тебе по интеллекту и способностям. С другой стороны, такому вольнодумцу вряд ли здесь место… И какие же у тебя планы?

– Собираюсь отправиться в какую-нибудь колонию: Южную Австралию, Квинсленд, Новый Южный Уэльс или Канаду. Мне все равно, хоть в швейцарскую гвардию Неаполя, хоть даже в Иностранный легион – лишь бы подальше от этого холодного, промозглого островка и его узколобых обитателей! – в его словах послышалось столько гнева и отчаяния, что они глубоко отдались в душе Майи какой-то странной и незнакомой ей болью. – Но больше всего мне бы хотелось отправиться в Индию. Надеюсь, я смогу убедить отца купить мне свидетельство на звание офицера, пока не кончилась война в горах на северо-западе Индии. Возможно, мое наилучшее применение – стрелять по афганцам за шесть пенсов в день, – с горечью проговорил Ричард. – Мне не терпится преподать им серьезный урок – хотя бы за ту кровавую январскую резню солдат и жителей гарнизона Кабул! И на войне должно быть место чести.

– Но в армии, Ричард…

– Я знаю, – резко ответил он, – но там я хотя бы смогу пустить в дело свое «вольнодумство», – последнее слово прозвучало особенно едко, с особым нажимом, словно он кого-то дразнил им. – Хотя бы смогу выучить языки! У этих наречий еще нет словарей и описанной в учебниках грамматики. Там я смогу смешаться с местными, будто я один из них, смогу узнать их нравы и обычаи. Будь я богат, я мог бы позволить себе роскошь путешествовать за свой счет, и…

– Подслушивать нехорошо, – прошипел у Майи за спиной тоненький голосок, и она обернулась. На две ступеньки выше ее стояла Ангелина в такой же белой ночной рубашке. Из-за своих блестящих светлых волос, накрученных на бесчисленные бумажные полосочки – папильотки, она походила на маленького ангела, а упрек в ее детском взгляде делал ее очень похожей на ангела карающего.

– Но там Ричард, – прошептала Майя, пытаясь оправдаться, – я должна услышать, что он говорит! Когда я вырасту, я хочу быть такой же, как он, – такой же отважной и честной, такой же смелой, бесстрашной, находчивой, такой же…

– Так нельзя, – «благовоспитанно» возразила ей примерная Ангелина, – ты же девочка!

Почувствовав, как в ней закипает гнев, Майя вскочила на ноги. Кулаки ее сжались сами собой.

– Мы еще поглядим, можно или нельзя! – громким шепотом возмутилась она, куда громче, чем собиралась.

– Что такое? – Джеральд Гринвуд стоял в дверях кабинета и смотрел на белые фигурки в длинных рубашках удивленно и весело.

Ангелина молниеносно бросилась наверх и исчезла в темноте. Майя смущенно опустила голову и зарылась пальцами ног, как в траву, в ковер, укрывающий лестницу.

– Оказывается, по ночам в Блэкхолле бесчинствуют очаровательные привидения.

Услышав голос Ричарда, Майя зажмурилась и посмотрела в сторону двери. Теперь он стоял рядом с ее отцом, выше на целую голову, огромный, широкоплечий. Несмотря на костюм с галстуком и расчесанные на пробор черные волосы, он был скорее похож на итальянца или цыгана с ярмарки у церкви Святого Эгидия, чем на англичанина. От его взгляда и слегка поднимавшей уголки губ, готовой озарить все еще мрачное лицо улыбки Майины щеки запылали от радости.

– Я недостоин приветствия, принцесса?

Он переступил порог, встал на колени и распахнул руки. Сердце ее словно взлетело к самому небу, и она, загасив в горле радостный крик, прямо с места, где стояла на лестнице, бросилась в раскрытые для нее объятья, чувствуя в душе небывалое счастье. Прижавшись лицом к куртке, она вдохнула запах табака, шерсти, мыла, еще чего-то из парфюмерии и столь характерный для Ричарда тяжелый, древесный аромат.

– Ричард зашел попрощаться. Завтра утром он покидает Оксфорд и теперь, наверное, не скоро вернется в Англию.

Майя подняла голову и недоуменно посмотрела на отца. И снова постаралась удержать крик в горле – на этот раз крик отчаяния: ее никто не подготовил к такому горю. Ричард уезжает из Англии? Быть этого не может… Она перевела взгляд на грубоватое, скуластое лицо Ричарда, вопросительно, даже просяще глядя в его темные глаза, которые были так близко… Наверное, это шутка? Ее разыгрывают? Ричард часто забавлялся с нею таким способом. Она бросила на него лукавый взгляд: а вдруг она получит в ответ такой же, и начнется их игра, как всегда?.. Но Ричард ответил ей серьезным, каким-то обескураженным взглядом.

С тех пор как Джонатан стал приезжать домой только на каникулы, Ричард оставался единственным и любимым товарищем Майи по играм. Ангелина хотела играть только в глупые куклы, а Майя не приближалась к кукольному домику после того, как по неосторожности разбила чашечку из фарфорового сервиза, и ей за это был сделан суровый выговор. Ричард устраивал в саду дуэли на деревянных мечах, а после удачных ударов Майи мгновенно валился на траву в «предсмертных» корчах. Он раскачивался на качелях под яблоней, выше и выше, так высоко, как никогда не осмеливался отец, пока от радости и веселого страха Майя не поднимала визг. Они склонялись над большим атласом на полу в библиотеке, и детские ручки Майи путешествовали по страницам вслед за удивительно хрупкими пальцами Ричарда, повторяя маршрут экспедиции Марко Поло. Они планировали собственную экспедицию на восток, откуда вернутся в Англию нагруженные шелком, чаем, специями и драгоценными камнями. Ничего этого, значит, не будет? Он сам по себе едет в Индию? Один, без нее? Она судорожно сглотнула. Ее охватил холодный озноб, в животе что-то сжалось.

– Если бы я не проснулась, – испуганно прошептала она, – я бы больше тебя не увидела…

– Знаешь, – Ричард глубоко вздохнул и легонько похлопал ее по спине, – я плохо умею прощаться. Я больше люблю радость встреч…

– Но ты не можешь уехать! – закричала она.

И судорожно вцепилась пальчиками в его куртку, будто могла удержать. В своей беде она не смогла придумать ничего лучше, кроме как доверить Ричарду самую сокровенную свою тайну. Обвив руками его шею, Майя прижалась щекой к его виску, туда, где запах лакрицы был сильнее всего, и прошептала в самое ухо, чтобы слышал лишь он один:

– Я хочу выйти за тебя замуж.

И тут же рванулась прочь, испугавшись, что он станет над нею смеяться. Но Ричард только изумленно, даже растерянно на нее посмотрел. А потом снова притянул к себе. Его губы были так близко к ее ушку, что длинные кончики усов нежно щекотали ее при каждом слове.

– Ты сделала мне очень неожиданное и грандиозное предложение, Майюшка, – его голос весело дрожал, – правда, с таким мужем, как я, у тебя будет не много друзей, подумай как следует! Но я с удовольствием вернусь к этому разговору, когда мы опять встретимся. А пока, – он отодвинул ее от себя и дотронулся пальцем до кончика ее носа, – прилежно выполняй все уроки, слушайся папу и маму. Ты же знаешь, я не люблю глупых женщин! Я буду писать тебе так часто, как только смогу. Согласны, юная леди?

Майя закивала, так что ее кофейные локоны запрыгали вокруг головы, словно подтверждая согласие, и Ричард поднялся.

– Спасибо вам, профессор. За все. – Они обменялись коротким, крепким рукопожатием. – Нет-нет, не провожайте.

Чувствуя абсолютную беспомощность, вложив ледяные пальчики в теплую руку отца, Майя смотрела, как Ричард Бертон устремился вниз по лестнице и в одночасье исчез из ее маленького мира.

I

Под сенью башен

Туда кидается дурак, где ангел побоится сделать шаг.

Александр Поуп

«Туда кидается дурак, где ангел побоится сделать шаг!»

И ангелы, и дураки в одном похожи:

Природы зову следуя своей,

Они не ищут выгоды ничьей и кары не боятся тоже.

Ричард Фрэнсис Бертон. Касыда Хаджи Абду эль-Йезди

1

Оксфорд, незадолго до Рождества 1853

– Майя! Ну-ка вернись! Я с тобой еще не закончила! Майя! – Срывающийся голос Марты Гринвуд пронзил весь Блэкхолл, от галереи верхнего этажа до самых укромных уголков.

– Зато я закончила, мамочка, – решительно отрезала Майя, громко ступая, спустилась по лестнице и накинула шаль.

Внизу, в холле, они чуть не столкнулись с Хазель, та едва успела спасти поднос с чаем и бисквитным печеньем, который несла перед собой. Горничная ошеломленно посмотрела вслед Майе: та без приветствий пролетела мимо, рывком распахнула стеклянную дверь и выбежала в сад. Ледяной ветер ворвался в холл, принеся с собой несколько снежинок. Хазель прислушалась. Сверху раздавались приглушенные голоса, мисс Ангелина пыталась успокоить не на шутку разволновавшуюся миссис Гринвуд. Хазель со вздохом поставила поднос на приставной столик у лестницы. Взявшись за круглую дверную ручку, она наблюдала, как Майя шла по саду, спотыкаясь и утопая в рыхлом снегу: укутанный шалью силуэт в тусклом свете зимнего вечера, в каждом движении – бунт и ярость.

– Бедняжка, – сочувственно пробормотала Хазель, – из-за хозяйки ей приходится так нелегко…

Она мягко прикрыла дверь и поспешила отнести чай наверх, пока не остыл.

Майя исступленно шагала по снегу, не обращая внимания на промокшие ботинки и отяжелевший от влаги подол. Остановилась она только у старой яблони, смахнула толстый слой снега с качелей, из которых давно выросла, и повалилась на сиденье. Крепко обхватив себя руками и воткнув каблуки в промерзшую землю, она стала покачиваться туда и обратно, нахмурив лоб. На глаза навернулись жгучие слезы, но она их шумно втянула в себя носом и уставилась в одну точку. Такая несправедливость!

Достав из прямоугольного выреза платья конверт, вырванный из рук матери – причину сегодняшнего скандала, – она задумчиво подержала его в ладонях, прежде чем распечатать.

Каир, 4 декабря 1853, отель «Шепхердс»

Мой котеночек!

Не беспокойся – в недуге, что приковал меня к постели, нет ничего серьезного, как я и писал. Прочие подробности не стоят внимания молодой дамы. Главное, я чувствую себя уже совсем здоровым и крепким, чем и спешу тебя порадовать, дорогая Майя.

Я воспользовался прописанным постельным режимом, чтобы поработать над набросками, сделанными в Мекке и Медине. Здесь есть художник, он может мне помочь, в Индии – нет. Но записки о том, как я совершил хадж, путешествие в Мекку и Медину, переодевшись паломником, продвигаются очень медленно. Письмо утомляет мозг, а мозг утомляет тело.

Я встретился с доктором Иоганном Крапфом и расспросил его об истоках Белого Нила, Килиманджаро и Лунных горах. Мне удалось у него узнать, что истории арабского торговца, которые я привез с собой, стали основой для открытия, совершенного мной за чтением лекций Птолемея. Тот пишет: рядом с Ароматами, по правую руку от пигмеев, в двадцати пяти днях пути, находятся озера, откуда течет Нил… Мне удалось найти ответ на загадку, Майя, приподнять покрывало Изиды! Многие годы исследователи отправлялись вверх по течению Нила, стремясь найти его истоки, но до сегодняшнего дня – тщетно. Тот, кому это удастся, войдет в историю!

В следующем сезоне я хочу исследовать континентальную Африку, если получу отпуск. Предоставь мне правительство достаточно средств, я смог бы нанять несколько хороших специалистов в сопровождение (одного – для географических измерений, другого – для изучения ботаники) и не усомнился бы в грандиозном успехе. Я посетил Аравию. Путешествие доставило мне настоящее наслаждение, с удовольствием провел бы несколько лет на восточном побережье полуострова. Но это не принесет науке ничего нового, кроме нескольких открытий очередных оазисов и племен. Никаких лошадей, никаких пряностей, да и львиная доля традиций аравийцев уже описана в книге Вреде – смехотворной, если только услышанные мною тут рассказы о его исследованиях правдивы.

Очень рад, что тебе нравятся все книги, которые я советую, – чтение расширяет горизонты. Только не попадись с этой литературой – твоя матушка придет в ужас от подобного воспитания! Помолись в Рождество за мою грешную душу и не забывай меня, старого мошенника.

Навеки твой,

Ричард.

Это письмо было последним в длинной веренице посланий, что сопровождали Майю все ее детство и годы взросления. Письма из Бомбея, Гуджарата и Синда, с побережья Гоа и голубых гор Нилгири, из Хайдарабада и Александрии… В самих этих названиях слышался привкус и аромат шафрана и кориандра, корицы и перца, веяло солнечным теплом и приключениями. Долгожданные конверты! При вскрытии из них высыпался песок, красные приправы и зеленая хна, а бумага словно была пропитана морской солью, гвалтом восточного базара и тишиной одиноких горных вершин…

Но госпожа Марта была уверена: эти письма – последнее, что должно попадать в руки ее дочери. Слава неслась впереди сэра Ричарда Бертона, и слава более чем сомнительная. Он снискал признание за мужественность и храбрость, гениальные способности к языкам и одержимость истинного исследователя. Но сахиб (господин), который открыто сожительствовал с индийской возлюбленной и фамильярничал с коренным населением, переходил всякие границы хорошего тона и демонстрировал крайнее неуважение к господствующим правилам и обычаям – это уже слишком! Ходили слухи, что по секретному поручению генерала Напьера Бертон даже разведал публичный дом, куда частенько захаживали английские солдаты. Судя по подробнейшему отчету, он принимал непосредственное участие во всякого рода распутстве – «вплоть до противоестественного разврата с юношами», шептали сплетники, содрогаясь от ужаса. А этим летом Бертон переоделся арабом и совершил путешествие в священные города мусульман – немыслимое для любого праведного христианина паломничество, грозящее неминуемой смертью.

Марта Гринвуд ценила Ричарда Бертона как человека, как товарища своего супруга. Но он был совершенно неподходящей компанией для ее дочери, пусть они лишь состояли в переписке. У Майи и без того было немного перспектив выйти замуж. Несмотря на уроки танцев, занятия фортепьяно и верховой ездой, несмотря на то, что Марта безжалостно таскала дочь на каждое городское увеселение с чаепитием, она никак не могла найти ей серьезного поклонника. Даже книжные черви из дискуссионного кружка профессора Гринвуда быстро теряли интерес к разговору, стоило Майе пылко вмешаться в беседу – она совсем не по-девичьи обезоруживала молодых людей своими познаниями. Потому Марта посчитала материнским долгом изменить собственным принципам и вскрывала письма, когда Хазель приносила их вместе с остальной почтой, а теперь вызвала старшую дочь на разговор. В свои двадцать Майя была уже почти старой девой и считалась не лучшей партией – тем сильнее должна беречь ее репутацию мать! Между Майей Гринвуд и Ричардом Бертоном больше не будет никаких связей, и точка!

Майя с грустью сложила лист почтовой бумаги, сжала его ладонями и словно в молитве прижалась губами к краю.

– Ричард, вернись, – прошептала она осипшим от горести голосом, – вернись и забери меня отсюда!

Письма Ричарда были ее бесценными сокровищами. Майя перечитывала их так часто, что знала каждую строчку наизусть вплоть до последнего слова. Они стали окном в красочный мир, что открывалось для нее всякий раз, если дни становились слишком серыми и беспросветными. Эти письма были единственной связью с Ричардом, в них между строк звучал его голос, словно он шептал ей через тысячу миль:

Как прекрасны восточные ночи… Всюду витает сладковатый аромат кальянов, всюду благовония, опиум и конопля… Ткани, роскошные, словно для принцессы из сказок или для тебя, моя маленькая Майя… Мой наставник-индус официально разрешил мне носить джанео, священную нить брахманов… Непрерывный бой тамтамов и визг туземной музыки, смешанный с протяжными, воющими голосами местных жителей, лай и тявканье грызущихся дворняг и крики голодных чаек, дерущихся из-за дохлой рыбы, – все это, смешиваясь, превращается в нечто совершенно чуждое для нашего уха… И я вспомнил нашу прогулку на лодке, как я вез «нас двоих вместе» – так ты всегда говорила – по реке Червиль, туда, где цвела сирень… В мягком воздухе царило благоухание и приятная прохлада. Слабый туман струился над землей, укутывал только половину холма, не доставая до покрытой пальмами вершины, за которой прорезался серебристый свет серого утра… В сколь мудром провидении родители подарили тебе имя! Майя, богиня иллюзий, зачаровывает и околдовывает людские души. Так и мне, сквозь время и пространство, ты кажешься лишь иллюзией, хоть я и знаю, что ты существуешь. Так зачаровывают и околдовывают меня воспоминания о тебе, Майя…

Майя закрыла глаза. Щеки горели от холода и гнева. Отгородившись от непогоды фантазией, она представила, что лицо пылает под солнечными лучами. Лучи согрели воздух, растопили снег – и месяцы, прошедшие с того летнего дня два года назад, и заманили Майю в королевство воспоминаний…

* * *

Она сидела тогда в любимом месте, на качелях под яблоней, прислонившись спиной к канату. Одну ногу она согнула в колене, положив на нее книгу, а другой ритмично чуть отталкивалась от земли. Туфли она сбросила, и они валялись в траве, тут же рядом валялись снятые ею чулки. В саду было словно в зеленой беседке. Высокие кустарники – сирень, бузина, бирючина – скрывали дерево от любопытных взглядов из дома. Внутреннюю часть стены покрывал плющ, а арку ворот обвили розы, что с гордостью красовались массивными цветками. Из-за железных ворот, ведущих на Блэкхолл-роуд, слышался отдаленный стук лошадиных копыт и скрип едущих по камням колес, сливаясь в гармоничное созвучие с птичьим щебетом. Майя слегка наморщила нос – верный признак довольства жизнью. Она наслаждалась прохладной гладкой травой и сухой шершавой землей под ногами и между пальцами. Качели покачивались, оборки легкой нижней юбки светлого платья щекотали голую кожу. На минуту она прикрыла глаза, запрокинув голову, и на ее лицо лег нежный пятнистый узор из солнечных бликов и тени листвы… Посидев так, она вновь склонилась над страницами книги и хрустнула кислым яблоком. Увидев краем глаза появившуюся откуда-то тень, Майя подняла глаза и приглушенно вскрикнула. Пальцы сами разжались, выпустив книгу, и она упала на землю, в траву, на туфли с чулками…

В саду стоял человек с панамой в руках, у ног его лежал моряцкий мешок. Человек наблюдал за ней – одному Богу известно, сколько времени он провел в наблюдении. Кроме простого костюма, все в нем казалось мрачным и угрожающим: черные волосы, борода, пламя в темных глазах. Но Майя не испугалась. Даже стертые воспоминания, со временем ярко расцвеченные и роскошно украшенные фантазией, принесли узнавание. Истощенный лихорадкой и религиозными постами, с огрубевшей от солнца и муссонов, жары и пыли неровной кожей. То немногое, что когда-то оставалось от юношеской мягкости, было стерто пустыней и джунглями. Каждый год, проведенный в военной муштре и неутолимой жажде нового опыта и впечатлений, оставил на лице более чем заметный отпечаток. Сияющая улыбка, осветившая лицо, казалась почти неестественной – этим чертам от природы была несвойственна такая сердечность.

– Я недостоин приветствия, принцесса?

Бесконечное множество раз Майя представляла, как это будет. Как однажды он вновь окажется перед ней, она полетит ему навстречу и бросится в его объятья, точно так же, как в прошлый раз, апрельской ночью, маленькой девочкой. Но теперь она лишь зачарованно смотрела на него, не в силах пошевелиться. Слишком нереальным казалось его появление, словно это был сон или мираж. Майя страшилась поверить сердцу, что бешено заколотилось в груди.

– Ну, если гора не идет к Магомету, то Магомет пойдет к горе, – крикнул наконец Ричард и шагнул к ней.

Она вышла из оцепенения и медленно сползла с качелей. Надкусанное яблоко упало с ее колен, и она украдкой вытерла рукой намоченное яблочным соком место на платье. Ричард встал прямо перед ней, взял за руки и начал пристально ее разглядывать, не произнося ни слова. Когда он прижался губами к ее руке, еще липкой от яблочного сока, усы его легонько дернулись, словно происходящее забавляло его.

– Вот он, вкус рая! – пробормотал он, прижавшись к ее ладони.

Кровь прилила к щекам Майи, она хотела вырваться, но не смогла. Ричард вдруг посерьезнел, провел большим пальцем по ее скуле, прощупывая взглядом каждую черточку ее лица.

– Ты слишком юна для таких печалей, Майюшка! Где та беззаботная маленькая девочка, всегда живущая в моем сердце?

Упала слезинка, потекла по его руке, и Майя вдруг расплакалась – от счастья, что ожидание, наконец, закончилось, и облегчения, что в лице Ричарда пришел тот, кому тоже было знакомо одиночество человека, который отличался от всех и не оправдывал ожиданий всех, кто его окружает.

– Не плачь! – прошептал он и крепко прижал ее к себе, утешительно баюкая. – Я здесь! Твой старый мошенник вернулся!

Обхватив лицо Майи руками, он слегка запрокинул назад ее голову. Мягко прижался губами ко лбу, влажным щекам, подбородку и наконец, после недолгого промедления, к губам. На вкус они оказались солеными, почти горькими, как табак, Ричард и те далекие края, откуда он явился. Майя едва заметно отпрянула, когда между губ проник кончик его языка. Пахучие усы защекотали уголки ее рта – он тихонько засмеялся.

– Я и мечтать не смел, что стану первым, с кем ты поддашься этому искушению.

Он целовал ее, пока она не сбилась с дыхания, целовал, пока ей не показалось, что она растворяется в солнечном свете и теплой земле.

* * *

– Майя! Ма-ай-я-а-а!

Майя вздрогнула и посмотрела сквозь заснеженные голые ветви кустарников на дом, откуда слышались крики. На веранде показалось лиловое бархатное платье Ангелины.

– Майя? Где ты?

Это так похоже на Ангелину! – даже не пытаться спуститься в сад, чтобы снег не испортил туфли… Она встала на цыпочки и вытянула шею. Сестра Майи едва ли прочла за жизнь даже малую стопку книг – она была немного близорука, но Ангелина скорее даст отрубить себе палец, нежели закажет очки. «Я что, синий чулок? Только такие ходят в очках, а ни один достойный мужчина не захочет видеть рядом с собой этакую особу!» – презрительно высказалась она как-то раз на эту тему. Как будто Ангелине действительно грозит называться этим насмешливым прозвищем образованных, независимых и сражающихся за равноправие женщин, часто думала Майя в порыве неприятной враждебности. А джентльмены всех возрастов приходили в восторг, когда Ангелина пыталась разглядеть что-нибудь вдалеке – она очаровательно морщила носик, в голубых глазах ее появлялся особый блеск. И вообще, все, что ни делала Ангелина, было очаровательно.

Майя быстро спрятала письмо, спрыгнула на землю и проскользнула в ворота на улицу. Несмотря на многообещающее название, Блэкхолл-роуд была обычной проселочной дорогой из тех, что грубыми нитями окаймляют город, – немощеная, лишь с несколькими колеями, прорезающими снежный покров. По обе стороны дороги дремали луга и поля, накрытые пуховым одеялом снега. На горизонте впивались деревянными пальцами в свинцовое небо серые грабы, и ветер раздувал упругие ветви одиноких кустов боярышника. Вниз по улице от Блэкхолла тесно жались друг к другу похожие на сундуки дома – излюбленные домашние постройки начала века. Их высокие окна с хладнокровной невозмутимостью смотрели на элегантную, обсаженную деревьями улицу собора Святого Эгидия. Потому что знали: каменные стены надежно защищают сады за их спинами от лисиц, прокрадывающихся с полей по ночам. Майя бежала вдоль покрытых лишайником стен, напоминающих черепашьи панцири, бежала куда-нибудь в город, в единственное место, где могла найти спокойное убежище.

2

Два молодых человека бежали по залу Истонского вокзала, и им не было никакого дела до его изумительного великолепия, как не было дела до заполняющих зал людей. Один из бегущих был в ярко-красной форме Ост-Индской компании, второй – в униформе цвета хаки. За спиной у каждого болтался моряцкий вещевой мешок. Они то и дело натыкались на носильщиков в ливреях, что с трудом тащили пакеты или толкали тележки с сундуками и чемоданами. Им было важно как можно скорее преодолеть толпу пассажиров, приехавших, в отличие от них, заблаговременно и теперь благодушно бродивших в ожидании времени отбытия поезда, и тех, кто только что прибыл и искал взглядом встречающих их родственников и друзей. Две пожилые дамы, избежав в последнюю секунду столкновения, с возмущенным видом отпрянули, качнув широкими юбками. Господин в цилиндре, с серой козлиной бородкой, погрозил им тростью, посылая вслед громкие проклятия.

– Простите! – на ходу крикнул юноша в красном.

– Извините! – эхом вторил бегущий за ним товарищ, и они, не сбавляя скорости, понеслись дальше – к выходу на платформы.

Пронзительный свисток кондуктора разнесся над окутанным паровозным дымом перроном, угодил в филигранную металлическую паутину стеклянной крыши и, отскочив, вернулся. Локомотив вторил ему на октаву ниже, выпустил новое облако дыма и со вздохом тронулся с места. Опоздавшая парочка на бегу запрыгнула на ступеньку последнего вагона, и последний в этот день поезд Лондонской и Северо-Западной железной дороги выехал с вокзала.

– Успели! – Джонатан Гринвуд запихнул мешок на верхнюю багажную полку. Тяжело дыша, он повалился на лилового цвета сиденье и вытянул усталые ноги в высоких сапогах.

– Еле успели, – отозвался его не менее запыхавшийся товарищ с места напротив. – Если бы проклятый пароход подошел на несколько минут позже, нам бы пришлось раздумывать, где скоротать ночь!

– Все-таки судоходная компания оправдала свою репутацию и доставила нас из Александрии в Лондон на два дня раньше, чем планировалось! А уж где скоротать ночь в Лондоне, мы бы разобрались, – подмигнул ему Джонатан.

Ответом послужило многозначительное подергивание светлых бровей и гортанный звук – не то урчание, не то мурлыканье. Наконец они дружно расхохотались.

Поезд толчками набирал скорость и громыхал, переезжая стрелки. В модных панорамных окнах поверх проплывающих в синих вечерних сумерках фасадов слабо отражалось купе. Джонатан критично разглядывал своего прозрачного, расплывчатого двойника с блестящим от пота лбом. Каштановые волосы, густые и кудрявые от природы, были по-армейски коротко подстрижены и уложены волнами – на это уходило немало труда и помады. После гонки по улицам Лондона отдельные пряди торчали, словно рожки. Пытаясь их разгладить, он провел ладонью по голове, но безуспешно – упругие колечки всякий раз поднимались вновь, будто пружинки. Даже в тусклом оконном отражении медный оттенок волос совершенно не сочетался с ярко-красной форменной рубашкой. Он подавил вздох и сразу почувствовал себя застигнутым за этим щегольством врасплох, поймав краем глаза смеющийся взгляд.

– Хорошо тебе смеяться, – оборонительно огрызнулся Джонатан, – ты-то всегда выглядишь как с обложки журнала!

Обыкновенно великодушный, Джонатан с завистью рассматривал лейтенанта, вошедшего за ним в кабину, которую им предстояло делить во время переезда из Калькутты в Суэц. Новый сосед принадлежал к тому типу мужчин, чьи благородные аристократические черты волшебным образом вызывают сияющий блеск в глазах юных девиц. Униформа цвета хаки с бордовым кантом по воротнику и обшлагам идеально шла к светлым волосам и смугловатому лицу лейтенанта. Обладатель этой одежды носил ее с естественной, преисполненной уверенности элегантностью. Джонатан же, напротив, казалось, был навеки обречен оставаться для представительниц противоположного пола лишь таким другом, перед которым они могли выплакаться, когда им разбивали сердца мужчины, типажом напоминающие бравого лейтенанта. Когда Джонатан улыбался, демонстрируя легкий разъем в верхних зубах, впадинки на щеках превращались в ямочки и делали его похожим на мальчишку – в двадцать-то с лишним лет! Дела это никак не улучшало…

Но обезоруживающая открытость в стальных серых глазах, с какой лейтенант протянул ему правую руку и представился Ральфом Гарреттом, смягчила неприязнь, охватившую было Джонатана. Уже по цвету формы он определил, что сосед его служит в корпусе разведчиков, и проникся к тому уважением. Раз служит в элитном индийском подразделении королевской армии, уж точно не изнеженный трус! Вскоре Джонатан в этом убедился – они с Ральфом очень весело проводили время за выпивкой и рассказами о военной службе в Индии. Оказалось, сам Ральф Гарретт познал тот род любовной тоски, от которого помогает лишь виски в обильных количествах. Не успел «Прекурсор» выйти в открытое море, как двое стали друзьями.

– Я-то? – Ральф возмущенно оглядел себя. Узкие штаны перепачканы, сапоги в пыли, мундир пропитался потом. Он чувствовал, что его обычно аккуратно причесанные волосы растрепались и несколько прядей прилипло к горячим вискам. Он с шуршанием провел кончиками пальцев по щетине на щеках и подбородке. И добродушно пожурил Джонатана:

– Дружище, да ты, верно, шутишь! Или ослеп? Представляю, какие глаза будут у твоих родителей, когда мы, словно двое бродяг, окажемся сегодня у их двери.

– Им не привыкать! – ухмыльнулся Джонатан, а в его зеленых в крапинку глазах заплясали озорные огоньки.

– Значит, я смогу у вас переночевать? – переспросил, чтобы удостовериться, Ральф. Джонатан гостеприимно махнул рукой.

– Разумеется. Гостям у нас всегда рады. Моя матушка беззаветно ухаживает за усталыми и голодными путниками, неожиданно возникающими у порога.

Ральф благодарно кивнул и какое-то время молчал, а потом спросил, слегка прищурив глаза:

– Как же я представлюсь твоей семье?

– Погоди-ка.

Джонатан вытащил из внутреннего кармана формы конверт и протянул ему фотографию в темно-коричневых и бежевых тонах. Уже немного запачканную, с одной стороны надорванную, с загнутыми уголками. Прощальный подарок Гринвудов, с тяжелым сердцем проводивших единственного сына и брата в Индию, куда он поступил в войска Ост-Индской компании в качестве лейтенанта медицинской службы. С тех пор Джонатан всегда носил фотографию с собой, как талисман.

– Позвольте представить, – провозгласил он, жестом соединив Ральфа и присутствующих на фотографии, – лейтенант Ральф Гарретт, из корпуса разведчиков, второй сын третьего барона Челтена, – ой!

Ударом в голень Ральф напомнил, что никакого значения не придает «дворянскому хламу», как он всегда выражался.

– Обычное дело, – проворчал Джонатан, потирая ушиб. – Дворянин, прорва денег, роскошное фамильное гнездо – и манеры сапожника!

Он со смехом уклонился от вновь грозившего ему сапога.

– Так ты дашь мне представить семью или нет?

Под благосклонное ворчание Ральфа Джонатан передвинулся на краешек сиденья, держа фотографию боком, и принялся указывать на каждого по очереди:

– Мой отец, Джеральд Гринвуд, профессор истории Древнего мира и филологии в Баллиол-колледже. Моя мать, Марта Гринвуд, урожденная Бентхэм. Наша младшенькая, Ангелина…

Ральф выхватил у него фотографию и внимательно изучил последнего упомянутого персонажа – вернее, упомянутую особу. Наконец одобрительно присвистнул:

– Чу-дес-но! За это время она должна была расцвести в настоящую красавицу. Она еще свободна?

– Предупреждаю сразу! Лапы прочь, ловелас! – весело крикнул Джонатан и попытался отобрать у Ральфа семейный портрет. – К тому же она очень капризна и чересчур задирает нос. Пожалуй, ты бы показался моей сестренке недостаточно привлекательным, – съязвил он, сражаясь с Ральфом за фотографию. Наконец последний одержал в потасовке победу, подняв над головой карточку и держа Джонатана на расстоянии вытянутой рукой.

– Не будь так уверен! – возразил он с широкой ухмылкой. – Я смогу обвести ее вокруг пальца и укротить!

– Ха, без шансов, но надежда умирает последней! – хмыкнул Джонатан и повалился на сиденье рядом с Ральфом, который продолжал всматриваться в снимок. Он указал на четвертого члена семьи, молодую темноволосую девушку, стоящую немного в стороне, пряча в складках платья зажатые кулаки.

– А это что за мрачное создание?

Нахмурив брови, девушка свирепо смотрела на зрителя, как будто ее заставили встать перед линзой фотокамеры силой. Упрямо поджатый подбородок не подходил к неуклюжей позе, а почти ожесточенная серьезность на лице мало шла такой молодой девушке.

– Это моя вторая сестра, Майя, – в голосе Джонатана зазвучала неподдельная нежность. – Она – отличный приятель, совсем другая, чем Ангелина. Книги для нее – все. Она душу бы продала, чтобы поступить в университет, и никак не может смириться, что там можно учиться только мужчинам.

Внезапно посерьезнев, он уставился в окно – благодаря наступающим сумеркам и свету загорающихся по ходу поезда фонарей оно окончательно превратилось в зеркало. Но казалось, Джонатан смотрит сквозь стекло, в видные лишь ему одному дали.

– Иногда меня очень беспокоит ее будущее. Она такая мечтательная и так часто бывает печальной. Как будто не может найти места, где пустить корни…

Вместо ответа Ральф молча протянул ему фотографию и сочувственно похлопал по плечу. Джонатан задумчиво прикусил нижнюю губу, убрал фотографию и поднялся с места. Ребром приложив ладони к прохладному стеклу и заслонившись ими от света купе, он смотрел на улицу.

– Снег, – наконец восторженно пробормотал он. – А я уже и забыл, как выглядит снег…

3

Майя бежала по пустынной, словно зачарованной, улице. Сумерки постепенно угасали, и прохладный таинственный снег начинал по-настоящему светиться. Ветви молодых лип по обе стороны дороги склонялись под весом ледяной ноши. Позади мирно лежали обширные парки, принадлежащие старинным каменным зданиям колледжей: слева – Вэдхем, справа – Святого Джона и Тринити. Майя вздрогнула от неожиданности, когда от изгороди, хлопая крыльями, оттолкнулась ворона и фонтаном взмыла вверх, оставив позади лишь отголосок хриплого крика.

Несмотря на теплое шерстяное платье и фланелевые нижние юбки, Майя замерзла. Пальцы ног в чулках и полусапожках на пуговицах совсем окоченели. Она злилась на себя, что не захватила теплую накидку или хотя бы перчатки, но о возвращении не могло быть и речи. Она уверенно бежала вперед, согревая дыханием покрасневшие от холода руки и снова пряча их под мышки. Почувствовав, как теряет очередную шпильку, Майя нехотя потрясла головой, пока не сдался последний зажим, и волосы свободным каскадом упали на спину. Пусть люди думают что хотят! Мать и без того будет браниться, что она была одна в темноте на дороге. Как она выглядит, неважно. А уж сегодня это точно не имеет ни малейшего значения.

Сегодня вечером, перед обедом, Майя должна была добровольно передать матери собранные за все годы письма Ричарда. Марта прочитает каждую строчку, уж в этом-то Майя не сомневалась. Невыносимо! Майя твердо решила, что такого не допустит. А если мать осуществит угрозу и обыщет в ее комнате каждый уголок, пусть даже для этого придется перевернуть весь Блэкхолл сверху донизу, Майя собственноручно бросит толстую пачку писем в камин. Хотя сама эта мысль уже разрывала ей сердце. Майя сжала зубы, изо всех сил пытаясь пробежать подальше, хотя бы до конца Парк-стрит.

Фасад Вэдхем-колледжа, остроконечный и зубчатый, как средневековая крепость, равнодушно уставился на улицу темными дырами окон. Только за одним из узких узорчатых окошек еще горел свет. Видимо, для какого-то глубоко увлеченного профессора каникул не существовало – студенты, забрав с собой свои вещи, уже несколько дней назад покинули колледжи и разлетелись по всей Англии, чтобы провести каникулы дома, в окружении близких. Оксфорд вздыхал с облегчением, когда дикие толпы молодых людей разъезжались – на Рождество или длинные летние каникулы. Для города наступала пора блаженного покоя, без шумного веселья в ночных переулках, кутежа в трактирах, без дерзких выходок – маленьких стихийных бедствий, дающих разрядку бурлящей через край жизненной энергии, накопившейся за время сурового распорядка будней: ранних богослужений, лекций, учебных часов и экзаменов. Между горожанами и студентами в длинных черных одеждах сложились особые отношения – на грани любви и ненависти. В прежние времена это нередко приводило к вооруженной аргументации с той и другой стороны. Но жители все же гордились легендарной славой Оксфорда, оплота наук и знаний, и во время каникул так не хватало этих вечно спешащих студентов, из-за широких накидок напоминавших хаотично порхающих бабочек, и во время каникул улицы казались опустевшими.

Майя нетерпеливо переминалась с ноги на ногу – ей пришлось ждать, пока два извозчика, один за другим, свернут на Боард-стрит. Стеклянные фонари вдоль широкой улицы уже рисовали сияющие круги в наступающих сумерках, а на каменных стенах домов появлялись первые золотистые прямоугольники окон. Майя поспешила пройти перекресток Парк-стрит и Кэтрин-стрит. Лошадиные копыта и колеса повозок замесили снег в скользкую хлюпкую кашу, в некоторых местах она начала подмерзать. Взгляд Майи тоскливо скользнул по гостеприимно подсвеченным витринам на первом этаже углового дома. Кофейня «Баггс» сегодня тоже считай что пустовала, только за двумя столиками сидели мужчины среднего возраста. Кофейня каждый раз вызывала у Майи непреодолимый соблазн. К кофе и чаю здесь предлагали не только сэндвичи с холодным ростбифом, чеддером и колечками маринованного лука – еще можно было бесплатно читать газеты и журналы из Англии, Франции и заокеанских стран. В «Баггсе» собирались на обед студенты и профессора, приносили с собой последние новости и статьи, новые карикатуры и главы романов, болтали и горячо спорили о политике, истории, литературе, экономике и учебных условиях в университете. Здесь этих споров не могли прервать ни предупреждающие взгляды матери, ни настойчивые требования, чтобы Майя пошла на кухню и приготовила свежий чай – хотя чайники пусты только наполовину и обычно это входит в обязанности Хазель. Споры о свободе, столь желаемой Майей и все же запретной. В «Баггсе», как и на факультетах университета, не было места женщинам – даже для дочери уважаемого профессора Баллиол-колледжа. Ну почему все, что развивает ум, – прерогатива мужчин?

Майя перешла на другую сторону улицы. Глубокие тени легли на портик с колоннами классического здания Кларендон, регистратуры университета. Девять муз на двускатной каменной крыше очаровали Майю еще в детстве, они казались облаченными в мантии цвета серо-сиреневого неба. Она пробежала вдоль высокой ограды из тонких металлических прутьев, перескочила пару ступенек перед открытой решетчатой дверью и поспешила через маленькую площадь за Кларендоном. Впереди виднелись очертания Шелдонского театра – овального здания с плоским, будто обрезанным, парадным фасадом – там проходили концерты, лекции и торжественные события университетской жизни. Однажды Майя по винтовой лестнице поднялась с отцом под купол. Из огромных окон открывался великолепный вид на город: серо-коричневые крыши, башни, изящные фиалы, зубцы и купола, стены, что днем словно излучали теплый золотистый свет, а при луне блестели серебряно-белым, бархатистые парки и сады и искрящиеся реки, оплетающие Оксфорд, Червелл и Изис, – всего через несколько миль они вновь расширялись в Темзу. Вид простирался до покрытых лесом вершин окружавших город холмов. В городе были здания вроде Шелдонского театра или Кларендона, с претензией на стиль древних греков или римлян, всегда оказывавших на Оксфорд немалое влияние, и были дома вроде колледжа, с просторными флигелями и изящными надстройками, словно время остановилось на этом островке старинных традиций в прогрессивный век королевы Виктории.

Огромный архитектурный ансамбль, куда устремилась Майя, охраняемый башнями и увенчанный тонкими каменными шпилями, словно бы совсем не изменился со времен Тюдоров и Стюартов. Стук шагов гулким эхом раздался в квадратном внутреннем дворике за аркой ворот, из одиноких окошек струился матовый свет, освещая Майе путь по каменным плитам. Заботливый дворник, насколько это было возможно, очистил их от снега и льда. Впереди возвышался внушительный четырехэтажный фронтон здания, его камень так обтесался от времени, что он казался сделанным из досок. Но Майя шла не к главному входу под изящным полукруглым окном, а к левой из двух угловых пристроек, похожих на башни. Было уже поздно, слишком поздно, но у нее вырвался вздох облегчения: деревянная дверь под латинской надписью была, вопреки ожиданиям, открыта. Перепрыгивая на бегу по две низкие ступеньки, Майя поднялась по лестничной клетке, толкнула дверь с мягкой зеленой обивкой и круглыми окошками и, тяжело дыша, остановилась в длинном узком коридоре. Приятное тепло и хорошо знакомый аромат старых книг – сладковатый запах плесени и пыли с легким оттенком металла – овеял ее и утешительно окутал, как кашемировой шалью. В полутьме коридор походил на тоннель. Теперь Майя ступала медленно, будто попала в священное место. Мимо стеклянных витрин, где было выставлено несколько особенно ценных образцов книгопечатного искусства, мимо высоких стелажей до потолка, на которых вплотную стояли книги. Взгляд Майи устремился вверх, на деревянную галерею верхнего яруса, откуда на нее смотрели масляные портреты благородных мужей, хранителей этой сокровищницы сотни лет назад. Среди них, конечно же, Томас Бодлей, собравший при королеве Елизавете I нижний этаж, – в честь него библиотека и получила свое имя. Сквозь полукруглое окно пробивался совсем слабый свет с улицы – прямо на стол с письменными принадлежностями и бумагой. Старинный, с высокой спинкой стул библиотекаря пустовал. Майя осмотрелась.

– Профессор Рэй? – прошептала в приглушающую звуки темноту Майя и все же вздрогнула от звука собственного голоса. Тихонько покашляла, собралась с духом и повторила немного громче: – Профессор Рэй?

– К сожалению, мы уже… – дружелюбно отозвался голос из-за стоящего посреди комнаты книжного шкафа, оборвав фразу на середине. Появилась седая голова, и внимательные глаза из-под очков посмотрели на Майю с радостью и удивлением: – Неужели!

Майя, испустив тихий и радостный вздох облегчения, поспешила к профессору, а он – навстречу ей: в каждой руке по книжке, широкая мантия необъятным куполом болтается на сухопарой, сутулой фигуре.

– Мы уже почти час как закрылись, мисс Майя, – объяснил он, хотя в голосе его не прозвучало упрека. Строгость была совсем не свойственна профессору Стивену Рэю, младшему сотруднику Бодлеанской библиотеки. – Я тут внизу еще работаю, нужно разобрать этот, – он слегка, но выразительно приподнял книги, – беспорядок, устроенный тут деканом Тринити.

– Профессор Рэй, – взволнованно начала было Майя, – можно мне, в порядке исключения…

И дальше выразила просьбу умоляющим взглядом. Ответная усмешка на лице старого профессора разом стерла несколько морщин.

– Вы и так часто приходите сюда именно в порядке исключения, мисс Майя! Когда-нибудь вас поймает Бендинель. И тогда нас с вами спасет только чудо!

Майя смущенно опустила глаза. Профессор Балкели Бендинель, возглавляющий штат «Бода», как любовно называли библиотеку, опасался всего, что могло проникнуть сквозь зеленую дверь. С непреклонной строгостью следил он за соблюдением правил библиотеки: посещение лишь в немногочисленные рабочие часы, исключительно профессорами и студентами с особыми рекомендациями преподавателей. Никаких ламп из-за большой опасности пожара. Денежные штрафы за неподобающее обращение с книгами, если посетитель, например, приподнимал открытый том или оставлял в нем собственные пометки. Но главный запрет Бодлеанской библиотеки звучал так: никакой выдачи книг на дом. В стародавние времена запрету были вынуждены подчиняться даже Оливер Кромвель и король Чарльз I. Только для себя Бендинель великодушно делал исключение, что в очередной раз доказывало, какой он обладал властью. Одно присутствие Майи в этих священных стенах было для Бендинеля кощунством не меньшим, чем распад Британской империи.

– Ну, пожалуйста! Я совсем недолго. Только быстро кое-что гляну, – настойчиво упрашивала Майя.

Зажав под мышкой книги, профессор Рэй костлявым указательным пальцем поправил на переносице очки, вытащил из-под мантии карманные часы и с напряжением вгляделся в циферблат.

– Боюсь, после чая профессор Бендинель захочет еще раз убедиться, все ли в порядке. За полчаса управитесь?

– Благодарю вас, – прошептала Майя. Библиотекарь заговорщицки подмигнул ей, и морщинки вокруг его глаз стали глубже. Любезный и всегда готовый прийти на помощь, Рэй находил доброе слово для каждого посетителя и стал основной мишенью для придирок Бендинеля. Майя давно подозревала, что Рэй с такой готовностью помогал ей тайно пробираться в библиотеку не только из добрых чувств. Это была его собственная тихая, маленькая месть Бендинелю.

Под пристальными взглядами Бодлея и Чарльза I она проворно перескочила через ступеньку, ведущую вниз, в старый читальный зал. Словно поперечная перекладина в букве Н, он соединял через внутренний двор два зала библиотеки в обход главного здания: Артс-Энд на входе и Селден-Энд по другую сторону читального зала. Книжные полки возвышались по сторонам застеленного циновками помещения, образуя ниши, где для удобства читателей стояли виндзорские стулья. Из окон, увитых снаружи плющом, почти не проникало света, так что пыльные галереи полностью погрузились во тьму. С каждым шагом Майю покидали печаль и гнев, и когда она добралась до Селден-Энда, то почувствовала себя свободно и безопасно в теплой, мягкой тишине библиотечного зала, где ее окружали одни только книги.

Здесь книжные сокровища тоже занимали два этажа – нижний, за деревянными арками и колоннами, и верхний, вдоль опоясывающей галереи под расписным кессонным потолком. Посередине стоял стол, по обе его стороны возвышались книжные шкафы со справочными изданиями. Майя пошла направо, где стояли тома ориенталистики мистера Селдена, в честь которого и был назван зал. Она ласково провела кончиками пальцев по тисненой коже – красной, желтой, синей и зеленой, – золотым буквам и дереву, хранящему это сокровище, и нашла взглядом то, что искала, вытащила том и раскрыла его наугад. По страницам тянулись плавные линии, петли и изгибы арабского шрифта, с крючками и точками поверх вязи, будто эта вязь была чем-то посыпана. Майя начала изучение этих замысловатых знаков сложного языка, когда Ричард Фрэнсис Бертон отправился покорять Мекку.

Мекка, родина пророка Мухаммеда, главная святыня мусульман, «центр исламского мира и матерь всех городов», закрыта для представителей иных конфессий. Многие христиане пытались проникнуть туда, переодевшись паломниками, но почти всех разоблачили, отвезли в ближайшую пустыню, без промедления обезглавили и похоронили. Лишь немногие возвращались и могли обо всем рассказать – среди них был и капитан Ричард Фрэнсис Бертон. Он надел длинные, свободные одеяния, побрился наголо, отрастил бороду, подкрасил лицо соком грецкого ореха и проделал изнурительный путь, полный опасностей, какой проделывают из года в год в это же время толпы верующих. Потоки верующих стекались со всего мусульманского мира, из Африки, с Аравийского полуострова, из Османской империи и Индийского субконтинента, люди шли помолиться возле Каабы, кубической постройки без окон во дворе главной мечети, по легенде, возведенной Авраамом, с черным камнем в юго-восточном углу, полученным пророком от архангела Гавриила. Молился там и Ричард Фрэнсис Бертон. Он изучал исламское учение суфизм еще в Индии, а потом и сам стал последователем суфизма и чувствовал себя в исламе куда уютнее, чем в христианстве. Ричард молился на арабском, этот язык он выучил самостоятельно, будучи еще студентом Оксфорда. Арабским он овладел в совершенстве, как и древнегреческим, латынью, французским и итальянским, хиндустани, гуджарати, маратхи, синдхи и персидским – языками Индийского субконтинента, их основам Бертон учил Майю в письмах. Но именно арабский язык он называл родным.

Этому языку дважды в неделю обучал Майю дома, в Блэкхолле, профессор Рэй, заведующий кафедрой арабского языка. Марта Гринвуд высказалась против «этих бессмысленных занятий», когда Майя заявила родителям о своем желании, но промолчала, когда Джеральд решил выполнить просьбу дочери. Великодушие профессора Рэя и его дружба с Гринвудом были столь велики, что он, забыв про гордость, взялся за обучение дочери коллеги.

Ричард… Глаза Майи наполнились слезами, буквы исказились, начали извиваться по странице и расплываться. Воспоминания о том летнем дне два года назад так живо настигли ее в саду! А с ними были неразрывно связаны воспоминания о последовавшей за этим ночи…

* * *

Летняя ночь струилась сквозь открытое окно. Майя лежала в кровати, глядя в темноту, едва подсвеченную молочным сиянием серпа луны. Стрекотание цикад на мгновение прервалось, и наступила такая тишь, что стало больно ушам. Тем было приятнее, когда звонкий стрекот зазвучал снова. Белые цветы жимолости у стены дома дарили медово-ванильный аромат, который смешивался с запахом камня, постепенно отдававшего шелковистому воздуху накопленное за день тепло.

Велика была радость Гринвудов, когда Ричард вошел вместе с Майей в дом, и больше ей так и не удалось оказаться с ним наедине. Во время ужина Майя едва отваживалась оторвать взгляд от еды, безмолвно и тихо передвигая своего ягненка под мятным соусом с одного края тарелки на другой. Она боялась, что мать или Ангелина смогут прочитать у нее по глазам о произошедшем в саду. Ведь поцелуи Ричарда, эти тайные, такие запретные, такие прекрасные поцелуи, оставили заметные следы. Лишь изредка она поднимала опущенные ресницы – когда чувствовала, как взгляд Ричарда касался ее и задерживался на короткое время. В эти секунды ее переполняло такое всепоглощающее счастье, что дух захватывало. Она рассеянно слушала рассказы Ричарда про Индию, хотя Джеральд, Марта и даже Ангелина ловили каждое слово. Не в последнюю очередь из-за того, что это немного связывало их с Джонатаном, по которому все очень скучали.

Ричард рассказывал о павлинах в дубовых ветвях, кричащих на огненно-красный диск заходящего солнца, покрытый вуалью голубоватых испарений навозных куч, что соединялись с ароматами специй и кокосового масла, издавая резкий, но вовсе не неприятный запах. Описывал свое бунгало в гарнизоне княжества Барода, принца Гайквара, который развлекал солдат казармы боями между слонами и тигром или буйволом. Он вспоминал охотничьи прогулки верхом на слонах и буйные, непроходимые джунгли в глубине материка, изучение языков, нравов и обычаев страны и работу переводчиком. Разведывательную миссию, когда Ричард переоделся в арабского странствующего торговца по имени Мирза Абдулла, и свое разочарование четыре года назад – из-за отказа ему не удалось поучаствовать в войне с сикхами в районе Пенджаба. Наконец Ричард упомянул три работы, сочиненные им после возвращения и уже готовящиеся к публикации: «Гоа, или Голубые горы», «Синд, или Долина несчастий» и этнологический труд об индийских народах. Так проходил вечер, пока Марта Гринвуд не отправила дочерей в постель – обе, сделав благовоспитанный книксен, пожелали Ричарду спокойной ночи – и мужчины, как в старые добрые времена, отправились в кабинет Джеральда пить бренди и курить табак.

С нижнего этажа раздавались мужские голоса, хриплый смех Ричарда. Потом шаги, твердая поступь ее отца: вот он поднялся по лестнице, приблизился и прошел дальше, проделав привычный путь по коридору. Дверь родительской спальни, за которой давно скрылась Марта Гринвуд, осторожно защелкнулась, приглушив и без того тихие приготовления Джеральда ко сну.

Сердце Майи бешено колотилось, как она ни пыталась успокоиться. Она ждала минуты, когда все предадутся ночному отдыху и дом погрузится в полную тишину. Она осторожно встала с кровати и выскользнула из комнаты, которая уже несколько месяцев принадлежала исключительно ей.

Надеясь положить конец ежедневным ссорам и слезам дочерей, Марта Гринвуд, чтобы сберечь свои нервы, переселила Ангелину в другой конец коридора, в бывшую комнату для гостей, и та перебралась туда, пожалуй, даже слишком охотно. Комната оказалась гораздо просторнее и с огромным встроенным стенным шкафом – для роскошного гардероба Ангелины места там было более чем достаточно. Майя же наслаждалась возможностью читать и писать под лампой до глубокой ночи, не провоцируя ссор с сестрой, которой хотелось спать. Она больше не спотыкалась о разбросанную в спешке обувь и не разгребала кровать от одежды Ангелины, надеясь разыскать в ворохе шиньонов, чулок, черепаховых гребней и серег свои книги.

А сегодня ночью Майя была вдвойне благодарна матери за ее решение выделить им с Ангелиной по комнате. Украдкой выбраться в темный коридор, не боясь неловким движением разбудить сестру и вызвать ее недоуменные вопросы, было проще простого.

Майя решила не надевать пеньюар – в одной ночной рубашке без рукавов она прокралась вниз по лестнице, прошмыгнула на этаж ниже и на ощупь пробежала мимо плотно закрытых дверей. Перед входом в зеленую комнату, занавески, ковры и мебель в которой были подобраны в изумрудных, нефритовых и малахитовых тонах, она на мгновение прижалась к дереву. Сердце мучительно колотилось, во рту пересохло, ладони вспотели. Наконец Майя собрала все свое мужество, повернула металлическую ручку и проскользнула в щель. Она осторожно прикрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и лишь тогда осмелилась поднять глаза.

Ричард стоял у раскрытого окна – рубашка на нем была широко расстегнута, по бокам свисали подтяжки. Когда вошла Майя, он повернулся вполоборота и посмотрел на нее. Непросто было растолковать этот взгляд – возможно, ожидание, несомненно, удивление. Он смотрел на нее достаточно долго, чтобы Майя могла заметить дым сигариллы, который, клубясь, поднимался навстречу ночному мотыльку, что порхал возле окна, словно раздумывал, поддаваться ли соблазну света настольной лампы. Достаточно долго, чтобы взгляд Майи на несколько быстрых ударов сердца остановился на его постели – на подушках и простынях, показавшихся ей манящими и угрожающими. Ричард медленно положил сигариллу в хрустальную пепельницу, которую поставил на подоконник, и подошел к Майе. В какое-то мгновение ей захотелось убежать. Убежать от странного взгляда Ричарда, от того, ради чего она пришла сюда: ради отношений между мужчиной и женщиной, о которых порядочной девушке ее возраста знать не полагалось. Майя читала об этом в письмах Ричарда, сперва с недоверием и отвращением, затем – с возрастающим любопытством и желанием. Но Майя не убежала. Она осталась в комнате, наполненной пением сверчков и глухим стуком бабочек о стекло лампы.

Ричард мягко провел ладонями по ее щекам, и Майю пронзила приятная дрожь. Он наклонился и поцеловал ее. Осторожно, почти вопросительно, и она пылко ответила, так, как он научил ее сегодня днем, в саду. Она знала, у него было много женщин, в Италии, в Англии, в Индии, знала, что Ричарду ничего не стоило завоевать их сердце и уложить к себе в постель. У молвы и сплетен легкие крылья, а Ричард никогда не делал тайны из своих любовных приключений. Но в тот момент она была готова простить Бертону каждое его увлечение и каждый свой час, беззвучно проплаканный из-за него в подушку. Он будет принадлежать только ей, Майя поняла это еще маленькой девочкой. Он вернулся, и больше она никогда его не отпустит. Она украдкой улыбнулась, когда Ричард осторожно прикусил ее за шею, наклонился к ключицам, потом снова вернулся к губам.

– Майя, – шептали его губы. Поцелуи Ричарда были голодными, жаркими и мучительными, но вместе с тем – бесподобными. Навалившись всем телом, он прижал ее к двери. Тепло его рук словно прожигало тонкую ткань рубашки, ладони скользнули по ее талии, схватились за бедра, прижав их к своим. Майю охватила неизведанная прежде жажда, ее руки блуждали по его плечам, жилистым и мускулистым от фехтования. Она нетерпеливо потянула его рубашку, пытаясь разорвать пуговицы, прижалась лицом к его шее, потом опустилась вниз, к могучей груди, заросшей густыми темными волосами. Ричард порывисто дышал, Майя упивалась запахом его кожи, тяжелым и земляным с примесью дерева, так хорошо знакомым с самого детства и сегодня впервые испробованным на вкус.

– Нет, – услышала она легкий шепот, – нет.

Он мягко оттолкнул ее, и Майя недоуменно на него посмотрела. Ричард взял в ладони ее лицо, настойчиво заглянул в глаза. Дикий, упрямый взгляд пойманного леопарда.

– Нет, Майя. Не так. Не здесь.

Она чувствовала, как он дрожал, как изо всех сил боролся с собой. Его черные глаза словно сверкали, но, возможно, это было просто отражение лампы, вспыхнувшей из-за с треском сгоревших крыльев мотылька.

– Но Ричард, я хочу, – горячо возразила она пересохшими, жаждущими губами. – Я так давно этого хочу! Потому и пришла к тебе.

Он иронично улыбнулся.

– Пусть я мерзавец, но не бесчестный подлец. Завтра утром я хочу смотреть в глаза твоему отцу так же прямо, как и всегда. А главное, всегда подходить к тебе лишь с добрыми помыслами.

– Но ты писал мне, что в этом нет ничего плохого! – Майя судорожно вцепилась в его запястья, сама не зная, хочет ли оттолкнуть его – или прижать к себе. Губы Ричарда растянулись в широкой улыбке. Он сделался нежным, почти уязвимым, тихонько покачал головой и прижался к ней лбом.

– Да, конечно, ничего плохого нет. Чисто все, что делается от чистого сердца. Но это все равно было бы неправильно. Всегда есть после. А я после уеду и не хочу с тобой так расставаться.

– Возьми меня с собой, – скорее выдохнула, чем сказала Майя. Ричард прижал ее к себе, но она не почувствовала облегчения. Треск сгоревшего мотылька казался эхом ее трагедии.

– Не хочу и не могу. Я планирую исследовательскую экспедицию в Аравию, тебе там совсем не место.

– Пусть не в качестве твоей… твоей… – Майя не смогла произнести слов, слетевших с губ так легко, когда она была маленькой девочкой.

– Я не забыл того, что ты тогда прошептала мне на прощанье, – пробормотал Ричард. – И никогда не забуду. Но я не могу жениться, Майя. Пока не могу. Мое жалованье смехотворно, на плоды путешествий и исследований тоже особенно не проживешь. Мне понадобится какое-то время, чтобы устроить жизнь.

Майя попыталась его оттолкнуть, возразить ему. С легким смешком Ричард мягко удержал ее на месте.

– Только не предлагай мне свое приданое! Я достаточно долго знаю вашу семью, вы можете позволить себе достойную жизнь, но далеко не богаты. Рассчитывай на карманные деньги, но не больше. Кроме того… – его борода с нежным поцелуем прикоснулась к ее скуле, – кроме того, я, по меньшей мере, столь же горд, как и ты. Горд тем, кто я есть, и тем, что всегда делаю, чего хочу. Я скорее ирландец, чем англичанин, и не раз это доказал. Тот, кто хочет чего-то добиться в этой нации продажных душонок, должен сперва отучиться в Кембридже или Итоне, вечно одно и то же! И чем больше в тебе английского, тем лучше – вплоть до стрижки. Когда отец решил не отдавать нас с братом в английскую школу, а вернуться во Францию, моя участь уже была предрешена. – Он оторвался от нее, нежно провел пальцами по щекам и подбородку. – Это нас с тобой и связывает, Майюшка, – мы одиночки, чувствуем себя чужаками на родине.

Горло ее перехватило, и она с трудом хрипло выдохнула:

– И… И что теперь с нами будет?

– Мы должны покориться судьбе. По-арабски это называется кисмет. Возможно, мне удастся поговорить с глазу на глаз и с твоим отцом.

Он нежно поцеловал ее в лоб, заключил в объятья на несколько волшебных, но слишком коротких мгновений, а потом потянулся к дверной ручке и вытолкнул ее из комнаты.

– А теперь иди спать. Утром увидимся.

Когда он закрыл дверь, Майя немного постояла на месте, а потом пробралась наверх, обратно в кровать, которая показалась ей пустой и холодной, несмотря на теплую ночь. Ее переполняли гнев, печаль и вожделение, а о том чтобы заснуть, не было и речи, но она смогла убедить себя, что при свете дня мир изменится, станет более приветливым и менее безнадежным. Разве так не бывает всегда? Найдется какое-нибудь решение, успокоила она себя, когда усталость постепенно завладела душой и телом. Он поговорит с отцом, все будет хорошо, завтра, завтра…

Но когда Майя оделась и спустилась к завтраку, Ричарда уже не было. Он уехал рано утром, ни с кем не попрощавшись. Словно вор, часто думала Майя позднее.

Прошли месяцы, прежде чем он написал ей снова, ласковым тоном старого друга. И ни в одном из писем не упоминал той ночи, и вообще его разговоры не касались женитьбы.

* * *

Майя вздрогнула, услышав шаги. Шаркающая, неровная походка – несомненно, это профессор Рэй, он идет сюда. Она быстро вытерла ладонями мокрые щеки и захлопнула книгу, собираясь поставить ее на полку. Но помедлила. Удар сердца, другой. Майя быстро сдвинула другие тома, чтобы заполнить и выровнять брешь, прижала книгу к груди и закрыла концами шали. Крепко обхватив себя руками, она повернулась и пошла навстречу библиотекарю.

4

Майя осторожно толкнула дверь из сада и просунула в щель покрасневший от холода нос. Прихожая была освещена только наполовину. С кухни слышалась веселая болтовня Хазель и экономки Розы. Грохот кастрюль, мелодичный звон бокалов, посуды и столовых приборов, аромат приправы для супа и розмарина – все говорило о том, что они, как обычно, были заняты приготовлениями к обеду и вечер ничем не отличался от остальных. С верхнего этажа слышалось мягкое журчание голосов, и среди них – звонкий смех Ангелины. Майя облегченно вздохнула. Видимо, ее вечерняя отлучка не вызвала особого переполоха. Она быстро проникла в дом, бесшумно прикрыла за собой дверь и прошмыгнула в полумрак коридора, надеясь как можно незаметнее проникнуть в свою комнату. Она уже почти добралась до лестницы, когда позади нее кто-то нарочито кашлянул. Майя застыла и медленно обернулась, высоко подняв плечи и сделав виноватую мину.

– Джонатан! – с радостным криком кинулась она к брату. Он был уже свежевыбрит, успел отмыться от пыли и стоял в свободной и элегантной позе в дверном проеме – одна нога в серых брюках чуть впереди другой, руки в карманах. Лукавая улыбка подчеркивала ямочки на щеках, и казалось, Джонатан совсем не повзрослел со дня своего отъезда три года назад. В серо-зеленом переливчатом пиджаке, поддетом под него черном жилете и нежно-зеленом галстуке с широкими складками, повязанном под накрахмаленный воротничок рубашки, он казался переодетым в джентльмена школьником.

Майя непроизвольно раскинула руки, чтобы обнять брата за шею, и библиотечная книга с грохотом выпала на пол. Густо покраснев, она поспешно нагнулась, пытаясь ее поднять, но Джонатан оказался быстрее.

– Что там читает моя сестренка?

– Дай сюда, – сердито потребовала Майя, пытаясь выхватить книгу. Джонатан вытянулся, насколько мог, держа том высоко над головой, а Майя тем временем скакала вокруг, а потом повисла у него на руке, полусмеясь, полусердито.

– Отдай, это мое!

Джонатан обхватил беспомощно бьющуюся сестру за талию и прижал к себе, чтобы утихомирить. Нахмурив брови, он с наигранной серьезностью провел большим пальцем по краю обложки, раскрыл книгу и тихо присвистнул, увидев на титульном листе штамп, подтверждающий, что книга эта – «собственность Бодлеанской библиотеки, Оксфорд».

– Стоило старшему брату задержаться в дальних странах, как дома его младшая сестренка совершает преступление. Становится воровкой и к тому же – обманщицей. – Он зацокал языком и сокрушенно покачал головой.

– Я отнесу обратно, – уперлась Майя, но в ее словах уже появилось смущение, а на лице заиграла затаенная улыбка. Джонатан тихо закудахтал, и она шутливо ударила его по ребрам.

– Да перестань ты меня бесить!

Джонатан застонал и скорчился от воображаемой боли.

– Человек годами переносит невзгоды, служа на благо отечества, вдали от родины и близких, а какова благодарность? Вместо сердечного приветствия он получает лишь тумаки!

Смех защекотал Майю изнутри, неудержимо стремясь наружу, и наконец она захохотала так свободно, как не смеялась уже давно. Она изо всех сил прижала Джонатана к себе.

– Как я рада, что ты вернулся. – пробормотала она, уткнувшись в его пиджак, слабо пахнущий одеколоном. Джонатан не менее пылко ответил на объятья.

– Я тоже рад, что вернулся, – прошептал он, уткнувшись в ее намокшие от снега, непослушно вьющиеся волосы. – А благодаря добрым ветрам и усердной паровой машине, – провозгласил он, в избытке чувств оторвав Майю, издавшую радостный вскрик, от земли, – на целых два дня раньше, чем планировал!

Он осторожно поставил ее на место и протянул книгу.

– Держи. И поскорее отнеси награбленное добро в убежище, пока не поймала мать.

Майя расстроенно прикусила нижнюю губу, опустив взгляд на книгу у себя в руках.

– Она все еще злится? Сегодня вечером мы…

Уголки его губ поползли вверх.

– Уже наслышан. Наша златовласка сообщила мне первым делом.

– Вечно Лине нужно обо всем растрезвонить, – фыркнула Майя.

– Да ладно, – примирительно потрепал сестру по руке Джонатан, – ты же ее знаешь! Для Ангелины сущее удовольствие – болтать да судачить. Рано или поздно я бы все равно узнал. Но не беспокойся: мама вне себя от радости и совершенно растворилась в хлопотах – хочет приготовить все как можно скорее. Так что я невольно отвлек ее от вашей ссоры своим преждевременным появлением. И, – он наклонился поближе, – я попробую уговорить ее не отбирать писем, – Джонатан подмигнул и ласково шлепнул сестру. – Давай поднимайся, через два часа садимся за стол.

Майя медлила. По тому, как она держала книгу и теребила обложку, брат угадал ее мысли и засмеялся.

– Иди спокойно! Я непременно проведу некоторое время в Оксфорде, – он с грубоватой нежностью потрепал ее по щеке. – Тебе вовсе не обязательно постоянно быть подле меня. Я же знаю, как важны для тебя книги. Мы еще успеем побыть вместе.

– Спасибо, – прошептала Майя, быстро поцеловала его, одарив сияющим взглядом, и с легким сердцем поспешила вверх по лестнице.

Лишь когда она скрылась из виду, Джонатан вспомнил, что забыл представить ей своего гостя. Впрочем… Он чуть пожал плечами – невелико упущение, все равно они познакомятся за обедом; и он в душевном блаженстве побрел в салон дожидаться друга.

– Я до безумия влюблена! – томно вздохнув, Ангелина привалилась спиной к двери.

– Прекрасно! Кто на этой неделе? – Майя давно перестала возмущаться, что Ангелина входит без стука и уходит когда ей вздумается, словно это до сих пор ее комната.

– Прибереги сарказм – на этот раз все серьезно!

– Угу, – хмыкнула Майя, окунула перо в чернильницу и написала на листке бумаги два слова, которые она секунду назад с большим трудом расшифровала в арабском тексте и перевела на английский. Краем глаза она глянула на маленькие серебряные часики, стоящие перед ней на секретере под светом лампы. У нее еще оставалось немного времени, чтобы перевести несколько строк.

– Как зовут счастливчика?

– Ральф, – протяжным, томным голосом сообщила Ангелина, – Ральф Гарретт.

Послышались новые вздохи, она оттолкнулась от двери и, приплясывая, устремилась к Майиной кровати. Она собралась, как обычно, рухнуть туда и выдержать театральную паузу. Но ее остановил испуг: она же помнет это замечательное платье! – из тафты и шелка, серо-голубое… И она приняла другое решение – прошла за спиной Майи мимо секретера к окну и встала там в красивую позу.

– Кто? – автоматически переспросила Майя, ломая голову над следующим значком, в котором пока не видела никакого смысла. Арабский язык напоминал лабиринт из ложных путей и двойных значений. Каждое слово, словно талисман, вызывало целое гнездо родственных слов и значений. Скорее символ, чем ясное высказывание. Крошечное окошко, один лишь взгляд на дремучий темный лес многозначности, вырастающий за выведенной строкой.

– Ральф Гарретт, – повторила Ангелина нарочито медленно и четко, как будто сестра плохо слышала или туго соображала. – Друг Жожо! Он познакомился с ним по дороге и пригласил переночевать у нас, потому что сегодня больше не будет поездов в Глостершир. Ну и вид был у них, когда они оказались перед дверью, – как будто к ним пристала вся грязь Индии, фу!

– Хм. – Майя грызла ноготь большого пальца и сосредоточенно хмурила лоб.

– Но потом, – Ангелина захихикала, перейдя на похожее на икоту стаккатто, и поспешно продолжила, – потом я увидела Ральфа, когда он выходил из ванной. В тот самый миг, когда я поднималась наверх, чтобы переодеться к ужину, – запыхавшись, она понизила голос до заговорщического шепота. – На нем были только брюки, и на плечах полотенце! Больше ничего! – Она выжидательно посмотрела на Майю.

Лицо Майи внезапно прояснилось: она узнала порядок завитков и разгадала значение. Перо оживленно заплясало по бумаге. Разочарованная столь незначительной реакцией сестры на скандальное столкновение с гостем, Ангелина ускорила темп болтовни.

– Ральф потрясающе красив! Похож на статую древнегреческого бога с алебастровой кожей. Могу поспорить, он прекрасно целуется – этими-то губами! – бойко продолжила она с очередным нервным смешком.

Майя украдкой закатила глаза, невозмутимо продолжая писать.

– Он только усмехнулся и в шутку отдал честь. Но мне показалось, он был немного смущен! Неудивительно, столкнуться с прелестной юной особой, одежда в таком беспорядке… – Ангелина самодовольно поправила складки на юбке. – Я попытала Жожо, судя по всему, Ральф – блестящая партия. И не обручен! Похоже, это именно тот, кто мне нужен…

Взгляд Майи упал на левую руку, которую она, как всегда при письме, свободно положила на подол ладонью вверх, слегка изогнув, словно черпала драгоценную влагу. На ладони виднелся глубокий рельеф желобков и тонких линий. Майя не могла не замечать на этом рисунке буквы, угловатой, словно руна. Эту букву ей когда-то показала цыганка. Той осенью, когда Майе было восемь лет…

* * *

Это был один из тех дней, когда невозможно поверить, что лето закончится. Еще теплый воздух был пронизан темно-золотым солнечным светом, а пестрая листва, казалось, пылала огнем. Ричард похитил ее из безопасного сада за изгородью Блэкхолла и увлек в заманчивое приключение. То держа его за руку, то с веселым визгом сидя у него на плечах, она отправилась с ним из города на юго-восток, через мост, на противоположный берег искрящейся Изис, в сторону леса Багли. Солнечный свет тяжелыми каплями струился сквозь кроны деревьев, собирался на молочной земле в сияющие лужицы и подсвечивал сочные зеленые опахала папоротника.

– А куда мы идем? – в сотый раз попыталась выяснить Майя, нетерпеливо дергая Ричарда за руку.

– Сюрприз, – каждый раз со смехом откликался он. Майя обиженно выпятила нижнюю губу, и вдруг у нее вырвался вздох, восторженный и удивленный. Густые заросли деревьев и подлесок неожиданно кончились, открыв пылающий кармином и латунью луг, покрытый дикими цветами. На нем собралось в круг несколько крытых деревянных повозок с яркими узорами на стенах и оконных ставнях. Лошади, привязанные к вбитому в землю колышку, с наслаждением щипали траву. Толпа женщин в пестрых одеждах сидела вокруг огня, на металлическом треножнике висел котелок. Компания болтала и смеялась. Они повернулись к Ричарду и Майе, издалека приветствуя их дружелюбными шутливыми возгласами, местами на непонятном Майе языке. Ричард отвечал им такими же непонятными фразами. Его здесь явно хорошо знали и любили, а одна из женщин бросала на него взгляды, которые совсем не понравились Майе и растревожили что-то у нее, восьмилетней, в груди.

– Селина! – по зову Ричарда одна из женщин встала с пенька. Майя восхищенно загляделась на широкие юбки и рубашку с глубоким вырезом из сияющего бархата и сатина черных, пунцовых и зеленых оттенков. От взгляда ее не ускользнули золотые цепи на шее, металлические кольца толщиной в палец, украшавшие руки, и тяжелые серьги под красным шелковым тюрбаном, из-под которого игриво выбивалось несколько вьющихся черных прядей. Женщина, расправив плечи, уперлась руками в широкие бедра, выпятила грудь и вызывающе подняла подбородок.

– Смотрите-ка! Старый мошенник снова нашел сюда дорогу!

Черные глаза сузились, а бронзовое лицо было таким смуглым, что рядом с Селиной Майя казалась бледной. Она осторожно посмотрела вверх, на Ричарда – казалось, его вовсе не задевали эти упреки. Даже наоборот: губы под усами весело дрогнули, а глаза оживились. Майя вздрогнула, как от удара, заметив, насколько Ричард похож на цыганок внешне, словно он один из них, одной крови. Когда они пришли на поляну, он сразу как-то переменился – словно почувствовал себя свободнее, чем рядом с Майей. Но дело было не только в этом. Между Ричардом и Селиной существовала какая-то связь, столь глубокая и ощутимая, что казалась почти осязаемой. Словно их объединяла некая недоступная Майе тайна. Она собралась было попросту развернуться и убежать, но Ричард взял ее за плечи и подтолкнул вперед.

– Ты можешь погадать по руке моей маленькой подружке?

Майя почувствовала на себе пристальный взгляд Селины, и ревность перемешалась в ней с гордостью, что Ричард привел ее сюда и представил такими словами. Упрямо и бесстрашно ответила она на взгляд цыганки. Та запрокинула голову и громко рассмеялась:

– Дик, только посмотри на нее: больше всего на свете ей хотелось бы выцарапать мне глаза, и немедленно!

Продолжая смеяться, она снова уселась на пень, широко расставив ноги, и жестом подозвала к себе Майю.

– Иди-ка сюда, малышка!

Подталкиваемая Ричардом, Майя направилась к ней, неохотно, но все же с любопытством и восхищением. Цыганка протянула ей руки, и она нерешительно положила на них одну, а затем и другую ладонь. Тепло рук Селины и кончики пальцев, мягко прикасавшиеся к ладоням, невольно пробудили в Майе симпатию к незнакомой девушке. От Селины пахло чем-то пряным и терпким, чем-то незнакомым, однако приятным. По первым морщинкам вокруг глаз Майя догадалась, что цыганка не так уж молода.

Внимательный взгляд Селины блуждал по ладоням Майи, и та с трепетом ждала, что там увидит цыганка: хорошее или плохое?

– Я вижу высокие стены, но их удастся преодолеть. Широкое небо, но оно будет в тягость. Много печалей и тяжелые испытания на твоем пути. Но не пугайся: ты со всем справишься, у тебя есть для этого все необходимое, – она насторожилась, слегка повернула левую ладонь и усмехнулась. – Смотри вот тут, видишь? Буква Р? Он станет твоей судьбой. Отвезет к дальним берегам и подарит большую любовь. – Она настойчиво посмотрела Майе в глаза. – Но никому не позволяй разбивать тебе сердце, – едва заметным кивком головы и взглядом Селина указала на Ричарда, и на губах у нее заиграла тонкая улыбка. – Особенно такому, как этот.

В глазах у цыганки засветилось тепло, она погладила Майю по щеке и подбородку, словно хотела благословить.

– Не теряй присутствия духа: боги благоволят тебе.

Глубоко вздохнув, она поднялась с места и отмахнулась от протянутых Ричардом денег:

– Брось, Дик! Мне было приятно сделать это для малышки.

На обратном пути настал черед Ричарда расспрашивать Майю, что увидела на ее руке Селина. Но она упорно молчала и мотала головой. Это полагалось знать только ей, ей одной. Всю дорогу и остаток дня, вплоть до отхода ко сну, она держала левую ладонь прикрытой, словно боялась выронить то, что предсказала Селина.

* * *

– Ты меня совсем не слушаешь! – Ангелина нетерпеливо и совсем невежливо топнула ногой.

Майя растерянно посмотрела на нее и покраснела, обнаружив, что сжала левую руку в кулак и приложила к сердцу. Она украдкой разжала пальцы и быстро опустила руку.

– Прости, – смущенно пробормотала она, – просто я…

– Где ты вечно витаешь? – Ангелина недоуменно покачала головой и тут же провела кончиками пальцев по волосам, желая убедиться, что из ее тщательно разделенной на пробор и закрепленной на затылке прически не выпало ни одного волоска. – Серьезно, Майя, когда ты наконец вырастешь и позабудешь о детских мечтаниях? Так ты никогда не выйдешь замуж! И что с тобой будет? Хочешь навсегда остаться здесь, в Блэкхолле, с мама и папа?

В словах мама и папа она делала ударение на последнем слоге, протяжно произнося вторые «а» – по мнению Ангелины, это звучало очень аристократично.

– Прекрасно, – пробормотала Майя безо всякого желания развивать эту тему. Она отложила перо и собралась встать: – Пойдем вниз.

– В таком виде? – Ангелина посмотрела на сестру, округлив глаза.

– А почему нет? – Майя удивленно оглядела себя, пожала плечами и принялась выколачивать пыльный подол темно-синего платья, потом послюнила два пальца и стерла следы снега с носков ботинок. Заметив, что белая манжетка на правом рукаве испачкалась в чернилах, она просто подвернула ее. Ангелина в два шага оказалась подле нее, встала на колени, не обращая внимания на платье, взяла сестру за руки и слегка встряхнула, придавая еще больше значения своему настойчивому взгляду.

– Я тебя никогда ни о чем не просила, Майя.

Майя с легкой обидой подумала, что это, без сомнения, правда: Ангелина всегда брала желаемое сама, в твердой уверенности, что все принадлежит ей по праву рождения.

– Но ты просто обязана произвести сегодня вечером благоприятное впечатление! Ральф из благородной семьи, и он будет внимательно к нам присматриваться, если тоже имеет на меня виды.

Майя наморщила лоб.

– Но вы ведь друг друга совсем не знаете!

– Все еще впереди, – заверила ее Ангелина. – Майя, если ты испортишь мои шансы с этим человеком, то, – она сделала театральную паузу и продолжила замогильным голосом, – то я не прощу тебе до конца своих дней.

Эти угрозы не слишком-то впечатлили Майю, но она знала: Ангелина не отстанет, пока она не переоденется. Если от этого и впрямь зависело счастье сестры, Майя вполне могла сделать ей маленькое одолжение.

– Но что мне тогда… – растерянно обронила она, сразу сделавшись неуклюжей и даже немного смешной.

– Сейчас что-нибудь найдем, не волнуйся. – Ангелина ободряюще похлопала ее по колену и встала. Она бросила взгляд на часы, кончиками пальцев отделив прядь волос Майи и пристально ее разглядывая. – У нас не так много времени, но надо успеть соорудить что-то приличное, – вздохнула она. – Я что-нибудь придумаю!

5

– Так и оставим, – Ангелина с гордостью созерцала результат работы. Майя смущенно, но не без удовольствия разглядывала себя в высокое напольное зеркало сестры.

Коньячного цвета платье из тафты мать заказала еще прошлой зимой, но Майя впервые надела его только сегодня. Она все время его жалела, боясь залить портвейном или шоколадным соусом на каком-нибудь из ненавистных приемов, куда ее таскала Марта. Из-под резко сужающегося корсета крупными складками ниспадал широкий подол, подкрепленный несколькими нижними юбками. Пять слоев кружева кофейного оттенка вдоль выреза оставляли свободными плечи, покрывая короткие рукава и повторяя кайму на юбке. Большая золотая брошь с камеей из коричневатого сердолика на декольте и подходящий по колориту браслет дополняли наряд. Майя осторожно наклонила голову, повернула ее влево, вправо…

– Спасибо, – счастливым шепотом пролепетала она.

Времени оставалось мало, и они не успевали поработать щипцами для завивки, чтобы превратить непослушные локоны Майи в сложную композицию, не уступающую прическе ее сестры. Вместо этого Ангелина беспощадно прошлась по волосам Майи щеткой и гребнем – та терпела, крепко сжав зубы, – гладко прилизала их маслом для волос и сделала аккуратный косой пробор, после чего уложила волосы в большой гладкий узел на затылке, воткнув в него столько колючих шпилек, что Майя почувствовала себя подушечкой для иголок из корзины для маминого рукоделия.

– Это, конечно, для дам постарше, но все же à la mode, – авторитетно прокомментировала Ангелина свое творение.

Майе понравилась строгая прическа: она подчеркивала классический тонкий профиль и полные губы сочного оттенка розового дерева, даже глаза казались больше. В платье этого цвета Майя выглядела немного бледнее, правда, с Ангелиной сравниться все же не могла. Но от ее кожи словно исходило слабое сияние, Майя казалась чужеземкой, таинственной, как испанка. Или цыганка… На секунду она ощутила жгучее желание предстать в таком образе перед Ричардом, и ее грудь внезапно сжалась вовсе не из-за узкого корсета.

– Дамы! – раздался снизу бас Джеральда Гринвуда.

Майя хотела поспешить ему навстречу, но Ангелина схватила ее за руку.

– Не спеши! Джентльменов нужно заставлять ждать. Тогда они будут по-настоящему ценить наше общество.

Ангелина с невозмутимым спокойствием еще раз оглядела перед зеркалом брови, поправила оборки и складки, покусала губы, чтобы придать им цвет поярче, и с той же целью пощипала себя за щеки. Напоследок она надула губы и придирчиво осмотрела себя со всех сторон. Майя в очередной раз задалась вопросом, как они, дочери одних родителей, выросшие вместе, могут быть настолько разными.

– И пожалуйста, спрячь подальше синий чулок, – почти настоятельно попросила Ангелина, – это никого не красит. Думаю, теперь мы можем идти.

Взявшись за руки и подобрав платья, они спустились по лестнице – наступила редкая минута сестринского единодушия. Как раньше, рождественским утром, когда они маленькими сидели в постелях и шептались: «Теперь, теперь уж непременно, Рождественский Дед уже приходил!» А потом не выдерживали и, хихикая, босиком неслись, взявшись за руки, вниз по лестнице, чтобы разведать обстановку и броситься к сверткам.

– Выпрями спину! – прошептала Ангелина на последней лестничной площадке, ярко освещенной светом из зала.

– Невелика премудрость, когда ты так туго зашнуровала корсет, – прошипела в ответ Майя.

На следующей ступеньке Ангелина издала страдальческий вздох – о нет, отец показывает ему эти дурацкие черепки! Какой кошмар!

Джеральд Гринвуд в выходном коричневом костюме действительно стоял у высокой узкой витрины, расположенной в простенке между дверьми в столовую и салон. Размашисто жестикулируя, он сообщал место находки, век, авторство и назначение античных артефактов и, насколько Майя его знала, пускал в ход живые описания и наглядные примеры, приправленные остроумными анекдотами. Ее охватила волна нежности к отцу. Джонатан небрежно прислонился к дверному косяку с другой стороны, задумчиво вращая янтарную жидкость в низком стакане. Он не отрывал от Джеральда взгляда, полного ласкового снисхождения и неподдельного интереса, хотя уже слышал эти истории десятки раз. Гостя, вызвавшего такой восторг у ее сестры, Майя видела только со спины. Гладко причесанные светлые волосы, прямая осанка и армейская выправка. С виду он был совершенно поглощен рассуждениями хозяина дома. У него были широкие плечи под военным мундиром цвета хаки, длинные брюки того же оттенка и темно-красные лампасы. Левую руку он заложил на спину – жилистую, загорелую руку в бордовом, как и воротник пиджака, рукаве, расшитом сложным золотым орнаментом из узлов. «Всего-то…» – разочарованно подумала Майя, когда влажная от волнения рука Ангелины крепче сжала ее ладонь. Джонатан заметил их первым и просиял от радости. Он быстро изменил позу и приветственно поднял им навтречу стакан.

– Прелестные дамы соизволили удостоить нас своим появлением.

– Прекрасно выглядите! – крикнул Джеральд Гринвуд, заметно гордясь обеими дочерьми. Его светло-карие глаза лучились теплом, благодаря чему лицо казалось молодым, несмотря на совершенно седые волосы и бороду. Ральф Гарретт тоже повернулся – и застыл, не успев донести стакана до губ. Майя замерла, как соляной столб. Она поняла, почему Ангелина так увлеклась другом брата. Творец был явно благосклонен к Ральфу Гарретту: черты его лица были изящны и гармоничны, но мягкими или женственными назвать их было нельзя, и, несмотря даже на приятность глазу, черты Ральфа Гарретта было не так-то легко забыть. От него исходило особое бледно-золотое сияние, веселая серьезность и спокойная, лучезарная жизнерадостность – внешне он был полная противоположность Ричарду Фрэнсису Бертону. Майя едва заметила, как Ангелина что-то шепчет, впивается ногтями в ладонь, наконец отпускает ее и, пожав плечами, гордо спускается по лестнице. Ральф Гарретт медленно отпил из своего стакана, не спуская серых глаз с темных глаз Майи. На его лице отобразилось удивление, любопытство и – радостное ожидание, а на губах заиграла осторожная улыбка.

Майя на ощупь нашла поручень перил и убедилась, что не оступится, спускаясь по оставшимся ступенькам на скользких подошвах тонких, обтянутых шелком вечерних туфель. Она не могла оторвать взгляда от Ральфа Гарретта ни на секунду. Тем сильнее было облегчение, когда Джонатан встретил ее внизу, положил ей на плечи руку и прижал к себе.

– Ральф, позволь представить тебе мою вторую сестру, Майю. Не только хорошенькая, но и исключительно умная головка!

Он беззаботно поцеловал ее в висок, а потом указал стаканом на Ральфа.

– Майя, это Ральф Гарретт, благодаря ему мое путешествие на родину оказалось необычайно приятным.

– Абсолютно взаимно, – засмеялся Ральф и взял протянутую руку Майи. Та сделала легкий реверанс. У нового товарища Джонатана был приятный голос, глубокий и мягкий, такой же теплый, как и смех. «Сложно представить, что он выкрикивает военные приказы на учебном плацу», – подумала Майя.

– Рад знакомству, мисс Гринвуд, – проговорил Гарретт, склонившись над ее рукой.

– Очень приятно, – смущенно пробормотала Майя. От его прикосновений ее бросало то в жар, то в холод.

В этот момент появилась Марта Гринвуд, нетерпеливо потирая руки. Она успела внести для подготовки столовые приборы и расставить букеты.

– Дорогие мои, вы идете? Все уже готово! – Румянец на щеках и блеск в глазах выдавали взволнованное предвкушение. Майя подняла брови, заметив, что Марта надела дорогое темно-синее шелковое платье и бриллиантовые серьги, перешедшие к ней еще от матери Джеральда. Очевидно, посещение Ральфа Гарретта было для нее чем-то вроде визита члена королевской семьи…

– Позволите сопроводить вас к столу, мисс Гринвуд? – с новым легким поклоном Ральф Гарретт подставил ей согнутую в локте руку. Если бы взглядом можно было убить, бездыханное тело Майи уже опустилось бы на ореховый ковер у ног сестры, которая с явной неохотой довольствовалась рукой Джонатана.

– Дом в Монпелье, в нескольких милях от Челтенхема, неподалеку от деревни с таким же названием, принадлежащей господскому дому, – отвечал Ральф на расспросы хозяйки дома за супом из бычьих хвостов.

– Вам принадлежит деревня? – Глаза Ангелины, сидящей справа от Ральфа, недоверчиво округлились от восторга.

– Не целиком, мисс Ангелина, – поспешил уточнить он. – Лишь некоторые земли и поля – они принадлежат не только мне, но и моему старшему брату Томасу, он унаследовал титул и имение после смерти отца. Я не был дома больше пяти лет – уверен, за это время многое изменилось. Мне предстоит познакомиться с супругой брата и моим маленьким племянником.

– Значит, вы наверняка привыкли к гораздо большей роскоши, чем наше скромное жилище, – вставила с нервным смешком сидящая напротив Марта Гринвуд.

– Что вы, мадам, все звучит куда более значительно, чем есть на самом деле. В Блэкхолле мне все очень понравилось. И я очень ценю, когда вокруг меньше – хм – формальностей, чем у нас дома.

Судя по тому, как обиженно Марта Гринвуд выдохнула носом, она посчитала это весьма сомнительным комплиментом. Воцарилась неловкая пауза, слышался лишь тихий звон столовых приборов о посудный фарфор. Ральф почувствовал себя неловко. Дело было не только в допущенной им маленькой бестактности – ему явно доставляли неудобство все эти расспросы о происхождении, как будто он переступил порог дома в качестве серьезного кандидата на руку Ангелины. В Майе, сидящей по левую руку от матери, шевельнулось сочувствие, и вместе с тем ей очень понравилась скромность, с какой он рассказывал о титулах и владениях своей семьи. Она послала ему приободряющий взгляд через освещенный свечами стол, и Ральф благодарно на него ответил.

– А что подвигло вас отправиться в армию, мистер Гарретт? – спросил сидящий во главе стола Джеральд Гринвуд, пытаясь спасти положение.

– Семейная традиция, – пояснил Ральф, пока Хазель собирала со стола опустевшие суповые тарелки прекрасного веджвудского сервиза и расставляла подогретые тарелки для горячего. – Вот уже пять поколений хотя бы один из сыновей Гарреттов служит в армии. Мой дядя, брат отца, тоже отслужил в Индии. Но не буду отрицать, в армии меня привлекают товарищеские отношения, карьерные перспективы и не в последнюю очередь приключения, – добавил он со смущенным смешком. – Защищать границы Британской империи в дальних странах – в этом есть определенное очарование.

– Наверное, там ужасно опасно? – Ангелина одарила соседа по столу беззаветно преданным взглядом.

Слуги принесли поднос с аппетитно пахнущим ростбифом и тарелки с хрустящей тушеной капустой и сливочным картофельным пюре. Главное блюдо дополнялось панировкой со специями и знаменитым соусом из горячего молока, масла и сухарей, приправленным луком, солью, гвоздикой, перцем и лавровым листом. Хазель в форменной одежде – черном платье, белом переднике и чепце – сделала реверанс и пожелала всем приятного аппетита, прежде чем увезти сервировочный столик.

Ральф смущенно поправил лежащую на коленях салфетку и ответил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– В мире так много опасностей… Разве не все мы в каком-то смысле мечтаем стать героями? Прожить жизнь по-особенному? – Он встретился взглядом с Майей, и они обменялись мимолетными улыбками, прекрасно понимая друг друга. Увидев, что слева Джеральд сделал приборами приглашающий к ростбифу жест, Ральф поспешил передать тарелку.

– Ну, вот мой сын и дома, – Джеральд бросил через стол взгляд на Джонатана, а тот в это время, приняв на себя роль хозяина дома, раздавал всем нежно-розовые ломтики жаркого, – думаю, он вам рассказывал, в нашем роду врачебное дело в почете. Правда, Джонатан первый, кого привлекли приключения в армии. Что бы он ни говорил, его мотивы…

– Отец, прошу тебя, – Джонатан с деланым гневом закатил глаза, – ты опять начинаешь!

– Папа считает, – поспешила пояснить Майя в ответ на растерянный взгляд Ральфа, передавая Джонатану блюдо с овощами и протягивая руку за соусницей, – что английскому врачу опыт лечения экзотических болезней вроде малярии или тропической лихорадки…

– Майя! – испуганно шикнула на нее сидящая рядом Марта. – Это неприлично! Мы же за столом!

– …не слишком нужен, – с безмятежным спокойствием закончил за нее Джонатан, старательно сооружая половником у себя на тарелке пирамиду из овощей. – Между тем я, напротив, считаю умение лечить холеру весьма полезным и для наших широт. Вспомнить хотя бы, какая эпидемия разгорелась здесь, в Оксфорде, в сороковых – она забрала более шестидесяти жизней.

Он передал блюдо дальше, Ангелине. Только самый внимательный глаз мог заметить заговорщицкие взгляды, которыми обменялись из-под опущенных ресниц Джонатан и Майя, внешне совершенно сосредоточенные на своих тарелках.

– Ну, – Джеральд Гринвуд коротко кашлянул, прикрыв рот рукой, уголки его губ предательски дрогнули, и он успокоительно положил руку жене на предплечье, – три года обязательной службы подошли к концу, и я надеюсь, Джонатан найдет подходящее штатское место. Мой брат работает в местной больнице и подумывает уйти на пенсию в следующем году. А у одного из моих кузенов очень доходная практика в Лондоне.

– Но официальный срок моей службы еще не вышел, отец. Только через четыре месяца, когда закончится отпуск. Тогда мы сразу же вернемся к этой теме. – Джонатан положил нож на край тарелки и задумчиво провел кончиками пальцев по рифленому узору на бокале. – Честно говоря, сначала я хочу посмотреть, как будут развиваться события на арене мировой политики. Если Англия действительно объявит России войну, я с удовольствием запишусь добровольцем. В военное время власти более чем рады врачам.

Марта Гринвуд опустила приборы и встревоженно посмотрела на приемного сына.

– Но, Джонатан, ты ведь только приехал. Разве обязательно прямо сегодня…

Она посмотрела на супруга, ища поддержки. Ангелина с Майей тоже обменялись долгими расстроенными взглядами.

Джеральд Гринвуд сдержанно кашлянул, вытерев салфеткой рот.

– Судя по тому, что говорят и пишут, война практически неизбежна.

Обстановка на Востоке накалилась уже давно. «Больной у Босфора», как неоднократно называли Османскую империю турок, был ослаблен внутренними мятежами. Русский царь Николай I решил этим воспользоваться, чтобы расширить сферу влияния в Европе, получив доступ не только к стратегически важным объектам на Средиземном море, но и к проливам Босфор и Дарданеллы. Россия и раньше пыталась обрести влияние на Англию и Австрию, уничтожив Османскую империю. Англия и Франция воспрепятствовали планам царя. Они не могли допустить попадания ключевых позиций в жадные руки русских и возникновения силового вакуума с колоссальным военным потенциалом в случае совершенного развала Османской империи.

Но царь Николай не давал покоя. Он начал борьбу за освобождение православных славянских народов от гнета османского господства. Направил ко двору Константинополя дипломатов, предъявив султану совершенно дикие требования. Наибольшие споры вызвал вопрос, какая страна станет хранителем христианских святынь в османском Иерусалиме. Царь Николай считал, что это должна быть исключительно Россия и православная церковь, но с ним никак не могла согласиться католическая Франция и император Наполеон III. Султан не удовлетворил требований Николая и тем самым дал русским повод для военного вторжения. В июле русские войска вступили в дунайские княжества Молдову и Валахию. После этого было предпринято еще несколько неудачных попыток примирения, и в итоге последовало официальное объявление войны Османской империи. Теперь война бушевала на Балканах, что беспокоило как Францию, так и Англию.

– За пятьдесят лет Россия почти удвоила область влияния на территории Европы, – начала Майя, не обращая внимания на предостерегающие взгляды Ангелины. – От Вены, Берлина, Дрездена, Мюнхена и Парижа ее отделяет всего восемьсот пятьдесят миль. От Константинополя – четыреста пятьдесят и всего несколько миль от Стокгольма. Тысяча миль от Британской Индии и столько же – от Персии.

– Все верно, мисс Гринвуд, – Ральф с уважением кивнул. Указательным пальцем он отмечал на белой скатерти воображаемые пункты.

– Русский полк, размещенный на западном побережье Каспийского моря, находится на большем расстоянии от Санкт-Петербурга, чем от Лахора в Пенджабе. И русским батальонам на границе с Персией до Дели ближе, чем до родной базы в столице.

– К счастью, царя еще отделяет от Индии несколько буферных государств, – добавил Джонатан. – Но в Вестминстере считают, что каждое наступление русских дает новые поводы для недоверия.

– Большая игра, – пробормотал Джеральд, сделал глоток вина и, поставив бокал на место, принялся задумчиво его вращать. – На северо-западной границе Индии сталкиваются интересы России и Англии. России нужны незамерзающие гавани в Индийском океане. А Англия – крупнейший торговый партнер Османской империи и прежде всего хочет контролировать соединительные пути в Индию. Раньше нам было все равно, красуется ли над Святой Софией в Константинополе полумесяц, теперь – нет. Дорога в Индию проходит по старым караванным маршрутам, через горы Малой Азии и вниз, в долину Евфрата. А наикратчайший путь – морем до Александрии, вниз по западному Аравийскому побережью до занятой англичанами гавани Адена и в Индийский океан – даже он частично проходит по Османской империи. Если Россия захватит эту территорию, то сможет отрезать от Востока всю Европу.

– А потому отправленный на Босфор английский флот – неплохой дипломатический ход, – рассуждал Ральф за бокалом вина.

– Очевидно, это не слишком впечатлило царя, иначе он не сжег бы в конце ноября своим черноморским флотом в Синопской гавани турецкие корабли и часть города, – пылко отозвалась Майя. И тут же вздрогнула от резко ткнувшей ее под коленку туфли Ангелины.

– Разумеется, – согласился с ней Ральф.

На его губах заиграла тонкая улыбка, и он одарил Майю таким долгим взглядом, что та покраснела и быстро опустила голову. Хазель собрала пустые тарелки, и Ральф продолжил, откинувшись назад:

– Мой комендант будет опечален, если я покину корпус на неопределенное время. Но я отправился в Англию с его позволения, хочу добиться перевода в полк, если начнется война.

– Ну, – вздохнул Джеральд, – может быть, дело и не зайдет так далеко. Не всякая война требует вмешательства Британской короны. И, господа, из уважения к дамам, присутствующим за столом, – он нежно провел рукой по пальцам Марты, чьи встревоженные, а потом рассерженные взгляды перехватывал краем глаза, и поочередно кивнул Майе и Ангелине, – давайте продолжим разговор позже, у меня в кабинете или в салоне, а сейчас обратимся к более приятным темам. О, миндальный пудинг! – воскликнул он, увидев, что подает на десерт Хазель, и обрадованно погладил руку жены: – Ты и об этом позаботилась, дорогая!

– И уэльский рэйбит, – просияв, добавила Марта, указав на запеченные в расплавленном сыре и молоке тосты, – если вы предпочитаете более сытное завершение обеда, мистер Гарретт.

Ральф легонько склонил голову в ее сторону.

– Большое спасибо, миссис Гринвуд. Весь ваш обед пришелся мне по вкусу.

Марта Гринвуд едва заметно кивнула, но явно была польщена, услышав это замечание.

– Угощать такого гостя, как вы, – истинное удовольствие. Как жаль, что вам нужно уезжать уже завтра. И вы не сможете познакомиться с нашим красивым городом.

«Ой, мама», – простонала про себя Майя из-за двусмысленных интонаций в голосе Марты, но ее сердце с надеждой забилось сильнее.

– Ну, – Ральф неуверенно посмотрел на хозяйку дома, на Джеральда, потом на Джонатана, и наконец его взгляд остановился на Майе, – вообще-то меня ждут дома только послезавтра…

Майя не сводила глаз с нетронутого десерта. Под столом ее левая рука сжалась в кулак. «Пожалуйста, останься», – безмолвно умоляла она.

– Значит, вы просто обязаны провести у нас еще один день, – обрадовалась Ангелина. – Это было бы чудесно!

– Вы сердечно приглашены, мистер Гарретт, – подтвердил Джеральд, – оставайтесь сколько угодно. Вы, – он обвел десертной ложкой молодых людей, – могли бы вчетвером провести завтра отличный день в городе, чтобы не мешать хозяйке дома готовиться к Рождеству.

После слов Джеральда воцарилась тишина. Она длилась всего секунду, но для Майи – гораздо дольше. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Ральфом, и он смотрел ей в глаза так же долго, как тогда в зале. И на его лице заиграла та самая улыбка, и у Майи внутри все затрепетало.

– Большое спасибо, с удовольствием останусь.

6

– Премьер-министр лорд Абердин не слишком рад перспективе скорой войны, – заметил Джеральд Гринвуд, задумчиво разглядывая тлеющую сигару и перекатывая ее в пальцах. В честь вечера он отложил трубку и достал дорогие сигары, взяв себе и угостив молодых людей.

– Ее величество королева Виктория и принц-консорт Альберт тоже высказались принципиально против.

Уже давно пробило полночь. По знаку Марты юные леди удалились вскоре после последнего бокала десертного вина. Пусть Марта Гринвуд и уделила гостю особое внимание, но он все-таки приехал в дом в качестве друга ее сына.

Это значило, что обед был обыкновенной семейной трапезой, и Марта не видела никаких причин делать исключение и нарушать строгий режим дочерей. А мужчины в салоне могли покурить и обсудить мировую политику за стаканчиком виски Бомо двенадцатилетней выдержки, не считаясь с впечатлительными дамскими натурами.

– Комментатор «Таймс» тоже явно высказывается против, – добавил Ральф и приподнял газету, которую только что листал.

– Ха, – воскликнул Джонатан и с довольным видом заерзал, передвинувшись поглубже в кресло, – даже он! Да эту газету уже не раз называли «русским органом печати»! Думаю, царь Николай тоже не так уж жаждет войны, а предпочел бы получить территории без лишнего сопротивления.

– Английская общественность пока не выказала заинтересованности в этой войне, – вполголоса размышлял Джеральд. – Экономика в упадке. К тому же во многих частях страны в нынешнем году необыкновенно суровая зима. Для областей, живущих земледелием, последствия могут оказаться фатальными. Уже вспыхивают первые восстания – у людей нет работы, поденщики не могут заработать даже свое жалкие девять шиллингов в неделю. Но яркие описания сражения за Синоп все равно вызывают бурю эмоций. Всюду только об этом и говорят.

– Неудивительно, – отозвался Ральф, сложив газету и бросив ее на стоящий перед ним невысокий столик, на «Оксфордский журнал». – Пресса во все горло порочит царя и до небес превозносит «славных, но слабых турок». Синоп может оказаться решающим.

Джеральд с наслаждением выдохнул сигарный дым и, прищурив глаза, посмотрел на Джонатана.

– Ты уже взрослый, да и всегда был благоразумен для своего возраста, но мне бы все-таки не хотелось, чтобы ты шел в добровольцы, если начнется война. Уж лучше оставайся в своем полку в Бенгалии, чем на фронте.

– При всем уважении, Джеральд, риск заболеть лихорадкой в нездоровом бенгальском климате значительно выше, чем получить ранение в лазарете за линией фронта.

Ральф наклонился вперед, потянувшись за стаканом и сигарой, оставленной на краю пепельницы, чтобы освободить руки для чтения, и опять откинулся в кресло. Джонатан посмотрел на него с благодарностью и сухо добавил:

– Мне не грозит ничего страшнее, чем, в случае реальной опасности, ампутировать конечности с крайне ограниченным запасом вспомогательных материалов, зашивать вывалившиеся кишки и заштопывать продырявленных пулями товарищей.

Джеральд усмехнулся:

– Ты рассуждаешь как дед. Думаю, он всю жизнь жалел, что не смог пойти врачом на фронт. Сначала был слишком молод, а потом у него уже появилась семья. Он бы тебя точно уговорил. Кстати, о семьях – какого мнения обо всем этом ваши близкие, Ральф? – обратился он к товарищу сына, к которому так быстро проникся симпатией, что сразу после обеда предложил ему называть друг друга по имени.

Тот равнодушно пожал плечами:

– С тех пор как мне исполнилось восемнадцать, я – солдат, а в последние годы даже разведчик на северо-западной границе – мы всегда готовы к войне. Столь вероятная грядущая война с Россией не станет для меня первым боем. Мои родные очень удивятся, если я не пойду на фронт. Я и сам буду себя презирать как труса.

Удивленно приподняв брови, Джеральд смотрел на последний глоток виски в своем стакане.

– Мне всегда была чужда такая позиция. Меня интересуют войны, произошедшие две-три тысячи лет назад, – как менялось соотношение сил между народами. Как поглощали друг друга цивилизации, сталкивались и смешивались культуры. И, конечно, свидетельства этих войн, дошедшие до наших дней, и что благодаря им можно узнать.

– «Три, три, три, под Иссом бои», – дерзко припомнил Джонатан старый школьный стишок, потушив остатки сигары, и отец шутливо погрозил пальцем в ответ на плутовскую ухмылку.

– Ну, мне, старику, пора спать.

Он поставил опустевший стакан и потушил сигару о пепельницу. Поднявшись, указал на закупоренную бутылку и деревянную коробку с сигарами.

– Угощайтесь сколько захотите, хорошо? Спокойной ночи, выспитесь сегодня как следует.

Джонатан и Ральф из вежливости тоже встали, с крепкими рукопожатиями пожелали Джеральду спокойной ночи и молчали какое-то время после того, как за ним закрылась дверь.

Джонатан уютно расположился в кресле, положил ногу на ногу и, подперев рукой немного отяжелевшую голову, приподнял бокал в приветственном жесте.

– Вот ты и познакомился со всеми, – он выжидательно посмотрел на друга.

Ральф спокойно кивнул, обводя взглядом салон. Как будто сперва хотел вписать обитателй дома в эту уютную обстановку: тяжелые задернутые портьеры, мебель блестящего красного дерева, писанные маслом пейзажи на стенах с голубыми обоями…

– Мне понравилась твоя семья. Она совсем не похожа на мою. У нас все куда прохладнее, гораздо более отстраненно. Откровенные разговоры за столом, подтрунивание при гостях – пусть даже друзьях семьи… У нас такое немыслимо, – он сделал глоток и мимоходом подмигнул Джонатану. – В этом отношении я буду рад скорее вернуться в полк.

Начищенный до блеска черный ботинок Джонатана раскачивался из стороны в сторону – он сидел и покачивал ногой.

– Да, у нас все немного по-другому. Но по меркам Оксфорда все в рамках приличий. Жизненный уклад профессоров с женами и детьми всегда куда более традиционен, чем у холостяков. Представляю, сколько мне предстоит увидеть и пережить в этом городишке за год. В учебном корпусе колледжа все же найдется несколько весельчаков.

Ральф ухмыльнулся, но вдруг неожиданно посерьезнел и принялся внимательно разглядывать уголек на кончике своей сигары, облокотившись на колено.

– Больше всех мне понравилась твоя сестра, – тихо сказал он, немного помолчав. И уточнил, перехватив вопросительный взгляд Джонатана: – Майя.

Джонатан опустил бокал, из которого хотел было сделать глоток, на его лице отразилось удивление.

– Странно. Обычно гости мужского пола интересуются Ангелиной. Я был готов биться об заклад, что и ты не устоишь перед ее чарами.

Ральф выдохнул дым с тихим смешком.

– Я тоже так подумал, когда ты показал мне фотографию в поезде, и после, когда я увидел ее в зале, когда мы приехали. Бесспорно, она настоящая красавица. Но Майя… В Майе есть что-то особенное.

Он положил голову на спинку кресла, вытянул ноги и посмотрел на Джонатана.

– А можешь, как старший брат, взять инициативу на себя и помочь мне познакомиться с ней поближе? Завтра, на прогулке?

Джонатан посмотрел на него сперва изумленно, потом – с решимостью. Стукнув стаканом об стол, он от волнения вскочил и сделал несколько шагов.

– Нет, Ральф, исключено! Ты же сам рассказывал мне об Эвелине, Шарлотте, Дороти и Саре, – подсчитал он на пальцах, – и к тому же еще эта… эта Гарриет…

– Генриетта, – пробурчал Ральф с легким румянцем на щеках, свирепо расправляясь с сигарой.

– Вот именно, Генриетта!

– Генриетта не в счет, – пылко попытался отбиться Ральф. – Ведь она сама дала мне отставку и обручилась с майором на двадцать лет старше ее!

– Прекрасно, – подтрунивал Джонатан, – значит, справедливо вычеркнем эту юную леди из списка твоих последних завоеваний! Правда, в нем все равно останется мисс Фарнсворд, с которой ты спутался на пароходе, да к тому же одновременно с ее младшей сестрой! – Покачав головой, он схватил бокал и направил указательный палец на собеседника. – Я ценю нашу дружбу, но тебе не дам ни единого шанса пробудить в одной из моих сестер напрасные надежды! Особенно это касается Майи, – проворчал он и резко опустошил стакан.

– Ну, пожалуйста, Джо, – упорствовал Ральф, – клянусь, у меня нет коварного умысла.

Джонатан оперся о каминную полку, глядя в угасающее пламя, и с сомнением посмотрел на друга.

– Хочешь сказать, у тебя серьезные намерения?

Ральф ненадолго задумался. Он словно увидел самого себя на пороге. Позади – перебранки, флирт и короткие интрижки. А перед ним… Майя, и с ней играть не стоит, это сегодняшним вечером он понял быстро. К собственному изумлению, он ответил на вопрос Джонатана «да», потому что страстно этого желал. Джонатан глубоко вздохнул.

– Хорошо. Но если ты разобьешь ей сердце, я собственноручно переломаю тебе все кости, а потом позабочусь о твоей транспортировке в Тимбукту!

Несмотря на угрозы матери насмерть замерзнуть в холодную зимнюю ночь, Майя настояла на том, чтобы смыть с волос масло, прежде чем идти спать, а потом осторожно накрутила пряди на полоски бумаги, надеясь, что на следующий день локоны станут послушнее. Она старательно избегала смотреться в зеркало во время этого непривычного акта кокетства и долго лежала без сна, предвкушая завтрашний день, и впервые за много лет ее последняя мысль была не о капитане Ричарде Фрэнсисе Бертоне.

7

К утру столбик термометра опустился еще ниже. На окнах расцвели ледяные цветы, а ослепительный белый снег отражал сверкающее в синем небе зимнее солнце. Подобные дни так и манят на улицу, несмотря на холодный воздух, жесткий, свежий и пахнущий чистотой, как накрахмаленное белье. После завтрака четверо молодых людей весело выдвинулись из Блэкхолла, потеплее укутавшись от мороза: юные леди надели поверх широких платьев длинные накидки – Майя елово-зеленую, Ангелина кобальтово-синюю, – как следует затянули спереди широкие капоры и подобрали подходящие по цвету перчатки. Джонатан надел толстое коричневое плащ-пальто с многослойной накидкой, и хотя элегантный высокий цилиндр смотрелся на нем нелепо, он носил его с благородным хладнокровием. Полной противоположностью цилиндру был берет цвета хаки Ральфа Гарретта, застегнутый под подбородком на черный кожаный ремень, и пальто на подкладке из шерсти ягненка, которое сложно было назвать изящным. Но даже несколько комичный головной убор не мог нанести ущерба привлекательности лейтенанта.

Они брели по улице Святого Эгидия под заснеженными ветвями деревьев, мимо фасадов из типичного для Оксфорда желтовато-серого известняка. Майя и Ральф уверенно шагали по скрипучему, покрытому ледяной коркой снегу, а за ними под руку с Джонатаном семенила Ангелина – ей было нелегко удерживать равновесие в легких полусапожках. Сделав пол-оборота, Майя обвела широким жестом улицу.

– Каждый год в начале сентября здесь проходит ярмарка, длится два дня. Качели и карусели, глотатели огня и шарманщики, акробаты и оркестр. И, конечно, множество палаток, там продаются забавные жестяные игрушки и сладости. В детстве после этой ярмарки мне каждый раз было плохо всю ночь.

Ральф рассмеялся, запрокинув голову.

– Я тоже помню последствия таких ярмарок, даже слишком хорошо!

– Ага, и насколько я тебя знаю, сегодня мало что изменилось, только дело теперь не в сладостях, – отозвался позади Джонатан и дружелюбно засмеялся, когда Ральф с ухмылкой отмахнулся через плечо.

– Гвалт стоит жуткий, и всегда до поздней ночи, – Ангелина сердито фыркнула. – Каждый год поступают все новые жалобы и прошения от соседей, чтобы эту ярмарку наконец отменили. Это все-таки респектабельный район! Но нет, земля-то принадлежит колледжу Сент-Джонс, и арендная плата за ярмарку поступает в его закрома, так что пока попытки не увенчались успехом.

Майя и Ральф с легкими улыбками переглянулись, и Майя откашлялась, войдя в роль профессионального гида.

– Это колледж Сент-Джонс, – пояснила она, указав налево, на зубчатые стены здания с острыми фронтонами и высокими дымовыми трубами. От их дыхания в ледяном воздухе появлялись белые прозрачные облачка. – А вон та тропа за стеной ведет к главному входу в Тринити.

– А в каком колледже преподает ваш отец? – поинтересовался Ральф.

– Баллиол, в конце следующей улицы, на пересечении с Броад-стрит, – ответила Майя и указала прямо. – По дороге в город мы будем проходить мимо. Это старейший из двадцати колледжей университета, основан в одна тысяча двести шестьдесят третьем году.

Судя по всему, Ральф был впечатлен.

– Двадцать колледжей… – повторил он вполголоса и, рассмеявшись, добавил: – Да здесь они, должно быть, на каждом углу!

Майя кивнула.

– Так и есть. Вокруг Бодлеанской библиотеки выстроились один за другим: Магдален, колледж Всех Святых, Экстер-колледж и так далее.

Ральф обернулся к Джонатану, окликнувшему его по имени.

– А вон паб, помнишь, я рассказывал, – Джонатан указал на белый дом по правой стороне улицы, под крышей которого было написано готическими буквами: «Орел и дитя». – У нас в городе несколько таких заведений, но у Томаса Кервуда самое лучшее пиво. Как Том его делает, одному Богу известно! Может быть, сегодня вечером выпьем по кружечке.

Ближе к центру улица Святого Эгидия была еще респектабельнее, а домов с магазинами на первом этаже становилось все больше. «Исаак Вест – аптека и хозяйственные товары» значилось на начищенных до блеска пластинах, а металлическая табличка над соседней дверью гласила: «Т. Сиар – сапожник». Джонатан указал вперед, на лавку с вывеской «Израиль М. Леви – часовщик и продажа сигар».

– Отец всегда покупает там сигары.

– А это что? – Ральф указал на стоявшее еще немного подальше похожее на сундук здание с четырьмя внушительными колоннами на фасаде, высокими окнами и каменными стеновыми фризами.

– Тейлориан, – ответила Майя. – Институт современных языков, например, немецкого, французского, испанского или итальянского.

– Должен признать, столько просвещения в одном месте меня немного пугает, – пробормотал Ральф.

– Почему же? – Майя бросила на него выразительный испытующий взгляд.

Ральф пожал плечами:

– Я был посредственным студентом, хотя и отучился в Итоне. Когда мне исполнилось восемнадцать, я отправился в Индию со свидетельством на звание лейтенанта. Основную часть языков и того, что знаю, я постиг в армии. Я скорее деятель, чем мыслитель.

Майя перевела взгляд на свои руки в перчатках.

– Я считаю, есть множество способов получить образование, и ни один не лучше остальных. Но по-моему, самое лучшее и глубокое образование бесполезно, если его нельзя применить в деле. – Горько улыбнувшись, она посмотрела в глубь улицы. – Меня обучали отец и… друг семьи.

Воспоминание о Ричарде на секунду черным крылом накрыло ее сознание.

– Многое я прочла сама. Но где польза? – она с иронической усмешкой взглянула на Ральфа. – Будь я умнее всех студентов моего года, обладай самыми глубокими познаниями – меня бы все равно не приняли в университет, ведь я не мужчина. А в Лондон, в Бэдфорд, единственный колледж для женщин, меня не пускают. Мать заботится о репутации – она боится, что тогда шансы на достойное замужество окончательно станут равняться нулю. А отец считает, что в Бэдфорде учебная программа «низкого уровня», – она подняла брови и глубоко вздохнула. – Но возможно, это и к лучшему – я бы не многого смогла добиться даже с образованием.

– А что бы вы сделали, если бы получили образование?

Майя резко остановилась и озадаченно посмотрела на Ральфа. За всю жизнь никто не задавал ей такого вопроса – даже она сама себе.

– Ну же? – он с улыбкой ждал, что она ответит ему.

Майя надула щеки, шумно выдохнула и беспомощно пожала плечами.

– В идеальном мире без ограничений? – расширил он условия.

– В идеальном мире… – эхом повторила Майя, и глаза ее мечтательно заблестели. – Что-нибудь связанное с языками, с книгами. Мне бы хотелось путешествовать… на Восток, в Индию. – Ее пронзил острый клинок тоски, и она сама не знала, была ли это тоска по Ричарду или по дальним странам. – Я хочу испытать какое-нибудь приключение… – Тут она сама себя перебила, смущенно засмеялась и затрясла головой. – Понимаю, звучит ужасно глупо!

– Нет, вовсе нет, – с горячностью возразил Ральф. – Вовсе нет, – повторил он, понизив голос и пристально глядя на собеседницу. – Ваше образование не напрасно. Все-таки благодаря ему вы стали… такой вот…

Было не столь важно, что он сказал, куда важнее – как: его голос задрожал, заставив Майю ответить на настойчивый взгляд. В какое-то мгновение ей показалось, что могучий поток подхватывает их с Ральфом и уносит далеко-далеко, и она не ощутила страха – а только желание закрыть глаза и отдаться течению. Но волшебство рассеялось, когда их догнали Ангелина и Джонатан.

– А вон там, впереди, памятник святым мученикам, – деловито объявила Майя чуть громче, чем нужно, поспешно указав на ажурный каменный шпиль на ступенчатом пьедестале, который возвышался перед ними в том месте, где улица Святого Эгидия переходила в Магдален-стрит и Бьемонд-стрит. – Он посвящен Томасу Кранмеру, Николасу Ридли и Хью Латимеру, трем англиканским епископам, их предали огню как еретиков после воцарения королевы Марии. Правда, костер был дальше, в глубине города, на Боард-стрит, напротив Баллиол-колледжа, – Майя усмехнулась. – По слухам, студенты разыгрывают гостей города, рассказывают им, будто этот памятник – шпиль подземного собора. И предлагают за небольшую плату провести экскурсию по загадочной подземной церкви.

Ральф засмеялся.

– А потом?

– Получив деньги, отводят любопытных туристов на несколько кварталов отсюда и с криками убегают прочь, – продолжила Майя, рассмеявшись в ответ.

– О Господи, Майя, – недовольно отозвалась Ангелина, наморщив покрасневший от холода нос, – мы все впечатлены твоими глубокими познаниями городской истории! Но не могла бы ты остановиться, прежде чем наш гость умрет от скуки?

Пристыженная сестра покраснела до корней волос, виновато опустила голову и прошла на несколько шагов вперед.

– Не беспокойтесь, мисс Ангелина, мне вовсе не скучно, даже наоборот, – с легким поклоном возразил Ральф и поспешил вслед за Майей.

Ангелина возмущенно посмотрела на Джонатана – тот толкнул ее локтем под ребра, – и с ее губ слетело безмолвное «Что?».

– Мне действительно интересно, мисс Гринвуд, – заверил Ральф, догнав Майю. – Наверное, здорово жить здесь, среди всех этих старинных зданий с богатой историей.

Майя пожала плечами:

– С одной стороны, да. Но мне часто бывает здесь тесно, это угнетает. У нас никогда ничего не меняется. – Мысль сразу же показалась ей слишком унылой и неподходящей для беседы с гостем, и она поспешила вернуться к жизнерадостным интонациям.

– Здесь очень красиво летом, когда зеленеют все парки и сады. Можно взять лодку на Червелле, а еще там проходят соревнования по гребле, – ее слова казались деревянными ей же самой, но Ральф, казалось, ничего не замечал.

– Мне бы очень хотелось побывать в Оксфорде летом, – тихо сказал он, намекая на невысказанный вопрос. Под его взглядом сердце Майи забилось сильнее, и она смущенно опустила глаза.

Они продолжили путь мимо Баллиол-колледжа, а после вниз, к Крытому рынку, где среди украшенных остролистом, фигурками ангелов и сияющими жемчужными гирляндами витрин несла вахту старая сторожевая башня – колода из грубого камня, сохранившаяся еще со времен Вильгельма Завоевателя. Майя непременно хотела показать Ральфу «Башню Тома» – увенчанную куполом, роскошно украшенную башню у входа в колледж Церкви Христа, в самом конце улицы Святого Алдата. Построенная по проекту сэра Кристофера Врена, архитектора грандиозного лондонского собора Святого Петра, она заключала в себе могучий, почтенный колокол «Большой Том», самый громкий в городе – его вечерний звон долетал даже до окружающих Оксфорд холмов. Но уже на углу Хай-стрит, переходящей в районе Крытого рынка в улицу Святого Алдата, жалобы Ангелины на холод и стертые ноги стало невозможно не замечать при всем желании. А когда она, умело состроив глазки, поставила Ральфа в известность, что у нее недостаточно сил для долгой прогулки в такой холод, четверка отправилась в чайную при кондитерской «Боффинз».

За «Эрл Греем» для обоих джентльменов и горячим шоколадом для юных леди Ральф и Джонатан начали рассказывать про Индию. Глаза Ангелины вскоре блаженно засияли – она смотрела на Ральфа: как он смеялся и жестикулировал, проводил пальцами по краю чашки, внимательно слушая Джонатана, согласно кивал или с ухмылкой что-нибудь добавлял. Казалось, слова пролетали мимо нее. А она тем временем мечтательно погрузилась в картины, столь живо проплывающие в ее воображении: вот она в роскошном вечернем платье, на шее и в ушах сверкают украшения, а рядом Ральф в парадом мундире с орденами – они заходят в ярко освещенный бальный зал, и в толпе проносится восхищенный шепот. Вот она шагает вдоль окруженной колоннами веранды большого дома и властным голосом отдает распоряжения домашней прислуге, которая спешит по глазам прочитать все желания своей мемсаиб. Вот она с гордостью представляет нарядным дамам из общества обставленный со вкусом салон, наслаждаясь восторженными восклицаниями и завистливыми взглядами. Она мечтала о солидном экипаже «Кларэнс» или элегантном фаэтоне, запряженном породистыми лошадьми, о мехах, столовом серебре и шампанском. Она не прекращала томно вздыхать, прекрасно зная, что в таком настроении особенно привлекательна – ей говорили об этом не один раз.

Майя тоже наслаждалась картинами, но, в отличие от сестры, жадно вбирала каждое слово Ральфа и Джонатана. Представляла, как она сидит в плоской лодке, скользящей по лабиринту проливов в дельте Ганга, по Сундарбану, самому большому мангровому – вечнозеленому лиственному – лесу Земли, где талая вода с гор впадала наконец в море после долгого пути по равнинам Бенгалии. Принесенная водой грязь образовывала маленькие островки, их берега покрылись корнями и водорослями. Иногда водная поверхность была ясно-голубой и широкой, как море, а иногда – затхлой и такой узкой, что ветви мангров сплетались в навесы, по которым с тявканьем прыгали макаки. В течение дня водяные курицы с пурпурными или голубыми перьями беспечно скакали над цветками лотоса и становились легкой добычей для лениво поджидающих их крокодилов, похожих на скалы. Душными, знойными ночами во мраке сияли огоньки светлячков. Хижины рыбаков за палисадами робко склонялись перед набегами индийских тигров, чьи лапы оставляли отпечатки в иле, а бамбуковые трости с привязанными к ним зелеными ветками напоминали о жертвах их острых когтей и зубов. И тем ощутимее были давящие, пугающие тени незримого присутствия хищной кошки в этих зарослях, позабытых, похоже, еще на третий день сотворения мира, когда отделились друг от друга земля и вода.

Очарованная, Майя жадно слушала описания Пенджаба, «страны пяти рек», чьи долины были столь плодородны, что ветер гулял по рисовым и хлебным полям от предгорий Гималаев на севере и изрезанных ущельями склонов соленосных гор на востоке до тернистых саванн и песчаного моря пустыни Тар на юге.

Перед внутренним взором Майи предстал Лахор, где когда-то жили моголы. Британцы отвоевали его у сикхов в последней войне и в качестве хозяев Пенджаба расположились во внушительной крепости за монументальными воротами Аламгири, стерегущими величие могольского двора и Шиш-Махала в Лахоре, зеркального дворца – в его зале стены и потолок полностью покрыты цветной зеркальной мозаикой. Искусственные каналы орошали величественные террасы с фонтанами и каскадами, благодаря которым Лахор получил название «город садов». Самыми большими и совершенными были сады Шалимар, построенные по образцу одноименных садов в Кашмире императором Великих Моголов Шах-Джаханом, подарившим миру и чудо Тадж-Махала, мавзолея-мечети. Повелитель империи моголов нашел в Лахоре свое последнее пристанище. Там же, в украшенном минаретом мавзолее, был погребен Джахангир, а его супруга, Нур-Джахан – в не менее роскошном сооружении.

Вместе с Джонатаном Майя бродила по Калькутте, столице Британской Индии, растянувшейся вдоль берегов Хугли. Ее английская часть с неоготическими и викторианскими зданиями днем казалась вытканной из белоснежного кружева с зеленой каймой, а после заката сверкала, как Париж или Лондон. Майя вдыхала запахи специй на базаре в «черном городе», индийской части Калькутты, – сладкие и острые ароматы корицы и имбиря, куркумы и шафрана. Ароматы трактиров, кипящего масла, овощей с пряностями и свежеиспеченных лепешек. Ее ослепило сияние кованого серебра и золота, яркие сари индианок, оттенки разложенных на продажу тканей: маково-красный, лазурно-голубой, желтый, как крокус и лимон, лиловый, оранжевый, яблочно– и оливково-зеленый.

Джонатан рассказывал о красоте индийских девушек и их грациозных танцах, звенящих браслетах на руках и ногах и бубенцах на кромке одежды (но тактично умолчал, каким еще мастерством могли похвастаться индианки, а Майя, в свою очередь, не дала знать, что ей известно об этом из писем Ричарда). Он рассказывал о коровах, более худых и длинноногих, чем их европейские родственницы, – они медленно пробирались по многолюдному «черному городу», с равнодушным выражением темных, угловатых морд, словно знали, что индусы почитают их как священных животных и никто не осмелится даже пальцем прикоснуться к их серо-белым или пестро-коричневым шкурам. Речь зашла и об индийских монахах, которые зажигали благовония и монотонными песнопениями вымаливали благословение богов на гхатах, каменных ступенях, спускающихся к реке Хугли.

Майя сидела на черном лакированном стуле с красной обивкой за круглым столом, под широким стеклянным абажуром, между расписанной под мрамор колонной и наполовину закрытым тюлем сводчатым окном, украшенным еловой гирляндой с красными лентами, но ей казалось, она слышит дыхание муссона, как он с треском барабанит по крышам домов и палаткам, и вдыхает теплый древесный аромат сандала с неожиданной ноткой лимона и пьянящим привкусом жасмина. Сердце Майи сжалось от тоски, обещания счастья, такого блаженного и все же горьковатого на вкус.

Потому что это было лишь обещание.

8

– Почти весь первый год мы провели в Бенгалии, – рассказывал Ральф у камина в салоне. – Но после стычки с сикхами в Пенджабе наш полк под командованием генерал-губернатора Хардинга был переброшен на север, и после войны я остался в Лахоре, под командованием сэра Генри Лоуренса.

Когда все четверо, совсем замерзшие, вернулись с прогулки в Блэкхолл, в большом зале уже вытянулась на полу во всю длину свою могучая ель, которую собирались поставить и украсить игрушками, а еще валялись отдельные еловые веточки, побеги остролиста и плюща, стояли открытые коробки и сундуки, где среди древесных опилок сверкали рождественские украшения, которые каждый год торжественно доставали, чтобы полюбоваться ими на елке и порадоваться им, а потом снова прятали – до следующего Рождества. Обстоятельную в делах миссис Гринвуд явно смутило, что гость стал свидетелем предрождественского беспорядка. Но срок доставки рождественской ели – принц Альберт привез эту новую моду с родины – был назначен давно. К тому же каждый год Марта Гринвуд составляла на праздники четкий план и очень не любила от него отступать. Поэтому молодых людей изгнали в салон, попросив оставаться там, пока не закончат приготовления в большом зале, а Хазель налила им чаю и принесла печений и лакомств, чтоб не скучали.

– Вы имеете в виду так называемую первую войну с сикхами? – Майя уютно устроилась на скамеечке для ног, подставив спину теплу огня и согревая руки, зажав в ладонях горячую чашку с чаем. Ральф кивнул.

– Именно. С тех пор прошло уже восемь лет.

– А из-за чего началась эта война? – Майя подставила одну щеку под струйку пара, поднимавшуюся от чашки, потом повернула лицо, чтобы вторая щека тоже немного погрелась.

– После смерти последнего правителя сикхов махараджи Ранджита Сингха в тогда еще независимом Пенджабе разгорелась борьба за трон. Положение было шатким и неустойчивым, армия, состоявшая исключительно из американских и европейских наемных солдат, оказалась без управления и была предоставлена самой себе. Это беспокоило наше руководство, в докладах с той стороны границы тоже было мало утешительного. Не без основания: в декабре сорок пятого армия сикхов переправилась через Сатледж, и, в целях самозащиты, мы были вынуждены атаковать. Моя первая война! – просиял Ральф. – Сражения длились восемь недель, и нам здорово досталось, – засмеявшись, он покачал головой. – Но мы их одолели и вступили в Лахор с процессией захваченных орудий под торжественную ораторию Генделя «Герой-победитель»! – Ральф торжествующе-энергичным жестом сжал руку в кулак.

– А потом? – Майя пила чай маленькими глоточками, с трудом заставляя себя не заглядываться на Ральфа и соблюдать приличия. Дверь в салон была открыта. Из зала доносился скрежет, шуршание и беспрестанное щелканье ножниц – декораторская работа шла полным ходом. Марта Гринвуд и Хазель тихонько напевали рождественские песенки, время от времени прерываясь, чтобы посовещаться, прикрепить ли сатиновые банты справа или слева и какие лучше выбрать шарики – красные или голубые.

– После подписания договора о мире уполномоченным генерал-губернатором провозгласили сэра Генри Лоуренса. С помощью нескольких подразделений он должен был организовать в Пенджабе работоспособное управление и надежное правительство. Среди этих людей, – Ральф слегка поклонился, – оказался и ваш покорный слуга, который до войны зарекомендовал себя как человек, способный выполнять разведывательные миссии, когда где-нибудь ситуация накаляется и возникает опасность войны, а Лоуренсу как раз нужна была мобильная рота, готовая по первому приказу без лишних слов отправиться в самую гущу событий, и он поручил сформировать такую роту своему ассистенту, лейтенанту Люмсдену.

– Корпус разведчиков? – с улыбкой вставила Майя.

Ангелина сидела на краешке кресла, прямая, как свечка, элегантно расправив небесно-голубые юбки, пыталась подавить зевоту и делала вид, что внимательно слушает, порой бросая на Майю сердитые взгляды. На обратном пути из «Боффинз» ей удалось заполучить гостя в свое полное распоряжение, и она забросала его вопросами о британско-индийском высшем обществе, на которые он отвечал скупо и коротко. «Как настоящий джентльмен», – отметила про себя довольная Ангелина. Но едва они переступили порог дома, как Майя нахально снова всецело завладела вниманием Ральфа.

– Эй, приятель, – подал голос Джонатан, сидевший в соседнем от Ангелины кресле. Он проглотил остаток печенья и потянулся к серебряной вазе за следующим. – Ты забываешь упомянуть, что речь идет об элитном подразделении, созданном по образцу одноименного отряда великого Наполеона Бонапарта: солдаты из местных и британские офицеры, командовать ими не легче, чем с ними справиться, а в случае необходимости они способны принимать самостоятельные решения и готовы также, – он понизил голос до заговорщицкого шепота и сделал сестрам страшные глаза, – проникать на территорию противника в качестве шпионов!

И Джонатан, хмыкнув, ткнул пальцем в друга:

– Вот скажи, как ты, с твоей абсолютно английской внешностью, собираешься правдоподобно маскироваться под сикха, пуштуна или черт знает еще какого индуса?.. Для меня это загадка.

Смеясь, он взял еще одно печенье и, жуя, продолжил рассуждения:

– Зато жалованье у вас более чем щедрое, и это не единственная причина популярности службы в разведчиках. Если вам понадобится врач – пожалуйста, дайте мне знать!

– Сперва нужно развязать войну с Россией, – возразил Ральф, щелкнув пальцами в сторону указующего перста Джонатана, прежде чем снова повернуться к Майе.

И хотя это показалось ей дерзостью, ей было очень приятно, что он разговаривал словно с ней одной.

– Мы базируемся в Пешаваре, а там, кажется, все вокруг покрыто пылью: земля, скалы, растения, а иногда даже небо. И поэтому Люмсден предложил покрасить нашу униформу, – он провел пальцами по рукаву, – в такой же пыльный цвет, на языке урду он называется хаки. Первые бои не заставили долго ждать их – когда правительницу Пенджаба, махарани, отстранили от должности, мы должны были эскортировать ее из страны. Задача может показаться несложной – как бы не так! По дороге произошло несколько столкновений, банды сикхов подстерегали нас, чтобы напасть и освободить махарани. Но мы отважно встретили боевое крещение.

Осаду крепости Мултан летом сорок восьмого года, где после убийства двух британских солдат и перестрелки укрывалось множество повстанцев, я, к сожалению, пропустил, пока был в отпуске с выездом на родину, – тень разочарования пробежала по его лицу и сразу исчезла. – Зато успел вернуться к началу второй войны с мятежными сикхами. Я был там, когда кавалерия Люмсдена растерла армию сикхов в порошок. Я был там, когда главнокомандующие Чаттар Сингх и Шер Сингх подняли белый флаг около Равалпинди, двадцать тысяч человек сложили оружие, и Пенджаб сдался!

– Но с тех пор там царит мир, правда? – спросила Ангелина тоном, каким справлялась бы об ассортименте тамошних магазинов и о том, насколько умело слуги в каждом доме справляются со своей работой.

– Сомнительный мир, мисс Ангелина, – отозвался Ральф, задумчиво покачав головой, – с ночными стычками и постоянными нарушениями границы. Области вокруг Пешавара и Равалпинди…

Его прервал робкий стук возле двери. Джейкоб, двоюродный брат экономки Розы, который ухаживал в Блэкхолле за садом и делал всю грубую работу по дому, постучал по дверному косяку и слегка поклонился.

– Простите за беспокойство, мистер Джонатан! Но нам с вашим отцом нужна помощь с елью…

– Конечно, Джейкоб! – Джонатан быстрым движением встал и сделал Ральфу знак, что его помощь не требуется, и тут вдруг Ангелина пронзительно взвизгнула:

– Нельзя ли поосторожнее? Смотри, что ты наделал! – И она принялась лихорадочно вытирать и впитывать салфеткой расползавшееся по платью пятно.

– Прости, сестренка. Я случайно.

Джонатан поднял чашку, которую он опрокинул, вставая, и протянул Ангелине свою салфетку.

– К счастью, у тебя нет недостатка в одежде…

И подмигнул Ральфу. Бросив затем такой же веселый взгляд на Майю, он покинул салон, сложив губы так, будто беспечно насвистывает, хотя это была просто игра, а за ним поспешила и Ангелина – почти в слезах устремившись наверх, чтобы, насколько это будет возможно, сгладить ущерб, нанесенный платью, и переодеться.

Майя прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать смех, и напряженно уставилась в пустую чашку. Но долго не продержалась и подняла глаза. Их с Ральфом взгляды встретились, и оба громко расхохотались.

– Ох, бедная Ангелина! – выдохнула Майя сквозь смех и прикрыла рот ладошкой.

– Боюсь, истинный виновник происшествия – я, – признался Ральф и в ответ на вопросительное выражение лица Майи – та недоуменно наморщила лоб – пояснил: – Ваш брат знал, что мне бы хотелось провести несколько минут с вами наедине.

Кровь прилила к ее щекам, взгляд невольно скользнул в сторону открытой двери. От камина, где они сидели, нельзя было увидеть происходящего в зале, но, судя по доносившимся до них руководящим репликам Марты Гринвуд – «еще капельку… еще чуть-чуть… еще чуть-чуть… нет, опять криво, еще немножко вправо…» – все были сосредоточены на том, чтобы елка стояла безупречно прямо, не отклоняясь ни в ту, ни в другую сторону ни на один градус, и благодаря дотошности Марты у них уйдет на это еще какое-то время.

– Мисс Гринвуд, я…

Майя снова посмотрела на Ральфа. Тот пытался принять подходящую позу, но она ему не удавалась, и он то переминался с ноги на ногу, то облокачивался на каминный карниз, словно ища в нем поддержки, и вертел в руках чашку. Майя, ни секунды не размышляя – поскольку ставила здравый смысл превыше многих нелепых в ее глазах правил приличия, – немного подвинулась на скамеечке. На лице Ральфа мгновенно появилась улыбка. Он тут же присел на освободившийся краешек, но так, чтобы между ними еще оставалось место. Оказавшись рядом, они уже не могли смотреть друг на друга.

– Мисс Майя, – начал Ральф, не спуская глаз с цветочного орнамента на чашке, которую продолжал вертеть в пальцах, грозя разбить, – я понимаю, это может показаться вам неожиданным – мы едва знакомы… Но завтра мне бы не хотелось уезжать, не убедившись, что…

Он на секунду умолк, повернулся к ней корпусом и, твердо глядя в глаза, тихо спросил:

– Могу я надеяться?

Майя смотрела на него сквозь отблески огней – салон был освещен лампами, и из зала сюда проникал свет. Цвета Ральфа были цветами страны, из которой он явился сюда, цветами скал и каменистых перевалов Гиндукуша, цветами песка и пыли иссушенных зноем плоскогорий Пенджаба. Рифленая саржа его униформы, казалось, глубоко впитала запах камней, высохшей земли и жаркого солнца. Ральф Гарретт просто излучал тепло и легкость, и Майе показалось, что рядом с ним невозможно замерзнуть или быть несчастной. Ей стоило больших усилий сдержаться и не упасть к нему в объятья. В тот самый момент, как возле двери салона раздались нарочито громкие шаги и голос Джонатана, она кивнула.

* * *

«Могу я надеяться…» Всего три слова. Но они помогли Майе пережить холодные дни этой зимы, ставшие такими серыми, когда погасли прекрасные огни Рождества и Нового года. В январе с его пышным снежным убранством еще было какое-то очарование, отблеск елочной зелени и сатиновых лент, стеклянных шаров и позолоченных орехов, семейного праздника и пестрой оберточной бумаги. Но февраль принес туманы, моросящие дожди и мелкий град; сырой холод пронизывал до костей и вызывал дрожь при одном взгляде за окно. Майе казалось, она совсем забыла, что есть на земле весенняя зелень и солнечное тепло.

Она сидела на широком подоконнике в своей комнате, подогнув ноги и раскрыв на коленях книгу, но никак не могла сосредоточиться на том, что пыталась читать. Прижавшись виском к оконному стеклу, она смотрела в сад… Скелеты деревьев, вязкая слякоть, грязные остатки снега… Даже островки травы и вечнозеленых растений выглядели безжизненными, какими-то металлическими.

Ни единого дня не провела Майя без мыслей о Ральфе. Ей вспоминались его взгляды во время того их обеда, прогулка по Оксфорду, как они сидели потом в «Боффинзе» и позднее вечером дома в салоне, его близость – такая живительная и приятная, – когда он присел на скамеечку рядом с ней у камина. Не могла она забыть и утра следующего дня, как ком застрял у нее в горле во время завтрака, когда часы на каминной полке безжалостно отсчитывали последние минуты пребывания Ральфа в Блэкхолле, и тепло его ладоней, сжавших ее холодные пальцы в момент прощания. Но едва извозчик, который отвозил Ральфа в сопровождении Джонатана на вокзал, проехал по улице Святого Эгидия, едва закрылась входная дверь, Джеральд вернулся в кабинет к своим бумагам, а Марта с Розой уселись обсудить праздничное меню, как Майе в плечо вцепились тонкие пальчики Ангелины.

– Только не думай, – прошипела она на ухо старшей сестре, – что я уступлю его тебе без боя, змея! Ты строила ему глазки только лишь потому, что я хотела заполучить его! Но он приедет еще, и тебе уже не помогут твои книжные познания и притворные интересы. Ты для него всего лишь приключение, но тебя это приключение сокрушит. Такой джентльмен, как Ральф Гарретт, никогда не возьмет в жены синий чулок вроде тебя!

Рассерженная и глубоко уязвленная, Майя вырвалась и молча убежала из комнаты.

Сидя у окна, Майя глубоко вздохнула и, откинув руку, расправила конец шали – ее Джонатан привез ей из Индии в подарок на Рождество. Она с восторгом провела рукой по мягкой ткани насыщенных коричневых и зеленых тонов, с узорами из завитков и цветущих ветвей с вплетенными в них золотыми нитями. Она отругала Джонатана за беспечное расточительство. Но он отмахнулся со смехом, и теперь каждый раз, когда Майя доставала подарок, ей казалось, что брат нежно обнимает ее. Она еще плотнее закуталась в шаль и нащупала тонкую золотую цепочку – еще один рождественский сюрприз. Цепочка и овальный медальон на ней когда-то принадлежали бабушке Алисе, и Майя должна была получить их только в мае, на двадцать первый свой день рождения. Но по какой-то загадочной причине Джеральд решил преподнести украшение раньше. Он заметно растрогался, когда Майя заплакала от радости, щелчком раскрыв медальон и увидев портреты бабушки и дедушки, написанные в конце прошлого века, когда они были едва ли старше ее, Джонатана или Ральфа.

Ральф… Майя снова прижалась головой к стеклу и посмотрела в окно. Ее одолевали невеселые мысли. Упрек Ангелины, что Ральф понадобился ей, только чтобы отбить его у нее, все еще мучил Майю, как и другие обиды. Легкий оттенок осознания собственной вины перемешивался в ней с яростью и неуверенностью всякий раз, как она вспоминала об этом. Она не единожды мысленно развертывала перед собой все в картинках, одну за другой, с момента приезда брата и его друга. Вспоминала все с того момента, как они с Ральфом встретились взглядами в зале. Но ни в чем она не могла усмотреть своей вины в том, что приковала к себе внимание Ральфа. Ангелина просто впервые не получила того, чего хотела, подумала Майя, и эта мысль утвердила ее в своей правоте, принесла удовлетворение. Стук в дверь прервал ее раздумья, и она подняла голову.

– Да?

– Эй! – поздоровался с протяжной мальчишеской нежностью Джонатан, заглянув в комнату.

– Эй, – точно таким же тоном отозвалась Майя. Словно Джонатан никуда и не уезжал и они только-только выросли из детских штанишек – брат с сестрой возобновили доверительный ритуал прежних дней.

– Не помешаю?

Майя покачала головой:

– Напротив.

Джонатан лукаво улыбнулся и закрыл за собой дверь.

– Вот, только пришло, – объявил он и протянул ей конверт.

Майя просияла, увидев знакомый почерк, и быстро вскрыла послание. Джонатан сел напротив, подтянув одно колено на подоконник и прислонившись спиной к стене. Он наблюдал за сестрой: как ее глаза, загоревшись, пробежали по строчкам, на щеках проступил нежный румянец, и как она прикусила нижнюю губу, а уголки ее рта постоянно приподнимались в улыбку.

Помнится, когда-то он, Джонатан, испытал глубокое разочарование, узнав, что у него появилась сестренка. А он так хотел брата! Разочарование усугубилось, когда он наклонился над колыбелью и понял, что сестренка эта глубоко равнодушна к горячо любимому им оловянному генералу, которого он хотел преподнести ей в знак приветствия. К тому же розовый сверток в оборках и кружевах был слишком мал и хрупок для игр на улице. Но когда Джонатан осторожно коснулся крошечного кулачка, тот вцепился в его указательный палец так сильно, что он вздрогнул от неожиданности. И увидел, как внимательно его изучают огромные глаза малютки. В этот момент между шестилетним Джонатаном и новорожденной сестрой зародилась дружба. Дружба, ставшая за эти годы такой глубокой, что Майя стала для него самым близким человеком. Джонатан даже ставил эту близость выше привязанности к родителям и Ангелине и был готов проносить письма Ральфа адресату втайне от остальных членов семьи. Не в последнюю очередь он был движим собственным интересом: хоть ненадолго сохранить мир в семье. Пока Ангелина не замечает собственного поражения, продолжая купаться в мужском внимании и дарить надежды без обещаний на всех светских увеселениях, но Джонатан слышал обрывок разговора между сестрой и матерью: Ангелина твердо решила завоевать сердце Ральфа Гарретта, чего бы это ни стоило, и если между Ральфом и Майей возникнет что-то серьезное, в семье Гринвудов разразится скандал, который, без сомнения, потрясет Блэкхолл до самого основания.

Прочитав письмо, Майя, ничего не говоря, сложила его. Джонатан протянул руку и погладил ее по ноге под коричневым шатром юбки.

– Он тебе нравится, да?

Сначала Майя отвела взгляд, но потом кивнула, прекрасно понимая, что нет ни смысла, ни нужды обманывать Джонатана.

– Очень нравится.

Силу этого «очень» Джонатан почувствовал по дрожи в голосе, увидел по блеску в глазах. А о чувствах Ральфа Джонатан регулярно читал в адресованных ему письмах, присылаемых из Глостершира, внутри которых непременно было еще одно – для Майи.

Майя расслабленно отклонилась назад и с загадочным вызовом улыбнулась брату.

– А как насчет тебя?

Джонатан внезапно покраснел.

– Конечно, мне он тоже нравится, – предпринял он слабую попытку сделать вид, будто не понял намека.

Майя тихонько захихикала и ткнула его под коленку мыском полусапожка.

– Ты прекрасно понял, о чем я.

Джонатан шумно втянул носом воздух, откашлялся и смущенно провел указательным пальцем по верхней губе.

– Ну, даже не знаю.

Он сунул руки в карманы и упрямо уставился куда-то вдаль за окно.

– Да ладно, – засмеялась Майя и ткнула его еще сильнее. – Не обманывай! Я ведь наблюдала за вами позавчера, когда мы пили чай у мисс Пике. За тобой и за Эмми Саймондс!

– И что с того? – спросил он, пожав плечами. – Мы давно не виделись.

– Она очень хорошенькая.

– Хм. – Если бы Джонатан не был в штатском, цвет его лица слился бы с пунцовым цветом мундира. После короткой паузы он нерешительно добавил, искоса глянув на сестру: – Ты считаешь?

– И очень умная и милая, – кивнула Майя.

Джонатан знал, что сестра на него смотрит, и вздохнул.

– Даже если бы она согласилась – о женитьбе пока не может быть и речи. Я пока не смогу обеспечить ее существования. А если я останусь в армии, ждать еще придется как минимум лет до тридцати, мне нужно стать кем-то повыше, чем просто врач-ассистент.

– Все может измениться за один год, – приободрила его Майя. – К тому же, – добавила она с плутоватой улыбкой, – либо я глубоко заблуждаюсь, либо Эмми хватит терпения тебя дождаться!

Джонатан ничего не ответил, и она тихо спросила его:

– Есть какие-нибудь новости?

Он покачал головой.

Уже полторы недели назад Джонатан и Ральф одновременно отправили заявления в военное министерство и теперь ждали ответ.

– Нет. У Ральфа пока тоже ничего. Думаю, ждать осталось недолго. Мирные переговоры с царем еще продолжаются, но первые подразделения готовятся выйти в море.

Майя помолчала, глядя на небо, нависающее густой серой массой.

– Мне совсем не нравится думать о том, что скоро ты можешь опять уехать, – наконец прошептала она.

Джонатан тихо засмеялся и встал.

– Во-первых, еще неизвестно, примут ли меня вообще, а если и примут – когда придется отправляться. Во-вторых, война когда-нибудь закончится. Франция, Англия и Османская империя, объединившись, зададут жару «русским медведям» и в два счета поставят их на колени!

Он ободряюще нажал ей пальцем на кончик носа и указал на письмо Ральфа, лежащее на распахнутой книге в подоле юбки.

– Не торопись. Я напишу ему, только когда ты отдашь свое письмо.

– Хорошо, – кивнув, отозвалась Майя. На полпути к двери Джонатан остановился у ее секретера. Она следила за ним взглядом. Оперевшись руками на стул, он задумчиво смотрел на исписанные листки бумаги, лежащие на столе, не читая их. Майя отнеслась к этому совершенно спокойно – она знала, что брат, хотя и принимает в ее делах живое участие, никогда не станет совать нос слишком глубоко в ее жизнь. Но и в свежих строках Ричарда уже не было ничего волнующего или шокирующего. Они лежали там несколько дней, но она, вопреки прежним привычкам, еще не написала ему ответа, не считая нескольких сухих, незначительных фраз.

Шестнадцатого января Ричард покинул Каир и ненадолго остановился в Аденской гавани, прежде чем продолжить путешествие в Бомбей, чтобы возобновить службу. Он писал из дома доктора Джона Штейнхаузера, старого друга со времен Карачи, с недавних пор занимающего должность врача в захваченном англичанами городе на юго-западе Аравийского полуострова. Они задумали перевести на английский сборник увлекательнейших историй под названием «Тысяча и одна ночь» и вместе мечтали вернуться в Марсель, «уголок Африки в Европе, – как выразился Ричард, описывая их загородный дом, – где мы будем проводить досуг в гамаках, не притрагиваясь к книгам, бумагам, перьям, чернилам, письмам и телеграммам – это будет для нас отступлением, отдыхом, который подготовит нас к окончательному склерозу».

Написанные им слова, в которых все эти годы Майе виделось столько любви, строчки, между которыми мерещилось столько чувств, тоски и обещаний, теперь казались пошлыми, пустыми и отравленными снобизмом. Они не могли сравниться с письмами, написанными Ральфом – он с чувством рассказывал ей про свою семью, как они отметили в конце декабря его двадцать восьмой день рождения, и о своих впечатлениях от возвращения на родину после многолетнего отсутствия.

…В Челтенхеме и Монпелье на каждом углу выросли новые дома, и поэтому иногда мне кажется, что я на чужбине. В каком-то смысле, так и есть, если бы все остальное не было так хорошо знакомо. Моя невестка Изабель – прекрасный человек, сложно поверить, что сначала они с мамой друг другу не понравились! Теперь живут душа в душу, а Томас-младший уже настоящий маленький разбойник…

Он сыпал вопросами: как у Майи дела, как она проводит дни и что думает о предстоящей войне. И постоянно вставлял комплименты, сперва робкие, но вскоре – куда более смелые:

Я мог бы слушать вас часами, днями напролет, внимать вашим рассказам об истории Оксфорда и его зданий… Ваши глаза похожи на камень «тигриный глаз» в свете солнца… Вы держитесь так грациозно и естественно и вместе с тем – так пленительно…

Джонатан тоже молча предавался раздумьям. Ему удалось без особых усилий убедить Марту позволить Майе продолжать переписку с Ричардом Бертоном. Несколько спокойных аргументов, разумных и объективных, плюс немного лести, к которой она была столь восприимчива с тех пор, как стала второй миссис Гринвуд и пыталась завоевать сердце мальчика, оставшегося без матери, – и о запрете на переписку или невыдаче хранимых писем не стало речи. Он сделал это ради Майи, зная, насколько та дорожит связью с Бертоном, и все же не мог смотреть на эти отношения без снисхождения. Содержание писем было ему неизвестно, и он не понимал, что их объединяло, но все равно боялся, что однажды Майя раскается в своем детском увлечении, из-за которого потратила столько времени на ожидание.

– Он не скоро вернется, – наконец прервал он тишину.

Майя помолчала, пытаясь побороть неожиданно подступившие слезы. Джонатан с непоколебимой уверенностью произнес то, что она и сама понимала – даже слишком хорошо понимала, но не хотела признавать.

– Да, – согласилась она хрипловатым голосом, – он вернется очень не скоро.

Джонатан медленно кивнул, скорее себе, чем сестре, с глубоким вздохом оттолкнулся от стула, стоящего у секретера, и пошел к двери.

– Джонатан, – вполголоса позвала Майя, когда он уже взялся за ручку, и он повернулся, вопросительно подняв брови. – Почему мы, женщины, можем хоть в какой-то степени распоряжаться собственной жизнью, только если выйдем замуж за подходящего человека?

Он смущенно опустил глаза, беспомощно пожал плечами и снова посмотрел на сестру.

– Не знаю. Возможно, – он понизил голос до шепота, – возможно, среди вас слишком много таких, как Ангелина.

Увидев, что Майя лишь слабо улыбнулась в ответ на шутку, он серьезно добавил:

– Я бы изменил это, если бы знал как.

Безмолвно посмотрев на него, она прошептала, явно пытаясь сдержать в себе отчаянную горечь – голос ее от этого стал совсем низким:

– Я тоже.

Майя сухо сглотнула, отвернулась к окну и прижалась лбом к стеклу. Растерянный, Джонатан еще какое-то время неподвижно стоял у двери, не зная, что сказать, но внутренний голос подсказал ему: уходи! – и он тихо вышел из комнаты. Майя даже не услышала легкого щелчка, с которым захлопнулась дверь. Она не сразу заметила, что не переставая гладит большим пальцем письмо Ральфа.

…миссис Гринвуд любезно пригласила меня в марте на две недели в Блэкхолл. Я с удовольствием приму приглашение – разумеется, если вам тоже этого хочется. Вы хотите со мной увидеться, мисс Майя?

Она подышала на стекло и на туманном пятне, оставшемся от ее дыхания, нарисовала указательным пальцем сердце, вписав в него букву Р. И, хотя сама не успела понять, означал ли инициал «Ральф» или «Ричард», стерла пятно рукавом, разозлившись на себя за такое ребячество. Наверное, пусть это была и колкость, Ангелина невольно оказалась права тем декабрьским днем… Майя повзрослела и взяла судьбу в свои руки.

9

Было очень холодно, даже для начала марта, но вечерний чай в честь дня рождения Доры Дринкуотер традиционно происходил в саду. Тетя Дора уверяла, что в этот день не бывает дождя – насколько Майя помнила, это вполне соответствовало действительности, – и потому, несмотря на малоприятную температуру, закуски, столы и стулья устанавливали прямо на улице. Они ведь все-таки в Англии! Здесь не бывает неподходящей погоды, только традиции, и их нужно соблюдать. Чтобы несколько оживить голые ветви, на деревья повесили бумажные гирлянды, а на лужайке, которая, к облегчению тети Доры, уже позеленела, к подснежникам присоединились желтые, белые и сиреневые крокусы и ароматные гиацинты.

– Хочу торт с лимонным кремом! – Майя отвела растерянный взгляд от соблазнительных лакомств на столе и просияла. – Тетя Элизабет!

И сердечно обняла статную шестидесятилетнюю даму. Тетя Элизабет, как обычно, пахла фиалками и вот уже десять лет со дня смерти мужа носила черное траурное платье и вдовий чепчик на седой голове. «Так мне не будут досаждать всякие ветреники, готовые ухлестывать ради денег», – с фырканьем объявляла она, как будто собеседник ее о том спрашивал, и аргумент был разумным.

– Деточка, да ты меня задушишь, – задыхаясь, выдавила она, высвободилась из объятий, взяла племянницу за подбородок и принялась поворачивать ее лицо из стороны в сторону, чтобы разглядеть каждую черточку. – Боже мой, ты становишься все больше похожа на покойную бабушку, – пробормотала она и ласково потрепала Майю по щеке, разглядывая изумрудное платье и зеленый капор с лентами такого же цвета, дополненный перчатками в тон, вышитым ридикюлем и индийской шалью, ставшей у Майи любимой. – Прекрасно выглядишь! – Она подозрительно сощурилась. – Есть особый повод? Неужели наконец виноват мужчина?

Майя невольно скользнула взглядом в сторону Ральфа – тот стоял на некотором отдалении и с видимым усилием пытался из вежливости проявлять некоторый интерес к болтовне Ангелины. Он поймал ее взгляд и улыбнулся.

– Так и знала! – довольно проворчала тетя Элизабет. – Ну, во всяком случае на первый взгляд, ты проявила выдающийся вкус.

Она пристально изучила молодого человека своим еще острым взглядом. Он предпочитал привычные оттенки даже в штатском: песочный сюртук и светлые брюки контрастировали с бордовым жилетом и галстуком того же цвета.

– Как вы познакомились, чем он занимается?

– Ральф – друг Джонатана, гостит у нас около недели. Тоже военный, лейтенант. Долгое время служил в Индии, а теперь отправится на фронт.

– Так вот откуда подтянутая осанка! Вы уже целовались?

– Тетя! – Майя не знала: сделать страшные глаза или рассмеяться. Элизабет довольно посмотрела на нее и замахала черным веером, взятым скорее для полноты образа и расширения возможностей энергичной жестикуляции, ибо в саду виллы Дринкуотер в Саммертауне в эту субботу определенно было холодно.

– Ах да, совсем забыла, любезная Марта не слишком любит обсуждать подобные вещи. Насколько я знаю свою невестку, вам не предоставят ни единой возможности.

Тетя Элизабет оказалась права лишь наполовину. Потому что с тех пор как в Блэкхолле появился Ральф, за отсутствием компрометирующих ситуаций неусыпно следила вовсе не Марта – к Ральфу и Майе словно клещ прицепилась Ангелина. Майе и в голову не пришло бы пробраться в комнату Ральфа ночью, как к Ричарду. То, что казалось естественным с Ричардом, независимым бродягой, отрицающим любые законы, кроме собственных, было совершенно немыслимо с таким джентльменом, как Ральф. Она бы никогда не решилась на столь рискованный шаг, если бы заранее не была уверена в его реакции.

Долгие вечера они проводили в салоне, Майя читала вслух «Последний день Помпеи» Булвер-Литтона, пока джентльмены играли в шахматы, а Ангелина и Марта занимались рукоделием. Позднее Ангелина нередко садилась за фортепьяно (к которому располагала талантом, несомненно, бо́льшим, чем у сестры) и исполняла сонату Моцарта или вальс Шопена. Несмотря на все возражения и доводы дочерей, Марта не позволила им отправиться на один из вечеров в варьете. Так что Джонатан и Ральф посетили представление вдвоем и после визита в «Орел и дитя» с грохотом поднимались поздно вечером по лестнице, а наутро были весьма молчаливы за завтраком из-за головной боли. Пока шли дожди, они играли после обеда в карты и настольные игры, а когда погода улучшилась, начали выбираться на прогулки по полям с другой стороны Блэкхолл-роуд или к средневековым городским стенам в южной части Оксфорда, а иногда бродили по универмагу «Эллистон и Кэвелл» на Магдален-стрит, где Ангелина издавала тоскливые стоны и откуда ее было почти невозможно вытащить. Они говорили лишь на малозначительные и безобидные темы, но, казалось, Майе и Ральфу слова были и не нужны, с помощью жестов и интонаций они придавали сказанному особое, глубокое значение – и каждый понимал, что имеет в виду собеседник.

– Ужас, как его пожирает взглядом твоя сестра, – прошептала тетя Элизабет, размахивая сложенным веером, словно шпагой, и нанося удары по воздуху в такт словам. – Вот это, – она нажала на «это», – действительно неприлично, и за этим, – опять нажим, – стоит проследить вашей матушке! Но не буду брюзжать насчет приличий – Марта всегда была превосходной женой моему младшему брату и вполне сносной матерью. Для Бентхэм уже немало. Но я очень рада, что вы с Джонатаном пошли в нас, в Гринвудов. Я, упаси Бог, не имею ничего против его родной матери, упокой Господь ее душу, но все-таки она Бэйли! А мы, Гринвуды, из особого теста. Где этот болван?

Она огляделась, высматривая племянника среди многочисленных гостей – они стояли парами и группами, пили чай или шампанское, наслаждались кофейным кремом или марципановым тортом, болтали и смеялись. Помимо основных тем – выступления французских войск на восток и ультиматума, поставленного Францией и Англией России, чтобы заставить ее отступить от Молдавского княжества и Валахии, – обсуждалось множество повседневных вещей: кто с кем, кто против кого. Кто умер, кто женился, кто родил ребенка. Разговор шел о плохом экономическом положении (как и положено, о нем сокрушались скорее из тактических соображений, чем из вежливости) и, конечно же, о всеми любимом предмете: погоде. Как и каждый год, зять Джеральда Гринвуда Эдвард Дринкуотер ни в чем себе не отказывал и созвал чуть ли не весь Оксфорд. Очевидно, с целью укрепить и расширить клиентуру своей винной лавки, как язвительно отметила Марта Гринвуд. По ее мнению, Дора, дочь врача и сестра профессора, вышла замуж за человека более низкого сословия, но нехотя признавала, что большой дом у ворот Оксфорда был оформлен со вкусом. Майя наконец углядела брата и указала в глубину просторного сада, по сравнению с которым сад Блэкхолла казался цветочной клумбой.

– Вон, между беседкой и фонтаном. Серый сюртук.

Тетя вытянула шею.

– А кто это рядом с ним? Медовая блондинка в необычном голубом платье? Так теперь носят?

– Эмми Саймондс. Дочь Фредерика Саймондса с Бьемонт-стрит, – пояснила Майя, когда тетя вопросительно нахмурила лоб.

Из-за слабого здоровья мужа тетя Элизабет переехала в Бат еще до рождения Майи, но когда целебные источники и местные специалисты не смогли помочь преодолеть болезни и Джордж Хьюз покинул этот мир, его жена осталась жить на светском курорте. Хотя при каждом удобном и не очень удобном случае жаловалась на дороговизну тамошней жизни. Она приезжала домой, в Оксфорд, строго на избранные семейные праздники, не в последнюю очередь для того, чтобы разузнать последние сплетни родного города.

– Смотри-ка, – удивилась она, – из хорошей семьи! Марта очень обрадуется… А на Бьемонт-стрит еще живут обе миссис Хикман? И, может быть, ты наконец представишь мне своего лейтенанта?

– Да, тетя, – засмеялась Майя и подвела ее к Ральфу. – Тетя Элизабет, позвольте представить вам лейтенанта Ральфа Гарретта. Ральф, познакомься с моей тетей, миссис Хьюз.

– Рад знакомству, миссис Хьюз. – Ральф склонился над рукой тети Элизабет в черной перчатке.

– Взаимно, мистер Гарретт, – проворковала дама и сухо кивнула его эскорту: – Ангелина.

Сестра Майи с усмешкой сделала реверанс, но тетя Элизабет едва обратила на нее внимание и вновь повернулась к лейтенанту:

– Значит, как мне сказали, сейчас вы гостите в Блэкхолле. Но там вам оказалось недостаточно Гринвудов, и вас притащили на этот праздник, чтобы перезнакомить со всей родней.

– Это приглашение – честь для меня, миссис Хьюз, – возразил Ральф с легким поклоном. – Хотя трудно представить место, где гостей принимали бы внимательнее и радушнее, чем в Блэкхолле.

Очевидно, Ральф сказал именно то, что нужно, – Майя поняла это по выражению лица тети, по тому, как она обмахивалась веером и смотрела то на Ральфа, то на нее.

– Мистер Гарретт, мне бы очень хотелось продолжить нашу беседу, но здесь немного прохладно. Окажете мне любезность, проводите в дом? Майя, принеси в салон чашечку чаю и кусочек торта с лимонным кремом! Чай с молоком, без сахара. Ах да, Ангелина, сокровище мое: тебя искала кузина Мейбл. Она должна быть там, у рододендронов.

Ангелина замешкалась, и тетя Элизабет игриво шлепнула ее веером по плечу.

– Не заставляй ее ждать, это невежливо, она ведь тоже хозяйка дома. Ступай!

Ангелина обиженно побрела через сад, то и дело оборачиваясь в сторону Ральфа. Он шел к веранде под руку с тетей Элизабет.

– Благодарю, мой ангел, – весело прощебетала тетя Элизабет в салоне, когда Майя поставила перед ней на низкий столик чайные приборы и тарелку с тортом. Усевшись в кресло с красно-золотой обивкой, она сияющими глазами посмотрела на Ральфа и Майю.

– Теперь можете идти.

Молодые люди нерешительно переглянулись, и тетя Элизабет бойко продолжила:

– Я достаточно стара, чтобы есть в одиночестве, но не настолько, чтобы нуждаться в помощи! – Она схватила тарелку и отломила десертной вилкой изрядный кусок торта. – Кстати, на вашем месте я бы воспользовалась стеклянной дверью. Можно пройти вдоль стены и снова выйти в сад.

Выразительно выставив указательный палец, она указующим жестом отпустила обоих. Вид у тети Элизабет был довольный, словно у кошки, угодившей в бочонок сливок, – возможно, благодаря лимонному крему, а может быть, из-за того, что ее хитроумный план удался.

С другой стороны дом частично укрывали холодные зимние тени, до которых не дотягивались нежные лучи солнца, и, выйдя, Майя поплотнее закуталась в шаль, пока Ральф закрывал за ними дверь с небольшим окошком.

– У вас замечательная тетя, – засмеялся он. Тем самым легким, теплым смехом, который так успела полюбить Майя. – В каждой семье должна быть своя тетя Элизабет!

– Да, второй такой не найти, – кивнула Майя. – К сожалению, мы очень редко видимся. Тетя не слишком нравится моей матери, и мама не отпускает меня в Бат.

– Майя, – начал Ральф, нежно взяв ее за руку. От его взволнованного взгляда и осторожной, нервной улыбки сердце Майи забилось сильнее. – Я надеюсь, вы не посчитаете это за дерзость или невоспитанность. В других обстоятельствах я отложил бы дело на более поздний срок, – но ввиду предстоящей войны…

Он перевел дух, и Майя почувствовала, как дрожат его пальцы.

– Я решил просить завтра утром у вашего отца вашей руки. То есть… только если и вы… если вы тоже этого хотите.

Его лицо в ее глазах начало расплываться – от безграничной радости у Майи выступили слезы. И она издала в ответ нечто невнятное, то ли короткий смех радости, то ли всхлип, но Ральф безошибочно разобрал:

– Конечно, хочу!

Ральф тоже облегченно рассмеялся, словно не верил своему счастью. Его рука скользнула вниз, по ее руке, и их пальцы сплелись в безмолвном обещании. Он наклонился, поцеловал ее. И стал целовать. С каждым его поцелуем в чувствах Майи блекли воспоминания о ласках Ричарда, а вместе с ними – о том, как однажды один человек уже обещал поговорить наутро с ее отцом, но не сделал этого. Ральф раздул искру, которую однажды высек Ричард Фрэнсис Бертон, и разжег огонь, горевший спокойнее и ровнее, однако отнюдь не менее сильно.

– Майя, – хрипло прошептал он, оторвавшись, чтобы перевести дух, и нежно поглаживая ее по щекам, – я пока не смогу предложить тебе ничего лучшего, чем офицерское бунгало в горах. Ты станешь женой солдата, и…

– Тсс, – перебила она, приложив палец к его губам. – Я знаю. Большего и не нужно. – Она обхватила Ральфа за шею и прижалась к нему, закрыв глаза, купаясь в потоке солнечных лучей, пролившемся вдруг с небес.

Она была готова немедленно отправиться за Ральфом куда угодно – в индийское бунгало, африканский крааль или на край земли. Но сейчас они были гостями на дне рождения тети Доры в Саммертауне, так что Майя была вынуждена довольствоваться возвращением в сад на подобающем расстоянии от Ральфа – два фута и десять дюймов, как предписывал этикет, – и вести себя, словно этих упоительных мгновений вовсе не было.

Когда солнце скрылось, забрав с собой дыхание весны, гости бодро потянулись к дому и кинулись к буфету в столовой. Словно их морили голодом целый день, они накинулись на лосося, треугольные тосты и соус из трав, на яркие кусочки сыра, ростбифа и ветчины с искусно порезанными на гарнир овощами. Набросились на салат из омаров, хрустящие жареные куриные ножки, котлеты из ягненка в бумажных манжетах и не в последнюю очередь на вина из неисчерпаемых погребов Эдварда Дринкуотера. В просторном вестибюле стоял вдоль стены ряд стульев, двери были сняты с петель. В одном из соседних помещений камерный оркестр наигрывал танцевальную музыку. В другой комнате дамы оставляли шляпы, шали и капоры и толпились у двух напольных зеркал, чтобы привести себя в порядок, а в салоне по соседству джентльмены старшего возраста рассуждали о политике за стаканчиком бренди и сигарой.

У Майи вдруг стало необыкновенно легко на душе, она смеялась и болтала не менее раскованно, чем ее кузины и другие светские леди. Ее глаза лучились, словно она светится изнутри. Оказалось, что нет недостатка в молодых джентльменах, желающих пригласить ее на танец, а те, кто знал ее по предыдущим вечеринкам и чаепитиям, удивлялись, как они могли принять Майю Гринвуд за скучного книжного червя. Даже у очень обеспеченного и вполне симпатичного Уильяма Пенрит-Джонса – тетя Дора пригласила его с расчетом на двух своих младших дочерей, Мейбл и Клару, но он целый день рассыпался мелким бесом перед Ангелиной – вдруг зародились сомнения, за которой из двух дочерей Гринвудов ухаживать.

– Я почти ревную, – проговорил Ральф, когда наконец пришла его очередь сопровождать Майю в танце.

– На это нет никаких причин, – засмеялась она, кружась с ним по залу в такте три четверти. Его прикосновения во время танца до немногих допустимых мест – руки, спина, лопатка – и не более, чем краем ладони, пробудили в Майе истому страсти.

– Ты просто не знаешь, как восхитительно выглядишь, – прошептал он ей на ухо, наклонившись совсем низко, почти преступив приличия. – Как только мы получим разрешение твоих родителей, отправимся в Глостершир. Мои родные тебя сразу полюбят. Как и я… Но, конечно, вовсе не так сильно.

Его последние слова прозвучали особенно нежно, и Майя промолчала, чтобы их отзвук не умолкал подольше. Она просто смотрела на него, и перед ней проносились картины будущей жизни, светлые, как пламя свечей в настенных светильниках, искрящиеся, как отшлифованные капли кристаллов в люстрах, и яркие, как круговорот пестрых нарядов вокруг. Вальс с Ральфом и этот вечер могли продолжаться вечно – но она всей душой ждала следующего дня.

В эту ночь, когда Майя спала в своей комнате в Блэкхолле, обессиленная и счастливая, ей пригрезился сон, который снился не раз: она корчится за одной из витрин отца, а двери заперты. Ее мольбы о помощи, ее крики не долетают наружу – им преграждает путь толстое стекло. Ей не хватает места выпрямиться или размахнуться, чтобы его разбить. Воздух уже на исходе. Каждый раз после этого сна Майя вскакивала, задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем, мокрая от пота. Но в эту ночь по другую сторону стеклянной стены показался силуэт в сияющем обрамлении золотого света, ослепившего Майю. Но она не испугалась, потому что услышала тонкий металлический звук, словно звенела связка ключей, и поняла: сейчас ее освободят.

10

На следующее утро Майя в тревоге металась по комнате, сжимая и растирая холодные руки. Шурша юбками и стуча каблуками, она шагала от двери к окну и обратно. Проходя мимо секретера, Майя каждый раз бросала взгляд на циферблат часов. Сегодня они тикали как-то особенно равнодушно. Она поклясться могла, что один раз большая стрелка сдвинулась на деление назад – хотя прекрасно знала, что подобное невозможно. И колокола Святого Эгидия, чей постоянный звон отмерял течение дня, казались сегодня ненадежными и своенравными. Ральф провел в салоне с родителями почти час, но за ней до сих пор не послали…

– Почему так долго? – бормотала она себе под нос и сразу же принималась себя успокаивать: возможно, они обсуждают дату, ведь придется уже скоро… Конечно, оговаривают все детали и формальности…

Пытаясь взять себя в руки, Майя села за секретер и несколько раз глубоко, ровно вдохнула. На глаза ей попался мелкий, неразборчивый почерк Ричарда. Новое письмо, брошенное столь же небрежно, как и несколько предыдущих, и тоже до сих пор без ответа. Из-за Ральфа ей было тяжело писать Ричарду. У нее до сих пор не нашлось отваги и слов рассказать ему все о Ральфе. Происходящее казалось ей слишком хрупким и драгоценным. Она суеверно боялась, что разрушит все, если кому-то доверится – а особенно Ричарду Бертону.

…как ты можешь догадаться по адресу на конверте, я переехал в Бомбей. Дом Бель Эйр в городском квартале Мазгаон принадлежит Джеймсу Гранту Люмсдену, уважаемому члену городского совета Бомбея. Он любезно предложил мне это роскошное жилище, чтобы я мог спокойно продолжить работу над рукописью про это паломничество – хадж. Мы познакомились на корабле, по дороге из Адена в Бомбей. Я путешествовал еще в арабских одеждах, в зеленом тюрбане паломника, хаджи, вместе с моим африканским слугой Салмином и арабским дворецким. Люмсден сказал обо мне своим спутникам: «Какое хитрое у того араба лицо», и тогда я повернулся и заговорил с ним по-английски… Я по-прежнему использую любую возможность добиться протекции Королевского географического общества, чтобы наконец спланировать экспедицию на Сомали или в Восточную Африку, и надеюсь, Люмсден сможет мне в этом посодействовать…

Майю охватило чувство обиды. Очевидно, Ричард и не заметил, что она не ответила на последнее письмо, его это ничуть не обеспокоило! Так мало интересовали его ее дела и происходящее в ее жизни!

– Неудивительно, – с сарказмом воскликнула она вполголоса, – да что у меня вообще может случиться! Я послушная дочь, сижу дома и жду, пока мной заинтересуется какой-нибудь мужчина или я превращусь в старую, морщинистую чудачку!

А Ричард в это время живет в Бомбее, пишет о своем паломничестве в Аравию и планирует исследовательскую экспедицию в Африку. Все это недоступно ей, Майе, потому что она – женщина. Дальние страны пленяют ее уже одними только таинственными названиями: Индия, искрящийся самоцвет в короне Британской империи, с ее яркими красками, роскошью и великолепием моголов и махараджей. Африка, дикая, неукротимая, беспощадная, ее прозвали Черным континентом не только из-за цвета кожи населяющих ее жителей, но и из-за опасностей, таящихся в ее неисследованном сердце. Аравия, загадочная и запретная, еще одно белое пятно на карте за узкой полосой побережья. Овеянная легендами страна царицы Савской, богатая драгоценными, как золото, миррой и ладаном. Край шейхов и султанов, калифов и бедуинов, двугорбых и одногорбых верблюдов. Представления европейцев об Османской империи проливают сумеречный красноватый свет на незнакомую землю, часть которой еще принадлежит Константинополю: живописную и экзотическую, словно бесстыдно раскинувшаяся на бархатных оттоманках одалиска с полотен Энгра, соблазнительная и отталкивающая одновременно, навеки заключенная в вечности.

Ричард видел все это собственными глазами:

Удивительно, как может быть силен дух местности настолько скупой, что взгляду не за что зацепиться. Лишь ветер ласкает небеса, ужасающие своей безупречной красотой и роскошью безжалостного, ослепительного света, словно огнедышащего льва… Поверь, когда твое сознание приспособится к безмолвному путешествию по пустыне, возвращение в суету цивилизации станет настоящим мучением. Воздух городов покажется удушливым, а изнуренные, мертвенные лица их жителей напомнят картины Страшного суда… Паранджа, единственно допустимое кокетство в костюме женщин, скрывает грубую кожу, мясистые носы, широкие рты и толстые подбородки, очень выгодно выделяя глаза – в этой стране они почти всегда сияюще ясны…

Но Майя больше не могла довольствоваться письмами Ричарда или рассказами Джонатана о манящих далях, она хотела прочувствовать все это сама на себе. В ней пробудился гнев, рожденный беспомощностью и разочарованием, несправедливый и не разбирающий цели. Она торопливо нашла чистый лист бумаги, окунула перо в чернила и заскрипела им по бумаге.

Блэкхолл, 19 марта 1854

Дорогой Ричард!

Спасибо за письмо. Я в радостном нетерпении, спешу поделиться с тобой чудесной новостью: я обручена…

Она остановилась, перечеркнула последнюю часть предложения и написала:

…я выхожу замуж…

Перо в пальцах Майи оторвалось от бумаги и слегка наклонилось, пока она смотрела на эти три слова, невольно судорожно сглотнув. Ей так страстно хотелось вывести это на бумаге, и теперь написанная черным по белому фраза выглядела устрашающе окончательной, словно дорога в один конец. Но все равно как-то убого – по сравнению с тем, что писал ей Ричард.

Майя испуганно вздрогнула, когда в воскресной тишине дома хлопнула дверь и в саду послышались взволнованные голоса. Небрежно отброшенное перо оросило стол фонтанчиком мелких чернильных брызг, а Майя поспешила к окну. Она увидела Ральфа, как он большими шагами уходит по дорожке из гравия, ожесточенно жестикулируя и горячо споря с Джонатаном. Тот побежал за Ральфом, схватил его за плечи и встряхнул, а когда они остановились, начал что-то говорить, размеренно и успокаивающе размахивая руками. Ральф слушал его, уперев руки в бока, то качая, то кивая головой, потом провел рукой по волосам и глубоко вздохнул. Майя почувствовала, как все у нее внутри сжалось. Очевидно, между Ральфом и ее родителями произошла ссора, но она не могла выдумать ни единой причины отклонять его предложение. Она схватилась за ручку окна, но в комнату постучали. Хазель на пороге сделала реверанс:

– Мистер и миссис Гринвуд хотят вас видеть внизу, в салоне, мисс Майя.

Майя лишь измученно кивнула и последовала за ней, механически, как безвольная марионетка. С другой стороны коридора у полуоткрытой двери стояла Ангелина – ее, как и Майю, отправили наверх после похода в церковь. По испуганному, почти сочувственному виду младшей сестры Майя поняла, что та даже не подозревала, из-за чего в доме поднялся такой переполох. Но, как и сама Майя, она догадывалась, что в салоне сестру не ожидает ничего хорошего.

– Хазель… – шепотом начала Майя на лестнице.

Но горничная покачала головой, сделав каменное лицо, хотя ее взгляд оставался мягким.

– К сожалению, мне нельзя вам ничего говорить, мисс Майя.

Необычная для Блэкхолла формальность, с которой Хазель постучала костяшками пальцев в салон и объявила о появлении Майи, заставила ее почувствовать себя нежеланным гостем в чужом доме. Она переступила порог, глядя на восточный ковер под ногами, и сделала реверанс, прежде чем осторожно поднять глаза.

Ее мать прямо сидела в одном из кресел, повернувшись к двери, и рассматривала сложенные на коленях руки, а Джеральд Гринвуд, опершись о каминный карниз, жевал мундштук холодной трубки, глядя в потрескивающее пламя.

– Вы хотели поговорить со мной, – хрипло прервала Майя давящую тишину, куском свинца лежащую на груди и плечах и мешающую дышать.

Марта посмотрела на мужа, но он не выказал ни малейшего желания взять слово.

– Мистер… мистер Гарретт оказал нам честь, попросил твоей руки, – откашлявшись, начала она, неопределенно уставившись куда-то между своей расправленной на коленях юбкой и чайным столиком. Сердце у Майи екнуло от волнения, надежды и беспокойства.

– Его нахальное требование, мягко говоря, застало нас врасплох. Хотя мы его ценим и глубоко уважаем и счастливы видеть в качестве гостя нашего дома. Несмотря на все предложенные им аргументы, мы, – она снова искоса посмотрела на слегка сгорбленную спину Джеральда, – мы тем не менее пришли к решению отклонить его просьбу.

– Вы сказали «нет»? – Майя не могла, вернее, не хотела поверить собственным ушам и в отчаянии переводила взгляд с матери на отца. – Почему?

– Обручение – не та договоренность, что заключают просто по настроению.

– Но мы любим друг друга! – перебила Майя. Уголки рта Марты дрогнули, но она не улыбнулась.

– Столь же малую роль здесь играет избыток чувств. Молодым людям часто кажется, что они нашли подходящую партию, но вам не хватает дальновидности, чтобы учесть существенные вещи. Нужно время, нужно убедиться, что фундамент достаточно прочен для продолжительных отношений. А у вас нет для этого никаких предпосылок.

– Но скоро война! – отчаянно крикнула Майя.

Ее мать согласно кивнула.

– Мы это прекрасно осознаем, Майя, и это тоже не причина для поспешной свадьбы. Скорее наоборот.

– Отец! – она умоляюще посмотрела на Джеральда, но он избегал смотреть ей в глаза. Он все крутил в руках трубку, то нажимая на головку и мундштук, то царапая ее ногтем.

– К тому же, – начал он, тихо покашляв и сделав сосредоточенный, напряженный вид, – следует принять во внимание и финансовую сторону. Нельзя сказать, что у мистера Гарретта скудное жалованье, но и щедрым его назвать сложно. На наш взгляд, этого никак не достаточно, чтобы обеспечить тебе подобающий уровень жизни.

Его голос звучал неловко и нерешительно, как будто за сухими словами скрывались невысказанные мысли и чувства.

– Но ведь это мое дело, – вскинулась Майя и вздрогнула, впервые в жизни увидев в глазах Джеральда свирепый блеск.

– Я не для того обучал тебя древнегреческому и латыни, – прогремел он, направив на нее мундштук трубки, – не для того позволил тебе заниматься арабским, чтобы ты таскала ведра в хижине в Гиндукуше или, как… как полковая жена, – он ударил кулаком по каминному карнизу, – таскалась за войском!

Джеральд откашлялся, словно эта неожиданная вспышка была неприятна ему самому, сунул руку в карман и снова принялся разглядывать трубку. Потом продолжил со своим обычным спокойствием:

– Пусть Ральф дослужится сначала до офицера. Тогда, я думаю, можно будет о чем-нибудь говорить, – закончил он, спровоцировав ледяной взгляд жены.

– Я вас не понимаю, – Майя переводила взгляд с отца на мать, больше не в силах сдерживать слезы, – вы так долго беспокоились, что не найдете мне мужа. Теперь на мне захотели жениться, но и это вас не устраивает.

– Он не тот, кто тебе нужен, Майя, – просто ответила Марта.

– Конечно, – с горьким смешком отозвалась дочь. Старые печали, с детских лет терзающие душу, снова дали о себе знать. – Но Ангелине он бы вполне подошел, правда?

Не дожидаясь ответа матери, она развернулась, рванула дверь и выбежала в холл, куда как раз заходили из сада Джонатан и Ральф.

– Ральф, – крикнула Майя и бросилась к нему в объятья, вцепилась в него, найдя крупицы утешения и понимая, что они все равно сейчас утекут сквозь пальцы.

– Майя, – тотчас прервал это мгновение голос матери, – держи себя в руках! Попрощайся с мистером Гарреттом как подобает и ступай к себе в комнату!

– Все будет хорошо, я обещаю, – прошептал ей на ухо Ральф, прежде чем они неохотно оторвались друг от друга, продолжая держаться за руки еще несколько коротких мгновений. Побледневший Ральф отпустил Майю, она кивнула, беспомощно расправила юбку и отправивлась к лестнице. Она спиной чувствовала взгляды матери, отца, Ральфа и Джонатана и думала, что сломается под навалившейся на нее тяжестью. Каждый шаг давался ей с огромным трудом, ноги были словно отлиты из свинца, глаза застилали слезы. Майя боялась оглядываться, чтобы не повторить судьбы Орфея.

– Ральф, – услышала она дружелюбный голос отца, – у нас нет к тебе никакой личной неприязни…

В ушах зашумела кровь, заглушив часть разговора.

– Лучше в ближайшее время не… Пока все не успокоится… Твои вещи Джейкоб…

На лестничной площадке стояла побледневшая от ярости Ангелина с застывшими, словно из синего стекла, глазами – она увидела и услышала достаточно, чтобы обо всем догадаться.

– Так тебе и надо, – злобно прошипела она, – если бы ты уступила его мне, ничего этого бы не случилось! А теперь смотри, что ты наделала!

Майя остановилась перед сестрой и вытерла мокрые от слез щеки. Ее голос дрожал, но она ответила спокойно и внятно:

– Ты, очевидно, возомнила, что если Ральф не достался тебе, то и мне на него претендовать не следует. Но ты забываешь об одном: на тебя, дуру, он и вовсе не взглянул!

Наверное, впервые в жизни Ангелина лишилась дара речи: от возмущения она не нашлась, что ответить. Но моральная победа над сестрой не принесла Майе никакого удовлетворения, разве только придала сил продолжить путь наверх, в свою комнату. Закрыв дверь и сделав несколько шагов, она дала волю чувствам: сжалась в комок на полу, закрыла лицо руками и расплакалась.

Майя едва заметила, когда дверь в комнату тихо отворилась и к ней наклонилась мать, помогла подняться и усадила на край кровати. Если бы Марта Гринвуд попыталась сделать это немного раньше, дочь бы ее оттолкнула. Но в гневе Майи пряталось отчаяние, в этом глубоком несчастье ей было нужно плечо, в которое можно поплакать, пусть им и оказалось плечо матери.

– Тсс, моя хорошая, – пробормотала Марта, уткнувшись в темные волосы дочери, баюкая ее, как маленькую.

Упрек, что Ральф бы устроил ее в роли зятя, попроси он руки Ангелины, задел Марту. Он был справедлив. Конечно, не сейчас, но через год или два, когда Ральф продвинется вперед по карьерной лестнице и станет капитаном или даже майором, Ангелина оставит свои ребяческие манеры, и Марта наконец выбьет из нее капризы. Несмотря на всяческие предосторожности, ей не удалось удержать Майю и Ральфа на достаточном расстоянии и предотвратить сегодняшнюю драму, и она рассматривала это как собственную осечку. Их взаимная тяга была в глазах Марты страстным единством противоположностей, привлекательным, но недолговечным. Возможно, даже опасным, если влечение разжигается юношеским максимализмом. Марта Бентхэм тоже когда-то была молода, тоже танцевала, флиртовала и тайком целовалась с привлекательными кавалерами. Она чуть не оступилась на светском паркете, но оказалась достаточно умна, чтобы принять спокойное и настойчивое сватовство овдовевшего профессора. И за двадцать четыре года ни разу не пожалела о своем выборе.

Ей очень хотелось сказать дочери, что она любит ее не меньше Ангелины, но это была бы ложь. Майя всегда была и оставалось чужой ей, менее близкой, даже чем Джонатан, которого, в отличие от Майи, она не носила под сердцем девять месяцев и не сама произвела на свет. Джонатана, застенчивого четырехлетнего мальчика, она легко полюбила таким, каким он был, кем он был – сыном Джеральда и его умершей два года назад жены Эммы. Но Майя, ее дитя, оказалась похожа на мать Джеральда, унаследовав типичное для Гринвудов своеволие, а еще живой ум и любознательность Джеральда. Казалось, тело Марты лишь послужило сосудом, не способным ничего передать возросшему внутри существу. С неприятным изумлением мать наблюдала, как Майя, распахнув глаза и раскинув руки, с лучезарной пытливостью устремилась в мир, едва научившись бегать, быстрее, чем могли нести ножки, и быстрее, чем за ней поспевала няня. Марта нередко благодарила Бога, что этот ребенок вообще вырос, не разбив голову и не упав с лестницы или в саду с дерева. Вырос в отличие от ее сына, который родился через год после свадьбы и оказался слишком слаб, чтобы пережить первые месяцы.

Когда Майя казалась особенно замкнутой и углубленной в себя, Марта Гринвуд чувствовала себя виноватой, что ей пришлось так рано и жестко обуздать дочь. Но еще Марта знала, что в этом мире женщина не может просто так все бросить и жить в свое удовольствие. Импульсивная Майя с ее жаждой знаний и впечатлений всегда рисковала свернуть шею, оступившись на жизненном пути. Марту Гринвуд беспокоила отчужденность дочери. Ее тревожило, что Майя с ней никогда не спорит – ведь в двадцать лет человек смотрит на жизнь иначе, чем в сорок два. Когда рыдания дочери утихли, она мягко оторвала ее от себя, погладила по влажному лицу и спросила:

– Завтра утром все будет совсем иначе, да?

Майя обессиленно кивнула и взяла носовой платок, протянутый матерью.

– Не завтра, – прошептала Майя сведенными от плача губами, когда за Мартой закрылась дверь, – а через шесть недель. Когда мне исполнится двадцать один и ваше разрешение больше не понадобится.

Но стрелки на часах судьбы Майи заспешили куда быстрее, чем она думала в то воскресенье. Уже через девять дней, двадцать восьмого марта, Великобритания в альянсе с Францией объявила России войну. А еще через два дня в Блэкхолл пришло письменное распоряжение, что лейтенанту медицинской службы Джонатану Алану Гринвуду, рожденному 17 июня 1826 года, следует в течение четырех недель явиться в штаб-квартиру первого батальона стрелковой бригады в Уолмере, графство Кент.

11

– Исключено! – Джонатан в протестующем жесте поднял руки, откинулся назад и уперся ладонями в край стола, словно воздвигая между собой и Ральфом невидимый защитный вал. – Одно дело – проносить письма втайне от родителей, но такая просьба… – Покачав головой, он отхлебнул чаю.

Ральф опустил взгляд на свою чашку, вращая ее за ручку на блюдце.

– Как она? – тихо спросил он дрогнувшим голосом. Джонатан молчал, уставившись сквозь тюлевую занавеску на улицу, на дождь, струящийся по ту сторону стекла. Апрель выдался не теплее марта, лишь изредка разрывая пелену облаков, чтобы искупать в солнечном свете башни Оксфорда.

Прошло больше трех недель с воскресенья, когда мистер и миссис Гринвуд отклонили предложение Ральфа и он, огорченный, уехал из Оксфорда домой в Глостершир. За эти три недели в Блэкхолл вернулось подобие мира, если не считать глухого молчания, установившегося между Майей и Ангелиной. Но их ссора мало влияла на домашнюю обстановку – Майя почти все время сидела у себя в комнате, не выходила к столу или, выйдя, неохотно ковырялась в тарелке. Она целыми днями глядела в окно, пытаясь увидеть там неизвестно что, и держала в руках книгу, которую не раскрывала.

– Ей приходится нелегко, – ответил наконец Джонатан и с отсутствующим видом принялся крошить на тарелку нетронутую лепешку. – Все время молчит, словно окаменела. Забросила уроки арабского у профессора Рэя… Даже мне не удается ее растормошить. Не знаю, что будет через несколько дней, когда я уеду, – растерянно пробормотал он.

– Тогда помоги нам, – настойчиво повторил просьбу Ральф, облокотившись на стол. – Не для меня, а ради Майи.

Джонатан посмотрел на него долгим взглядом. За это время Ральф тоже получил направление в стрелковую бригаду. Джонатан знал, что у того исполнилась маленькая мечта.

Полком тем командовал принц Альберт, и полк имел беспримерную репутацию. Там впервые упразднили порку как дисциплинарную меру, и офицеры регулярно обедали со своими подчиненными, это создавало семейную атмосферу и укрепляло сплоченность. Регулярно проводились стрелковые и спортивные состязания и внутренние награждения, чтобы подогреть честолюбие солдат. «Кузнечики», как называли солдат полка из-за темно-зеленой с черным униформы, были выдающимимся снайперами, способными вдвоем или в одиночку действовать вне боевого порядка. Эта стрелковая бригада еще под старым названием 95-й стрелковый полк прославилась во времена Наполеоновских войн. Вошла в легенды история о солдате полка, который во время войны на Пиренейском полуострове застрелил из винтовки французского генерала с расстояния более сотни ярдов и немедленно сразил еще одного француза, поспешившего на помощь предводителю. А недавно стрелки победоносно вернулись с двух войн в Южной Африке.

Но Джонатан не замечал в Ральфе ни ликования, ни гордости в связи с грядущим поступлением в знаменитое военное соединение. Он был бледен и необычно серьезен, казался хмурым и таким утомленным от бессонных ночей, словно после Оксфорда не уехал в Глостершир, а прошел пешком половину земного шара.

Джонатан был бы рад выступать в роли посланника любви эти последние недели. Но посчитал, что разумнее подчиниться распоряжению родителей и прервать переписку Ральфа Гарретта с Блэкхоллом, пока волнения не улягутся.

– Если… если я погибну, – Ральф сглотнул и указательным пальцем оттолкнул от себя сахарницу, сдвинул ее немного влево, потом вправо, – то хотя бы буду знать: Майя независима и обеспечена. Пусть лишь небольшой пенсией и скромной суммой, что полагается мне по наследству, но все же. Это больше, чем есть у нее сейчас.

– Если я вам помогу – если! – сделал ударение Джонатан, когда Ральф с надеждой поднял голову, – где будет Майя, пока ты воюешь?

Ральф дернул плечом, продолжая манипуляции с сахарницей.

– Она может жить с моей семьей в Монпелье. Они с Изабель обязательно полюбят друг друга. Или поедет со мной.

Командование вполне одобряло, когда солдаты всех рангов брали на войну жен и детей и они жили за линией фронта. Это было обычным делом, но Джонатану такой порядок казался сомнительным – он считал, что женщинам и детям на войне все же не место.

– Пусть решает сама, – продолжил Ральф, – долго эта война все равно не продлится, а потом мы вернемся в Индию.

Тяжело вздохнув, Джонатан поставил локти на стол и потер руками лицо в тщетной надежде прояснить разум. Ральф заблаговременно выехал в Кент из Челтенхема, чтобы проехать через Оксфорд. Посыльный отеля «Энджел» на Хай-стрит доставил Джонатану весточку, что там остановился Ральф, и в память о более счастливых днях они пошли в «Боффинз», где Ральф устроил приятелю очную ставку.

– Разве ты не поступил бы так же, если бы речь шла о вас с Эмми?

Джонатан посмотрел на него, шумно выдохнул и скрестил на груди руки.

– Не знаю. У нас совсем другая ситуация.

Фредерик Саймондс благосклонно наблюдал, как молодой Гринвуд ухаживает за его дочерью. Ему, хирургу по профессии, очень нравились манеры и характер Джонатана, не говоря о его семье. Как только Джонатан выполнит долг перед отечеством, Саймондс с удовольствием поможет ему как с карьерой хирурга, так и с согласием на помолвку. Хотя Эмми потихоньку начала пробуждать в Джонатане романтические чувства, он продолжал оставаться прежде всего рационалистом. И побег считал уделом персонажей столь обожаемых тетей Элизабет старомодных романов мисс Остин.

– Ты не можешь подождать хотя бы до дня рождения? Ей исполнится двадцать один, и она сможет вступить в официальный брак в Англии без согласия родителей, а не ехать для этого в Шотландию…

– Я должен записаться в казарму до тридцатого апреля, и еще неизвестно, как скоро мы выступим, через несколько недель или только месяцев. Первые отряды вышли в море! Но пусть стрелки обычно отправляются последними, после пехоты, кавалерии и отправки инвентаря и боеприпасов, сначала ведь будет муштра. Едва ли мне дадут увольнительную по такой личной причине, как свадьба, а мне бы хотелось спокойно провести с Майей хотя бы несколько дней. Кроме того – не пойми меня превратно, я не имею ничего против твоих родителей, – но, судя по категоричности сказанного ими «нет», они пойдут на все, чтобы помешать нам в период между помолвкой и заключением брака.

Джонатан со вздохом откинулся на спинку стула и вытянул под столом ноги.

– Не хочешь для начала хотя бы спросить, согласится ли она на столь безрассудный план?

Ральф рассматривал остатки остывшего чая, крутя их в чашке.

– Я готов оказаться у вашей двери сегодня же вечером. Ей нужно только выйти за порог. Если не придет, я тотчас отправляюсь в Уолмер.

Джонатан опять посмотрел в окно, наблюдая, как по зонтам прохожих стекают струи дождя и колеса экипажей поднимают фонтаны брызг. Наконец он вновь повернулся к Ральфу:

– Дай подумать. Хотя бы до завтра.

– Да я совсем не хочу гулять! Сад весь мокрый и… ну куда ты меня тащишь? – ворчала Майя на следующий день, вцепившись в дверную ручку, а Джонатан упорно тянул ее выйти из дому.

– Подыши свежим воздухом, затворница, дождь кончился, и солнце светит уже целый час!

Пробормотав что-то нечленораздельное, Майя сдалась, позволив брату вытащить себя на гравийную дорожку, где он взял ее под руку и ласково похлопал по ладони.

– Вот и молодец, всегда слушайся дядю доктора!

– Хвастун, – буркнула Майя, но не смогла сдержаться – уголки ее рта дрогнули. Под ногами хрустел гравий, а наверху ликовали, что кончился дождь, дрозды и скворцы. Из-за влажной погоды быстро проросла трава, искрясь в бесчисленных каплях прошедшего ливня, а ветви деревьев и кустарников покрылись свежей зеленью. Майя невольно закрыла глаза и глубоко вздохнула, ощутив аромат влажной земли, свежей зелени и чистого воздуха, наслаждаясь теплом солнечных лучей на коже.

– Майя.

Она остановилась. Джонатан, помедлив, повернулся и вопросительно посмотрел на нее. Затем отвел глаза. Его взгляд блуждал по саду за ее плечами, он несколько раз пытался заговорить, но не находил нужных слов. Она молчала.

– Представь, – Джонатан нерешительно прокашлялся, – представь, что там, – он указал на кованые железные ворота на Блэкхолл-роад и скороговоркой закончил мысль, – сегодня ночью остановится экипаж, а в нем будет сидеть Ральф, готовый забрать тебя с собой. Что бы ты стала делать?

Майя наморщила лоб. Что за сумасбродные разговоры? Он для этого чуть ли не силой вытащил ее погулять? И тут она догадалась.

– Он здесь? В Оксфорде?

Брат кивнул.

– Со вчерашнего дня. Направляется в Кент, где поступит в тот же полк, что и я.

Майю захлестнула лавина чувств, по лицу пробежали поочередно – надежда, радость, тоска…

Джонатан не торопил ее с ответом. Он утвердился в решении, которое мучительно принял в ранний рассветный час, прежде чем отправиться утром в «Энджел» и разыскать Ральфа.

– Сегодня ночью он будет ждать тебя за воротами, Майя, – спокойно проговорил Джонатан. – Он дал мне слово чести, что немедленно повезет тебя за пределы Англии, на границу, в Шотландию, где вы сразу сможете обвенчаться – если ты захочешь поехать.

Глубокий вздох:

– Хочу ли?!

– Ладно, слушай внимательно: я нашел дорожную сумку. Скоро я ее тебе передам, собери вещи. Много взять не получится, упакуй самое необходимое на несколько дней. С наступлением темноты я пронесу сумку к стене, она будет готова к приезду Ральфа.

Майя посмотрела на дом, потом на их с Джонатаном сцепленные руки.

– Что скажут мать с отцом, когда узнают, что ты помог мне?

– Ну, в худшем случае лишат меня наследства, – с ухмылкой ответил Джонатан и погладил ее по щеке. – Не узнают. Во всяком случае, я не собираюсь им об этом рассказывать. Только оставь на секретере записку, что ты уехала с Ральфом, чтобы они поменьше волновались.

Она кивнула, и он заключил ее в объятья.

– Кроме того, послезавтра я тоже уезжаю. Пока я буду на войне, волнение поуляжется.

Майя медленно высвободилась из его рук и серьезно на него посмотрела.

– А как же вы с Эмми?

Ее побег поставит черное пятно на репутации семьи, и Майя это осознавала. На чаепитиях матери за веерами сплетниц порой проскальзывали и такие истории.

Джонатан улыбнулся, пальцем убрав с ее лба выбившуюся прядь.

– Не беспокойся. Эмми обещала, что будет меня ждать, а мистер Саймондс вряд ли невзлюбит меня из-за легкомысленной сестрицы.

Его улыбка исчезла, и он внимательно вгляделся в ее лицо, будто хотел запомнить каждую деталь.

– Главное сейчас – чтобы ты наконец была счастлива. Слишком долго ты этого ждала. – Он отпустил ее и галантно предложил руку. – Пойдем, совершим наш обычный круг по саду, чтобы не вызывать подозрений.

Откинув голову, он посмотрел в небо, где собирались свинцово-серые облака, тесня и проглатывая кусочки голубого неба.

– Скоро вон опять пойдет дождь…

– Майя? – Джеральд Гринвуд удивленно поднял голову, когда тихий стук в дверной проем отвлек его от собственных мыслей. Он, как обычно, забыл закрыть дверь и обрек себя на неизбежные утренние сетования Марты, что весь дом пропах дымом от табака его трубки. Он вытащил изо рта эту самую трубку и посмотрел на дочь сквозь очки – с недавних пор они были ему нужны для чтения.

– Можно посидеть с тобой и немного почитать?

– Конечно, детка, конечно! – он махнул трубкой в сторону кушетки и кресел напротив письменного стола, прежде чем снова уткнуться в бумаги и раскрытые книги. – Располагайся, как удобно.

Майя пересекла комнату, взяла наугад книгу с какой-то из полок, что тянулись вдоль стен, зажгла настольную лампу, устроилась на кушетке в уголке и раскрыла книгу на первых страницах. Мыслями она была далека от того, о чем была книга. Напольные часы тем временем с тихим тиканьем отмеряли ее последние часы в Блэкхолле. На красной обивке дивана и кресел сиживало немало студентов, они нетерпеливо ерзали на вечерних дискуссиях с ее отцом и другими преподавателями. Майя обвела пальцем контур пятна на диванной обивке – от чашки какао, которую она пролила здесь еще маленькой девочкой. Этот след никогда окончательно не исчезнет. Майя откинула голову на спинку дивана и посмотрела на отца – как он читает и пишет под светом лампы, задумчиво посасывая трубку и выпуская облака дыма с ароматом перца и ванили. Этот запах был для Майи запахом отца – с самого детства. Ей было больно причинять ему такое горе. То, что он выступил против их с Ральфом женитьбы, больше не играло никакой роли.

Она вздрогнула, когда городские часы пробили наступление нового часа, немедленно получив подтверждение с башни Святого Эгидия. Джеральд Гринвуд положил в пепельницу остывшую трубку, зевнул, потянулся…

– Не засиживайся допоздна, дорогая, – ласково сказал он, наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Не буду, – прошептала Майя, обняла отца и крепко прижалась к нему, с трудом борясь со слезами, что кипели в ее глазах.

Джеральд оторвался и удивленно на нее посмотрел. Сегодня вечером дочь очень переменилась, была особенно мила с прислугой, нежна с матерью, даже обменялась несколькими незначительными фразами с Ангелиной. Он с облегчением положил ей руку под подбородок и погладил большим пальцем по щеке.

– Я рад, что тебе лучше, – пробормотал он и легонько поцеловал ее в лоб. – Спокойной ночи, Майя.

– Спокойной ночи, папа, – отозвалась та.

Она думала, что задохнется – так давил ком в горле, когда отец ушел.

В доме стало тихо. Майя слышала биение своего сердца, значительно опережавшее стрелку напольных часов. Скоро за ней придет Джонатан. Дорожная сумка с ужина стоит в саду, под прикрытием стены. Места в ней мало, но ей нужно всего лишь свежее платье, белье на смену и чулки, ночная рубашка с пеньюаром, щетка для волос, туалетные принадлежности, индийская шаль, письма Ральфа и… все-таки Ричарда, перевязанные шелковой лентой. Живот у Майи беспокойно урчал в предвкушении задуманного. Ей было страшно. Скоро, совсем скоро она окажется рядом с Ральфом, на этот раз навсегда, и они отправятся навстречу новой жизни, полной приключений. Но все же ей было жаль уезжать из Блэкхолла и бросать родной дом.

В дверях появился силуэт, и Майя подняла глаза. Это был Джонатан, он так тихо прокрался вниз, что Майя не услышала его шагов. Глубоко вздохнув, она встала, взяла лампу и последовала за ним по ночному Блэкхоллу, который теперь перестанет быть ее домом.

Она поспешно надела принесенную Джонатаном накидку и поглубже спряталась в капюшон, прошмыгнув на улицу через садовые ворота. Лил дождь, потоки воды с шумом падали на гравий и газон, бурлили, наполняя появившиеся под водосточными желобами лужи. Лампа, которую Джонатан прикрывал рукой, почти не давала света в сыром мраке, и путь к воротам показался ей бесконечно долгим.

С наступлением темноты кованые ворота всегда запирал заботливый Джейкоб, но Джонатан открыл их еще вечером, когда относил сумку, так что Майя с легкостью проникла на улицу. Там, всего в нескольких шагах, ждал освещенный спереди двумя фонарями закрытый экипаж с двумя лошадьми и угрюмым кучером – вода ручьями стекала с его шляпы и пальто-балахона. Джонатан открыл дверцу экипажа, где сидел Ральф, забрал у Майи сумку и уложил ее в ноги. Майя бросилась Джонатану на шею.

– Спасибо, огромное спасибо, – прошептала она и поцеловала его в щеку. Его лицо было влажным и соленым на вкус, и она не знала, чьи это слезы смешались с дождем – его или ее.

– До свидания, береги себя, – хрипло ответил он и еще раз крепко прижал ее к себе, прежде чем помочь забраться в экипаж.

Просунувшись через Майю, Ральф схватил Джонатана за руку.

– Спасибо, Джо, я этого никогда не забуду.

Джонатан кивнул.

– Только хорошенько за ней приглядывай, а то я тебе устрою!

По лицу Ральфа пробежала ухмылка.

– Слово чести. Увидимся в Уолмере!

Джонатан захлопнул дверцу и поднял на прощанье руку, кучер щелкнул поводьями, и экипаж тронулся вверх по Блэкхолл-роад, в сторону пригородных полей.

Майя откинула капюшон и посмотрела в заднее окно, наблюдая, как удаляется Джонатан: долговязый силуэт под светом фонаря у стены. Словно он держал вахту, освещая заблудшим душам путь домой. Только когда экипаж повернул и в окошке воцарилась ночная тьма, Майя повернулась на тугом кожаном сиденье и выпуталась из влажной накидки. Ральф терпеливо ждал, пока она обратит на него внимание. Они долго смотрели друг на друга, две тени в темном экипаже. Потом Майя почувствовала, как руки Ральфа осторожно ощупывают ее лицо, словно он ослеп и хотел убедиться, что это действительно его возлюбленная. Он целовал ее в лоб, в щеки, в губы, словно благодаря, и она сразу забыла всю боль прощания. Майя скользнула к нему в объятья, согреваясь его теплом, а дождь, барабанящий по крыше, монотонный грохот колес телеги и стук копыт нагнали на нее сон. «Мы вместе – теперь все хорошо… Все хорошо… Хорошо…»

Они оставили позади башни Оксфорда, проехали сонный Саммертаун, устремляясь все глубже в ночь, по направлению к Бирмингему, где на следующее утро собирались сесть в поезд и отправиться на север, к шотландской границе, в Гретна-Грин.

II

Глаз Аравии

Остерегайся дыма внутренних терзаний,

Однажды пламя вырвется наружу,

И сердце рвать, как можешь, избегай:

Мир содрогнется от твоих стенаний…

Саади Ширази, Розовый сад

1

Ни один порыв ветерка не тревожил ровной поверхности воды, и даже бриз не мог подарить пассажирам на палубе желанной прохлады. Воздушный поток от самого парохода «P&O», казалось, мгновенно рассеивался в неподвижном влажном воздухе. Наступил один из тех майских дней, какими так печально известны тропики: замерший, безмолвный, давящий. В абсолютной тишине лишь слышалось, как бирюзу моря с шипением взрывал киль да равномерно ухала паровая машина. По обе стороны тянулся берег, пустынный и скалистый, сверкавший в раскаленном воздухе. Над шелковистой поверхностью воды просвистел косяк летучих рыб – они несколько раз с хлопаньем коснулись ее, чтобы, одна за другой, снова исчезнуть.

Майя подошла к Ральфу, вставшему у поручня, обняла его сзади и прильнула щекой к плечу. Она долго смотрела на мужа из-под узких полей соломенной шляпы, стараясь что-нибудь понять по его неподвижно застывшему лицу, обращенному к берегу. Теперь он часто бывал в таком настроении: молча размышлял о чем-то с горькой усмешкой на губах, и Майя знала, чем были заняты его мысли.

Надежды на повышение не оправдались. Просьбы о снисхождении, как и уверения, что впредь он дисциплины не нарушит, оказались тщетны. Его безукоризненная до сих пор репутация не помогла, как и рекомендательные письма из Бенгалии и Равалпинди. В Лондоне к лейтенанту отнеслись сурово и настроили против него полковника стрелковой бригады. Сразу после прочтения письма Ральфа из Гретна-Грин в Шотландии тот принял решение: перед вступлением в брак лейтенант Ральф Уильям Крисхолм Гарретт не поставил в известность новое начальство, а подобное нарушение армейского порядка, пусть и относительной формальности, непременно должно быть наказано. Именно сейчас, во время войны, солдатам непростительно давать волю чувствам, а следует подчиняться военным приказам. Тем более солдатам вновь прибывшим, которым только предстоит включиться в жизнь полка. Перед лицом грядущих сражений с русскими не следует проявлять мягкость!

Беглый взмах пера еще до начала службы перечеркнул имя Ральфа Гарретта в списке членов полка, а заодно – его мечту о стрелковой бригаде и славных военных сражениях. О возвращении в корпус разведчиков тоже не было речи. Его место быстро заняли, и начальство хотело преподать урок остальным. Если бы разлетелись слухи, что лейтенанту сошло с рук своеволие, другие солдаты, недолго думая, могли последовать его примеру. И что дальше: пропуски утренней линейки, трусость перед врагом, дезертирство?

А потому лейтенант Ральф Гарретт получил приказ «немедленно и без проволочек» следовать для несения службы в гарнизоне Аденской гавани. Аден стал для британских солдат чем-то вроде штрафной колонии. Он находился у границ гигантской Османской империи, был отделен от Африки лишь узким проливом и окружен многочисленными султанатами, дружественными и не очень. Ральфу четко дали понять – любая задержка будет рассматриваться как прямое неповиновение. Поэтому у них не было возможности отправиться к его семье в Глостершир или заехать в Кент, попрощаться с Джонатаном.

– Это ведь временно, – прошептала Майя и погладила мужа по плечу, в очередной раз пытаясь утешить его.

– Надеюсь, – отозвался Ральф, но его голосу недоставало уверенности.

– Все не так плохо, – обнадеживающе сказала она, – в конце концов, у нас есть мы!

Ральф посмотрел на Майю и сжал ее руку, слабая тень улыбки пробежала по его губам.

– Ты права. Смотри, вон Баб-эль-Мандеб! – воскликнул он и указал на выступающий в море голый мыс и лежащий перед ним остров. Там так близко сходились африканское и аравийское побережья, что поверхность воды волновалась и пенилась. Баб-эль-Мандеб – «Врата Слез», перевела Майя, пользуясь запасом арабских слов, и ее охватил холодный озноб, хотя на палубе было очень жарко.

Раздумывала она недолго, когда решала, поедет ли с Ральфом в Аден. Снова стучаться в двери Блэкхолла, виновато опустив голову, было столь же немыслимо, как и появляться на пороге дома в Монпелье в качестве незнакомого всем члена семьи. Ее место рядом с Ральфом, пусть и не в Индии – она вовсе не считала Аравию разочарованием, во всяком случае, эта страна казалась ей куда более привлекательной, чем лагерь на Балканах.

В изумлении стояла Майя на палубе под ночным темно-синим небом Средиземного моря, сливающимся на горизонте с чернильной поверхностью воды, и смотрела на звезды, такие сияющие и яркие, каких никогда не увидеть на английской земле, на морских курортах Брайтон и Торки, где семья Гринвуд провела не одно лето.

Майя бы с большим удовольствием задержалась в пути, чтобы сойти на берег и увидеть Вечный город – Рим, охряные, терракотовые и оливково-зеленые оттенки Флоренции, Сиенну и Перуджу, оживленный Неаполь и, возможно, Искью, скалистый остров со старинной крепостью Арагонского замка, зеленеющий лимонными рощами, инжирными и гранатовыми деревьями, живописные руины средневекового дворца в Салерно и чудесные голубые гроты Капри – места и пейзажи, известные ей лишь по рассказам о детстве Ричарда, теплым воспоминаниям отца и цветным гравюрам в его кабинете. Как и Греция, где, казалось, в каждом камне таится что-то от загадочных богов Олимпа.

Теперь, когда воля матери не имела значимости, она бы с радостью на это все посмотрела. Марте Гринвуд любое путешествие казалось кошмаром. Она слишком боялась, что нежная Ангелина не перенесет жары и подхватит в далеких странах тяжелую болезнь. Зачем стремиться в невообразимую даль, когда в Англии есть морские курорты с благотворным мягким и солнечным климатом? Возможно, Джеральд и хотел бы пуститься с детьми в путешествие по следам своих научных изысканий, считая эту форму образования крайне полезной и увлекательной, но он подчинялся желаниям Марты. Как почти во всем, что касалось заботы о детях и воспитания: он знал, отпрыски в надежных руках, и эта область его мало касается. Поэтому Гринвуды бывали только в Торки и Брайтоне.

Тем больше наслаждалась Майя путешествием, пусть и на палубе парохода. Слишком скоро впереди показалась Александрия, «жемчужина Средиземноморья», и слишком быстро осталась позади, задев лишь несколькими мимолетными впечатлениями: покрашенными в желтый цвет домами – неумелым подражанием европейским, волшебными восточными кофейнями, перед которыми растопыривают помятые серебряно-зеленые ветви тамариски. Куда ни глянь, растут пальмы и, перекрывая улицы, размеренно вышагивают караваны верблюдов в колоритных красных накидках, их вяло подгоняют одетые в белое погонщики. Железной дорогой Майя и Ральф проехали еще немного дальше, к берегам Нила, где их ждал пароход. Судно скользило по широкой гладкой реке, ее ровную поверхность можно было принять за спокойный, неподвижный океан, если бы не бахрома пальм и тамарисков на фоне ночного неба. В этом пейзаже было что-то печальное, но все же он потрясал грандиозностью: Нил, Египет, колыбель культуры древней и величественной, как пирамиды по ту сторону реки. Каир, «торжествующий», полный шумной жизни, прохладный в тени зданий и садов, раскаленный как печь на улицах и площадях, под куполами и минаретами. Роскошный и полуразрушенный, вместилище всех религий, народов и династий, которые здесь столетиями жили и строили, Каир дышал свободно, он стал плавильным котлом культур: христианско-европейской, мусульманской, африканской. «Из этого города мне писал Ричард», – пронеслось в голове у Майи.

Нубийский извозчик в яркой форме, наполовину гусарской, наполовину восточной, вывез их на конной повозке из Каира, навстречу скудному пейзажу – ущельям, скалам, песку и одиноким квадратным постам с английским флагом, чье назначение в этой безводной пустыне оставалось неясным. Вдали вырисовывались каменистые очертания, вскоре оказавшиеся горной цепью, по обе стороны дороги белели верблюжьи скелеты. Но вот они стали попадаться все реже, и впереди показалась низкая стена с двумя башнями: они прибыли в Суэц, где их снова ждал пароход. Майя и Ральф поднялись на борт, и судно взяло курс на Красное море.

Майя еще всецело находилась во власти впечатлений от увиденного. Наскоро собранные во время непрерывного пути картины, сцены, запахи и шорохи еще прочно обитали в ее сознании. Словно она испила несколько капель пьянящего напитка и страстно захотела еще. Ее лихорадило от предстоящего прибытия в Аден – само название звучало как Эдем, где их поджидало все экзотическое великолепие Аравии.

Но несколько часов спустя, когда на горизонте появился полуостров, зрелище ее обескуражило: очертания зазубренных скал, разломленные гребни утесов. Будто в доисторические времена сильнейший взрыв швырнул сюда обугленный обломок, и его предали забвению. На голых камнях не могли пустить корни никакие растения. Невозможно поверить, что в таком месте живут люди. Примерно так Майя всегда представляла себе замок на острове Иф, крепость-темницу Эдмона Дантеса, графа Монте-Кристо, где он безвинно провел в заточении четырнадцать лет.

– Это он? – беззвучно спросила Майя.

– Да, наш новый дом, – с сарказмом подтвердил Ральф и обнял жену.

Пароход зашел в похожую на пустыню бухту, окруженную одинокими скалами, и опустил якорь. Меньшие по размеру пароходные суда с большими тентами отправлялись от берега, среди них раскачивались маленькие деревянные лодки. Едва маленький флот достиг парохода компании «P&O», поднялся шумный переполох. Большинством гребных лодок управляли молодые сомалийцы, полуголые, иссиня-черные и худые, они пронзительно кричали, расхваливая свои товары, и протягивали к поручням шкуры леопардов, рога антилоп и перья страусов, драгоценности с недалекого побережья Африки. В трех или четырех других лодках сидели индусы и сенегальцы, с серьезными, почти скучающими лицами, разложив перед собой вышитые ткани и скатерти – им было слишком жарко, чтобы азартно зазывать покупателей. Некоторые из собравшихся у поручней пассажиров развлекались, бросая в воду монетки и наблюдая, как молодые парни ныряли с головой, оставляя за собой танцующие круги, и исчезали на глубине. Их тени скользили под водой, как рыбы, пока они пытались поймать деньги, давно опустившиеся вниз, и наконец юноши с фырканьем появлялись на поверхности, гордо ухмыляясь и крепко сжимая в кулаках улов. Те, кто – по любой причине – собирался сойти на берег, передавали багаж экипажу одной из пароходных шлюпок и покидали корабль, чтобы переправиться в гавань. Среди них были Майя и Ральф.

Они поднялись по ступеням к причалу под железной крышей, и Майя судорожно вздохнула. Открывшийся перед ними пейзаж казался воплощением одиночества и отчаяния: чернеющие мрачные камни на заднем плане, песчаная дорожка и полдюжины потрепанных повозок под защитой уродливой крыши. Перед ними терпеливо стояли вялые пони с грязной шерстью, а в повозках дремали еще более сонные сомалийцы. Дальше возвышался под солнечными лучами белый надгробный памятник какому-то святому, с неким подобием сада слева и справа. Немногочисленные растения пытались зеленеть под толстым слоем пыли и копоти, но казалось, их искажает солнечный свет и они вот-вот расплавятся. Улица, которая, в сущности, и названия-то такого не заслуживала, выгибалась дугой, вдоль нее выстроились бедные и очень простые домишки. Неподалеку на каменном пьедестале тянулось продолговатое деревянное здание с колоннадой, открывающей взгляду распахнутые двери комнаток, напоминающих соты в улье. Табличка над дверью рассеивала всякие сомнения: «Принц Уэльский». Лучший отель на полуострове. И единственный.

Майя и Ральф тряслись по песку и камням приморской улицы в одной из запряженных пони повозок. Телега рисковала рассыпаться на мелкие кусочки в любую секунду, если только дряхлый пони, которого хладнокровно угощал кнутом сомалиец, не обессилеет раньше. По левую сторону сверкало море, справа поднимались и опускались изрезанные расщелинами отвесные скалы, внезапно появляясь с обеих сторон и пропуская гремящую повозку по маленькому естественному горному проходу, пока дорога вновь не спускалась на равнину. На полпути, мили через две, показалось что-то похожее на деревню. На берегу, на сухом месте, лежали маленькие рыбацкие лодки, а между ними, скрестив на песке ноги, сидели и латали парус два аравийсих моряка. Потом тропа круто поднялась на голые скалы, оставив море далеко внизу, и повернула в глубь суши. Когда впереди выросла каменная стена, Майя крепче сжала руку Ральфа.

Узкая улица, извиваясь между каменными обрывами, проходила через построенные людьми ворота. В вечерних тенях проход показался Майе зияющей пастью, которая вот-вот их проглотит.

2

– Алла-ах Ак-баррр! Алла-ах Ак-баррр!

Голоса муэдзинов с городских минаретов призывали верующих к утренней молитве – протяжно и жалобно, вторя один другому, накладываясь один на другой, меланхолично и вместе с тем страстно. По каменистой земле громыхали колеса, сапоги хрустели по песку строевым шагом. Хриплый ослиный крик контрапунктом прозвучал в сонате фырканья лошадей, блеяния коз и сердитого трубного крика упрямых верблюдов. Слышались голоса людей – решительные возгласы англичан, пронзительные, мелодичные интонации торговцев и носильщиков, начинавших рабочий день. И еле слышно шумело недалекое море.

Лагерь проснулся, как в любой другой день, и Майя, прищурившись, всматривалась в блеклые лучи света, что просачивались сквозь узкое окошко. Несмотря на раннее утро и тонкую, легкую ночную рубашку, по спине ее струился пот, во рту пересохло, а на губах чувствовался соленый привкус. В Адене соленым было почти все, даже воздух. Словно крошечный полуостров, прикрепленный к аравийской земле естественной перемычкой, был губкой, впитавшей морскую воду. Потом губка высохла под зноем солнца, и оставшаяся морская соль наполнила каждую пору земли и скал.

Запах из соседней комнаты заставил Майю повернуться. Она увидела, что вторая половина узкой кровати из простых деревянных реек пуста, и села.

– Ральф?

Ее муж появился в дверном проеме в светлых брюках и рубашке, еще не застегнутом красном мундире, с эмалированной кружкой дымящегося кофе в руке.

– Доброе утро. Я тебя разбудил? Прости, я старался вести себя тихо.

– Доброе утро, – ответила Майя, встряхнула головой и зевнула. – Нет, я проснулась сама.

Она просяще протянула к нему руки.

– Кофе или меня? – спросил он с усмешкой.

Майя наклонила голову, сделав задумчивое лицо.

– Ммм… И то, и другое! – объявила она наконец, посмеиваясь. Ральф опустился на край кровати, и Майя накинулась на него с неистовыми, вовсе не утренними поцелуями, пока он не отстранился.

– Не сейчас – мне нужно на службу, – тихо засмеялся Ральф плоским, безрадостным смехом. – Вот, – сказал он, протягивая ей кружку, – можешь спокойно оставаться в постели. Еще так рано, – он прижался губами к ее лбу. – До вечера.

Отхлебывая маленькими глотками горячий кофе, Майя наблюдала, как Ральф схватил со стула в углу шлем и вышел. Едва за ним захлопнулась дверь, в Майе поднялось гнетущее чувство внутренней пустоты, за последние четыре месяца ставшее ее безотлучным спутником.

Если бы она захотела, то действительно могла провести в постели хоть целый день. Здесь, в Адене, было практически нечем заняться. Уход за крохотным, наскоро сооруженным на сухой земле гарнизона бунгало – спальня, ванная и комната, одновременно служившая прихожей, салоном и кухней, – занимал ее совсем ненадолго. Тем более каждый день из города на несколько часов приходила средних лет бенгалка, Гита, и делала самую сложную работу. Но борьба с вездесущей пылью и сажей от угля, которую ветер разносил по всему острову из гавани, все равно казалась бессмысленной. И потому Майе ничего не оставалось, кроме как бессмысленно коротать время, пока в восемь часов вечера она не вздрагивала от залпа гарнизонных пушек. Тогда появлялась надежда, что скоро вернется Ральф. Если только он не заходил по дороге в гарнизонный офицерский клуб, где солдаты за несколькими стаканчиками бренди высказывали наболевшее относительно службы в Адене.

Окрестности Адена были богаты каменным углем, и город оказался идеальным перевалочным пунктом для проходящего мимо этих берегов двустороннего сообщения между Англией и индийским субконтинентом – здесь создали угольную станцию, чтобы сэкономить на кораблях место и уменьшить нагрузку. Под этим предлогом капитан Стаффорд Б. Гайнс во главе небольшой эскадры кораблей присоединил Аден к Англии в 1839 году. Разумеется, как изначально и ожидалось, без сопротивления не обошлось.

Султан Лахеджа по определенным причинам сразу проявил большой интерес к английскому гарнизону. Юго-Западная Аравия находилась между живописным побережьем и пылающим сердцем полуострова, необъятной пустыней Руб-эль-Хали, раздробленной на многочисленные султанаты, отношения между которыми менялись по нескольку раз в год. По границам перемещались воинственные племена бедуинов, они упорно отстаивали свою независимость или поступали в наемники к султанам, сражались друг с другом или охраняли торговые караваны – и эти племена только усложняли дело. Султан Лахеджа надеялся сохранить суверенитет государства с помощью британских отрядов по примеру индийских махараджей и получить военную поддержку в борьбе с врагами, такими, как султанат Фадли или Османская империя, которая была совсем не прочь присоединить к своим владениям Аден. К тому же вице-король Египта однажды протягивал в сторону Аравии руку, но потерпел неудачу из-за сопротивления проживающих там племен. Это сопротивление вначале ощутили и люди Гайнса, однако со временем в Адене воцарился мир.

В августе 1854 года мир этот держал солдат в состоянии странного равновесия между томящей скукой и напряженным ожиданием. Ожиданием, что театр военных действий между Константинополем и Санкт-Петербургом переместится сюда с Балкан или на Черном море произойдут решающие сражения. Ожиданием, что в отдаленных султанатах возникнет какая-нибудь угроза. Кроме того, было неизвестно, как будет развиваться обусловленный войной союз с соперником Англии, Францией, когда будет проложен канал между Красным и Средиземным морем. Совместный проект Франции и Египта уже готовился к осуществлению. Даже если этот канал значительно сократит морской путь в Индию, англичане не хотели отдавать его в руки иноземцев.

Обычно служба солдат в Адене заключалась в том, чтобы патрулировать город и заботиться о мире и порядке: стычки между торговцами и чернорабочими, как называли батраков и носильщиков, разрешение споров, аресты воров или мошенников и отправка в местную тюрьму. Несколько отрядов наблюдали за погрузкой товаров в пароходном пункте, записывали и проверяли отгруженный товар и следили, чтобы все проходило надлежащим образом. Особенно невезучие попадали в кабинеты уполномоченных. Вот и лейтенант Ральф Гарретт проводил дни, выписывая заявки на материалы, заявления в Бомбейское управление, личные документы и прочую корреспонденцию. А ее в тот год было очень много. Потому что весной Гайнс был отстранен от должности из-за ошибок в бухгалтерии и откомандирован в Бомбей. Там прошло судебное разбирательство, его признали виновным и приговорили к многолетнему заключению за злоупотребление доверием. Новый уполномоченный, полковник Джеймс Оутрэм, в отличие от Гайнса, который пользовался в штабе помощью местных, был не пионером, а опытным колониальным чиновником из Бомбея и вбил себе в голову, что Аден надлежит сделать истинной частью Британско-Индийской империи. Вступив в должность в июле, он сразу принялся организовывать управление Адена по модели британского правительства в Индии, что повлекло настоящую лавину писем и документов. Нужно было привести в порядок бумаги, оставшиеся после поспешного отъезда Гайнса, и разработать планы на будущее Адена. Были назначены новые должности и поданы ходатайства на получение средств для дальнейших строительных и санитарных мероприятий.

Ральф никогда не жаловался на работу, но Майя видела, как он страдал. Когда он думал, что за ним никто не наблюдает, пружинящая походка его становилась усталой, взгляд тускнел, а всегда улыбающиеся прежде губы поджимались. Майю угнетало, что она постоянно видела его таким и ничего не могла сделать, только отвечать на ночные ласки, перемежая их собственными, чтобы вновь разжечь в муже искру жизни, разглядеть при свете керосиновой лампы сияние в его глазах. В эти моменты она чувствовала его близко, как никогда, и потому охотно дарила себя, хотя и оставалась голодной. Оказалось, женщины вовсе не чувствуют того же удовлетворения, что мужчины, это иллюзия. Мужчины принесли в мир эту легенду в силу незнания женщин, а Ричард Фрэнсис Бертон по ошибке поддался ей и поведал об этом Майе. Или, возможно, это касалось восточных женщин, но не английских леди. И Майя начала мириться с тем, что горячее пламя страсти попросту угасало, не становясь костром, яркие пьянящие искры которого поднимаются к самому небу… Если бы у нее хотя бы родился ребенок… Она могла бы о нем заботиться, он бы принадлежал только ей и, как знать, смог бы вернуть Ральфу его легкий нрав. Но с приезда в Аден у Майи уже четыре раза были ежемесячные кровотечения и не проявлялось ни малейшего признака беременности.

Вздохнув, Майя встала, чтобы умыться и одеться. Только самый необходимый утренний туалет, как обычно – в летние месяцы вода выдавалась строго по норме. Пока над Аденским заливом господствовал период дождей, насыщая зеленеющую прибрежную землю, этот жалкий клочок суши тучи, видимо, считали недостойным своей драгоценной влаги. Они ограничивались короткими, сильными ливнями – воды было достаточно, чтобы наполнить разветвленные русла рек за городом, но о расточительстве не могло быть и речи. Хотя наверху в горах стояло несколько старых цистерн для сбора дождевой воды, большинство из них забилось камнями и грязью – пережитками со времен бедного, покинутого Адена – и пришло в негодность. Оутрэм внес в планы их починку, доверительно поведал Майе Ральф, потому что для дальнейшего развития Адену необходима вода. Утешение для Майи, пусть и слабое, ведь еще даже не назначили дату начала работ.

Майя надела платье некогда цвета слоновой кости, а теперь пепельно-серое, подколола волосы и с помощью нескольких понятных обеим фраз на английском и на бенгали попросила Гиту взять ее с собой в город на базар. Ральф сердился, если жена покидала без него пределы гарнизона, это казалось ему небезопасным, хотя давно прошли времена, когда сам капитан Стаффорд Б. Гайнс не выходил из дому без двух пистолетов. Жизнь, кипящая на рынках, оживляла и радовала Майю, и она никогда не возвращалась без какой-нибудь мелочи или сочного фрукта для Ральфа.

Город обхватывал полукруг отвесных лоснящихся черных скал, остатков давно потухшего вулкана, их называли просто – кратер. Выходя за дверь, Майя старалась не смотреть вверх, на нагромождение каменных хребтов и скалистых расщелин. В своей враждебности, мрачной наготе, допускающей лишь самую скудную растительность, они казались угрожающими и настолько давящими, что само осознание их присутствия порой вызывало удушье. Кольцо кратера разрывали лишь два узких ущелья да широкая брешь за гарнизоном, ведущая к побережью. Раньше здесь была старая гавань Адена, когда корабли еще строили из дерева, а не железа, – ее охранял и защищал от океанского прибоя скалистый остров Сирра.

Кратер видел появление и угасание многих цивилизаций и религий, занимавших эту естественную приморскую крепость, был свидетелем богатства и бедности, бурной застройки и быстрого упадка под нещадно палящим солнцем. Как море набегает на берег в час прилива и отступает в отлив, на протяжении столетий полуостров заселялся людьми, а потом они его покидали. После древних аравийских царств, Асуанского и Савского, сюда приходили Айюбиды из Египта и турецкие Расулиды, сделавшие Аден местом оживленной торговли, еще Марко Поло рассказывал о городе и его добрых восьмидесяти тысячах жителей. Здесь бывали португальцы, голландцы и османы, а однажды, несколько месяцев, даже англичане, напуганные египетским походом Наполеона. Но когда Гайнс поднял в кратере британский флаг, город в очередной раз был грудой развалин и его население едва насчитывало шестьсот человек.

И хотя Аден более напоминал военный лагерь, нежели настоящий город, здесь наметился переворот – все временное постепенно уходило, уступая место долгосрочному колониальному поселению, дающему работу и крышу над головой двадцати тысячам человек. Гарнизон разросся, расширившись от побережья Сирры на плоскую землю кратера. Когда-то здесь возвышалась роскошная мечеть, но она уже давно обрушилась и была растоптана. Устоял только минарет. Напоминая маяк своей конструкцией и близостью к берегу, он оглядывал с высоты бараки гарнизона. Построенные из дерева и камня жилища, квадратные и прямоугольные, с низкими четырехскатными крышами на деревянных столбах, покрытыми соломой. Конюшни и склад находились на обнесенном стеной участке, с одинокими, недавно построенными бунгало, такими, как бунгало Гарреттов. У подножия старого минарета стояли просторные шатры, где размещалось все имущество армии, ожидая, пока достроится склад. Еще в этих шатрах жили люди: носильщики, конюхи и арабские рабочие из Бенгалии или Африки, которые выполняли всю подсобную работу, требующуюся в гарнизоне изо дня в день.

Дороги в Адене были широкие, и по обе стороны двойной крепостной стены, отделяющей город от гарнизона, стояли кучеры-сомалийцы со своими повозками, запряженными пони. Майя и Гита наняли повозку, чтобы через один из немногих проходов их отвезли в город, пестрое смешение нового и старого.

Майя никак не могла нагуляться по прямым, широким улицам, и рядом с ней всегда была Гита, пухлая бенгалка, чье застиранное традиционное оливково-зеленое сари вовсе не было для Адена редкостью. Поскольку Аден находился под управлением Бомбея, надежда на хороший заработок привлекала сюда работников из Индии – они составляли добрую треть населения города, индусов становилось больше, чем арабов, а рынки более походили на базары. Гита постоянно с кем-то здоровалась, в ответ раздавались дружелюбные фразы на бенгали. Даже вновь возведенная над могилой ученого мужа Саида Абдуллы эль-Аруса мечеть, похожее на воздушно-белый павильон здание с узким минаретом, соседствовала с храмом индусов и парсов и напоминала пейзажи Дели. Картину исправляли только другие, более традиционные мечети города и одинокие католические церкви.

Пестрое смешение народов и вавилонский разноязыкий говор, витающий в воздухе, каждый раз заново захватывали Майю. Рядом с бенгали звучало урду, наречие из областей рядом с Дели и Пенджабом, и хиндустани из Калькутты, а те, кто приехал сюда из Бомбея, обычно говорили на маратхи. Слышался португальский, французский, английский и, конечно, арабский, на нем говорили невысокие мускулистые южные мужчины с темно-коричневой кожей и острыми чертами лица. Многие из них жевали кат, листья местного кустарника, которые имели действие бодрящее, словно кофе или чай, и скатывались за щеками в огромные шары. Попадались высокие люди с гор в узорчатых тюрбанах, кожа их лиц была светлее, а наготу прикрывали набедренные повязки, люди в длинных струящихся одеждах с надетыми поверх жилетами – почти у всех были хотя бы усы, если не щетина на подбородке и щеках. Только изредка можно было увидеть закутанных в черное женщин, у которых были открыты только глаза, порой в сопровождении мужей или братьев, порой – собравшихся в группки. Они резко контрастировали со своими индийскими сестрами в ярких одеждах, чьи браслеты и украшения на левой ноздре блестели на солнце. За их сари цеплялись совершенно голые маленькие дети, а на руках индианки невозмутимо, даже небрежно носили грудных младенцев, словно кукол. Огромные нубийцы с иссиня-черной кожей таскали мешки с солью, и повсюду сновали поджарые сомалийцы. Особенно Майю восхищали женщины, укутанные в яркие хлопковые платки с орнаментом, несущие на головах корзины с фруктами и овощами. Иногда на глаза попадались медные лица евреев в обрамлении длинных черных пейсов и в вышитых шапочках. Евреи обосновались здесь еще во времена царя Соломона и отважно выдержали бремя сменяющейся власти. Их община по соседству с гарнизоном за последние годы слилась со стремительно развивающимся городом, очень выросла с момента появления Гайнса и вместо разрозненных домиков, вмещающих менее двухсот человек, теперь насчитывала более тринадцати тысяч мужчин, женщин и детей и несколько синагог. Евреям тоже было выгодно присутствие англичан: магазины процветали, и гарнизон близко не подпустил бы тиранию нового османского владычества.

Майя рассматривала индийские дома, похожие на маленькие крепости, небогато украшенные и сверкающие белизной, как и арабские жилища из известняка с выступающими резными деревянными эркерами. Было много новых домов, квадратных и невысоких, чаще тоже белых, но иногда покрашенных в красный. Передние комнаты были заняты под магазинчики, а в задних селились семьи. Люди сидели в кофейнях и пили мокко, напиток, названный в честь старого приморского города Мокко на западе, прихлебывали из блюдец чай, по индийскому обычаю с добавлением молока, и курили кальян. И повсюду явно старались уберечь от засыхания зеленые островки.

Чаще всего тщетно: солнце и сегодня безжалостно жгло открытые широкие улицы. Стена облаков за пределами кратера явно не торопилась почтить Аден своим присутствием. Майя бесцельно бродила по городу. Вокруг громыхали тележки с водой – простые деревянные бочки на колесах. На одном из перекрестков рабочие перемалывали известняк, водя по кругу верблюда, за которым тянулось некое подобие циркуля, вставленное спереди в землю и с колесом на конце. На следующем углу бедуины продавали верблюдов с бежевой и карамельной шерстью. Сами бедуины, худые и высокие, были словно вылепленные из глины рукой Творца прямые потомки Адама. Они всегда немного пугали Майю, несмотря на роскошные яркие одежды – длинные, объемные одеяния и разноцветные тюрбаны. Они казались здесь чужаками, хотя это был их родной край, были надменны, как странники между мирами.

Она слегка вздрогнула, когда ее взгляд упал на стол, на котором торговец нарезал арбузы, огромные, словно пушечные ядра, и сочные дыни.

– Сколько стоит? – нарочито уверенным голосом спросила Майя на арабском. Внутри ее прокатилась горячая волна. Не жар из-за внезапно набежавших туч, накрывших кратер крышкой, словно кастрюлю, сгустивших знойным дыханием воздух и вскипятивших дождевой пар, но жар смущения и напряжения. Потому что один из сложнейших уроков, что Аден приготовил для Майи, заключался в том, что, хотя она могла читать и переводить арабскую письменность, у нее были значительные сложности с пониманием и использованием устной речи. Она постепенно начинала различать звуки и приучалась их воспроизводить, но все равно часто путалась, когда слышала одно и то же слово в разном произношении, зависящем от того, был ли говоривший отсюда, с юга, с более северных областей или с совсем другого уголка Аравии.

– Пять, – ответил торговец с улыбкой. Майя коротко кивнула, неуверенная, имел ли он в виду пять индийских рупий, ходовую валюту Адена, персидские старые риалы, новые кираны и томаны или ходившие еще со времен торговли с Левантой (как называли страны восточной части Средиземного моря – Сирию, Ливан, Израиль) талеры Марии Терезии, носившие на арабском такие сказочные имена, как «отец птиц» и «отец жемчуга». И засомневалась: нужно ли по местному обычаю торговаться? Много пять рупий или мало за эту дыню? Цены в Адене очень разнились, одежда стоила дешево, а некоторые фрукты и овощи по сравнению с этим – дорого. Предложение и цены менялись почти ежедневно, и Майя до сих пор не поняла, по какому принципу. Наконец она просто достала из обшитого жемчугом кошелька, добытого во время одного из набегов в город, нужное количество монет и протянула торговцу. И испуганно вздрогнула, когда загорелая, очень худая мужская рука легла на ее ладонь и осторожно пожала ее.

Онемевшая Майя наблюдала, как Ричард Фрэнсис Бертон в коричневых брюках, широко распахнутой рубашке и мятой панаме что-то говорил продавцу на стремительном, беглом арабском. В итоге последний, расстроенный из-за ушедшей прибыли, но восхищенный истинно арабской деловой хваткой чужеземца, взял гораздо более крупную дыню и поменял на две монеты, которые Ричард вытащил из кармана брюк. Левая рука Майи с золотым кольцом на безымянном пальце, выдающим в ней замужнюю даму, невольно блуждала где-то у нее за спиной. Ричард, довольный, с легким поклоном протянул дыню Гите, и та обеими руками взяла фрукт. Майя опустила голову под настойчивым взглядом старого знакомца. Она почувствовала себя ужасно жалкой – в этом заношенном платье, в широкополой соломенной шляпе с потрепанными лентами и выбившимися прядями волос, мокрыми кольцами прилипшими к вискам.

– Это последнее место, где я ожидал тебя встретить, и все же я рад, что нас свела судьба, – наконец проговорил Ричард, и на сердце у Майи стало тепло и… больно.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она и тут же испугалась собственного ледяного тона. У нее отчего-то появилось чувство, будто Ричард незваным гостем вторгся в границы ее мира.

Он громко рассмеялся, запрокинув голову.

– Согласись, твое появление здесь куда более неожиданно! – Его усы задрожали от смеха. – Я убиваю здесь драгоценное время, ожидая одобрения моей экспедиции в Сомали руководством Ост-Индской компании. Королевское географическое общество так впечатлилось моей статьей про хадж, что предоставило средства, и управление в Бомбее тоже – я получил от них целую тысячу фунтов! Не хватает только решающего документа… Допустим, я могу усовершенствовать здесь свои знания сомалийского. Но все-таки безумное расточительство – торчать здесь с мая!

– Ах, вот как, – беззвучно отозвалась Майя. – Целых четыре месяца… – Ненадолго ее посетила мысль – а изменилось бы что-нибудь, столкнись они где-нибудь раньше за это время? Но она тут же ее отбросила. Но Ричард, очевидно, заметил мимолетное изменение у нее на лице, взглянул на быстро темнеющее небо и схватил ее за руку.

– Давай поищем убежище. Скоро здесь разразится гроза.

Под первыми тяжелыми раскатами грома, зловеще отраженными отвесными скалами, Майя безвольно позволила ему перевести себя через улицу, за ними шла Гита, которой Ральф строго приказал не спускать с жены в городе глаз. Ричард затащил Майю в узкий крытый переулок старого города. Здесь он достал из кармана брюк скрученную в трубочку пачку банкнот и протянул ее Гите, осыпая ее потоком слов на бенгали и одарив неподражаемой смесью энергичной уверенности и шарма. Глаза Гиты становились все больше, наконец она кивнула, зажала локтем дыню и взяла деньги. Потом бенгалка побежала ко входу в переулок и встала там, прямая как свеча, словно хотела дать им понять, что она ни в коем случае не обернется, что бы у нее за спиной ни происходило.

Разряд молнии прорезал сумерки, и Ричард протолкнул Майю дальше, затем последовали удары грома, послышалось звонкое шлепанье крупных капель дождя и поднялся сладковатый аромат мокрой горячей пыли. Громкую песню ливня пронизывали крики и вопли торговцев, что лихорадочно пытались сложить и кое-как прикрыть товары, пока все, что могло бежать, искало спасения под крышами домов.

– Что, ради всего святого, ты ей сказал? – прошипела Майя, наконец остановившись.

Борода Ричарда дрогнула.

– Я апеллировал к ее суевериям и сочувствию. Скромный вклад сделал свое дело. На Востоке люди послушны одному лишь золотому тельцу.

Майя отпрянула, уворачиваясь от хватки, когда Ричард попытался вытащить из-за ее спины левую руку, но он был непреклонен.

– Позволь, – сказал он гневно и одновременно нежно, – я ее очень давно не видел.

Майя сдалась, и они вместе уставились на стиснутые в его руке пальцы и тонкое колечко.

– Поэтому ты больше не отвечаешь на мои письма? – наконец спросил он.

Она резко подняла голову.

– Ах, ты заметил? – Она с трудом проглотила собственную желчь и сжала дрожащие челюсти.

Ричард помолчал, вновь и вновь проводя рукой по сгибу ее пальца и кольцу.

– Ты не могла или не захотела меня дождаться? – хрипло спросил он.

У Майи в глазах появились слезы.

– А ты пришел бы – когда-нибудь?

Она хотела сказать это жестко, с упреком, но вышло невыносимо жалобно. Беспокойный взгляд Ричарда блуждал по стене позади нее, поднимался вверх, к навесу, и опускался вниз, к вытоптанной земле и первым дождевым ручейкам. Он схватил и снова отпустил ее руку.

– Вот уж чего я точно никогда не хотел – так это встретить тебя в таких обстоятельствах. В таком месте, такой несчастной. Отрезанной от семьи, от всего, что близко. – Его взгляд смягчился, смягчился настолько, что Майя не смогла больше сдерживать слез, когда он посмотрел на нее и добавил: – Тебе никто не говорил, что Аден относится к тем местам, что исполняют роль чистилища на земле? Здесь люди несут наказания за свои грехи, ведь в Адене все только и делают, что страдают.

Ее рыдания с дрожью вырвались наружу, он заключил Майю в объятья, и она лихорадочно, жадно ответила на его поцелуи, в надежде вернуть что-то, оставленное той апрельской ночью в Блэкхолле, чего ей до боли не хватало. Она старалась даже не вспоминать об этом в прошедшие с тех пор месяцы. Меж двух горячих вздохов Майя услышала тихий смех:

– Надо же – недавно замужем и такая голодная!

Она изо всех сил оттолкнула его, замахнулась и ударила по лицу. И испугалась силы собственного удара – его голова мотнулась в сторону, – испугалась неожиданной боли в ладони, но больше всего испугалась наступившего облегчения, потому что заглушила другую, внутреннюю боль.

На какое-то мгновение стало тихо. Казалось, гром удивленно умолк, а дождь шумел в ритме учащенного дыхания Майи. Глаза Ричарда засверкали, он ухмыльнулся, бесстыдно и неотразимо, потер большим пальцем нижнюю челюсть и слегка потряс головой.

– Что ж, мое сокровище, я это заслужил. – Его взгляд омрачился, стал глубоким, бездонным, и он долго всматривался в нее. – Говорят, у путешественников, как и поэтов, вспыльчивый темперамент. Автор этого изречения, должно быть, забыл о тебе.

После небольшой паузы он продолжил охрипшим голосом:

– Я знаю, что во всех делах меня ведет дьявол. Могу поспорить, в глубине души тебе тоже хочется набраться смелости и предоставить ему свободу действий.

Майя пустилась бежать, добежала до конца переулка, выдернула Гиту под дождь, не слушая сетований бенгалки о брошенной от испуга дыне. За считаные секунды дождь промочил обеих до нитки, и хотя Майе была неприятна прилипшая к коже мокрая ткань, она наслаждалась теплой водой, льющейся по ее телу и смывающей слезы. Где-то внутри ее зародилось ликующее веселье, но внезапно умолкло, когда на ум пришла фраза, прочитанная где-то когда-то давно:

Тот, кто считает, что любит двоих, на самом деле не любит никого.

3

Варна, Болгария, 2 сентября 1854

Дорогая сестренка!

Мне бесконечно жаль, что тебе так долго пришлось ждать новостей после моего письма с Мальты! Эти три месяца пролетели очень быстро, и с тех пор, как мы прибыли сюда в июле, у меня просто не оставалось времени тебе написать из-за постоянных хлопот. Надеюсь, ты не слишком обо мне беспокоилась: у меня все хорошо, и я обещаю исправиться! Я получил все твои письма – хотя бы полевая почта на этой проклятой войне работает исправно – они не раз становились для меня полосой света на потемневшем горизонте.

Ты не представляешь, насколько я рад, что мы наконец собрали палатки! Я дождаться не мог, когда мы покинем это ужасное место, оно принесло нам сплошные горести. По рассказам солдат других полков, раньше всех потрясал Галлиполи – куда ни ступишь, всюду мертвые собаки, кошки и крысы, и такое пекло, что один из офицеров умудрился поджарить на форменной кожаной фуражке яйцо (готовил ли он яичницу прямо на голове, я не знаю). Я никогда не был в Галлиполи, но в худших кошмарах не мог представить такой грязи и запустения, как в Варне. Поверь: здесь гораздо хуже, чем было когда-либо в Галлиполи. Название Черное море обретает совсем другое значение… Французам каким-то образом удалось лучше очистить территорию своего лагеря. Если бы это было единственной оплошностью нашего руководства! Материалы и провиант доставляли в Галлиполи по морю, мягко говоря, беспорядочно, как и оттуда в Варну. Мы получали палатки, а подпорки к ним находились на борту еще не дошедшего судна. Лошадей доставляли в ужасном состоянии, их привязывали недостаточно тщательно, а по прибытии просто бросали за борт, и бедняги сами выплывали на берег, потому что в порту не было лодок. Нам не хватало провианта: в августе закончился хлеб, а пожар на складе уничтожил продовольствие и другие важные материалы – особенно от этого пострадали французы. Но самое ужасное – к нам занесли холеру и тиф. Я не преувеличу, если скажу, что счет умерших ведется на тысячи – как французов, так и англичан, и очень многих мне пришлось признать негодными к службе и отправить домой, на родину. Больше всего удручает собственное бессилие, хотя я пытался помочь каждому больному, независимо от полка, чем только мог. У нас в лазарете даже не было надлежащего оснащения – ни носилок, ни санитарных карет. Столько бед, всего лишь из-за халатности и плохой организации! Порой не знаешь, куда девать досаду и ярость…

Тем временем генералы растерянно сидели и передвигали флажки на карте, не в состоянии принять решение, вести ли войска на осаду русских в Силистрии, а когда Россия оттуда опять отступила, совещались, как еще ударить по царским войскам. К счастью, решение нашлось: мы выступаем в сторону Крыма, на Севастополь. Надеюсь, климат там лучше, холера за нами не последует, а бои пройдут без больших потерь с нашей стороны. Все может стать только лучше, ибо куда уж хуже, чем Варна?

Если начистоту, то я рад, что вы с Ральфом так далеко от войны с Россией, вам не приходится переживать вместе со мной весь этот ужас, и вы в безопасности. Хотя могу понять ваше разочарование из-за наказания Ральфа (пока не могу привыкнуть и называть его зятем) и его перевода в другое место. Но видишь: во всем есть положительные моменты. Лучше Аден, чем Варна! И потому я вдвойне, да нет, в тысячу (!!) раз сильнее рад, что у тебя все так хорошо и вы счастливы, как видно из твоих живых описаний. Это убеждает меня, что я не ошибся, помогая вам, пусть дома и случился огромный скандал. Не переживай, что не получаешь из Блэкхолла ответа на свои письма. Дай родителям еще немного времени. Они не смогут злиться вечно, в конце концов, когда на свет появится первый внук, они поймут, что у тебя просто не было другого выбора, и примирение не заставит себя ждать.

Как только тут все закончится, я приеду к вам первым же пароходом, обещаю.

Передаю вам обоим любовь от Эмми – она пишет мне все так же прилежно (хотя немного обиделась, что мы с ней тоже не удрали… Женщины!!). Передавай привет Ральфу, крепко обнимаю,

Джонатан

Майя изо всех сил пыталась подавить зевоту, пока от усилий на глазах не выступили слезы. Сегодня в офицерском клубе проходил ежемесячный «дамский вечер» – мероприятие, мало соответствующее высокопарному названию. Для Майи жестокой насмешкой судьбы оказался тот факт, что она была бы радушно принята в качестве супруги Ральфа в кампании против России, но в Адене не приветствовалось, если солдат сопровождали семьи. Тем не менее здесь находилась горстка бесстрашных жен, таких, как Майя, и эти вечера были попыткой устроить для них подобие светской жизни. Сюда приходили жены европейских военных и штатских, испытывающие потребность в привычных им развлечениях. Встречи проходили в офицерском клубе, единственном в Адене помещении, достаточно просторном, чтобы вместить столько людей, и достаточно английском, чтобы предоставить приглашенным дамам хоть некое подобие удобства.

Но в отношении как атмосферы, так и публики это было скорее демонстрацией добрых намерений, чем успешным мероприятием, подумала Майя, подавив очередной зевок и оглядевшись: прямоугольная комната с грубыми стенами из белого известняка, покрытыми копотью сигар и сигарилл – джентльмены каждый вечер ящиками превращали их в пепел. Деревянные ставни квадратных окон были распахнуты настежь, но внутрь не проникало ни малейшего дуновения ветра. Молодой сомалиец – сейчас юноша прислонился к стене и, видимо, крепко спал – дергал за длинную веревку и приводил в действие потолочный вентилятор, но и он вряд ли был в состоянии разогнать воздух, в котором из-за потеющих тел, алкогольных паров и табачного дыма впору было вешать топор. Деревянные доски пола потрескались, сносились и перекосились от влажной жары, и даже весьма потрепанный бильярдный стол держался горизонтально лишь благодаря клиньям под двумя ножками. Впрочем, сегодня вечером в бильярд не играли, стол исполнял функцию сидячего места, потому что офицеры предоставили всем присутствующим дамам привилегию занять стулья, которых было не так уж много. Те, кому не досталось стульев, устроились на шатких столах или просто стояли, если только им не приходилось искать опоры у товарища или стены после импортного джина, что поспешно разливали бенгальские слуги.

Майя прямо сидела на стуле, не доверяя спинке с хлипкими перекладинами, и разглядывала собравшихся в стороне от джентльменов дам – она была знакома с ними лишь поверхностно, по этим ежемесячным собраниям. Она вполуха прислушивалась к голосам, обсуждавшим, как лучше готовить бананы и хранить мясо, и пыталась запоминать и использовать эти советы, но то, что она создавала вечерами на простом каменном очаге в бунгало, скорее говорило о ее изобретательности, чем о кулинарном мастерстве, хотя Ральф каждый раз безропотно и отважно съедал свою порцию. У Майи не вызывали большого интереса обычные темы: борьба с тошнотой во время беременности, самочувствие после родов и как удержать на расстоянии жаждущего плотского единения мужа хотя бы несколько ночей. И потому она старалась сохранять равнодушно-вежливое выражение лица, украдкой теребя короткие рукава легкого платья. Под мышками на его нежно-зеленой ткани появились влажные пятна. Несколько раз она пыталась завязать разговор, но со смущением обнаружила, что была здесь единственной, кто читал книги и хотел учить арабский не только чтобы торговаться на рынке из-за фруктов и меда. А в ответ на свои расспросы о том, как живут арабские женщины и что можно посмотреть по ту сторону кратера, она получила лишь удивленные, недоуменные взгляды. И боялась, что ее столь живой некогда ум зачахнет от жары и безделья, как увядшие растения в так называемом Аденском саду. В ближайшие дни должны были наконец прибыть из Лондона книги, которые она выпросила у Ральфа в счет его жалованья. Книги в Адене были роскошью и редкостью, ни у кого здесь не было ни времени, ни желания читать. Поэтому их приходилось заказывать по почте за колоссальные деньги. Но Майя больше не могла обходиться без чтения. Она немилосердно изнывала от скуки. В то же время ей было стыдно свысока смотреть на жен других военных, потому что их горизонты простирались не дальше кастрюль и постоянно растущей оравы детей, оставленных сегодня айе, индийской бонне. Она стыдилась своего высокомерия, ведь сама была ничем не лучше. Только не в Адене. Никого не волновало, что она дочь профессора и знает греческий и латынь. Ее даже не считали синим чулком. Ее познания тут попросту ничего не значили, и в каком-то смысле Майе было еще более одиноко, чем в Оксфорде.

Она невольно сомкнула пальцы вокруг медальона – того самого, бабушкиного – вошедший в привычку жест. Так она могла почувствовать связь с семьей, с которой ее разделяли не только моря и берега. В голове эхом раздавались строки письма Джонатана, полученного только сегодня, хотя он написал его больше трех недель назад. Следующего письма, несомненно, снова придется ждать и ждать.

Первое сражение войны прошло успешно: англичане и французы выдвинулись на Севастополь с места высадки в бухте Каламиты и как следует задали трепку русским отрядам, поджидавшим на реке Альме. Сияющий от радости Ральф сообщил ей эту новость, подробно описывая каждую услышанную или вычитанную деталь, и было очень заметно, насколько сильно его волнует эта кампания, из которой он исключен.

Взгляд Майи переметнулся к мужу, увлеченному оживленной беседой с двумя другими офицерами. Его щеки пылали от жары, джина, горячего спора и экспрессивных жестов. «Я поступила правильно, – мысленно ободряла она себя, – да, конечно, правильно!» Но многочисленные строки, написанные «лейтенанту медицинской службы Джонатану Гринвуду, первый батальон стрелковой бригады», все равно казались какими-то пресными, и именно по этой причине она по сей день не послала тете Элизабет даже коротенькой весточки. Хотя именно тетя Элизабет, несомненно, меньше всех осудила их с Ральфом побег. Просто проницательная пожилая дама прочтет что-нибудь между строк и насторожится. Майя хорошо знала тетю Элизабет: она скажет без обиняков, спросит откровенно и поднимет темы, на которые Майя еще не готова думать и о них говорить.

– Нет, Оутрэм все делает правильно, – услышала Майя голос Ральфа. – Нам нужно именно порядочное руководство и британская структура управления, испытанная в Индии. А не наполовину арабский курс, взятый Гайнсом!

– Вы абсолютно правы, Ральф, но, – возразил один из его собеседников, – похоже, Оутрэм чувствует здесь себя не слишком хорошо. С его слабым здоровьем это неудивительно, Аден – одно из наименее благоприятных мест. Несомненно, обмен его нынешней должности на место в шикарном Бомбее – лишь вопрос времени!

– Сплетни, – отрезал Ральф авторитетным тоном и дружески похлопал собеседника по плечу, – это все сплетни. Вот хотя бы: Оутрэм мудро назначил на все ключевые должности людей, у которых налажен контакт с Бомбеем, чтобы наши просьбы там услышали. А чем крепче связи с Бомбеем, тем лучше мы сможем донести до тамошних властей, что Аден – важная позиция и ее еще надо укреплять.

Из-за географического положения и ресурсов Аден имел для британцев особое стратегическое значение, что послужило основной причиной его захвата. Аден находился примерно на полпути между Бомбеем и Суэцем – небезопасном участке столь важного для Англии маршрута в Индию. Путь проходил между османским вице-королевством Египет и западным побережьем Аравии, частью великой Османской империи, – кроме того, Красное море было излюбленной акваторией африканских и арабских пиратов. Британские военные посты на этом маршруте четко давали понять, что не стоит трогать английские корабли и мешать Ост-Индскому сообщению.

– Безусловно, – согласился второй офицер. – Говорят, в Мекке народные волнения. Два рода претендуют на титул шерифа священного города. Как назло! Еще и Константинополь уклоняется, он занят обороной от прожорливой России. Но с нашей помощью царя одолеют быстро. Потом султан снова займется конфликтами в собственном царстве и, разумеется, первым делом позаботится о спокойствии в Мекке. Откуда нам знать, что позднее он не пожелает продемонстрировать свою мощь, расширив границы вниз, к морю, и не проглотит Аден? Да, мы поддерживаем их в войне, но я бы не стал рассчитывать на вечную благодарность турок! Аден не наберет достаточной силы, и можете ругать Гайнса, сколько хотите – задумка с вольной гаванью была смелым шагом! Чем нужнее Аден компании, тем сильнее должны они стремиться укрепить свои позиции. Хотя бы по экономическим причинам. О-о-о, – внезапно воскликнул он и указал широким взмахом на дверь, – чем позднее, тем почетнее гости! Теперь мы сможем услышать оценку ситуации из столь знаменитых, авторитетных уст!

Три человека со смехом переступили порог клуба. Самый молодой, лет двадцати пяти, был высокий и очень худой. Голубые глаза, круглые, как у ребенка, с таким же изумленным, наивным взглядом, и огненно-рыжая, непослушная шевелюра выдавали в нем англичанина, возможно, со скандинавской кровью. Возраст второго было определить нелегко, вероятно, ему было около тридцати. Неприметный человек спокойного склада, из тех, кто сразу производит хорошее впечатление и внушает доверие. Но третий гость немедленно приковал к себе все взгляды, не столько из-за пафосного восклицания офицера, сколько из-за чисто физического присутствия – рядом с его необычной наружностью блекли оба его спутника. К щекам Майи прилила кровь, она сжалась, потупив глаза, как будто могла сделаться невидимой, но Ричард ее уже заметил. Он тихо извинился перед пришедшими с ним товарищами и широкими шагами направился к ней, сжимая шляпу в руках.

– Добрый вечер, леди, – галантно поклонившись, поприветствовал он компанию дам, посмотревших на него с той смесью испуганного неодобрения и восторга, какую Ричард Фрэнсис Бертон обычно всегда вызывал у противоположного пола. Не дожидаясь любезности Майи, он взял с колен ее левую руку и запечатлел поцелуй точно на обручальном кольце. Осознанная бестактность человека с двойственной репутацией – Майя догадывалась, что он хотел этим сказать.

– Рад вас видеть, – прошептал он, насмешливо глядя на Майю, прежде чем нарочито громко щелкнуть каблуками и вновь присоединиться к товарищам.

Майя наблюдала, как Ричард небрежно швырнул шляпу в кучу шапок и военных касок, выросшую посреди бильярдного стола, взял наполненный бокал, протянутый одним из слуг, и по очереди пожал руки трем джентльменам. Они представились по именам и обменялись бессмысленными фразами вроде «очень рад» и «очень приятно». Невзрачный явно не был чужим среди военных, и Майя услышала, как его представляли одному из офицеров:

– Доктор Джон Штейнхаузер… Здесь в госпитале… Можно просто Стиггинс…

Из пухлых, трепетных губ темно-русого англичанина раздавались такие очаровательные и самонадеянные фразы, как:

– Лейтенант Джон Хеннинг Спик… Десять лет в сорок шестом полку бенгальской национальной пехоты… Впереди три года отпуска с выездом на родину… Через Африку, чтобы поохотиться… Уже весьма внушительная коллекция фауны Индии и Тибета…

Очевидно, Ричард Фрэнсис Бертон не нуждался в особых представлениях, достаточно было одного его появления и имени, разлетевшегося по салону с быстротой молнии. Майя наблюдала, как он купался в лучах славы, пока вокруг него толпились военные, – пусть и крайне старательно это скрывал, равнодушно поднимая брови. А еще Майя заметила вопросительный взгляд Ральфа, утомленно приподняла плечи вместо ответа и снова отвернулась. Щеки горели от воспоминаний о поцелуе в переулке, его словах и ее бурной реакции. Но сейчас ей оставалось только вслушиваться, отчаянно пытаясь уловить обрывки мужских разговоров в паутине женских сплетен. Сеть плели вокруг одной из отсутствующих замужних дам, которая во время последнего парада – введенной Оутрэмом регулярной демонстрации превосходства военных сил англичан – уже во второй раз была замечена с женатым капитаном. По законам так называемого аденского общества это считалось доказательством связи.

– Султанат в хинтерланде…

– Пустяки, там нечего бояться, только песок да камни…

– Но, господа, поберегитесь! Против Лахеджа и его союзников выступает не только Фадли, но и несколько других султанатов. Султан Лахеджа тщеславен и корыстолюбив. Взять хотя бы крепость Шаикх Утман, построенную им полтора года назад – кстати, с одобрения Гайнса, – теперь он может лучше контролировать караваны с Фадлиса и Акрабиса. И обе стороны пытались заполучить в союзники горные племена…

– Военная мощь?

– Ах, я вас умоляю! Что могут эти полудикари из пустыни?

– Важный вопрос! Туда еще не ступала нога европейца. Запретная земля, понимаете, о чем я?

– Похоже, здесь повсюду запретные земли и города.

Раздался одобрительный смех.

– Вы бывали в одном из таких мест, Бертон, – как, по-вашему, разовьется ситуация в Мекке и каково значение Адена в этом треугольнике между Бомбеем, Аравией и Африкой?

Майя навострила уши, услышав голос Ричарда.

– Мекка… Там, несомненно, вопрос еще и в работорговле, – сказал он с сухим смешком и в ответ на возражения собеседников иронически добавил: – Да-да, можете считать это варварством. Но разве мы ушли намного дальше? Вспомните только о кокетливой охоте западных женщин на мужа! Кто они, если не рабыни, ждущие того, кто предложит наибольшую цену… – Окончание его речи утонуло в бурной сумятице, потому что один из подвыпивших военных набросился на Ричарда с громкими оскорблениями, желая защитить честь глубоко оскорбленных представительниц прекрасного пола. Среди дам тоже послышалось шушуканье и возгласы, Ричард говорил достаточно громко, и до них долетели его еретические воззрения. Только Майя безмолвно и прямо сидела на месте, сдерживая закипающие ярость и стыд. Она взглянула на Бертона, которому успокоительно положил на плечо руку доктор Штейнхаузер, пока Ральф оттаскивал разбушевавшихся товарищей. Ричард все продолжал смеяться, хотя загадочные глаза ничего не выражали. По одному взгляду Майя поняла: он сказал это, чтобы ее задеть.

Праздничное настроение – если оно вообще было – окончательно испортилось, и вскоре общество начало расходиться кто куда, к баракам и бунгало или обратно в город.

По дороге домой Майя с Ральфом не произнесли ни слова, продолжали они молчать и в бунгало – Ральф навзничь повалился на кровать, а Майя переоделась в ночную сорочку. Только когда она встала перед маленьким зеркалом, висящим в углу над стулом, чтобы вынуть шпильки из подколотых волос, Ральф приподнялся, широко зевнул и прервал тишину.

– Неприятный человек, – заметил он, с грохотом сбрасывая с ног сапоги.

– Кто? – уточнила Майя, хотя в этом не было нужды.

– Да Бертон. Капитан Бертон – смешно слышать! Можешь представить такого на казарменном дворе? Я не могу, – неприязненно рассуждал Ральф, одновременно пытаясь справиться с золотыми пуговицами на мундире. – Уверен, в Бомбее все очень рады, что им удалось избавиться от этого дармоеда, лишенного всяких понятий о дисциплине и приличиях. Лучше уж пусть корчит из себя путешествующего писателя – с его, как говорят, двенадцатью языками такое амплуа подойдет куда больше! Оутрэм тоже ни во что не ставит этого любимчика Напира, равно как и самого этого мошенника губернатора. Как позорно для армии и Англии повел себя Напир при покорении сикхов! Одно дело твердая рука, но совсем другое – жестокость. «Дружелюбие после порядочной трепки – так можно приручить самых отъявленных дикарей», – объяснял он свою политику. Неудивительно, что Оутрэм высказался против их африканской авантюры. Пусть рискуют своими шеями, если им так хочется! Возможно, Спика будет жаль, он показался мне славным парнем, – но только не заносчивого глупца Бертона! – Ральф сердито швырнул мундир на пол, выбрался из подтяжек и остался сидеть на краю кровати. Майя перехватила в зеркале его озадаченный взгляд.

– Откуда ты, собственно, его знаешь?

Она на секунду остановилась, но потом усердно продолжила расчесывать волосы.

– С давних времен, – вскользь обронила она. – Он бывал в гостях у отца, еще когда учился в Оксфорде.

Ральф встал и выпустил из-за пояса рубашку.

– А почему я узнаю об этом только сейчас?

Майя слабо, коротко засмеялась, продолжая заниматься волосами.

– О господи, Ральф, если мне придется назвать тебе имена всех студентов, что посетили Блэкхолл, мы просидим здесь до завтрашнего утра!

Он подошел к ней сзади, наблюдая, глядя то на ее спину, то на отражение в зеркале.

– Мне не понравилось, как он на тебя смотрит, – медленно сказал он.

Майя игриво взглянула на него через плечо.

– Но ты ведь не собираешься ревновать?

Он схватил ее за руку выше локтя и рывком повернул к себе так, что щетка выпала из ее пальцев и с грохотом улетела в угол.

– Между вами что-то было? – крикнул он и встряхнул ее.

Майя всеми силами старалась не показывать испуга и сохранять спокойствие.

– Вздор, – сердито ответила она и попыталась освободиться. – С чего ты взял?

На долю секунды перед глазами предстал городской переулок, куда Ричард затащил ее во время ливня, и их поцелуй, а потом взгляд Ричарда этим вечером, взгляд раненого хищника…

Ральф, словно прочитав эти ее мысли, так резко прижал ее к стене, что она задохнулась. Он судорожно вцепился в нее и снова встряхнул, заорав:

– Немедленно отвечай! Между вами что-то было?

– Ничего, – крикнула в ответ Майя, порывисто пытаясь освободиться от его хватки, колотя босыми ногами по его икрам. – А теперь отпусти, мне больно!

Он отпустил ее так же внезапно, как и набросился. Испугавшись собственной вспышки, Ральф смотрел, как она потирала локоть, запястье, поднял ладони, торопливо, ласково ощупал ее плечи, руки, лицо, словно хотел убедиться, что ничего не сломал.

– Прости меня, – пробормотал он, – я… я не хотел. С тобой все в порядке? – осторожно, чуть не плача, спросил он, гладя ее по лицу.

Майя кивнула, тихо вздохнув, легонько вздрогнула, но не стала противиться, когда он заключил ее в объятья.

– Я не хотел делать тебе больно, честное слово, – пробормотал он, уткнувшись ей в волосы, нежно ее покачивая. – Ты – самое важное, что есть у меня в жизни.

Они судорожно вцепились друг в друга, словно сироты. Майя подумала о письме, наконец полученном Ральфом из Глостершира две недели назад, после долгого молчания. С каменным лицом он скомкал его и небрежно кинул в огонь очага, а потом отправился в клуб, откуда вернулся тяжелым шагом лишь поздней ночью, в облаке алкогольных паров и табачного дыма. Он молча лег рядом с женой в кровать, моментально заснул и больше ни единым словом не упоминал об этом письме.

И пока они держали друг друга в объятьях, Майе казалось, что они стоят на наклонной плите, медленно, но неудержимо соскальзывая по зеркальной поверхности прямо в бездну.

4

За пару сотен миль от английского гарнизона этим вечером тоже собрались мужчины, тоже пили и обсуждали положение дел. Они беседовали о вольной гавани Адена, Оутрэме, Гайнсе и султане Лахеджа. Но вместо джина пили пряный чай, а говорили не на английском, а на арабском.

Дворец султана Ижара представлял собой длинный, сложный комплекс зданий и хранил память о предках султана Салиха ибн Мушина аль-Ижар. Поколение за поколением, с приумножающимся богатством пристраивались все новые внутренние дворы и покои. В их ядре еще было узнаваемо изначальное назначение постройки: неприступная крепость на страже богатств страны и дорог, по которым их развозили в соседние султанаты и гавани побережья. Вид с башен Ижара открывался на все стороны света и все контрасты Аравии: на юге и западе громоздились горы и скалистые плато, на севере начиналась пустыня Рамлат эс-Сабатайн, отрог огромной Руб эль-Хали. Напротив, на востоке, простирались плодородные земли, питающие Ижар, речные русла и бассейны в период дождей давали достаточно воды для полей и садов, превосходного скота и поддержания жизни в суетливых городках ремесленников. Этого было достаточно для того, чтобы Ижар мог вывозить большую часть урожая и изделий в обмен на звонкую монету: яркие хлопчатобумажные ткани тонкой работы, вышивку и искусные поделки из серебра, которыми так славился Ижар.

Но вид с башен больше не радовал сердце султана Салиха. Серьезные заботы тяготили его, убавляли гордость за охваченное взглядом государство и придавали ей горьковатый привкус. Нет, в Ижаре никто не голодал, слава Аллаху! Но благосостояние, обеспеченное торговлей, убывало с каждым годом. Виноваты были англичане: они перетянули в Аден всю торговлю Южной Аравии.

Новый султан Лахеджа прежде всего надеялся на финансовую прибыль от британского поселения в Адене, но присутствие англичан должно было повлечь за собой и выгодную торговлю с Индией. Ведь почти все ведущие в Аден караванные маршруты Аравии проходили через территорию Лахеджа, за исключением узкой полосы побережья на территории Фадли. Султан действительно проявил тонкое чутье, потому что город переживал быстрый экономический подъем, и не в последнюю очередь благодаря постоянно растущему гарнизону. Солдат нужно было обеспечивать продовольствием, и они хотели тратить на что-то свое жалованье. Торговля процветала: в меньшей степени благодаря драгоценному ладану, специям, шафрану и перцу, но больше за счет угля, скота, хлеба, кормов для животных, фруктов, овощей и в первую очередь – кофе. На кофе французские купцы набрасывались не менее жадно, чем американские и египетские. Сколь пустынным был полуостров, столь плодородны лежащие за ним земли, возделанные с помощью хитроумной древней системы орошения. Поэтому Лахедж греб деньги, установив высокие таможенные пошлины, а когда в 1850 году Гайнс еще и решил объявить Аден вольной гаванью, где не нужно платить налога, преимуществ только добавилось: конкурирующие гавань Шукры в султанате Фадли и гавань султаната Акраби, находящиеся в непосредственной близости, вышли из игры. В некотором роде Аден стал торговой монополией всей Южной Аравии, а султану Лахеджа достались еще большие пошлины, кроме того, он одержал триумф над заклятым врагом Фадли и укрепил связи с англичанами. Растущее благосостояние Лахеджа и Адена нигде не проявлялось столь явно, как на рынках и в магазинах города.

Но остальные гавани побережья стояли почти заброшенными, а для Ижара, как и султаната Байбраха, последствия оказались особенно тяжелыми. Они находились от Адена дальше всех, их караванам приходилось проделывать особенно долгий путь через большинство султанатов и платить самую высокую дорожную пошлину. Когда товары из Ижара прибывали в Аден, продажа уже не приносила выгоды, и в том, что в самой гавани не приходилось платить налог, не оставалось никакой пользы. К тому же все чаще стали нападать разбойники – вооруженные до зубов воинственные племена требовали незаконную плату и грабили караваны. Эти племена, как и султан Ижара, пострадали от изменившейся из-за англичан экономической ситуации.

Поэтому сегодня султан Салих созвал старейшин родов Ижара и предводителей армии, чтобы посовещаться. Мужчины почтительно поприветствовали друг друга, опустились на пестрые ковры, устилавшие гладкий каменный пол, и утолили жажду чаем, а голод закусками, лежащими на серебряных подносах и в маленьких чашах посередине: кубане из круглого теста, запеченное в закрытой печи до хрустящей корочки, еще дымящееся изнутри, со схугом, пастой из размельченных в ступке чеснока, петрушки и кардамона, приправленных перцем и солью, и шафут, кислое молоко с острой фасолью и травами. Жареная курица и ягненок подавались с рисом и дыней. В завершение можно было освежиться финиками и пирогом из нескольких слоев круглого плоского теста с расплавленным маслом и медом.

Сквозь высокие узкие окна струился пряный вечерний воздух. Керосиновые лампы из серебра дарили красноватый, мерцающий свет, оживляя орнамент на стенах, словно дуновение ветра пробегало по лесу, полному листвы и цветов. Султан терпеливо ждал, пока его гости насытятся, как того требовал обычай, отщипывал отовсюду по кусочку и рассматривал по кругу людей, собравшихся в большом зале в самом сердце дворца. Лица четырнадцати шейхов, грубые, помеченные стихиями и седобородые, как его собственное, смотрели на него столь же преданно, как лица присутствующих здесь сыновей, словно шейхи были ему братьями. Лишь разные цвета и узоры длинных одежд и тюрбанов выдавали, что они происходят из разных родов. Султан Салих ощущал себя главой огромной семьи, семьи Ижара, и забота о ее благополучии лежала на его плечах. Разве не были они и впрямь единой семьей, с тех пор как больше двухсот лет назад их предки, спустя столетия чужеземного господства Мамелюков, Тахиридов и Расулидов, наконец взялись за оружие и изгнали османов? Турки запретили арабам прикасаться к ввезенным ими мушкетам, но те все же завладели огнестрельным оружием и нанесли османам сокрушительное поражение. С тех пор мечи и кривые кинжалы, джамбии, стали символами мужества и традиции, а винтовки и патронные ленты – регалиями боевой мощи. И если земли к северу от Адена формально принадлежали Константинополю и управлялись имамами династии Зейдитов, здесь, на юге, восточнее Адена, на руинах древних Сабейского, Минейского, Кватабанского, Осанского, Химьярского и Хадрамаутского царств, вдоль старой дороги ладана, на земле, еще во времена Птолемея нареченной Arabia felix, «счастливая Аравия», возникло восемнадцать султанатов.

Чужеземные династии еще во времена пророка Мухаммеда принесли сюда не только веру в Аллаха, но и священную книгу Коран, особые элементы в архитектуре, искусстве и музыке, язык и письменность. Но люди гордились старинными традициями, родовым укладом и законами, искоренявшими любое чужеземное влияние – даже Великой Османской империи. Сохранилось и врожденное недоверие ко всему чужеземному. Тому, кто родился не здесь и – по крови или личным достижениям – не нашел себе места в сложной структуре родов и семей, делать в Аравии было нечего. Это касалось как европейских авантюристов, пытавшихся изучить и описать белое пятно на картах, так и чудаков, желающих пересечь пустыню Руб эль-Хали исключительно из жажды приключений. И, разумеется, здесь настороженно относились к англичанам, заселившим Аден.

– Уже четыре года, – начал султан, когда мужчины, один за другим, снова выпрямились, очистили руки от пищи и устремили на него внимательные взгляды. – Четыре года прошло с тех пор, как Аден перестал брать пошлину. Четыре года процветает и развивается султанат Лахедж, напрямую торгуя с чужеземцами и пользуясь их защитой. Уже четыре года сокровищницы Лахеджа набиваются дорожной пошлиной, пока наши пустеют и больше не пополняются деньгами.

Он сделал паузу и поочередно посмотрел на всех шейхов, согласно кивавших с одинаково огорченным видом.

– Торговцы жалуются, и крестьяне, и ремесленники, – взял слово один из них.

– И у нас, – подтвердил второй.

– Султан Лахеджа – предатель, – бросил третий с глубоким презрением. – Он предал традиции и своих братьев! Он продался чужеземцам, укрепив за их счет тылы, и плюнул на султанов Фадли и Акраби!

Султанату Акраби, находившемуся между Лахеджем и Аденом, очень маленькому по размеру и с давних времен соединенному узами тесной дружбы с Фадли, больше других угрожала растущая мощь Лахеджа, и он особенно боялся бедности рядом с могущественным и богатым соседом.

– Значит, плюнул и на нас! – горячо вступил следующий, вызвав одобрительный, гневный ропот всех собравшихся.

– Султаны Фадли и Акраби всегда были нам верными союзниками как в торговле, так и на войне, – согласился султан Салих. – Меня огорчает, что их положение ничем не лучше нашего.

– Чужеземец даже заблокировал гавань Акрабиса!

– Лахедж заплатил Фадли за молчание, чтобы немногим позже выступить против них под защитой чужеземца!

– Лахедж продает исключительное право на поставку в свой султанат рыбы, мяса, топленого масла и табака любому, кто предложит больше денег. Другие остаются ни с чем и лишаются дохода!

– Лахедж позовет на помощь чужеземца, едва почувствует угрозу от любого из нас!

Султан Салих поднял руку и подождал, пока утихнет возмущенный гул голосов и воцарится спокойствие. Его взор обратился в сторону мужчин, сидящих от него дальше всех, – по обветренным лицам, вылинявшим на солнце тюрбанам и одеждам и кожаным патронным лентам в них можно было узнать военных.

– Что вы скажете про Аден, Рашид? Вы последний, кто там бывал.

Все взгляды обратились к воину. Рашид ибн Хусам аль-Дин аль-Шахин явно был одним из самых молодых среди присутствующих. В его бороде, обрамляющей полные губы и подчеркивающей массивный подбородок, было мало седины, как и в длинных, по традиции его рода, волосах до плеч. Их иссиня-черный цвет гармонировал с оттенками рубашки, опоясанной на талии широким кожаным ремнем, несколько раз обернутого вокруг головы платка и свободных штанов, окрашенных в индиго, цвет воронова крыла, переходящий в темно-синий, фиолетовый и нежно-серый.

Даже если бы кто-то из собравшихся мужчин не знал Рашида аль-Шахина, он бы смог точно определить его корни. Потому что на сотни миль вокруг было немного племен, использующих краситель индиго, еще меньше тех, кто делал это с таким мастерством, и совсем немногие носили штаны вместо традиционных одежд. Так одевались только племена всадников с гор, и только женщины аль-Шахинов столь искусно покрывали рубашки своих мужей тонкой красно-белой каймой и украшали их коваными серебряными чешуйками. Говорили, людям с гор нельзя доверять, они коварны, вороваты и лишены понятий о чести. Но каждый присутствующий знал, что это не относится к племени аль-Шахинов – его мужчины славились своей воинственностью, и ссориться с ними не стоило. Аль-Шахины передвигались по горам и долинам вокруг Ижара столь же свободно, как в пустыне Рамлат эс-Сабатайн, жили скотоводством и коневодством и славились своим мастерством в соколиной охоте. Лучшие наездники аль-Шахинов уже многие годы верно служили султану Ижара.

Это относилось и к Рашиду, чье имя означало «праведное поведение» и совершенно ему подходило, как и его отцу Фадху и деду Хусаму аль-Дину. Тонкий как нитка шрам, белеющий на золотисто-коричневой коже, рассекал одну из его бровей, другой тянулся между глубоко посаженными темными глазами до крупного, выступающего носа. Похожие рубцы виднелись и на больших, сильных руках, обхватывающих пестрый стакан чая. Свидетельства того, что Рашид храбро завоевал место предводителя наемного войска султана Ижара. Он доставлял караваны султана в Аден целыми и невредимыми, прославившись воинскими качествами, а также исключительным умом и здравомыслием. И потому никого не удивило уважение, проявленное султаном к столь молодому человеку. Все с нетерпением и любопытством ждали взвешенного ответа Рашида.

– На дорогах к побережью через территорию Лахеджа и до Адена очень опасно, – наконец заговорил он. Его обтесанный песками и ветром голос прогремел глубоко и звучно. – Караваны без вооруженного сопровождения вряд ли смогут пройти невредимыми. Большие трудности создают горные племена – они нанимаются сопровождать караваны, получают большую часть денег и нападают на заказчиков прямо в дороге, когда предоставляется возможность.

– Как ведут себя чужеземцы? – поинтересовался султан.

– О большей части сражений им неизвестно, они почти не высовываются за пределы кратера. Разве только султан Лахеджа попросит о помощи – тогда они выставляют двух-трех человек, этого вполне достаточно, чтобы караваны в сохранности добрались из Лахеджа в Аден.

Лицо Рашида было непроницаемо, лишь едва приподнятая раненая бровь выражала его эмоции.

Султан кивнул, обдумывая и тщательно взвешивая услышанное, и наконец объявил:

– Мы больше не можем мириться, что чужеземцы помогают Лахеджу жиреть за счет других султанатов, а возможно, и расширить территорию. Мы должны как-то вмешаться.

Шейхи громкими возгласами одобрили решение султана. Когда они умолкли, Салих вновь повернулся к Рашиду:

– Как, по вашему мнению, мы можем это осуществить?

Рашид помолчал, уставившись в наполовину полный стакан чаю.

– Ведь вам не понаслышке известен образ мыслей и поведение чужеземцев, – неспешно добавил султан. – Вам приходилось жить среди них, вы знаете язык.

Рашид аль-Шахин многое повидал, вместе с отцом сопровождая торговцев Ижара в Сомали и Египет, еще подростком, едва его приняли в круг мужчин. Он помнил Аден еще до захвата капитана Гайнса и был среди тех, кто оказывал сопротивление в неспокойные первые годы присутствия англичан, а его отец заплатил за эту борьбу славной смертью воина.

– Я всегда проводил в Адене только то время, пока мы с моими людьми, приведя нетронутые караваны, дожидались выступления новых. А мое знание языка ограничивается самым необходимым, – скромно высказался Рашид, слегка поклонившись султану.

Султан улыбнулся. Скромность была одной из причин, по которым он сверх меры ценил предводителя воинов, но, видит Аллах, далеко не решающей.

Рашид поставил на пол пустой стакан и расслабленно положил запястья в тесно облегающих их кожаных манжетах на колени, сдержанно, но уверенно жестикулируя руками.

– Нападать открыто – бесполезно и бессмысленно. Но не стоит надеяться, что чужеземцы когда-нибудь порвут с Лахеджем. Аден и Лахедж находятся слишком близко, и чужеземцы слишком сильно зависят от полей и источников султана экономически. Мы только можем дать им понять, что они должны с нами считаться и не могут не принимать нас во внимание.

– Значит, – подбодрил его султан, – каковы ваши предложения?

Рашид кивком поблагодарил соседа, вновь наполнившего его стакан, и поднял его. Он посмотрел на султана, и его глаза загадочно заблестели.

– Хитрый дипломатический ход, способный поразить чужеземца в самое чувствительное место.

5

Майя сидела на простой, узкой веранде бунгало и читала. Октябрь не принес прохлады, но погода стала терпимее, и Аден вдохнул сухой, теплый воздух без прежней обжигающей, влажной духоты. Нежный бриз обдувал с моря лагерь, и сидеть под тенью крыши было очень приятно. Утром, едва Ральф покидал бунгало, Майя выносила на улицу стул и брала в руки одну из книг, которые к тому времени уже прибыли, или шла через лагерь на побережье, где снимала обувь и гуляла, утопая в песке и гальке, позволяя волнам гладить босые ноги под подобранной юбкой. В такие моменты Аден казался ей пусть и не дружелюбным, но хотя бы немного менее враждебным, она не страдала от навязчивого безделья – эти часы чем-то напоминали увеселительную прогулку на далекий морской берег. Но даже в самые самозабвенные часы Майя не могла почувствовать себя беззаботно – мешали угрюмые отвесные скалы по бокам или за спиной, от них некуда было деться.

Майя не подняла глаз, когда рядом со скрипом остановилась повозка. Она уже не замечала звуков лагеря, где каждый день царило оживление, кто-нибудь приезжал или уезжал. Только заслышав приближающиеся шаги, мужские шаги, Майя подняла голову, и ее сердце взволнованно затрепетало. Но виду она не подала, лишь медленно захлопнула книгу, обняла ее двумя руками и встала, сохраняя выражение напряженной сосредоточенности, с которым читала.

– «Джейн Эйр», – вполголоса прочитал Ричард вместо приветствия, слегка наклонив голову, чтобы разобрать тисненные золотом буквы на корешке книги под локтем Майи. – Весьма переоцененный роман.

Майя инстинктивно крепче прижала книгу к груди и слегка подалась назад.

– А мне нравится, – отрезала она.

– Еще бы, – лицо Ричарда оставалось бесстрастным. – Чувствовать собственную отчужденность и внутреннюю преграду, куда ни беги, не принадлежать никому и ничему – это знакомо нам обоим, – его губы растянулись в насмешливую улыбку. – Или тебя так очаровал мистер Рочестер?

У Майи вспыхнули щеки. Ну почему Ричард всегда видел ее насквозь? Она резко перевела тему:

– Зачем ты приехал?

Какое-то время он молча смотрел на нее, и его голос прозвучал печально, почти ласково, когда наконец он сказал:

– Ты точно так же стояла передо мной, когда я увидел тебя впервые, в кабинете твоего отца. Помнишь? Ты прижимала к груди книгу и смотрела исподлобья, пока я не присел на корточки, оказавшись на уровне твоих глаз, и не спросил, что у тебя за книга. Сколько тогда тебе было лет? Восемь? Девять?

– Семь, – прошептала Майя дрогнувшим голосом, и ей показалось, что сейчас она задохнется от внезапно нахлынувших слез светлой грусти и тоски по дому. – Мне было семь.

Он умоляюще протянул к ней руку, тем самым жестом, которым тянулся за той, другой книгой, и с тем же самым взглядом.

– Мир? Я хотел показать тебе другой Аден, он тебе еще, наверное, незнаком, но будет интересен.

Как и тогда, она с детской нерешительностью вывернула ногу, прежде чем, вопреки осторожности, позволить любопытству одержать победу над здравым смыслом. И быстро кивнула, как в тот раз, когда еще маленькой девочкой она приступом взяла незнакомого студента и повела его показывать свои сокровища, в которые они сразу так глубоко погрузились.

Они молча сидели рядом, пока запряженная пони повозка, нанятая Ричардом вместе с извозчиком, везла их к краю кратера – снизу можно было разглядеть возведенные на скалах стены старых водосборников. Майя в молчании сопровождала Ричарда вверх по бегущей за домами тропе, по давно остывшим потокам лавы, сверкающим и антрацитово-черным, покрытым в некоторых местах красноватыми пятнами, словно камни заржавели в соленом воздухе Адена. Крутой путь был явно различим, хотя, похоже, им пользовались не слишком часто.

Звуки города стихли – шум колес, цоканье и скрежет лошадиных и верблюжьих копыт, гул голосов. Словно неведомая сила унесла Майю и Ричарда прочь от крыш, башен и минаретов Адена и укрыла в каменном круге, забросила в другой мир, где их поджидали демоны, дьявол или сам Господь. Хилые кустарники, похожие на сухие ветви с коричневыми обрывками пергамента, цеплялись за каменные расщелины и трепетали на усилившемся ветру. Где-то залаяли сразу несколько диких собак и так же внезапно умолкли. Наверху царила пьянящая тишина, пленившая Майю резким контрастом с городом, лежащим под ними. Капли пота выступали на лбу, бежали по спине под платьем и нижней рубашкой, но их сразу же высушивал ветер. Как приятно вспотеть от нагрузки и впервые за долгое время вдохнуть полной грудью. Пусть в этом подъеме не было особого смысла, он стоил затраченных усилий. Но уже через несколько шагов у Майи перехватило дух – она поняла, куда ее привел Ричард. То, что снизу казалось невнятным светлым пятном среди черных скал, оказалось низкой круглой башней, к которой вела обнесенная каменной стеной дорога. Пораженная, Майя остановилась, в безмолвии разглядывая эту причудливую постройку. В ней был только дверной проем да маленькое окошко, у подножия росли каперсы с мясистыми зелеными листочками и трава с восхитительно пышными белыми цветами. Майя вздрогнула, заметив среди них выжженные солнцем кости. Человеческие кости. Берцовые, ребра, лопатку. Она испуганно глянула на Ричарда из-под развевающихся на ветру полей шляпы.

– Что это?

Он ответил не сразу, словно сперва хотел проникнуться удивительной атмосферой места, прекрасной и жестокой одновременно.

– Это Башня Молчания, – торжественно объявил он, указав на нее, и, повернувшись в Майе, продолжил: – Место погребения парсов. Они верят, что земля, огонь, вода и воздух равно священны и чисты, их нельзя осквернять телами мертвых. Парсы приносят сюда своих покойников и хоронят их, оставляя солнцу. И птицам, коршунам да воронам, – добавил он, указав на небо, где с любопытством кружили черные силуэты. – Из их клювов и когтей некоторые кости снова попадают на землю с вершины башни, где парсы оставляют умерших.

Майя содрогнулась.

– Как безотрадно – не иметь могилы, где могут оплакать близкие. – Ее пальцы сомкнулись вокруг медальона с фотографиями бабушки и дедушки, чьи могилы она посещала так часто.

– Нет, Майя, – мягко возразил Ричард, – это свобода! Стать после смерти частью круговорота стихий, что может быть прекраснее и священнее? Когда настанет мое время, я желал бы именно такой участи.

Майя начала понимать: Ричард не просто так ее сюда привел.

– Почему?

Уголки его рта дрогнули, он отвернулся, поставив ногу на обломок скалы, оперся на него рукой и посмотрел вниз, в кратер.

– Через неделю я отправляюсь в Сомали. Королевское географическое общество очень заинтересовано в том, чтобы наконец исследовать и картографировать внутреннюю часть страны. Они хотят подготовить возможное вступление во владение и организовать еще большую экспедицию к истокам Нила.

– Ты так долго об этом мечтал.

Ричард рассмеялся, вырвал из трещины в камне травинку и повертел ее между пальцами, избегая смотреть на Майю.

– Конечно, управление в Бомбее рекомендует избегать ненужного риска. Экспедиция носит неофициальный характер, я организую ее на свой страх и риск, без военного сопровождения. Ответственность только на мне. Ни одному белому не известно точное расположение Харэра, запретного города, как называют его местные жители, потому что он непременно погибнет, как только в него вступит первый христианин. Исследователи, которые пытались до него добраться, рассказывали о диком и кровожадном народе – его предводитель, Абу Бекр, заключил в темницу дворца братьев и других членов своей семьи. Тем, кто пытался проникнуть в Харэр, приходилось поворачивать еще на дороге и бежать, спасая собственную жизнь.

Майя не смогла сдержать улыбки.

– Значит, впервые за все годы нечто вроде прощания.

Он слегка покачнулся, словно его мучила нерешительность, потом выбросил травинку и подошел к ней.

– Тебе ведь по вкусу такие моменты, да? – с вызовом спросила она, слегка наклонив голову, с какой-то веселой угрозой в глазах. – Эти драматические сцены. Не будь ты путешественником и исследователем, стал бы актером. Отсюда эти вечные появления из ниоткуда – и никаких нормальных прощаний. Расставания были бы не столь эффектны и, возможно, задевали бы тебя за живое.

Он стоял перед ней, осторожно положив руку ей под подбородок.

– Когда я смотрю на тебя, мне всегда кажется, что я смотрюсь в зеркало.

Она сглотнула и осторожно спросила:

– Ты поэтому убегаешь от меня с тех пор, как мы знакомы?

Ричард попытался ухмыльнуться, но безуспешно. Он заговорил тихим, дрожащим голосом, словно что-то сдавило ему горло:

– Как можно убежать от второй, лучшей половины своего несовершенного Я? Ведь ты со мной всегда, куда бы я ни шел.

В глазах у Майи появились слезы, внутри что-то воспротивилось:

– Почему тогда ты не…

– Тсс, – прошептал Ричард с улыбкой, и приложил большой палец к ее губам. – Кто в силах каждую секунду смотреть в глаза самому себе?

Майя в ярости оттолкнула его руку от своего лица.

– Так отправляйся к черту! – крикнула она и побежала вниз по каменистой тропе.

– Ваше желание для меня закон, мадам, – закричал он, но Майя заперла свои уши и сердце от его голоса и его слов.

Она знала, что Ричард будет смотреть ей вслед, и знала, что он не кинется ее догонять – таков его стиль общения, его почерк. Майя осознавала всю бессмысленность своего поступка, но все равно убегала от собственного отражения, которого боялась не меньше, чем своего – Ричард.

В тот день она долго просидела на веранде с закрытой «Джейн Эйр» на коленях. Сперва в ярком свете дня, позднее – поставив у ног лампу, нежно мерцавшую в темноте. Она не перелистнула ни единой страницы, хотя и сама не знала, где витали ее мысли. Майя пыталась убедить себя, что ждет Ральфа. Но на самом деле она ждала, когда наконец закончится вечер и наступит ночь, приносящая блаженство сна, но не отдых, пока не начнется новый день, такой же бессмысленный, как и предыдущий.

Наконец она услышала неуверенные шаги, и на веранде возник хорошо знакомый силуэт Ральфа. Майя вскочила и бросилась ему навстречу, крепко обняла и поцеловала, помогая удерживать равновесие и стараясь не обращать внимания на запах алкоголя.

– Я так ждала тебя! Почему ты опять задержался?

– У меня были дела, – вяло объяснил он, бегло ответил на поцелуй, мягко оттолкнул ее и зашел в бунгало. Майя поспешно забрала книгу, лампу и стул и отнесла все в дом.

– Хочешь есть? Давай я что-нибудь…

– Нет, я поел в клубе, – оборвал он ее на полуслове и налил себе бренди.

Майя смотрела, как пьет ее муж: стоя, залпом, словно его мучила невыносимая жажда.

– Ты смог… смог поговорить с Плейфером?

Лейтенант Роберт Ламберт Плейфер был персональным ассистентом Оутрэма и вместе с капелланом Дж. П. Бадгером принимал у солдат экзамен по арабскому языку. У последнего более чем хватало времени на занятия арабской письменностью – в бунгало, временно служившем лагерю часовней, нечасто проводились богослужения. Солдаты Адена были не самой благочестивой паствой.

Несколько дней назад Майя попросила Ральфа предложить Плейферу основать школу для английских и местных детей и узнать, согласится ли он или Бадгер по возможности позаниматься с ней арабским.

– Что? – недоуменно посмотрел на нее Ральф и сделал новый глоток. Наконец его лицо озарилось пониманием, и он покачал головой. – Пока не представилось случая. Завтра поговорю.

Он тяжело плюхнулся на стул.

Майя кивнула, сжав губы, и постаралась не слишком выдавать разочарования.

– Пожалуйста, не забудь, – все-таки попросила она мужа.

– А разве я когда-нибудь что-нибудь забывал? – вспылил Ральф, гневно дернув руками.

Майя смущенно покачала головой.

– Прости. Ты ведь знаешь, как это для меня…

– Но не особенно надейся на успех! – он почти угрожающе направил на нее стакан. – Ты не профессиональная учительница, Плейфер сейчас очень занят, и у нас в администрации других забот полон рот! – Он сделал еще один большой глоток. – И вообще, чего тебе еще? У тебя и так все есть! – он в гневе обвел рукой комнату. – Можешь проводить время в свое удовольствие, пока я корплю за письменным столом и бьюсь с тупой канцелярщиной!

Ральф встал, вновь наполнил опустевший стакан и с громким стуком поставил бутылку обратно.

– Я тебя не понимаю. Другие женщины не жалуются, у них голова не забита подобным вздором, они довольны жизнью!

Проглотив гордость, Майя подошла к нему.

– Но я не такая, как другие. Ты знал это с самого начала.

Она осторожно взяла его за плечи, но он раздраженно стряхнул ее руки.

– Я ничего не знал, вообще ничего! – крикнул он, отчаянно жестикулируя. – Если бы я знал, что меня здесь ждет, я бы не…

Он лишился дара речи, увидев, как глаза Майи наполняются слезами. Она развернулась, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь, насколько сильно позволило тонкое дерево. Растянулась на кровати, спрятав лицо в плоские, жесткие подушки, но слезы, которые могли принести облегчение, не приходили. Она слышала, как Ральф меряет шагами переднюю комнату. Казалось, прошла вечность, прежде чем дверь приоткрылась и он прокрался к ней. Кровать скрипнула, он лег рядом, и Майя оцепенела, почувствовав у себя на спине его руку.

– Прости, – прошептал он. – Я не это хотел сказать.

Он гладил ее плечи, целовал волосы, и Майя нехотя оживала в его руках.

– Прости меня, – твердил он, целуя.

Майя не сопротивлялась, когда он начал ее раздевать, осыпая ласками, и даже отвечала на них, как будто могла помочь ему стереть обидные слова. Но стереть не получалось.

Уже потом, скорее по привычке, чем из потребности прижимаясь к его голой спине, теплому от усталости, хмеля и отзвучавшей страсти телу, Майя почувствовала себя одинокой, как никогда.

6

Севастополь, октябрь 1854

Дорогая Майя!

Ну вот, я опять давно тебе не писал, а ведь от тебя всегда приходят такие теплые и ободряющие строки! И я в них действительно очень нуждаюсь.

Ты оказалась права: мы одержали победу в гавани Альма, и это должно послужить хорошим стимулом. Но какова цена! Так много раненых, а у нас ни бинтов, ни шин, ни хлороформа, ни морфия, ни места – бедолагам приходилось лежать прямо на голой земле или на склеенной навозом соломе в стойлах ближайших крестьянских селений. Я ампутировал конечности без анестезии, пока мои пациенты сидели на перевернутых кадках или лежали на старых дверях, снятых с петель, оперировал при свете луны, потому что не было ни свечей, ни лампы. Больше тысячи раненых пришлось отправить в госпиталь в Скутари, рядом с Константинополем. Не удивляйся, об этом не напишут в газетах – нельзя же признать, что в действительности наша прославленная армия – всего лишь толпа халтурщиков и дилетантов! Другие врачи ужасно необразованны. Еще совсем зеленые, всего по полтора года опыта работы после обучения. Пусть даже министерство старалось выбирать призывников с хорошим хирургическим образованием, юнцы попросту не знают, что делать в случае реальной опасности. Экзамен при призыве был простой формальностью – такое у меня складывается впечатление.

Откровенно говоря, теперь я не уверен, что мы выиграем эту войну так уж быстро и легко, как твердят повсюду. Пока здесь тепло, если не сказать жарко, но коли нам придется оставаться до наступления зимы – помилуй нас Бог…

Поспешно (скоро начинается следующая двенадцатичасовая смена), но не менее сердечно и крепко обнимаю.

Твой брат Джонатан.

Севастополь, начало ноября 1854

Дорогая сестренка!

Не могу вспомнить, какое сегодня число или день недели, впрочем, здесь, за границей, это неважно. Мне нужно знать дату, только чтобы выписывать свидетельства о смерти, но стоит несколько часов пролежать на походной кровати, как я вновь теряю счет дням. Когда я думаю о том, как часто пишут домой простые солдаты, каждый раз чувствую себя виноватым – но после дежурств я обычно страшно устаю, даже руки болят. Эмми уже тоже сердится, что я так редко пишу – если от меня нет вестей больше двух недель, она начинает беспокоиться, что со мной что-то случилось.

Мы расплачиваемся за теплую погоду в сентябре и октябре – у нескольких тысяч человек нет никакой одежды, кроме той, что на них, потому что они послушались офицеров, приказавших им бросить вещи на Альме и идти дальше. Мы сидим на высотах над Севастополем, как на маяке. Отсюда открывается прекрасный вид, но держу пари, у русских позиции еще лучше! К тому же они удерживают единственную хорошую дорогу. Погода еще приемлемая, но дороги не укреплены и из-за осенней сырости нередко превращаются в кашу. Их никак не успеют восстановить до зимы, здесь все совершенно заброшено, мы даже не можем нанять местных рабочих. У нас нет инструмента, а главное, нет повозок или вьючных животных. И каждый день мне приходится отправлять в Скутари больных с дизентерией, цингой, гангреной или просто истощенных и умирающих с голоду.

Балаклава была страшна. Слава Богу, фактические потери соответствуют сражениям такого масштаба – но раненые! Сотни ампутированных рук и ног прямо в рукавах и штанинах были выброшены в бухту, что так привлекла лорда Рэглана из-за стратегического положения. Можно было увидеть, как они поблескивали в воде, а трупы внезапно вновь всплывали из ила – жуткое зрелище! Некогда прозрачная вода покрылась пеной ужасного цвета, и вся деревня пропахла серой.

Я должен вновь возвращаться к пациентам – хотя не знаю, чем им можно помочь, разве что отправить в Скутари, на клячах или пешком. Майя, пешком! Хотя положение в госпитале, должно быть, немногим лучше. Но они хотя бы уйдут с фронта.

Передавай сердечный привет Ральфу.

Д.

Севастополь, декабрь 1854

Наконец-то! Был рад услышать, что из-за сражения под Инкерманом о нашем плачевном положении стало известно властям и уже разгорелись горячие споры, как улучшить невыносимые условия. Остается надеяться, что политики будут не только говорить, но и действовать, причем достаточно быстро.

Уже отправив тебе письмо, я понял, каких ужасных вещей понаписал. Прости, что вывалил на тебя весь этот кошмар – я просто не знал, кому излить душу. Определенно не маме или папе! Эмми и без того страшно переживает. Мне стоило огромных усилий убедить ее не приезжать сюда и не поступать в группу медицинских сестер мисс Найтингейл. Очень уважаю этих дам за их деятельность в Скутари! Особенно в таких, более чем суровых условиях… Но я не допущу, чтобы среди них оказалась Эмми и увидела весь этот ужас. Ты тоже не вздумай поддаться безумной мысли заняться добрыми делами! Одного из нас на этом поприще вполне достаточно. Боже, как я завидую должности Ральфа – он настоящий везунчик! Я по сто раз на дню убеждаю себя, что выберусь отсюда целым и невредимым и отдохну у вас в Адене, днями напролет буду сидеть в одной из прелестных кофеен, описанных тобой до мельчайших подробностей, и нежиться на солнце. А после женитьбы на Эмми уютно устроюсь в Оксфорде, не буду лечить ничего опаснее подагры, простуд и больных желудков, наблюдать, как растут мои дети, и только когда-нибудь расскажу об этой проклятой войне своим внукам.

С сентиментальным приветом,

Д.

Январь 1855

Нет, я просто не могу больше говорить о больных и мертвых. На эту тему можно насочинять целые тома, и мое письмо все равно ничего не изменит. Эта война – одно сплошное несчастье и бесконечная осада. Как мы собираемся выиграть войну, если у нас больше нет людей, способных сражаться, потому что болезни, обморожения и голод выкосили или вывели из строя сотни и тысячи? Мне все чаще кажется, что я нахожусь не в реальном мире, а в лихорадочном сне какого-то безумца… И я всерьез боюсь утратить разум, как многие из тех, кто выстоял в окопах под гранатами. Тех, кто дезертировал или сам всадил себе пулю в голову, желая положить страданиям быстрый, безболезненный конец. Эта война отправила по домам целое поколение инвалидов, искалеченных душой и телом, – причем война даже не наша, а двух чужеземных сил.

Но лучше о приятном. Ха, как же я смеялся над твоими приключениями на базаре! Живо могу представить твое озадаченное лицо, когда крестьянка засыпала тебя потоком арабских слов, решив, что ты одна из них, просто в европейской одежде! Держу пари, в местном костюме ты вообще не будешь выделяться! Очень горжусь тобой, раз ты уже так хорошо владеешь языком и более-менее смогла объясниться.

Как бы мне хотелось сейчас оказаться в солнечном Адене! У меня такой неровный почерк из-за холода, я отморозил пальцы (и еще несколько частей тела), даже чернильницу пришлось отогревать в ладонях, чтобы окунуть перо. Ты еще помнишь прошлую зиму, те холода? Боже мой, я так часто думаю о доме, о маме и папе, об Ангелине и о тебе – в прошлом году у нас были совсем другие проблемы, они казались такими страшными и неразрешимыми. Что принесет новый год? Надеюсь, мир и долгожданную дорогу домой…

Д.

В эти месяцы Майя действительно очень часто писала в Севастополь веселые подробные письма, надеясь хотя бы ненадолго приободрить брата, пока он читает ее строки. Она хотела хоть немного отвлечь Джонатана от ужасов войны, с которыми он ежедневно сталкивался лицом к лицу, хотя сама узнавала обо всем лишь из газет и новостей, что приносил в их бунгало Ральф. При всей детальности, сообщения казались ей удивительно пресными и бесцветными – возможно, события в Севастополе и его окрестностях были слишком страшны, чтобы посторонний человек мог получить о них реальное представление. Письма Майя сочиняла и для себя, описывала жизнь, которой мечтала жить в Адене. В записках не было лжи, во всяком случае, в представлении Майи. Лишь ярко раскрашенные описания повседневной жизни, увиденных мест и встреченных людей. Люди эти, к ее собственному удивлению, открыто радовались, когда Майя, пусть и неумело, заговаривала на их языке, болтали с ней о погоде или совали инжир и финики. Каждое событие было значительным и достойным упоминания: вот она услышала с веранды крик птицы, непохожий на крики коршунов или воронов, кружащих в стальном небе, и оказалось, что кричит белоснежный сокол, взмыв над внутренней частью кратера и скользя над скалистыми гребнями с неповторимой невесомой элегантностью. Видела местных жителей, одетых в необычную для пестрого Адена одежду, раскрашенную в голубой и черный, в длинных, широких штанах и сапогах – они водили по улицам за уздечки невероятно красивых, благородных лошадей.

Но Майя молчала о своих печалях, заботясь о Джонатане и ради себя самой. Они с Ральфом все продолжали отдаляться друг от друга и разговаривали лишь по необходимости: говорить было попросту не о чем. На прошлой неделе он вернулся домой посреди ночи, от него пахло дешевыми мускусными духами. Майя сдержала расспросы и упреки и притворилась спящей, хотя на подушку сочились безмолвные слезы. Она боялась спровоцировать очередной скандал – между ними постоянно вспыхивали ожесточенные ссоры, чаще всего из-за какой-нибудь ерунды, бытового пустяка, и заканчивались наполовину искренними примирениями. Но постепенно не стало даже примирений, потому что физическое влечение Ральфа, похоже, угасло, а Майя не чувствовала в близости нужды и считала собственное поведение причиной охлаждения мужа. Умолчала она и о том, как набралась храбрости, надела лучшее платье и сама переговорила с лейтенантом Плейфером, рассказав о своем замысле основать школу, но он надменно осадил ее: какое ей дело до местных детей? Английские дети, разумеется, отправятся учиться в Англию, когда достигнут подходящего возраста, и не пора ли Майе самой позаботиться о пополнении? Где ему или капеллану найти время обучать женщину?

Не писала о том, что два месяца подряд надеялась на ребенка, но кровотечение возобновилось с особенной силой, и с тех пор не возникало никаких задержек. Майя чувствовала себя бесплодной, как скалы кратера, и такой же бесполезной. Но она не рассказывала брату о пустоте своего существования и скуке, о стеклянной стене, отделявшей ее от других обитателей Адена – будь то англичане, бенгальцы или арабы, – и о возвращении старого кошмара. Ожидание хоть какого-нибудь события стало куда невыносимее, чем прежнее ожидание в Блэкхолле. В Адене было даже не на что отвлечься.

Поэтому она радовалась каждой новой неделе и новой возможности написать Джонатану, провести несколько часов за шатким столиком в передней комнате, вновь переживая происшествия, воскрешая и приукрашивая воспоминания, тщательно подбирая слова, ощущая их вкус и наконец перенося на бумагу. Времени хватало с избытком, и эти моменты действительно дарили Майе счастье.

Именно поэтому она недовольно наморщила лоб, когда февральским днем раздался стук незваного гостя, но со вздохом отложила ручку, открыла дверь и замерла у входа, словно пораженная громом.

– Ас-саламу алейкум, – поприветствовал ее Ричард, так естественно и небрежно, словно обедал здесь три недели назад. Он похудел, покрылся темно-коричневым загаром и, несмотря на европейские черты лица, запросто мог сойти за араба или северного африканца. Но под опаленной солнцем кожей проглядывала бледность, за неукротимой энергией скрывались усталость и истощение, он казался почти больным.

– Ва алейкум ас-саламу, – механически ответила Майя, оцепенев от удивления и с трудом скрываемой радости. Но не смогла сдержать пробивающейся улыбки и наполнилась внутренним теплом.

– Значит, все удалось!

– Слухи еще не долетели? – улыбнулся Ричард и откинул одну руку. Другой он крепко сжимал большой сверток, обернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. – Можешь меня поздравить! Под именем Мирзы Абдуллы, со стихотворениями и рассказами из «Тысячи и одной ночи», умением составлять гороскопы и трюками фокусника я стал сенсацией при дворе губернатора Зейлы, и под той же личиной мне удалось проникнуть не только в запретный город Харэр, но и в тронный зал эмира, которого все так боятся, и он даже протянул мне руку для поцелуя. На что я, впрочем, не согласился, поскольку подобные жесты приемлю исключительно от милых дам, и в результате мне пришлось десять дней ждать позволения эмира покинуть город, чтобы вернуться через Берберу. До Харэра и обратно – первым из европейцев!! – В его глазах заплясали чертики, и он тихо добавил: – Или лучше сказать: до ада и обратно?

Майя покраснела, опустила ресницы и прикусила нижнюю губу.

– У тебя прекрасная память, – дерзко отвечала она. Он засмеялся и коротко вздохнул.

– Да, странные шутки порой играет с нами память! Важнейшие события жизни расплываются, словно сон, а воспоминания о незначительных мелочах мучительно хранятся во всех подробностях.

Она смотрела, как он вытаскивает пакет и взвешивает его в худых руках.

– Прежде чем ты снова без обиняков спросишь, зачем я явился… У меня мало времени, истоки Нила зовут! Теперь в сопровождении Спика. Похоже, он и так собирается умереть в Африке – после того как подстрелит все на своем пути, – с добродушной симпатией подшутил Ричард. – Поэтому я на секундочку, хочу отдать тебе подарок.

– Что это? – спросила Майя, забирая пакет.

– Книги. Я заказал их перед отъездом, и они терпеливо ждали, пока я смогу вручить их тебе.

Майя вновь опустила взгляд, пробормотав слова благодарности – ей не хотелось, чтобы он заметил, насколько он угодил с подарком.

– Три тома моего «Паломничества» и «Грозовой перевал». Почитай, действительно хороший роман.

Она лукаво на него взглянула.

– Неужто разница между мистером Рочестером и Хитклиффом столь велика?

Ричард кивнул, сняв шляпу и крутя ее в пальцах.

– Разумеется. Хитклифф не прятал на чердаке сумасшедшую жену, – и тихо добавил: – Как и я.

Майя отвела глаза, уклонившись от его пристального взгляда, смутно подозревая какой-то намек, пока ее не озарила догадка: Ричард за ней ухаживает в своей собственной, серьезной манере. «Поздно, – с горечью подумала она, – слишком поздно…» Он вернулся к ней теперь, когда она замужем и он может не бояться обязательств к законным отношениям. Она вновь подняла глаза и нахмурила брови, ее голос зазвучал хрипло и угрожающе:

– Возможно. Но не забывай, я замужем за другим мужчиной.

Ричард язвительно рассмеялся:

– И с этим мужчиной ты несчастна. Он просто не может понять тебя и сделать счастливой, его горизонт недостаточно широк. Чтобы это определить, хватит нескольких взглядов и короткого разговора. Да поможет тебе Аллах в тот день, когда он наконец осознает, что за женщина стала его женой!

Майя молчала, держа пакет, словно щит. Она отвернулась, но голос Ричарда, ставший вдруг мягким, как бархат, проникал ей глубоко в душу.

– Скажи мне, Майюшка, как так получается, почему с каждой встречей ты выглядишь все несчастнее?

Она пожала плечами, беспомощно и упрямо, а на лице ее отразилось внутреннее смятение, попытки удержаться от слез.

– Разве? – ответила Майя вопросом на вопрос, но кокетство прозвучало искусственно и беспомощно.

– Ты его не любишь, Майя, – сказал Ричард сухо и твердо. – Как и меня. Ты любишь лишь связанные с нами дальние страны, Восток и заманчивые приключения. Я понял это во время путешествия в Харэр, когда размышлял о тебе. В народе Аден называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе раскрыть глаза и прозреть.

Майю захлестнул поток гнева.

– Что ты знаешь о любви? – бросила она.

Теперь настала очередь Ричарда опустить взгляд и продолжить смущенно теребить шляпу.

Возможно, это был подходящий момент для рассказа об индианках с черными как смоль волосами, о волшебных сомалийках с огромными темными глазами и бархатистой коричневой кожей, похожих на оживших каменных красавиц древних египтян, обо всех женщинах, что он ласкал на разных континентах, надеясь забыть о другой любви. Старой любви, которая все же была слишком юна и обладала слишком большой силой, опьяняющей его и для него губительной, как алкоголь, опиум, гашиш и все наркотики, испробованные им за жизнь.

Но вместо этого Ричард Фрэнсис Бертон снова надел шляпу и натянул ее поглубже на лоб, спрятав под тенью от полей глаза.

– Знаешь, – резко сказал он, – мужчины в поисках истока реки на самом деле ищут другой исток, исток того, чего им до боли не хватает. Хотя и знают, что никогда не найдут.

Он молча отвернулся и не спеша пошел по широкой улице, опустив руку в карман штанов и подзывая повозку.

Майя смотрела ему вслед. Ее била неудержимая дрожь. Она ненавидела Ричарда. Своими словами он всегда попадал в самое больное место и немедленно оставлял ее с ними наедине.

7

Младший лейтенант медицинской службы Джонатан Гринвуд пытался согреть дыханием окоченевшие пальцы, разминал и массировал их, чтобы они обрели чувствительность.

В последние дни столбик термометра пополз вверх, и более мягкая погода подарила солдатам надежду, что ужасная, смертоносная зима скоро закончится. Хотя земля из-за оттепели превратилась в топкую грязь – сапоги увязали за несколько шагов. Едва подсохла почва, Джонатан при каждом удобном случае шел за пределы лагеря размять ноги и подышать свежим воздухом. Во время прогулок по холмам он узнал, каким красивым, зеленым и сочным краем были окрестности Севастополя до войны, пока не вырыли здесь окопы и не вырубили леса ради древесины и топлива. До появления полевых укреплений, выброшенного из военного лагеря мусора, братских могил и воронок от гранат и снарядов. Но вечный цикл времен года, неподвластный влиянию людей, разразился весной и украсил голые поля крокусами, тюльпанами и гиацинтами. Любуясь неуместными цветными пятнами среди безнадежности запустения, Джонатан с трудом сдерживал слезы – проснулись чувства, которые он давно считал умершими. Пусть и притупленные страданием, ставшим неизменной частью его жизни, напоминавшей дантовские видения ада и чистилища. Джонатан бережно выкопал руками клубни желтого крокуса и еще не распустившегося гиацинта, взял их с собой в палатку и посадил в жестянку с песком и камнями. Сегодня раскрылись первые бутоны гиацинтов, небесно-голубые звезды, похожие на глаза Эмми. Они дарили пьянящий сладкий аромат, аромат надежды – надежды на новую жизнь после войны. Надежды, похожей на тонкую, хрупкую соломинку, потому что два дня назад погода опять резко переменилась. Вершины вокруг Севастополя вновь оделись снегом и льдом, и на них обрушилась такая густая метель, что нельзя было различить соседнюю палатку, а сугробы в лагере были сегодня по три фута в высоту.

Огонь в печи медицинской палатки горел днем и ночью, и под отпущенной рыжеватой бородой у Джонатана пылали щеки. От постоянного холода не спасала даже куртка на кроличьем меху. А ведь палатки врачей относились к улучшенным жилищам: на походных кроватях лежали водонепроницаемые простыни, табуретками служили перевернутые корзины из-под картофеля, а земляной вал вокруг центрального столба посередине, на котором висело полотенце, также использовался в качестве сидячего места. Лежащая на боку бочка служила шкафом для одежды, а сундук – комодом. Раньше у них была такая роскошь, как складные стулья и стол – теперь Джонатан на нем сидел.

Последнее письмо Майи смутило его только после третьего прочтения. Сестра писала, как всегда, воодушевленно, но в радостных строках появился какой-то новый оттенок усталого смирения, прежде ей несвойственный. Кажется, у любимой сестренки в Адене не все в порядке, и это беспокоило Джонатана – больше всего на свете он хотел счастья Майи. Возможно, она и сама не подозревала, что в письме прозвучали эти интонации, и поэтому сочинять ответ было еще сложнее. Он знал, какой упрямой бывает Майя, если расспрашивать ее о чем-нибудь неприятном. Джонатан поколебался, раздумывая, не написать ли сперва Эмми, но потом все-таки решил начать с письма сестре. Он нежно провел кончиками пальцев по фотографиям, лежащим перед ним на столе, как делал всегда, прежде чем написать любимым людям, – фотография семьи, та самая, что сопровождала его в Индию, и фотография Эмми, подаренная на Рождество. Он еще раз согнул и разогнул пальцы, прежде чем взялся за перо, окунул его в чернильницу и начал писать.

Севастополь, 22 февраля 1855

Любимая сестренка,

похоже, самое страшное уже позади, хотя зима не хочет сдаваться так легко. Заболевших с каждым днем все меньше, у нас есть топливо, и хотя наше меню в основном состоит из консервированной моркови и гороха или черствого хлеба с джемом, мы не голодаем. Зато кофе у нас в избытке – с хорошей порцией бренди он здорово поддерживает жизненные силы! У нас здесь уже несколько дней как весна, ты…

Джонатан удивленно воззрился на чернильную полосу, перечеркнувшую половину листа – от сильного давления перо вспороло бумагу. В ту же секунду перо, сделав широкую дугу, пролетело через палатку, руку свело судорогой, и Джонатан согнулся от невыносимо острого приступа боли. Судорога сбросила его со стула, он с глухим ударом повалился на пол. И жадно ловил ртом воздух, чувствуя, что задыхается, что каждый мускул его тела готов вот-вот лопнуть. «Майя, – вспыхнуло в его пронзенном болью мозгу, – мне нужно еще рассказать тебе про подснежники… И Эмми… Эмми…» Потом он лишился чувств, но тело его дергалось и выгибалось, извергая содержимое желудка и всю жидкость, что была в организме.

* * *

Глаза у Майи загорелись, затем настороженно вспыхнули и потухли – в руках она держала письмо полевой почты, отправленное три недели назад, но конверт был подписан чужим почерком. Предчувствуя дурное, она открыла его и трясущимися пальцами развернула бумажный лист.

Уважаемая миссис Гарретт.

Мы узнали Ваш адрес из личной корреспонденции Вашего брата. Считаем своим долгом, к нашему величайшему сожалению, сообщить Вам, что лейтенант медицинской службы Джонатан Алан Гринвуд, 17 июня 1826 года рождения, отдал свою жизнь при исполнении обязанностей перед короной и родиной… Умер 23 февраля сего года… Холера… Его бренные останки преданы русской земле… Наши искренние соболезнования.

Подписано бригадным генералом Джорджем Баллером,

Стрелковая бригада, Севастополь.

Строчки заплясали у Майи перед глазами, исчезая там, куда капали слезы и где размывались чернила. Она сделала несколько неверных шагов и упала, как подкошенная, и вокруг закружилось бунгало. Майя не знала, что может так плакать…

Такой и нашел жену вечером Ральф – скорчившись на полу, она то прижимала к груди смятый лист бумаги, то смотрела на него покрасневшими, опухшими от слез глазами, смотрела и как будто не видела.

– Он умер, – прошептала она охрипшим от плача голосом. – Джонатан. Он умер. – Дрожащей рукой она протянула ему извещение, будто умоляла защитить ее от этой боли. Ральф побледнел, на ощупь отыскал стул, притянул его и медленно сел, словно не доверяя миру предметов. Он торопливо расправил бумагу и долго вглядывался в скупые строчки. Очень долго.

Он потер себе подбородок и щеки и протянул руку, чтобы погладить жену по плечу, но рука так и застыла в воздухе, а потом безвольно легла на колено. Чуть погодя Ральф отдал Майе письмо.

– Он хотя бы успел стать героем, – проговорил он надтреснутым голосом и с горечью уронил: – Чего мне не суждено.

Майя посмотрела на него, и внутри у нее что-то оборвалось.

Она не взяла письма, оно упало на пол. Ральф вяло поднялся на ноги и побрел к двери. Помедлил, словно хотел повернуться к жене и что-то сказать, но передумал и молча вышел. У Майи сами собой закрывались глаза: она услышала только, как хлопнула за ним дверь.

Последующие дни и недели Майя жила, погруженная в глухой мрак. Ее часами терзала боль, выливаясь потоками слез, пока ей не начинало казаться, что она выплакалась за всю жизнь, что ей еще предстоит. Тогда она, отупевшая, сидела в углу или просто лежала, вытянувшись на кровати, остановив взгляд на потолке. Она чувствовала себя опустошенной, лишенной всяческих чувств, почти мертвой. Невозможно поверить, что больше нет Джонатана, ее брата, который всегда был рядом, сколько она себя помнила. Он всегда и во всем ее поддерживал, несмотря на вечное его подтрунивание. И хотя Ральф заботился о жене, приносил ей чай или фрукты, сидел рядом и держал за руку, пока под ласковые уговоры она не проглатывала и то и другое, Майя получила той весной незабываемый урок: некоторые мужчины не переносят, когда в их присутствии кто-то страдает настолько, что забота и поддержка ничем не могут помочь. Особенно в те моменты, когда они сами скорбят по другу или упущенным возможностям и находят утешение только у барной стойки. К таким мужчинам относился Ральф Гарретт.

Лишь через много дней в сознание Майи пробралась мысль, что она не одинока в своей утрате. Она вспомнила о родителях, сестре, невесте, которые должны были испытать не меньшее, а возможно, и куда более тяжелое горе. Но всякий раз, когда она садилась за пустой лист почтовой бумаги, ей не хватало слов, а перо дрожало и выскальзывало из ее слабых пальцев. Как она могла утешать, если сама не могла утешиться? С чего начать, как вновь сблизиться с семьей? Сейчас это казалось куда вероятнее, чем в предыдущие месяцы, но и гораздо сложнее.

В конце апреля, больше пяти недель спустя после того извещения из Севастополя, Майя вновь в отчаянии подбирала слова, чтобы наладить контакт с родителями. Но всякий раз, как она пыталась заговорить о большой потере, фразы начинали казаться ей фальшивыми и сухими, в ней поднималась новая волна боли и не позволяла писать дальше. Злясь на собственное бессилие, она бросила перо и уронила лицо в ладони. Им даже негде его оплакать… Она резко подняла голову, вспомнив Башню молчания, куда водил ее в октябре Ричард. Их прогулка стала то ли дурным предзнаменованием, то ли непреднамеренным предчувствием.

Правительство неоднократно советовало английским обитателям Адена не покидать города ради их же собственной безопасности. За последние недели произошло несколько мелких стычек между бедуинами и англичанами на перешейке между полуостровом и материком, но, к счастью, никто серьезно не пострадал. К воротам у отвесных скал на въездной дороге в Аден поставили вооруженных часовых. Но Майя посчитала, что у священного места парсов неопасно, как раз из-за уединенности башни на скальном выступе.

Карабкаясь вверх по крутой тропе, иногда помогая себе руками, обезумевшая от горя, Майя посылала проклятия небу, Богу, судьбе – за то, что отняли у нее брата. Пропитанный солнцем теплый воздух высушивал ее слезы, едва они появлялись. Добравшись до башни, Майя, тяжело дыша, остановилась, закрыла глаза и сжала в кулаки руки, пока ее ласкали ветер и тишина, проникая сквозь тонкую ткань платья. Она всей глубиной души верила, что чувствует рядом с собой Джонатана, слышит его смех, его голос, бесплотный, словно издалека, с другой стороны времени и пространства.

Майя закричала, пытаясь воплем выразить всю ярость, боль и скорбь из-за несправедливости, своего жалкого существования, разбитых надежд. Поднимая с земли камни, она швыряла их наугад, лихорадочно выдергивала растения, словно хотела прополоть сорняки. Сбившись с дыхания и сорвав голос, она рухнула на колени, зарываясь в сухую почву руками, раздирая их о камни и грубый песок, забивающийся под ногти, смешивая свою кровь с землей. Она искала поддержки – и нашла ее возле белых известняковых стен. Поколения людей до нее оплакивали здесь своих любимых. Это был не оплот христианской скорби, место несло печать другой веры, другой культуры, другого рода прощания. Но эффект был схож: Майя обрела утешение, когда плакала о брате, и в тот день ее слезы наконец иссякли. Она сидела, прислонившись к фундаменту башни, в лицо ей светило солнце, а стебли травы гладили по плечам, и Майя наконец обрела нечто вроде успокоения. Теперь она знала, что делать.

Непосредственно рядом с башней, где парсы Адена оставляли покойников, на некотором расстоянии от расщелины кратера в это время Рашид аль-Шахин собрал вокруг себя с полдюжины воинов. Разрушенные цистерны над городом служили им убежищем. Они где-то ходили и наводили справки у старых знакомых, завязывали полезные контакты и пытались разведать структуру расположения и слабые места англичан, а потом приходили сюда. Оставаться в Адене на долгое время представлялось Рашиду слишком рискованным, и поросшие травой резервуары оказались идеальным укрытием, невидимым из города и безлюдным.

Осенью предыдущего года полковник Джеймс Оутрэм по горло насытился Аденом и вернулся в Бомбей, где его ожидал более приятный пост. Его преемник полковник Уильям Коглан был пока слишком занят, входя в курс дела и одновременно сохраняя status quo управления и текущих работ, и у него просто не доходили руки до дальнейших строительных усовершенствований в гарнизоне. Так что до поры до времени цистерны медленно разрушались, оставленные без внимания жителями лежащего внизу города и военными европейцами.

Сейчас воины со своим предводителем просидели, совещаясь, недолго, но Рашид аль-Шахин встал, чтобы проверить лошадей, оставленных неподалеку. Чаще всего предосторожность была излишней, но Рашид не хотел отказываться от этой привычки, понимая, сколь многое в случае опасности зависит от расположения коней и состояния сбруи. Еще у него было обыкновение через равные промежутки времени внимательно осматривать окрестности, даже если все казалось спокойным и не внушало никаких подозрений. Когда Али аль-Шахин, двоюродный брат и правая рука Рашида, увидел, что его предводитель внимательно всматривается в какую-то точку на внутренней стороне стены кратера, он вскочил и встал рядом с ним.

– Странно, – пробормотал он, тоже всматриваясь в Башню молчания. У подножья с земли поднялась женская фигура в светлой одежде, выбила широкие юбки от пыли и собралась спускаться по тропе вниз.

– Одинокая парсиянка – там?

Рыжий мерин повернул к Рашиду красивую голову, и араб прошептал ему несколько ласковых слов, погладил по лбу и ноздрям.

– Это не парсиянка, – сообщил он Али. – Она одета как чужеземка.

На первый взгляд Рашид был увлечен лошадью, но Али заметил искры в его глазах и смог прочитать по лицу, что́ он замыслил. С озадаченностью и ужасом Али смотрел то на англичанку, чье платье так контрастно выделялось на фоне окаменевшей лавы, то на своего предводителя.

– Ты же не собираешься…

– У чужеземцев из женщин здесь только жены солдат, – спокойно объяснил Рашид. – А я сказал, что мы должны поразить их в самое слабое место.

Али кивнул и одарил брата широкой улыбкой.

– Отличный план!

Посмотрев через плечо, он схватил свою лошадь за уздечку.

– Нам надо спешить!

Рашид покачал головой и знаком велел Али возвращаться вслед за ним к остальным.

– Незачем спешить. Она еще вернется.

Его глаза следили за светлой точкой у черных скал – она быстро удалялась, становясь все меньше и меньше, – как будто даже на таком отдалении мог снова увидеть жест, которым женская фигурка недавно решительно вытерла глаза и щеки.

– Или провалиться мне на этом самом месте, – пробормотал он.

– Дай мне, пожалуйста, денег, – обратилась тем вечером Майя к Ральфу, когда он вернулся из казино намного позже окончания службы. – Мне нужно траурное платье, и я хочу съездить к семье. Сейчас мы нужны друг другу, как никогда.

Он растерянно посмотрел на жену, удивившись ее просьбе и пробудившейся в ней силе, питающей такую решимость. Потом опустил голову, повернулся и нетвердой рукой налил себе стакан бренди. Майя встала и подошла к нему ближе.

– Ральф?

Он сделал несколько больших глотков.

– У меня ничего не осталось, – наконец услышала она.

– А много мне и не надо, – спокойно возразила Майя. – Я закажу совсем простенькое платье, здесь это недорого, и поеду не первым классом.

Ее муж выпил еще. Майе показалось, между глотками она различила что-то насчет долгов и клуба.

– Прости, что? – Ее вопрос прозвучал угрожающе тихо и недоверчиво, почти гневно.

– Никаких проблем, – он повернулся и небрежно упер локоть в стену, – через несколько дней мне обязательно повезет, я оплачу все долги, и ты сможешь поехать!

Он пытался говорить убежденно, но скорее походил на школьника, пытающегося избежать наказания.

– Как ты мог? – только и смогла произнести Майя, устало вернулась к стулу и, опустившись, уткнулась лбом в сжатые кулаки.

«В народе Аден еще называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе наконец раскрыть глаза и прозреть», – вспомнились ей слова Ричарда.

Она подняла голову, внимательно посмотрела на Ральфа и, возможно, впервые увидела, кто он на самом деле: мужчина, способный бороться лишь с вражескими солдатами, но беспомощный в бою с житейскими трудностями и превратностями судьбы. Он задернул реальность с острыми краями мягким занавесом иллюзорного мира опьянения, наслаждаясь иллюзией безопасности за карточным столом в этом маленьком, обманчивом мирке, где, как ему казалось, он мог стать повелителем игры и удачи. Майя его не винила: он никогда ни в чем ее не обманывал, никогда не изображал из себя большего, чем был на самом деле. Это ее, и только ее вина – в пылу влюбленности и противостояния с семьей она не нашла времени приглядеться к нему до того, как сбежала с ним, совершив самую большую ошибку в своей жизни.

Возможно, Ральф разглядел на ее лице оттенок сочувствия, потому что, когда Майя устало поднялась и собралась идти в спальню, он с ненавистью бросил ей вслед:

– Могла бы попросить помощи у своего замечательного дружка Бертона!

Майя недоуменно на него посмотрела.

– Да, он вернулся, правда, без блеска славы, а в качестве пациента Штейнхаузера! Еще в Бербере на их лагерь напали сомалийцы. Спика взяли в плен, но, несмотря на тяжелые раны и большую потерю крови, он смог бежать. Другой лейтенант жизнью поплатился за халатность Бертона: лагерь недостаточно хорошо охранялся. Но сам Бертон тоже получил по заслугам, острие копья пронзило его прямо в лицо! И это еще цветочки по сравнению с тем, что устроят Коглан и Плейфер, когда расследуют этот случай, – в армии у него точно больше не будет никаких перспектив!

Ральф стукнул пустым стаканом об стол и, пройдя мимо Майи в спальню, в полном обмундировании растянулся на кровати. Майя пристально смотрела в одну точку, обхватив себя руками. Ее вдруг пробрал озноб.

8

– Мне очень жаль, но он не хочет вас видеть.

Доктор Штейнхаузер с сочувствием наблюдал, как на лице Майи угасает надежда, вспыхнувшая, когда он открыл дверь, выслушал ее просьбу и исчез за темными деревянными дверьми в задней части дома, чтобы сразу вернуться. Посетительница явно была разочарована и встревожена. Майя кивнула, расстроенно поджала подбородок и принялась разглядывать переднюю, избегая смотреть на доктора: квадратная комната, на светло-желтых стенах – шкуры животных и фотографии в рамочках. Оконные рамы из того же дерева, что и двери, входная и между комнатами, два простых стула с плетеными спинками и сиденьями из тростника и кривоватый столик в углу, на нем стопка писем. В сущности, другого она от Ричарда и не ожидала, когда на следующий день отправилась его навестить в дом доктора Штейнхаузера на окраине города.

– Это… это очень опасно? – спросила Майя. Доктор Штейнхаузер помедлил, и она спешно добавила: – Я из семьи врачей – можете спокойно говорить все, как есть.

По мальчишескому лицу Штейнхаузера пробежала дружеская улыбка, и он слегка качнул головой.

– Наконечник копья с рыболовным крючком проник вот сюда, – он прикоснулся кончиком указательного пальца к левой скуле, – пронзил нёбо вниз по диагонали, сломал несколько коренных зубов и вышел наружу, – другим пальцем он прикоснулся к правой щеке, – здесь, внизу. К сожалению, меня не было в городе, когда его принесли с причала в отель, но дежурный врач отлично поработал. Ему еще трудно есть, пить и говорить из-за открытых ран, но температура уже почти спала, и я уверен, скоро все заживет.

Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли дальше рассказывать о состоянии его друга и пациента – о том, что беспокоило его, доктора, куда сильнее открытых ран на лице Ричарда. Но не решился сообщать о половой болезни в прогрессирующей стадии молодой даме, пусть и из семьи врачей. Не желая тревожить Майю, он умолчал и о своих опасениях, что ослабленный организм Ричарда мог быть погублен влажной горячей погодой грядущего месяца, как и эпидемией коклюша, вспыхнувшей в городе.

– Можете попробовать еще раз на следующей неделе. Возможно, он станет любезнее, когда процесс выздоровления продвинется.

Без особой надежды Майя кивнула и молча ушла.

Но все же неделю спустя вернулась – все семь дней она боролась с собой, собираясь продать на рынке бабушкин медальон, но так и не смогла оторвать его от сердца. На этой неделе Майе исполнилось двадцать два, хотя Ральф даже не вспомнил о дне рождения, а Ричард Фрэнсис Бертон покинул Аден, отправившись назад, в Англию.

– Он оставил вам это, – сказал доктор Штейнхаузер, передавая Майе письмо. Она нетерпеливо разорвала конверт.

Майя!

Ты, конечно, обидишься, что я не захотел тебя видеть. Но с моими ранениями я выглядел и выгляжу не слишком привлекательно (впрочем, как и всегда, хотя добрый Стиггинс обещал мне, что останутся впечатляющие шрамы), а из-за позора несостоявшейся экспедиции не могу смотреть тебе в глаза, хотя моей вины в неудаче нет. Коглан, который даже пустил слезу у постели больного Спика, как мне сообщили, считает иначе, как и Плейфер и компания. Они хотят наказать меня, окончательно испортив мою и без того хромую карьеру. Но это не единственная причина, почему после возвращения в Англию я хочу подать заявление на службу в Крыму, в надежде проявить себя на войне и заслужить давно ожидавшее меня повышение. Можешь называть меня сентиментальным – но столь переоцененный патриотизм тут ни при чем, дело исключительно в памяти о твоем брате.

Адье и до лучших времен,

Р.

У Майи подогнулись колени, она почувствовала, как доктор Штейнхаузер мягко подталкивает ее к стулу, и услышала, как он подозвал слугу. Доктор протянул ей воды. Когда маленькими, медленными глотками она попыталась пить, зубы застучали о край стакана – так сильно тряслись ее руки. С благодарностью, уже гораздо спокойнее Майя протянула доктору пустой стакан и несколько раз глубоко вздохнула. Можно было ожидать, что новость о гибели ее брата дойдет до Ричарда через клуб и доктора Штейнхаузера, хотя в последние недели и месяцы она не посещала ежемесячный дамский кружок. Но Майя никак не ожидала от Ричарда такой реакции.

– Почему вас, мужчин, все время тянет на эту вашу войну? – наконец задумчиво пробормотала она, и доктор Штейнхаузер рассмеялся.

– Да мы и сами не знаем! – он смущенно пожал плечами. – Определенно, дело в приключениях, возможности проявить себя. В чести. И, возможно, в надежде на искру бессмертия перед лицом гибели.

Сухо рассмеявшись, Майя покачала головой.

– Мне никогда не понять.

Доктор Штейнхаузер как-то беспомощно усмехнулся:

– Возможно.

Он протянул ей руку, когда она собралась встать.

– Все в порядке? Вы не хотите еще немного отдохнуть?

Майя покачала головой.

– Нет, я… со мной все в порядке.

На самом деле это была ложь, но она не собиралась задерживаться здесь ни на минуту, несмотря на приятную компанию Штейнхаузера. После прощания с доктором Майе не хотелось возвращаться в бунгало и не хотелось углубляться в город – ее потянуло наверх, к Башне молчания, новому ее убежищу.

С тех пор как она приходила сюда в последний раз, здесь стало ощутимо теплее, жаркое время года давало о себе знать. Майя развязала ленты шляпы, положила ее подле себя и села, откинувшись на стену башни. Мысль, что Ричард тоже может погибнуть в этой бесконечной Крымской войне, которая началась с таким романтическим ореолом и потребовала столько напрасных жертв, была невыносима. Упрек, что она не любит ни его, ни Ральфа, глубоко задел Майю.

«В народе Аден еще называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе наконец раскрыть глаза и прозреть».

Пока она сидела там, наверху, скалистые гребни кратера казались куда менее угрожающими, скорее величественными, даже откровенными в своей резкости. Майя поняла, насколько запуталась в собственных грезах и иллюзиях. Аден не был Аравией из книги «Тысяча и одна ночь», французский перевод которой Майя читала дома по рекомендации Ричарда, и никогда на такое не претендовал. Все разочарования Майе причинил ее собственный затуманенный взгляд, и понадобился целый год, чтобы это осознать. То же касалось и Ричарда, и Ральфа – она требовала от них волшебства, чувств, исполнения желаний – куда большего, чем может дать человек. Она медленно порвала письмо Ричарда на крошечные кусочки, раскрыла ладонь и подставила ее ветру, который мгновенно схватил обрывки, закружил вихрем и унес прочь, танцуя над землей и поднимая их в воздух над скалами, словно снежинки.

– Что теперь? – прошептала Майя им вслед. Она ощутила острую тоску по родителям, даже по Ангелине. Но начинать все заново было очень тяжело, как и проглотить свою гордость, стоящую сейчас поперек горла… Майя еще подумала – и решилась вот на что: она напишет тете Элизабет и попросит у нее денег на дорогу домой!

Довольная собой и новым решением, которое, возможно, могло бы стать началом разбора груды обломков, составляющей теперь ее жизнь, наслаждаясь внезапно нахлынувшим ощущением абсолютной свободы, Майя закрыла глаза, прислонилась затылком к теплому камню и глубоко вздохнула.

Шорох более громкий, чем шелест легкого ветра, гуляющего по траве и ветвям кустарников, смутил ее, заставив нехотя раскрыть глаза. У Майи перехватило дух: прямо к ней шли несколько мужчин, одетых в темно-синие платки и широкие штаны. Рукава рубашек развевались на ветру, а нашитые на ткань серебряные чешуйки ярко блестели на солнце. Лица мужчин были закутаны, виднелись лишь темные глаза. Решительный взгляд и целеустремленная, энергичная походка арабов не оставляли никаких сомнений насчет их намерений.

Майя встала, схватившись за стену, и побежала вокруг башни, отлично понимая, что угодила в ловушку – неподалеку сплошной стеной возвышались отвесные скалы. Она скользнула ботинком по камню, споткнулась, но упорно бросилась вперед и побежала дальше, так быстро, как только могла. Обернувшись, она увидела, что преследователи почти настигли ее, все, кроме одного – он, вероятно, и был предводителем этой банды.

Майя вскрикнула, когда ее схватили за руку и рванули назад. Она билась и пиналась, звала на помощь и выкрикивала проклятия, пока рот ей не зажала чья-то рука с привкусом чужой кожи и крови, и она не услышала, как кто-то взвыл. С некоторого отдаления немедленно послышался мужской голос, пронзительный и гневный:

– Ла! Нет!

Майя почувствовала тяжелый удар в висок, из глаз посыпались искры. А потом наступила черная тишина.

III

Под шафрановой луной

Увидеть мир в зерне песка

И целый рай внутри цветка,

Держать в ладони бесконечность,

Открыть в коротком миге – вечность.

Уильям Блейк. Прорицания невинного

1

– Как пропала? – опешил полковник Коглан. – Не могли бы вы уточнить, лейтенант? – Он пристально посмотрел на подчиненного: несчастный, небритый, вымотанный бессонной ночью, тот пытался стоять навытяжку перед письменным столом начальника.

Лейтенант Ральф Гарретт откашлялся и глубоко вздохнул.

– Сир, вчера, когда я вернулся поздно вечером, моей жены не было дома. Она не появилась в течение ночи и не вернулась сегодня. Я опросил нашу бенгалку и соседей – безрезультатно. Последним, кто видел жену вчера, около трех часов пополудни, был Стиг… Доктор Штейнхаузер, – указал он кивком на врача, который, сложив руки, прислонился к потрескавшейся стене в приемной Коглана и тоже кивнул в подтверждение этих слов, – она заходила к нему.

Рука Ральфа, до сих пор свободно лежащая на столе, сжалась в кулак при мысли о визитах Майи, о которых он узнал от Штейнхаузера, и о ее реакции на письмо, оставленное Ричардом Фрэнсисом Бертоном. Когда Ральф думал, что его жена могла последовать за Ричардом в Англию, у него болезненно сжимался желудок.

Коглан обменялся взглядами с лейтенантом Плейфером, сидевшим возле письменного стола, потянулся за кожаной папкой, несколько раз шутливо ее раскрыл и закрыл.

– Лейтенант Гарретт, – медленно начал он с недоброй улыбкой, – несомненно, сбежавшая супруга, ради которой вы пожертвовали карьерой, – серьезный удар. Но я никак не возьму в толк, при чем тут мы?

Он резко хлопнул папкой, откинулся назад и посмотрел на Гарретта, высоко подняв брови. Было слышно, как Плейфер подавил смешок. Ральф покраснел.

– Сэр, я признаю, у нас с Ма… женой в последнее время были определенные сложности. Поэтому сначала я тоже допустил такую возможность.

В действительности он сначала подумал, что Майя могла узнать о его походах к индийским проституткам, но, в конце концов, он бывал там всего несколько раз: после пьяных вечеров в клубе, в компании товарищей, которые относились к хорошо знакомому развлечению без особого интереса – у них тоже были жены, здесь или в Англии. Потому Ральф отбросил эти мысли. Кроме того, он не бывал там уже несколько недель: подобные связи не дарили ни желанного ощущения силы, ни сладости завоевания.

– Но все ее вещи остались дома, ничего не пропало.

«В том числе письма проклятого Бертона за все годы», – мысленно добавил он и сжал зубы.

Когда Ральф пытался понять, куда делась Майя, он вытащил из-под кровати дорожную сумку жены, раскрыл ее и нашел пачку писем. И его совсем не утешило, что поверх лежали его собственные, написанные во времена ухаживания.

– И? – Коглан пожал плечами. – Значит, ей помогли, или побег был тщательно спланирован. На мой взгляд, это – при всем уважении – ваша личная беда, лейтенант, и вы впустую тратите свое, а главное, наше драгоценное вре… Фискер, что вам нужно? – рявкнул он в сторону двери: молодой бледный солдат ворвался в нее без стука.

– Простите, сэр, – испуганно пролепетал тот из-под шлема и попытался браво отдать честь. – Я несу караул на площади перед зданием. Только что мимо проскакал закутанный всадник и бросил это, оно пролетело прямо мимо моего лица и воткнулось в дверной косяк.

Дрожащей рукой он положил предмет на видное место на столе Коглана. Мужчины молча смотрели на corpus delicti, вещественное доказательство – джамбию, кинжал с изогнутым обоюдоострым лезвием, на которое был нанизан лоскут светлой материи, вокруг рукояти был завязан кусок черно-синей ткани.

– Обрывок платья Майи, – с трудом проговорил Ральф, узнав тонкий муслин с цветочным узором. «Это платье я подарил ей на день рождения в прошлом году». Он виновато сглотнул, вспомнив, что неделю назад у Майи был день рождения.

– Рядовой Фискер, позовите капеллана Бадгера. И распорядитесь, чтобы разыскали всадника, – глухо приказал молодому солдату Коглан и, когда тот помедлил всего секунду, снова рявкнул: – Немедленно!

– Ошибка исключена? – повторял Коглан около двух часов спустя.

Капеллан состроил гримасу и осторожно покачал головой.

– Не могу утверждать с абсолютной уверенностью. Моя специальность – классическая арабская письменность и миниатюры. Но я видел на рынках джамбии с такими узорами, – он провел указательным пальцем по орнаменту на рукоятке, – и все они были из Ижара. Я не бывал там, но знаю, что люди с гор работают у султана Ижара наемными солдатами. И некоторые племена используют краситель индиго, – в подтверждение своих слов он приподнял край завязанной узлом ленты.

Коглан надул губы и зашагал взад-вперед по белой комнате с низким потолком, задумчиво наморщив лоб.

– Всадник тоже был одет в черно-синее, – напомнил рядовой Джозеф Фискер – выполнив приказ полковника, он услужливо появился вновь.

Коглан гневно обернулся в его сторону:

– Всадник, которому вы позволили уйти!

– Сэр, – опасливо, но возмущенно перешел в оборону Фискер, – он очень быстро ускакал прочь!

Лейтенант Плейфер облокотился на спинку стула и повернулся к Коглану:

– Если ездок сбавил темп, то проехал мимо караульных у ворот незамеченным, ведь они не знали, – он указал на кривой кинжал. – Каждый день там очень оживленное движение.

– Сэр, – резко вмешался Ральф, – вы должны отправить группу в Ижар…

– Не рассказывайте мне, что делать, лейтенант, – повысив голос, прервал его Коглан. – Едва ли вашу жену похитили прямо из бунгало на безопасной территории гарнизона. Если бы вы лучше за ней следили, мы не оказались бы сейчас в этой невыносимой ситуации!

Ральф сдержал гнев и возражения и лишь немедленно отозвался:

– Так точно, сэр!

Доктор Джон Штейнхаузер в последний раз взглянул на кинжал и вернулся к своему месту у стены, между двумя небрежно сколоченными полками с толстыми стопками папок и документов.

– Зачем им похищать миссис Гарретт? Если бы они – прошу прощения, – вставил он, слегка поклонившись в сторону Ральфа, – хотели ее просто похитить, то не сделали бы такого намека.

Коглан потеребил себя за бороду и посмотрел на потолок, разглядывая вентилятор и трещины в штукатурке. Каждый вечер при восьмичасовом пушечном залпе из них струилась пыль и осыпались маленькие камушки.

– У Ижара много причин воспринимать нашу политику в штыки. Возможно, они хотят отомстить. И взяли миссис Гарретт в заложницы, чтобы вынудить нас скорректировать курс. Вполне вероятно, особенно если вспомнить рассказ полковника Оутрэма: в неспокойные первые годы оккупации им удалось вовремя предотвратить план похищения капитана Гайнса.

Султан Лахеджа, в чьи владения входил и полуостров Адена, сначала пообещал британцам, что отдаст им семьдесят пять квадратных миль, но позднее изменил решение. Соседние султанаты, в том числе заклятый враг султан Фадли, убедили его начать против английских оккупантов джихад, войну во имя Аллаха. Почти пять лет продолжалась в Адене дипломатическая и военная борьба, достигнув апогея в лагере англичан – им отрезали поставки кормов для животных и основных продуктов питания с хинтерланда. Но Гайнс, к тому моменту успевший стать уполномоченным Британской короны в Адене, умудрился отразить все атаки противника и заключить мирные соглашения с непосредственными соседями, султанатами Лахедж, Хаушаби, Нижняя Яфа и Акраби, а султан Фадли оскорбленно вернулся на свою территорию, отклонив предложение мира от англичан и разорвав союз с Лахеджем. Но в 1847 году старый султан умер, на престол вступил один из его сыновей, настроенный куда сговорчивее, и волны разгладились. По крайней мере, пока.

– Арабы здесь постоянно кого-нибудь похищают, – нетерпеливо бросил Плейфер. – Бедуины захватывают странствующих торговцев, а наемники султанов крадут людей из враждебных султанатов. Султан Лахеджа в своем дворце восседает над целой деревней заложников. Почти всегда всех интересует исключительно хороший выкуп. Такая уж здесь традиция, и это вовсе не преступление, скорее выгодный бизнес.

– Но нам до сих пор не предъявили никаких требований, – возразил Штейнхаузер.

– Возможно, еще предъявят, – пожал плечами Плейфер.

Полковник подошел к окну и молча посмотрел на улицу сквозь решетку. Похищение миссис Гарретт произошло в самое неподходящее время. Помимо повседневных забот и дальнейшей отстройки английской части Адена он был по макушку занят расследованием неудачного исхода сомалийской экспедиции капитана Бертона. На него давили и Лондон, и Бомбей, требуя как можно скорее и тщательнее разобраться в этом инциденте и по возможности представить документы с прямыми доказательствами вины Бертона. Что вполне отвечало интересам Коглана, но ввиду противоречивых свидетельских показаний было, увы, не так просто, как показалось сначала. Между тем Коглан даже посетил Берберскую гавань, чтобы увидеть все собственными глазами, допросить свидетелей на месте и недвусмысленно намекнуть тамошнему руководству, кто здесь главный.

Полковник Коглан не сомневался, что легкомысленная миссис Гарретт сама подвергла себя опасности, а впечатления от немногочисленных встреч с Майей и рассказы Плейфера лишь подтверждали это подозрение. С другой стороны, она была англичанкой, и он не мог бросить ее на произвол судьбы. Если слухи дойдут до Бомбея или Лондона, похищение и его пока неизвестная развязка не в последнюю очередь отразятся на карьере полковника. Но даже если отправить в Ижар группу солдат, вряд ли хоть один вернется живым из враждебных дальних султанатов. Коглана прошиб пот, когда он предположил, что миссис Гарретт может служить приманкой, чтобы заманить в ловушку его людей. Как ни выворачивайся, достойного решения нет. Обойтись малой кровью не удается. И все из-за какой-то женщины…

Он обернулся и направил указательный палец в сторону лейтенанта Гарретта.

– Вы сами вернете свою жену! В конце концов, это ваша жена, и вы приняли непосредственное участие в возникновении проблемы! Вам предоставят лошадь, необходимую провизию, людей султана Лахеджа в качестве переводчиков и провожатых, вы отправитесь туда и привезете ее назад, живой и невредимой. Или можете здесь больше не появляться!

– Но, сэр… – начал было Ральф, «…это верная смерть», проглотил он остаток предложения, когда посмотрел на Коглана и понял: полковник прекрасно осознает, что за приказ отдал. За косой, соединявшей Аденский полуостров с аравийским материком, простиралась terra incognita, неизведанная земля, которой не было на картах. Никто из тех, кто пытался ее исследовать, не продвигался вперед – и не возвращался. Фискер сочувственно посмотрел на Ральфа, но вдруг ощутил гнев полковника и на себе.

– А вы отправитесь с ним, Фискер, в наказание за то, что упустили всадника!

Словно не замечая испуга и обиды, появившихся на лице солдата, Коглан вернулся к письменному столу, взял папку и снова бросил ее на место.

– Мероприятие – неофициальное, проводится под вашу личную ответственность. Мы друг друга поняли?

– Да уж, втянули вы нас в дерьмо, – прошипел рядовой Фискер, выходя вместе с Ральфом в вечерние сумерки.

– Безусловно, – механически согласился Ральф. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным, словно только что выбрался из жестокой потасовки, но впервые за долгое время – снова живым. Наконец! После года вынужденного бездействия за письменным столом – новое задание! В нем проснулось радостное предвкушение, несмотря на все ужасы, что могли ожидать их там. Даже самые дикие фантазии об изрыгающих вопли бедуинах, несущихся им навстречу с обнаженными мечами, были и вполовину не так страшны, как буря мыслей и чувств, бушующих сейчас у Ральфа в душе. Отвращение и ненависть переполняли его при мыслях о том, что́ похитители могли или собирались сделать с Майей. Вдруг она ранена, вдруг ей больно? Возможно, как раз в эти минуты ее заставляют страдать, овладевают ее телом, унижают? Ральфа охватило чувство стыда, когда он вспомнил, как часто в последние месяцы его раздражала жена: сперва излишней привязанностью, порожденной скукой и разлукой с семьей, потом наигранным весельем и оптимизмом и, наконец, бесконечной скорбью по Джонатану. Конечно, Ральф тоже горевал по другу, но Джонатан ушел на войну солдатом, а солдатам свойственно умирать. Он стыдился за так часто закипающую в нем ярость по отношению к супруге, когда он смотрел на Майю и думал, что из-за нее он оказался здесь, в этой проклятой дыре, на скучной и унизительной для него должности. Она вскружила ему голову своей необычной, темной красотой, напомнившей Индию, и он не мог спать ночами, боясь, что больше не увидит ее и не сможет на ней жениться.

Еще больше стыдился он того облегчения, которое испытал, узнав, что не виноват в исчезновении жены, и охотнее видел Майю в руках врага, чем по доброй воле спешащей за Ричардом Фрэнсисом Бертоном.

Он долго боролся с собой прошлой бессонной ночью, глядя на пачку пожелтевших писем, пока наконец любопытство и ревность не одержали в нем верх. Все равно конверты уже вскрыты. Их можно было разложить по датам – вот Майе девять, вот тринадцать, семнадцать, двадцать. Писем было много и все же удивительно мало, если принять во внимание, как долго шла переписка. Содержание потрясло Ральфа. Они не были похожи на письма, что обычно пишут маленьким девочкам и подросткам, они предназначались равному по духу и возрасту человеку, хранили описания дальних земель, рассуждения о жизни, смерти и любви, знания о мире. Ральфа шокировало, как свободно писал Бертон совсем юной шестнадцатилетней Майе о плотской любви. До замужества Майя явно была девственницей, но узнала обо всем задолго до брачной ночи и, возможно, ожидала от Ральфа большего, – это вызвало у него растерянность и отвращение. Он до рассвета разбирал под лампой мелкий, неразборчивый почерк и узнал другую, незнакомую Майю, о существовании которой и не подозревал. Ральф завидовал Ричарду Фрэнсису Бертону даже не потому, что тот знал его жену с детства, сопровождая ее – пусть и издалека – во взрослении. Он завидовал, что Бертону были известны ее скрытые стороны, недоступные ему, мужу.

По дороге в опустевшее бунгало Ральф остановился и посмотрел на небо. На бледно-лиловом бархате загорались первые звезды, и он подумал, что настоящая «земля неизведанная» простирается не за Аденом, но в самой Майе…

– Я найду тебя, – прошептал он в полумрак. – Я привезу тебя назад и стану тебе хорошим мужем. Я обещаю.

Он надеялся, что вложенные в эти слова чувства достигнут Майи. Где бы она ни была.

2

До Майи долетел знакомый отзвук, монотонный и певучий, и вибрации крика муэдзина привели ее в сознание. Она с трудом открыла глаза, окинула взглядом маленькую, пустую комнатку – стены ее в блеклом свете казались не белыми, а теплыми, желтовато-коричневыми. Майя попыталась приподняться, в голове запульсировала боль, все суставы ныли. Она с трудом села на простом соломенном тюфяке, где лежала, глубоко вздохнула и прислонилась спиной к прохладной стене. Боль в висках стала нестерпимой, голова закружилась, и на Майю накатила волна тошноты. Она бросилась к деревянной бадье, оставленной для нужд гигиены, и ее вырвало. Закашлявшись, она встала на ноги, вернулась к кровати с соломенным тюфяком и трясущимися руками потянулась к глиняному кувшину и кружке, неловко налила воды и выпила ее так жадно, что по щекам потекли тоненькие ручейки воды. Свежая, чистая вода утолила ее жажду, смыла неприятный привкус во рту и жжение в горле. Отдышавшись, Майя почувствовала себя значительно лучше. Что они с ней сделали?

Она принялась лихорадочно себя ощупывать, тщательно исследуя каждую часть тела, и облегченно вздохнула, убедившись, что все в порядке, она не ранена и вся одежда на ней. Серьги и цепочка с медальоном тоже на месте. Не хватало только лоскутка размером с ладонь на кромке верхней юбки, и раз платье и без того было испорчено, она оторвала еще кусок ткани, опустила его в кувшин, отжала и протерла лицо и руки. До опухшей скулы было больно дотрагиваться, и Майя осторожно ощупала это место. Но кажется, ничего серьезного. Живот с урчанием сжался, когда она увидела, что за стаканом стоит тарелка с лавашом и холодными овощами. Майя замешкалась, поправляя выпавшие пряди волос. А что, если пища отравлена? Она задумчиво прикусила губу и наконец едва заметно качнула головой. В этом нет никакого смысла – зачем им ее травить? Если бы ее хотели просто убить, то давно бы это сделали или просто бросили бы здесь умирать от голода и жажды. Она отломила кусок мягкого хлеба, положила на него изрядную порцию овощей, осторожно понюхала, втянув острый пряный аромат, и осторожно откусила. Еда оказалось восхитительно вкусной, и Майя быстро расправилась с содержимым тарелки.

Во время еды она почувствовала аромат моря и посмотрела наверх. В стене напротив было маленькое квадратное окошко, обрамленное изнутри солнечными лучами. Продолжая жевать, Майя вытерла пальцы о платье, встала и подошла к окну. Окно было относительно высоко, его низ приходился на уровень ее груди, и она встала на цыпочки, чтобы лучше видеть.

В вечерних красках – пурпурной, желтой, нежно-голубой – перед ней раскинулись дома небольшого города: из аккуратного камня, меж минаретов и куполов двух простых мечетей. Площадью не больше рыбацкой деревушки у песчаного скалистого берега, на котором сверкали белые треугольники парусов. Вдалеке переливалось золотом море, играя всеми оттенками голубого.

– Ну, хоть с видом на море, – с мрачной иронией вздохнула Майя, схватилась за подоконник, подтянулась и выглянула наружу. Ее камера находилась на третьем этаже здания, и отвесная гладкая стена внизу не оставляла ни малейшей возможности спуститься вниз или просто спрыгнуть на обсаженную пальмами песчаную дорожку, не переломав костей и не разбившись. К тому же окошко было слишком узким, Майя убедилась в этом, стукнувшись затылком о раму и застряв в ней плечами.

– Проклятие! – вырвалось у нее, и она в ярости стукнула кулаком по стене. В душу прокрался испуг, смешанный с ужасом. Неужели она останется здесь до конца своих дней – ведь никто, кроме самих похитителей, не знал, где она! Она вздрогнула, услышав резкий крик птицы, и удивленно посмотрела на белого сокола, пролетевшего совсем рядом с окном в последних лучах заходящего солнца. Перья вспыхнули, словно загорелись, и сокол исчез из виду.

У двери послышалось легкое шарканье, и Майя обернулась на звук. Дверь открылась, и к ней зашла женщина, неся перед собой деревянный поднос с кувшином чистой воды и глиняной кружкой. Обе взглянули друг на друга – каждая с изумлением. Женщина, видимо, не ожидала увидеть Майю такой бодрой, а Майя удивилась, что посетительница носила не черную паранджу, как арабки Адена, а многослойное одеяние голубых, красноватых и желтых оттенков. Женщина поклонилась, опустив взгляд, и пробормотала что-то невнятное, потом поменяла кувшин, забрала тарелку и бадью. Майя на мгновение увидела приоткрытую дверь за спиной наклонившейся женщины, и этого оказалось достаточно. Ни о чем не думая, она выбежала из комнаты – прямо в руки ближайшему из охранников.

– Мусада! Помогите! – выкрикнула она в пустой коридор, борясь со стражником, одетым в те же цвета, что и женщина. Майя одарила его всеми английскими ругательствами и проклятиями, которые только вспомнила, а он отвечал ей на таком быстром арабском, что она не разобрала ни слова. За спиной у Майи послышались быстрые шаги, и мужской голос повелительно произнес несколько коротких фраз. Не успела она повернуть головы, как чьи-то сильные руки схватили ее за плечи и оторвали от стражника. Мужчина втолкнул Майю назад в комнату, так что она упала и несильно ударилась об стену. Краем глаза она заметила, как женщина испуганно прошмыгнула прочь, закрыв за собой дверь, но темный мужской силуэт остался в каморке. Майя бросилась вперед, схватила с подноса глиняную кружку и изо всех сил шарахнула ее об пол. Затем лихорадочно схватила самый большой и острый осколок и направила его на мужчину.

– Ялла рукх! Пошел вон! – выкрикнула она – к собственному удивлению, совершенно спокойно. Гнев придал ей сил, гнев из-за неудавшейся попытки бегства и собственной глупости. Она встала, по-боевому широко уперев ноги в пол, напрягла каждый мускул, так что тело ее почти зазвенело, и приготовилась защищаться, но ей все равно было страшно – вряд ли ее противника мог напугать какой-то там глиняный черепок…

Для араба мужчина был очень крупным, гораздо выше, чем Майя, и, несомненно, сильнее. Он легко одолеет ее, прежде чем она успеет нанести ему хоть царапину. Но мужчина не двигался, не уходил и не приближался к ней, а просто стоял в сумраке комнаты и смотрел на все, что она делает. По темно-синей одежде Майя догадалась, что он был один из тех, кто схватил ее у Башни молчания, или один из их племени. Возраст его определить было непросто, но, возможно, ему было около тридцати пяти. Выглядел он угрожающе, и даже не из-за патронных лент и кривого кинжала, торчащего за поясом, а скорее из-за черных волос до плеч, выдающегося вперед подбородка и шрама, рассекающего одну бровь.

– Ялла рукх! – повторила Майя настойчивее, но фраза прозвучала уже менее убедительно, а руки ее заметно тряслись, когда она, защищаясь, воинственно размахивала обломком.

Темные глаза заблестели, словно ее оборона забавляла мужчину, но Майя увидела в них и уважение. Спокойным, плавным движением араб – так она его про себя называла – поднял руки.

– Я вам ничего не сделаю, – сказал он по-английски, с сильным акцентом.

– Вы говорите на моем языке? – недоверчиво спросила Майя, словно чуя подвох.

Он слегка кивнул головой:

– Немного.

– Что вам от меня нужно?

Ей вспомнились истории о европейских женщинах, похищенных в гарем сластолюбивого султана, и по спине ее пробежал холодок.

– У меня нет ничего ценного, кроме этого, – она нащупала на шее медальон и показала его арабу, словно предлагая купить свободу. Не опуская рук и не сокращая дистанции, он медленно подошел к тюфяку. Не понимая, что он задумал, Майя сделала несколько быстрых шагов и махнула своим сомнительным оружием. Он гибко опустился на кровать, скрестив ноги, положил локти на колени и потеребил пальцами щеку.

– Еще болит? – поинтересовался он вместо ответа. Майя машинально дотронулась до виска и покачала головой. – Мне очень жаль, что Али вас ударил. Я хотел его остановить, но было слишком поздно, – пояснил он. Хотя араб явно с трудом подбирал слова и выговаривал мягкие звуки, он явно преуменьшил свои знания английского.

– Али еще очень юн, ему предстоит научиться правилам воина. Никогда нельзя давать волю гневу, если ты сильнее, – пусть тебя даже кусают. – На пухлых губах заиграла улыбка, и Майя почувствовала, как уголки ее рта непроизвольно поднимаются вверх. Она сразу прикусила губу, и собеседник тоже стал серьезным.

– И я сожалею, что не подошло снотворное. Это не входит в мою компетенцию, но надеюсь, вы примете извинения. Рад, что вам уже лучше.

Майя нахмурилась:

– Какое снотворное?

Он снова улыбнулся:

– Когда вы очнулись, то вели себя довольно… воинственно. Чтобы не привлекать лишнего внимания, мы дали вам снотворное, но, очевидно, оно не подошло.

Майя смутно вспомнила, как ее держали чьи-то руки, насильно вливая горькую жидкость, и поняла, почему ей стало плохо.

– Как вы вывезли меня из города? Сколько я здесь пробыла? И где я? – быстро спрашивала она.

– Под накидкой бедуина много места. Даже, – он указал на широкие юбки, – для такого платья. Выезд из города вполне свободен, стражники не досматривают, что или кого всадники везут под седлом. Мы ехали всю ночь и теперь находимся в Шукре, во дворце султана Фадли. Но завтра мы отправимся дальше. Если ваше самочувствие позволит, конечно.

– Куда вы меня везете?

– В Ижар, отсюда несколько дней пути.

– А потом?

Он слегка покачал головой.

– Зависит от ваших людей, готовы ли они к переговорам.

Майя сглотнула, подумав о полковнике Коглане и лейтенанте Плейфере – вряд ли они согласятся на переговоры с похитителями.

– А что со мной будет, если вы не договоритесь?

Он помолчал и на долю секунды отвел глаза, но этого оказалось достаточно, чтобы Майю охватила новая волна дурноты, на этот раз от страха.

– Не беспокойтесь, – ответил он, хотя его голос прозвучал немного напряженнее, – вы под моей личной защитой.

– Успокаивает, – с сарказмом пробормотала Майя и провела рукой по виску.

Он немедленно встал.

– Чтобы понять, нужно знать законы моего племени, – жестко возразил он и немного мягче добавил: – Вы умеете ездить верхом?

Майя неуверенно кивнула.

– Я уже давно не сидела в седле.

– Хорошо, – ответил он, – я подберу подходящее.

Только когда посетитель повернулся к двери, Майя заметила, что в комнате почти стемнело и она давно опустила руку с осколком. Он обернулся вновь.

– У вас есть имя?

– Майя. Майя Гарретт.

– Майя, – повторил араб, и Майю чем-то тронуло, как он произнес эти слоги. А он добавил: – Ана исми Рашид.

Он осторожно закрыл за собой дверь, и Майя услышала, как тихо задвинулся засов. Глубоко вздохнув, она прислонилась спиной к стене, бросила обломок и выглянула в окно. В темно-синем небе с розоватой каймой загорелась яркая точка, и Майя измученно уставилась на вечернюю звезду. Обычно она казалась ей многообещающей, но сегодня в своей бесконечной отдаленности и одиночестве придавала чувство потерянности. У Майи подогнулись колени, она опустилась и села, обхватив голову руками. Ей казалось, она попала в кошмарный сон, но все происходило наяву. Судя по тому, что сказал этот Рашид, они отправили в гарнизон послание, что Майя у них, и ей остается только надеяться, что в Адене среагируют достаточно быстро.

– Когда? – прошептала она, обняв колени и положив на них подбородок. Что, если Коглан ничего не сделает? Майя слабо представляла себе, насколько далеко простиралась страна за перешейком между Аденом и Аравийским полуостровом. Они могли сделать так, чтобы Майя исчезла навсегда, и она не встретит никого, кому можно довериться, рассказать о своей беде. Она подумала о Ральфе – беспокоится он сейчас о ней или тихо проклинает, а может быть, даже испытал облегчение, что ее больше нет рядом с ним?

Майя почувствовала себя глубоко несчастной. Она хотела повернуть время вспять, жалела, что поднялась вчера к башне, что вообще приехала в Аден и что сбежала с Ральфом. Сейчас она, несомненно, заключила бы сделку с дъяволом, если бы он мог вернуть ей прошедший год. Тогда она не сидела бы сейчас здесь, Джонатан был бы еще жив, а Ричард, возможно, не поехал бы в Крым. Но нельзя обернуть назад течение жизни, оно безжалостно наказывает людей за неверные решения и поступки, и Майя, неподвижно сидя во мраке наступающей ночи, ощутила, как ее стремительно уносит неостановимый поток времени навстречу неизвестному будущему.

Впервые в жизни Майя почувствовала, что значит отправиться в Мекку, Харэр, Берберу или Севастополь, не зная, вернешься ли, слепо покорившись судьбе. Ей послышался сухой смех Ричарда, его иронические слова: «Это справедливое наказание, Майюшка! Ты же так долго жаждала приключений – теперь посмотрим, на что ты способна!»

– Посмотрим! – с вызовом ответила Майя. – Я справлюсь. Мама с папой не должны потерять еще одного ребенка.

Чтобы справиться со слезами при мыслях о Джеральде, Марте и Джонатане, она прикусила губу, закрыла глаза и откинула назад голову, упершись затылком в стену.

– Я справлюсь, – шепотом пообещала она себе. – Обязательно.

3

На следующее утро, вскоре после восхода солнца, но спустя немало времени с тех пор, как с минаретов отзвучал призыв на молитву, вчерашняя женщина принесла Майе поесть. Во всяком случае, Майя предположила, что это она – из всего лица были открыты только глаза, красивые большие карие глаза, окаймленные венчиком черных ресниц и подчеркнутые линиями долгих жизненных лет. Эти глаза с сочувствием смотрели в покрасневшие глаза Майи, последствия проведенной в слезах ночи. Снова оставшись в одиночестве, Майя маленькими глоточками пила горячий кофе и наблюдала, как яркое оранжевое сияние, льющееся в окно, постепенно сменяется желтовато-белым светом наступившего утра. Черный кофе, крепкий и такой сладкий, что напоминал скорее еду, чем жидкость, лишь усиливал остроту белой рыбы с яркими овощами, среди которых Майя различила красный перец и кориандр. Еще на тарелку положили теплый лаваш, успокоивший жжение десен и языка. И хотя Майе казалось, что желудок ее совершенно пуст, всю еду с тарелки из тонкого кованого металла съесть было просто невозможно. Кто-то явно заботился о ее самочувствии, и это успокаивало.

Майя повернула голову, когда дверь открылась и женщина зашла вновь, теперь она волокла перед собой бадью с водой, повесив на руку полотенце, держа гребень с грубыми зубьями и придерживая большим пальцем стенку сосуда. За ней появился Рашид с охапкой темной материи и парой сапог. Он бросил вещи на тюфяк рядом с Майей.

– Ваша одежда для путешествия. – Майя с любопытством схватила одежду, но сразу же отпустила, увидев, что это рубашка и брюки, как у Рашида, причем явно ношеные. Уголки губ араба опустились в усмешке: – Все постирали.

От смущения щеки Майи залились краской.

– Мне кажется, я еще недостаточно хорошо себя чувствую и не готова к поездке, – попыталась она оттянуть отъезд по разработанному за ночь плану, надеясь, что люди Коглана уже взяли след.

Рашид взглянул на опустошенную тарелку в руках у женщины, приподнял уголки губ, сдерживая ухмылку, и Майя покраснела еще гуще.

– Мы с Джамилой подождем у двери, пока вы закончите, – сказал он и кивком головы приказал женщине следовать за ним.

Майя еще несколько секунд посидела с виноватым видом, глубоко вздохнула и смирилась. Еще вставая, она принялась за передние пуговицы платья, вылезла из него, ослабила корсет, выскользнула из двух легких нижних юбок и небрежно бросила все рядом с соломенной постелью и ботинками, снятыми поздно ночью. Неторопливо, с наслаждением помылась, распутала гребнем волосы и завязала их в тугой узел, скорее удобный, чем красивый. Постояла еще немного, раздумывая, снимать ли ей нижнее белье и чулки, потом надела поверх своего белья рубашку без пуговиц и широкие штаны со вдетой в них веревкой и затянула вокруг талии широкий ремень. Как и рубашка, он был ей немного велик и сползал на бедра. Кончиками пальцев взяла сапоги и принюхалась, держа их на безопасном расстоянии. И снова вздохнула. Без сомнения, их уже носили, но с чулками пойдет. Она отважно нырнула в голенища, обувь была ей незначительно велика, скорее просто свободна. Оставалась только полоска ткани для головы, шириной чуть больше ладони. Майя задумчиво пропустила ее между пальцев и выглянула в окно. Если бы хватило длины… Она рассмотрела стену вокруг окна и всю комнату и твердо убедилась: здесь некуда привязать кусок ткани, чтобы хотя бы попытаться протиснуться в окно и спуститься. Майя угрюмо намотала платок на волосы, свободно положив концы на плечи. Выглядела она во всем облачении весьма комично – этакий мавр из рождественского спектакля.

– Готово, – хмуро объявила она.

Войдя, Рашид громко, раскатисто расхохотался, демонстрируя белые зубы.

Майя гневно на него посмотрела.

– Так любой издалека догадается, что вы чужеземка! – Он указал на собственный головной убор. – Вы надели неправильно.

Майя резко сорвала с головы тюрбан и провела рукой по волосам, убрав на место две выбившиеся пряди.

– Вы позволите? – продолжая тихо смеяться, он протянул руку к платку.

Майя пожала плечами, но платок отдала.

– Куфии носят во всей Аравии, – рассказывал он, расправляя ткань. – Разных форм, цветов и узоров. По платку и манере его носить можно определить, откуда ты, к какому племени принадлежишь.

Майя нехотя позволила ему вновь обмотать платок вокруг своей головы, чувствуя, как он старается лишний раз ее не касаться.

– Это, – он натянул свободный конец перед ее носом и ртом, – можно приложить сюда и закрепить, чтобы закрыться от песка и ветра, – Рашид ткнул пальцем над ее ухом.

Майя нетерпеливо кивнула и отвела голову назад. Ее напрягала непосредственная близость араба, его дыхание, хотя от Рашида исходил приятный запах, похожий на аромат кедра, – он пах кожей, выжженным на солнце хлопком и солью. Словно прочитав ее мысли, он сделал несколько шагов назад и внимательно ее рассмотрел, отчего Майя не почувствовала себя свободнее. Рашид кивнул, явно довольный проделанной работой.

– Хорошо. Издалека тебя можно принять за молодого воина. На самом деле, еще нужна джамбия, ее получает каждый юноша, принятый в круг мужчин. Но я не хочу, чтобы ночью кинжал воткнули мне в спину… – Он погладил филигранную ручку и ножны, ухмыльнулся и указал на левую руку Майи: – Кольцо придется снять. Оно слишком замечается.

– Заметно, – насмешливо поправила Майя и сама испугалась прозвучавшего в голосе презрения. Но Рашид спокойно отреагировал на дерзкое замечание.

– Заметно, – повторил он, склонив голову, словно извиняясь за ошибку.

Майя достала из-под ворота рубашки цепочку, расстегнула запор и продела кольцо, которое с тонким звоном ударилось о медальон, потом вновь застегнула цепочку и заправила под рубашку.

– Пойдем.

– Мои вещи! – крикнула Майя и потянулась к одежде.

Рашид покачал головой:

– Нет, это останется здесь.

Майя растерялась. Дело даже не в самом платье, оно все равно испорчено. Оставленная английская одежда, такая родная и привычная, словно лишала ее шансов вернуться в старую жизнь. Но Рашид не оставил ей выбора, и она, глубоко вздохнув, подавила рыдания и последовала за ним.

Караульный шел впереди, и в конце коридора Рашид уступил Майе дорогу – чтобы быстро вмешаться в случае очередной попытки бегства, сообразила Майя. Спускаясь по отполированным до блеска высоким ступеням и протискиваясь меж стенами без окон, Майя постоянно чувствовала спиной его присутствие, словно живую тень. Внезапно лестница закончилась дверным проемом, Майю ослепил яркий солнечный свет, и она шагнула за порог, на улицу.

В прохладной комнатке за толстыми стенами здания Майя почти забыла, какая стоит жара. Прямо в лицо хлынул тяжелый воздух, слабо смягченный легким бризом, и от резких солнечных лучей пришлось зажмурить глаза. У лошадей их уже ждали люди Рашида, закрыв концами тюрбанов носы и рты, что придавало им мрачный вид и скрывало выражения лиц. Они держали за уздечки двух свободных коней с украшенными кисточками седлами. Майя наморщила лоб, узнав на одной из лошадей Джамилу – в мужском седле. Сквозь боковые разрезы ее одеяния виднелась сиреневая подкладка и кромка широких штанов, на ногах были надеты домашние туфли из коричневой кожи, столь популярные в Аравии: с острыми мысами, колоритным узором и тонкими, плоскими подошвами.

– Почему я должна одеваться в мужскую одежду, если с нами едет Джамила в женской? – пожаловалась она Рашиду.

Уголки его губ поползли вверх.

– Если ваши люди догонят нас, они примут Джамилу за вас или хотя бы замешкаются. Это подарит нам драгоценное время. Кроме того, – он приподнял брови, – в некоторых ситуациях вы, несомненно, предпочтете компанию женщины, а не одного из моих воинов, – взгляд Рашида не оставил сомнений, о каких именно ситуациях идет речь, и Майя залилась краской.

– Значит, султан Фадли предоставил вам одну из своих прислужниц и тюрьму для заложницы?

Вопрос прозвучал резковато: Майя пыталась скрыть смущение. Рашид ответил не сразу, словно сперва ему пришлось разобрать и осмыслить стремительный поток слов, потом улыбнулся.

– Так и есть. У нас говорят: два брата как две руки – рука руку моет, – улыбка переросла в смех. – Но, пожалуйста, не заложницы. Считайте себя моей гостьей.

Майя презрительно фыркнула, но промолчала. Они дошли до всадников, и Рашид положил руку на круп коричневой лошади с пустым седлом, щедро навьюченным поклажей, как и остальные, и жестом предложил Майе забраться на эту гнедую.

– Я не могу ехать в таком седле, – объявила она, все еще не оставляя попыток затянуть их отъезд.

Рашид вопросительно посмотрел на нее.

– Не так, – объяснила она и наглядно продемонстрировала различия между мужским седлом и женским: раздвинула на шаг ноги в широких штанах, а потом сразу опять составила ступни вместе и грациозно согнула набок колени, – а так.

– Но так гораздо удобнее, – Рашид кивком указал на седло гнедой лошади.

– А я так не могу, – настойчиво повторила Майя и вздрогнула, заметив, что голос ее зазвучал тонко, пронзительно, глаза округлились, а губы задрожали. «Как Ангелина, – пронеслось в ее голове, – я веду себя как Ангелина!» От удивления она на мгновение забыла о происходящем.

Майя всегда задавала вопросы и высказывала просьбы прямо, безо всяких намеков, Ангелина же хитрила и капризничала, чтобы добиться желаемого. Она прекрасно знала: такому очаровательному, слабому созданию ни в чем нельзя отказать, а вот прямолинейная Майя часто вызывала недовольство в свой адрес. Но теперь она не могла просто сказать «я не поеду» и инстинктивно воспользовалась тактикой младшей сестры. Возможно, Ангелина прибегала к этим ужимкам не только из-за того, что от нее ожидали такого поведения, но и из-за недостатка твердости, из-за неуверенности и боязни прямо говорить «нет»?..

– Даже если мы простоим здесь до завтра, – тихо прервал ее раздумья голос Рашида, – это вам ничем не поможет. В Адене никто не догадается, где мы. Вашим людям известно лишь, что похищение устроил Ижар. И ничего больше.

Продолжая думать об Ангелине и стыдясь, что ее тактику промедления раскусили так быстро, Майя подцепила ногой стремя. Лишь с четвертой попытки ей удалось подтянуться и перекинуть через спину лошади ногу. А опустившись в седло, она покачнулась, и Рашид мгновенно выбросил вперед руку, предлагая ей помощь, но не дотрагиваясь до нее.

– Все нормально? – так же тихо спросил он.

Майя покраснела, уселась увереннее и кивнула. Она наблюдала, как араб без видимых усилий взлетел на лошадь, принял от одного из своих людей длинный меч, пристегнув ножны к кожаному ремню, как и винтовку, и накинул патронную ленту. Так были вооружены все трое воинов сопровождения, а в их ремнях под широкими сине-черными рубахами торчали джамбии. Рашид закрыл нижнюю часть лица краем платка, и Майя по его знаку сделала то же самое. Он поднял руку в сторону охранника, и тот ответил на приветствие.

– Ялла, поехали! – раздался приглушенный приказ Рашида, и группа двинулась вперед по песчаной дороге, вдоль россыпей валунов и пальм, которые Майя видела из окна. Не торопясь – спешить было некуда – всадники направились в сторону Ижара.

Майя в первый и последний раз посмотрела на «дворец» султана Фадли – простую каменную колоду цвета охры на гладкой, пыльной земле у неровной стены черных скал. Единственным украшением здания была замысловатая белая кайма вокруг простых оконных проемов. Майя повернула голову и посмотрела на город, чьи стены отражали свет солнца почти до боли в глазах. На сине-зеленой поверхности моря, белой пеной бьющегося о скалы, сверкали искры. Внезапно Майю охватил страх смерти, ей стало трудно дышать. «Пожалуйста, пусть люди Коглана выследят нас, отрежут нам путь – пусть вытащат меня отсюда!»

Ее пальцы вцепились в уздечку. Рашид потянулся и легонько прикоснулся к шее лошади Майи, животное открыло и закрыло глаза, темно-коричневая, почти черная кожа вокруг век покрылась морщинами. Рашид словно хотел приободрить Майю, прежде чем пустил гнедую кобылу рысью и переместился в авангард процессии. Всадники перестроились – Джамила ехала слева от Майи, один из мужчин чуть позади, а двое других составили арьегард. Похоже, хлыстами тут не пользовались, лошадью управляли лишь шенкелями и едва заметно натягивая или отпуская уздечку.

В какой-то момент Майя вздумала было резко развернуть лошадь и пуститься галопом. Но она сама понимала, как неуверенно держится в седле, все силы у нее уходили на то, чтобы держаться прямо, хотя ее лошадь ступала кротко, словно овечка. «Может быть, завтра я попробую, – сказала она себе, – завтра я буду чувствовать себя достаточно уверенно. Или послезавтра». Она цеплялась за эти мысли, пока они ехали вдоль побережья, мимо пустынного песчаного мелководья с зеленоватым отливом, а немного позже повернули в глубь материка.

В семидесяти пяти милях на юго-восток работник временного почтамта Адена весело шагал по гарнизону, насвистывая что-то себе под нос, как и каждое утро. Он остановился у бунгало лейтенанта Ральфа Гарретта, умолк и задумчиво помахал письмом. По лагерю с быстротой молнии пронеслось известие, что миссис Гарретт сбежала от мужа и великодушный полковник Коглан дал ему не только отпуск, но и солдата в поддержку, чтобы найти и привести назад беглянку.

– Куда же его? – задумчиво вырвалось у почтальона. Почесав в затылке, он пожал плечами, зашел на веранду и, недолго думая, протолкнул письмо с королевой Викторией на марке под дверь. После чего весело выпрыгнул на дорогу и, посвистывая, продолжил свой путь.

Но в бунгало долго никто не возвращался и не открыл письма, в котором Джеральд Гринвуд просил дочь вернуться домой.

4

Дорога оказалась простой тропой, за сотни лет протоптанной копытами караванов верблюдов и лошадей. То прямо, то извилисто поднималась она по плоским скалам, нависающим друг над другом, словно огромные ступени. Возникшие от резкого рывка земных недр темные камни, медленно остывшие и робко затронутые стихиями, блестели своими трещинами и извилинами, демонстрируя причудливые изгибы и складки.

Дорогу окружали дыры кратеров, иногда заполненные сверкающей ярко-зеленой водой. Воздух над горами и мелководьем искрился. Издалека все казалось нереальным и преувеличенным и сжималось, принимая нормальный размер, лишь по приближении: мнимые деревья превращались в кустарники, кустарники – в клочья жесткой пустынной травы.

С возвышения, откуда Майя, обернувшись, разглядела вдалеке белые точечки домов Шукры, озаренные искрящимся танцем отраженного морем солнца, поле лавы казалось менее хаотичным, а плоские места походили на серый бархат. Но потом на тропинку снова надвинулись древние горы, их бока сотни лет чистил и натирал песком ветер, а отдельные обломки отвалились на землю и рассыпались на кусочки из-за постоянной смены жарких дней и холодных ночей. Сухой ветер дул здесь как из печи – словно среди утесов скрывался сказочный дракон с раскаленным дыханием.

Они проезжали сквозь тихий мир, лишь солнце сияло высоко в небе. Не показалось ни одного животного, никто не произнес ни слова. Молчание давило на Майю, словно тяжелая ноша. Несколько раз она пыталась на плохом арабском завязать разговор с Джамилой – о жаре, горах, этом пейзаже, который и пейзажем-то назвать сложно. Но Джамила каждый раз бросала на нее укоризненный взгляд и прикладывала палец к губам, и, смущенная, Майя в недоумении замолкала. Слышался лишь сухой стук и треск земли под копытами лошадей да вечный шепот ветра на заднем плане, легкий шелест и хруст, с которыми он проскальзывал сквозь серебряную сухую листву тамарисков. Другие кустарники цеплялись за камни и стояли недвижно: карликовые деревья, крепкие, словно кости, нередко вооруженные длинными колючками.

Около полудня они сделали привал в широкой долине, на дне которой тек ручей в обрамлении пышной растительности. Вокруг равнодушно паслись серые коровы, ощипывая зеленые ветви и сочную траву и перемалывая их челюстями, – верный признак, что где-то неподалеку живут люди. Время напоить лошадей, наполнить бурдюки из козлиной кожи, перекусить хлебом и финиками и зачерпнуть воды из ручья, время для Майи спрятаться в укромном уголке за большим темным платком, который как занавеску держала, отвернувшись, Джамила. Потом она сама исчезла где-то среди кустарников и скал, а вернувшись, показала Майе, как очистить руки песком без воды.

Долго тянулась долина. Все выше и круче становились каменные стены, ручей превратился в ручеек и наконец исчез в земле. Судя по высохшим верблюжьим лепешкам, караваны этой дорогой ходили часто. Вскоре показались и сами животные, с массивными телами и украшенными бахромой горбами, на хрупких и длинных, словно деревянных, ногах. Снова коровы и целые стада коз и овец собирались у вырытых в земле колодцев. Женщины склонялись над их каменными оградками. Было слышно, как они скребли по ним граблями и металлическими кружками, чтобы извлечь каждую каплю драгоценной влаги. Майя не могла отвести глаз от грациозных силуэтов в длинных юбках и простых блузах: их отмеченные тяжелой работой и бедной жизнью лица были открыты. Только волосы были покрыты платками с ярким орнаментом, завязанными на затылках. Лишь изредка арабки бросали любопытные и робкие взгляды на проезжающих мимо всадников. Серые и коричневые ослы были навьючены бурдюками, чтобы отвезти воду в деревни, а деревянные корыта, вокруг которых собрался скот, наполнены. Другие женщины сидели в скудной тени деревьев, болтали и смеялись, следя за животными, одна отгоняла палкой наглых овец, чтобы терпеливые коровы и козы тоже могли насладиться водой.

Из долины тропа выходила на широкую равнину, лишь вдалеке окруженную горными хребтами, где Майя разглядела очертания деревень. Растительность исчезла так же резко, как появилась. Виднелись лишь одинокие низкие деревья, узловатые, с широкими кронами, покрытыми продолговатой листвой и толстыми колючими ветвями. Рашид повернул к одному из них лошадь, вспугнув заблудшую козу, вставшую на задние ноги и и жадно протягивающую к дереву шею. Она с возмущенным блеяньем отодвинулась, когда Рашид, сидя в седле, стал копаться в листве. Покопавшись, он вернулся, сжимая что-то в руке.

– Вот. – Он протянул Майе на открытой ладони несколько блестящих красно-бурых ягод, похожих на овальную вишню.

Майя недоверчиво смотрела то на него, то на угощение, и Рашид весело рассмеялся, закинув назад голову. Он снял с лица платок и засунул одну ягоду в рот.

– Они называются дом, вкусные, – пояснил он, жуя.

Увидев, что Рашид проглотил ягоду, Майя тоже убрала платок в сторону, взяла одну ягоду и осторожно откусила половину. Под блестящей упругой оболочкой скрывалась нежная и сладкая желтая мякоть. С довольной улыбкой Рашид пересыпал Майе в ладонь остальные ягоды и пустил лошадь рысью. Майя судорожно вцепилась в поводья одной рукой, другой отправляя ягоды в рот. Их сок оросил ее пересохшие губы, устранив противную липкость, которую не смогла смыть вода, и она долго размышляла над этим дружелюбным жестом араба.

Посреди пустыни показалась деревня и проплыла мимо, но Майя успела увидеть полуголых детей с темно-коричневой кожей, покрытой толстым слоем серой пыли, они прыгали вокруг и кричали, увлеченные игрой, и не обращали никакого внимания на проезжающих мимо всадников. Тропа поднялась и спустилась в следующую долину, там тоже была вода, зелень и привал. Майе не терпелось снова почувствовать под сапогами твердую землю и размять ноющие суставы, хотя мускулы дрожали и первые шаги после спуска с лошади давались ей нелегко. Рашид заметно увеличил темп, но Майя не решилась предположить, что первые несколько часов он специально ехал помедленнее, чтобы она снова привыкла держаться в седле.

Она с наслаждением склонилась над ручьем, засучив рукава широкой рубахи, зачерпнула ладонями воду и промочила горло. Пусть с привкусом мха и камней, эта вода была куда приятнее воды из бурдюков с явственным запахом коз. Майя провела влажными руками по липкому от пота лицу с коркой песка вокруг глаз и на несколько восхитительных мгновений приложила прохладные пальцы к горячей шее. С улыбкой наблюдала она за кроликами, которые носились вокруг, останавливались, садились, дергали носиками и убегали вновь, словно заводные игрушки.

Во время дальнейшего путешествия по долине Майя обнаружила, что кролики были здесь не единственными дикими обитателями. В колючих ветвях деревьев гнездились птицы, пузатые и крепенькие, словно маленькие кулечки. Они порхали вокруг черно-желтыми комочками перьев, старательно работая крылышками, проворно взлетая и вновь возвращаясь к птенцам. Их щебет рассыпал вокруг нотки радости, наполняющей воздух.

Через несколько миль они встретили караван, медленную процессию высоко нагруженных верблюдов, в сопровождении мужчин в песочных одеждах, с темно-коричневой кожей и окрашенными в индиго щеками и лбом. Одни сидели на верблюдах, положив винтовки на колени, другие шли рядом и несли оружие на плечах, словно ярмо, свободно повесив руки на ствол и приклад. Майя сглотнула, ее сердце бешено застучало, когда караван подошел ближе – он направлялся на юг, к побережью, и, вероятнее всего, даже в Аден. Эти люди вызывали мало доверия, но, возможно, могли дать шанс на спасение, превосходя отряд Рашида хотя бы количеством. Она помедлила, подождав, пока с ней поравняется первый верблюд, но Рашид оказался быстрее. Он остановил свою рыжую лошадь, подождал гнедую лошадь Майи и схватил за уздечку. Так незаметно, что животное невозмутимо потопало дальше, но все же в этом жесте была острая хватка и безошибочная решительность.

– Не вздумайте, – прошипел он через платок.

Застигнутая врасплох, Майя покраснела и опустила взгляд. Она испугалась той угрожающей твердости, какую она услышала в голосе Рашида. Но тело действовало будто само по себе – когда рядом оказались первые всадники, почти на расстоянии вытянутой руки, мускулы ее напряглись, пальцы сильнее сжали поводья, готовясь отклониться с дороги. Она сделала глубокий вдох, хотела крикнуть о помощи, но тут же начала задыхаться: Рашид так сильно сжал ей руку повыше локтя, что на глазах выступили слезы, и она чуть не выпала из седла от боли и ужаса. Рашид помог ей удержать равновесие, кивком ответив на уважительное, отстраненное приветствие караванщиков, и отпустил, только когда мимо, покачиваясь и размахивая хвостом, прошагал последний верблюд. Когда Майя пришла в себя и убедилась, что араб не сломал ей руку, караван остался далеко позади.

– Я предупреждал, – просто, без всякой угрозы сказал Рашид, легко ударил лошадь пятками по бокам и вновь занял место в авангарде их маленькой группы.

Майя обернулась и проводила тоскливым взглядом быстро удаляющийся караван. Она встретилась с равнодушными глазами обоих мужчин, ехавших позади, быстро переключила внимание вперед, на черно-синюю спину Рашида, потом уткнулась взглядом в гриву своей гнедой и стерла рукой горячие слезы гневного разочарования, проступившие в уголках глаз.

Когда закатное солнце окрасило медью скалы, впереди показалась деревушка, достаточно большая, квадратной формы, ее окружал сильно пахнущий вал из сухого навоза. Во внутренней части виднелись маленькие каменные домики и многочисленные хижины из дерева и обмазанной глиной соломы. Слышался лай собак, женщины вели на ночлег стада овец и коз и несколько коров. Широкие полосы полей лежали рядом с деревней. Судя по хрупким, белым, как солома, стеблям последнего урожая, земля пересохла и ждала дождя. Но Рашид то ли искал уединения, то ли хотел уехать как можно дальше, и они продолжили путь до заката, пока скалы на востоке не начали сливаться с сумерками.

Изнуренная долгой дорогой, Майя без сил сидела на камне и наблюдала, как люди Рашида разгрузили часть поклажи и в несколько приемов возвели три палатки из того же черно-синего сукна, что и одежда. Предплечье Майи все еще ныло, красные отпечатки пальцев Рашида стали желто-сиреневыми, а суставы, спина и ягодицы онемели, болезненно натянулись и дрожали. Но еще сильнее болели ладони – они покрылись пузырями и до крови были натерты кожаным ремнем уздечки. Майя несколько раз сглотнула, набрала в рот слюны, плюнула на ладони, растерла и подула, но не ощутила никакого облегчения, лишь легкую прохладу.

Тем временем в полутьме послышались удары топора, и вскоре среди палаток разгорелся костер. В красноватом свете один из мужчин смешал воду с мукой и закопал в пылающие угли, другой нарезал ножом что-то твердое. Третий возился с привязанными лошадьми – по приглушенному чавканью и чмоканью Майя догадалась, что он повесил им на шеи поилки и мешки с едой. Вскоре раздался восхитительный аромат свежего хлеба, жареного мяса и чего-то еще.

Теперь Майя хорошо понимала, почему ее столь беспечно оставили в темноте без присмотра. «Как хитро, – возмущенно думала она, – как хитро – завезти меня на лошади в горы! Они точно знают, что после такого дня я безнадежно устала и не отойду от лагеря даже на десять шагов. А ночью я не найду дороги в деревню и, возможно, сверну себе шею еще на каменистой тропе!» Любая попытка к бегству казалась ей все бессмысленнее – неопытная наездница, без карты, она не знала арабских обычаев относительно путешествующих в одиночку англичанок.

– Покажите руки.

Майя подняла голову. К ней подошел Рашид с какой-то веткой, покрытой густой листвой и шипами. Не понимая, что он задумал, но все еще ощущая следы его жесткой хватки, она спрятала руки в складках широких штанов и покачала головой. Он вздохнул, присел рядом с ней, вытащил из-за пояса узкий кинжал и сделал множество надрезов в мягкой древесине, из которых сразу просочилась вязкая жидкость.

– Я слышал, англичанки покладисты, но вот вы вполне можете потягаться с женщинами моего племени. Ну, давайте, – нетерпеливо поторопил он, – я не хочу, чтобы потом вы сказали, что я о вас не заботился.

Майя нехотя повиновалась, и он намазал ее ладони млечным соком.

– Теперь сделайте так, – он отложил ветку в сторону, потер ладони и довольно кивнул, когда Майя последовала его примеру.

– Зачем вы помогаете мне? – спросила она Рашида, который делал все новые надрезы в молодой коре, и подставила ему ладони, липкие от сока, приятно прижигающего и холодящего кожу. На мгновение блеснули белые зубы.

– Вы нам дороги.

– Дорога? – Майя засомневалась, правильно ли поняла араба и верное ли он подобрал слово.

Рашид помолчал, с сосредоточенным видом извлекая из дерева капли целительной влаги. Вновь покрывая соком ее пылающие ладони, он ответил:

– Я хочу вернуть вас англичанам целой и невредимой, насколько это в моих силах. Дело чести.

– Я не понимаю.

На его лице промелькнула улыбка:

– И не поймете.

– Может быть, вы мне объясните? – преодолела Майя робость после небольшой паузы. Она уже не ждала ответа, когда Рашид медленно заговорил, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово:

– Здесь, на юге, жизнью во многом правят старинные традиции. Традиции отношений в семье, между мужчиной и женщиной, отцами, матерями и детьми, между молодыми и старыми. Традиции отношений в племени, между племенами, отношений с султаном, между султанатами.

– Как велит Коран? – вставила Майя, гордясь, что немного знает об арабском мире от Ричарда.

Рашид тихо рассмеялся.

– Порой да. Но наша вера еще очень юна, традиции несравнимо древнее, и мы ими очень дорожим. Они пришли к нам от далеких предков, помогли нашему племени пережить нелегкие времена и привели к процветанию. «Земля отцов ценнее годов учения», – так у нас говорят. Мы гордимся, что никто не может отнять у нас наших традиций. В первую очередь мы члены племени и только потом – верующие. Так было всегда и всегда будет впредь… Один из законов называется саиир. Он регламентирует отношения между племенами. Когда я, аль-Шахин, передвигаюсь по территории, принадлежащей другому племени, и между нами заключен саиир, все племя должно заботиться, чтобы я миновал эту территорию невредимым и поехал дальше. По отношению к вам, Майя, действует закон рафиг. Рафиг означает защиту проходящих мимо племени чужеземцев. Там, наверху, у Башни молчания, я на некоторое время взял вас под защиту нашего племени. Пока вновь не передам вас англичанам в Ижаре.

Его слова показались Майе бессмысленными, но потом она вдумалась.

– А еще рафиг означает навязанную защиту, например, в путешествии, которого я не желаю? – резюмировала она его объяснения.

Рашид засмеялся.

– Можно сказать и так. По крайней мере, в вашем случае… В рафиг всегда входит вознаграждение. Нам кое-что нужно от Коглана за вашу защиту.

– И сколько же я, по-вашему, стою? – Майя не смогла удержаться от сарказма.

– Очень много, – серьезно ответил Рашид, словно не заметил сердитой, но отчасти кокетливой интонации. – Сколько потерял в деньгах Ижар с тех пор, как Гайнс объявил Аден свободной гаванью, и, возможно, потеряет в будущем, если мы не договоримся иначе.

– Вы потому так хорошо говорите по-английски – чтобы договариваться со своими врагами и врагами султана?

Майе показалось, Рашид удивился этому вопросу. Он покачал головой и поскреб веткой землю.

– Вы, англичане, нам не враги. Конечно, мы вам не рады. Но вы сильнее и все равно оставили нам свободу. Это хорошо. Нам в глубине материка все равно, кому принадлежит гавань Адена. Здесь вопрос богатства и бедности – ваше правительство выбрало политику, выгодную для султана Лахеджа, но остальные области страдают.

– Мне очень жаль, – протянула Майя, хотя понимала, как по́шло и натянуто это звучит.

Рашид вновь засмеялся.

– Отчего же? Тут ведь ничего, как говорят, личностного?

– Личного, – поправила Майя.

– Ничего личного, – повторил Рашид. – Никто не требует от вас отвечать за политику Коглана. А я наемник султана и просто выполняю его приказ.

Он умолк, и Майя молчала тоже, раздумывая над услышанным, непроизвольно потирая покалеченное предплечье. Многое запало ей в душу, но особенно впечатлила одна фраза, которую она никак не могла увязать с закутанными в черное арабками Адена.

– Что вы имели в виду, – снова начала она, – сказав, что я могу потягаться с женщинами вашего племени?

Белые зубы вновь блеснули в темноте.

– Женщины аль-Шахинов слывут столь же воинственными, как и мужчины. Они заботятся о доме, скоте и детях, прядут, ткут, шьют и делают все остальное. Но иногда им приходится бороться с врагом рядом с мужчинами. Они отважны и искусно владеют мечом, а поскольку чувствуют себя с нами на равных, не любят, когда мы говорим им, что можно делать и чего нельзя.

Майя помедлила, прежде чем задать следующий вопрос, сомневаясь, не зашла ли она слишком далеко:

– У вас… у вас тоже есть жена? Или жены?

– Жена, – смеясь, ответил Рашид. – Я слишком редко бываю дома, не могу заботиться о нескольких, и она тоже всегда была против того, чтобы я брал вторую. Хорошая жена! Подарила мне двоих сыновей и дочь. Старший – воин, как и я, младшего недавно приняли в круг мужчин, а для девочки скоро будет пора подыскивать мужа. – В его голосе прозвучала печаль и какая-то отстраненность, словно речь шла о чужих людях.

– Я не думала, что вам уже столько лет, – удивилась Майя, вызвав у Рашида еще более громкий смешок.

– Я немного знаю об англичанах, но подозреваю, человеческая жизнь у вас проходит совершенно иначе! – Он замешкался, как прежде Майя, словно обдумывая, стоит ли задавать следующий вопрос, и наконец спросил виноватым голосом: – У вас есть дети?

– Нет, – надломленно ответила Майя.

Рашид выпрямился во весь рост, кажется, испытав облегчение.

– Еще одна причина вернуть вас мужу в целости и сохранности: чтобы вы подарили ему много детей.

Она смотрела ему вслед, как он черным силуэтом приближался к своим людям у огня, бросил туда ветку, поднявшую фонтан искр, сел, скрестив ноги, взял протянутую ему кружку, вмешался в разговор и засмеялся. Его путь пересекся с путем Джамилы, которая что-то несла своей подопечной – как оказалось, до краев наполненную деревянную тарелку и глиняную кружку с напитком, похожим на чай, пахнущий гвоздикой и кардамоном. Еще она принесла шерстяную накидку от ночного холода, он подкрался внезапно, но Майя не чувствовала его, пока рядом сидел Рашид.

Сначала она думала, что причиной гула внутри был пустой желудок. Но после того как она съела почти всю еду – жареную козлятину, свежий хлеб, песочный и копченый на вкус, и густую, острую пасту из бобов и гороха, – гул стал еще ощутимее, хотя и глуше. Майя решила, что это из-за переживаний о Ральфе и бездетности, растревоженных вопросом и прощальным замечанием Рашида, переполнившим ее негодованием, что она вообще чего-то стоит как женщина лишь после того, как забеременеет и родит, и, наконец, из-за того, что она начала задумываться о том, была бы она польщена, если бы ее охарактеризовали как «хорошую жену» – думал ли так о ней когда-нибудь Ральф?

Только когда она заползла в одну из палаток вместе с Джамилой и мгновенно заснула тяжелым сном на постели из пледов, тревога отступила.

5

На следующее утро они быстро добрались до города у подножия крутого горного отрога, за ним простиралась огромная стена плоскогорья. Примерно посередине к склону горы прижимались каменные укрепления, соединенные ступенями, которые опускались к домикам у подножия, издалека напоминающим каменную крошку. Рашид придержал лошадь и снял с лица платок.

– Салим! – крикнул он через плечо, и один из воинов арьегарда поспешно подъехал к нему, ревностно кивнул, выслушав несколько приказов, и без промедления поскакал вперед. Рашид подвел свою лошадь поближе к Майе и кивнул в сторону города:

– Аз-Зара. Мы вступаем на территорию султана Лодара. Неприятный человек. Салим принесет ему весть о нашем появлении. Пока мы там будем, держитесь в тени и ведите себя точно так же, как мои люди.

Кивком головы Майя показала, что поняла его. Ее сердце заколотилось от страха, а на ладонях проступил пот, пришлось даже крепче сжать уздечку. Размеренной рысью они приближались к городу, и Майя разглядела наверху лестницы оживленную жизнь. Люди, маленькие черные черточки, спешили вниз по ступеням, напоминая организованную суету муравейника.

Дома в Аз-Заре строили из грубых, склеенных илом каменных блоков: высокие, простые и прямые, возведенные между скалами и прямо на них. На открытой площади посреди города их уже ожидал Салим с открытым лицом, держа за уздечку лошадь. За ним выстроились в ряд солдаты, которые мгновеннно сбежали и спрыгнули с лестницы, как только увидели с наблюдательного поста, что в город поднимается группа всадников. На бедрах воины носили черные платки и тяжелые патронные ленты, а на плечах у них висели винтовки, поверх жилетов, прикрывающих худую голую грудь. Намотанные на головы платки затвердели и блестели от многократной пропитки в индиго, из-под них выбивались засаленные, словно напомаженные, кудри. Тюрбаны украшали букеты диких цветов и трав, что выглядело почти иронично.

Майя оглянулась и увидела, что мужчины за ней тоже убрали концы головных уборов, открыв мягкие черты лица. Редкая щетина росла у них лишь над верхней губой, но они все равно выглядели очень мужественно. Ей стало страшно, почти до головокружения.

– Рашид, – прошипела она вперед, и араб, вопросительно подняв брови, придержал лошадь. Поравнявшись с ним, Майя тоже открыла губы и подбородок и взволнованно указала на конец платка.

– Но я не могу его снять, все сразу поймут, что я женщина! Чужачка!

– Вблизи – да, но издалека – вовсе не обязательно. Держитесь за моими людьми и не поднимайте головы. Никто не обратит на вас особенного внимания, – он помедлил, и на его губах появилась язвительная улыбка, – во всяком случае, если я не совершу ошибки и султан будет благосклонен.

– Ничего себе успокоили… – недовольно проворчала Майя. Улыбка Рашида сделалась еще шире, и Майя невольно ответила на нее, слабо и неуверенно. Он повернулся в седле, жестом подозвал двух мужчин, ободряюще подмигнул Майе и пустил лошадь рысью.

Они задержались возле Салима, Рашид выехал вперед, Майя оказалась на несколько шагов позади остальных, и все спешились. Оба воина сразу же заняли позицию перед Майей, а она послушно опустила голову и изо всех сил пыталась унять дрожь в коленях. Она не отваживалась даже представить, что ей угрожает, если маскировка раскроется и в ней опознают женщину – в стране, где два пола так строго разделены, последствия явно будут нешуточными. Майя вздрогнула, словно вокруг нее сомкнулась цепкая хватка страха. Рядом появилась Джамила, коротко пожала ей руку и подарила ободряющий взгляд, а потом сделала шаг в сторону, скромно сложив руки в замок и смиренно склонив накрытую вуалью голову, как подобает женщине и служанке. Майя бы чувствовала себя куда увереннее, если бы тоже могла надеть женскую одежду.

Из-под опущенных век и из-за плеч аль-Шахинов Майя наблюдала, как худой мужчина с совершенно седыми волосами и бородой вышел из колонны солдат, и те сразу встали навытяжку с серьезными и торжественными лицами. Только его манера держаться, реакция на него людей и благоговейные взгляды пробегающих мимо городских зевак выдавали в нем султана Лодара. Потому что костюм, за исключением поношенной черной рубахи поверх набедренной повязки, был ничуть не лучше одежды армии. У него тоже была винтовка, а тюрбан вместо букета украшало павлинье перо. Его сопровождали двое мужчин помоложе с коричневыми перьями на куфиях, и по некоторому сходству черт Майя догадалась, что это, должно быть, сыновья султана.

Последний остановился приблизительно посередине колонны солдат и повелительным жестом подозвал Рашида. Неторопливо, тщательно вымеряя каждый шаг, Рашид приблизился к нему, пройдя вдоль стены людей с другой стороны. Он остановился за несколько шагов перед султаном, и мужчины молча посмотрели друг на друга, не дружелюбно и не враждебно. Потом султан поднял руку, и линия солдат разделилась, образовав коридор, в конце которого на белой стене здания сиял белый круг. Султан молча указал на него. Похоже, церемония была знакома Рашиду, он выскользнул из ремня винтовки, прицелился и выстрелил, потом перезарядил оружие и вновь поразил цель, и так три раза. Потом аль-Шахин вновь повесил винтовку через плечо и отошел в сторону. Султан последовал его примеру, как и оба сына султана, и по особому сигналу все солдаты одновременно салютовали выстрелами в воздух. Майя посмотрела на лошадей, забеспокоившись, что те испугаются и понесут. Но они, очевидно, привыкли к таким громким и воинственным ритуалам и только подергивали ушами, неподвижно стоя с повисшими уздечками и невозмутимыми мордами.

Только потом султан и Рашид поздоровались, с хлопком пожав руки друг другу, и громко приступили к формуляру приветствия: султан задавал вопросы, а Рашид отвечал, откуда они приехали, куда едут, какова цель путешествия и какие новости они принесли с побережья. Майя разобрала не все, но ей показалось, что Рашид обозначил целью их поездки на север «товары незначительной для Ижара ценности». На голой земле разложили платок, и по пригласительному жесту Рашид сел напротив хозяина, а сыновья султана устроились по бокам, за плечами отца. Слуга с глубоким поклоном принес им кофе, Майя уловила заманчивый аромат с оттенком имбиря. До полудня было еще далеко, но солнце на безоблачном небе уже обжигало, и беседа между Рашидом и султаном тянулась бесконечно долго.

Внимание Майи привлекло равномерное дребезжание, и у нее захватило дух, когда она увидела, что от домов на окраине города к ним приближается процессия каторжников. Истощенные силуэты в лохмотьях, с железными кольцами на руках и ногах, соединенными в длинную цепь, они могли только семенить или продвигаться вперед маленькими прыжками. Два солдата подвели их и поставили в ряд за султаном. Он хвастливо демонстрировал бедолаг, словно хотел сказать: «Смотрите, это все мое!» Они с Рашидом обменялись несколькими фразами, потом Рашид повернулся и подозвал свободной рукой Салима. Очевидно, Салим заранее знал, что делать. Он порылся в одной из сумок, прикрепленных к седлу, что-то протянул своему предводителю, и тот рассыпал по платку сверкающие на солнце монеты. Их забрал султан, заметно довольный.

Наконец они встали, сердечно простились, и Рашид, подняв указательный палец, дал сигнал к отправлению. Едва Майя опустилась в седло, перед ней оказалась лошадь одного из мужчин, защищая от нежелательных взглядов. Подняв на прощанье руку, Рашид быстрой рысью пустился прочь из Аз-Зары.

Едва город исчез позади, Майя направила лошадь вперед, к Рашиду.

– Зачем вы заплатили султану? – полюбопытствовала она.

– Чтобы он пропустил нас. Дорожная пошлина – без этого здесь никак.

– А кто эти заключенные? – Майя с содроганием вспомнила об одичавших пленниках в кандалах. Араб скользнул по ней взглядом.

– Заложники султана.

Во рту у Майи появился холодный металлический привкус.

– Значит, я должна благодарить вас, что меня тоже не заковали! – она хотела сказать это насмешливо, но со смущением поняла, что фраза прозвучала почти льстиво.

Рашид обернулся и окинул ее удивленным взглядом, его брови сдвинулись к переносице.

– Для султана Лодара это лишь развлечение. Он берет в плен путешественников с пустым кошельком или просто тех, кто ему не понравился. Рафиг или ирд, долг служить своему султану, здесь ни при чем, – он скупо кивнул, – я обращаюсь с вами, как велит честь.

Лошадь Рашида легким галопом помчалась вперед и вновь перешла на рысь уже вдалеке. Майя озадаченно смотрела на прямую спину воина, что казалась такой холодной. К щекам ее прихлынула краска, она подумала, как ей хотелось бы, чтобы ее благополучие заботило Рашида ради нее же самой, а не из-за того, что она была ценным залогом на переговорах султана Ижара и полковника Коглана, и не из-за строгого кодекса чести племени…

Майя вдруг с ужасом осознала, насколько ее жизнь зависит от Рашида, и поймала себя на том, что в глубине души продумывает дополнительные способы заслужить расположение араба: подружиться, кокетничать, изображать покорность.

Ей снова вспомнилась Ангелина. Ведь она тоже постоянно пыталась добиться благосклонности мужчин не только ради тщеславия, а прежде всего надеясь завоевать того, кто мог оказаться хорошей партией и обеспечить ей будущее. Волей случая Майя оказалась на линии огня между Ижаром и правительством Адена, Ангелина же была заключена в тиски общества, и обе боролись за жизнь, как могли. Майю переполнила нежность к кокетливой, самовлюбленной младшей сестренке, она улыбнулась и поторопила лошадь, словно могла приблизить скорую встречу с сестрой. Даже если сперва дорога вела ее в глубь Аравии.

Вскоре после Аз-Зары на вершине плоского песчаного холма показалось следующее поселение. Оно было больше Аз-Зары, однако беднее: всего несколько каменных домов, две убогие мечети и целое поле хижин из ветвей. По другую сторону холма, на обширной равнине среди недавно засеянных полей, они сделали привал у источника, окруженного стенами из белого камня, их украшал удивительно роскошный для этой глуши орнамент. Майя черпала воду, когда глухие вибрации заставили ее поднять голову. К ним галопом подбежала серая в яблоках лошадь, прямо на ходу на землю спрыгнул мужчина в красном тюрбане и приветственно поднял руку. Аль-Шахины, нагружавшие лошадей вновь наполненными бурдюками с водой, ответили на приветствие радостными возгласами.

Рашид размашистым шагом поспешил к другу. Громко смеясь, они пожали друг другу руки, сердечно обнялись и обменялись поцелуями. Сразу завязалась оживленная беседа, неизвестный всадник протянул Рашиду ладонь, с ухмылкой кивнул и махнул рукой.

Майя догадалась, что это Али, человек Рашида, которого она укусила, когда ее похищали у Башни молчания, и подавила злорадную улыбку. Али все время старательно кивал и показывал назад, в сторону Аз-Зары, наконец изобразил жест сожаления, словно пытаясь сказать «не моя вина». Рашид побежал к своей лошади, вернулся с маленьким кожаным мешочком и вдавил его в руку Али. Затем последовало не менее теплое прощание, Али бойко забрался на лошадь и исчез в том направлении, откуда появился.

– Все в порядке? – спросила Майя, когда к ним снова присоединился Рашид.

– О да, – кивнув, отозвался он довольным голосом. Взяв лошадь под уздцы, араб замешкался, что-то обдумывая, и потом продолжил: – Переодетый Али и другие мои люди наблюдают за дорогой на юг. Два английских солдата выдвинулись в Ижар.

Майя закусила губу, наблюдая, как Рашид садится на лошадь.

– И где они теперь? – спросила она, закрыв ладонью глаза от солнца и глядя на него снизу вверх.

Он засмеялся:

– Не скажу! Мало ли что еще вы придумаете, пытаясь затянуть путешествие!

Но мысль, что солдаты гарнизона в пути и, возможно, даже наступают им на пятки, не давала Майе покоя. Когда она снова оказалась в седле, то сразу направила лошадь к Рашиду и поехала рядом с ним.

– Их пропустит султан Лодара?

Рашид пожал плечами:

– Об этом им придется позаботиться самостоятельно.

– Вы не могли бы замолвить за них словечко перед султаном? – пылко упрашивала Майя. – Ведь в ваших же интересах, чтобы они как можно скорее…

Рашид круто повернул свою рыжую лошадь, резко преградив дорогу лошади Майи, испуганно отскочившей назад, и Майя, потеряв равновесие, схватилась за седло. Видимо, он рассердился, но заговорил спокойно:

– Если бы я сказал султану, что со мной едете вы, и объяснил почему, он не пропустил бы ни одного из нас и попытался бы получить как можно больше денег и у Ижара, и у Адена, – он резко дернул головой. – Ялла, за сегодня я еще хочу пройти перевал Талх!

Ускорив темп, они достигли красноватых гранитных скал, промытое в них русло почти пересохшей реки казалось ржавым. На горном массиве теснились каменные домишки, такие крошечные, словно в них жили гномы. Тропа набирала высоту среди изрезанных ущельями гор и накатанных осыпей. Словно птичьи гнезда, наверху притаились оборонительные посты, следя бойницами из-за грубых стен. Они поднимались все выше и приближались к крутым скалам, что угрожающе возвышались впереди и казались неприступными. После жа́ра низин прохладный ветер приятно трепал одежду. На маленьком плоскогорье внимание Майи привлекло движение Рашида и тонкое щелканье за спиной. Рашид привел винтовку в боевое положение и снял с предохранителя, остальные последовали его примеру. Майя наблюдала, как они внимательно обозревают окрестность.

– Что такое? – испуганно прошептала она, придвинувшись ближе к Рашиду.

– Эта область пролегает между территориями двух племен, – объяснил он, не поворачиваясь. – Нейтральная зона. Они тут воюют. Если придется, то и из-за спин путешественников.

Около полудня они сделали небольшую остановку. Не слишком расслабляющий привал: пока люди и животные пили воду, а Салим раздавал заранее приготовленный хлеб, пропитанный кунжутным маслом, минимум двое несли вахту, вскинув винтовки. Когда группа двинулась дальше, Майя с облегчением вздохнула. Она уже сидела в седле, когда Рашид направил к ней лошадь и покопался в поклаже, прикрепленной ремнем к сиденью ее лошали сзади.

– Вам пригодится.

Он протянул ей накидку из шерсти, окрашенную в индиго. На вырезе она завязывалась веревкой.

– Шукран, – поблагодарила Майя, – спасибо.

Он лишь кивнул и тоже накинул эту одежду, напоминавшую палатку.

Ветер стал резче и холоднее, а последние признаки человеческих поселений остались далеко позади. Стены гор впереди словно сдвигались, не пропуская их дальше, но Рашид упорно ехал вперед и вперед. Облака спрятали солнце и растянулись над скалами, их плоские тени ложились на заполненные дождевой водой выемки в земле. Майя пригнулась, когда словно ниоткуда возникла серо-коричневая птица, пролетела прямо над ней и исчезла в неизвестном направлении, удивительно напоминая хорошо знакомых ей английских голубей.

На следующем повороте она изумленно втянула воздух и рывком остановила лошадь. Испуганный кролик пронесся зигзагом и исчез под кустом: среди бесформенной листвы торчали многочисленные побеги, увенчанные ярко-красными зонтиками. На длинных ветвях красовались шелковые оранжевые соцветия, филигранные листья чередовались с шипами. Густые кустарники алоэ почти в полдерева высотой тянулись из расселин, их похожие на виноград соцветия над мясистой остроконечной листвой были густо усеяны блестящими упругими бутонами, желтыми и огненно-красными. Расцветая, они напоминали изящные колокольчики. Майя никогда не видела такой своеобразной, дикой красоты и никак не ожидала встретить в суровом краю нечто столь ослепительное. Зрелище растрогало ее до слез, и она, очарованная, позабыла обо всем вокруг. Даже не заметила, как Рашид поднял руку, остановив всю группу, и долго смотрел на Майю в терпеливом ожидании, пока по глазам не понял, что она вдоволь налюбовалась богатством красок, и дал знак продолжать путь.

Подъем оказался нелегким. Не столько для лошадей, похоже, вполне привычных к таким дорогам, сколько для Майи – ей было жутковато, от шатких камней под копытами захватывало дух. Она начала нервно дергать уздечку, чтобы избежать мест, которые казались ей опасными или ненадежными. Рашид услышал неравномерный стук копыт ее лошади, обернулся, подождал, пока она достигнет его высоты, поставил винтовку на предохранитель и повесил на плечо. Кивнув, он мягко, но твердо взял у нее уздечку и повел обеих лошадей дальше, продолжая подъем, вскоре уходящий направо, в темное глубокое ущелье, укрытое мягкой вуалью облаков.

Майя посмотрела назад. Вдалеке до самого моря простиралась необъятная равнина, залитая солнцем, перед ней вырастали холмы и горы, через которые они прошли, и в стороне чернел конус с обрезанным концом, похожий на потухший вулкан. Потом они погрузились в сумрак перевала Талх, безжизненного и пустого, – лошади и их всадники напоминали собой игрушечные фигурки у огромных, бесконечных каменных стен. Они могли идти несколько месяцев, дней или часов – ощутимой разницы не возникало. И Рашид уверенно вел под уздцы лошадь Майи.

Внезапно бездна выплюнула их наружу, на плоскогорье. Впереди виднелась равнина, похожая на сухое серо-коричневое море с мягкими волнами. Над ним рассыпались лоснящиеся голые скалы с розоватыми, кроваво-красными и охряными вкраплениями, вперемежку с узловатыми, согнувшимися от возраста и непогоды деревьями.

– Билад аш-Шайтан, – услышала Майя рядом шепот Рашида и испуганно на него посмотрела. – Земля дьявола.

Он одарил ее насмешливой ухмылкой, прежде чем вновь закрыть платком рот и нос. Его интонация, смесь тоски, наслаждения и почтения, искаженные губы, сияющие глаза – на долю секунды вместо лица Рашида перед ней возникло другое лицо. Ричард. Сердце Майи забилось куда быстрее копыт ее лошади, спускающейся по каменистому склону Талха…

В этот день они прошли не слишком далеко – лошади продвигались по каменистой тропе медленно, хотя Рашид их все время подгонял. Солнце почти исчезло, и сухую долину у горного отрога тяжелой шалью накрыли сумерки. Такие широкие, длинные долины называются вади, рассказал Рашид. По бесплодной многие месяцы земле мог внезапно промчаться бурный поток дождевой воды. У одной такой реки, на тот момент всего лишь лужи, они и остановились на ночлег, когда между двумя отвесными скалами опустилась ночь.

Майя никак не могла заснуть в своей палатке, хотя все тело отяжелело и ныло, она досыта наелась хлеба, риса и бобов, а равномерное, шумное дыхание лежащей рядом Джамилы напоминало ей колыбельную. Тихо, стараясь не разбудить служанку, Майя взяла накидку, наброшенную на пуховое одеяло, и вылезла из палатки. Она вытряхнула сапоги, стоящие снаружи, прежде чем надевать их, – как показывала Джамила. Майя без слов поняла, что в такие жилища охотно забираются насекомые и рептилии. Огонь горел слабо и низко. Еще немного, и пламя погаснет. Майя с наслаждением размяла ноющие суставы и глубоко вдохнула холодный, прозрачный горный воздух.

– Маса аль-шер, добрый вечер, – раздался из темноты по ту сторону огня глубокий голос Рашида.

Майя помедлила в нерешительности, не зная, как себя повести, но медленно подошла к огню, где различила на земле силуэт в сидячей позе.

– Масса ан-нур, – ответила она. В слабом свете она увидела, что Рашид взял в руки тряпку, вытер кружку, налил туда горячую жидкость из висящего над огнем жестяного бидона и протянул ей. Он жестом пригласил ее присоединиться, и Майя, скрестив ноги, опустилась рядом.

– Шукран.

Удивительно, до чего быстро она привыкла к этой чужеземной одежде, штанам и свободной рубахе. Лишь иногда, особенно в моменты смущения, как сейчас, ей не хватало привычных, успокаивающих жестов – разгладить юбки, потеребить оборки.

– Не спится? – неуверенно спросил Рашид. Майя покачала головой. По непонятной ей самой же причине ей хотелось говорить с ним на его языке.

– Катхи, много, – начала она, приложив кончики пальцев к вискам. – Хана, здесь. – Провела рукой по груди, в области сердца. – Ва-хана. И здесь.

Рашид понимающе хмыкнул и кивнул, но промолчал, смутив Майю еще сильнее.

– Вкусный кофе, – похвалила она и сделала еще глоток, – с… с… – Майя попыталась вспомнить арабское слово, но оно, как назло, именно сейчас выскочило из памяти – …имбирем! – наконец закончила она по-английски с виноватым вздохом.

– Занжабил.

– Занжабил, – повторила Майя, и они тихо засмеялись, хотя избегали смотреть друг на друга, наблюдая, как слабо подрагивает и с дымом пожирает себя угасающее пламя.

Когда Майя выпила кофе и поставила кружку на землю, Рашид поднялся на ноги и жестом позвал ее за собой из лагеря в темноту:

– Пойдем.

Сердце Майи бешено заколотилось, она испуганно повернула голову в сторону, где были разбиты палатки. Их не было видно. Не принял ли Рашид ее присутствие у костра, довольно близкое соседство и попытки поговорить по-арабски за фривольное предложение? Его шаги с хрустом удалялись по сухой земле, и у Майи оставалось немного времени, чтобы принять решение. Она вскочила и поспешила вслед за шумом его подошв, но инстинктивно обхватила себя руками и старалась держать дистанцию.

Они прошли ярдов двадцать, когда Рашид остановился, снял с плеч и расстелил накидку, однако сам опустился на голую землю в некотором отдалении. Майя отважилась медленно приблизиться. Рашид не двигался. Она осторожно опустилась на краешек ткани, искоса глядя на араба, но тот не обращал на нее никакого внимания. Но Майя не могла избавиться от недоверия так быстро и краем глаза продолжала за ним наблюдать, пока не устремила взгляд в темноту, а потом – на небо. От изумления у нее перехватило дух.

Земля и небо словно прижались друг к другу, до звезд было рукой подать. Мириады сияющих кристальных осколков во всем блеске своего величия – как ей показалось, не земного, а вечного и божественного. Ее переполнило глубокое блаженство, хотя она чувствовала себя крошечной и ужасающе ничтожной среди этого моря огней. По ночному небу цвета индиго протянулся серебряный шлейф, подчеркнуто медленно, словно хотел дать ей время заметить себя, прежде чем набрать скорость и коротко догореть над горизонтом. «Загадай желание!» – радостно закричал внутри ее детский голос, нет, два голоса, три!.. Майя, Ангелина, Джонатан, много лет назад. Падающая звезда сгорает за секунды, как человеческая жизнь перед лицом вечности. «Мертв. На небесах…» Давным-давно кто-то рассказал ей, что, когда люди умирают, их души превращаются в звезды. «Только кто… Дедушка! Дедушка, на наше первое Рождество в Блэкхолле. Где же его звезда? Где звезда Джонатана? Джонатан…» По щекам Майи побежали слезы, из груди прорвались рыдания. Джонатана больше нет. Невозможно представить. Как это ужасает своей неопровержимостью! Необратимостью. И все равно он близко, сейчас, здесь, навсегда, его часть осталась внутри ее: общность, воспоминания, чувства. Заплакав, Майя закрыла лицо руками. Ее переполнил стыд за то, что она заподозрила Рашида в нечистых помыслах, а ведь он вел ее, Господи, чтобы показать звезды! «Но откуда мне было знать…» Стыд, что она причинила родителям столько горя, послушавшись лишь своего сердца, душил ее. «Но откуда мне было знать, что я ошибалась?» Она злилась на себя, ругала себя последними словами, ругала свои необдуманные решения и по глупости упущенные моменты и молила о прощении. Прежде всего себя саму. И при всей своей ничтожности, всей беспомощности Майя чувствовала себя укрытой и защищенной, и не только серебряным светом звезд.

Рашид просто сидел рядом и молчал. Ждал, пока она выплачется. Только потом он тихо заговорил по-арабски, медленно, словно хотел донести сказанное до нее как можно лучше:

– Вот что делает пустыня, когда мы открываемся ей: показывает спрятанное у нас глубоко внутри и вносит ясность. Это способны перенести только сильные люди.

Был ли Ричард достаточно силен, чтобы открыться пустыне? Или он был слишком увлечен разведкой, замерами, приключениями и составлением отчетов? «А если был – какие ужасные вещи он увидел во мне?» Но мысли о Ричарде Фрэнсисе Бертоне угасли быстро, как зыбкий след звезд. Еще быстрее потухли мысли о Ральфе – ему никогда не хватало мужества взглянуть в лицо реальности.

«Прощай, Джонатан…»

А может быть, Рашид говорил так медленно и осторожно, потому что делился с ней чем-то важным?

– У меня был брат, – услышала Майя собственные слова на родном языке. – Он погиб на войне с Россией. Не так давно. Поэтому я поднималась к башне.

Вскоре зазвучал голос Рашида, он тоже говорил на родном языке.

– Мой отец погиб с английской пулей в груди. Я стоял рядом. Еще немного, и они убили бы и меня. Я держал его на руках до последнего вздоха. Прошло уже много лет.

В его словах не было упрека или укора, только нежная скорбь.

Воцарилось молчание. Больше не нуждаясь в словах, они вместе несли вахту по умершим близким, пока не поблекли звезды, и вернулись в лагерь, где каждый пошел своим путем. Оба твердо намеревались делать вид, что прошедшей ночи не было, но знали: им этого не удастся.

6

Их дальнейший путь проходил по руслу вади Хатиб. Узкому, словно Господь провел перстом борозду меж каменистых вершин. «Или дьявол когтем», – подумала Майя, снова вспомнив, как Рашид назвал это место: Билад аш-Шайтан, Земля дьявола. Пористый камень перемешивался с песком на склонах расширяющейся вади, которые медленно отступали в течение дня. Словно тонкие кровеносные сосуды, из центра сухой долины, орошая почву, разбегались маленькие канавки. Направленные рукой человека с помощью рядов камней, они тянулись по равнине вплоть до террас между склоном и долиной. Через несколько миль всадникам уже встретились первые люди: трое мужчин, закутанных в линялые красно-синие платки, приблизились к ним на спинах верблюдов. Салим поскакал вперед, к Рашиду, тот сунул ему в руку несколько монет и остановил группу, после чего Салим галопом направился к всадникам на верблюдах, подняв руку в мирном приветствии. Майя воспользовалась этим моментом, чтобы пустить лошадь на несколько шагов вперед и остановить снова, искоса бросив испуганный взгляд на Рашида, недоверчиво наблюдавшего издалека за переговорами Салима. И так целый день, с раннего утра. Майя и Рашид избегали друг друга, ни разу не обменявшись ни словом, ни быстрым взглядом. Но невидимая упругая лента постоянно притягивала их друг к другу, лошадь Майи словно сама по себе ускоряла темп рыси, а Рашида – замедляла ход, пока всадники этого не осознавали и упорно не увеличивали дистанцию. И так же упорно Майя смотрела на Салима, который явно поспешил согласиться с тремя мужчинами, передал им деньги и тут же вернулся назад.

– Можем ехать дальше, – крикнул он Рашиду. Тот быстро отвел взгляд от Майи, кивнул и вновь пустил свою лошадь, нажав шенкелями.

Они не сразу добрались до поселения: каменные постройки тесно прижались к отрогу холма и казались ребристыми наростами. Потом глазу долго было не за что зацепиться, и Майя поняла, почему местность называют дьявольской. Миля за милей, час за часом сменяли друг друга однообразные декорации и пейзажи: камни и песок, равнины и склоны, тамариски и узловатые деревья, в которых было что-то ветхозаветное, а монотонный распорядок – езда и передышки – лишь усиливал впечатление.

К облегчению Майи и радости ее усталых глаз, вади сузилась вновь, и лошади вытянулись в колонну в пересохшем, окруженном камнями канале. Ветер ласкал колосья спелого ячменя, и проросшие семена зеленым ковром покрывали лоскуты коричневой земли рядом с колодцем, где осел и верблюд приводили в движение скрипучую грузоподъемную систему, чтобы люди добывали оттуда драгоценную влагу для себя и животных. «Как неравномерно распределены здесь скудность и плодородие…»

На возвышении стояла деревня – низкие каменные домики вокруг неприступной крепости, удивительным образом напоминающей средневековый европейский город. Об ином напоминали только купол мечети и покрытые грудами камней могилы.

К аль-Шахинам снова приблизились люди на верблюдах, на этот раз впятером, и Салим снова отправился вперед в качестве посланца, торговался насчет пошлины и полюбовно договорился.

Словно цветные тени в вечернем свете, наездники на верблюдах на почтительном расстоянии сопровождали всадников Рашида, пока вади не превратилась в поле разбросанных скальных обломков, среди которых бежала натоптанная тропа. Там провожатые остановились и подняли на прощанье руки. Майя предположила, что здесь закончилась территория их племени, ее догадку немедленно подтвердило поведение Рашида и его людей – они схватились за винтовки. Солнце опускалось, заливая пламенеющими потоками света небеса и камни. Тропа наконец уперлась в плоскую низину и гигантский каменный круг, идеальный для лагеря.

Пока двое мужчин, как обычно, устанавливали палатки, а один карабкался по камням, собирая сухую древесину для костра, Майя с изумлением подошла к прямоугольным обветренным блокам, что возвышались посередине, на песчаной земле, на несколько голов выше ее. Она провела кончиками пальцев по неровной поверхности, нащупав диковинный узор, еще не до конца разрушенный ветром. Он напоминал клинопись, но значки были крупнее, гораздо красивее и многообразнее. Она подняла взгляд, краем глаза увидев, что к ней приближается Рашид, и смущенно опустила руку, словно находилась в музее и нарушила правила, дотронувшись до экспоната.

– Говорят, они здесь со времен Химьяритов, – начал он по-английски, без какого бы то ни было упрека в голосе. – Племя, чью территорию мы сейчас проехали, считает себя их потомками. Химьяр был древним царством, много, много поколений назад, задолго до появления Пророка. В нескольких милях отсюда есть еще руины крепости. Когда-то Химьяр обладал таким могуществом, что покорил большую, прославленную Саву. Потом его обессилило и привело к закату царство Аксум – вместе с племенами бедуинов, – в его голосе зазвучала неприкрытая гордость, и он добавил: – В том числе моими предками аль-Шахинами. Эта легенда передается из поколения в поколение.

Майя почувствовала, как у нее по рукам поползли мурашки. Более тысячи лет назад здесь жили люди, может быть, даже красовался цветущий пейзаж, стоял оживленный город, а эти каменные свидетельства прошлого – место культа или памятник славным делам. Она вновь протянула руку и прикоснулась к отшлифованному за столько лет ветром, песком, солнцем и дождем камню, словно могла преодолеть прошедшее с тех пор время. Рождались и умирали люди, но каменные глыбы с высеченными символами стоят до сегодняшнего дня. Кусочки вечности. Бессмертия.

– Где находился Аксум?

– По ту сторону Баб-эль-Мандеба, – Рашид смотрел то на Майю, то на каменные стелы. – Вам нравится? – тихо спросил он, и в его голосе послышалась непривычная мягкость.

Майя кивнула.

– Я, можно сказать, выросла среди древних надписей. Ими занимается мой отец.

Она хотела добавить что-то еще, но осеклась. Ей неодолимо захотелось показать эти камни Джеральду, и в горле что-то сжалось.

– Значит, вам понравится Нисаб. Остатки торгового города, – Рашид указал рукой на север, – на старых, окуренных ладаном улицах. Если все пойдет нормально, мы достигнем его через два дня.

Он замялся, словно ему нелегко было произнести эти слова, родившиеся у него внутри:

– Хотите рассказать о своем отце? Позже, у огня?

Сияние пламени бросало на трещины в древних надписях золотые и бронзовые отблески, а звездный свет заливал их серебром. Возможно, когда-то они действительно были покрыты драгоценными металлами, истершимися от прикосновения столетий: Химьяр был богатым царством, судя по рассказам Рашида о традициях его народа. Химьяр процветал за счет торговли ладаном и миррой, смолой местных деревьев, что привлекли сегодня внимание Майи на привале. Драгоценные, как золото, они использовались в медицине, косметике и благовониях.

Майя рассказывала о путешествиях своего отца, его увлечении стариной, предметами, сумевшими противостоять бренности, его стараниях, чтобы ничего этого вновь не предали забвению, о совместных занятиях в кабинете. Об Оксфорде и старинных зданиях под сенью башен. Она старалась описывать все живо и образно, но ей нередко приходилось подолгу растолковывать понятия, далекие от мира Рашида, наглядно изображать их жестами и мимикой и рисовать пальцем на песке у их ног. Рашид никогда не видел снега и даже не подозревал о его существовании. В горах бывало очень холодно и шли дожди, но и то и другое никогда не происходило одновременно.

Рашиду тоже нередко приходилось прибегать к жестам, объясняя, что он имеет в виду, когда он вспоминал о своем отце: как тот обучал его верховой езде, еще прежде чем Рашид сделал первые шаги, как учил сына стрелять и обращаться с мечом. Майя увлеченно внимала рассказам, как мужчины аль-Шахинов выращивали и натаскивали соколов, охотились с ними на мелкую дичь и даже на антилоп. Ведь последователи Аллаха не могут есть мяса животных, что не были ритуально убиты и из которых не была выпущена кровь. У всех соколов аль-Шахинов белое оперение.

– Светлое, как песок пустыни, откуда вышли наши предки, – объяснил Рашид. – Оттуда и название племени: аль-Шахин, белый сокол.

Он рассказывал о необъятной пустыне Руб-эль-Хали, такой враждебной, что ее сторонились даже бедуины. Они называли ее просто Аль-Римал, пески, ведь там не было ничего, кроме песка и жары, невообразимой жары, на сотни тысяч миль во всех направлениях. Бедуины перемещались лишь по ее краям и по младшей сестре «песков», Рамлат эс-Сабатайн. Но если верить легендам, так было не всегда. До того как накатили песчаные волны высотой с дом и разогнали почти все живое, там, говорят, сверкали озера и реки, паслись антилопы, водяные буйволы, гиппопотамы, а еще ослы, козы и овцы, служившие человеку. В самом сердце опустевшего сегодня края стоял город, до того сияющий и роскошный, что затмевал солнце. Он разбогател благодаря торговле ладаном, а построили его по приказу могущественного короля Шаддада, потомка Ноя.

– Ирам, город колонн, – мечтательно проронила Майя.

– Вы знаете эту легенду?

Майя кивнула.

– Читала. «Идите и постройте неприступную крепость, высотой до небес, а вокруг крепости тысячу дворцов с золотыми крышами, и в каждом возведите тысячу колонн из хризолита и рубина», – на память процитировала она особенно полюбившийся отрывок из сказок «Тысяча и одной ночи».

– Наше Священное Писание гласит, что в Ираме жило племя Адитов. Король Шаддад пренебрег предупреждениями пророка Худа, призывавшего обитателей города к праведной жизни.

– И в наказание город поглотила пустыня? – догадалась Майя.

Рашид кивнул.

– Наверное, в каждой древней культуре есть свой Ирам, – прошептала Майя. – Город, по легенде разрушенный за грехи его жителей. У древних римлян это Помпеи, а древнегреческий мыслитель Платон рассказывал о затонувшем островном государстве Атлантида.

Ее слова прозвучали в ночной тишине, и каждый прислушался к отголоску внутри себя, зазвучавшему в унисон, к чему-то древнему, как само человечество.

– Тсс, – вдруг прошептал Рашид. Он внимательно вслушался в темноту, беззвучную для слуха Майи. Лишь тихо фыркали лошади, но вдруг и они умолкли, словно тоже прислушались. Долю секунды спустя Рашид схватил винтовку, вскочил и рванул Майю за руку вверх. Вздымая песок, он протащил ее к каменным стелам и прорычал что-то в сторону палаток, где уже несколько часов спали его люди и Джамила. Прорычал одно-единственное слово, но прозвучало оно пугающе. Он протолкнул ее между блоков и притянул за шею к земле. Она не сопротивлялась.

– Вниз. Не двигайся, – буркнул Рашид.

Потом он ушел, и неподалеку раздался многоголосый, пронзительный вой, быстро приближаясь к лагерю. Крики, выстрелы, вопли, тяжелое дыхание, звон металла, затихающий и раздающийся вновь. Майя скорчилась, закрывая руками голову и шею, и все равно чувствовала себя до безумия уязвимой. Она не хотела закрывать глаза ради собственной безопасности, но все равно в ужасе сжала веки, как делала в грозу совсем маленькой девочкой. Еще несколько выстрелов прорезало ночь, послышался запах пороха. Потом удар, так близко, что она всхлипнула. И вдруг наступила абсолютная тишина. Ужасная, пугающая тишина.

Майя несколько раз моргнула и заставила себя открыть глаза. Сдавленно вскрикнула, увидев, что перед ней на песке растянулся на спине человек. Меч выпал из его безжизненных пальцев, его лезвие оказалось совсем рядом с ней. Вытаращив глаза, он словно уставился в блистающее небо, изумленно раскрыв рот, из которого сбегал по подбородку на землю темный ручеек. На голой груди, чуть в стороне от сердца, зияла дыра. Майя нащупала каменные стены и схватилась за них, пытаясь встать на ноги. И тут увидела, что к ней длинными шагами спешит Рашид, держа в руке винтовку. Сердце ее облегченно подпрыгнуло.

– С вами все хорошо? – крикнул он.

Майя кивнула и хотела было пойти ему навстречу. Но ее взгляд упал на одного из аль-Шахинов с растрепанными волосами до плеч – он с протяжным звуком вытащил из другого лежащего на земле тела свой меч с потемневшим и матовым от крови лезвием. Потом ударил покойника в бок кончиком сапога, чтобы убедиться, что тот мертв. Майя осмотрелась. Вокруг огня и среди палаток на земле виднелись очертания тел – семь, восемь, возможно, больше… У нее подогнулись колени. Рядом что-то глухо бухнулось на песок, и она почувствовала, как ее подхватили чьи-то руки, прижали к чему-то мягкому, а к ее щеке прислонилось что-то маленькое, металлическое и прохладное. Но под этим было твердое, излучающее приятное тепло, ее окутал древесный и острый аромат, и она услышала, как бьется сердце, быстро и взволнованно.

Ее сердце?

– Хорошо, – послышалось бормотание Рашида, – все хорошо.

Майя медленно подняла голову. Во взгляде Рашида блестел едва отступивший охотничий азарт прирожденного воина, но была в нем и спокойная мягкость, заставившая сердце Майи сладостно замереть. Он поднял руку, словно хотел погладить ее по лбу, но сдержался. «Ценный залог», – пронеслось у нее в голове, глаза Рашида потемнели, и они рывком оторвались друг от друга. Рашид резко повернулся и снова поднял винтовку.

– Со мной все в порядке, – деревянным голосом заверила Майя, рассеянно разгладила рубашку, отряхнула широкие штаны и на негнущихся ногах, словно оловянный солдатик, прошагала мимо Рашида через весь лагерь, стараясь не смотреть на трупы, сосредоточившись лишь на своей палатке. Джамила, осторожно наблюдавшая за происходящим сквозь щель между двумя отрезами сукна, приоткрыла один для Майи. Взгляд служанки заставил Майю остановиться.

– Вы очень храбрая, – с чувством, отчетливо проговорила она. Первые слова Джамилы, обращенные непосредственно к ней. Джамилы, чьего лица Майя никогда не видела – служанка всегда держала его закрытым и ела в одиночестве.

Майя хотела что-нибудь ей ответить, но не смогла подобрать на арабском слов для выражения своих чувств. Наконец она просто грустно покачала головой, безуспешно пытаясь улыбнуться, и забралась в палатку, радуясь безопасности и защите, что дарила темнота под сукном.

7

Край был столь пустынным, что наутро Майя почти поверила: неудавшееся нападение на них – всего лишь ночной кошмар. Тем более что люди Рашида еще ночью убрали трупы и даже засыпали песком лужи крови, и когда Майя вылезла из палатки, уже не оставалось никаких видимых свидетельств случившегося. Лишь поведение Рашида подтверждало, что битва произошла, а картины и звуки, не оставлявшие Майю и во сне, были реальностью.

Рашид держался на отдалении, закрыв лицо и постоянно отводя от пленницы взгляд. Его лошадь ушла далеко вперед, далеко, насколько позволяла усеянная каменными обломками тропа между скалами и черными потоками остывшей лавы. Этот путь был изнурителен как для людей, так и для животных, даже тяжелее, чем перевал Талх, но теперь Рашид ей не помогал. Майя поймала себя на том, что не сводит взгляда с его спины, лихорадочно ищет повод заговорить, задать какой-нибудь вопрос. Когда на черном горном хребте показались полуразрушенные каменные стены, ей слишком уж захотелось узнать, действительно ли это крепость древнего царства Химьяров, о которой он ей вчера рассказывал. Она жаждала внимания, как вчера, у покрытых надписями каменных глыб и после нападения. Когда Майя осознала это, щеки ее запылали. Несомненно, он просто подгоняет их, торопится как можно скорее оставить суровый край позади – дело именно в этом, сказала она себе.

Поднявшись по каменистой тропе на взгорок, она увидела широкую, заполненную песком вади и пыльную равнину, что тянулась до самого горизонта. Билад аш-Шайтан. Майя сделала глубокий вздох, подавила страх, сжимающий низ живота, и галопом пустила лошадь вниз по плоскому, покатому склону, продолжая следовать за Рашидом.

– Вам нужно целиться в белый круг и по возможности попасть, – прошептал Мушин лейтенанту Ральфу Гарретту, взглядом просящему о помощи. – Три раза. Султан не должен утратить к вам уважения и считать побежденным.

– Из револьвера или винтовки? – так же шепотом уточнил Ральф.

Мушин подавил желание возвести глаза к небу и лишь пожал плечами:

– На ваше усмотрение.

Ральф смущенно посмотрел на султана Лодара. Тот неподвижно, словно глиняный колосс, стоял в нескольких шагах от него. Лишь нахмуренные седые брови на морщинистом лбу выдавали, что он посчитает за оскорбление, если Ральф в ближайшее время не приступит к своей части приветственной церемонии. В Бомбее и Калькутте еще колебались, стоит ли выдавать солдатам карманное огнестрельное оружие американского производства, но в неспокойном Адене Гайнс и его преемники поставили полезность превыше традиций и застарелой вражды с бывшей колонией и закупили несколько револьверов разной конструкции для гарнизонного склада. Полковник Коглан любезно предоставил их лейтенанту Ральфу и рядовому Фискеру для миссии, как и обильные боеприпасы. Недолго думая, Ральф достал из ранца свой кольт «драгун», прицелился, взвел курок и быстро сделал три выстрела, поразившие цель на стене здания на расстоянии не больше дюйма друг от друга. Он удовлетворенно оглядел результат, не заметив заинтересованного блеска в глазах султана – он оценил удобное оружие, которое могло стрелять без перезарядки, достаточно было нажимать между выстрелами рычаг.

Ральф отступил назад, уступив место султану Лодара в сопровождении сыновей, после чего оба ряда солдат произвели единогласный салют, и султан сердечно пожал Ральфу руку. Мушин выступал в качестве переводчика – арабский Ральфа оставлял желать лучшего из-за его канцелярской работы, охватывающей лишь англоязычную корреспонденцию с администрацией в Бомбее. Мушин же, благодаря долгому посредничеству между Лахеджем и Аденом, превосходно говорил по-английски и поэтому был избран английскими солдатами в качестве предводителя сопроводительной группы. На вопрос «откуда» Ральф честно ответил «из Адена» относительно себя и Фискера и «из Лахеджа» насчет Мушина и его пяти человек, ожидающих на надлежащем расстоянии около обеих лошадей и навьюченных верблюдов.

Мушин всплеснул руками, когда Ральф настоял, что хочет ехать в Ижар верхом.

– Наш путь лежит через горы, саид! Эти кони – не для такого пути! Только у горцев есть подходящие животные!

Но Ральф настоял на обоих меринах с гарнизона. Разве не на лошадях он путешествовал по горам Пешавара? То-то!

Вопросы «куда» и «зачем» заставили Ральфа ненадолго задуматься. Назовись он торговцем, этот владыка, похожий на простого разбойника, может заподозрить в его поклаже ценные вещи. А для дипломатической миссии они с Фискером выглядели недостаточно представительно. Свои форменные мундиры они уложили в мешки под седлами, поскольку были не при исполнении обязанностей, но униформа могла пригодиться, не говоря уж о том, что оба просто не смогли оставить в гарнизоне отделанные золотом красные мундиры, обозначающие национальность, профессию и ранг. Чтобы в пути в них еще издалека не опознавали военных, Ральф с Фискером надели светлые штаны для верховой езды и сапоги, широкие рубахи со стоячими воротничками, вышитые жилеты без рукавов и накидки от ночного холода. Белые тюрбаны с отпущенными концами прикрывали песочные волосы Ральфа и светло-каштановые – Фискера. Лишь незадолго до границы с Ижаром они снова переоденутся в униформу, чтобы в них опознали английских солдат и посланцев Коглана.

– Исследовательская экспедиция в Ижар с целью улучшения отношений между султаном и Аденом, – поспешил разъяснить Ральф, и Мушин старательно перевел его речь витиеватыми выражениями, которые так ласкали уши его султана.

Ральф не смог рассказать ничего интересного по поводу Адена, лишь высосал из пальца несколько замечаний о погоде и экономическом подъеме города. Но ничуть не меньше султана интересовала Англия, он засыпал Ральфа вопросами о далекой стране, и даже после многократных заверений, что их коронованная особа – женщина, султан смотрел на Ральфа, будто тот плетет небылицы. Мушину тоже было что рассказать о Лахедже. Так они и сидели час за часом, разложив под палящим солнцем платок, пили кофе, а потом наконец перешли к жареной козлятине с чертовски острыми бобами.

Душевный покой и невозмутимость, с которой здесь жили и работали люди, выводили Ральфа из себя. Когда обнаружилось похищение Майи, они с Фискером мгновенно собрались в дорогу, выдвинулись на следующее же утро и быстро преодолели семьдесят миль пути до Лахеджа. Но уже там их ждало промедление и волокита. Султан Лахеджа взвешивал все «за» и «против», прежде чем предоставить людей для такого щепетильного дела. Ему не хотелось портить отношений ни с англичанами, ни с Ижаром, поддерживающим тесную связь с его недругом, султаном Фадли. Наконец все переборола прямая корысть, и семьдесят талеров Марии-Терезии решили дело. Но потом начались раздумья, кого поставить на защиту англичан? Назначить проводником Мушина, или Мухаммеда, или лучше Абдуллу? Кого еще отправить? У Ральфа уже появились подозрения, что Лахедж вступил в тайный сговор с похитителями и тянет время, когда выбор в конце концов пал на Мушина, одного из его братьев, двух кузенов, зятя и племянника. Немало времени заняли сборы амуниции и продовольствия, пока полтора дня спустя они не выехали из Лахеджа по направлению к Шукре, а оттуда двинулись дальше, в сторону Лодара.

– Султан предлагает нам стать его гостями на сегодняшнюю ночь, – повернулся к Ральфу Мушин.

Ральф надул щеки и собрался было вежливо, но твердо отказаться, но заметил, как низко ложатся солнечные лучи, заливая бронзовым светом дома Аз-Зары. Они все равно сегодня далеко не уедут, скоро настанет ночь, и тяжелая дорога станет непредсказуемой. К тому же Мушин едва заметно кивнул, давая понять, что следует непременно соглашаться, и Ральф с благодарностью принял приглашение султана.

Султан Лодара в полной мере проявил знаменитое восточное гостеприимство. Он с гордостью провел английских гостей по городу, своему городу, показав им обширные крепостные сооружения и, конечно, многочисленные темницы, словно демонстрировал коллекцию заслуженных медалей. Поздно вечером он устроил еще одну, скромную по масштабам Лодара, но вполне обильную трапезу из курицы, жареных голубей и бобов, пока путешественники не отважились вернуться в предоставленный им гостевой дом.

Рядовой Фискер, затаивший глухую обиду на Ральфа за свое вынужденное участие в этой безумной авантюре и вступавший в диалог лишь по крайней необходимости, уже храпел на соломенной постели, как и арабы из Лахеджа, – несмотря на обещание следить за разгруженной и убранной до утра под крышу поклажей. Только Ральф долго не мог заснуть, и дело было не в огромном количестве выпитого из вежливости кофе.

Его не оставляли мысли о Майе. Он пропускал между пальцами зеленую шаль, в очередной раз зарывался лицом в мягкую ткань и глубоко вдыхал ее запах. Хотя среди бурдюков для воды, мешков с мукой, рисом, чечевицей, вяленым мясом, кофе и боеприпасами не было места для бесполезных вещей, Ральф захотел взять в дорогу что-нибудь из вещей Майи и потому запихнул в сумку у седла шаль и, после некоторых колебаний, всю пачку писем. Ральф надеялся – с женой все в порядке… Где она сейчас? Мушин уверял, что единственный преодолимый путь на северо-восток пролегает через Аз-Зару и Лодар. Но на вопрос Ральфа, проезжала ли здесь за последние пять дней англичанка в сопровождении одетых в черное всадников, султан лишь удивленно посмотрел на него и с сожалением покачал головой. Как они провезли Майю мимо султана? Основной причиной глубоких переживаний Ральфа из-за каждого промедления была надежда нагнать похитителей и освободить Майю еще по дороге в Ижар. Далеко они уйти не могли. Те, кто передвигается по этой дороге верхом, едут на верблюдах, заверил Мушин, бросив очередной неодобрительный взгляд на мерина Ральфа. А навьюченные верблюды передвигаются очень медленно, в этом Ральф даже слишком хорошо убедился по дороге в Аз-Зару. Его страшили предстоящие мили. Но приказ есть приказ, и он бы отважился продвинуться в глубь Аравии еще дальше, лишь бы заключить в объятья Майю, живую и невредимую. «Если мы это преодолеем, – подумал он, – тогда мы вместе начнем все с самого начала…»

Этой ночью мысли мешали заснуть не только лейтенанту Ральфу Гарретту. Передав Салиму дежурство по лагерю, Рашид побрел на пустынную равнину Аль-Хадина, которую благодаря частым путешествиям между Ижаром и Аденом знал не хуже, чем поклажу под седлом своей лошади. Он предпочел бы совершить верховую прогулку, но нужно было беречь лошадей, им еще предстоял долгий путь, хотя они уже преодолели большую часть. Рашид шагал по мягкой земле в такт дыханию и биению сердца, словно куда-то стремился, пока внутренний голос не подсказал ему: подходящее место найдено. Он опустился на землю. Аль-Шахин долго сидел под широким, окропленным серебром шатром неба, дожидаясь ясности и покоя, что всегда находил в пустыне. Но тщетно.

Что-то никак не давало ему покоя, и это было совсем на него непохоже. Он задумчиво погрузил правую руку в песок, глубже и глубже, словно мог нащупать в земле собственные корни, корни племени и семьи. Пальцы наткнулись на что-то твердое, и он выловил маленький предмет, плоский и круглый, очистил и разглядел его в молочном свете звезд. Старая монета, зазубренная и отшлифованная приходящим и уходящим песком, много лет назад потерянная на дороге караваном или ворами.

Маа-йяя, – прозвенело у него внутри. Его поражало, что он не слышал от нее никаких жалоб, как смело она смотрела в лицо обстоятельствам, почти не выказывая страха, и с восточной невозмутимостью покорялась судьбе. Она ехала по незнакомой стране с широко распахнутыми глазами, вбирая встреченные образы, цвета и запахи, хотела познать и постигнуть все увиденное вокруг. Это было так непохоже на англичан, с которыми Рашид сталкивался прежде.

Ма. Йя. Два мягких слога, гораздо больше подходящих его языку, чем жесткому и угловатому английскому. Он удивительно быстро постиг его странные звуки, как только смешался с чужим народом, силой оружия захватившим полуостров Аден. Рашид был разведчиком султана, сперва носил одежду пособника, потом торговца и, наконец – солдата, которым и был: он защищал караваны мечом и винтовкой. Араб не испытывал к чужакам ненависти, как не испытывал ненависти к противнику в бою. Потому что сражения – удел воина, и умереть в бою для него – честь. Юг, аль-Яман, с древних времен был ареной многочисленных войн. Этот немилосердный край не прощал ни легкомыслия, ни трусости. Его природа сформировала и характер его жителей. «Я против моего брата. Я и мой брат против моих кузенов. Я, мой брат и мои кузены против всего мира». Так воспитывались дети аль-Шахинов, едва их отнимали от материнской груди.

Рашид подумал о Нашите, которая вот уже половину его и своей жизни была женой воина. Ей было четырнадцать, а ему шестнадцать, когда их семьи заключили союз, следуя обычаю. Она много смеялась, была красивой, своенравной и живой, как и обещало имя, и у Рашида не возникало причин быть несчастным. Он воспитал двоих сыновей и дочь, все трое выросли здоровыми и уже не дети. Он выполнил свой долг перед семьей, перед племенем, как делал всегда: и перед султаном Ижара, и перед старейшинами аль-Шахинов. И он делал это охотно. Всегда. Потому что он – аль-Шахин.

Сейчас он тоже выполнял долг – в безопасности доставить Майю в Ижар и дождаться там англичан. По показаниям Али и его подсчетам, сейчас они должны быть в Аз-Заре. Там совсем рядом стоит на посту Али, готовый вмешаться, если султан воспрепятствует проезду англичан. До Ижара еще три с половиной дня пути. Возможно, дней пять до появления людей Коглана. Рашид проведет с ними переговоры и передаст Майю, как только они придут к соглашению. И все будет позади. Точно как он планировал. Нет причин беспокоиться.

Рашид замахнулся, хотел выбросить найденную монету, но передумал и оставил в руке. Осторожно сжал пальцы в кулак, чтобы не потерять ее на обратной дороге в лагерь. Нет причин беспокоиться.

8

– Сколько?! – покраснев от возмущения, Ральф смотрел то на султана, то на Мушина. Переводчик робко сжался, коричневое лицо его исказила испуганная гримаса. Красно-белый клетчатый тюрбан постоянно напоминал Ральфу хорька-альбиноса.

– Пятьдесят талеров Марии-Терезии за продолжение пути, – повторил Мушин требование султана. – За эту сумму он еще предоставит нам вооруженное сопровождение до границ территории Лодара.

Они заранее знали, что по дороге в Ижар придется платить пошлину, и взяли с собой определенную сумму наличными. Эти деньги Коглан выделил из личных средств, и Ральф подписал на них долговое обязательство. Достаточно, чтобы добраться до Ижара и обратно и купить по дороге продукты, если закончится провиант. Но Ральф никак не ожидал, что в самом начале путешествия ему придется оставить такую сумму в жадных лапах провинциального султана, который задумал извлечь финансовую выгоду из расположения своей территории на главной дороге. Вспомнив о восточной традиции торговаться, он поднял руку, растопырив пальцы.

– Пять, – возразил он, – и ни монетой больше.

Но султан покачал головой, упорно настаивая на своем. Он рассуждал подкупающе просто: все англичане богаты, эта весть докатилась и до Лодара. А тот, у кого была новая одежда, красивые лошади и технически совершенное оружие, вполне мог пожертвовать пятьюдесятью талерами.

Упорные переговоры продолжались все утро, пока Ральф не назвал окончательной суммой двадцать талеров, а султан по зову муэдзина не откланялся на полуденную молитву. В отличие от большинства солдат, укрывшихся в тени домов и крепостных укреплений и не выпускавших оружия из рук. Семь человек против целого войска – это было нереальной задачей даже для Ральфа, бывшего члена корпуса разведчиков.

Он повалился на соломенное ложе в комнатке гостевого дома и размышлял над решением дилеммы, а Фискер делал вид, будто его все это вообще не касается. Дело близилось к вечеру, и Ральф уже собрался заплатить наконец требуемые пятьдесят талеров и не терять драгоценного времени, когда ворвался Мушин с довольной ухмылкой и туго набитым мешком поклажи за спиной.

– Можем ехать!

Ральф удивленно посмотрел на него.

– Как так?

Мушин опять широко улыбнулся.

– Проезжий торговец узнал о нашем непростом положении и доплатил султану тридцать талеров. Нас отпустили.

Рядовой Фискер схватил вещи и мгновенно был готов ехать дальше, но Ральф продолжал неподвижно сидеть на месте. Какая-то странная история, даже подозрительная. Будто кто-то был крайне заинтересован, чтобы они смогли без задержек продолжить путь. Он резко вскочил.

– Торговец еще здесь?

Мушин покачал головой, и Ральф набросился с расспросами:

– Как он выглядел? Во что одет? Черный, окрашенный в индиго?

Мушин растерянно посмотрел на него и пожал плечами:

– Не знаю. Разве это важно? Нужно спешить, пока султан не передумал.

Последний все-таки настоял на двадцати талерах, предложенных Ральфом, но после беспрепятственно отпустил их, довольный сегодняшней сделкой. О подозрительном торговце Ральфу больше не удалось разузнать ничего, кроме того, что тот был одет как бедуин и в последнее время несколько раз проходил через Аз-Зару – причем насчет «последнего времени» ничего не уточнялось. Пока они вновь навьючивали лошадей и верблюдов и покидали город, Ральф постоянно оглядывался по сторонам. Мысль, что похититель подослал к ним шпиона, ему совсем не нравилась, пусть даже на этот раз наблюдатель им помог. Он рванул поводья коня и галопом устремился к перевалу Талх.

Пустыня Аль-Хадина еще утром осталась у Майи и Рашида за спиной. Им пришлось взобраться на горный хребет, на другой стороне продвижение вперед усложняли осыпи. Камни с металлическим лязгом летели из-под копыт, пока группа не спустилась в переходящие друг в друга вадис, по их мягкой почве лошади ступали почти бесшумно. Маленькие девочки в красно-зеленых платьицах, с грязными волосами и ожерельями ярко раскрашенных глиняных бусин на шеях пасли коз под миртами и фикусами. Пронзительно крича, они длинными палками отгоняли животных от скал и кустарников, усыпанных маленькими темно-сиреневыми ягодками, очевидно, непреодолимо притягательными для коз. В последней из вадис возвышались земляные террасы, засеянные полями там, где позволял размер. Женщины и дети поили скот и стучали палками по деревьям, чтобы собрать ягоды, которые Майя уже успела попробовать. Когда группа всадников устроила остановку, чтобы съесть хлеба и выпить воды, Рашид принес целую горсть темно-красных ягод и молча передал их Майе, в его взгляде под черно-синим платком не было никакой враждебности.

Вдалеке на скалах виднелись башни, показалась крепость, вокруг нее толпились маленькие невзрачные домишки, лишь оконные проемы были обведены узкими полосками белой краски – известняк здесь встречался редко. Наконец на горизонте в дрожащем воздухе появилось белое пятно: Нисаб. До него было рукой подать, но путь показался Майе бесконечным, копыта лошадей тонули в земле, мягкой и рассыпчатой, словно кукурузная мука. Пронесся и нагнал тучи ветер, принес с собой пыль и песок, дополнительно задержав всадников в пути, снова отодвинул город и окутал его желтоватой занавесью. Гряда холмов поднялась из мягкого грунта, коричневого, как и маленькие глиняные деревушки.

В одном из поселков царило оживление, люди собрались в группки, их пестрые одежды сияли, словно лоскутное одеяло: сочные оттенки красного и синего, цвет охры, серый и желтый, сиреневый, зеленый и индиго. Полосатые, клетчатые, в цветочек. Юноша в белых одеждах, с расшитым зеленым ремнем на талии и воткнутой джамбией побежал к ним, размахивая длинными руками под громкие крики, постоянно прерывающиеся веселым смехом. Рашид дал спутникам знак придержать коней, рысью двинулся навстречу юноше и наклонился из седла, а тот осыпал Рашида потоком слов. Аль-Шахин сперва покачал головой, потом улыбнулся и наконец кивнул, а обрадованный парень ринулся обратно в деревню.

– Нас пригласили. Канун свадьбы, – объяснил Рашид на арабском, понятном и Майе, вновь присоединившись к остальным, и они вместе поскакали к деревне, где шумел праздник.

То, что издалека казалось единой толпой, вблизи оказалось двумя группами – мужчин и женщин. Последние взяли в оборот Джамилу, едва гости спешились. Вчера пунцовой от смущения Майе пришлось просить у служанки помощи – у нее начались ежемесячные кровотечения. Прекрасно подготовленная арабка обеспечила Майю тряпками из своей поклажи, позаботилась о том, чтобы они останавливались почаще, чем в предыдущие дни, и украдкой зарывала глубоко в землю использованные куски ткани. Майя с тоской посмотрела Джамиле вслед, слушая щебечущий смех женщин. Некоторые арабки танцевали под однообразные, но не монотонные напевы, пока остальные ритмично хлопали в ладоши, а из их уст взмывали к небесам высокие, радостные трели. Тем временем Майя привычно спряталась за двумя мужчинами и пошагала за Рашидом и Салимом к другой группе. Здесь тоже танцевали: двое мужчин выходили в центр круга, прилипали друг к другу кончиками высоко поднятых мизинцев и подпрыгивали вверх-вниз, пока из круга не выходил третий и не заменял одного из пары. Ритм отбивался хлопками в ладоши. Все были стройны и казались совсем юными, их локоны взлетали, глаза блестели. Юноши танцевали грациозно, но нельзя сказать, что они были лишены мужества. От их гортанного пения, напоминающего бормотание, у Майи по коже побежали мурашки.

Она задалась вопросом, из какого далекого века пришел этот танец, передающийся из поколения в поколение в населенном с далеких веков краю, рядом с легендарной дорогой ладана. Ее взгляд упал на Рашида, он стоял чуть в стороне и отбивал ладонями ритм. Сердце Майи забилось сильнее. Он тоже танцевал так перед собственной свадьбой, в кругу мужчин своей семьи, своего племени? Она попыталась представить, каково это, расти в таком сплоченном коллективе, во власти древних традиций, тесно связанных со стихиями, с совместной жизнью людей и животных. Должно быть, Рашид почувствовал ее взгляд, повернулся и посмотрел на нее. И улыбнулся.

Дома Нисаба ясно виднелись в свете раннего вечера, они остановились неподалеку в песках и поставили палатки. Нисаб, бывший центр торговли предметами роскоши из Индии и Китая – специями, слоновой костью, нефритом, шелком и другими ценными тканями, известными высокоразвитым культурам Средиземного моря. С противоположной стороны, из Восточной Африки, везли на продажу драгоценные породы дерева, перо, меха, шкуры животных и золото. Раньше.

Здесь тоже остались каменные обломки, наполовину ушедшие в песок плиты. В вечерних сумерках Майя опустилась перед ними на колени, бережно сняла зернистый слой песка и провела кончиками пальцев по выточенному узору. Рядом забрезжил свет, и она подняла глаза. Из лагеря пришел Рашид, держа в руке самодельный факел из толстой ветви, воткнул его глубоко в землю меж каменных блоков и опустился рядом.

– Как жаль, что я не могу этого прочесть, – вздохнула Майя, глядя на надписи.

– Отец моего деда знал несколько слов старого языка, – поведал Рашид. – К сожалению, я его не учил.

Они немного помолчали, потом он повозился с ремнем и положил что-то на каменную плиту.

– Старая монета. Я нашел вчера. Может быть, вы захотите взять.

Майя подняла кусочек металла и рассмотрела его, покрутив под изменчивым светом факела. Филигранный рельеф изображал мужской профиль с короткой стрижкой и орлиным носом, увенчанный лавровым венком. Венок украшал и кромку монеты.

– Кажется, из Древнего Рима, – заключила Майя. – Она со времен Химьяров?

Рашид пожал плечами:

– Возможно.

– Мир так велик, – пробормотала Майя, – и все же между континентами всегда были связи. Во все времена. А если они обрывались, то завязывались новые. Спасибо, – восторженно прошептала она, заключила монету в ладони и прижала к груди. Не подозревая, сколь много воздала Рашиду за этот не слишком ценный кусочек металла своими словами, жестом и светом в глазах.

– Саид, – услышал Ральф впереди голос Мушина, высокий и тонкий от тревоги и страха, – нехорошо, если сегодня мы поедем дальше. Становится слишком холодно и слишком темно!

Без сомнения, он был прав. После жаркого дня утомительной езды холод грядущей ночи ощущался еще сильнее. Здесь, наверху, на крутом подъеме к перевалу, было так холодно, что и Ральф, и рядовой Фискер вопреки изначальному замыслу поддели под шерстяные накидки форменные мундиры. К тому же Ральф намотал на шею шаль Майи, завязав ее в тугой узел от резкого ветра.

– Идем дальше! – крикнул он в ответ. Лейтенант любой ценой хотел наверстать упущенное время.

– Но, саид, – продолжал причитать Мушин, – я не настолько хорошо знаю дорогу!

Ральф решил, что ослышался, пришпорил коня и галопом поскакал вперед, в начало колонны.

– Прости, что?

В Лахедже Мушин клялся, что знает дорогу в Ижар как свои пять пальцев! Чистая ложь, как выяснялось теперь.

– Я ее, конечно, знаю, – поспешно поправился Мушин, – но не настолько хорошо, как те, кто ходит здесь постоянно. Прошу, саид, – молил он, – останемся здесь до рассвета!

Ральф натянул поводья. Опасно было двигаться дальше по этой незнакомой местности в столь обманчивой полутьме. Но ночевка здесь будет весьма неприятной и означает новое промедление. Нерешительность лейтенанта передалась и мерину, который и без того предназначался для быстрой езды по равнинам, в крайнем случае по ровному песку, но никак не для гор, и к тому же не обрел в лице Ральфа всадника, способного уверенной рукой провести его по этой непроходимой местности. Ральф понимал, что его мерин никак не приспособлен для горных прогулок, его стихия – галоп по необозримой равнине…

Конь, нервно переминаясь на месте, скользнул копытом по гулящему камню и неловко вывернул сустав, ища равновесия. Он в панике перебирал ногами, ища привычную ровную поверхность, и Ральф позволил ему отойти назад, шепча в ухо успокоительные слова, но бесполезно. Животное, лихорадочно ступая копытами по каменистому грунту, оказалось слишком близко к крутому склону и окончательно потеряло равновесие. Ральф рванул поводья что было сил, в надежде вывести его на дорогу, и тут почувствовал, что конь под ним падает в пропасть.

Быстро выдернув сапоги из стремян, он отпустил сбрую и что было сил оттолкнулся в сторону…

Лейтенант сильно ушибся, а спустя мгновение раздалось полное ужаса ржание мерина. Ральф почувствовал, как сползает к краю обрыва, и едва успел зацепиться за услужливо торчащий камень, подтянулся и выбросил вперед руку.

Где-то внизу раздался глухой удар. Кто-то подхватил и вытащил Ральфа. Вопли животного продирали до костей. Недолго думая, лейтенант достал револьвер и по слуху начал палить вниз, в темноту, пока не опустошил весь барабан. Когда стихло многоголосое эхо последнего выстрела, наступила тишина. Мертвая тишина.

Рядовой Фискер отпустил Ральфа, ободряюще похлопал его по плечу и вернулся к своей лошади, которую успокоил один из людей Мушина. Ральф напряженно вглядывался вниз, в темноту, поглотившую не только его коня, но и спальный мешок, одежду, винтовку и боеприпасы.

– Где-нибудь перед Нисабом мы сможем раздобыть новую лошадь, саид, – послышался голос Мушина. Ральф кивнул, хотя Мушин не видел его. Все вещи можно возместить. «Письма. Я потерял твои письма…»

Трясущейся рукой Ральф провел по влажным щекам. Он был напуган. Эти горы сильно отличались от знакомых ему хребтов на севере Индии. Они были куда опаснее, чем показались на первый взгляд, как и многое в этой стране. Все путешествие, казалось, проходило под несчастливой звездой. Ральф невольно посмотрел на небо. Клочья облаков заслонили большую часть сверкающих точек. Он послан сюда в наказание? «Я исправлю, Майя, я все исправлю!»

Забравшись немного выше, они достигли небольшого скального плато, неудобного, но подходящего для ночевки. На следующее утро, сразу после восхода, люди Мушина на веревке спустили Ральфа вниз, к трупу лошади. Он смог спасти боеприпасы, спальный мешок и часть провианта. Но приклад винтовки был безвозвратно испорчен, а прикрепленная к седлу кожаная сумка с обеими рубашками и пачкой писем оторвалась и исчезла где-то в расщелине. «Прости меня! За это и за многое другое».

9

Дорога, по которой сотни лет ковыляли нагруженные сокровищами верблюды и которую Рашид выбрал для своего путешествия в Ижар, огибала темный, изрезанный впадинами конус горы, а с правой стороны простиралось песчаное море пустыни Рамлат эс-Сабатайн. По его волнам гулял ветер, накрывая горы нежной вуалью, что царапала всадникам глаза и раздражала кожу. Воздух над землей раскалялся и рябил. Майе все время казалось, что они подходят к лужам воды, но стоило подъехать поближе, и мираж исчезал – обман зрения, вызванный горячим воздухом. Немного позже Рашид остановил группу, убрал со рта платок и указал направо, на небольшой склон.

– Хотите искупаться?

Майя подумала, что он решил подшутить, прищурилась, присмотрелась, но водная гладь не пропала.

– Здесь?

Уголки губ Рашида дрогнули, он указал на другую сторону.

– Или там. Выбирайте сами.

Слева от пыльной, но твердой дороги тоже был водоем, причем еще большего размера. Маленькое озеро казалось глубоким, даже поблескивало голубизной. Оно переходило в похожий на реку поток, что расширялся до вади и терялся вдалеке, среди гор. Майя помедлила. Соблазн искупаться в чистой воде был велик, особенно после недели пути по горам, сквозь песок и палящий зной, без возможности очистить тело. Она посмотрела по сторонам.

– Прямо тут?

Рашид широким жестом обвел забытую Богом местность.

– Вокруг никого нет. Выбирайте сторону и отправляйтесь купаться с Джамилой, – он кивком указал на арабку. – Мои люди пойдут на другую сторону, а я покараулю здесь, наверху. Разумеется, к вам спиной, – добавил он, слегка склонившись к ней из седла и понизив голос до шепота.

Выслушав его образцовый план по соблюдению приличий, Майя не заставила долго себя упрашивать.

– Я выбираю правую сторону.

Она протянула Рашиду уздечку лошади, соскочила на землю, спустилась по склону, поспешно вылезла из сапог и отбросила их подальше. Подцепила под широкими штанинами застежки давно съехавших чулок, сняла их и тоже с отвращением выбросила подальше. Даже песок под босыми ногами был восхитителен, хотя и обжигал. Майя на цыпочках прошмыгнула к воде, где у нее вырвался блаженный вздох. Повернувшись, она увидела, что к ней направляется Джамила с льняным мешочком в руке, и сверху на дороге стоит Рашид, повернувшись к ним ровной спиной, его широкие штаны и рубашка развеваются на ветру. Майя поспешно стянула тюрбан, кинула его на берег и вытащила из волос шпильки – ей все же пришлось нехотя выбраться из воды и аккуратно положить их на темно-синий моток ткани. Она пальцами разобрала завязанные в узел пряди волос, помассировала их ноющие корни, сняла рубашку и брюки и побежала в воду в почерневшем от грязи нижнем белье. Вода оказалась теплее и глубже, чем она думала, посередине озеро доходило ей до груди. Майя зажала нос и окунулась с головой, снова и снова, пока могла сдерживать смех и детский восторг, что зародились в груди – так это было восхитительно. Она с фырканьем вынырнула и начала громко плескаться, пока ее взгляд не упал на все еще одетую Джамилу, неподвижно стоящую на берегу.

– Таали, иди, – крикнула она по-арабски и жестом позвала ее к себе. Вместо ответа Джамила с немым предложением подняла мешочек. – Что это? – задыхаясь, спросила Майя, вернувшись к Джамиле.

Та поспешно развязала льняной мешочек, вытащила зеленоватый восковой брусок и протянула Майе.

– Мыло, – неожиданно вырвалось у нее по-английски, и она засмеялась над собой, потому что это прозвучало, будто она видела мыло первый раз в жизни или, по крайней мере, впервые за долгое время.

Джамила тоже весело прищурилась.

– Таали, – повторила Майя, маня, и сделала шаг в воду.

Но Джамила все еще сомневалась, как будто традиции или религия запрещали ей купаться здесь – или с ней, чужеземкой. Наконец Джамила отложила мыло в сторону и медленно сняла через голову верхнее красно-сиреневое одеяние, открыв взору тоненькое обтягивающее темно-лиловое нижнее платье с вышитой белой каймой по краям и у выреза, вынула ноги из кожаных тапок и сделала шаг в воду, от которой сразу потемнела кайма ее штанов. Казалось, она что-то обдумывает, борется с собой. Потом арабка глубоко вздохнула, словно ей предстояло нелегкое испытание, не спеша завозилась с никабом, стащила с себя платок и опустила голову, словно от большого стыда.

Сначала Майя застыла от изумления, потому что Джамила оказалась или выглядела гораздо старше, чем она предполагала. По глубоким линиям у носа и рта и множеству серебряных прядей в туго собранных каштановых волосах можно было предположить, что арабке около пятидесяти. Но потом Майя приложила руку ко рту, еле сдержав испуганный возглас. Наверх от шеи, через подбородок и левую скулу тянулась красноватая паутина грубых линий шрама, захватившего и уголок рта, оцепеневший в жуткой, безрадостной улыбке. Майя сглотнула, у нее на глазах выступили слезы. Теперь она поняла, почему Джамила никогда не снимала при Майе вуаль, даже если они были наедине и ей позволяла религия.

Майя почувствовала себя беспомощной, не зная, как реагировать, и единственное, что пришло ей в голову, – ударить ногой по воде и окатить Джамилу фонтаном воды, обрызгав по пояс. Как маленькая девочка, приглашающая к игре другого, незнакомого ребенка, она наклонила голову и застенчиво улыбнулась. Джамила испуганно посмотрела на нее, но, когда Майя с хихиканьем наклонилась и снова ее обрызгала, на этот раз руками, она поняла. На обезображенном лице засветилась улыбка, переросла в смех, на удивление низкий и хриплый, и Джамила отомстила Майе, сперва робко, потом смелее. Смеясь и визжа, женщины скакали и бесились в воде, словно им было по десять лет, играли в салки, заставляя гладкую поверхность пениться и клокотать.

Пока они переводили дух, Джамила наклонилась, поливая себя водой, а Майя выпрямилась и увидела, что наверху, на склоне, Рашид обернулся и стоит, скрестив на груди руки. Она различила на его губах тонкую улыбку. И прищурилась. Потом игриво вытянулась во весь рост, изогнула спину и твердо посмотрела на Рашида, прекрасно зная, что нежный белый батист облепил все ее тело, скорее открывая, чем утаивая в своей мокрой прозрачности. Она стояла, бросив немой вызов, прекрасно осознавая свою женственность, и через несколько секунд улыбка Рашида стала заметнее, и он подчеркнуто медленно отвернулся.

Намылившись и ополоснувшись, вымыв и разгладив гребнем волосы, пахнувшие теперь жасмином и оливковым маслом, Майя и Джамила сидели рядом на берегу, обсыхая на солнце, куда Майя положила и чулки, основательно выстиранные с мылом. Джамила порылась в верхнем одеянии и вытащила из одного из карманов горсть маленьких плоских печений, не больше монеты.

– Возьми, – предложила она Майе, – подарок со вчерашнего праздника.

Она явно старалась говорить медленно и четко, в перекошенных губах немного искажались слова. Майе нравился голос Джамилы, немного хриплый и очень теплый. Плутовато переглядываясь, женщины разделили сладости, хрустящие и клейко-сладкие, со вкусом миндаля и сухофруктов.

– Джамила, – начала Майя, когда у нее снова опустел рот, – как… – она умолкла и показала пальцем на подбородок.

Джамила прищурилась и посмотрела на воду.

– Пожар. У нас в хлеву. Я хотела вывести коз. Я была вот такая, – она подняла руку и показала рост пятилетнего ребенка. – Из-за этого, – с дрожью в голосе указала она на шрам, – для меня не нашлось мужа. Или только за большие деньги. Но я из бедной семьи, – она глубоко вздохнула, рассказ давался ей нелегко. – Потом меня выкупил султан, как служанку. Там мне тоже никому нельзя показывать лицо.

Она искоса посмотрела на Майю, иронично и все же весело, выражая покорность своей судьбе, и Майя прониклась к ней еще большей симпатией.

– Но, – вновь заговорила Джамила, слегка покачав головой, – лицо и неважно. Глаза, – она развела указательный и средний пальцы в букву V и попеременно указала на свои глаза и глаза Майи, – важны глаза. – Потом задумчиво кивнула, словно в подтверждение. Майя импульсивно взяла ее за руку. Джамила посмотрела вниз, на ладони, пристально заглянула Майе в лицо и не менее крепко ответила на рукопожатие.

Два дня и две ночи ехали они по старой дороге ладана, по горам и пустыне. По одинокой дороге: за это время они встретили лишь три каравана и обогнали четвертый, который, очевидно, тоже направлялся в Ижар, но навьюченные верблюды плелись гораздо медленнее, чем всадники Рашида. За эти два дня было сказано, как обычно, немного, не в последнюю очередь из-за того, что лица постоянно приходилось укрывать от наполняющего воздух мелкого песка. Но за две ночи Майя и Рашид наверстали все невысказанное под сверкающими лучами. Словно на них наложили злое заклятие, которое вынуждало молчать в течение дня и позволяло свободно беседовать лишь при свете огня и звезд. Они смешали свои языки в один, понятный только лишь им двоим. Ночь дарила близость и уединение, приглашая рассказывать истории из прошлого, которое всегда становится гораздо ближе, когда в глаза не бьет дневной свет, четко очерчивающий действительность. Они сидели рядом, как бедуины, и делились воспоминаниями.

Так оживали в ночных тенях темные изгибы коридоров Блэкхолла, его фронтоны и слуховые окошки, сад с качелями под яблоней. Джеральд и Марта, Джонатан и Ангелина бродили вокруг, словно миражи, отчетливо различимые, но не осязаемые, по очереди садились к огню, слушали истории, рассказанные о них Майей, согласно кивали, прежде чем снова подняться и ускользнуть в темноту. Навестил их и Ричард, его усы весело подергивались, когда он слушал версию повествования о его путешествиях и приключениях в исполнении Майи, но спорить не стал. Однако напряженно свел брови, когда она рассказала, как сильно его любила и как страдала. Как она стремилась подражать капитану Ричарду Фрэнсису Бертону в его отваге и свободе и как потерпела неудачу, попытавшись вести такую жизнь рядом с Ральфом. Майя рассказывала без умысла, просто следуя потребности, а Рашид оказался хорошим слушателем, внимательным и терпеливым.

Майя тоже была хорошей слушательницей, когда описания Рашида воскрешали горы вокруг Джабаль Саафан, где он вырос. В его словах было мало личного, и Майя узнала о нем не много нового. Он предпочитал рассказывать предания своего племени. Например, легенду о молодом шейхе, что подобрал однажды в песках пустыни сережку. Он поручил старой и мудрой женщине отыскать хозяйку драгоценности. Та нашла молодую девушку, что была прекраснее любого украшения, и она вручила шейху вторую сережку, сказав, что они снова должны быть вместе. «Как красота и благородное сердце принца», – ответил шейх и захотел сделать ее своей женой. Благодаря богатству и власти он добился ее благосклонности, привез в свое племя и женился. Но в ночь свадьбы к нему обратился родственник невесты, признавшись, что уже давно пылает к ней искренней любовью. Это растрогало шейха, и он великодушно отказался от своих прав. Он передал свою невесту юноше – «чтобы они снова были вместе» – и осыпал молодую пару роскошными свадебными подарками.

Своим глубоким голосом Рашид говорил о народе аль-Шахинов, и Майя заново открыла многое из того, что узнала от араба за прошедшие дни, будто увидев все своими глазами. Не раз они молчали, пытаясь распробовать вкус чужого края, представляя, каково было бы всего на один день оказаться на месте другого. Это объединило их, построило мост, не исчезавший даже в рассветных сумерках.

Но самая долгая ночь когда-нибудь заканчивается. Наступило новое утро и после седьмой ночи кочевой жизни Майи – девятой со дня похищения. Оно открыло Майе новый лик Аравии: высокие дома из красно-оранжевого камня, увенчанные белыми зубцами. Белые геометрические орнаменты на стенах, нежные, как кружева, украшенные круглыми узорами или меандром сводчатые окна аркады и галереи. Здесь дарили тень заросли финиковых пальм с тяжелыми пышными темно-зелеными кронами. Зелеными, как листва абрикоса, миндаля и грецкого ореха, как кустарники вокруг многочисленных прудов и каналов. Зелеными, как поля, сияющими коврами раскинувшиеся по левую и правую стороны дороги. Вдалеке Майя разглядела красноватые горы, а перед ними – очертания города, такого же медного, но наполненного белыми стенами домов, среди которых высились тонкие минареты и купола. Козы, коровы и овцы толпились у окруженных стенами колодцев, щипали траву на пастбищах. Благоухали белые и розовые олеандры, багровые и лимонные цветки гибискуса размером с ладонь, крохотные кремовые и нежно-желтые звездочки жасмина. Эдемский сад, окруженный песками и скалами на мили вокруг. Никогда прежде Майя не встречала ничего столь прекрасного и чарующего.

– Это Ижар, – крикнул через плечо Рашид и галопом устремился вперед по хорошей, ровной дороге. Они проехали несколько небольших поселений и наконец достигли большого города – того, что Майя видела издалека. На холме выстроился комплекс внушительных зданий, окруженный башнями. Туда они и направлялись. Поднялись по небольшому взгорку и въехали в ворота, охраняемые солдатами – те радостно закивали и крикнули Рашиду что-то одобрительное.

Миновав арку ворот, всадники остановились в просторном внутреннем дворе, где их тоже встретили солдаты, в куфиях таких же теплых цветов, как стены домов. Рашид соскользнул на землю и поприветствовал каждого улыбкой и крепким рукопожатием. Майя увидела, что Джамила и люди Рашида тоже спешились, и, помедлив, последовала их примеру. Ничего похожего на роскошный дворец, во всяком случае, снаружи, – скорее крепость, прекрасная в своей простоте, красные стены покрыты незамысловатым белым орнаментом, а светлые – темно-коричневым. По стенам протянулись ряды окон, и небольшие ворота с обеих сторон вели в разные части здания. Из одних поспешно вышла женщина в парандже и маково-красном одеянии, отделанном по краям яркой каймой тончайшей работы, выполненной золотой нитью. Ее голову покрывал платок, такой тонкий, что просвечивали темные волосы. Золотые монеты на его краях тихо звенели при быстрой ходьбе, в созвучии с подвесками на браслетах и серьгами. За несколько шагов до группы всадников женщина выжидательно остановилась.

Рашид подошел к Майе.

– Саадия проводит вас в покои женщин, – объяснил он ей по-английски. – Там вы будете ожидать, пока не прибудут люди Коглана и мы не проведем переговоры.

Должно быть, он верно истолковал ошеломленный взгляд Майи, потому что добавил:

– Недолго. Лишь несколько дней.

Майя кивнула, хотя была враждебно настроена к новому окружению. Пока рядом был Рашид, она чувствовала себя уверенно, даже почти забыла, что отправилась в это путешествие против собственного желания. Но теперь ей стало не по себе.

– А где будете вы? – прицепилась она, надеясь, что он успокоит ее и будет заботиться о ней дальше. Но он уклонился от умоляющего взгляда, лишь упорно рассматривал и ласково трепал по шее ее лошадь.

– Неподалеку, – скупо объявил он холодным тоном. – Джамила останется с вами.

Он нежно потрепал животное по щеке и с непроницаемым видом отошел. Женщина по имени Саадия настойчивым жестом подозвала Майю.

– Мархаба, добро пожаловать! – весело крикнула она, и Майя нехотя пошла к ней, Джамила шла по пятам. У ворот Майя вновь обернулась. Рашид стоял посреди двора, не отбрасывая тени в лучах высокого полуденного солнца, и смотрел ей вслед, пока Саадия вновь не поманила Майю и не затворила ворота. Когда они захлопнулись на замок, Майе показалось, что ей нечем дышать, и благодарно ответила на пожатие пальцев Джамилы, сомкнувшихся вокруг ее руки.

Рашид аль-Шахин смотрел на полукруг деревянных ворот. Султан уже ждет, сейчас Рашид его обрадует, доложив, что первая часть плана прошла успешно и замысел воплотился до мельчайших подробностей. Рашид должен был испытать облегчение.

Но облегчения не было.

10

– Далеко еще? – крикнул Ральф Мушину, когда его верблюд неохотно опустился на колени под ласковые уговоры одного из арабов, и крошечное седло между двумя горбами, качнувшись, передвинулось на бок. Мушин возвел глаза к золотистому вечернему небу и безмолвно воззвал к Аллаху о помощи. Они оставили перевал Талх позади еще пять дней назад, но на каждом привале разыгрывалась одна и та же сцена: едва они выбирали место для лагеря, англичанин задавал этот вопрос, и всякий раз – нетерпеливым, недовольным тоном. Едва животное успевало опустить массивное тело, лейтенант соскакивал вниз, с облегчением ступая на твердую землю. Непривычная иноходь верблюда, форма седла, из-за которой Ральфу приходилось сидеть на корточках, подбирать ноги и держать их в неудобном положении, утомляя мускулы, медлительность, с которой маленький караван продвигался вперед, – все действовало ему на нервы. Он интуитивно сделал два больших шага назад, в мудром предвидении: верблюд повернул к нему голову, вытянул длинную шею, поднял мягкую раздвоенную верхнюю губу и с угрожающим ревом обнажил желтые отшлифованные зубы.

– Терпение, саид, терпение, – монотонно повторил Мушин свой обычный ответ, довольно почесывая пучки волос на макушке длинной головы своего верблюда.

Чтобы размять ноги, Ральф бродил по песку и внимательно всматривался в пейзаж вплоть до темно-коричневого горного хребта на горизонте. Он сощурил глаза, тщетно надеясь разглядеть очертания деревень, и тихо застонал. Большинство задержек происходило из-за обитателей оставшихся позади вади, они не могли сдержать любопытства при виде двух белокожих людей, проворно подбегали, окружали верблюдов и приглашали путников в свои простые жилища угоститься кофе, вяленым козлиным мясом и лавашом, засыпая градом вопросов после дежурных «откуда» и «куда». Ральф приказал Мушину говорить, что они очень спешат, но Мушин лишь изумленно посмотрел на него и четко дал понять, насколько невежливо отвергать гостеприимство. Глупо было бы пренебречь расположением местных жителей, правда, саид?

Так что Ральф, сжав зубы, соглашался сесть снаружи или внутри хижины шейха – деревенского старосты – и старался быть хорошим гостем. Даже если его брови ползли вверх, когда Мушин в благодарность за приглашение и предложенную трапезу преподносил хозяевам мешок риса или чечевицы, уверяя, что это тоже необходимо. Но недоверие Ральфа к Мушину росло. Еще и потому, что переговоры Мушина с тремя группами вооруженных всадников на верблюдах о пошлине и охране в дороге, по понятиям Ральфа, затягивались сверх меры, и всякий раз Мушин выплачивал двадцать талеров Марии-Терезии. К большому неудовольствию Ральфа, сопровождение закутанных арабов не давало ему ощущения безопасности, даже наоборот. Возможно, их проводник затягивал путешествие, чтобы дать похитителям наибольшее преимущество? Тем более что на расспросы Ральфа о группе одетых в черное мужчин, насильно везущих англичанку, жители деревень всегда отвечали отрицательно.

Лейтенант наступил сапогом на что-то мягкое и посмотрел, в чем дело.

– Мушин! – проревел он и жестом подозвал человека из Лахеджа, указывая на иссушенный солнцем конский навоз.

– Ведь это улика, правда?

Его палец переместился на отпечаток копыта, защищенный от ветра грудой камней.

– Они точно здесь проезжали!

Если бы Мушин был бедуином, он бы смог определить по отпечатку, из какого племени была лошадь, с гор или с побережья, по его глубине – был ли на ней всадник, и даже сказать, был ли тот неопытным, неуклюжим наездником или сидел в седле с самого детства. Бедуины никогда не забывали отпечатков верблюжьих копыт, увиденных хоть однажды. У верблюдов пустыни были мягкие подошвы с лоскутами сошедшей кожи, а у животных с каменистых полей – гладко отшлифованные. По лошадиному и верблюжьему помету бедуины могли понять, чем животных в последний раз кормили, взятой с собой едой или подножным кормом. Как давно они пили воду и, благодаря знаниям о расположении колодцев, – приблизительно где. И, конечно, ответить на самый простой вопрос: как давно здесь проходило животное? Но Мушин не был бедуином, его предки осели на равнинах Лахеджа много поколений назад и гордились этим, как и репутацией хитрых торговцев. Они свысока смотрели на кочевников, считая их примитивными, чудаковатыми и коварными.

А потому Мушин лишь пожал плечами.

– Возможно, саид.

Туго натянутая нить терпения Ральфа лопнула.

– Черт возьми, Мушин, а в чем ты вообще уверен? Ты нас вообще в Ижар ведешь?

Араб посмотрел на него с глубокой обидой, сменившейся презрением.

– Я что, похож на бедуина, саид? Если бы вы предпочли ехать с одним из них, так взяли бы в провожатые! Многие дороги ведут в Ижар, но только по этой неопытный человек может проехать, не сломав шею! И только здесь на каждом повороте не подстерегают разбойники! Если люди султана повезли вашу супругу в Ижар по другой дороге, молитесь своему Богу, чтобы получить ее обратно целой и невредимой!

Выговорившись, он высоко поднял голову и важно прошествовал к верблюдам.

Ральф смотрел ему вслед, словно оглушенный, потом гневно пнул конский навоз, высоко подкинув песок, отправился прочь, уселся на корточки на одной из скал и пристально уставился в скудный пейзаж. Он выискивал одинокие булыжники и с силой швырял их вдаль, словно каждый камень мог унести с собой гневные и тягостные мысли.

В Бенгалии или Лахоре, Пешаваре или Равалпинди Ральф всегда осознавал, что за ним стоит целая армия: все полки, что хотели присоединить Индию к Британской империи. Было нужно защищать ее границы, оборонять территорию и право на господство в тылу, во имя Бога и Королевы. Или бороться против врага, Российской империи, в роли снайпера стрелковой бригады. Все было просто: с одной стороны – объединенные силы Англии, с другой – враги.

Здесь же он был вынужден отказаться от поддержки британских военных сил, чтобы не вступать в конфликт с воинами и шейхами и не рисковать жизнью. Он и по-прежнему неразговорчивый рядовой Фискер оказались одни посреди широкой, каменисто-песчаной страны – без карты, без полномочий от руководства. Они во всем зависели от людей из Лахеджа, которые знали дорогу и пользовались здесь симпатией. Ральф с Фискером зависели от их знаний и мастерства переговоров с людьми из проезжаемых султанатов и племен, где, казалось, каждый крестьянин был вооружен джамбией и винтовкой, а за сердечным гостеприимством проглядывала воинственная настороженность. Ральф умел справляться с открытыми нападениями и боевыми стычками, но не с такой атмосферой, стирающей границы между дружбой и враждой, как ветер стирает следы на песке.

Все это давалось лейтенанту Ральфу Гарретту с большим трудом. А именно, своеобразное показное восточное хладнокровие, фатализм: «Что должно случиться, случится. Сегодня, завтра или через год». Хотя менталитет этот был очень похож на индийский, здесь он обрел совершенно новое значение и проявления. Потому что когда Ральф продвигался на восток по поручению правительства, выполнение задания можно было просрочить на несколько дней или недель, но сейчас под угрозой оказались здоровье и жизнь его жены, которая, вероятно, давно находилась в Ижаре. И, возможно, влачила жалкое существование в грязной темнице без окон, потому что он был плохой муж и оставил ее без своего внимания и своей заботы.

Уже совсем стемнело, и Ральф больше не смог отыскать ни одного камня. Он спрятал лицо в ладони и заплакал.

На следующее утро они не успели проехать и нескольких миль, как очередная группа воинов навязала им защиту в пути за деньги и пригласила на трапезу, что затянулась на целый день.

А Майя тем временем шла по террасе на крыше женской половины дворца в Ижаре. Стены в человеческий рост скрывали вид с холма. Пальмы, огромные олеандры и заросли жасмина в глазурованных глиняных горшках отбрасывали тень на гладкий камень, свою надежную опору. Ветер с гор услужливо шевелил листву, принося прохладу.

Майя сразу пошла к скамейке в особенно тенистом уголке террасы и села на прямоугольную каменную плиту, а опахала пальм и цветущие ветви укрыли ее от яркого солнца. Она выскользнула из тонких кожаных тапочек, поставила босые ноги на гладкий камень и обхватила руками колени. Рассеянно провела рукой по шелковому на ощупь одеянию, сотканному из тонкого хлопка с богатой вышивкой, блистающей роскошным красным цветом. Это был ее четвертый день в Ижаре, но день прибытия, столь богатый новыми впечатлениями, все еще стоял у Майи в памяти.

* * *

Вопреки ее страхам и ожиданиям обитательницы дворца встретили их с Джамилой дружелюбно. Там было много женщин, куда больше дюжины: средних лет, помоложе, совсем молодые, и с ними дети – старшему было около двенадцати, а младший только начинал ходить. Чтобы малыш не потерялся в суматохе, одна из женщин – возможно, мать? – быстро взяла его на руки, и он смотрел оттуда на Майю огромными глазами, засунув в рот три пухлых пальчика. С первого взгляда было нелегко различить, все ли женщины относятся к семье султана или среди них есть служанки: здесь все носили похожие покрывала и платки, красного, оранжевого и желтого оттенков – очевидно, это были цвета Ижара, яркий контраст зелени полей и деревьев. Майе не удалось определить положение женщин и по украшениям, что сверкали из небольших вырезов с украшенными каймой разрезами и были очень похожи: серьги и браслеты, чеканные бусы, золотые и серебряные. За приветственными возгласами последовали насмешки над мужским костюмом Майи, арабки сразу начали его сдергивать, чтобы избавить гостью от неудобства. Джамила заметила, что Майе неприятно, когда ее касаются чужие руки, быстро прошла между ними и повелительным тоном потребовала воду и несколько других предметов, Майя не смогла перевести их названий. Похоже, женщинам понравилось участие Джамилы, и некоторые бросились выполнять приказания, пока другие отвели Майю с Джамилой в просторную комнату, их пристанище на ближайшие дни. С одной стороны стояло накрытое прохладным льняным покрывалом ложе, с другой – простой обернутый хлопком тюфяк. Никакой роскоши, но и не темница. Несколько женщин притащили большую бадью с водой. Две другие принесли плетеную корзину с глиняными и стеклянными бутылочками, горшочками и кастрюльками, стопку больших платков и какой-то красный сверток, на котором покоилась пара изящных остроконечных домашних туфель, третья – большой кувшин для воды, а потом Джамила опять их всех выпроводила, недвусмысленно сильно захлопнув дверь.

Майя немного стеснялась полностью раздеться при Джамиле. Но ведь Джамила мужественно показала свое обезображенное лицо, подумала Майя, глубоко вздохнула, как Джамила на пруду, и выскользнула из рубахи и кальсон. Дружелюбно пробормотав что-то невнятное, Джамила засучила рукава и принялась выскребать и размешивать золотисто-коричневую, похожую на резину пасту, прижала большой, сплющенный кусок к ноге Майи и тут же резко оторвала. Майя тихо вскрикнула от испуга и боли, Джамила же удовлетворенно зацокала языком, рассматривая прилипшие к пахнущей карамелью резине волоски.

– А обязательно… – отважилась на робкий протест Майя, но Джамила с упорным молчанием провела процедуру на обеих ногах, руках, под мышками и наконец, к стыду и ужасу Майи, между бедрами. Но когда Джамила отправила ее в бадью и уже собралась приняться за дело, вооружившись чем-то вроде мыльного порошка, Майя окончательно взбунтовалась. Уж помыться-то то она вполне может сама! Но было приятно, когда служанка поливала ее небольшой струйкой чистой воды. И когда Джамила мыла и расчесывала ей волосы и, вытерев ее полотенцем, втирала что-то в кожу, намазывала ее кремом и маслом, что-то бодро и весело напевая, словно сама получала огромное удовольствие. Пахло все восхитительно: розами и жасмином, ладаном, корицей и какими-то незнакомыми цветами. Одеяние по щиколотку с широкими рукавами нежно ласкало кожу, и Джамила дополнила его широкой, почти прозрачной шалью, искусно задрапировав плечи Майи, покрыла ей голову и показала, как закрепить конец с помощью петли и крючочка, чтобы закрыть нижнюю часть лица.

За ними зашла Саадия, женщина, встречавшая их во внутреннем дворе, и они снова собрались со всеми в большой, устланной коврами комнате – обитательницы дворца сели в круг на ярких обтянутых хлопком подушках, открыв лица. Гостей пригласили присоединиться словом и жестом, и Майя с Джамилой сели, взяв яркие стаканы со сладким чаем со вкусом фруктов и корицы и ароматом розы. По кругу пошли тарелки и блюда: рис с разноцветными овощами, горячий и острый, и хрустящие жареные кусочки куриного мяса с горячей красной пастой. Джамила то ли почувствовала себя увереннее в присутствии Майи, то ли просто привыкла: она невозмутимо сняла платок с обезображенного лица, словно не заметив воцарившегося ненадолго молчания и изумленных, испуганных взглядов женщин, но Майю это задело до глубины души. Пока они ели, беря еду лишь правой рукой, Майю осаждали бесчисленными вопросами. Откуда она приехала, сколько прожила в Адене, чего там нового, есть ли у нее муж и дети? Как она вообще приехала сюда из такой дали? Как там, у нее на родине, какую женщины носят одежду, что едят и пьют, большая ли у Майи семья? Майя изо всех сил пыталась правильно выстраивать речь и свои ответы, и отовсюду послышались громкие возгласы воодушевления, когда женщины поняли, что Джамила не переводчица, а Майя вполне неплохо понимает арабский. Если ей не хватало слов, она прибегала к мимике и жестам, а на извинения за плохое знание языка слушательницы ответили одобрительным цоканьем и жестами. Младшие дети разглядывали Майю с нескрываемым любопытством, но вскоре оно угасло. Они самоуверенно бродили среди женщин, получая отовсюду объятья, поцелуи и сладости, или проводили время с товарищами по играм, а порой возникали маленькие споры, и дети тянули друг друга за волосы или с пронзительным визгом вылетали из комнаты, а некоторые, широко зевая и глядя в одну точку, уже почти засыпали от усталости и крепко держались за плечо матери, прежде чем та брала их на руки, раскачивала и прижимала к груди окончательно спящих.

Майя постепенно тоже отважилась задавать вопросы – кто из них принадлежал султану и кем женщины приходились друг другу. Сквозь смех по комнате пролетели чужеземные имена: Адиба, Мунаввар, Зайнаб, Дурра, и родственные связи, еще более сложные… Супруга, супруга второго сына, кузина супруги первого сына, сестра кузины супруги первого сына – в итоге Майя со смехом сдалась. Она поняла одно: в этом доме, по сути, нет господ и слуг, только большая семья, где каждая обитательница занимает определенное место и выполняет свои обязанности.

Ее догадка подтвердилась и в следующие дни. Ни одна из женщин не сидела без дела. На кухне с выходящим наружу дымоходом нужно было готовить много еды. Простые комнаты, обставленные немногим лучше, чем та, что делили Майя с Джамилой, нужно было подметать и держать в чистоте. Белье стиралось у колодца в маленьком внутреннем дворе, обнесенном стеной женской половины дворца, и сушилось на натянутых там веревках. Висела там и одежда Майи: английское нижнее белье и мужской костюм аль-Шахинов. Потом все аккуратно сложили в простой сундук в ее комнате. Еще нужно было готовить и смешивать мази и настойки, шить, латать и вышивать одежду. Несложная работа поручалась и многочисленным детям, когда они не играли друг с другом, не слушали истории, не читали стихи и не пели народные песни.

Майя была предоставлена самой себе, но, разумеется, не покидала женской половины дворца. Единственный выход вел во внутренний двор, куда приехала Майя, и ворота там неусыпно охранялись. Она бродила по покоям и коридорам, невозмутимо осматривалась и наблюдала, как работают женщины, ловила в воздухе ароматы свежевыстиранного белья, сена и каменных стен, аниса, тмина, шафрана, тимьяна и мяты, кунжутного и оливкового масла, мускуса и амбры, тяжелых и дурманящих, розовой воды, гальбанума и камфары, острой и свежей, или сладкой ванили, или душистых фиалок.

Майя предлагала помочь по хозяйству, но всякий раз женщины лишь со смехом хлопали ее по плечу – она же гостья и должна отдыхать, а не работать! В крайнем случае ей на руки совали совсем маленьких детей, которые хватались за материнский подол, путаясь под ногами и мешая работать, и Майя покачивала их на коленях, пела английские детские песенки и так долго корчила рожицы, что ребенок больше не мог смеяться и визжал от восторга.

Майя жила во дворце, но почти не увидела сказочной роскоши, с которой всегда связывала Аравию. Здесь не было ни мраморных колонн, ни золотых подсвечников, не было евнухов в шароварах, охраняющих гарем восточных красавиц и прекрасных одалисок, никаких тяжелых украшений с бриллиантами и рубинами с голубиное яйцо. Все было по-сельски, даже по-крестьянски просто и скромно, но несло свое особое очарование: настенная живопись, простые краски на штукатурке, в некоторых местах – явно старые, геометрические и абстрактные орнаменты и узоры из цветов и листьев; легкие красочные ковры, сплетенные с таким мастерством, что тонкие нити можно было различить лишь при ближайшем рассмотрении; дорогие резные сундуки с чеканной металлической обшивкой и, главное, ткани, во всем мыслимом великолепии и роскоши: одежда, подушки, покрывала. Никаких шелков, только хлопок, толстый и пушистый или тонкий и блестящий, как шелк. Майя не уставала изумляться богатейшей палитре оттенков и многообразию их сочетаний и узоров. Почти в каждой семье были свои орнаменты, что передавались дочерям из поколения в поколение, и все же в них было что-то общее, по ним можно было определить: рука, что держала иглу, и женщина, что использовала или носила ткань, были из Ижара.

Но всегда находилось время и поболтать. Вечерами женщины подолгу сидели вместе, пили чай с закусками, смеялись и сплетничали, а те, кто побывал внизу, в городе, рассказывали свежие новости. Та или иная с хихиканьем изображала, как, хлопая ресницами, подарила кокетливый взгляд торговцу, и он сразу же предложил ей лучшую цену.

Вчера до позднего часа звучали особенно игривые разговоры: Саадия, по предположению Майи, исполнявшая здесь обязанности экономки, восторгалась наружностью и манерами Рашида ибн Фадха, а несколько других женщин с неменьшим пылом присоединились к ее дифирамбам. Женщины доверительным тоном с жадностью расспрашивали Майю о мужской силе англичан – например, ее супруга – и о предпочтениях в плотских утехах на ее родине. Майя покраснела от смущения, не зная, что и сказать, пока не вмешалась Джамила, не терпящим возражений тоном заявив, что хозяйка устала и ей пора спать.

Майя так смешалась вовсе не из-за чопорности. Она неожиданно сопоставила Ральфа с Рашидом, хотя раньше ей удавалось старательно избегать этих мыслей благодаря избытку впечатлений. Но в этот раз раздумья не желали покидать ее даже наутро, и из-за них Майя явилась сюда, в тенистый уголок залитой солнцем террасы.

* * *

Майя вздохнула и в очередной раз машинально провела рукой по одежде, словно нужно было расправить складки. Джамила так долго обрабатывала ее влажные ладони окаменелой пористой губкой, что оттерла мозоли и рубцы, оставленные уздечкой, а потом наказала Майе держать руки в чаше с маслом и цветами, пока кожа вновь не стала нежной и мягкой.

Она положила подбородок на колено и заставила себя вернуться к раздумьям, хотя и с трудом. Из-за вынужденного безделья – хотя относились к ней хорошо – и без того неприятные мысли текли особенно вяло. Дело было и в обильной еде, попросту слишком вкусной, чтобы себя ограничивать. К тому же Майя еще не разобралась, до какого момента благодарный отказ считался невежливостью.

Если она не ошиблась в расчетах, ее похитили меньше двух недель назад, но казалось, с тех пор прошла вечность. Она здесь четвертый день… В ближайшие дни за ней прибудут люди Коглана. И возвращение в Аден, к Ральфу – всего лишь вопрос времени. Но даже мысль о тамошней безрадостной жизни с равнодушным мужем, к которому у нее почти не осталось чувств, была невыносима. Что же с ней будет? «Об этом я подумаю потом, когда придет время. Еще рано. Но домой – мне нужно домой! К папе, маме и Ангелине. Обратно в Англию. Домой». Но что, если английская сторона ее попросту бросит, если цена слишком высока? Если она обречена оставаться здесь? «Нет, об этом и думать нельзя, – приказала она себе. – Если я не буду об этом думать, этого не случится. Да и Рашид этого никогда не допустит…» Или?

Майя нехотя признала, что соскучилась по Рашиду. Один раз она видела его, случайно выглянув в окно, он поднимался на рыжей лошади ко входу во дворец, двигаясь, словно они с животным были единым целым. Она скучала по его голосу, его насмешливой улыбке, спокойствию и решительности, окружавшим его, как аура. Каждое утро, когда еще до восхода солнца раздавался крик муэдзина и вскоре слышалось, как бормочут молитвы женщины, она скучала по молитвам Рашида и его людей, которые медленно выводили ее из сна каждый день путешествия. Плеск или журчание, когда они чистились водой или песком и один кричал другому Аллах акбар, Бог велик. Они вместе шептали стихотворение, постепенно его освоила и Майя: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному, властителю дня Суда! Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи, веди нас прямым путем. Путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших». Сначала эти звуки и слова убаюкивали Майю по вечерам – пока она не начала безрассудно тратить драгоценные часы ночного покоя на разговоры или молчание рядом с Рашидом. В Ижаре молились пять раз в день, и Майя каждый раз вспоминала и скучала по каменистой дороге. И по Рашиду.

Какие нелепые мысли и чувства! Этот мужчина украл у нее свободу. Хотя она нечасто чувствовала себя пленницей во время пути, как и здесь, в Ижаре. Не больше, чем в Блэкхолле или в Адене. А была ли она когда-нибудь свободна? Чем определяется свобода?

Звук шагов прервал ее размышления, и она подняла взгляд. К ней приближался мужчина не слишком высокого роста, его худобу подчеркивало белое одеяние с красной вышивкой по краям и на вырезе, стянутое на талии ярким красно-оранжевым поясом, из-под которого торчала роскошная серебряная джамбия. Красно-оранжевым был и тюрбан над его немолодым лицом, напоминающим сокола. На вид ему было далеко за пятьдесят, судя по бороде с проседью и не совсем гладкой коже на руках.

– Мне сказали, я смогу найти вас здесь, – обратился он к ней и улыбнулся. У него были добрые темно-коричневые глаза. Майя продолжала молчать, и его лоб покрылся морщинами.

– Вы же говорите на нашем языке?

Майя кивнула и слегка покачала головой.

– Немного, – правдиво ответила она с коротким смешком, он засмеялся в ответ.

– Простите, что я увиделся с вами только сегодня, раньше не позволяли дела. Хозяин дома, султан Салих ибн Мушин аль-Ижар, – он положил правую руку на сердце и низко поклонился.

Майя поспешно вскочила, не зная, как себя вести, и решилась на благовоспитанный британский книксен.

– Майя Гарретт, – представилась она, украдкой вылавливая ногой тапок.

– Вам всего хватает? – осведомился султан Салих. В отличие от правителя Лодара, которому доставляло удовольствие хвалиться своими пленниками, у него был не властный характер. В обычных обстоятельствах ему, конечно, хватило бы сообщения прислуги, что с англичанкой все хорошо, в конце концов, он знал, что жены хорошо позаботятся о залоге переговоров с правительством Адена. Но султан Салих был любопытным от природы человеком, а слухи из женской части дома – что чужеземка говорит по-арабски, интересуется жизнью дворца, даже предлагает помощь в домашних делах и на кухне и вообще кажется очень открытым и любознательным человеком – не давали ему покоя и сподвигли самостоятельно составить мнение о гостье. А она оказалась необыкновенно привлекательной.

Майя кивнула, но он уловил легкую нерешительность.

– Возможно, у вас есть желания, которые я в силах исполнить своими скромными средствами?

Майя прикусила нижнюю губу, раздумывая, отважиться или нет, и наконец решилась:

– Прошу прощения, но, может быть, у вас есть книги?

Султан изумился, и Майя принялась лихорадочно соображать, верное ли слово, кутуб, она употребила и правильно ли произнесла, но потом лицо правителя просветлело, и он кивнул.

– Разумеется. Идите за мной.

На среднем этаже был проход из женской половины в остальную часть здания, и вскоре султан привел Майю в комнату, где стояло множество сундуков. Их потемневшее от времени дерево было украшено искусной резьбой, тонкая обшивка из желтоватого металла покрывала края и крышки. Майя не могла определить, из латуни они или из бронзы. На ковре темно-синих и красных тонов стоял квадратный стол, его поверхность была украшена мозаикой похожих цветов. Стол не доходил Майе даже до колен, а перед ним лежала толстая подушка, богато вышитая, с кисточками по углам.

– Пожалуйста, – султан жестом обвел комнату. – Ищите, что нужно. Вы можете забирать книги с собой или читать их здесь. Как вам угодно.

Майя осторожно приблизилась к ближайшему сундуку, опустилась на колени и откинула крышку. С изумленным, счастливым возгласом она вдохнула бархатистый пыльный аромат старых книг, столь любимый, что на глазах ее выступили слезы. В стопки были уложены драгоценные тома в тонких кожаных переплетах и с глубоким золотым тиснением на арабском. Она бережно взяла в руки первый, вынула его и, наморщив лоб, принялась расшифровывать размашистые, витиеватые знаки, раскрыла книгу и пробежала глазами по страницам. На протяжении немалого времени Майю занимали одни лишь книги. Ее так увлекли эти сокровища, что она даже забыла о присутствии султана и не увидела, как на смену тихой радости на его лице пришло задумчивое удивление – он почувствовал, как в нем зарождается то, что он считал утерянным долгие годы.

Наконец Майя нашла то, на что надеялась, осторожно положила лишние книги на место и обернулась, скрестив руки и прижимая к груди три тома.

– Шукран, – поблагодарила она с сияющей улыбкой.

У нее есть книги. Она спасена.

Во всяком случае, она так думала.

11

Неделю назад бдительные воины султана Нисаба еще издалека узнали Рашида и его аль-Шахинов по одежде и манере езды и беспрепятственно пропустили группу согласно давно заключенному саииру, но верблюд и лошадь с двумя одетыми в светлое чужеземцами показались им подозрительными. Они поскакали к группе, недвусмысленно держа оружие на изготовку, и вежливо попросили мужчин следовать за ними, чтобы лично обсудить с султаном пребывание на этой территории. Султан Нисаба молча выслушал сообщение об их происхождении и намерениях. Разве можно верить чужеземцам, что осмелились забраться так далеко в глубь страны? Может быть, укрепление дружеских отношений с Ижаром лишь отговорка и на самом деле они таят враждебные замыслы против султана Салиха? Сколько денег они готовы заплатить за продолжение пути в Ижар – двадцать талеров? Сорок? Пятьдесят или больше? Султан Нисаба не любил поспешных решений, он предоставил вновь прибывшим гостям просторные комнаты во дворце под неусыпной охраной своих людей, «чтобы с иностранцами ничего не случилось». В полном спокойствии он размышлял, что предпринять. Взвесив все «за» и «против», султан решил отправить Салиху гонца с вестью.

«Но – не торопясь, – напоминал он себе. – Не торопясь».

Пока Майя читала, размылись границы дня и ночи. Сперва было трудно снова привыкать к чужим буквам, разделять и собирать волнистые линии, завитки и точки, снова вспоминать их значения. Некоторые слова все равно оставались загадкой, и она могла только догадываться или оставлять пробелы. Но очарование написанного не пропадало, рисуя в ее воображении картины, пейзажи, целые миры. Она перелистывала жесткие страницы с неровными краями, хрупкие от старости, пока не нашла, что искала: историю о короле Шаддаде и многоколонном Ираме. Упоминалось там и старинное царство Химьяров, те самые Хадрамаут и Сава, здесь, в аль-Ямане. Майю охватила приятная дрожь при мысли о том, что прочитанные истории, возможно, были первоисточниками. И возможно, где-то в песках, на просторах Руб эль-Хали, были погребены остатки этих древних культур. Но потом она отложила перетекающие друг в друга истории Шахерезады. По легенде, Шахерезада каждый вечер начинала рассказ, но не досказывала до конца, чтобы султан, с любопытством ждущий окончания, не отрубил ей наутро голову, как предыдущим женщинам. Пока, на тысяча первую ночь, не завоевала его сердце своим умом и искусством сказительницы.

Еще Майя нашла тонкий томик стихотворений Каиса ибн аль-Мулаввах ибн Музахима, бедуина из племени Бану-Амир. В этом племени жила Лайла бинт Махди ибн Саад, также называемая Лейла Аль-Америя, и, по жребию Каиса, она стала владычицей его сердца. Только она, навеки. Он писал ей стихотворения, рассказывая о своей любви и страсти, о покорности судьбе, что предназначила их друг для друга.

Каис попросил у отца Лейлы ее руки. Но того раздражали стихотворения, что сочинял и повсюду рассказывал юноша, он посчитал это позором, преступлением против нравственности и традиций и выбрал Лейле другого мужа. Тот увез ее. Узнав о замужестве Лейлы, Каис отправился бесцельно бродить по пустыне и скитался так долго, что семья оставила надежду на его возвращение, а люди стали называть его просто Меджнун, «безумец». Через много лет Меджнуна нашли мертвым в глуши, на могиле Лейлы, в окружении животных, сопровождавших его в скитаниях. Неподалеку он высек на скалах три последних стихотворения.

Эти строки – единственное, что осталось от жизни и печальной судьбы поэта, – очень тронули Майю, она перечитывала их снова и снова. Когда Джамила принесла на террасу фрукты и чай и заглянула ей через плечо, Майя захлопнула книгу и протянула ее служанке. Джамила покачала головой и смущенно пожала плечами.

– Ты не умеешь читать? – предположила Майя, и Джамила кивнула. Майя взяла ее за руку. – Прости, я не знала. Хочешь… хочешь научиться?

Ненадолго задумавшись, Джамила усердно закивала, глаза ее заблестели.

Как странно, часто думала Майя в часы, когда они с Джамилой склонялись над листом бумаги, занимаясь с пером и чернилами, предоставленными султаном по просьбе Майи. Как странно – она, иностранка, обучает Джамилу буквам ее родного языка.

Время пролетало незаметно, пока Майя учила Джамилу писать и читать и всегда брала с собой книгу – когда шла по коридорам в свою комнату или поднималась на террасу. На арабском истории Шахерезады оказались более простыми, чувственными и поэтическими, чем в переводе, выполненном Антуаном Галланом в начале прошлого столетия, хоть этот перевод его и прославил. Пока Майя читала, ей казалось, что больше не существует ни прошлого, ни будущего, лишь бесконечное сегодня.

Так же мало она задумывалась о происходящем, когда ее посещал султан, чтобы осведомиться о ходе чтения и о самочувствии. Не замечала, как сиял его взгляд, какой легкой и упругой становилась походка.

Но изменения прекрасно видели жены. Это им не понравилось, и они заперли от чужеземки свои сердца.

Началось все вполне невинно: едва появлялась Майя, женщины резко опускали взгляды и поспешно удалялись, бормоча извинения насчет подгоревшего риса или потухших дров, на вечерних собраниях они ссылались на усталость или приболевшего ребенка, а книга, оставленная Майей у кровати, бесследно исчезла.

Однажды вечером Майя зашла в спальню, чтобы забрать деревянную коробку с письменными принадлежностями, но обнаружила эту коробку лежащей на полу рядом с поломанными перьями, а на простыне красовалось чернильное пятно. Наверное, недосмотрели во время уборки, подумала она. Досадная нелепость, как и оказавшаяся в горшочке с мазью примесь, из-за которой покраснели и болезненно загорелись кончики пальцев Джамилы, еще до того, как она нанесла белую помаду на кожу Майи после купания. Но у излечившейся ладаном Джамилы, хорошо знакомой с интригами во дворце султана, возникло подозрение. Она ничего не сказала Майе, но решила быть настороже. Тем более что на следующий день пол их комнаты был покрыт лоскутами, белыми и цвета индиго, среди которых стояли аккуратно изрезанные острым ножом сапоги.

– Вы видели, как он на нее смотрит? – Адиба, первая супруга султана, прямо-таки фыркала от гнева. – Он посещает ее чаще, чем нас!

– Но почему? – отозвалась Мунаввар, вторая супруга. – Если бы у нее были золотые или медные волосы или белая, как молоко, кожа, я бы поняла. Но она выглядит как одна из нас!

– И все же, – заговорила Цайнаб, третья и самая юная супруга султана Салиха, – он попал под ее чары. Она молода и сильна и может родить много сыновей!

– И что тогда будет с нами? – Мунаввар выразила мысли каждой из жен.

– Он предпочтет ее нам, а ее сыновей – нашим, – горько закончила Адиба.

– Но ему придется вернуть ее англичанам, когда они прибудут в Ижар, – попыталась успокоить двух других жен Цайнаб. Она всегда старалась сохранить гармонию.

Наступила короткая пауза, но потом снова заговорила Адиба:

– А что, если она не захочет уезжать? Вы же видите, как искусно она его обольщает! – И тихо добавила: – Ей больше нельзя здесь оставаться. Мы должны об этом позаботиться.

Они отважились говорить прямо, потому что знали: Майя наверху, на террасе. Когда она туда уходила, то спускалась лишь много часов спустя, нередко уже с наступлением темноты. Зато разговор прекрасно слышала Джамила – она пошла в кухню, обнаружив, что забыла печенье с финиками к чаю. Служанка закипела от гнева, но вместе с тем испугалась. Испугалась за чужеземку, которую успела полюбить. Бог не дал Джамиле детей, и Майя заменила ей дочь, а потому арабка заботилась о ней со всей мыслимой любовью и самоотверженностью. Джамила преисполнилась яростной решительностью, словно львица, чей детеныш попал в опасность: никто не посмеет причинить Майе вред.

Решительность потребовалась уже на следующий день, когда Джамила услышала крики о помощи. Она бросила стопку белья, которую только что забрала с внутреннего двора, и побежала в комнату. Майя прижалась к дверному косяку и, оцепенев от страха, смотрела на пол, где извивалась змея со спиральной серо-коричневой чешуей и пестрой треугольной головой. Она вертелась вокруг своей оси и издавала звенящие звуки.

– Не двигайся! – твердым голосом приказала Джамила и сжала руку Майи. – Тогда она тебе ничего не сделает! Я сейчас!

– Джамила, – крикнула Майя ей вслед, увидев, что та убегает. Она закрыла и вновь открыла глаза, боясь упускать змею из виду, пытаясь подавить дрожь и оставаться неподвижной.

Джамила вернулась, тяжело дыша от быстрого бега, с толстой палкой в одной руке и молотильным камнем в другой. Она плавно подкралась к змее, подняв палку с раздвоенным концом. Джамила что-то бормотала и шипела, понемногу двигала палкой, чтобы привлечь рептилию, пока та не выбросила голову вперед, и тогда Джамила нанесла молниеносный удар, прижала голову змеи к полу и несколько раз саданула по ней камнем, пока не наступила тишина. Служанка оторвала палку от пола, поддела тело убитого животного, которое болталось из стороны в сторону, как канат, и с отвращением выбросила в окно.

– Я… испугалась, что она погонится за мной, если я убегу, – тонким, жалобным голосом сказала Майя, словно извиняясь за свое поведение.

Джамила отложила палку и камень в сторону и покачала головой.

– Ты все сделала правильно. Пойдем, – прошептала она и потянула Майю за собой на террасу.

В нескольких словах она пересказала подслушанный разговор. Майя лишь безмолвно смотрела перед собой, сжимая и разжимая кулаки – лишь это выдавало бушующие внутри ее чувства. Выслушав Джамилу, она долго молчала. И наконец возразила:

– Но ведь змея могла оказаться там и случайно.

Майя произнесла это нерешительно, словно не верила собственным словам, но ей казалось немыслимым, что столь дружелюбные поначалу женщины вдруг так ее возненавидели. По ее мнению, безосновательно.

– Дитя, – Джамила взяла ее руку и положила к себе на юбку, – такие змеи водятся лишь в пустыне. Они не заползают в городские дома.

Увидев в глазах Майи смертельный испуг, она быстро добавила:

– Конечно, они просто хотели тебя напугать. Вокруг было достаточно женщин, умеющих убивать змей. Таких, как я. – Она сжала руку Майи. – Рашид должен нам помочь.

Майя задумалась над словами служанки. Почему люди Коглана еще не приехали? А может быть, они давно здесь, но никак не могут договориться с султаном? Чем дольше она размышляла, тем яснее понимала – Джамила права. Рашид должен помочь, он что-нибудь придумает.

Она отняла руку от Джамилы и пробежала пальцами по шали, к концу которой привязала узлом старинную монету, отвязала ее и протянула Джамиле.

– Можешь передать ему это? Тогда он поймет, что мне надо поговорить.

Джамила взяла монету и кивнула, в тихой надежде, что по воле Аллаха они спасутся.

Им повезло. Уже на следующий день во дворец прискакал Рашид. Он был мрачен: кое-что пошло не так, как он ожидал. Внимательный аль-Шахин заметил, как что-то сверкнуло в воздухе и с легким дребезжанием ударилось о каменный пол, упав с большой высоты. Он слез с лошади и подошел к тому месту, откуда услышал звук. Удивленно посмотрев на монету, он поднял голову. У одного из окон стояла Джамила, очевидно не осмеливаясь высунуться наружу или кричать, и отчаянно жестикулировала. Рашид не понял, чего именно она хочет, но у него появилось подозрение, и он кивнул, а после пошел к султану, как было условлено.

Естественно, султан Салих позволил командующему лично сообщить Майе о положении дел и убедиться, что с ней все хорошо. С этой целью они встретились во внутреннем дворике, но Майя и рта раскрыть не успела, когда Джамила поведала из-под вуали о событиях последних дней, тихо, чтобы за пределы их маленькой компании не пролетело ни одно слово. Рашид молча слушал, не глядя на собеседниц, сосредоточившись на стене дома напротив, и крутил в пальцах монету. По ходу рассказа Джамилы его брови сдвигались все сильнее. Но когда она закончила, он молчал.

– Пожалуйста, вы должны поверить нам и помочь, – сказала наконец Майя по-английски, не выдержав молчания. Он поднял на нее взгляд.

Как он мог не поверить? Он не хуже Джамилы знал, что описанная змея водится лишь в пустыне и как ее обезвредить. В Аравии об этом знал каждый. Но еще он знал, как ядовиты ее укусы, абсолютно смертельны, и что существовали бессовестные люди, которые умели ловить этих тварей и продавали их любому, кто хотел быстро избавиться от недруга. Объяснение нашлось и странному блеску в глазах султана, замеченному Рашидом при последнем разговоре. Всякий раз, когда речь заходила об опоздании англичан или о самой Майе. Рашид списывал его на переживания из-за задержки переговоров, но теперь дело приняло новый оборот, и это вызвало у аль-Шахина неприятные эмоции.

– Ваши люди прибудут сюда самое позднее через четыре дня, – поведал он. – Их задержали в Нисабе, но они уже почти в дороге. Охрана тамошнего султана сопроводит их и позаботится, чтобы помех больше не возникло.

Майя медленно потрясла головой.

– Не уверена, что они успеют.

Лицо Рашида было непроницаемым. Лишь на мгновение напряглась нижняя челюсть.

– Дайте мне день, – наконец попросил он по-английски и отвернулся, чтобы вернуться к султану, чье присутствие за одним из оконных проемов отчетливо ощущал. Был ли это положительный ответ? Майя не поняла.

– Вы должны мне помочь, – отчаянно крикнула она ему вслед.

Он бросил взгляд за плечо.

– Один день.

Майя смотрела, как он удаляется и исчезает за противоположными воротами. И как когда-то надеялась Шахерезада, она надеялась, что переживет этот день.

Когда солнце опустилось за горы, подсветив красным цветом массивные глыбы скал, Рашид отправился в пустыню Рамлат эс-Сабатайн. Он не спешил – впереди была целая ночь. Его вдавил в седло тяжелый груз раздумий, как копыта лошади давили песок и камни. Когда в небе загорелась первая звезда, Рашид натянул поводья и слез. Скрестив ноги, он опустился на песок, наблюдая, как все вокруг окрашивается в индиго и на небе поднимается оранжевый, почти круглый диск: почти полная луна.

Он хорошо продумал весь план. Но не рассчитывал, что люди Коглана потеряют лошадь или – у Рашида вырвалось презрительное восклицание – наймут в провожатые дурака, слишком трусливого, чтобы хорошо пройти путь. Дополнительная задержка в Нисабе тоже оказалась непредсказуемой, всему виной нерешительность тамошнего султана. К счастью, благодаря тайному сопровождению Али, его мастерству переговоров и туго набитому кошельку проблему удалось разрешить. Но меньше всего Рашид подумал о ревности и подлости женщин, и, как назло, именно они срывают его хитроумный план. И до чего ловко устроили! Никто не сможет ничего доказать. Чего стоит слово Джамилы против жены султана! Пожалуй, его основная ошибка заключалась в том, что он недооценил привлекательность Майи – возможно, закрыл на это глаза ради собственной безопасности?

Султан всегда получает желаемое. И никому не позволит сказать дурного слова о своих женах. А Рашид поклялся ему служить, поклялся своей честью, честью своего племени. Он отвечал за своих людей, за жену и детей. Помочь Майе сбежать из дворца – значит пойти против султана, Ижара, собственного племени и семьи. Не говоря уж о деньгах на это мероприятие, взятых из казны султана Салиха и безвозвратно утерянных.

Но, с другой стороны, был рафиг. Его обещание защищать Майю стоило не меньше. Если с ней что-нибудь случится, пока он собственноручно не передаст ее англичанам, он будет винить только себя. Несчастье может случиться в любой момент – хоть толчок из окна, выданный за несчастный случай или самоубийство.

Рашид понял: решение не может быть правильным или неправильным. Нужно лишь обдумать последствия. Честь он потеряет в любом случае. Самое дорогое, что есть у воина, дороже самой жизни.

К рассвету Рашид твердо принял решение. И молил Аллаха о прощении.

12

Следующий день оказался самым длинным днем в жизни Майи. Пока тянулись бесконечные часы, она свернулась на кровати в клубок, пугаясь каждого шороха. Чтобы не вызывать подозрений, Джамила пустила среди женщин слух, что Майя себя плохо чувствует: ничего серьезного, немного нездоровится, дело в непривычной еде, и, как обычно, старалась помогать по хозяйству, но при этом постоянно навещала подопечную и ободряда ее взглядом и жестами.

А что, если Рашид не поможет? Если он придет слишком поздно, а жены султана уже придумали, как избавиться от соперницы? Захочет ли он помочь, действует ли в таких случаях непонятный древний закон рафиг? Чем дольше Майя раздумывала, тем глубже погружалась в страхи и сомнения. Накатил приступ тошноты, и она с трудом втянула воздух.

Наконец, спустя, казалось, вечность после последнего посещения, Джамила влетела в комнату и опустилась перед Майей на мягкую подстилку. Она сняла с лица вуаль, взяла Майю за притянутые к коленям ладони и судорожно их сжала.

– Готовься! – прошептала, блестя темными глазами. – Рашид во дворце. Когда муэдзин позовет всех на вечернюю молитву, я отвлеку женщин, и он заберет тебя.

Майя с облегчением выдохнула и ответила на рукопожатие Джамилы. Но что-то в словах служанки заставило Майю задуматься.

– Ты поедешь за нами? – она попыталась говорить убедительно. Это не вопрос. Иначе никак, исключено.

Брови Джамилы поползли вверх, снова опустились и сдвинулись, она уклонилась от взгляда Майи.

– Видишь ли, – медленно начала Джамила, не спуская глаз с пальцев Майи, – чем дольше они будут думать, что тебе нездоровится и ты лежишь здесь, тем значительнее будет у вас преимущество. Если я тоже исчезну, они сразу узнают, что ты сбежала. Поэтому мне лучше остаться.

– Но они накажут тебя, – глухо возразила Майя. – Я не допущу, я… – она хотела вырвать руки, но Джамила упорно их сжимала.

– Ты должна!

– Зачем ты это делаешь? – По щекам у Майи покатились слезы.

Джамила помолчала, беззвучно вздохнула и притянула к себе правую руку Майи. Когда Майя поняла, что Джамила хочет положить ее к себе на левую грудь, то попыталась отдернуть. Но Джамила сжала руку изо всех сил, вдавила ее в кожу, и даже сквозь ткань Майя почувствовала жесткие, шишковатые уплотнения.

– Джамила, тебе нужно к врачу!

Арабка покачала головой.

– Слишком поздно. Черный верблюд смерти опускается перед каждой дверью. Рано или поздно каждый сядет на этого верблюда. И лучше встретиться со смертью лицом к лицу, чем убегать. Я не боюсь того, что меня ждет.

Она медленно опустила руку Майи обратно на колено.

– Я не смогла подарить жизнь сыну или дочери, так хоть позволь мне помочь сберечь твою, – покрытый рубцами подбородок служанки дрожал, но губы улыбались. – Это придаст хоть какой-то смысл моей жизни.

Она поднялась с колен, нагнулась вперед, обхватила лицо Майи руками и мягко поцеловала ее в лоб и щеки. Майя обняла Джамилу и изо всех сил прижала к себе, пытаясь выразить то, что не могла сказать словами. Джамила высвободилась из объятий и провела кончиками пальцев по ее щеке.

– Будь счастлива и свободна, – прошептала она, встала и быстро вышла из комнаты.

Больше Майя ее не видела.

Когда солнце, покраснев, опустилось за горизонт, муэдзин затянул свою жалобную священную песнь, летящую над землей далеко за пределы города и стен дворца Ижара.

Рашид аль-Шахин стоял в тени коридора, наполовину спрятавшись за окно, и смотрел во внутренний двор. Он только что попрощался с султаном, и тот без подозрений поверил, что сегодня Рашиду еще нужно ехать навстречу англичанам, чтобы должным образом сопроводить их в Ижар, и поэтому, к сожалению, он не сможет разделить с султаном Салихом молитвы. Всем известно, что бедуины и воины ставят дорогу превыше молитв, к тому же Рашид соответственным образом навьючил лошадь. Но предводитель войска не покинул здания, когда султан и остальные мужчины дворца отправились в комнату для молитв. Он отыскал проход на женскую половину, приметив его заранее, пока разглядывал здание дворца снаружи. И теперь дожидался подходящей возможности.

Еще во время пребывания во дворце ему удалось раздобыть сложенную бумажку и получить у султана Салиха разрешение повидаться с Джамилой у ворот женской половины дворца, чтобы передать Майе весточку от англичан, привезенную Али. Но на самом деле он передал чистый лист, в нескольких словах изложил свой план и заручился поддержкой Джамилы, прежде чем вернуться к султану.

Во внутреннем дворе раздалось эхо конского топота, и Рашид подавил довольную улыбку. Салим без колебаний поверил, что султан хочет увидеться с ним ко времени Салат аль-Магриб, закатной молитвы, чтобы потом вместе обсудить за ужином развитие ситуации с англичанами – ведь Салим доверял ему. Посвящать его в дело Рашид не рискнул. Долгом Салима было бы удержать соплеменника от такого поступка, и Рашид не хотел, чтобы на товарища ложилась вина за то, что он намеревался сделать. Хватит с него одного предательства. Изменник – брат убийцы.

Ожидая, пока Салим поставит свою лошадь рядом с его рыжей и скроется во дворце через боковые ворота, Рашид повозился и вытащил сверток, спрятанный под широкой рубахой и накидкой. А потом пошел по описанному Джамилой пути.

Заслышав шаги – твердую, тяжелую поступь сапог, – Майя вскочила и поспешила к двери. В полутьме она различила темный силуэт, вокруг которого развевалось белое полотно. «Рашид», – радостно замерло все у нее внутри, сжимавшие сердце тиски лопнули, и оно забилось свободно и легко.

– Вот, – сказал он вместо приветствия и протянул ей что-то темное и мягкое. – Наденьте это вниз. А это наверх.

Майя послушно проскользнула в брюки и набросила поверх одеяние. Пока она спешно переодевалась, Рашид наматывал ей на голову куфию. Ему пришлось накрутить на пальцы пряди ее волос, чтобы их спрятать, и у Майи по спине пробежала приятная дрожь. Без лишних слов он вытолкнул ее из комнаты, потащил вниз по лестнице, где слышалось многоголосное бормотание молитв, и вывел через ворота к лошадям, невозмутимо ожидающим возвращения ездоков.

В стенах дворца быстро стемнело, сумерки окрасили все в серые тона, размыли контуры и детали. Рашид залез в поклажу и протянул Майе пару сапог. Она надела прочную обувь, пока Рашид укладывал тапки. Потом араб подвел к ней за уздечку вторую лошадь, Майя забралась в седло, подняла край одеяния и кое-как спрятала его под накидкой, придержав ее спереди рукой.

– Делай как я, – прошипел аль-Шахин, и они рысью двинулись к воротам. Караульные приветственно вскинули руки, выкрикнув несколько дружелюбных слов, Рашид ответил тем же, Майя ограничилась молчаливым кивком, и пара начала быстро спускаться с холма.

Под стук копыт они молча удалялись из города, который вскоре превратился лишь в скопление огней в темноте, огни становилось все меньше и наконец исчезли, уступив место серебряным точкам звезд. «Да хранит тебя Бог, Джамила…»

– Ялла, – внезапно крикнул Рашид, резко перейдя в галоп, и Майя последовала его примеру. Они мчались в ночь, и не было ничего прекраснее ветра, настигшего их на лошадиных спинах и шумно развевающего накидки. Свободна – я свободна!

– Помедленнее, – предостерег ее через некоторое время Рашид, и, глядя на него, Майя тоже перевела животное на более спокойный шаг. Она почувствовала, что земля под ногами стала более мягкой и вязкой, и из-под копыт вздымались маленькие фонтанчики.

– Нужно беречь лошадей, – пояснил Рашид, – нам предстоит три дня в пустыне.

– Почему не верблюды? – с озорным смешком спросила Майя.

Рашид издал негодующий звук.

– Верблюды хороши для дальней дороги по глубокому песку и с тяжелой поклажей. Но если нужно перемещаться быстро, нашим лошадям нет равных.

Он замолчал, словно Майя глубоко задела его самолюбие, и она больше не осмелилась произнести ни звука.

Всю ночь и следующий день продолжался изнурительный марафон, лишивший сил людей и животных. Каждый шаг давался с трудом, песок резко отражал слепящее солнце, раскаленный воздух дрожал. Майя хотела пить, но не решалась просить воды, на коротких остановках Рашид протягивал ей наполненную из бурдюка кружку, горячо надеясь, что воды хватит лошадям. Ужасно болела и кружилась голова, жгло глаза и горло, к тому же она постоянно засыпала от усталости, пока ее не будил толчок Рашида. Он не говорил ни слова, впрочем, и у Майи не возникало желания прервать молчание. Слишком тяжело ей удавалось удерживаться в седле и не выпускать поводьев. И это – цена свободы.

Солнце сверкало кроваво-красным светом, и в его пламенеющих лучах цвет песка менялся с желтого на розовый, словно океан растоптанных лепестков. Майя прикрыла глаза ладонью, чтобы лучше видеть. Вокруг темнели красно-бурые дюны, потом они остыли, став лавандовыми и льдисто-голубыми.

Рашид остановил лошадь и спешился, Майя последовала его примеру и сразу рухнула на колени – ноги больше не слушались. Она устало наблюдала, как он отвел обеих лошадей на несколько шагов в сторону и привязал их, воткнув в землю колышек. Раздался металлический лязг и скрежет, а потом – жадное чавканье. Майя поднялась на ноги и подошла поближе: любопытство пересилило усталость.

– Колодец, – удивленно выдавила она, увидев окантовку из плоских камней и прикрепленное к цепи ведро, куда по очереди опускали морды лошади. Рашид снова погрузил ведро в колодец, поднял его и протянул Майе наполненную до краев кружку.

– Грунтовые воды, – пояснил он, когда она осушила сосуд, закашлявшись от жадного питья залпом. – Он здесь не единственный.

Рашид снова наполнил кружку, и пока Майя сидела на корточках и пила, на этот раз медленнее, он достал из поклажи темный платок и в несколько приемов сделал маленькую палатку. Майя была слишком обессилена, чтобы предлагать помощь, но, похоже, он этого и не ждал. Удивительно, насколько хорошо он знал этот пустынный край. Казалось, ему знаком каждый камень, каждое переменчивое искривление пыльных дюн. Меньше, чем пейзаж: никакого пространства, лишь небеса да жесткие пески, среди которых он, однако, с легкостью ориентировался, хотя взгляду Майи там было не за что зацепиться. Поставив палатку, он побродил вокруг, периодически наклоняясь и вырывая что-то из земли.

– Здесь немного, – объявил он, вернувшись с охапкой сухого хвороста, – но на кофе хватит.

Они молча сидели у скудного огня, пили кофе и жевали кусочки похожего на резину лаваша. Лошади устало фыркали, и Майя начала понемногу приходить в себя.

– Куда мы едем? – спросила она, когда тишина стала невыносимой.

– Мы огибаем Рамлат эс-Сабайтан, нам нужно выиграть время. Потом вернемся на дорогу ладана. Если все будет в порядке, там мы встретимся с вашими людьми.

Его немногословность поразила Майю в самое сердце, и она не решилась спросить, что будет, если что-то пойдет не так. Она смотрела поверх своей кружки в темноту, где на черном ночном небе красовалась полная луна теплого шафранового оттенка. Взгляд передвинулся дальше, Майя запрокинула голову. Сияли звезды, такие яркие, ясные и роскошные, словно их можно было собрать – стоит лишь протянуть руку.

– И Аллах сказал, – послышался рядом тихий голос Рашида, – если бы не ты, Мухаммед, я не создал бы небосвод.

Майя замерла, позволив его словам, его голосу эхом отзвучать в окружившей их грандиозной, тревожной красоте небосвода и пустыни, и у нее на глазах выступили слезы. Слезы грядущего блаженства и мучительной тоски. «Три дня… Нет, всего два… А потом? Мы, наверное, никогда не увидимся…» Услышав, как зашевелился Рашид, она повернулась. Араб вытащил что-то из-за пояса и протянул ей.

– Это ваше.

Майя взяла монету времен Химьяров, и кончики их пальцев соприкоснулись. За одно мгновение успела вылететь искра, она поразила Майю в самое сердце. Она услышала, что Рашид задержал дыхание, заметила трещинку в его неприступной броне, прежде чем он с озабоченным видом успел отвернуться.

– Спасибо, – смущенно пробормотала она, зажав монету в кулаке, и плотнее завернулась в накидку. – Спасибо, – с ударением повторила Майя, – спасибо за все.

– Вам нужно поспать, – отстраненно ответил Рашид, – палатка – для вас. Ночью станет еще холоднее. А завтра утром мы продолжим путь.

Майя кивнула, поставила пустую кружку и молча встала. Уже у входа в палатку она замешкалась. «Еще два дня… Ведь никто не узнает». На какое-то мгновение Майя подумала о Ральфе, чувство вины легкой судорогой пронзило ее насквозь, но она отбросила его прочь. «Ведь никто не узнает…»

– Если, – начала она, сглотнула, поразившись собственной отваге, но потом собрала все свое мужество, – если сегодня ночью будет так холодно, то вы тоже могли бы…

Она осеклась, вглядываясь туда, где за слабым пламенем костра виднелся силуэт. Ничего не услышав, она закусила губу и скользнула в палатку, гневно отшвырнула сапоги, бросилась на расправленное Рашидом одеяло и спрятала пылающее лицо в ладони. Ее переполнил мучительный стыд. «Какая ты дура, Майя!»

Рашид так сильно вцепился в кружку, что глина в любой момент могла с треском разлететься на куски. Несколько мгновений назад он был уверен, что решился на этот риск только из-за рафига. Но пустыня, хотя и сама нередко бывает обманчива, не терпит лжи. Недаром она издревле притягивала святых и пророков, возжелавших принять слово и путь Господа. Пустыня предлагает лишь правду или безумие, и ничего между. Рашид, сын Фадха, сын сына Хусама аль-Дина из племени аль-Шахин, так и не разобрался, что именно он обрел, когда поставил кружку, встал и пошел к палатке, впервые в жизни следуя не чести и долгу, а своему сердцу, что завело его далеко за границы добра и зла.

Должно быть, Майя задремала, борясь с чувством вины, потому что она вздрогнула, услышав шорох и тихое шуршание. Замерев, среди ударов собственного сердца она смогла различить чье-то мягкое дыхание. Она протянула руку в кромешную тьму. Ладонь защекотало что-то теплое. Уголки ее рта неуверенно дернулись и растянулись в улыбку. Она протянула руку дальше и глухо вскрикнула, когда ее схватили за запястье и потянули к источнику заманчивого тепла. Майя искала его дыхание, склонив голову, она осторожно прижалась к его губам, сделав паузу, прежде чем подарить поцелуй.

Рашид лежал неподвижно, Майя было подумала, что он прогонит ее, но араб ответил на ее ласки. Сначала резко и грубо, словно обороняясь. Но Майя так увлекала и ласкала Рашида, что его губы стали мягче и наконец приоткрылись, чтобы слиться в горячем поцелуе. Она резко втянула воздух, когда он обвил ее плечи, ласково провел кончиками пальцев от шеи до локтей. Араб прижал ее к себе и затем отстранил, чтобы снять с ее головы платок, расчесать пальцами ее волосы, что застревали на его загрубевших от кожаных поводьев руках, как на репейнике. Прильнув ртом к его шее, она почувствовала его учащенный пульс, она купалась в его запахе, тяжелом, как у пропитанной морской водой древесины. Она испугалась, когда ее пальцы натолкнулись на холодный металл патронной ленты, из которой он сразу вылез. Майя услышала тонкий перезвон, когда он отложил ее в сторону, и замерла. Этот звук показался ей знакомым, хотя в последний раз она слышала его уже давно, и она беззвучно рассмеялась, когда вспомнила где. «Мой сон. Как во сне…»

Они раздевались, пока не осталась лишь обнаженная кожа. Майя легла на Рашида, прикрыв его своей наготой. «Какая нелепость, – пронеслось у нее в голове, – что же мы делаем?» Но эта мысль разлетелась на кусочки от блаженного стона, что вырвался из ее груди, когда его губы и руки блуждали по ее коже.

Как они встретились? Что было позади и ждало в их будущем? Все это стало неважно в маленькой палатке посреди пустыни, под шафрановой луной. Здесь были только мужчина и женщина, жаждущие друг друга. Когда он вошел в нее, сердце и дыхание Майи на мгновение остановились, прежде чем снова поддаться быстрому ритму, тому ритму, с которым они вместе двигались друг в друге. И Майе казалось, что с его рук она соскальзывает в пропасть: медленно и порывисто, в хрупком равновесии лежит на краю утеса, делает глубокий вдох и падает вниз, в глубокое, глубокое море.

На следующее утро она проснулась одна, ее нагота была заботливо прикрыта. Майя быстро оделась, но минуту неподвижно просидела в палатке, прежде чем выбраться наружу. Рашид стоял к ней спиной и загружал на лошадь последний наполненный водой бурдюк. Майя испугалась, что вчерашнее происшествие для него ничего не значит и при свете дня на смену ночному дурману пришло отрезвление. Но когда Рашид обернулся, она поняла, что все ее страхи напрасны. Его долгий взгляд и улыбка убедили ее: он чувствует то же, что и она.

Они провели вместе два дня и ночь. В эти дни они продирались сквозь пустыню на лошадях, от колодца к колодцу, в песке и пыли, встречая по дороге ящериц и змей. Они не разговаривали, потому что оказались за пределами всяких слов. Им хватало взглядов, того, как иногда сближались их лошади и касались колени. Как рука Рашида на мгновение сжимала ее руку. Ночью они прикосновениями сказали друг другу все, что могли. Мужчина и женщина, в стороне от мирских понятий добра и зла, за пределами границ, созданных людьми. Две души, что нашли друг друга, хотя и не искали. Рай среди песков, жары и пыли.

На третий день их пребывания в пустыне Рамлат эс-Сабатайн, когда под копытами снова оказалась твердая, каменистая почва и животным стало легче идти, Рашид резко остановил свою рыжую лошадь.

– Что такое? – Майя придержала коня. Он покачал головой, приложил палец к губам и наклонил голову с сосредоточенным видом, словно внимательно вслушивался. Майя тоже напрягла слух, но не услышала ничего, кроме воя ветра, несущегося по земле и летящего по воздуху.

– Они едут, – наконец объявил Рашид будничным тоном.

Майя закрыла глаза. Кожа вибрировала, словно от легких прикосновений. Как будто тело было настроено тоньше, чем слух. Но Майя не смогла определить, откуда, и вновь открыла глаза.

– Две группы, – пояснил Рашид. – Одна оттуда, – он указал направление, откуда они пришли. – Арабы. Мои люди и несколько человек султана. Другая оттуда, – он по диагонали указал вперед, в сереющий свет уже низкого вечернего солнца, такой яркий, что Майя плотно сжала веки и наконец отвернулась. – Верблюды, перед ними две лошади, но всадники – не арабы. Неуклюжие англичане.

Его взгляд опустился к рукам, сжимающим уздечку.

– Наши пути расходятся, Майя.

Он казался невозмутимым, почти веселым, и Майя догадалась, что он все именно так и спланировал: убегать от людей султана, идущих по следам изменившего воина и похищенного залога, пока в зоне досягаемости не окажутся англичане и он не сможет отправить Майю к ним. Восхищение мудрым тактическим ходом растворилось в приливе грусти. Она заранее знала, что этот момент настанет, но все равно удивилась, почему-то чувствовала себя обманутой. И изо всех сил боролось с подступающими слезами.

– Куда ты теперь?

Рашид избегал ее взгляда, рассматривал кожаный ремень уздечки, водил по нему пальцами, цепляясь и отпуская вновь.

– Я отправлюсь навстречу своим людям и задержу их, чтобы вы могли беспрепятственно поехать назад.

– Что с тобой будет? – с трудом прошептала Майя.

Его губы дернулись.

– Я предстану перед судом.

Майя на мгновение сжала веки, ее пронзила болезненная догадка, чем может обернуться подобный суд.

– Я этого не допущу, – резко возразила она.

Рашид посмотрел на нее и тихо рассмеялся.

– Майя, я аль-Шахин. Я нарушил ирд против моего султана. И дважды разбил брак – твой и мой, – он понизил голос. – Я ни в чем не раскаиваюсь. Но не могу делать вид, словно ничего не случилось.

Она поняла его, хотя внутри ее все противилось.

– Тогда беги, – попросила она, – или пойдем со мной!

Его взгляд смягчился.

– Здесь не может быть никаких «или», Майя. Мне от них не уйти, их больше, а лошади не хуже моей. Не стоит ждать милосердия и от твоих людей, неважно, – поспешил добавить он, увидев, что Майя хочет возразить, – неважно, насколько горячо ты будешь за меня заступаться. Нет места, где мы могли бы быть вместе. Возвращайся к своим людям, – мягко добавил он. – А я отвечу за последствия своих дел и сберегу остатки чести. Хотя бы, – его брови сдвинулись над переносицей, – я хотя бы соблюдал рафиг: ты возвращаешься к своим людям целой и невредимой.

– Я не хочу жить без тебя, – шепотом возразила Майя, и первые слезы побежали по ее щекам.

– И не будешь, – ответил он хриплым голосом. Он взял ее руку и прижал к груди, туда, где под темно-синей тканью билось сердце. – Оно твое. Пока оно принадлежит мне, ты будешь там.

Когда он отпустил руку, Майя обхватила себя за шею, расстегнула цепочку и поманила Рашида к себе. Он послушно наклонился. Она надела на него цепочку с медальоном и обручальным кольцом, пытаясь отдать столько, сколько могла. Близость Рашида, его кожа под кончиками пальцев разрывали ее изнутри, пока она проверяла, надежно ли застегнула запор.

– Пусть они хранят тебя, Рашид из племени аль-Шахинов, – ее голос дрожал и отказывался ей служить, как и пальцы, нервно вцепившиеся в поводья. Но она не уезжала, а только смотрела на него, в отчаянии пытаясь сохранить в памяти каждую черточку. Но она знала – объятие или поцелуй окончательно сломают ее перед безвозвратностью прощания.

– Ялла! – яростно выкрикнул он, ударив ее коня ладонью по крупу, и тот, заржав, сделал скачок вперед. Майя вырвалась из оцепенения и пустила животное рысью. И еще раз повернулась в седле.

Рашид смотрел ей вслед, приложил правую руку к губам, ко лбу, пробормотал слова, которых она уже не смогла расслышать, слегка разомкнул пальцы и поднял их к небесам. Быстрым жестом, словно вознес Аллаху молитву или клятву, прежде чем резко развернуть рыжую лошадь и галопом умчаться в пустыню.

Майя старалась смотреть прямо и ехать рысью в том направлении, что указал Рашид. Ослепнув от слез, она ехала навстречу сверкающему белому свету солнца. Пока из земли не выросли мелькающие и размытые силуэты двух лошадей с ярко-красными всадниками, плоские и зыбкие, словно мираж. Люди Коглана.

– Лейтенант! – Ральф вздрогнул. Дорога тянулась бесконечно, и, хотя они купили в Нисабе хорошую лошадь – пусть и по завышенной цене, – вперед они продвигались очень медленно, потому что люди Мушина невозмутимо ехали на верблюдах. Сощурившись, он посмотрел, куда указывала протянутая рука Фискера. Среди песков появился всадник, одетый в черно-синее и красное, он ехал по пути ладана, то галопом, то спотыкающейся рысью. Словно лошадь устала или он сам был неуверен и изнурен.

«Они там. Они приведут меня домой. Домой». С внезапным облегчением Майя сдернула с головы куфию, встряхнула волосами и замахала англичанам темно-синим платком.

Рядовой Фискер и лейтенант Ральф Гарретт обменялись изумленными взглядами, пришпорили лошадей и галопом помчались навстречу.

Но Майя явственно ощущала, что часть ее осталась в пустыне. У Рашида.

IV

Пути судьбы

Но почему мы на мосту времен

Встречаемся на миг и расстаемся?

Приветствие – и снова разойдемся…

А сердце неизменно хочет знать:

Прощаемся, чтоб встретиться опять?

Ах! Как понять?

Ричард Фрэнсис Бертон. Касыда Хаджи Абду эль-Йезди

1

Элизабет Хьюз, урожденная Гринвуд, беззвучно закрыла дверь гостевой комнаты и на цыпочках спустилась по крутой лестнице. На полпути вниз она, как ей показалось, услышала шорох, остановилась и прислушалась. Но поняла, что это всего лишь капли дождя, с шумом бьющие по крыше и окнам, облегченно выдохнула и продолжила путь на средний этаж. У двери в салон она остановилась. Горничная – она все еще называлась Бэтти, хотя едва ли была моложе хозяйки дома – явно старалась как можно тише возиться с сервировочным столиком, наливать чай и ставить наполненные чашки на низкий столик, рядом с огуречными сэндвичами и нарезанным кексом. Тетя Элизабет с сочувствием смотрела на широкие плечи в красном мундире с золотыми галунами, выглядывающие из-за низкой спинки кресла, на затылок с гладко расчесанными песочными волосами, слегка склоненный вперед. Бедный мальчик, заснул прямо на месте.

– Спасибо, Бэтти, – с кивком прошептала она, когда добрый гений дома присела перед ней в реверансе и отправилась обратно в кухню, и на цыпочках зашла в салон, чтобы подложить под усталую голову мягкую подушку. Но лейтенант Ральф Гарретт не спал.

– Отвези меня в Бат, – услышала она шепот. Слова слетали с его губ искаженными, словно у него не было сил говорить. – Она все время твердила: отвези меня в Бат, к тете Элизабет.

Вместо того чтобы, как собиралась, принести с дивана подушку, тетя Элизабет повернулась к низкому шкафчику неподалеку от двери, с оханьем нагнулась, повернула ключ и достала из дверец с вырезанными фруктовыми корзинами два пузатых стакана и закупоренный пробкой хрустальный графин.

– Не знаю, в чем дело, – начала она, захлопнула локтем дверцы, направилась к гостю и со вздохом опустилась на диван, – но без коньяка тут явно не обойтись.

Сказав это, она поставила рядом с чашками два наполненных бокала, для себя и для Ральфа, графин же предусмотрительно оставила в пределах досягаемости.

Но Ральф ни к чему не прикоснулся, лишь неподвижно смотрел вперед, положив руки на колени. Тетя Элизабет сделала большой глоток, закашлявшись от удовольствия, когда крепкая жидкость наполнила приятным теплом желудок и добежала оттуда до пальцев рук и ног. Она чуть сознания не лишилась, когда сегодня, средь бела дня и без предупреждения, у входа в небольшой домик на Сидней-плейс, 4, оказалась ее племянница с мужем, месяцами не подававшие признаков жизни, причем оба – в ужасном состоянии. Но после первого испуга в тете Элизабет быстро одержал верх прагматизм, она велела Бэтти приготовить горячую ванну, отправила Ральфа в салон, а Майю мыться, надела на племянницу одну из своих ночных сорочек с многочисленными оборками и уложила в кровать, где та моментально заснула. Только тогда тетя Элизабет смогла внимательно рассмотреть Ральфа, мужа своей племянницы.

С тех пор как она в последний раз видела лейтенанта – «с тех пор прошло уже больше года, Боже милостивый, как летит время!» – он ужасно изменился. Похудел, почти отощал, лицо загорело, губы потрескались, словно он пересек Сахару и вернулся обратно. Майя тоже выглядела странно – плохо сидящее дешевое платье, явные следы тяжелых нагрузок. Но возможно, именно так и выглядят люди с дороги после дикой Аравии… Еще сильнее тетю Элизабет потрясли их лица: тяжелая усталость и отпечаток больших потрясений, пошатнувших внутренние устои. Больше всего тетю напугали глаза племянницы, большие, с опустевшим взглядом, – она пыталась найти в них хоть что-нибудь, но зацепиться взглядом было не за что. «Неудивительно, что сначала она захотела поехать ко мне – если Джеральд и Марта увидят ее в таком состоянии, у них разобьется сердце! Должно быть, кое-что она еще соображает…»

– Может быть, вы наконец расскажете мне, что с вами случилось?

Ральф долго не двигался, словно ему понадобилось время осмыслить вопрос, потом глубоко вздохнул и потер лицо руками.

– Простите, миссис Хьюз, – я не могу об этом рассказывать. Распоряжение сверху.

Тетя Элизабет громко втянула носом воздух.

– Мой дорогой Ральф – я ведь могу называть вас Ральфом? Все-таки вы член семьи… Сплошная военная конспирация: кто, по-вашему, здесь перед вами сидит? Именно леди почтенных лет, проводящая дни за чаепитиями, вязаньем, рукоделием и в церковном приходе. Как вы думаете, что случится, если я отправлюсь с вашими злободневными тайнами в газету, растрезвоню весть по всему городу или даже донесу его величеству? Ммм? Угадайте? Никто не поверит ни единому моему слову! – Она вновь наполнила опустевший за это время бокал и резко отставила графин. – Вы совершили смелый поступок, когда удрали с моей племянницей, но вернули вы ее в весьма плачевном состоянии – и за это должны объяснение! Ну же, вперед!

Даже полковник Коглан или лейтенант Плейфер инстинктивно вжали бы голову в плечи после этой громовой речи. Мог ли удерживать в себе правду лейтенант Гарретт? И он рассказал все, начиная с похищения Майи и приказа Коглана ее вернуть, о путешествии в глубь Аравии вплоть до того момента, как Майя выехала им навстречу по древней дороге ладана и он наконец снова смог заключить ее в объятья. Брови тети Элизабет поднимались все выше и уже почти дотянулись до вдовьего чепчика. Его рассказы вовсе не походили на то, что она читала по его с Майей лицам – Элизабет Хьюз не поверила ни единому слову. Как же завидовала она мужчинам в целом и своему брату в особенности, завидовала той опоре, какую им могла предоставить трубка! Выскабливать, набивать заново, обстоятельно разжигать и сосредоточенно дымить – все это позволяло полностью сосредоточиться на собеседнике и привести мысли в порядок. Начатая пара носков – за год она вязала больше дюжины для благотворительности – была хорошей альтернативой. Но Элизабет Хьюз не решилась встать и принести сюда корзинку с рукоделием – еще, чего доброго, Ральф подумает, будто она не воспринимает его приключенческие рассказы всерьез.

– Сначала она казалась очень веселой, – продолжил он, теперь уже крепко вцепившись в коньячную рюмку. Тетя Элизабет относилась к типу людей, перед которыми послушно раскрывали сердца даже незнакомцы, и Ральф Гарретт не стал исключением. – Но чем дольше мы шли, тем она становилась молчаливее и мрачнее. Словно вспоминала о чем-то, случившемся с ней на пути туда, и страдала. А в Адене, – он сделал большой глоток, глубоко вздохнул и снова выпил, – Майя как будто помешалась. Не хотела оставаться там ни одного дня, почти не подпускала меня к себе. Не дала осмотреть себя Стиггинсу – нашему врачу, доктору Штейнхаузеру, – чтобы узнать, действительно ли все в порядке! К счастью, – он благодарно кивнул тете Элизабет, когда она налила ему и добавила себе, – к счастью, полковник предоставил мне срочный отпуск. Из положенных мне шестидесяти дней за прошедший год службы половина ушла на дорогу в Ижар и обратно, но полковник понял, как нам с Майей необходим отдых, и освободил меня до середины ноября. – Он помассировал свободной рукой лоб. – Должно быть, она пережила нечто ужасное. Сколько я ни пытался ее расспрашивать, она не желает об этом говорить, лишь постоянно твердит, что все хорошо. Но это не так! Даже… – он сделал видимое усилие, но продолжил говорить, – эти ублюдки даже отобрали у нее обручальное кольцо и цепочку с медальоном! – Ральф потер указательным пальцем нос, но отказался от протянутого тетей Элизабет кружевного носового платка. – А Коглан, – на его лице отобразилось глубочайшее презрение, – Коглан даже не думает об ответном ударе. «Чего вам еще, лейтенант, – процитировал он, подражая манере начальника, – вы и так получили ее назад невредимой! Все ведь в порядке!»

Ральф уставился в свой стакан с остатками коричневой жидкости.

– Все в порядке, – горько повторил он. – Ничего не в порядке. Ничего. – Он пристально посмотрел на тетю Элизабет и понизил голос до испуганного шепота: – Я ее больше не узнаю́, миссис Хьюз. Ее даже не расстроило, что я потерял важные вещи, которые хотел привезти. Это больше не моя Майя.

«Ах, эта удивительная мужская манера говорить о нас, женщинах, собственническим тоном, как о собаках. Мой спаниель Лорд Нельсон. Моя Элизабет. Моя Майя. И как охотно вы жалуетесь, когда мы перестаем быть теми невинными овечками, на которых вы когда-то женились!» Но, памятуя о тяжелых неделях, пережитых не только Майей, но и ее мужем, тетя Элизабет проявила терпимость.

– Все наладится! Майя – истинная Гринвуд, а наше семейство издавна отличалось выносливостью. – Она посмотрела на Ральфа с искренним сочувствием. – Вы наверняка тоже хотите отдохнуть. К сожалению, у меня всего одна гостевая комната, но…

– Огромное спасибо, миссис Хьюз, – Ральф поднялся. – Сегодня я хочу продолжить путь к семье, в Глостершир. Я надеюсь там кое-что уладить и решить несколько финансовых вопросов. У меня значительные долги перед администрацией Адена после всей этой истории. Я не хочу служить там вечно, пока не выплачу их из жалованья, поэтому нужно поскорее обо всем позаботиться.

Отпускных Ральфу едва хватило на оплату дороги на родину, о непогашенных карточных долгах он старался не думать и остерегался упоминать о них при энергичной тетке Майи.

– У вас есть надежда на новую должность?

От Джонатана – тетя Элизабет не могла вспоминать о любимом племяннике без слез – все семейство Гринвудов быстро узнало о штрафном назначении Ральфа. Он кивнул.

– Надеюсь. Поспешный отъезд Майи стал для полковника облегчением. В Адене не очень рады женщинам. Меня отрекомендуют в высших инстанциях в награду за спасение Майи.

Это, определенно, было самым лучшим во всей истории: после того как лейтенант Гарретт и рядовой Фискер представили после возвращения письменные отчеты, полковник их расхвалил. Надежды рядового Фискера оправдались, его сразу произвели в капралы, не в последнюю очередь – за героическое спасение лейтенанта Гарретта при конном инциденте на перевале Талх. Но не только за это.

Сперва Ральф засомневался, когда Фискер по возвращении предложил исправить версию об их встрече с миссис Гарретт на более героическую. Богато приукрасить рассказ, как они, рискуя жизнью, вырвали Майю из лап шайки вооруженных до зубов бандитов. Никто не мог уличить их в заранее спланированной лжи (за исключением Майи, но никто и не ждал, что Коглан или Плейфер ее об этом спросят, ведь она была всего лишь женщиной и к тому же – причиной многих проблем). Повышение градуса героизма в отчете оказалось очень выгодно обоим, а Ральф был готов на все, лишь бы поскорее покинуть Аден. Но теперь его мучили угрызения совести, он чувствовал себя лжегероем. Но он хотя бы рассказал правду тете Элизабет – и этим гордился.

– Не останетесь ли вы хотя бы на несколько дней? – лишь дружелюбно предложила тетушка. – Пока Майе не станет немного лучше?

Ральф пожал плечами:

– Зачем? Я все равно ничего не могу сделать, она едва меня замечает. Чем скорее я расставлю все по местам, тем лучше. Я уверен, здесь она в самых надежных руках, миссис Хьюз, и едва ли ей в каком-то другом месте может быть лучше.

За двадцать с лишним лет, проведенных с покойным супругом, Элизабет Хьюз научилась не удивляться поразительному поведению мужчин, особенно в тяжелые минуты. Она не стала настаивать, любезно попрощалась с гостем и позвала Бэтти, чтобы та проводила его до двери. Сама же раскрыла секретер и собралась с мыслями, дабы срочно набросать несколько строк Джеральду Гринвуду и сообщить ему, что сегодня Майя вернулась из своего аравийского путешествия. Вполне здоровая – нет причин волноваться, – но все же ужасно измученная. Поэтому она просит, ради него, Марты и Майи, приехать через несколько дней, подождав, пока последняя хоть чуть-чуть придет в себя.

Все еще держа в руке перо, она задумалась – сколько же всяких бед в последнее время обрушилось на семейство брата!

– Что ж, – вздохнула она, убрала письменные принадлежности и бумагу в соответствующие ящички и закрыла секретер, – пути Господни неисповедимы.

Она отправила Бэтти с исписанным листом на почту, отправить телеграмму в Блэкхолл, и вновь поднялась по лестнице, посидеть у кровати Майи.

2

Громкий гул церковных колоколов проник в ее полусон, нарастая и нарастая, и наконец затих, оставив в воздухе тяжелый след звуковых колебаний. Столь хорошо знакомый звон, но вместе с тем чуждый – это не песнь колоколов Святого Эгидия. Майя с наслаждением зевнула, потянулась и приподнялась на локтях. По волосам прошел легкий сквозняк. Она запрокинула голову, выглянула в слегка приоткрытое окно и увидела сквозь кружевные занавески и стекло летнее голубое небо с клочьями облаков, легкими и нежными, как сахарная вата. Послышалось шипение локомотива. Линия Западной железной дороги пересекала парк Сидней-гарден, куда выходил передний фасад дома. Этой же транспортной компанией Майя с Ральфом вчера приехали из Лондона в город на Эйвоне, окруженный семью холмами, со знаменитой позднеготической церковью посередине. Каменные мосты лежали над железнодорожными путями – их укладывали в глубокие траншеи, чтобы не портить гостям вид, когда они прогуливались ко входу мимо цветочных клумб и зеленых лужаек, опускались на лакированные стульчики, чтобы заказать прохладительные напитки в отеле «Сидней» или встретиться у беседки, где играл оркестр. Посетители гуляли по лиственным и хвойным перелескам, где по ветвям прыгали белки, любовались сокрытыми среди деревьев гротами и водопадами, бродили по изящным чугунным мостикам в китайском стиле, под которыми текла зеленоватая вода канала, соединявшего реки Эйвон и Кеннет, или, заплатив несколько пенсов, терялись в лабиринте из самшитовой изгороди. В Лондоне для дневных прогулок и вечерних развлечений при свете фонарей, уединенных или шумных, отправлялись в Воксхолл-гарденс. А в Бате, со времен римлян городе целебных горячих источников, а теперь еще и карточных столов, – в Сидней-гарден.

Взгляд Майи упал на столик в углу между окном и кроватью, на нем стоял поднос с чайными приборами, сливочником, сахарницей и пузатым чайником в любовно вышитом футляре. Подставка для яиц и тарелка со стопкой коричневато-золотистых тостов, стеклянное блюдце с хлопьями масла и еще одно, с апельсиновым мармеладом и медом, дополняли завтрак, дарящий заманчивый аромат дома и воспоминаний. Майя мечтательно улыбнулась. Добрая тетя Элизабет! Никто не мог сравниться с ней в щедрости и доброте. У тети Элизабет принимают с распростертыми объятиями даже тех, кто месяцами не писал ни слова и совершенно неожиданно появлялся у порога.

Она села, свесила ноги с кровати и притянула столик поближе, повозилась с фарфором и серебром и вздохнула от удовольствия, сделав первый глоток чаю. Травяной, почти горький, охлаждающие сливки и чуть-чуть сахара, как она всегда любила. Не то что приторный кофе в Адене… Но это в прошлом. Ей больше не придется туда возвращаться. Но и не кофе из свежепомолотых на камне зерен, приготовленный над костром и приправленный имбирным порошком… И это в прошлом.

Майя обхватила чашку руками и прижала к груди, чтобы согреть и, возможно, расплавить узел внутри. Услышав тихий щелчок дверного замка, она подняла глаза и улыбнулась.

– Доброе утро.

– Доброе утро, милая, – отозвалась тетя Элизабет и протолкнула в дверь свои пышные юбки. – Я только хотела заглянуть к тебе перед уходом в церковь. Но раз ты проснулась… – она положила молитвослов на комод у двери и начала снимать черные вязаные перчатки.

– Иди спокойно. Мне еще понадобится время, чтобы расправиться с этим, – радостно указала Майя на завтрак.

Тетя Элизабет испытующе ее оглядела и, хотя вид у Майи был вполне довольной, спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Майя покрутила головой и, глубоко выдохнув, кивнула:

– Хорошо. Немного… – она провела рукой вокруг живота, потом от горла к плечам, – …напряженно и не по себе.

Казалось, внутри у Майи что-то сместилось, ей было тесно дышать. Ничего странного после стольких миль верхом, на борту корабля, по железной дороге и в экипаже.

– Это из-за длинной дороги, скоро пройдет, – она замялась. – Ральф… Ральф рассказал тебе, что… – она умолкла, увидев, что тетя утвердительно моргнула. Прикусив губу, Майя задумчиво вертела в руках чашку.

– Я отправила телеграмму твоему отцу, – после недолгой паузы сообщила тетя Элизабет. – Послезавтра они приедут. Твои родители и Ангелина.

Майя кивнула и наморщила лоб, словно ей в голову внезапно пришла какая-то мысль.

– Какой сегодня день?

– Воскресенье, двадцать второе июля, – заметив смущение во взгляде Майи, она быстро добавила: – Года одна тысяча восемьсот пятьдесят пятого. И если совсем точно, – тетя Элизабет подняла указательный палец при новом перезвоне церковных колоколов, – десять минут двенадцатого.

Майя захихикала в чашку. Тетя ласково на нее посмотрела.

– Я рада, что тебе лучше.

Корсет под траурным платьем тихо заскрипел от глубокого вздоха, Элизабет Хьюз зажала рукой молитвослов и туго натянула перчатки.

– Мы с Бэтти вернемся из Святой Марии через час.

Дверь закрылась, и на смену улыбке, наколдованной на Майином лице веселостью тетушки, пришло мечтательное выражение. Она отставила чашку, намазала кусочек жареного хлеба маслом и принялась задумчиво жевать.

Двадцать второе июля… А тогда был май, когда она прочитала письмо Ричарда в Адене, у доктора Штейнхаузера. Восьмое мая, припомнила она, может быть, днем раньше или позже. Но как оказалось – уже июль. Где она так долго была?

Майя снова продумала все от начала и до конца, подсчитала дни, но все без толку. Небрежно бросив тост на тарелку, она встала с кровати и подошла к маленькому секретеру, покопалась там и отыскала чернила, бумагу и перо. Опустилась на потертый табурет, поспешно записала все даты и временные промежутки, которые помнила, и попыталась расположить события в хронологическом порядке. Она высчитывала вновь и вновь, но результат получался один и тот же, пусть Майя и не хотела верить числам. Она провела в Адене год, потом ее похитил Рашид со своими людьми. Путешествие в Ижар продолжалось чуть больше недели. Если вычесть спокойное возвращение в Аден и оттуда в Англию, остается всего около двух недель. Неужели она действительно провела во дворце Ижара так мало времени? Ей казалось, прошли месяцы. Майя засомневалась в правдивости чисел и в собственных вычислениях. С листочком в руках она вернулась обратно к кровати и опустилась на край. Но это ничего не меняло: две недели в Ижаре. И две ночи в пустыне…

Ее рука непроизвольно сжалась, смяв бумагу до боли в суставах. Взгляд блуждал по комнате, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Типичный английский интерьер, изысканный и немного старомодный, словно другой мир после того, что Майя увидела и пережила в Южной Аравии. Словно она провела те дни на другой планете, в другом столетии. В безвременье, как во сне. Но это был не сон – все происходило наяву… Застигнутая внезапным страхом, что потеряла рассудок, она огляделась, вскочила, обнаружила возле комода дорожную сумку, босиком проскользнула по ковру и половицам. Сев на колени, она щелкнула запором, поспешно вытащила индийскую шаль, прощупала ее край и долго возилась дрожащими пальцами с уголком. Пока не распустила узел, завязанный и крепко затянутый еще в бунгало, в Адене. Оттуда выпал маленький металлический диск, с дребезжанием ударился о деревянный пол, закрутился на ребрышке, с тонким звоном завращался медленнее и наконец лег. Майя осторожно взяла монету, словно боялась, что она растает в воздухе прямо в пальцах. И громко всхлипнула. Но потом рассмеялась и вытерла слезы – перед ней было ясное доказательство: все произошло наяву.

Она зарылась лицом в шаль. Изношенная, выцветшая до светлых оттенков нефрита и карамели, она больше не пахла Ральфом, как сначала, когда он отдал ее ей. Только солнцем и песком. Джонатан… Прошло полтора года с тех пор, как она покинула Блэкхолл. Самые долгие и волнующие полтора года в ее жизни. Пятьсот пятьдесят дней и столько же ночей. Не тысяча и одна, хотя казалось иначе. Всего две ночи…

Майя осторожно обхватила монету Химьяров, словно надеялась, что на поверхности еще осталось что-нибудь от Рашида и она может уничтожить это своим прикосновением. «Гже ты сейчас, Рашид из племени аль-Шахин? Что они с тобой сделали? Ты еще жив?»

В первые дни обратного пути Майя вела себя мужественно, но уже на водоеме, где они купались с Джамилой – «А ты еще жива, Джамила? С тобой все хорошо?» – ее настигли воспоминания. На каждой точке пути, в Нисабе ли, на песчаной равнине Аль-Хадина или в Билад аш-Шайтан. На перевале Талх и в Аз-Заре, где изнуренный Ральф, надев свой красный мундир, самовольно и успешно пригрозил султану соседним гарнизоном, – везде рядом с Майей ехал Рашид. Неосязаемый, мимолетнее миража – тем больнее было его призрачное присутствие. Он сопровождал ее до Лахеджа, чьи сады и поля, кофейные кустарники с красными ягодами и хлопковые плантации с комочками пуха в листве она увидела впервые. В Адене, Суэце, Каире, Александрии и на Средиземном море, и даже здесь, в Бате, в доме своей тетки, она слышала его грубый голос, его смех. Как убежать от призрака, что обитает внутри?

Майя быстро потрясла головой, словно могла прогнать неприятные мысли, невыносимый, неиссякаемый бурлящий поток образов и чувств. В этом нет никакого смысла. Она больше никогда не увидит Рашида. Его поглотила родная страна со своими странными традициями и обычаями и больше никогда не отпустит. Всего две ночи. Что такое две ночи в сравнении с жизнью, что ждет впереди?

Майя встала и вновь залезла в кровать, внезапно почувствовав себя усталой и больной. Что ей делать со своей жизнью, ради которой Джамила и Рашид поставили на карту собственные? Она не вернется в Аден, Ральф ей пообещал. Черное кольцо кратера нависало над Майей, словно ночной кошмар, и стало еще невыносимее, когда она познала свободу пустыни. Еще удушливее из-за ярости, боли и скорби по ушедшему счастью, терзающих душу и тело, – она боялась сломаться под их тяжестью, хотя Ральф старался быть рядом каждую секунду, чтобы она больше не ходила одна к башне и не исчезла. «Возможно, так даже лучше – не знаю, пережила бы я, если бы оказалась там снова…»

Ральф окружил ее заботой и молил о прощении взглядами, жестами и словами – каждый час с тех пор, как они снова встретились на дороге ладана. «А письма – я потеряла в Аравии куда больше, чем эти письма…» И все же находиться с ним рядом было невыносимо, потому что он – не Рашид, и потому что он, похоже, всерьез раскаивался в своем поведении и этим постоянно напоминал ей об измене в пустыне. Велико было ее облегчение, когда он сообщил, что намеревается отправиться в Глостершир, как только выполнит ее просьбу, доставив в Бат, но еще сильнее был стыд и отвращение к самой себе. Но Майя не могла себя пересилить. «Возможно, со временем, когда я успею забыть…» Он будет ходатайствовать о перемещении по службе, вероятнее всего – обратно в Индию. И она могла выбрать, поехать с ним или остаться с семьей, как обычно делали жены служивших в Индии солдат. «Если папа с мамой примут меня обратно, после всего, что было…» Она вновь зависит от благосклонности окружающих. Вновь несвободна. «Будет ли иначе? «Живи счастливо – живи свободно». Я попытаюсь, Джамила!»

Когда-нибудь, пообещала она себе. Когда-нибудь она забудет о том, что произошло за эти полгода. Воспоминания станут просто пожелтевшей фотокарточкой, пятнами в памяти, словно от особенно яркого сна – петля на пути судьбы, не больше. Две ночи – всего две ночи…

Когда тетя Элизабет вернулась с воскресной службы в церкви Святой Девы Марии на Черч-стрит, она обнаружила, что Майя заснула на животе. Она осторожно вытянула шаль из пальцев племянницы, Майя что-то пробормотала во сне и перевернулась на спину, плотно зажав в кулак другую руку. Тетя заботливо повесила шаль в ногах кровати и прислушалась к бормотанию Майи. Непонятная тарбарщина, звучит как «Рашид… Рашид…».

– Бедняжка, – прошептала тетя Элизабет и нежно погладила племянницу по спутанным локонам. – Через что тебе пришлось пройти! Но я обещаю: время все вылечит.

– У Бэтти совершенно не получилась серая вуаль, – два дня спустя вздыхала тетя Элизабет в салоне, теребя платье Майи. Это был легкий муслиновый наряд из бенгальских пошивочных мастерских Адена, перед отъездом наскоро засунутый в дорожную сумку вместе с другими вещами. Наморщив нос, тетя поправила одну из накрахмаленных Бэтти и проглаженных горячим утюгом оборок и потеребила ее. – Должно быть, там ужасный воздух, ткань так испорчена! Но в шитье они разбираются, все сделано очень прилично, на сегодня, как исключение, сгодится.

Она погладила Майю по рукам и обхватила ее ладони.

– Я подумала, – глубоко вздохнув, начала тетя Элизабет, – возможно, нам не стоит ничего рассказывать твоим родителям. Об этом… этом происшествии в Аравии. Бедняга Джеральд и без того весь извелся, не получив ответа на оба письма. Тем более после твоего брата…

Она вытащила из рукава носовой платок, вытерла внезапно покрасневшие глаза и очень громко, совсем не по-дамски высморкалась. Майя успокоительно погладила ее по плечам, и тетя со вздохом кивнула, похлопав племянницу по руке. Она прислушалась, взяла ладонь Майи со своего плеча и крепко сжала.

– Подъезжает экипаж. Они сейчас будут.

Подобрав юбки, она поспешила навстречу приезжающим.

Майя подошла к окну, отодвинула складки длинного тюля и выглянула на мостовую Сидней-плейс. Просторный экипаж со спущенным верхом остановился перед стальной оградой. За двумя серыми в яблоках лошадьми и кучером в зеленом костюме все было черно: коляска, платья и чепцы обеих дам, вуали на их плечах, сюртук Джеральда – еще не прошел траурный год для родителей, потерявших ребенка, как и полгода для утративших брата или сестру.

Джеральд открыл дверцу экипажа и вышел, кивнул Бэтти, присевшей в приветственном реверансе, и напряженно оглядел фасад здания. Его лицо казалось серым, едва выделяясь на фоне седых волос и бороды. В ту же секунду Майя выбежала из салона, но уже на лестнице мужество покинуло ее. Она вцепилась в перила и посмотрела в зал. Бэтти забрала у Джеральда трость и цилиндр, тетя Элизабет обменялась с братом приветственными поцелуями и какими-то фразами… С колотящимся сердцем и дрожащими коленями, вцепившись в складки юбки, Майя спустилась вниз по ступеням.

Джеральд Гринвуд первым увидел дочь. Его лицо оставалось бесстрастным, только в карих глазах появился блеск. Он не распахнул объятий, лишь слегка развел в стороны руки. Но Майя поняла его, спрыгнула с последней ступени, бросилась навстречу и крепко обняла отца.

– Моя девочка, – услышала она его шепот, – моя глупая, безрассудная девочка.

Каким хрупким показался он ей в объятьях, словно истаял под ношей скорби и боли!

– Мне так жаль, – всхлипнула она, – так бесконечно жаль!

– Все хорошо. Все уже хорошо.

Он провел рукой по ее спине, лаская и легонько похлопывая. Жест выдавал его беспомощность и волнение.

– Главное, ты здорова и снова с нами.

Ангелина пролезла между ними и повисла у Майи на шее, но краем глаза Майя увидела, как отец проводит кулаком по глазам и носу, а потом украдкой сморкается в носовой платок.

– Глупышка, – прошептала Ангелина ей в ухо. – Я уже думала, что больше никогда тебя не увижу. А мне так нравилось твое всезнайство!

Быстро, словно застигнув саму себя за сентиментальностью, она выбралась из объятий старшей сестры и с ужасом оглядела ее платье.

– Боже мой, что на тебе за лохмотья?

Она изумленно теребила ленты своего безупречного головного убора.

– Давно пора снова вернуться в цивилизацию!

Майя засмеялась, неуверенно и осторожно. Увидев, что Ангелина ей подмигнула – большие голубые глаза, пленительно влажные от слез, – она нежно дотронулась до руки младшей сестры, и на какой-то момент их пальцы соединились.

Оставалась только мать. Прямая спина, ладони в черных кружевных перчатках судорожно вцепились одна в другую – аллегория «Немой укор»… За прошедшие полтора года ваятель судьбы высек четкие линии возле уголков ее рта и так долго орудовал резцом под глазами, что там залегли тени и появились морщины. Все пережитое Мартой Гринвуд отразилось на ее лице, и было нелегко определить, были ли сияющие пряди на висках еще золотыми или уже седыми. Неожиданно она протянула дочери руку. Майя послушно подошла и взяла ее в свои. Другой рукой Марта провела по ее плечам, рукам, щекам и подбородку, словно хотела удостовериться, что Майя действительно вернулась невредимой, и наконец молча обняла дочь. Она не произнесла ни звука, но Майя почувствовала, как дрожат у нее плечи, словно это Майя дарила ей утешение, а не мать ей… Продолжая молчать, Марта отступила на шаг и, покашляв, приняла строгий вид, стараясь держать себя в руках. Но когда Бэтти сообщила хозяйке, что все готово, и тетя Элизабет отправила их пить чай в сад, Марта Гринвуд шла туда под руку со старшей дочерью.

Пока они сидели под вишневым деревом в маленьком, обнесенном изгородью садике, среди рододендронов и кустов роз, под птичий щебет и жужжание пчел, атмосфера была натянутая. За чаем со знаменитыми батскими булочками – маленькими круглыми дрожжевыми пирожками с изюмом и комочками сахара – с маслом и мармеладом, они обменивались малозначительными фразами, постепенно наводя мост над пропастью, давно возникшей между Майей и ее семьей.

– Все, что я могу рассказать словами, кажется пустым и незначительным, – объяснила свое молчание Майя, положив локти на стол. Она подвигала на блюдце чайную ложку и глубоко вздохнула. – Когда я решилась поехать домой, у нас сначала не было денег.

Бровь Марты Гринвуд поползла вверх, и она отодвинула чашку.

– Очевидно, жалованье в Адене настолько скудное, что твой супруг даже не смог купить обручального кольца, – заметила она и указала на пустую левую руку дочери, чьи пальцы сразу сложились в кулак. Марта была строга, сколько Майя себя помнила, но презрительный тон в ее голосе был ей в новинку. Он скорее огорчил, чем задел Майю, это было проявлением боли ее матери и враждебности к жизни, что забрала любимого пасынка.

– Нет, мама, на самом деле он подарил мне кольцо. Но оно… пропало. Как и, – она сглотнула и виновато улыбнулась, ощупывая горло и глядя на Джеральда, – как и бабушкин медальон.

«Прости, отец».

Джеральд слабо кивнул, ненадолго прикрыв глаза, дав понять, что это значительная утрата, но возвращение дочери куда важнее.

– У тебя есть право на приданое. Сама знаешь, там немного, но ты могла бы исполнить несколько желаний. Или сделать неплохое вложение на будущее, – посоветовал он.

– Где вообще слоняется твой супруг? – сухо поинтересовалась Марта.

– В Глостершире. У него там дела, – попыталась обойти тему Майя. И почувствовала, как оседает на стуле под пытливым взглядом матери, в котором явственно читалось подозрение, что у Майи не самое счастливое супружество.

– Нет, это не дело, – загорячилась она. – Возвращаться из далеких стран и бросать супругу у тети! Как… как громоздкий багаж! Я сразу сказала…

– Не горячись, дорогая, – осторожно перебил ее Джеральд и погладил по руке, нервно подбирающей со скатерти несуществующие крошки. – Мы все совершаем ошибки. Пока, – его голос дрогнул, – пока она в целости и невредимости…

Остаток предложения повис в приятном вечернем воздухе, и особенно отчетливо почувствовалось, как в этой семье не хватает того, кто всех объединял и уравновешивал. Джонатан…

Джеральд откашлялся.

– Разумеется, мы будем рады снова принять тебя в Блэкхолл в любое время. Пока все не утрясется. Или сколько захочешь. Мы были бы очень рады снова видеть тебя в нашем кругу.

Майе не понадобилось много времени, чтобы принять решение и забраться с родителями и сестрой в экипаж, что вновь подъехал к Сидней-плейс, 4, этим же вечером.

– Если я вдруг понадоблюсь – я здесь, – прошептала ей тетя Элизабет, обняв на прощанье.

Так Майя Гарретт, урожденная Гринвуд, вернулась в Блэкхолл. С таким же легким багажом, как в ту дождливую апрельскую ночь прошлого года, но с гораздо более тяжелым сердцем.

3

– К сожалению, я пока не смог уговорить маму с тобой познакомиться.

Ральф погладил Майю по руке – они прогуливались по саду, кусты и деревья утопали в золотом августовском свете.

– Она винит тебя в моей неудачной карьере. Хотя я постоянно напоминаю, что ответственность лежит только на мне. Томас, как всегда, сохраняет нейтралитет. Но я постараюсь ее вразумить, – при этих словах его рука скользнула и осторожно обхватила ее ладонь. – Что такое?

Майя остановилась и, нахмурившись, схватилась за живот.

– Ничего страшного, – успокоила она его, покачав головой, и двинулась дальше. – В последнее время желудок часто дает о себе знать. Видимо, я испортила его арабским кофе и острой едой.

– Ты побледнела, – сообщил Ральф, бросив на нее испытующий взгляд, и шепотом добавил: – Но все столь же прекрасна.

Майя слабо улыбнулась. Ей было неудобно, когда муж делал ей комплименты, словно получала подарок, за который не могла равноценно отблагодарить.

– Я рад, что ты здесь, – продолжал он. – Здесь ты сможешь как следует отдохнуть, а я пока попытаюсь ускорить свой перевод на новую должность.

Майя написала ему несколько строк, сообщив о возвращении в Оксфорд, и по дороге в Лондон он заехал в Блэкхолл.

– Должно быть, рекомендация Коглана сильно впечатлила людей из министерства, судя по тому, как быстро мне прислали приглашение на собеседование. Надеюсь, я смогу убедить их, что мои таланты в Адене пропадали впустую, и где-нибудь их можно использовать рациональнее. Не волнуйся, – поспешно добавил он, – я не собираюсь проситься на фронт. Думаю, война скоро закончится.

Осада Севастополя продолжалась, как и военные действия на Балтике, русском побережье Тихого океана и в Армении – Россия и ее противники цепко вцепились друг в друга, и никто еще не одержал решающей победы, даже когда союзники Англии усилились за счет войска Королевства Сардинии и драгунов Британской Индии. А потому основные надежды возлагались на сферу дипломатии. Премьер-министр лорд Абердин из-за скверного положения на фронтах, отступающих из-за плохой подготовки и организации кампании, оказался под таким давлением, что был вынужден подать в отставку уже в начале года и в первых числах февраля был замещен лордом Пальмерстоуном. Менее месяца спустя умер царь Николай I, не увидев конца развязанной им войны. Его сын и наследник Александр II согласился на переговоры ввиду больших потерь со стороны русских. Однако на Венском конгрессе лорд Пальмерстоун посчитал выдвинутые для России условия слишком мягкими и убедил Наполеона III Французского проявить твердость. Рано или поздно Севастополь падет, в этом Пальмерстоун был уверен, и тогда Великобритания получит сильную позицию для новых мирных переговоров, где сможет диктовать России свои условия.

– Я написал Люмсдену в надежде, что он не забыл моих достижений в разведке. В Монпелье меня ждало письмо одного из тогдашних полковых товарищей, он писал, что корпус разведчиков расширили. Возможно, мне удастся занять одну из новых должностей.

Ральф остановился, взял Майю за обе руки и глубоко вздохнул.

– Майя, я… я понимаю, что прошлого не вернешь. Я вел себя ужасно. Это было и есть непростительно. Но я лелею надежду, что однажды ты сможешь меня простить.

Ему явно не хватало ни слов, ни самообладания. Губы его дрожали, но он пытался заставить себя успокоиться.

– Когда ты пропала, мы узнали о твоем похищении, и всю дорогу в поисках тебя… Мне кажется, только тогда я осознал, как много ты для меня значишь. Я бы никогда не простил себе, если бы не получил тебя обратно живой, – шепотом добавил он. – Я хочу начать все сначала. И чтобы доказать серьезность своих намерений, – он засунул руку в карман форменных брюк и вытащил футлярчик с красной выпуклой велюровой крышечкой, – я хочу подарить тебе это.

Ральф раскрыл коробочку и протянул Майе. Она смущенно посмотрела на обручальное кольцо в светло-голубом сатине. Массивнее предыдущего, из темного, тяжелого золота, явно дорогое.

– Лучше, чем предыдущее. И я сделаю все, чтобы стать лучшим мужем. Если… Если ты захочешь. Если захочешь – меня.

Увидев, что Майя никак не реагирует и молчит, он вновь захлопнул футляр и вжал его в руку Майе.

– Я оставлю его тебе, чтобы ты всегда помнила о моих намерениях.

Ральф казался разочарованным, и Майя заметила в его лице напряженность, хотя он изо всех сил старался это скрыть.

– Нам нужно возвращаться, – напомнил он, жестом указав на дом. – Мой поезд уже через час.

Он стоял перед ней в солнечном свете, сочившемся сквозь листву деревьев, отражающемся на золотых галунах и пуговицах военной формы, озаряющем его и напоминающем о прежних днях. О его настойчивом сватовстве, переполняющей Майю блаженной влюбленности, тогдашнем блеске и легкости. Куда все это ушло? Неужели действительно невозможно все это вернуть или превратить в нечто иное, простое, но не менее ценное?

Она импульсивно обвила его руками.

– Дай мне время, – прошептала она ему на ухо и почувствовала вздох облегчения.

– Все время этого мира, – прошептал он в ответ.

Она незаметно стерла следы его нежных поцелуев на щеках, и, когда он нашел губами ее губы, уклонилась и откинула голову резче, чем ей хотелось бы.

– Я буду терпеливым, – пылко пообещал он и погладил ее по щеке. – Не знаю, что тебе пришлось пережить там, в Аравии. Но возможно, когда-нибудь ты сможешь рассказать мне об этом.

– Возможно, – пробормотала Майя, но ее голосу не хватало убедительности.

Она вновь вернулась к старой жизни в Блэкхолле, словно никогда и не уезжала. Заняла свою старую комнату, читала, переводила и писала письма. Но остальное было иначе, чем прежде. Из уважения к трауру семьи в доме больше не проходило дискуссионных вечеров ученых и студентов. Немыслима была и организация больших чайных вечеринок или званых вечеров – лишь изредка Марта Гринвуд приглашала на чай небольшой круг приятельниц, и вечер проходил в подавленном настроении, но Марта находила утешение в том, что большинство присутствующих могли посочувствовать ее боли – они тоже когда-то теряли ребенка, мужа или другого члена семьи. Присутствие Майи и Ангелины было не ожидаемо, но желательно, и Майя охотно делала матери одолжение, надевая спешно сшитое платье из черного крепа и даже новое купленное Ральфом кольцо. По невысказанной просьбе матери она носила его вне дома, хотя с радостью снимала, стягивая в зале перчатки. Майя считала несправедливым носить кольцо, ведь для Ральфа оно значило так много, а для нее, напротив, так мало – символ замужества, что развалилось столь быстро, в котором она нарушила верность. Пусть она и была единственной, кто знал об этом, и сама она пыталась не вспоминать о случившемся.

Она с иронией замечала, как изменилось ее положение в обществе Оксфорда: из презренной старой девы с причудами она превратилась в почтенную супругу бравого солдата, самоотверженно поддерживающую родителей в тяжелые дни. О ее побеге больше не говорили, а если и вспоминали, то со снисходительной улыбкой, словно хотели сказать: ну да, начало было бурным и не слишком достойным, но теперь норовистые молодые лошади вновь послушно ковыляют в телеге общественных правил, как полагается.

Некогда столь оживленный Блэкхолл, казалось, осиротел, стал слишком большим для оставшихся Гринвудов. Словно смерть Джонатана ознаменовала конец беспечной эпохи и началась тихая, задумчивая жизнь. Майя тоже стала тихой и задумчивой. Ее прежняя неугомонность, энергия, с какой она изо всех сил пыталась добиться своего, и лихорадочное ожидание чего-то нового угасли. Сверкающие мечты о далеких странах и приключениях пообтесались об реальность, о трезвый взгляд на себя и свою жизнь. Тем не менее Майя радовалась каждому дню, не приносящему решающих новостей о Ральфе, который ждал личного или письменного уведомления о своей дальнейшей судьбе и пытался уговорить свою мать принять его жену. Майе не хотелось решать, оставаться ли дома или вновь отправляться в путешествие. Она была довольна своей жизнью, покоем, найденным здесь, в родительском доме, среди книг и размеренного распорядка дня. «Как монахиня в келье», – иногда замечала она, и не без удовольствия.

Вернулась она и к старой привычке засиживаться до позднего часа с книгой в кабинете отца. Тем более что на сентябрь пришлись особенно холодные вечера медно-красных и латунных оттенков, принеся предчувствие влажной, туманной осени. В эти чудесные вечера возобновились прежние безмолвные встречи отца и дочери, их тишину лишь подчеркивало тиканье часов, равномерный бой механизма и отдаленное эхо колокольни Святого Эгидия. Майя ни в чем не чувствовала от отца неприязни, разочарования из-за ее тайного побега, но Джеральд не смог полностью преодолеть обиду и восстановить прежнюю задушевность их отношений. Иногда Майя чувствовала на себе его удивленный, непонимающий взгляд. Нет, не без любви. Но с какой-то опаской, словно он не мог связать эту взрослую, замужнюю женщину с той маленькой девочкой, что столь живо продолжала оставаться в его воспоминаниях, при том что лейтенант Ральф Гарретт и Майино пребывание в Аравии крайне редко упоминались за столом.

Майя подняла взгляд, услышав, как отец выколачивает трубку в пепельницу и кладет ее на специальную подставку. Она с улыбкой посмотрела на него, он взял лампу и поставил перед ней на стол.

– Побереги глаза, – подмигнув, объяснил он.

– Спасибо, папа.

Но вместо того чтобы попрощаться и отправиться спать, Джеральд оглядел стопку книг возле лампы.

– Можно?

– Конечно. Мне их одолжил профессор Рэй.

– А, старина Рэй! – пробормотал Джеральд, взяв верхнюю книгу. – Я недавно наткнулся на него в библиотеке. Он восторженно отзывался о твоих новых языковых навыках.

Джеральд поправил очки и полистал страницы.

– Древние арабские сказания, – изумленно пробормотал он и продолжил листать: – Arabia felix. Сава. Химьяр.

Он опустил книгу и с глубоким уважением посмотрел на дочь.

– Интересная тема, хотя пока и мало исследованная. Насколько, – он почесал седую шевелюру, уже редеющую на лбу и затылке, – насколько я помню, Ричард Бертон упоминал об этом, еще когда был студентом. Он тебе не рассказывал? Странно… В своем паломничестве он хотел пройти и по их следам. Но по каким-то причинам не смог и больше никогда об этом не говорил. Сейчас Ричард, должно быть, в Крыму, в кавалерийском полку.

Он замолчал, погрузившись в собственные мысли, а потом слегка приподнял книгу и тихо продолжил:

– Тебе пришло это в голову, когда…

Джеральд замешкался, не закончив вопроса.

Майя помедлила с ответом. Она не хотела лгать отцу, но и не хотела рассказывать, что действительно пережила в Аравии, – о тех событиях, которые пыталась забыть каждый день.

– Я там была, отец, – просто ответила она. – Я прошла сквозь пески, что засыпали древние царства.

В ее голосе прозвучало столько тоски, грусти и особой нежности, знакомой лишь тем, чью душу и дух пленили прошедшие времена, что взгляд Джеральда смягчился, лицо его озарила улыбка.

– Лучший стимул для чтения и исследования – задавать вопросы и искать ответы.

Он положил книгу на место и наклонился поцеловать дочь в лоб. Впервые с того вечера, как она сбежала.

– Спокойной ночи, моя умная девочка.

– Спокойной ночи, папа.

Дома. Снова дома.

4

С Эмми Саймондс Майя переписывалась регулярно. После первого траура по жениху Эмми подала заявление на должность медсестры в больнице Скутари и, несмотря на отсутствие опыта в уходе за больными, была принята в корпус сестер мисс Найтингейл, обладая базовыми знаниями как дочь хирурга. В каком-то смысле с Эмми было проще оплакивать Джонатана, чем с родителями – они, казалось, вот-вот сломаются под тяжестью утраты, в то время как Эмми придавала сил работа в лазарете и она, несмотря ни на что, старалась видеть жизнь в светлых красках.

Я часто представляю, как он приехал бы со мной повидаться, – писала она Майе. – Как бранился бы, что я против его воли здесь работаю и вижу боль и страдания! Но я знаю, еще меньше он хотел бы, чтобы мы предавались скорби. Именно он, всегда такой веселый, всегда знавший, как наколдовать улыбку в самый горький момент и даже заставить рассмеяться того, кто еще несколько мгновений назад об этом не помышлял. Он хотел бы, чтобы мы его помнили, но наслаждались жизнью, которую он так любил. Дорогая Майя, ты была ему так близка, в каком-то смысле даже ближе, чем я, – ты ведь со мной согласишься, правда?

Два раза была Майя у памятника, поставленного Джонатану на кладбище церкви Святого Алдата, но прах его покоился в русской земле, в отличие от всех погребенных здесь поколений Гринвудов, родителей Джеральда Элис и Джона Гринвуд, и матери Джонатана Эммы, урожденной Бэйли. Но врезанные в черный мрамор золотые буквы и цифры, заказанные Джеральдом у местного каменотеса Джона Гиббса на Литл Кларендон-стрит, ничего не значили для Майи, в отличие от комнаты Джонатана в Блэкхолле. По воле ее матери она осталась неприкосновенной, и казалось, что время там остановилось. Словно Джонатан в любую минуту мог появиться в дверях и ласково отругать младшую сестренку, которая залезла в его медицинские книги, как часто бывало раньше. Сначала Майя выдерживала в этой комнате лишь несколько мгновений: там еще витало вечное, пугающее «никогда». Но Майя каждый раз заставляла себя проводить там все больше времени, заменяя «никогда больше» на «а знаешь, еще?». У нее чуть не разорвалось сердце, когда она вновь увидела на его столе собственные письма – начальник Джонатана прислал их в Блэкхолл вместе с личными вещами. Особенно его последние строки, обращенные к сестре, так и не отправленные, потому что судороги холеры выбили из его руки перо, принеся бесконечную боль. Но Майя снова вернулась к недописанному письму, а потом нежно погладила строчки, прежде чем бережно убрать в выдвижной ящик стола. Она положила туда и письма, которые Джонатан писал ей в Аден. Ей виделась особая насмешка судьбы в том, что письма покойного брата спокойно пережили ее отсутствие в гарнизонном бунгало, а письма живых, Ральфа и Ричарда, безвозвратно исчезли.

Больше всего ей не хватало разговоров с братом. Ему она могла излить душу и непременно рассказала бы о своих злоключениях в Адене, о дороге в Ижар и дворце султана. И о Рашиде. О своих впечатлениях, чувствах, что все еще казались такими запутанными и нелогичными. Джонатан поверил бы каждому слову и не осудил бы ее. Возможно, только покачал бы головой, схватил ее за шею, как котенка, и с мягкой насмешкой сказал бы:

– Тсс, ну, Майя, развратная девчонка, и не стыдно?

Но она могла довериться брату лишь в мыслях. Однако, желая забыть все как можно скорее, она боялась утратить что-то из воспоминаний. Надеясь, что сможет потом спокойно стереть перенесенное из памяти на бумагу, Майя села за письменный стол Джонатана и принялась описывать все, что пережила. Сперва выходили торопливые, неразборчивые каракули – так нетерпеливо водила она пером, чтобы удержать обрывки мыслей, отрывки фраз, произнесенных мысленно или вслух. Лишь позднее она нашла время, подобрала подходящие слова и описала увиденное внутренним взором, испытанные чувства и ощущения. Предложение за предложением, абзац за абзацем, страница за страницей, словно нанизывая на нитку бусины.

Сама того не желая, Майя писала о себе в третьем лице. Не из страха, что кто-нибудь наткнется на стремительно растущую стопку бумаги, запертую в ящике письменного стола Джонатана – в комнате все уже покрылось слоем пушистой пыли, но Марта Гринвуд не позволяла Хазель там убираться, чтобы ничего не сдвинуть и не разбить, – писать в первом лице Майя просто не могла.

Если Марта и знала, что старшая дочь заходит в комнату своего покойного брата и проводит там целые дни, она делала вид, что ничего не замечает. Марта искала близости Майи, но не делала серьезных шагов навстречу, тогда как Джеральд и Майя, не преодолев до конца отчуждения, проявляли друг к другу симпатию. Мать решалась лишь на незаметные жесты – прикосновение к руке или плечу, робкое, непривычное, но все же полное нежности. Этой осенью на письменном столе Майи каждый день стояла тарелка с яблоками и виноградом, а раз в неделю Хазель подавала на стол говяжий бульон, ради которого Майя с детства бросала все дела и съедала до последней капли даже добавку. Много раз казалось, что Марта Гринвуд хочет что-то сказать ей или спросить у нее, но сдерживается в последний момент, резко отворачиваясь, чтобы приказать поставить в вазу новые астры или хризантемы или немного передвинуть часы на каминной полке…

В Блэкхолле ожидались большие события. После того как Уильям Пенрит-Джонс получил от торгового партнера Эдварда Дринкуотера из Саммертауна известие, что старшая из дочерей Гринвудов, что так приглянулись ему на празднике под открытым небом по случаю дня рождения их тетушки Доры, вышла замуж (о более подробных обстоятельствах мистер Дринкуотер умолчал ради приличия и чести семьи), то после недолгих раздумий решил добиться руки Ангелины. Хотя мистер Пенрит-Джонс не обладал привлекательностью лейтенанта Гарретта, у него были значительные преимущества: безупречная репутация и хорошая семья, да и Эдвард Дринкуотер охарактеризовал с самой лучшей стороны как самого товарища, так и его манеру вести дела. К тому же мистер Пенрит-Джонс, и так существо добродушное, пребывал в том возрасте, когда капризы девятнадцатилетних кажутся джентльменам очаровательными, и они сохраняют настойчивость, пусть юная леди пока еще высокомерно и задирает носик. Марта Гринвуд тоже была очарована манерами сорокалетнего кандидата на руку и сердце ее младшей дочери. Особенно – ненавязчивой душевностью, с какой тот выразил соболезнования по поводу траура, и пониманием, как поддерживать с Гринвудами приятные отношения в первое время, не нарушая этикета.

Но главное, Уильям Пенрит-Джонс обладал тем, что больше всего ценила Ангелина: уймой денег и готовностью щедро их тратить. Неудивительно, что со временем она проявила к нему интерес. И когда мистер Пенрит-Джонс понял по письмам возлюбленной, что его сватовство будет воспринято благосклонно, он дождался конца положенного Ангелине траурного полугодия, потерпел еще месяц и отправился в Блэкхолл, чтобы соблюсти все приличия и попросить у мистера и миссис Гринвуд руки их дочери – разумеется, вполне предсказуемо. И разумеется, помолвку решили не объявлять, пока не подойдет к концу годовой траур родителей, а празднование свадьбы назначили еще спустя на полгода, на середину августа. Чтобы скрасить Ангелине бесконечное ожидание, Пенрит-Джонс дал своей невесте – конечно, с согласия ее родителей – carte blanche на выбор и заказ нового гардероба и приданого. Разумеется, Ангелину не пришлось упрашивать дважды.

Так что туманным октябрьским утром в салоне Блэкхолла на столе, на креслах, на их спинках, ручках и на ковре были разложены образцы тканей всех мыслимых цветов и видов – тафта и органза, бархат и шелк, атлас и батист, сатин и тонкая шерсть, зеленые, нежно-желтые, голубые и розовые, малахитовые и сочно-голубые. В цветочек и орнамент пейсли, с каймой и в полоску, контрастную или близких оттенков. Вокруг были рассыпаны ленты и кружева, пуговицы, эскизы платьев и раскрытые журналы вроде «Парижской моды». Ангелина то и дело опускалась на колени, пролистывала страницы журналов, положив рядом отрезок ткани, бормотала что-то невнятное, прежде чем снова вскочить и лихорадочно начать поиски определенного образца из китайского шелка, который она полчаса назад держала в руках и потом куда-то небрежно бросила. Майя тем временем довольствовалась скамеечкой для ног, которую подвинула поближе к уютно потрескивающему огню, поставив рядом столик с чаем и тарелкой с печеньями. Не раз отрывалась она от чтения, наблюдала из-за страниц за сестрой и тихо радовалась ее счастливой деловитости.

От прежнего их раздора давно не осталось следа.

– Знаешь что, Майя, – прошептала ей доверительным тоном Ангелина во время прогулки по городу, – хотя сбежать – ужасно романтично, это ни в какое сравнение не идет с большим свадебным праздником!

Это было единственным, что сказала Ангелина по поводу бракосочетания Майи и Ральфа.

Майя часто думала, что поверхностность, с какой Ангелина смотрела на жизнь, – тоже своего рода благословение. Тот, кто не взлетал на крыльях любви, не мог опалить солнцем перьев и разбиться, упав на землю. Сильные и непродолжительные влюбленности Ангелины всегда напоминали ее сестре поведение маленькой девочки, высшим счастьем для которой была кукла. Ее мир рушился, если игрушка теряла руку или глаз, но слезы немедленно забывались, если куклу чинили или покупали новую. Так что целая череда галантных джентльменов вытеснила Ральфа из памяти Ангелины, едва кончилось лето, когда он сбежал с Майей. Ангелина не сомневалась, что Уильям Пенрит-Джонс – лучший из всех мужчин, и по ее особой логике причин сердиться на старшую сестру не осталось.

У Майи же был совсем иной опыт приходящих и уходящих влюбленностей – когда стихали мощные волны этих океанов и отступали приливы, оставалась бесплодная пустыня. В ее жизни было трое мужчин, каждый из них в свое время завладевал ее сердцем и ее умом, и двое уже ушли. Остался Ральф, он пытался выкопать в пустыне колодец, надеясь изо дня в день добывать из него животворную влагу и разбить вокруг сад. Он писал жене нежные письма, с радостью делился новостями о падении Севастополя после года осады, об отступлении русских войск и о благосклонной оценке своей персоны на слушании в Лондоне. К собственному удивлению, Майя искренне обрадовалась, когда на прошлой неделе он ненадолго заехал в Блэкхолл с пышным букетом светло-алых роз. Может быть, еще не все потеряно, может быть, она вновь полюбит его. Когда-нибудь.

– Бледно-лиловый, – прервали ее раздумья вздохи Ангелины, и Майя вновь обратила свое внимание на сестру, которая, подержав на вытянутой руке квадрат шелковой тафты сиреневого цвета, взяла в другую руку новый образец ткани.

– Бледно-лиловый и светло-серый! Мама настаивает, чтобы до помолвки я носила полутраур! Оба оттенка убивают мой цвет лица! Я могу дополнить их только белым – но белые воротнички выглядят до ужасного просто!

Расстроенная, Ангелина бросила оба отрезка на пол. Майя улыбнулась.

– Мистер Пенрит-Джонс не отменит помолвку, если несколько месяцев посмотрит на тебя в цвете, который тебе якобы не к лицу! Уже весной ты снова сможешь носить все, что пожелаешь.

– Еще бы!

Голубые глаза Ангелины вспыхнули, словно сапфиры, она взяла журнал и зачитала вслух, подняв указательный палец:

– В шелке в следующем году модны будут сочные темные тона. – Она восторженно помахала гранатово-красной материей. – Уже нельзя будет сказать, что я слишком молода для тяжелого шелка и должна ограничиться органзой. И что незамужней даме не пристало носить темно-красный!

Она мечтательно наморщила лоб, уронила журнал и принялась обеими руками копаться в куче тканей, прежде чем поднять следующий образец.

– Смотри, этот оттенок тоже есть в шелке. Очень мило, не находишь?

Но Майя не успела высказаться по этому поводу – Ангелина уже поднялась с пола и подошла к ней с очередным журналом в руках.

– Примерно так я представляю себе свадебное платье.

Она взволнованно указала пальцем на одну из детально прорисованных и нежно раскрашенных женских фигурок.

– Мама считает, десяти рядов оборок достаточно. Но как я могу согласиться на десять, если на такую огромную юбку нужно минимум двенадцать? В конце концов, замуж выходят всего раз, значит, можно спокойно покрывать бантами и кружевом все, что хочется!

– Мама уступит, – утешила ее Майя. – А несколько слов твоего любимого Уильяма, который и так уже читает по глазам любое твое желание, решат дело!

Майя была счастлива видеть, что в безжизненные глаза Марты вернулись следы былого блеска, когда в доме началась подготовка к помолвке и свадьбе. Организация праздников, поиск равновесия между изысканным вкусом и хорошим тоном с давних пор были сильной стороной их матери, ей явно доставляло удовольствие проглядывать каталоги с образцами и вместе с Ангелиной составлять списки столовых приборов и постельного белья, продумывать меню и обсуждать, кого из родственников и друзей пригласить.

– Тебе тоже не помешало бы что-нибудь новенькое, – буднично заметила Ангелина, оценивающе оглядев сестру.

– Зачем? – Майя опустила глаза на свое старое темно-синее шерстяное платье с белыми отворотами. Она с юности предпочитала спокойные, можно сказать, мрачные тона, и в предстоящие месяцы полутраура Марта позволила ей носить весь ее старый гардероб – платья синие и коричневые. Это вызвало бурный протест Ангелины, немедленно подавленный матерью, – среди многочисленных вещей в шкафу ее младшей дочери попросту не было ничего, хотя бы приблизительно отвечающего требованиям полутраура. И Ангелина безропотно покорилась судьбе, обрекшей ее на «бледно-лиловый и светло-серый».

– Оно уже совсем протерлось на швах, смотри! – Ангелина, обрисовав пальцем талию, вдруг просияла. – Раз мы уже в поиске, то можем заказать что-нибудь для тебя прямо сейчас. Еще два-три платья погоды не сделают! Я уверена, Уильям будет не против. Давай раздевайся, я быстренько сниму с тебя мерки!

Ангелина воодушевленно швырнула модный журнал в ближайшее кресло и сдернула с шеи мерную ленту.

– Ну?

– Прямо здесь? – Майя недоверчиво посмотрела на открытую дверь.

Ангелина закатила глаза, рукой на ощупь исследуя печенье на столике, которое покусывала Майя, читая.

– Не будь такой чопорной! В доме только семья и прислуга, никто на тебя не посмотрит!

С довольным видом она выудила последнее печенье с мармеладом со дна тарелки и засунула себе в рот.

– Давай же! – поторопила она Майю, жуя, и легонько топнула ногой.

Та со вздохом отложила книгу, встала и с помощью Ангелины выбралась из скромного синего привычного ей шерстяного наряда.

– Хазель сегодня утром куда-то торопилась? Почему у тебя так свободно зашнурован корсет? – ворчала Ангелина, пока старшая сестра стояла перед ней в одном белье. – Так не пойдет! Покрепче держись за каминную полку!

Майя послушно исполнила требование и выпустила из легких весь воздух – до того было тесно.

– Осторожно, ты мне все внутренности раздавишь! – закашлялась она, когда Ангелина изо всех сил дернула шнурки корсета, и с облегчением застонала, когда завязки опять ослабли.

– Майя, только не злись, но, кажется, ты скоро совсем располнеешь! – Ангелина потрясла пальцами, саднившими от напрасных стараний затянуть потуже корсет. – В этом нет ничего страшного, у тебя ведь уже есть муж. Зато твоему декольте можно позавидовать! Мне тут вспомнилось – кузина Мейбл писала мне, что недавно…

Болтовню Ангелины заглушил шум в ушах и толчки пронзительно забившегося сердца, когда сейчас – впервые за много дней – Майя оглядела себя в зеркале. Ее груди почти разрывали сорочку, которая безупречно подходила ей по размеру полтора года назад. Боковые косточки корсета впивались в округлившиеся бедра, а спереди намечался довольно заметный животик. Когда у нее были последние месячные?

Майя лихорадочно соображала. По дороге в Ижар – это она помнила точно. Как Джамила давала ей тряпки, которые потом закопала, чтобы не увидел никто из мужчин. А потом… не было. С тех пор как она вернулась в Блэкхолл, полоски ткани и пояс, к которому они по необходимости пристегивались под панталонами, лежали нетронутыми в комоде. После тяжелого пути из Ижара Майя слишком озаботилась тем, чтобы поскорее забыть все, что с ней случилось, и снова найти свое место в Оксфорде, и потеряла счет времени, вернее, просто не принимала его в расчет. Но главное, она и мыслей никаких не допускала тревожных на данную тему, потому что – в ее сознании – такого просто не могло, не должно было случиться!

Застонав, Майя закрыла лицо руками и повалилась на скамеечку для ног, задрожав от жгучего стыда. Ведь она из семьи врачей! И здесь вполне можно узнать об этих, в сущности, запретных для молодых дам вещах, стоит только быть повнимательнее. К тому же она всегда с большим любопытством изучала все, что могла об этом прочесть. Так почему же только сейчас она вдруг внезапно столкнулась с таким подозрением… точнее, уже открытием…

– Майя? – Голос Ангелины раздался словно издалека, хотя она стояла совсем рядом и гладила ее по плечам. Смутившись, что так сильно задела сестру необдуманным замечанием, Ангелина затараторила без умолку, в то время как Майя судорожно спешила упрятать свое ставшее вдруг предательским тело в платье.

– Но это же совсем не плохо! Ты уже давно вышла из возраста, когда объем талии не должен выдавать годы! Это еще один повод заказать новые вещи, которые подойдут тебе гораздо лучше! – не унималась Ангелина, по-своему объяснив себе полуобморочное состояние Майи, в которое она неожиданно впала, поглядев на себя в зеркало.

– Прости, – пробормотала Майя, – отложим снятие мерок, ладно? Мне что-то нехорошо, пойду прилягу.

– Майя! – огорченно крикнула ей вслед Ангелина. Но та уже бежала по лестнице, будто за ней гнался дьявол. Ангелина нерешительно постояла у огня, погрызла ноготь указательного пальца, пожала плечами и с прежним азартом погрузилась в созидание подобающего ее новому положению гардероба, с захватывающим чувством подыскивая цвета, их сочетания и образцы, выбросив из головы печали Майи.

А та, наскоро присев за письменный стол в своей комнате, дрожащими пальцами лихорадочно набрасывала на листочке бумаги цифры, считала и пересчитывала. Рашид провез ее через пустыню Рамлат эс-Сабатайн в начале июня – почти пять месяцев назад. Еще немного, и о ее положении узнают все! В те две ночи Майя ни секунды не думала, что последствия могут настигнуть ее спустя месяцы и оказаться такими… Она-то считала себя бесплодной – после года брака и многочисленных ночей любви, не давших зачатия. «Никто же не узнает…» – вспомнилось ей.

Если бы не отчаянность положения, над иронией судьбы можно было бы посмеяться. Теперь у нее внутри растет ребенок Рашида, скоро он выдаст позор и преступление своей матери. Майя прикрыла рот кулаком, чтобы подавить рыдания, рвущие ей горло. «Жизнь кончена…»

5

В положении совершеннолетней замужней дамы с отсутствующим мужем заключалось одно главное преимущество – ни у кого не надо просить разрешения. Майя убедилась в этом на следующее же утро, когда объявила за завтраком, что хочет съездить на несколько дней к тете Элизабет в Бат. Джеральд, как всегда во время учебного триместра, уже давно уехал из дому на утреннее богослужение и лекции в Баллиол-колледже. Ангелина бросила удивленный взгляд на сестру, а Марта, не донеся до рта чайной чашки, поставила ее обратно на блюдце. На мгновение поджав губы, она сделала над собой усилие и спокойно ответила:

– Конечно, поезжай, детка. Это пойдет тебе на пользу, – и, к великому изумлению Майи, плавно взялась за чашку.

На этот раз племянница предупредила тетушку, и та ждала ее перед белой дверью с полукруглым окошком и окантовкой из грубого кирпича. После теплого приветствия Майя впала в неразговорчивость, пока Бэтти не подала им в салон чай и не оставила их наедине.

Тетя Элизабет осторожно сделала небольшой глоток горячего напитка и посмотрела на Майю из-за украшенной розами чашки с золотой каемкой.

– Почему ты приехала так срочно?

От ее взгляда не укрылся беспокойный взгляд Майи, то, как она ломала, мяла и гнула пальцы…

– Я совершила нечто ужасное, тетя, – прошептала Майя, избегая смотреть ей в глаза.

Обычно, услышав такую фразу, миссис Хьюз непременно смягчила бы драматизм шутливым ответом. Но интонации Майи, то, как она съежилась на кушетке, не оставляли никаких сомнений: она пребывала в глубочайшем отчаянии. А потому Элизабет Хьюз тактично промолчала, чтобы не вывести Майю из равновесия на хрупком пути по тонкому льду доверия.

– Я жду ребенка.

Тетя Элизабет часто-часто заморгала, пытаясь осмыслить новость. Она поставила чашку, тут же взяла ее снова и деликатно покашляла.

– При всем уважении к вашей матушке я и представить себе не могла, что она вас так воспитала! Зачатие ребенка – ни в коем случае не грех! Ральф уже знает?

Майя судорожно сглотнула, словно в горле застрял песок, пристыженно покачала головой, подняла глаза и пристально посмотрела на тетю.

– Не от него.

С губ ее собеседницы сорвалось безмолвное «ох…». Она задумчиво сделала несколько глубоких глотков.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Уже в Адене Ральф предпринимал робкие попытки сближения, но она их отклоняла, то вспыльчиво и с гневом, то смущенно и со стыдливостью. А теперь она жалела, что этого не случилось. Эта ложь могла бы ее спасти. «Спасла бы. Если бы…»

Тетя кивнула, рассматривая остатки чая в чашке, а потом снова посмотрела на Майю.

– Хочешь рассказать мне об этом?

Дальнейшего приглашения не потребовалось. Дамба молчания была прорвана, и из Майи выплеснулось наружу все, что она никому не могла рассказать. Как в пекле Адена увял их с Ральфом брак, начавшийся в столь романтических красках. Ее похищение, путешествие в Ижар, пребывание во дворце султана, отважный план Рашида, спасшего ее от грозящей опасности. И обе ночи. Майя прерывалась, только чтобы смочить пересохшее от долгого разговора горло глотком давно остывшего чая. Она даже не заметила, как стемнело, как прокралась к ним Бэтти, чтобы задернуть занавески и зажечь лампы, а когда увидела, что появилась такая нужда, без лишних слов положила на подлокотник дивана стопку глаженых, аккуратно сложенных носовых платков.

«Плинг…» Часы из «Махагона и Мессинга» возвестили, что миновал первый час ночи. Скомканные, напитанные слезами платки покрывали стол, сиденье дивана, пол, словно в салоне кто-то играл в снежки. Майя вытирала опухшее, красное от слез лицо последним платком, вздрагивала от утихающих рыданий и громко сморкалась.

«Бедное дитя, – думала Элизабет Хьюз, вращая в стакане коньяк, который она собиралась принять в качестве успокоительного. – Пройти через столько боли!»

– Мне бы так хотелось вернуть все обратно, – услышала она всхлипывающий шепот.

Тетя Элизабет со вздохом встала и тяжело опустилась возле племянницы, взяла ее за подбородок и нежно погладила.

– Нет, душа моя. Судя по тому, что ты мне рассказала, тебе этого не хочется. Но с последствиями жить тяжело, – она потрепала Майю по щеке и сжала ее ладони, судорожно вцепившиеся во влажный платок. – Видишь ли… Когда мы встречаем любовь, то бессильны. Здесь не о чем сожалеть, и тебе не в чем себя упрекнуть. Но сможет ли человек жить с этой любовью дальше – это другой вопрос.

– Я не знаю, что делать, – всхлипнула Майя и потерла виски.

– Давай как следует все обдумаем.

Тетя с кряхтением приподнялась, потянулась за стаканом, взяла его и снова рухнула на диван.

– Прежде всего, ты должна твердо решить, хочешь ли ты оставить ребенка. Пятый месяц… Срок поздний, но не слишком поздний. У меня есть знакомая, и дочь ее кузины знает…

Она осеклась, увидев, что Майя отрицательно трясет головой, положив руки на низ живота.

– Нет, тетя, этого я не сделаю!

Элизабет Хьюз подавила улыбку. «Это моя Майя!» – удовлетворенно отметила она и сказала:

– Ты можешь остаться здесь, произвести его на свет, а потом мы подыщем ему местечко. Наш пастор из «Святой Марии» точно знает коллег, которые…

Майя вдумалась в эти слова. Выносить ребенка, с болью его родить и бросить… Отдать его чужим людям, и он никогда не узнает, откуда он, кто его мать и отец, никогда не узнает, что он был зачат с любовью, пусть и в таких враждебных, совершенно невообразимых обстоятельствах… «Ребенок Рашида. В котором тот будет жить дальше…» Майя непроизвольно погладила полушарие между корсетом и юбкой. Ее, будущую мать, впервые озарила радость… Она ощутила благодать своего положения. Уголки ее рта задрожали, растянулись в легкомысленную, рассеянную, какую-то блаженную улыбку, а на глазах выступили слезы – но только совсем другие.

– Я так скучаю по нему, тетя Элизабет!

– Я знаю, – пробормотала та, уткнувшись Майе в волосы, обняв ее и бережно баюкая. – Но теперь тебе не следует оглядываться назад. Смотри вперед и будь мужественной!

Тетя Элизабет погладила ее по голове. Майя кивнула.

– Завтра утром первым делом ты пойдешь к доктору Шелдрейку, пусть он осмотрит тебя и убедится, что все в порядке. Это любезный пожилой господин, он принял на свет уже много детей. И помни, – она обеими руками обхватила лицо Майи и твердо на нее посмотрела, – здесь, на Сидней-плейс, твой дом. А этот город станет родиной твоему малышу! И пусть кто-нибудь только попробует назвать мою племянницу падшей женщиной! Он об этом горячо пожалеет!

Это прозвучало так грозно, что Майя невольно улыбнулась. И хотя за окнами дома на Сидней-плейс, 4, стояла темная ночь, ей показалось, что забрезжил рассвет.

– Возможно, нам не стоит сообщать твоим родителям, кто настоящий отец их внука, – предложила тетя Элизабет, укладывая Майю в постель. – Но Ральфу придется во всем признаться, иначе никак! Даже самый глупый из влюбленных мужчин может высчитать на пальцах девять месяцев – особенно если ты держала его на расстоянии!

Улегшись в постель в эту ночь, Майя открыла было, но немедленно захлопнула книгу, что стала для нее единственным способом отвлечься в последние дни. Судьба Энн Эллиотт и ее капитана Вентворта, подвластная лишь перу мисс Остин, на время позволяла ей забыть о собственной. Но ненадолго – раздумья вновь и вновь захватывали ее, не принося облегчения.

Вскоре пришел день, когда Бэтти сообщила о появлении в доме лейтенанта Ральфа Гарретта, и Майя, замирая от страха, прислушивалась к тому, что происходит внизу, где звучал голос тетушки – Элизабет Хьюз осаждала Ральфа расспросами о поездке, здоровье членов семьи и прочих делах, чтобы дать Майе время собраться и принять его как можно спокойнее. Наконец она услышала, как он поднимается к ней, и, отложив книгу, встала. Расправляя юбки, Майя старалась не касаться округлившегося животика. «Боже милосердный, помоги, хотя я этого и не заслужила!..»

– Майя! – просиял Ральф, показавшись в дверном проеме. Радость сквозила в его лице, облике и движениях, во всем блеске его униформы и вернувшейся живости. Он смотрел на нее, как и тогда, в Блэкхолле, словно ничего плохого не случилось, а Аравия была просто дурным сном. «Еще есть время, Майя, ты еще можешь выбрать. Ральф или ребенок. Но не оба. Кого ты выберешь, Майя?»

– Ты лишила нас целого дня, который мы могли бы провести вместе, – с улыбкой воскликнул он, когда она подошла и взяла его за руку. – Едва я оказался в Оксфорде, твоя матушка отправила меня сюда. Внизу ждет экипаж, уже сегодня мне предстоит путь в Аден, отпуск почти закончен. – Он запечатлел на ее пальцах поцелуй и пробормотал: – Боже, как я скучал!

«Теперь только тяжелее…»

– Ты все время такая бледная! Все еще мучают боли в желудке?

Майя кивнула – не вполне искренне.

– Тебе наверняка станет лучше, когда я скажу тебе, что у меня замечательные новости!

Он громко засмеялся, обнял ее за талию, раскачивая туда и обратно, казалось, совершенно не замечая, что она оцепенела в его объятьях, пытаясь держаться на максимальном расстоянии.

– Наши молитвы были услышаны – мои дни в грязной дыре сочтены! Еще несколько месяцев, и в декабре следующего года я смогу вернуться в гайды! Вернуться в Индию, в мои прекрасные горы! Что ты на это скажешь?

Майя не выдержала, вырвалась из его объятий и подошла к окну, крепко обхватив себя руками, чтобы не сломаться.

– Ты не рада?

В его голосе послышалось горькое разочарование, как у ребенка, чей подарок на Рождество, который он старательно готовил своими руками, не вызвал ожидаемого восторга.

– Что ты, я за тебя очень рада, – поторопилась ответить она с искусственной улыбкой на губах, нагнавшей слезы. Напряженно сжав губы, она смотрела на Сидней-плейс.

– Тебе… тебе ни в коем случае не нужно возвращаться в Аден, – беспомощно, растерянно продолжил он. – Ты можешь остаться в Оксфорде или где захочешь. Уж еще год-то мы переживем! – Пауза. – Тебе лишь придется выдержать поток тоскливых писем, которыми я тебя засыплю, – закончил он фразу со слабой, неуверенной улыбкой. – Майя?

«Прости, Ральф». Майя вытерла рукой бегущие по щекам слезы и глубоко вздохнула.

– Ральф, я жду ребенка.

Ничего в жизни не видела Майя ужаснее: блеснувшие на лице Ральфа надежда и радость потухли, он сообразил, мгновенно все подсчитал, и в его глазах вспыхнула ненависть.

– Кто? – резко выкрикнул он. – Этот… этот Бертон?

Майя покачала головой, задержав взгляд на великолепии осенних красок деревьев Сидней-гарден, расплывающихся в яркие кляксы из-за тюля и ее слез.

– Боже мой, – услышала она его стон, почувствовала порыв воздуха, когда он рванулся к окну, где она стояла, и резко схватил ее за руку. – Кто это? Почему ты, черт побери, ничего не сказала?

Он поперхнулся собственными словами.

Майя могла вынести все – но не гневные рыдания, которых Ральфу не удалось сдержать. «Это было бы так легко, Майя, так легко… Всего одна маленькая ложь, и он простит тебя, и все будет хорошо…» Но не повернулся язык, она не смогла произнести эту простую, маленькую ложь. Ложь, которая могла бы спасти ей честь. Но она не была жертвой! Подобное заявление означало бы отказ от ответственности, осквернило бы ее связь с Рашидом, повесило бы на их дитя позорное пятно изнасилования.

– Отвечай! Сейчас же скажи, что за свинья это сделала! Клянусь жизнью, я заставлю Коглана направить целый гарнизон на поиск этого грязного ублюдка и разорвать его на части! – зарычал он.

– Никто, – воскликнула Майя, прервав его пламенную речь, – со мной никто ничего не сделал!

Рука Ральфа, так крепко обхватившая ее руку, бессильно повисла.

– Почему же тогда, Майя?

Она молча потирала то место повыше локтя, где он вцепился в нее, причинив ей немалую боль.

– Ты думала, что сможешь освободиться? Или… Или могла извлечь из этого выгоду? За еду, воду?..

Она слушала, как отчаянно он искал ей оправдание. И звучавшая в каждом слове мольба разрывала ей душу.

«Это твое чистилище, Майя, твое чистилище. Иди и кайся!»

Он снова схватил ее, встряхнул, словно мог вытряхнуть из нее спасительные для себя слова.

– Почему? Почему, Майя?

«Не заставляй меня делать тебе больно, прошу, Ральф, не поступай так!»

– Потому что я этого хотела, – вырвалось у нее, и она вздрогнула, словно поранившись о собственные слова.

Ральф отпустил ее и отступил назад, словно она обернулась вдруг демоном. Он не хотел верить своим ушам, слабо качал головой. Он отдернул от нее руку и вытер о брюки, словно к пальцам его прилипло что-то гадкое, от чего он хотел избавиться. Его лицо скривилось в отвратительную гримасу – его прекрасное, мягкое, золотое лицо.

– Ты… Ты… – заикался он, и Майя почувствовала, как в ней закипает гнев – она смогла прочитать на его покрасневшем лице это самое слово.

– Шлюха? Говори спокойно, Ральф! Уж в этом-то ты разбираешься, правда?

Он вздрогнул, будто от удара хлыстом.

– Ты действительно думал, что я настолько слепа и наивна, что не догадаюсь, где ты провел столько ночей?

– И в этом причина твоего… поступка?

Теперь он мог лишь шептать, и когда Майя покачала головой, он добавил:

– Если бы я все это знал, то сэкономил бы на дороге в Ижар. Лучше бы ты там сгнила!

Внезапно гнев Майи рассеялся, в голове прояснилось.

– Охотно верю, – она сделала глубокий вдох. – Ты имеешь полное право развестись с неверной супругой.

Он недоверчиво уставился на нее. Потом покачал головой, уголки его рта опустились вниз.

– Мама была права: с самого начала ты не принесла мне ничего, кроме бед.

Майю охватила усталость, они погрузились в молчание. Возможно, дело было в мокрых ресницах, но ей показалось, что весь пол в комнате, где шел их разговор, покрылся осколками. Расколотые воспоминания, разбитые мечты и чувства… Она хотела нагнуться и собрать их, но знала, что порежет пальцы – нет ничего опаснее острых краев и углов.

– Может быть, я никогда и не знал, кто ты?

Невольная улыбка скользнула по лицу Майи.

– Вероятно. Но когда мы поженились, я тоже тебя не знала.

Ральф кивнул, тупо уставившись в пол, словно тоже видел море осколков и вместе с ней оплакивал ушедшую любовь. Он резко поднял голову.

– Прощай, Майя. – Неопределенным жестом Ральф указал на ее живот. – Всего хорошего.

По-военному развернулся и ушел.

Она продолжала стоять у окна. До нее донесся грохот сапог по лестнице, несколько прозвучавших фраз, хлопок входной двери. В память прочно врезался красный форменный мундир, несколько шагов до экипажа. Экипаж тронулся, покатил по улице и исчез из виду.

Майя глубоко вздохнула, ее руки сами скользнули к талии, обхватили маленький округлившийся животик под тканью платья.

– Видишь, – прошептала она, – впредь мы тоже не будем оборачиваться назад.

6

В следующие месяцы Майе было нетрудно следовать своему решению. Уже несколько дней спустя она вернулась в Блэкхолл в сопровождении тети Элизабет, оставившей дом на Сидней-плейс попечению Бэтти. Марта Гринвуд тяжело вздохнула, когда ее золовка объявила, что хочет остаться как минимум до весны – это объясняло многочисленные чемоданы и сумки, которые Джейкоб, кряхтя, таскал из экипажа. Но перед лицом радостной вести, объявленнной Майей после возвращения всей семье, Марта великодушно оставила возражения при себе и заселила Элизабет Хьюз в давно осиротевшую зеленую комнату.

Родственницы проявили неожиданное единодушие, они заново готовили старую колыбель, пересматривали детские вещи Джонатана, Майи и Ангелины, отбирали то, что непригодно, и приказывали тщательно простирать и прогладить все, что еще было как новое. Потом они отдались воспоминаниям, и Марта даже позволила Элизабет утешительно себя обнять, когда ее переполнила боль, речь прервалась, в глазах сверкнули слезы и губы сжались в тонкую волнистую линию. Разумеется, они были наедине. Они вместе проводили целые дни в универмаге «Эллистон и Кэвелл», чтобы докупить недостающее, восхищенно ворковали, если в закрытые перчатками пальцы попадала особенно прелестная рубашечка или чепчик. Нередко их сопровождала Ангелина, она каждый раз издавала тонкие восторженные возгласы, совершенно потеряв голову оттого, что станет тетей еще прежде, чем женой. Она так воодушевилась, что сама предложила освободить комнату и переехать в помещение для гостей, пусть и на время – ведь она и так покидала родительский дом в конце лета.

Целую неделю царили большие сборы и уборка, пахло свежей краской и новыми тканями, пока Ангелина не устроилась на новом месте, а комнату в конце коридора не подготовили к появлению нового человека.

Новые модели детских колясок были куда изысканнее старой, в которой дети Гринвудов когда-то передвигались по улицам Оксфорда, – простой, скорее практичной, чем модной, так называемой повозке, похожей на ванну с ручкой на колесах. Была куплена и доставлена в Блэкхолл новая коляска. Разногласия возникали лишь в вопросах, стоит ли Майе налегать на шпинат, ограничивать потребление чая и есть белое мясо вместо красного. В спорах Марта всегда разыгрывала козырную карту: она сама когда-то произвела на свет детей и вырастила троих. Тетя Элизабет всегда принимала это к сведению с лицом, достойным Наполеона Бонапарта после битвы при Ватерлоо, но в конце концов сдавалась.

Лишь в одном принципиальном вопросе между Мартой Гринвуд и Элизабет Хьюз царило непримиримое разногласие: окажется ли прибавление мальчиком или девочкой. Мама Майи настаивала на внуке, а ее тетя не сомневалась, что племянница подарит миру такую же «роскошную девушку», как она сама. Они могли часами вести горячие споры – какие можно сделать предположения насчет пола ребенка, исходя из походки Майи, ее предпочтений в еде и цвета лица. И поскольку ни одна не была готова хотя бы принять в расчет другую возможность, многие белые вещи оказались расшиты розовыми или голубыми нитками. Марта ожесточенно вышивала на пеленках утят и голубые колокольчики, тетя Элизабет – розочки и банты.

А вот состояние Джеральда понять было, напротив, нелегко. Он ничего не ответил, когда Майя сообщила, что внутри ее подрастает новое поколение, и украдкой приложил к глазам платок, пока дочь терпеливо сносила радостные возгласы, объятия и поцелуи Ангелины и Марты. Джеральд не утратил неизменной симпатии к дочери и не высказал ни малейших сожалений по поводу ожидаемого младенца, даже напротив, но Майе казалось, что он стал засиживаться в кабинете гораздо дольше и чаще обычного. Иногда она замечала на себе и своих стремительно растущих объемах его задумчивый взгляд, и ей казалось, она видит в нем страх. А возможно – мысли о том, что скоро он станет дедушкой, или понимание, что Майя никогда больше не будет маленькой девочкой. Это огорчало ее, но она надеялась, Джеральд найдет себе место в изменившейся жизни после появления на свет ребенка.

Для Майи наступили чудесные месяцы: в ней копошился малыш, и все окружающие – в том числе Хазель, Роза и Джейкоб – самоотверженно оберегали ее и заботились о ней. Она наслаждалась прибавлявшейся тяжестью собственного тела, дарящей чувство, что она глубоко врастает корнями в землю и в ней поднимается незнакомая доселе сила. Майя часто прислушивалась к себе, словно могла услышать, как бьется сердце ее ребенка, или смеялась, почувствовав, как он шевелится и щекочет ее изнутри, или задыхалась, если малыш нажимал на желудок или бил пяточками по ребрам. Но самое прекрасное, что Блэкхолл снова ожил – как мертвое дерево, неожиданно зазеленевшее вновь. Хотя кругом еще царила зима.

Прошло два года с тех пор, как перед Рождеством Джонатан привел в дом Ральфа. Год назад она страдала в Адене, и Джонатан нашел свою смерть под Севастополем. Если она вышла замуж за Ральфа и провела месяцы в Аравии, чтобы зачать в пустыне, под шафрановой луной, этого ребенка, благодаря которому Марта вновь улыбалась, Джеральд мечтательно стоял в дверях новой детской и весь Блэкхолл пробудился от печального сна – тогда все было правильно.

Но не бывает роз без шипов, не обошлась без них и жизнь будущей матери. Вначале ее особенно мучили угрызения совести, что она скрывает от семьи, кто отец ребенка, как договорилась с тетей. К тому же Майя боялась, что домашние могут узнать обо всем от Ральфа. Но победила мысль, что главным образом это ее ребенок, внук Джеральда и Марты независимо от отца. Она долго боялась получить извещение от адвоката или письмо Ральфа, где он сообщал бы о предстоящем разводе. Но ничего подобного не случилось. Она не получила от мужа ни единой строчки. Марта прекрасно видела, как дочь со страхом и надеждой, а потом с облегчением и разочарованием принимает почту, которую приносит Хазель, – еще и потому, что несколько долгих недель назад Майя решилась написать несколько робких примирительных строчек капитану Ричарду Бертону, кавалерия Битсона, Крымская война, и письмо оставалось пока без ответа. Приходили только письма от Эмми. Она все еще пребывала в далеком Скутари, опорожняла ночные горшки, стирала и распутывала бинты для перевязок и все равно была на седьмом небе, что Майя ждет ребенка.

Скажи, я могу называть себя будущей тетей, пусть без церковного благословения, пусть наши с тобой встречи были так мимолетны? Нас объединяет нечто более глубокое: воспоминания о столь любимом нами обеими человеке…

Марта Гринвуд ничего не говорила относительно пропавшего супруга и будущего отца, оставив мысли при себе. Она знала, ее пророчество Кассандры сбылось, но не находила в этом удовлетворения – лишь сочувствие и вновь растущую симпатию к рожденному ею человеку, который всегда был таким чужим, а теперь сам ждал ребенка.

– Да, давай, продолжай маршировать! – Майя испуганно посмотрела на дверь своей комнаты. Через щель протиснулась голова тети во вдовьем чепце. – Того и гляди, ребенок выскочит наружу!

Майя виновато положила руки на огромный живот, растянувший специально перешитое платье – и это уже сейчас, в феврале!

– И нечего удивляться, твои шаги во всем доме слышно! – продолжила ласково ругаться тетя Элизабет.

– Я больше не буду, – пролепетала Майя и опустилась на стул у письменного стола, жалобно вздохнувший под ее изрядным весом. Она уныло уставилась на начатое предложение, но не могла найти подходящих слов, чтобы продолжить. Это и заставило ее расхаживать туда и обратно, пытаясь справиться с нетерпением и поймать вдохновение.

– Что ты там пишешь? – раздался из-за двери осторожный, но любопытный вопрос.

Майя покачала головой.

– Ничего особенного.

– Ничего особенного, – фыркнув, с сарказмом повторила Элизабет Хьюз. – Не обманывай! Ты неделями сидишь в своей каморке и что-то усердно строчишь. Значит, это важно, по крайней мере, для тебя!

Увидев, что тетя направилась к столу, Майя невольно наклонилась над исписанными листами и прижала локтем пухлую папку с мраморным переплетом и черными углами.

– Можно я почитаю?

Майя замешкалась, но потом вновь замотала головой.

– Это смешно.

– Обсудим, когда я прочту, – пробормотала тетушка.

Покрывшись румянцем, Майя еще немного поупиралась, прежде чем поднять руку с папки и не глядя протянуть ее тете.

Подложив под спину подушку и натянув огромный чепец, Элизабет Хьюз начала читать перед сном, под светом лампы. Очарованная живописными описаниями далекого царства Химьяров, объединившихся с бедуинами и готовившихся к войне, чтобы свергнуть иго Аксумитов, тетя Элизабет затерялась в просторах Arabia felix. Ее пленила красота женских одежд, отвага мужчин, их тонко сплетенные судьбы, и она вновь и вновь доставала из рукава платок, чтобы высморкаться. Бумажные фигурки казались живыми, пока длилась ночь. Тетя Элизабет погасила свет лишь незадолго до рассвета, сожалея, что теперь придется ждать несколько дней, чтобы узнать продолжение, и с легким чувством печали – такая в строчках чувствовалась тоска по далекому краю.

– Хорошо, – просто сказала она два дня спустя, положив папку обратно на стол, – продолжай.

И стремительно засеменила из комнаты, умолчав, что переписала текст своим аккуратным, четким почерком.

– Боже, Майя, ты скоро лопнешь! – захихикала Ангелина и засунула в рот, явно мало заботясь о собственной фигуре, очередной шоколадный трюфель. В ярко-розовой папиросной бумаге расписанной пионами коробки таилось множество подобных соблазнов – очередной подарок ее жениха, гордо и совершенно официально носившего этот титул уже неделю, с первого марта. Отгремел шумный праздник, который Ангелина, несмотря на присущие ей с некоторых пор перепады настроения, провела с равномерным энтузиазмом.

– Только подожди, – охнула Майя из-за живота, напоминавшего ей пивную бочку, – годика через два и ты будешь в похожем виде сидеть на диване в вашем доме на Белгрэйв-сквер!

Для Майи празднование помолвки закончилось рано – очень болела спина и ноги, она предпочла прокрасться вверх по лестнице и прилечь. На это понадобилась целая вечность – будущую мать одолевала одышка. Она стала слишком толстой для танцев, к тому же дамы «в интересном положении» никогда не принимали участия в развлечениях – обычно они садились на стул в укромном уголке и по возможности прикрывали живот шалью, чтобы он не бросался в глаза. На позднем сроке для Майи это было уже невозможно. Но она не могла не поприсутствовать, когда Ангелина и Уильям Пенрит-Джонс в окружении членов семей и друзей торжественно обменялись обещаниями вступить в брак, и все выпили искрящегося шампанского за здоровье пары. А то, что в ближайшем будущем Гринвуды – да так заметно! – ждали внука, только удвоило повод для радости. Жаль только, будущий гордый отец не сможет присутствовать при рождении малыша – пришлось пожертвовать частным ради славы Британской империи.

Ангелина наклонилась, достала из коробки еще одну конфету, отгрызла с нее миндаль, половину шоколада и с наслаждением принялась рассматривать светлый крем внутри. Ее взгляд упал на кольцо с кичливым бриллиантом. Она набила рот остатками сладости и до блеска натерла камень о юбку белоснежного платья.

– Майя, – протяжно начала Ангелина, – я хотела спросить…

Она оглядела салон, будто за портьерой или дверьми могли скрываться шпионы. Хотя знала – мать с тетей Элизабет отправились на чай к мисс Пике, отец работает в библиотеке, Хазель с Розой заняты весенней уборкой в кухне, а Джейкоб в саду отпиливает отмершие за зиму ветви деревьев, судя по равномерным приглушенным звукам. Ангелина решительно схватилась за ручку кресла и немного пододвинула его к дивану.

– Как оно, – тихо прошептала она, – я имею в виду первую ночь… Это больно?

Майя покачала головой.

– Нет, Лина, совсем не больно. Один сильный толчок – и все.

Ангелина явно рассчитывала на детальное описание и выглядела разочарованной, когда Майя замолчала.

– Мама, – она посмотрела через плечо, словно боялась увидеть там грозящую мать, – мама говорит, мне не стоит знать об этом слишком много. А то Уильям может подумать, что я… что я не невинна. Но… Мне так хочется узнать! Я же хочу сделать все правильно! – просительно добавила она.

– У Джонатана в комнате лежит книга, – ответила Майя. – Там можно посмотреть основное. Я тебе дам. Только помоги мне встать.

Ангелина послушно взяла сестру за протянутую ею руку, и совместными усилиями они приняли вертикальное положение.

– Как кит на мелководье, – прыснула Ангелина, увидев, как Майя тяжело дрейфует к двери.

– Очень смешно! – отозвалась Майя и тоже засмеялась, но вдруг застонала и крепко схватилась рукой за дверной косяк, прижав другую руку к пояснице. Последние несколько дней она постоянно ощущала потягивание внизу живота. Но доктор Саймондс, которому Майя доверила себя и ребенка, ласково потрепал ее по руке после осмотра и радостно сообщил, что все отлично и дело вот-вот разрешится. Но боль, пронзившая Майю насквозь, была какой-то, как ей казалось, совсем другой. Словно чьи-то руки хватали ее изнутри и грубо мяли ей органы.

– С тобой все в порядке? – забеспокоилась Ангелина.

– Да, в полном, – стиснув зубы, ответила Майя и вразвалку поплыла в холл. Она успела добраться до перил, когда боль вспыхнула вновь, усилилась и опять сошла на нет.

– Ты уверена, что все хорошо? – Ангелина поддержала ее сзади и погладила по спине. – Или, – она затаила дыхание и выпучила глаза, – или началось?

– Откуда я знаю, это мой первый ребенок, – задыхаясь, ответила Майя, внезапно испугавшись происходящего и предстоящих родов.

– Я помогу тебе подняться, – засуетилась Ангелина, и Майя вздрогнула, когда сестра сразу же пронзительно закричала в сторону кухни прямо над ее ухом:

– Хазель, беги к доктору Саймондсу! Роза, приведи маму и тетю Элизабет. И отправь Джейкоба за отцом! Наш малыш скоро будет!

– Больше не могу, – стонала Майя спустя бесконечные часы, что показались ей днями или даже неделями. Ночная сорочка, которую Ангелина надела на нее еще во время первых схваток, прилипала к коже, промокнув от пота. Весь вечер и целую ночь ее тело страдало от боли. Словно хищный зверь вонзал в него клыки и когти, отпуская лишь на несколько вдохов, чтобы вцепиться с новой силой. У Майи дрожал от натяжения и перенапряжения каждый мускул, она задыхалась, не в силах даже кричать.

– Ты должна и сможешь, – приказала мать, подпирающая ее со спины и держащая ее правую руку, в то время как тетя Элизабет устроилась на другой стороне кровати и сжимала левую.

– Не-е-ет, – завопила Майя, когда боль в очередной раз утихла и она обессиленно уронила голову в руки матери, судорожно втягивая воздух.

Доктор Саймондс вытащил руки из-под простыни, покрывающей лоно Майи.

– Смелей, Майя! Впереди еще крутой подъем, зато потом все будет почти кончено.

Он пребывал в наилучшем расположении духа.

Майя с глубокой ненавистью наблюдала, как доктор быстрыми шагами подошел к комоду, опустил руки в миску с водой, тщательно намылил и кивком дал Хазель понять, что туда следует влить горячей воды из ведра над огнем. «Стал бы ты так же небрежно разговаривать с Эмми, окажись она на моем месте?» Новая боль, пылающая и острая, как нож, заставила Майю сжать зубы и отбросить голову назад.

– Слышала, – раздался шепот матери у ее уха, – скоро все закончится. Скоро родится твой малыш!

Майя почувствовала, как мать массирует ей плечи, целует в щеку, а потом все вновь расплылось, сознание затуманилось жаром и болью. Каменная глыба пробивалась наружу, сдирая кожу, выворачивая упрямые кости.

– Тужься, Майя, тужься, – слышала она напряженный бас доктора Саймондса. – Тужься!

– Да тужусь я, проклятье! – выкрикнула Майя сквозь стиснутые зубы. На ее висках отчетливо взбугрились вены, казалось, они вот-вот лопнут. Но это было пустяком по сравнению с силой, которая медленно, но неуклонно раздирала ей тело. Майя треснула и разломилась пополам, явно почувствовав, как ее внутренности вывалились на кровать. Но со следующим вздохом она ощутила такое чудовищное облегчение, что хотела закричать, но только тихо заплакала, уверенная, что умерла.

И прежняя Майя действительно умерла, но возродилась матерью, с первым вздохом, когда послышался писк, шуршание и стук, а потом более четкий, высокий и громкий крик и много маленьких, возмущенных полувсхлипов-полужалоб.

– Ребенок! Смотри, Майя, ты справилась!

Голос ее матери, приглушенный и все же ужасно громкий, поцелуи по всему мокрому, покрывшемуся испариной лицу. С огромными усилиями Майя открыла глаза, моргнув от усталости. Рядом с ней лежал сверток, из которого выглядывала головка, ярко-красная и сморщенная, как прошлогоднее яблоко.

– Это мальчик.

Недоверчиво рассматривая малыша, Майя осторожно погладила его дрожащим пальцем по щеке. Головка тут же повернулась в ее сторону. Майя инстинктивно прижала к себе ребенка, положила поближе к груди и сдернула вырез ночной рубашки.

– Детка, ты же не будешь, это неприли…

– Оставь ее, Марта!

– Но она не должна… На платьях навсегда останутся пятна…

– Боже мой, Марта, не будь же такой! Лучше помоги своей девочке!

Марта Гринвуд до последней минуты надеялась, что дочь к ней прислушается и найдет ребенку кормилицу, но теперь покорилась судьбе и показала Майе, как приложить новорожденного к груди, и это растрогало ее сильнее, чем она могла предположить.

Майя вздохнула, когда встретились бутончик детского рта и темная вершина ее набухшей груди. Начав сосать, ребенок причинил ей жгучую боль, рефлекторно присосавшись к ее телу в охоте за первыми каплями жидкости, предваряющей настоящее молоко. Она изумленно разглядывала лицо, морщинистую ручку с крохотной, но совершенной ладошкой, пальчиками с перламутровыми ноготками. Нежно провела свободной рукой по мокрым густым темным волосикам, прилипшим к головке. «Вот и он. Мой сын. Твой сын, Рашид аль-Шахин…»

Смеясь и плача одновременно, Майя в изнеможении откинула голову и закрыла глаза.

Марта Гринвуд устало плелась вниз по лестнице. Камин в салоне давно потух, лампы догорали. Но серебристое сияние окна с раздвинутыми занавесками обозначило контуры черной тени у подоконника – силуэт ее мужа.

Платье Марты было измято, запачкано и пропиталось потом. Из прически выбились пряди, прилипли к щекам и просто свисали, но она этого не замечала.

От шуршания юбок проснулась Ангелина, которая спала на диване, свернувшись калачиком.

– Родился?

Мать кивнула, и она тут же вскочила, но Марта схватила дочь за руку.

– Тебе не следует на это смотреть. Подожди, пока все уберут и…

Но Ангелина вырвалась и побежала наверх. Марта вслушалась в утреннюю тишину дома и довольно улыбнулась, услышав настойчивый шепот Хазель, низкий голос доктора Саймондса, потом наконец хлопок двери и негодующее бормотание в коридоре.

Ее супруг неподвижно стоял у окна и смотрел, как наступает день. Воскресенье. Колокола Святого Эгидия усердно звонили, словно приветствовали дитя, родившееся на свет в Блэкхолле девятого марта 1856 года. Марта благодарила Бога, что дом построен так прочно. Потому что Джеральд сжимал оконную раму с такой силой, что в менее прочном здании она, без сомнения, давно бы слетела. Марта подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

– Это мальчик, Джеральд. Они оба в добром здравии.

Он, казалось, не услышал ее, даже не шевельнулся. Она хотела повторить свои слова, но услышала его шепот:

– Так же я стоял и на Тюрл-стрит, ждал и молился. За… за Джонатана – еще нет. Но когда ты лежала со схватками – из-за мальчика и обеих девочек.

Он сглотнул и продолжил, с трудом подбирая слова:

– Я тебе тогда не рассказывал, потому что не хотел напугать. Но Эмма… Эмма умерла после родов. Мертворожденная девочка, и две недели спустя Эмма проиграла в борьбе с родильной горячкой. Я никогда тебе не рассказывал, потому что мне так хотелось дочь. К… К сыну, который у меня уже был.

Марта молчала, она не хотела перебивать Джеральда и не знала, что ответить. Сегодняшняя ночь пробудила в ней воспоминания о трех родах, которые она пережила и вытерпела сама. Сын, которого им пришлось похоронить слишком рано, и две дочери, одна из которых сама родила сегодня ребенка. «Благословенна каждая секунда мучений!» И, без сомнений, она бы вновь пошла на муки, если бы могла воскресить этим своего пасынка.

– После… После того как у нас забрали Джонатана, – продолжил Джеральд, глубоко вздохнув, – я боялся потерять и Майю. Мою красивую, умную, упрямую девочку.

– Нашу, – поправила его Марта, – мы не потеряем нашу девочку. О, Джеральд, она была такой храброй! Майя такая сильная и крепкая – и силы ее не оставят, даже если она произведет на свет еще десяток таких же прекрасных малышей!

Ее голос дрожал.

Джеральд повернулся к жене. На ее щеках сияли первые лучи наступающего дня. Он притянул ее в свои объятья, и Марта Гринвуд заплакала у него на плече.

7

– Проснись! Эй, проснись!

Его веки настолько отяжелели, что он не мог их поднять. Но трясущая его рука и зовущий голос не давали покоя. Стиснув зубы, он открыл глаза и сощурил их от яркого света факелов. Он привык к темноте.

– Проснись!

Застонав, он еще раз попытался прийти в себя, моргая от яркого света. Повсюду золотое сияние. Над ним, вокруг него. Правая рука вцепилась в землю, схватила горячий, бархатистый порошок. Он услышал шипение ветра, ставшее колыбельной. Губы раскрылись, растянулись в улыбку. Значит, вот он – Ахира, загробный мир! Но это не рай, нет, не для него. Не цветущий сад с ручьями и прохладной водой, молоком и медом, полный финиковых пальм и гранатовых деревьев, обещанный Святым Писанием каждому, кто вел праведную жизнь. Но и не ад, обитель проклятых, которые питали там вечно горящий огонь, – им подавали еду и напитки из расплавленного металла и одевали в одежду из жидкой меди. На измученном лице появилась улыбка. Нет, он еще не прибыл ни в одно из мест вечного воздаяния. Аллах в бесконечном милосердии отправил его в Аараф, междумирье, пока не решится, займет ли он место в Аду или в Раю. «Значит, Аллах видел, что почти все свои ошибки я совершил во имя справедливости. Хвала Аллаху!»

– Ты можешь встать? – спросил голос.

Он послушно повернулся на левый бок и вздрогнул от боли, пронзившей суставы и сухожилия. Но он испытывал и бо́льшую боль – до этого. Прищурившись, он вгляделся туда, откуда исходил голос. Над ним склонилась черная фигура в пламенном ореоле. Это Малак, ангел Аллаха? Если так – ангелы обладают чертами людей, которые были рядом с ним на земле, с той же мимикой, с тем же голосом.

– Салим? – не веря глазам, прохрипел Рашид.

– Мархаба, добро пожаловать, – ответил Салим с широкой улыбкой.

– Где… где мы?

– На окраине Аль-Римала. Три дня пути от Ижара.

Рашид оперся правой рукой о песок и сел, ощупал покрытые струпьями бедра и красные ссадины на ногах ниже колен. Пальцы на ногах были багрового или желтого цвета. Что-то раскаленное и что-то прохладное щекотало шею и тихо звенело. Левая рука была закреплена под прямым углом перевязью из белой ткани, испачканной кровью, белой, как и длинное одеяние, надетое на него, которое он сейчас рассматривал, наморщив лоб.

– Ты больше не аль-Шахин, – хриплым голосом пояснил Салим, – так решили старейшины, мне сообщил Али.

Рашид молча кивнул. Другого он и не ожидал. Того, кто пятнал честь племени и подвергал его позору, могли изгнать. В стране, где жизнь определялась множеством законов и родовой принадлежностью, это было смерти подобно. Теперь каждый мог поступать с Рашидом как вздумается, даже убить его, не боясь отмщения племени. У Рашида больше не было права ступать на территорию других племен или просить у них о защите. Он был свободен, как птица. Хотя он знал, что решение старейшин об изгнании было милосерднее, чем позволение вернуться. Он получил бы клеймо позора и влачил бы жалкое существование, сожалея, что еще жив. Без винтовки, без меча, без своей джамбии, преподнесенной отцом, когда его сын вступил в круг мужчин. Но самый большой стыд – смотреть в глаза своим людям, для которых он так долго был предводителем и примером, стать их заключенным, лишенным чести, преисполненным вины. Большего падения для воина и представить нельзя. Рашид пережил его, когда подъехал на окраине Аль-Римала к своим людям и людям султана, чтобы сдаться в их руки. Стать из гордого воина позорным преступником.

– Нашита попросила развод, – сообщил Салим следующее печальное известие, и Рашид снова кивнул. Это тоже было ожидаемо. Ни одна женщина аль-Шахинов не захочет быть женой человека, потерявшего честь, это недопустимо, в том числе для детей. Жена поступила благоразумно, воспользовавшись правом расторгнуть брак, ни перед кем не отчитываясь, как было принято в племени аль-Шахинов и в большинстве племен бедуинов и равно дозволено как мужчинам, так и женщинам.

– Как мои сыновья и дочь?

– Им не будет никакого вреда. Твоей дочери нашли хорошего мужа. Младшего сына Хакима бин Абд ар-Рахмана. В следующем году будет свадьба.

– Хорошо.

У них с Нашитой было немало овец и коз, к тому же она считалась одной из искуснейших ткачих и портних племени, так что голодать они не будут. Все еще красивая и привлекательная, Нашита даже сможет составить замечательную партию для нового брака. Он оставил позади не выжженную землю, но свою семью, которую и без того видел редко, семью хорошо обеспеченную и все еще уважаемую. Рашид испытал облегчение: кроме себя, он никого не погубил.

Он повернул голову, наблюдая за тем, что делал Салим – тот отошел на несколько шагов в сторону и начал возиться с одним из верблюдов, который с ленивым и обиженным видом опустился коленями на песок. И вновь он ощутил на шее металл, услышал тоненький звон. Рашид пошарил рукой в месте звона и нащупал цепочку, плоский овальный медальон и кольцо, повертел все это в пальцах, словно впервые.

– Это спасло тебе жизнь, – высказался Салим, опустившийся рядом с Рашидом на покрывало, скрестив ноги, держа в руке бурдюк. – Они отняли цепочку, когда бросали тебя в темницу, и передали султану. Он был вне себя от гнева. Не только потому, что ты нарушил ирд и украл его залог в переговорах с чужеземцами. Он хотел знать, украл ли ты это, – он указал на цепочку на шее Рашида, – или принял от нее как вознаграждение. Это, несомненно, работа из далекого края, с ее изображением внутри. Я не знал, что говорить, какой ответ – да или нет – приведет тебя к неминуемой смерти. Поэтому я сказал правду: воин не повесит себе на шею женское украшение, если взял его ради золота, скорее уложит в поклажу. Он станет носить его, только если это подарок сердца. Но сначала султан лишь сильнее разгневался. Мне показалось, он, – Салим замялся, подбирая слова, – возможно, избрал эту женщину для себя. Твоя смертная казнь была почти что предрешена. Но несколько дней он не приказывал тебя казнить, наверное, размышлял. Он приказал Али спросить у старейшин аль-Шахинов, как с тобой поступить. Когда Али вернулся с приговором, султан объявил, что согласен, и доверил мне увезти тебя из Ижара и вернуть тебе украшение.

Рашид молча слушал его, продолжая внимательно разглядывать медальон. Большой палец сам собой нажал на золотую каплю запора, и крышка расхлопнулась.

– Это не ее портрет, – сказал он. – Но очень похожий. Возможно, мать.

В его голосе или лице промелькнуло что-то такое, что Салим решился тихо спросить:

– Дело было не только в рафиг. Да?

Рашид ничего не ответил, и Салим продолжил:

– Но все было не зря?

– Ты не знаешь, она благополучно добралась до Адена? – отозвался Рашид, не глядя.

Салим ответил не сразу:

– Да. Но вскоре после этого уехала с мужем домой на родину, как мне доложили.

Рашид решительно захлопнул медальон и спрятал его за воротник одеяния.

– Значит, не зря.

И он запретил себе думать о Майе. Она вернулась на далекий, холодный, дождливый остров, чтобы жить там с супругом, как подобает, и конечно, скоро забудет о своем приключении в Аравии. Или, во всяком случае, больше не придаст ему никакого значения – значит, ему тоже не стоит вспоминать об этом.

– Ты останешься со мной, пока все не кончится? – спросил он у Салима, искоса на него посмотрев.

Тот взглянул на друга с крайним изумлением и опустил бурдюк, из которого только что собирался пить. Потом запрокинул голову и засмеялся.

– Нет, Рашид, так легко ты не отделаешься! Не для того я неделю молил султана о милосердии, чтобы ты обратился здесь в прах. Это можно было гораздо легче и быстрее устроить в дворцовой темнице!

Настала очередь Рашида изумляться.

– Что же мы здесь делаем?

Салим напился, отложил бурдюк и вытер рукой мокрые губы и усы, потом лукаво улыбнулся, протягивая воду Рашиду:

– Ждем.

Час за часом сидели они на палящем зное, но наконец Рашид больше не смог удерживать слов, терзающих душу.

– Прости, что обманул, Салим.

Салим задумчиво покачал головой в темно-синем тюрбане.

– Я знаю тебя очень давно. Ты всегда был хорошим предводителем, лучшим, что я мог представить. Ты не из тех, кто перечеркнет всю жизнь из-за того, что свербит в одном месте. Я уверен, у тебя были причины, настолько веские, что ты не мог поступить иначе. Этого довольно. Мне нечего прощать.

Солнце почти опустилось, когда они услышали шум – много верблюдов, большинство – с наездниками. Но понадобилось время, чтобы Рашид с Салимом смогли различить зыбкие силуэты и только потом действительно разглядеть караван. Салим поднялся, замахал высоко над головой руками и закричал:

– Эгей! Эй! Эй!

Верблюды замедлили шаг, и самый первый приблизился к ним. Всадник остановил его возле Салима и Рашида, слегка наклонился и снял с нижней части лица конец красно-белой куфии. Над редкими седыми усами и бородой открылся огромный нос, его загнутый вниз конец почти касался стремящегося вверх подбородка. Человек был немолод, но еще не старик.

– Вы потерялись в пути, нужна помощь? – спросил он скрипучим голосом. На верхней челюсти человека не хватало клыка, что придавало ему лукавый вид. Судя по акценту, он был из Западной Аравии.

– Моему другу, – пояснил Салим, указав на Рашида. – Куда вы держите путь?

Проводник каравана указал прямо.

– На запад, потом на север. По направлению к Мекке и Медине. Нет, не хадж, – покачал он головой, словно угадав мысли Салима, – мы торговцы.

– Сможете взять моего друга?

Всадник оглядел Рашида с головы до ног и пренебрежительно щелкнул языком.

– Похоже, он не сможет долго бежать рядом с нами. Если я дам ему одного из верблюдов… Придется заплатить!

– Возьми его безвозмездно, будь милосерден. У него позади тяжелые дни.

Ответом послужил блеющий смех.

– Вижу! Его рука восстановится? Мне мог бы пригодиться попутчик, который станет хорошим сторожем.

– Его рука скоро будет как новая, – поспешно пообещал Салим и хвастливо добавил: – Это один из лучших защитников, что можно найти, опытный воин, говорит на многих языках! Даже чужеземных! Только дайте ему винтовку, и ночью он добудет вам звезды с небес!

Рашид почувствовал себя товаром, из-за которого торгуются на базаре. Или хуже: на ярмарке рабов. Торговец снова щелкнул языком.

– Пожалуй. Но снова улизнет через год, устав от постоянной дороги, – так дело не пойдет!

– Во мне течет кровь бедуинов, – сообщил Рашид и медленно встал, держась на ногах увереннее, чем ожидал.

– Тем лучше, – проскрипел наездник и, описав большую дугу, развернул верблюда, направив его обратно к каравану. – Надеюсь, вам удастся пройти несколько шагов на своих ногах!

Миг прощания. После стольких лет.

– Я буду вечно благодарен, Салим, – сказал Рашид, пожимая руку.

– Да хранит тебя Аллах, – ответил Салим.

И каждый пошел своей дорогой, не обернувшись: Салим – к двум верблюдам, доставившим их в пустыню, а Рашид захромал через песок к каравану, который унес его в седле одного из своих верблюдов дальше по пустыне Аль-Римал, пескам Руб эль-Хали.

– Эй, ты, – вскоре крикнул через плечо торговец. – У тебя есть имя? Я Юсуф. Юсуф бин Надир, который покупает и продает все, что стоит денег.

Рашид замешкался. Рашид. «Честное поведение». Так было когда-то.

– Абд ар-Рауф, – недолго думая, ответил он, «Слуга всемилосердного».

Без отца. Без семьи и племени. Без прошлого. Новое имя. Новая жизнь.

– Мархаба в наш круг, Абд ар-Рауф, – ответил торговец, лукаво сверкнув глазами, и с блеющим смехом повернулся в седле, навстречу красному свету заходящего солнца.

8

Майя улыбнулась, радостно спрыгнув с последней ступеньки. На весь дом раздавался веселый писк, перерастая в забавный хохот. Майя на цыпочках прошмыгнула к стеллажу между дверьми салона и столовой и осторожно заглянула в проем. Ее мать в светло-сером платье сидела на диване и раскачивала внука на коленях, ворковала и гукала, вращала и хлопала глазами, строила рожицы и делала вид, что малыш падает с ее рук, всякий раз вызывая этим пронзительный визг, восторженный и испуганный одновременно, пока наконец оба не начинали смеяться. Майя с нежностью смотрела на ребенка и свою маму.

Ее сын. По семейной традиции, первенца в каждом поколении называли либо Джоном, либо Джонатаном, в память о брате Майя выбрала второе и нарекла ребенка полным именем, данным брату при крещении. И потому новоприбывший Гринвуд получил над купелью церкви Святого Эгидия оба имени, Джонатан и Алан: Джонатан Алан Гринвуд Гарретт.

Чтобы не путать его в разговоре с погибшим, но ни в коей мере не позабытым Джонатаном, малыша называли Джоной. Но когда Майя оставалась с ним наедине, то называла его Тариг, «утренняя звезда» – первый крик ребенка раздался в рассветных сумерках, и полгода назад его рождение стало счастливым предзнаменованием, подарившим радостную надежду.

В том же месяце, марте 1856 года, на конференции в Париже было заключено перемирие и наконец подписан мирный договор. Его основные условия отражали усталость обеих сторон. Захваченные территории возвращались к своим прежним владельцам: Балаклава и почти полностью разрушенный Севастополь – русским, армянская провинция Карс – Османской империи, чья неприкосновенность теперь гарантировалась мирным договором. Черное море было объявлено нейтральной зоной, по которой могли перемещаться торговые суда всех стран, но не боевые. Княжество Молдавии и Валахии оказалось под общей защитой великих держав. Россию не обязали к выплатам репараций, а вопрос о том, кому достанутся расположенные на территории Османской империи священные города христианства, оставался открытым. Потери обеих сторон оценивались в триста тысяч погибших, Великобритания потеряла двадцать тысяч, из которых только около пяти погибло в боях и от полученных ранений. Остальные умерли от холода, голода, холеры или других болезней. Так много человеческих жизней – лишь для того, чтобы, не считая мелких подробностей, вновь восстановить статус злоупотреблявшей полномочиями России. Но страшная война в Крыму была позади, и воцарился мир.

– Веселитесь? – спросила Майя, ступив на порог.

Марта подняла на нее сияющий взгляд.

– Замечательно! Не правда ли, мое сокровище, – вновь повернулась она к Джоне, – замечаааательнооооо! Правда, моя прелесть? Дададааа?

Джона воодушевленно заверещал и принялся хлопать ручками по лицу бабушки, хватая ее за сережки. Майя прикусила губу и захихикала. Слишком забавно было наблюдать, как ее мама, всегда такая выдержанная, охотно дурачилась с малышом. Впрочем, не она одна: все обитатели Блэкхолла, включая Джеральда, лезли из кожи вон, чтобы развлечь Джону, и баловали его сверх всякой меры.

– Наконец в этом доме вновь воцарилась гармония, – недавно вздохнула Хазель, когда они с Розой устроили на кухне короткую чайную паузу. Потому что гости, профессора и студенты, снова начали посещать Блэкхолл – подискутировать с профессором Гринвудом, расширить свои познания и отведать состряпаннный Розой ростбиф с легендарным соусом.

– Копия ты в этом возрасте, – заявила ее мать. Она часто говорила это о своем внуке.

– Мамина копия! – послышались возгласы, когда друзья семьи впервые заглянули в прелестную плетеную коляску из ивовых прутьев с нежно-зеленой заслонкой.

Майя в очередной раз убедилась в справедливости этих слов, когда Джона повернул к ней личико, протянул пухлые ручки и рассмеялся, засверкав первыми зубками, напоминающими рисовые зернышки. Потом мальчик стал серьезным, послышалось ласковое «жужужууу». Он унаследовал темные волосы Майи, смуглый оттенок ее лица и карие глаза Гринвудов. Но только Майя видела, что его ротик однажды превратится в полные губы, как у его отца, а за толстыми щечками скрывается характерная линия подбородка Рашида. И только Майя знала, что внутренняя уравновешенность маленького мальчика, порой напоминавшего матери китайского Будду, объяснялась не только тем, что все вокруг старались его осчастливить. Давала о себе знать кровь спокойного, сдержанного арабского воина, текущая в жилах ребенка, кровь, которая дала слабину всего на две ночи. Майя ошибалась, думая, что сможет забыть. Джона напоминал ей об этом каждое мгновение, но он же давал силы жить дальше.

– Ты уходишь? – спросила Марта, заметив, что Майя надела карамельное выходное платье и плоскую шляпку в тон.

– Да, выпью чаю с Эмми.

В июле, после отъезда последних английских солдат из госпиталя Скутари, Эмми тоже собрала вещи и вернулась в Англию, но теперь чувствовала себя в Оксфорде неуютно и размышляла, что делать с собственной жизнью.

– Пойдем, моя прелесть, нам пора, – Майя протянула руки к Джоне.

– Ах, оставь его мне, – попросила Марта и прижала к себе малыша. – Вам наверняка надо многое обсудить, отдохни от материнских забот хоть на несколько часов!

Майя хотела что-то ей возразить, но тут зашла Хазель с серебряным подносом и перебила ее, протягивая письмо:

– Ваша почта!

– Спасибо, Хазель.

Служанка сделала книксен и покинула их, но при этом успела лукаво подмигнуть Джоне, на что тот отреагировал блаженным «Хе-хе-хе!».

– О, открытка от Ангелины! – засмеялась Майя и подняла послание. Отметив два месяца назад пышную свадьбу, во время которой Блэкхолл и сад лопались и трещали от громких гостей и поздравлений, свежеиспеченная миссис Пенрит-Джонс отправилась в свадебное путешествие: Мадейра, Рим, Милан, Венеция, Флоренция, Марсель.

– Из Парижа. «Я заказала столько новых платьев, накупила столько шляп и туфель, что вернусь в Лондон с двумя огромными новыми чемоданами», – посмеиваясь, зачитала Майя. – Она горячо упрашивает меня немедленно приобрести один из новейших кринолинов, пригрозив, что не согласится видеться со мной в обществе, если я и впредь буду ходить в простых нижних юбках. Твоя тетя крестная передает тебе поцелуй, любовь моя, – сообщила она Джоне и послала ему звонкий воздушный поцелуй.

– Что такое? – озабоченно поднялась Марта с Джоной на руках, увидев, как побледнела Майя, взяв в руки следующее письмо.

– От Ральфа, – прошептала она, – из Глостершира.

– Вот как! Великий военачальник наконец вспомнил, что у него есть жена и ребенок! – последовал комментарий Марты.

После рождения Джоны она втайне от Майи написала Ральфу несколько строчек и сообщила, что его жена произвела на свет здорового мальчика, – с неподражаемой сухостью и резкостью Марты Гринвуд, которые должны были поразить адресата, как громкая пощечина. Но Ральф, очевидно, не понял намека – во всяком случае, до сих пор, до октября, он упорно молчал.

– Ну, рассказывай! Что же, интересно, понаписал твой господин супруг?

– Он просит позволения посетить меня, – Майя изумленно опустила письмо, – если возможно, на следующей неделе.

– Самое время!

Марта до сих пор не имела ни малейшего понятия, что именно произошло между дочерью и зятем. Но у нее не возникало сомнений: виноват в размолвке исключительно Ральф Гарретт.

– Ты хочешь с ним видеться? – тихо спросила она.

Но Майя не ответила. Развод! Он точно попросит развод, застучало у нее в голове. Очевидно, Марта почувствовала страх дочери, подошла к ней и взяла за руку.

– Неважно, чего он хочет, – он тебе ничего не сделает! Мы, Гринвуды, так глубоко укоренились в Оксфорде и столько пережили – если что, справимся и еще с одним маленьким скандалом! – Марта поцеловала дочь в щеку. – Ни о чем не беспокойся и наслаждайся общением с Эмми, ладно? Передавай ей от меня привет!

– Хорошо, – вздохнула Майя и ответила на поцелуй матери, а потом прижалась губами к нежной розовой щечке Джоны.

– Слушайся бабушку!

– Ой, какую ерунду говорит мама! Джона всегда слушается, да, ангелочек?

Майя с улыбкой покинула комнату, слушая нежное воркование матери.

– А чем мы с малышом займемся сегодня после обеда? Будем жевать пальчики? Режется еще один зубик, делает больно? Какой злой, нехороший зубик!

– Маа-бааа, – согласился Джона.

Они молча стояли друг против друга. Прошел почти год с тех пор, как они виделись в последний раз – на Сидней-плейс в Бате. Та встреча оставила глубокие раны. И Ральфу тоже, поняла Майя, – взгляд его серых глаз был какой-то побитый.

– Хорошо выглядишь, – чуть помедлив, проговорил он, оглядывая ее. И это не был дежурный комплимент: спустя несколько месяцев после родов в Майе еще было несколько лишних фунтов, но полнота украшала ее, придавая ей новую женственность. Зеленая юбка каскадом и корсет под зеленой блузой с пышными рукавами подчеркивали сияние кожи, ее темный оттенок. Густые, разделенные на пробор сияющие волосы были просто подколоты по обе стороны и с вплетенными в них зелеными лентами свисали на спину.

– Спасибо, и ты.

Это тоже была не пустая ответная вежливость, а чистая правда. Нелегкий период жизни не наложил на Ральфа особенного отпечатка. Даже дополнительный год канцелярской работы, что ему пришлось провести в Адене, никак не отразился на его приятной наружности с легкой ноткой ребячливости. Он был в штатском, в шоколадного цвета костюме, который очень шел к песочным его волосам и легкому загару, прижившемуся на коже.

Ральф кивнул, сжав губы – он был явно смущен, – и переложил цилиндр из одной руки в другую. И глубоко вздохнул.

– Майя, я приехал, чтобы извиниться. За… за ту сцену в Бате. Просто… Просто это было такое потрясение для меня… И жуткое унижение, – пробормотал он, глядя на шляпу.

– Как и для меня, – тихо отозвалась Майя. Он хотел было возразить, но позволил ей договорить. – И дело не только в твоих словах. Но и в том, что пришлось сказать мне. В том, что я не смогла уберечь нас обоих от этих минут.

Ральф, не поднимая глаз, молча кивнул, только шумно выдохнул.

– За последний год в Адене у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. – Качнув головой, он усмехнулся. – Как-то глупо выходит: я каждый раз прихожу с извинениями и в ту же минуту снова обижаю тебя… С обещаниями, которых не сдерживаю… На этот раз я не хочу ничего обещать, Майя. Только… Только хочу спросить: как ты думаешь, сможем ли мы когда-нибудь друг друга простить? Не сегодня, не завтра, но, может быть… после?

– Не знаю, – честно ответила Майя, немного подумав.

– Я тоже не знаю, – ответил Ральф с обезоруживающей прямотой. – Но все же надеюсь, нам это удастся. Когда-нибудь.

Майя ничего не ответила, но лицо ее не выражало протеста, и на нем не было защитной маски, скорее растерянность. А Ральф робко спросил:

– Я могу… увидеть его?

– Конечно, – кивнула Майя.

Шурша юбками, она повела мужа вверх по лестнице, на верхнем этаже повернула направо, осторожно открыла дверь и приложила палец к губам.

Светлая комната. Пеленальный столик и шкафчики покрашены в белый, как и открытая резная полка, где тряпичные куклы, два мяча, корова из ярких лоскутков и ослик из серого бархата уже теснились рядом с коробками, где спали старые оловянные солдатики Джонатана, хранились деревянные кубики, разрисованные фигурки домашних животных и железная дорога с вагончиками, которые можно было выстраивать за локомотивом в разнообразных комбинациях. В одном углу стояла лошадь-качалка и высокий стульчик с кожаной обивкой, в другом – плетеное кресло из тростника и круглый столик. Желтые занавески на окне, казалось, делали солнечный свет еще ярче – очень кстати, если вдруг на улице будет пасмурно и промозгло.

Они тихонько подошли к высокой колыбели посреди комнаты. Джона сладко спал. На чуть приоткрытых губах его играла улыбка. Вихор черных волос задорно лежал на подушке – предмет постоянного сожаления тети Элизабет, что на эти вихры нельзя навязать бантики, поскольку Джона не девочка, хотя и в облике мальчика он навсегда покорил ее сердце: Элизабет Хьюз наезжала теперь в Блэкхолл часто и с большой охотой, весело играла с Джоной и ласкала его. Один кулачок – малыш спал, раскинув ручки, – слегка на секунду сжался, веки были в густых ресницах.

Майя наблюдала, как Ральф рассматривает ее сына, наверняка пытаясь определить, что малыш унаследовал от нее, а что – от неизвестного арабского соперника, который овладел его женой и посеял в ее лоно свое семя, в то время как их с Майей брак оставался бесплодным. Какой мужчина перенесет подобный позор?

Рука Ральфа мягко потянулась к спящему малышу, задержалась над еле заметно поднимающимся и опускающимся животиком под синим шерстяным одеяльцем. Ральф как будто хотел почувствовать тепло маленького тельца. Мускулы Майи вдруг помимо ее воли напряглись, она приготовилась в любое мгновение оттолкнуть мужа от колыбели, если тот сделает хоть одно неверное движение, угрожающее ее ребенку. Подбородок Ральфа выдвинулся вперед, поднялся и задрожал, уголки губ опустились, глаза наполнились слезами.

– Боже, как бы я хотел, чтобы он был моим! – вырвалось у него со всхлипом. Он убрал руку, сцепил пальцы. Майя положила ладонь ему на плечо, почувствовала, как вздрогнул он от волнения, и обняла его, пытаясь передать хоть немного от той любви, что она испытывала к ребенку.

– Что же с нами стало, Майя? – услышала она шепот Ральфа. – Как мы могли так далеко зайти?

– Что случилось, того не вернуть назад, – прошептала она с внезапно нахлынувшей симпатией, симпатией скорее сестры или матери, чем жены. Но это значило, что потеряны еще не все чувства.

Он оторвался от нее, не отпуская, и заглянул в колыбель, опустив слипшиеся от слез ресницы. Малыш зевнул, но не проснулся, а только перевернулся на бочок.

– Как его зовут?

– Джонатан. Но мы зовем его Джона.

«А я называю его Тарик…»

Губы Ральфа дрогнули.

– Красивое имя. Я никогда не забуду, что он не мой сын. Но возможно, смогу к этому привыкнуть и даже полюблю его. Он так на тебя похож! – Ральф скользнул взглядом по ее лицу. – Я хотел бы не знать тебя до этого дня. И возможно, до конца я тебя так никогда и не узнаю. Но одно могу сказать точно: ты волнуешь меня, как никогда не волновала и не будет волновать ни одна женщина. Поэтому мне так тяжело быть рядом с тобой, но еще тяжелее – отпустить тебя навсегда. Мне хотелось бы, чтобы однажды ты снова надела мое кольцо. И почувствовала, что ты – моя.

– Но я… – горячо начала Майя, однако Ральф покачал головой, останавливая ее.

– Нет, Майя, не сейчас. Нам понадобится время. И оно у нас есть. Через пять дней мой корабль отправляется в Индию, и, когда я снова окажусь среди моих разведчиков, у меня будет достаточно времени, чтобы еще раз все как следует обдумать. Я хочу только попросить тебя сделать то же самое. Ну не может все кончиться просто вот так!

Майя прижалась к нему.

– Береги себя.

– Конечно. Ради тебя и… – он мягко кивнул в сторону Джоны, тихонечко засопевшего во сне, – малыша. Ему все же нужен отец. Пусть даже, – он горько улыбнулся, – такой далекий от совершенства, как я.

Ральф поцеловал Майю в щеку и взял за руки, прежде чем отпустить ее.

– Я пойду, а ты, пожалуйста, оставайся здесь. Хочу сохранить в памяти эту картину – ты у колыбели.

И он ушел.

Майя склонилась над сыном и осторожно погладила его локоток. «Боже, прошу тебя, оставь мне хотя бы этого человека, раз забрал Рашида! Вина за вину, его ошибки – за мои, мы все возместили друг другу сполна. Пожалуйста, помоги вырастить из симпатии нечто большее – чтобы хватило на брак. Прошу тебя, Господи, хотя бы это! Большего нам с Джоной не надо. Пожалуйста…»

Но иногда Господь бывает глух к нашим мольбам, потому что готовит нечто иное.

9

Ральф Гарретт не был в корпусе разведчиков Люмсдена три года, и за это время кое-что изменилось. Управление переехало из Пешавара в Мардан, почти на четыреста миль на северо-восток. Это был серый край. Серый, как скупые холмы, как скалы, булыжники и пыль, что была здесь повсюду. Серый, как листва и ветви высоких тамарисков. Робкая зелень пыльных листьев акации вносила лишь небольшое разнообразие. Влажный воздух только усиливал жару. Лишь в октябре становилось немного прохладнее, в декабре и январе резко холодало, бывали даже снегопады, пока тяжелые грозы и град не предвещали наступление более мягких температур. Это был край леопардов и шакалов, по камням отвесных горных склонов карабкались дикие козы и гибкие обезьяны. При большой удаче на прогулке можно было подстрелить фазана.

Но главное, дни походной жизни остались позади. На окраине старого города Хоти-Мардан на реке Калпани была построена крепость в форме огромной пятиконечной звезды. На четырех концах – бунгало офицеров, на пятом – склад и учебный плац. Молодые самшиты и другие саженцы должны были в ближайшие годы и десятилетия придать крепости приятный вид, напоминая о садах далекой Англии. В круге по центру стояли простые жилища солдат. Больше сотни человек – патанцы, пенджабцы, сикхи. Как и везде в армии Британской короны, в офицерский состав входили исключительно британцы, а роты простых солдат и низшие ранги почти полностью состояли из местных жителей, их называли сипаями. Например, гуркхи, британские колониальные войска, набирались из воинственных племен с Гималаев, мусульман и индусов со всего континента. Надежная система, несмотря на различия в религиях и культурах. Над крепостью гордо развевался флаг Юнион Джек – заметный издалека яркий символ британского могущества на границе дикой страны, где вооруженные стычки и кровопролитие средь бела дня были делом обычным.

Но лейтенант Ральф Гарретт был здесь счастлив. Это было его место, его мир, где проведенная на карте граница Британской Индии служила и границей между добром и злом. Враждебным было все, что приходило с той стороны. Здесь же в основном говорили на английском, языке колонизаторов и военных, и еще на хиндустани, урду и двух-трех местных диалектах. Ральф быстро снова привык к полковой жизни, приспособился к распорядку дня: ранним смотрам, упражнениям, верховой езде и стрельбе. Он ничего не забыл и после шести месяцев службы снова достиг пика физической формы. Аден остался позади: Ральф уплатил все долги, отбыл там положенное время и с облегчением предал забвению арабский город. Остались лишь угрызения совести за несправедливую похвалу и мнимый геройский подвиг – и тоска по Майе, которая возрастала по мере того, как длилась разлука.

Послеполуденное солнце освещало каменные стены и сверкало на раскаленной стальной крыше. В часы этой жуткой жары жизнь в крепости замирала. Все, у кого были неотложные дела, старались укрыться в тени или, как Ральф, в одном из бунгало, двери и окна которого были раскрыты настежь в тщетной надежде на легкий сквозняк. Лейтенант повесил мундир цвета хаки на стул, в очередной раз с гордостью провел рукой по жесткой материи, красным галунам и сияющим коронам на воротнике, засучил рукава, сел за стол в передней и взялся за перо и бумагу. За последние полгода Оксфорд и Мардан обменялись несколькими письмами. Джона прекрасно развивался и делал первые шаги, Ангелина прекрасно устроилась в Лондоне и ждала ребенка, своего первенца.

В этом году он не забыл о дне рождения Майи в начале последнего весеннего месяца и даже на човке, местном базаре, купил ей в подарок серебряный кованый браслет с каймой из каплеобразных подвесок и отправил его в Блэкхолл. Ответ еще не пришел, но Ральф не мог больше ждать и хотел немедленно кое-чем поделиться.

Мардан, 13 мая 1857

Дорогая Майя,

с нашей последней встречи прошло больше шести месяцев. За это время я успел здесь обжиться и многое обдумать. Ты знаешь, как я глубоко раскаиваюсь в том, что произошло, что я совершил и наговорил тебе.

Он прервался. В его мысли ворвался дробный стук копыт, но он не обратил на это внимания, как и на взволнованные голоса в крепости, и лишь вновь окунул в чернила перо.

Я больше не хочу без тебя жить. В Ношвере, гарнизоне в здешних окрестностях, проживает множество жен военных с детьми. Приезжай, будем жить вместе – как мы когда-то мечтали. Тогда, в Саммертауне, на дне рождения твоей тети Доры, когда я сделал тебе предложение, помнишь? Я много писал тебе об этом месте. Как ты думаешь, тебе здесь понравится? Пожалуйста, приезжай – приезжай с Джоной. Я постараюсь быть хорошим отцом. Я смогу его полюбить, я точно знаю. Ведь он твой сын, я должен его любить так же крепко, как люблю и всегда любил тебя. Хотя и никогда не показывал этого, как ты того заслуживала…

Колокол на учебном плацу возвестил о штурме. Ральф оторвался от письма и нахмурил лоб. Что это может значить? Конечно, ошибка, в последние недели все было спокойно. Люмсден и его младший брат даже отправились к эмиру Кандагара с дипломатической миссией. Но он услышал приближающийся топот сапог, и тут же в дверь бунгало раздался стук.

– Лейтенант Гарретт, сахиб!

Ральф повернулся. Один из его солдат, Самундар Кхан, патан в униформе хаки и тюрбане, браво отдал честь и бойко затараторил:

– В стране восстание, лейтенант-сахиб! Повстанцы захватили Дели!

Ральф недоверчиво посмотрел на него.

– Это невозможно!

– Нет, лейтенант-сахиб, – патан задыхался, – прибыл гонец с Лахора, ради осторожности сипаев там лишили оружия. В Дели множество убитых, и люди опасаются, что повстанцы отправятся в Агру.

«Агра – один из крупнеших гарнизонов субконтинента!»

– Я иду! – Ральф вскочил, уже было выбежал из бунгало, но, хватившись мундира, вернулся, чтобы надеть его, и устремился за Самундаром Кханом на плац.

Дуновение воздуха от размашистого движения, какое совершил мундир, перелетая со спинки стула на плечи Ральфа, мягко подхватило листок бумаги с недописанным письмом, и тот плавно скользнул со стола, на долю секунды завис в воздухе, качнулся и опустился на пол, где и остался лежать…

Шесть часов спустя почти все вещи полка были собраны, в том числе – вещи лейтенанта Гарретта, который записался добровольцем. Вместе с группой других офицеров и пятью сотнями солдат в шесть часов вечера он уже маршировал под командованием капитана Генри Дали в сторону Равалпинди, ближайшего крупного гарнизона. В пути требовалось отстоять две маленькие военные базы и дожидаться дальнейших указаний в Равалпинди. Остальные разведчики вместе с солдатами других полков должны были позаботиться о том, чтобы в Мардане и его окрестностях все было спокойно.

«Я напишу тебе по дороге, Майя. Ну, или когда вернусь. Ждать придется недолго!..»

Той же ночью по Хоти-Майдану и крепости пронеслась песчаная буря, какие в это время не редкость. Она хлопала ставнями – в спешке сборов их забывали закрыть. Буря так долго рвалась в бунгало, что дверь его распахнулась и ветер теперь свободно сквозил между полом и мебелью. Пыльными пальцами он подхватил письмо Ральфа к Майе и унес его прочь, куда-то в сторону Гиндукуша…

В Мардане, Пешаваре и Равалпинди, где войска пребывали в постоянной боевой готовности, опасаясь атак с другой стороны границы, и тщательно следили за горными склонами, новость о восстании стала полной неожиданностью. Гарнизоны в глубине страны могли подготовиться, если бы вовремя распознали опасность. В деревнях, городах и гарнизонах давно бродили мятежные настроения. Пошли слухи, что конец британского господства близок, он наступит на сотый год после битвы под Плесси, в которой Великобритания одержала сокрушительную победу. На сотый год, гласило старое пророчество, колониальная власть Великобритании падет. Ходили слухи, что бумажные патронные гильзы новых винтовок «Энфилд», которыми недавно обеспечили армию, были пропитаны говяжьим салом и свиным жиром – святотатство для любого индуса и мусульманина, которым приходилось, заряжая винтовку, разрывать зубами бумажные гильзы. Но это было мелочью по сравнению с растущим недоверием к чужеземным колонизаторам и страхом, что из-за новых законов британцев пострадают или вообще исчезнут культура, обычаи и религия. В начале года и весной вспыхивали маленькие восстания в отдельных частях страны, но подавить их не составляло большого труда. Как говорится, ничего серьезного. Вопреки слухам военные и администрация чувствовали себя в безопасности. Давно. Слишком давно.

Очередной малозначительный инцидент обернулся ужасными последствиями: в гарнизоне Меерута, рядом с Дели, было жестоко наказано неповиновение солдат, отказавшихся пользоваться новыми винтовками. Товарищи не могли смириться с наказанием и десятого мая набросились на гарнизон, убивая мужчин, женщин и детей, опустошив все бунгало и склад. На следующее утро они отправились в Дели, нашли там сподвижников и последователей, которые тоже грабили, разбивали и убивали все европейское, что попадалось им на пути, другие же обратились в бегство и захватили город.

Дели или Пенджаб – куда двигаться? Этот вопрос нужно было решить в Равалпинди. Дели, прозвучал несколько дней спустя ответ штабов различных полков. Тот, кто владеет Дели, владеет Индией, так было еще до того, как власть захватили англичане. Повстанцы собрались в Дели, и в том же городе укрылся Бахадур Шах, избранный ими лидер, провозгласивший себя императором Индии. Пока он был жив, у восстания было лицо, пусть и последнего могола Индии. Это был лишь старый, больной человек, кукловод, зависимый от опиума и денег англичан, и все же его влияние было огромным. Дели, таков ответ. Потому что если британцы смогут отвоевать Дели, возьмут Бахадура Шаха в плен или просто убьют, то им удастся продемонстрировать свое превосходство и поразить повстанцев в самое чувствительное место.

Так что мужчины корпуса разведчиков выдвинулись утром девятнадцатого мая из Равалпинди. Они прошли пятьсот восемьдесят бесконечных миль по древнему Великому колесному пути, по жаре и пыли, пока девятого июня не достигли стен Дели, где и встали среди первых полков других гарнизонов. Другие подтянулись в течение лета, потому что город, построенный когда-то как крепость моголов, оказался неприступным. Несмотря на взрыв склада в черте города, устроенный группой отважных британских солдат одиннадцатого мая, в день больших убийств, у повстанцев, казалось, было более чем достаточно боеприпасов, и они стойко держали оборону.

Но все полки мужественно стояли у стен. На жаре и в муссонных ливнях, невзирая на болезни и постоянные сражения со множеством потерь, в том числе и среди разведчиков. В эти долгие недели Майя в Блэкхолле надеялась и волновалась, каждый день просматривала газеты, ища хоть слово, хотя бы намек на местонахождение Ральфа и положение дел. Она вздрагивала, когда приносили почту, и облегченно выдыхала, узнав, что для нее нет новостей из Индии. Потому что при ожесточенной борьбе, с какой солдаты и повстанцы боролись за господство в Индии, отсутствие новостей было хорошей новостью.

Ральф видел, как ранили капитана Дали, как многие из его сипаев пали в первый же день. Но не унывал. Потому что был разведчиком, а весть об их храбром марше до Дели уже разлетелась повсюду. Товарищи в палаточном лагере на равнине перед городом у берегов Джамны считали их героями. Это было то самое приключение, о котором он мечтал всю свою жизнь. При взгляде на городские стены из красного песчаника, за которыми таились повстанцы, на купола и минареты мечетей, на башни Лал-Килы, Красного форта, где обосновался Бахадур Шах, Ральф ждал своего шанса войти в историю благодаря судьбе или грубой силе. Это воодушевляло его, как и мысли о Майе. Его Майе. Искреннего раскаяния и прощения теперь было недостаточно, он хотел предстать перед ней героем, отмыться от своих прегрешений и вознестись в блеске победоносной борьбы. Ральф знал, что его час настанет.

И время пришло, в первые недели сентября, когда прибыла тяжелая артиллерия и снаряды проломили башни и стены. Боеприпасы мятежников, похоже, подошли к концу, как и провиант и боевой дух. Утром четырнадцатого сентября у городских ворот резко прозвучал приказ к штурму.

Народившийся день разорвали звуки стрельбы и гром пушек, приказы и крики боли, воздух затуманили клубы дыма…

– Вперед! – заревел Ральф и направил своих людей на группу повстанцев, что бросилась им навстречу из ворот Кабула. Маленькие, грязные, оборванные – сложно поверить, что некоторые из них когда-то были солдатами славной британской армии. Ральф непрерывно палил из обоих пистолетов.

– Не уступайте! Вперед! – кричал лейтенант во все стороны, видя боковым зрением, как его сипаи продвигаются вперед шаг за шагом, убивают врага за врагом. Он горел лихорадкой сражения, его сердце билось неистово и ликующе, кровь закипала в жилах, возбуждение переполняло его, он страстно желал добычи.

Когда Ральфа Гарретта настигла пуля, он ее почти не почувствовал. Только покачнулся от сильного удара куда-то между грудью и животом. Больше ничего. Никакой боли. Перед ним сомкнулись зеленовато-коричневые ряды разведчиков, перемешались с цветами других полков, грязной одеждой повстанцев – вокруг кипела злая борьба.

Дели сегодня падет, почувствовал он. Дели падет, и восстание завершится провалом. Ральф улыбнулся, выпустив из пальцев оружие… Шум умолк, стало тихо, высоко и светло. А потом с краев наползла темнота.

«Я смог, Майя, смог. Я герой…»

10

– Я не должна была его отпускать.

Холодные пальцы Майи впивались в жесткую черную ткань. Траурное платье, одежда вдовы. Черная нижняя юбка и кринолин из гораздо более грубой материи, натирающей кожу даже на шее, где ее постоянно касалась свисающая на спину прозрачная вуаль. Власяница для грешницы. Все черное, без малейшего намека на цвет. Как она заслужила.

Сражение за Дели действительно стало решающим в восстании сипаев, и медленно, но верно чаша весов войны склонилась в сторону англичан. Многочисленное противостояние повстанцев у Кабульских ворот принесло большие потери полкам штурмующей колонны, и понадобилось несколько атак, чтобы захватить ворота и прорваться в город. Из пятисот пятидесяти солдат из Мардана, чей марш до Дели уже вошел в легенды, триста три лишились жизни при штурме города. И среди них – лейтенант Ральф Уильям Крисхолм Гарретт.

– Чушь! – Голос тети Элизабет срывался от негодования. – Что такое ты говоришь? Он знал, на что идет. Боже, девочка моя, ведь он был солдатом!

Она со вздохом поднялась с кресла и подошла к шкафу, где брат хранил спиртное, повозилась, тихо звеня хрусталем, вернулась с двумя наполненными стаканами, впихнула один из них Майе в руку и опустилась рядом с ней на диван.

– Выпей, родная, станет легче!

Майя послушно глотнула золотисто-коричневой жидкости и глухо закашлялась. Тетя Элизабет мягко похлопала ее по спине. Она приехала сразу, как только получила телеграмму с известием, что Ральф Гарретт пал в бою в Индии.

– Скоро пройдет!

Она не уточнила, что именно. Майя обхватила руками стакан, ее взгляд блуждал.

– Я не знаю как, – отнесла она фразу тети к гибели Ральфа.

– По-другому было нельзя, Майя. Если бы вы не встретились, он бы остался в своем индийском полку и так же погиб под Дели. Или отправился в Крым. А мы слишком хорошо знаем, чем бы это закончилось.

Тетя Элизабет сделала несколько глотков и вдруг резко отставила стакан.

– Поняла! – негромко воскликнула она, глубоко вздохнула и, сочувственно погладив племянницу по коленке, прошептала: – Ты чувствуешь себя виноватой, потому что в это время любила другого больше.

Майя поставила стакан на стол, молча встала и подошла к окну.

– Возможно, – уклончиво ответила она.

Тепло укутанный Джона шагал по влажной осенней траве и первым желтым листочкам. Он изумленно глядел на свои ножки, словно не мог осознать, что они его слушаются. А может быть, любовался новыми черными сапожками или теплыми фланелевыми штанами. Время от времени он терял равновесие, покачивался и опирался о землю, потом выпрямлялся и шел дальше, собирая листочки. Наполнив маленькие ручки яркой листвой, он радостно нес ее Джейкобу. Тот указывал ему кучу листвы на газоне, и Джона тащил туда свою ношу. А Джейкоб бурно его хвалил, хотя многие листочки из пальчиков Джоны снова оказывались на газоне.

– Ты часто о нем думаешь? – послышался тихий вопрос.

На этот раз Майя не сомневалась, о чем говорит тетя Элизабет. Она плотно сжала веки, пока колючая боль не ослабла.

– Каждый раз, когда вижу Джону, – тихо прошептала Майя, глядя в окно.

Тетя Элизабет встала и подошла к ней. И тут столь тщательно хранимое в последние дни самообладание оставило Майю…

– Это все так нарочито, фальшиво, – со слезами простонала она тонким, надломленным голосом и рванула подол траурного одеяния. – Все это! И это! – она подняла левую руку, демонстрируя массивное золотое кольцо. – Фальшиво, но правильно. Я хочу отдать Ральфу последний долг, но все равно чувствую себя лицемеркой, потому что стала вдовой намного раньше, но никому не могла этого показать. И теперь рада, что могу. Я скорблю по Ральфу, но не скучаю. Когда… Когда я уезжала из Аравии, я знала, что закончилась глава моей жизни. Маленькая, но важная. Теперь, когда Ральф… Теперь закончилась намного бо́льшая глава, и я боюсь того, что ждет меня впереди. – Она перевела дух. – Мне так плохо, тетя, я не могу забыть и… И мой траур кажется мне таким лживым! Все так запутано, все должно быть совсем иначе…

Тетя погладила Майю по влажной щеке.

– Дело в том, детка, – мягко объяснила она, – что мы не властны над своими чувствами и над собой. Марта говорила, его мать ответила на твои соболезнования неприятным письмом?

Майя кивнула, сморкаясь в платок с черной каймой.

– Лежит там, на столике. Можешь прочитать.

Тетя Элизабет не заставила себя упрашивать. Она быстро взяла письмо и достала бумагу из открытого конверта.

– Ну что тут скажешь! – фыркнула она, снова сложив листок. Майю ледяным тоном поставили в известность, что Мэри-Энн Крисхолм Гарретт в согласии с остальными членами семьи более не желает иметь никаких отношений с Майей, с которой ее сын имел несчастье вступить в неравный брак. Всякие притязания Майи на семейные связи или финансовое пособие теряют силу в связи с его героической гибелью, как и притязания ее отпрыска.

– Нет, каждый, конечно, горюет по-своему, – вздохнула она, положив конверт на место. – Но если эта персона и при жизни Ральфа – даже в детстве! – была такой же ядовитой снобкой, меня не удивляет, что из него не вышло нормального мужчины. – Она виновато подняла руки, поймав взгляд Майи. – Да-да, знаю, о мертвых либо хорошо, либо никак! Но ты должна признать, Ральф не был ангелом, Бог свидетель! Хотя и обладал ангельской внешностью, а на его солдатской могиле в Дели начертано «Слава и честь родины».

Она опять встала у окна рядом с Майей и погладила ее по плечам.

– Дитя, я думаю, смена обстановки пошла бы тебе на пользу.

На лице Майи отразилось изумление, покачав головой, она хотела было что-то возразить, но тетя поспешила добавить:

– Тебя поймут! Пока ты носишь траур и не устраиваешь пир на весь мир, все остается в рамках приличий.

– Было бы здорово поехать в Италию, – немного подумав, пробормотала Майя, – уверена, Джоне там тоже понравится.

– Италия? Прошлый век! Туда теперь никто не ездит! Я недавно читала в журнале… Где же это было? В «Иллюстрейтед Лондон ньюс»? Нет, точно не в нем… Но где же… Господи, память действительно меня подводит. Хорошо бы поехать с тобой, возраст постепенно дает о себе знать! Я чувствую, как ноют суставы, а до зимы еще далеко… Я говорю о Каире.

– Каире?

Тетю Элизабет не смутил растерянный взгляд Майи, тем более что она заметила искорки интереса в ее глазах.

– Именно, о Каире. Ты ведь любишь арабский мир, правда? А Каир сейчас переживает бурный подъем. Строительство Суэцкого канала – решенное дело. Вот увидишь, через несколько лет Каир станет метрополией Средиземноморья! Светской, как современный Париж!

Энтузиазм тети вызвал у Майи улыбку. Но она покачала головой.

– Я не могу себе такого позволить. У меня же ничего нет.

– Но тебе как вдове полагается небольшая пенсия? – Майя хотела что-то возразить, но тетя Элизабет не позволила себя перебить. – Да-да, я читала, что написала тебе персона из Глостершира. Но этого у нее не выйдет – армии все равно, был ли ваш брак счастливым. Вдова – значит, вдова, и помешанная свекровь ничего не изменит.

– Но мне неприятно…

– Об этом даже не думай! Да, ты не святая, но и Ральф был ничем не лучше! За все дни несчастливого брака ты точно заслужила эти несколько фунтов! К тому же в последнее время меня частенько посещают сомнения, что я хочу провести остаток дней в Бате. Город уже совсем не тот! За дом я получу кругленькую сумму. Или хотя бы достойную арендную плату… Ах, совсем забыла…

Она порылась в ридикюле и отыскала открытый почтовый конверт.

– Посмотри, пожалуйста.

Нахмурив лоб, Майя взяла у нее письмо.

– Кто же это пишет на мою девичью фамилию на твой адрес?

– Не спрашивай, а читай!

Уважаемая мисс Гринвуд… Я чрезвычайно рад сообщить вам, что ваша рукопись под названием… Выплатим вам вознаграждение в сумме одной сотни фунтов… С удовольствием примем дальнейшие работы…

Майя опустилась в кресло и с недоверием уставилась на письмо.

– Я молодец? – тетя Элизабет просто сияла от гордости. – Ты прочла, что там написали про «изящный стиль» и «необычную тему»? Что он ждет твоих дальнейших работ? Истории о Востоке сейчас весьма популярны!

Поскольку Майя не отвечала и не проявляла никакой реакции, она подавленно добавила:

– Ты недовольна, что я отправила рукопись издателю? Я знаю, что не должна была делать этого втайне, но я подумала… Поэтому и твоя девичья фамилия, мне показалось лучше… Ты ведь можешь все вернуть, если…

– Нет, – улыбнулась Майя. Ее глаза увлажнились, на этот раз от переполнившей ее радости. – Нет! Я… Даже и не знаю, что сказать.

– Ничего, – тетя Элизабет поднялась и потрепала ее по плечу. – Можешь побыть одна, а я пока пойду посмотрю, где твоя матушка. Она давно должна была обсудить с Розой список покупок. И еще, – она обернулась в дверях, – подумай о Каире!

– Каир?! – в один голос закричали Джеральд и Марта Гринвуд неделю спустя за обедом и обменялись изумленными взглядами. Очевидно, они решили, что Майя и Джона останутся жить в Блэкхолле, если уж Ангелина – недавно она произвела на свет девочку – покинула родительский дом и уехала в Лондон.

– Исключено, это слишком опасно! – отрезал Джеральд, решительно отодвинул тарелку и строго кивнул сестре. – И для тебя, дорогая Элизабет!

– И грязно! – добавила Марта и испуганно взглянула на Джеральда. – Ты же не собираешься брать с собой мальчика? Нет, Майя, я никак не могу этого допустить! Он может подхватить ужасные болезни, там для него слишком жарко! И еще паразиты! Нет, Майя, я не допущу!

За обеденным столом Гринвудов до самой ночи пылал жаркий спор.

– Каир?

Эмми Саймондс поперхнулась печеньем и резко схватила чашку, чтобы смыть заблудившуюся в горле крошку. Она удивленно смотрела на подругу большими светло-голубыми глазами и пыталась справиться с кашлем.

– Как же я тебе завидую! – вздохнула она, заправляя платок в рукав. Ее взгляд помутился, она погрузилась в мечтания. – Каир… Навевает мысли о солнце, жаре и древней исламской архитектуре. Оживленных базарах… Да обо всем, чего нет в Оксфорде!

Майя задумчиво на нее посмотрела. Эмми все еще была красивой молодой девушкой, с которой они раньше иногда встречались на городских мероприятиях. С лицом в форме сердечка безупречного нежно-розового цвета, тяжелыми, гладкими медовыми волосами – настоящий символ английской розы. Вокруг нее до сих пор собирались мужчины, хотя она была старше Майи, ей было уже двадцать шесть – подходящий для замужества возраст остался позади. Мать Эмми умерла рано, а отец так и не смог оправиться от удара. Эмми, как и Майя, выросла в доме, где все строилось на книгах и образовании, и никогда не страдала поверхностностью. Но смерть Джонатана и работа в Скутари ее окончательно изменили.

– Знаешь, – мечтательно заговорила она, – когда я вернулась из Крыма, сперва я была счастлива и благодарна, что у меня есть теплая комната. Мягкая постель. Вдоволь еды. Боже, нам в госпитале порой не хватало самого необходимого, и пациентам и сестрам! Просто не было денег. И пусть это звучит не особенно по-христиански, я была рада снова вернуться в благополучный мир. Без раненых, тяжелобольных и умирающих. Без крови, вонючих гангрен и изувеченных конечностей. Но, – она глубоко вздохнула, – спустя время мне стало тесно. Помогать папе по хозяйству, руководить прислугой, устраивать в церковном приходе базары и концерты, посещать чаепития… Нельзя жить только этим! Оксфорд… – она поискала слова. – С тех пор как я вернулась, здешняя жизнь напоминает мне платье, из которого я давно выросла. Неважно, насколько узко я затяну корсет, задержу воздух, попытаюсь стать меньше, – оно просто уже не впору.

Они помолчали, каждая в своих мыслях. Пока одновременно не начали:

– Я даже не решаюсь спросить, может быть, ты…

– Это, конечно, дерзость с моей стороны, но, возможно…

– Тетя Элизабет, конечно, будет не против, я тем более…

– Я бы тоже могла помогать с малышом…

– Хотя мы виделись всего несколько…

Они раскатились дружным хохотом, но Эмми быстро стала серьезной.

– Вы правда возьмете меня с собой? – осторожно спросила она, словно боялась, что эти разговоры – всего лишь мыльный пузырь, готовый лопнуть при малейшем прикосновении.

– Каир! Почему именно Каир? – ворчал Фредерик Саймондс на следующий день, после непривычно тяжелых споров с дочерью в их элегантном доме на Бьемонт-стрит.

Джеральд Гринвуд поднялся из кресла, сочувственно похлопал хирурга по плечу и собрался налить себе и ему успокоительного виски.

– Нальешь мне, пожалуйста, шерри? – послышался голос его супруги, и он в изумлении повернулся. Шерри после обеда – последний раз с Мартой такое было… Когда же?

– Но вы же отпустили дочь в Крым, – напомнила Марта Гринвуд и кивком поблагодарила Джеральда, протянувшего ей стакан.

– Спасибо, Джеральд, – Фредерик Саймондс сделал большой глоток. – Отличный год! После гибели Джонатана поездка показалось мне рациональной. Эмми нужно было отвлечься, почувствовать себя полезной. Хотя я испытал огромное облегчение, когда она вернулась живой и здоровой. Но Каир, просто так?

Он покачал головой и снова поставил стакан. Марта Гринвуд задумчиво разглядывала шерри.

– Майя и Эмми принадлежат к совсем другому поколению. Они не боятся дальних краев. У молодых людей сегодня больше отваги и энергии, чем было у нас в их возрасте. Они не хоронят себя в скорбях, а ищут новые пути. – Она сделала глоток из изящного бокала с длинной ножкой. – И думаю, мы не должны им в этом мешать.

Сложно сказать, кто из джентльменов изумился сильнее. Но Марта повернулась к Джеральду:

– Признай же, ты давно мечтаешь увидеть пирамиды! Теперь у нас вдвое больше причин туда отправиться.

Джеральд Гринвуд потерял дар речи. Его супруга десятилетиями отказывалась даже ступить на борт корабля, что мог увезти ее из Англии, а теперь сама предлагала отправиться в путешествие! «Воистину, – подумал он, – нет ничего загадочнее и необъяснимее женской природы!» Но каково было его счастье, когда он обнаружил в глазах жены веселые огоньки. Почти тридцать лет назад он влюбился в них с первого взгляда, но со временем они угасли.

Зима прошла за подготовкой к путешествию и сборами. Тетя Элизабет быстро нашла покупателя для дома на Сидней-плейс, 4. Бэтти, принадлежавшая к старой школе прислуги, не мыслила иного выхода, кроме как сопровождать хозяйку в конце жизненного пути. Она отказалась от возмутительного предложения уйти на покой и тоже засобиралась в Каир. Когда Джеральд Гринвуд обнаружил в коридоре возле комнаты Майи сундук с книгами, где еще оставалось место рядом с рассказами Ричарда Фрэнсиса Бертона о паломничестве в Мекку и Медину, он пошел в кабинет, выбрал четыре книги, которые, как он надеялся, могли порадовать Майю, и тайно подложил их в сундук.

Чудесным сверкающим весенним днем в конце марта 1858 года после слезного прощания на набережной Лондона, когда пароход компании «P&O» с дамами и Джоной на борту исчез из виду, Марта Гринвуд еще раз вытерла глаза и нос.

– Надеюсь, они будут там счастливы, – тихо и печально сказал Джеральд, обнимая жену за плечи.

– Конечно. Они едут в хорошей компании, – но в голосе Марты тоже слышалась боль расставания. – Вот наши детки и покинули дом.

Боковым взглядом она скользнула по Уильяму Пенрит-Джонсу – он держал на руках маленькую Анну, пока Ангелина пыталась поправить зеленый бант, дополняющий дорогое платьице на малышке. Это явно не нравилось шестимесячной крошке. Она недовольно крутила головкой во все стороны и в любую секунду готовилась разразиться оглушительным криком. Марта теснее прижалась плечом к мужу.

– Что нам теперь делать, одним в таком огромном доме?

Он погладил жену по руке.

– Любимая, что-нибудь придумаем. Ведь наши девочки не покинули этот мир. Мы сможем увидеть Майю на Рождество. И Лондон как раз по пути.

Они посмотрели друг другу в глаза и дружно улыбнулись.

– Вы идете? Ханна приготовила чай и наверняка ждет нас, – нетерпеливо поторопила Ангелина. – Терпеть не могу, когда чай остывший!

11

Да, Хасан разбирался в англичанках. Чтобы прокормить жену и восьмерых детей, он работал проводником и помогал с жильем. В основном египтянин имел дело с одинокими дамами, которые хотели наполнить впечатлениями наступающую старость, объединялись в группки или путешествовали в сопровождении дочерей и племянниц и непременно брали с собой служанок. Количество клиенток постоянно росло. Они приезжали, чтобы насладиться восточным колоритом города, осмотреть пирамиды, отправиться на лодке в Луксор или просто сделать развлекательную остановку на пути в Индию или обратно. С женщинами в сопровождении супругов Хасан сталкивался редко, джентльмены обычно самонадеянно отказывались от сопровождения и во всем разбирались сами. Все англичанки были одинаковы: они предпочитали дома с колоннами и мозаичными полами, настаивали на фресках и водопроводе. Носили большую шляпу или тропический шлем, на который набрасывали платок, а зонтики держали закрытыми, словно сабли, дабы обеспечить себе широкий проход сквозь толпу. Еда должна была быть не слишком острой, и Хасану приходилось это учитывать, а также по двадцать раз терпеливо объяснять, почему гражданкам Британской империи не предоставляли доступ везде, куда они требовали. Разделение на мужское и женское он растолковывал, спасительно апеллируя к английской традиции исключительно мужских клубов.

Но четыре дамы, которым Хасан показал сегодня узкий, высокий дом в шумном центре города, совершенно не вписывались в его представления об англичанках. Да, с ними была служанка, это он сразу определил опытным взглядом. Старшая дама в одежде вдовы, энергичная и целеустремленная, тоже вполне оправдала его ожидания. Одна из молодых женщин была удивительно красива, с золотистыми волосами и большими голубыми глазами. Мальчик лет двух на ее руках явно был сыном четвертой дамы – и вот эта последняя весьма смутила Хасана. На ней тоже было английское платье, тоже платье вдовы, но она мало походила на англичанку – со смуглой кожей и глазами цвета темного янтаря. Возможно, коптка? Испанка или итальянка? К тому же загадочная дама свободно общалась со спутницами на английском и так же легко объяснялась с Хасаном на арабском. На высоком арабском, но с акцентом – скорее всего, с той стороны Баб-эль-Мандеба.

Но всерьез Хасан забеспокоился, когда увидел, сколь придирчиво она разглядывает трещины в полу, испорченную мозаику, трубы и водопровод, – но только он не мог понять, действительно ли она так во всем разбирается и не скрывает этого, надеясь, что репутация (или просто вид) глубокого знатока обеспечит ей обслуживание на желаемом ею уровне. Обычно небольшие изъяны или обветшалые места отмечались особым возгласом: «Ах, как живописно!» Уловив момент, Хасан откашлялся и указал на одно из окон в задней части дома:

– А отсюда можно увидеть внутренний дворик.

Эта миссис Гарретт – так звали смуглую даму – мельком выглянула наружу, но сразу отвернулась, зашагала по высоким комнатам дальше и вышла на маленький балкончик, где основательно потрясла металлические перила и проверила деревянные ставни. Хасан подавил стон.

– Сколько это стоит, вы говорите? – внезапно спросила она, словно желая застать его врасплох. Он назвал цену. Миссис Гарретт улыбнулась и покачала головой.

– Слишком дорого.

Она молча подняла руку и на пальцах показала, сколько готова заплатить за это жилье. Хасан сразу принялся ныть:

– Но дом стоит куда дороже! Это хороший, старый дом, построен на совесть.

Потенциальная клиентка рассмеялась.

– Я вижу, что старый! Здесь придется много чинить и ремонтировать.

Она снова подняла руку, подтверждая, во сколько она оценивает дом.

– Подумайте если не обо мне, то о моих детях, – Хасан попытался подобраться к сердцу женщины – с англичанками обычно это хорошо работало. – Если я заплачу хозяину дома неполную цену, он даст мне меньше денег. Как я накормлю детей?

Он придал лицу самое скорбное выражение. Миссис Гарретт с веселым видом покачала головой и настояла на своем.

– Но, разумеется, я подумаю о вас и о ваших детях. – Она окинула взглядом комнату, где в некоторых местах от стен отлетела штукатурка. – Мне понадобится мастер. Если вы сможете подыскать хорошего, я вам доплачу.

Хасан просиял. Ему определенно нравилась эта леди! Живот его в широкой рубахе над шароварами подскочил – араб поспешил к ней, и они вместе обошли дом.

– У меня есть братец, столяр… Его зять знает толк в малярных работах. А племянник – кузнец! Я могу прямо сейчас пойти…

Хасан действительно разбирался в англичанках. Но таких, как миссис Гарретт, еще не встречал. Поэтому уже после заключения сделки и посредничества с рабочими он нередко захаживал к ней на стаканчик чаю или кружку кофе, чтобы поболтать и узнать о ходе реставрационных работ. И при первой возможности устраивал строителям нагоняй, чтобы поторапливались – нельзя больше оставлять миссис Майю, мисс Эмми, миссис Элизабет, мисс Бэтти и главное – маленького саида без теплой воды!

Хасан мог стать отличным помощником во всех начинаниях, это Майя и остальные поняли быстро. Он знал, где по соседству купить лучшие овощи и кукурузу и у какого торговца ни в коем случае нельзя брать мясо. Он раздобыл им кухарку Фатиму, хотя поначалу ей приходилось туго под неусыпным контролем Бэтти, но наконец они пришли к компромиссу, что будут готовить по очереди: один день египетская и арабская кухня, другой – английская. Оказалось, Хасан слышал, что христианская больница отчаянно нуждается в медсестре – Эмми Саймондс приехала как по заказу. И Хасан всегда направлял к ним активных туристок, которые не хотели учиться у мужчин, но с удовольствием брали уроки арабского у Майи, с неменьшим удовольствием оставались на чай, а вернувшись домой, рекомендовали замечательную миссис Гарретт своим родственникам и знакомым, чей путь лежал в Каир. Роман Майи о Химьяре продавался не слишком хорошо, но издатель в Англии остался доволен прибылью, выплатил Майе дополнительную премию и попросил ее написать о Каире, раз уж она там живет. И сможет ли она переводить с арабского?

Кроме этого, их достаток составляла пенсия британской армии и сбережения тети Элизабет. Скромновато для жизни в Англии, но в Каире на эти деньги можно было неплохо существовать.

Следующие страницы книги судьбы Майи словно пролистнул порыв ветра – они пролетели очень быстро, куда быстрее тщательно выписанного детства, юности и ранних лет взрослой жизни. Возможно, у нее было слишком много дел: чтение домашней библиотеки, пополняющейся медленно, но постоянно, письма, переводы и занятия.

Тетя Элизабет оказалась права: Каир постепенно становился вторым Парижем. Через пять лет после прибытия Майи за дело взялся новый хедив Исмаил-паша и перестроил западную часть города по французскому образцу: великолепные просторные улицы, огромные парки и широкие площади с пряничными домиками в европейском духе, ночью ярко подсвеченные. Строительство железной дороги до Александрии сделало город еще привлекательнее, а с тех пор как туристическая фирма «Томас Кук» включила Каир в свои предложения, в столицу Египта хлынул еще больший поток англичан. Художников пленила жизнь улиц и дружелюбие их обитателей, красота города, где было всего понемногу: влияние Средиземноморья, Востока и Африки, Франции и Англии, величественные мечети и элегантные дома, кофейни и яркие базары, крики муэдзинов и звон колоколов.

Разнеслась весть, что в Старом городе, в одном из невзрачных кварталов рядом с древней городской стеной Баб-Зувейла, живет Майя Гринвуд Гарретт, писательница и переводчица, и ее часто посещали гости из Англии, любопытствующие незнакомые люди. Некоторые оставались в Каире на время, даже пускали корни, как когда-то и Майя, но большинство продолжали свой путь и нередко писали ей потом о своих приключениях.

Несомненно, столь стремительно бегущее время захватило своим потоком и Джону. Майе часто хотелось крикнуть сыну: «Подожди, перестань расти, я хочу еще побыть с тобой в этом возрасте!», но это было бы бесполезно. Пухлый двухлетка вытянулся, превратился в маленького озорника и вскоре действительно повзрослел, став худым, высоким и таким темным, что его часто принимали за египтянина или француза. Джона нахватался от Фатимы арабского, и Майе оставалось лишь научить его остальному. Молочные зубки едва успели прорезаться, как зашатались и сменились на коренные. Бэтти едва успевала удлинять штанишки, а когда Джона с восторгом начал играть на улице в мяч с другими мальчишками, что периодически заканчивалось дружескими потасовками, перестала успевать и ставить заплатки. Он ходил в школу, хотя и не особенно охотно, ленился, но быстро соображал и благодаря этому не отставал.

Каждый год они сбегали от невыносимой летней жары в Блэкхолл, куда приезжала из Лондона и Ангелина с Уильямом Пенрит-Джонсом. После рождения четверых детей Ангелина совсем располнела, но, кажется, ей было мало – она ждала пятого. Несомненно, миссис Пенрит-Джонс надеялась, что малыш наконец будет в нее. Не считая огромных темно-синих глаз, Анна, Джереми, Эвелина и Филипп во всем походили на своего отца: добродушные, коренастые и рыжеволосые. Гринвуды-внуки впятером буянили в саду Блэкхолла и спорили, кто первый заберется на новые качели под яблоней.

Марта и Джеральд встречали каждое Рождество в Лондоне, на Белгрэйв-сквер, а потом совершали поездку в Каир. Майя прекрасно помнила, как отрицательно Марта относилась к путешествиям, и каждый раз удивлялась, с каким воодушевлением мать прогуливалась мимо мечетей и старинных дворцов города в компании мужа, невестки, которая в Каире стала еще моложавее и энергичнее, чем в Бате, дочери, внука и иногда Эмми. Именно Марта никак не могла нагуляться по базарам, бесстрашно передвигаясь сквозь море белых и красных тюрбанов, мимо ослов, навьюченных бурдюками и кирпичами, которые в любую секунду могли упасть на ногу. Главным образом ее привлекали шелка, хотя Майя много раз ей объясняла, что особенно роскошные ткани, которые Марта восхищенно пропускала меж пальцев, везли сюда из Лиона. Еще она каждый раз непременно заходила на парфюмерный базар, крытый, темный и немноголюдный, по которому бродили какие-то мрачного вида фигуры. Казалось, мать была абсолютно уверена: ей ничто не угрожает, пока рядом с ней Майя, которая здесь живет. Хотя всегда вздрагивала от отвращения, когда соседи готовили еду, добавляя туда в невероятном количестве чеснок и черный тмин, и пар попадал в дом через внутренний дворик.

Они ходили в Итальянскую оперу и Комеди Франсэз, нередко поднимались на Цитадель, где по соседству с руинами стоял роскошный дворец предыдущего хедива, с сияющим куполом, окруженный стройными минаретами, – оттуда открывался захватывающий вид на город. Они осматривали висящую церковь в коптском квартале, построенную высоко между домами, где под двумя колокольнями скрывались готические своды с арабесками и бастионы римского форта. Посещали египетский музей в квартале Булаг, где изумленно замирали у свидетельств древней культуры, что расцветала здесь прежде: фараоны, построившие пирамиды в Гизе, гигантские стелы, напоминающие о вечности, и Сфинкс, монументальное сказочное существо, пустыми глазами созерцающее пески. При третьем или четвертом посещении эти громады казались еще грандиознее, чем при первом. Они ездили в Сахару, к ступенчатым пирамидам, и в Александрию. Майю очень трогала гордость в глазах Джеральда, когда он брал в руки одну из написанных ею книг, или когда разглядывал Джону, объяснял ему что-то в музее, или Джона рассказывал деду о каком-либо здании что-нибудь услышанное от друзей или в школе.

Несколько раз Джона спрашивал об отце. Майя, вполне в это веря, отвечала, что он умер, как и дядя, в честь которого мальчик получил имя, и пока ответ устраивал Джону. Когда-нибудь он снова задаст этот вопрос и захочет подробностей, Майя это прекрасно понимала. Но она еще подумает, что ответить, время есть.

Она никогда не носила индийский браслет, что Ральф прислал ей из Мардана, – он напоминал ей о кровавом восстании, унесшем жизнь мужа. Но носила на левой руке обручальное кольцо в память о Ральфе, оправленную монету из Химьяра на шее в память о Рашиде и траур по обоим. До сих пор. Год за годом. Теперь она поняла, почему тетя Элизабет столько лет не снимает черное. Ничто не давало Майе большей свободы, чем платье вдовы, оно уничтожало бастион приличий и все границы, что так стесняли Майю. Ральф стал солдатом по собственной воле, сам избрал свою судьбу – погибнуть в восстании сипаев. Но своей смертью он невольно преподнес Майе самый большой подарок – освободил ее. Она могла идти, куда хочет, делать, что нравится, и общество не следило за ее нравственностью тысячью глаз.

Но еще Майя носила черное, потому что ее траур не кончался. Есть чувства и воспоминания, что никогда не угаснут. Только становятся тише. Она оставила попытки сбежать от прошлого, наоборот, построила на нем фундамент настоящего и будущего. И Джона был живым тому подтверждением.

В библиотеке Майи было издание «Первых шагов в Восточной Африке» Ричарда Фрэнсиса Бертона. Она часто брала его в руки и открывала на первой странице. «Мне кажется, один из счастливейших моментов в жизни человека – отправление в далекое путешествие навстречу неизведанным странам…» Она тихо улыбалась, вспоминая Ричарда – он дал ей пищу для мечтаний в детстве и юности, и думала о собственном отъезде в Блэкхолл, а позднее сюда, в Каир.

Ей удавалось проследить дальнейший жизненный путь Ричарда по заметкам в газете «Таймс» и новостям, которые Джеральд, неутомимо преподающий в Баллиол-колледже, узнавал в научном кругу. Он покинул театр военных действий в Крыму невредимым и вернулся в Бомбей, а потом отправился на Занзибар, чтобы осуществить мечту: путешествие к истокам Нила в Восточной Африке. После поехал в Северную Америку, служил консулом в Западной Африке и наконец – в Бразилии. Он оставил письма Майи без ответа. Она послала ему не совсем искренние поздравления с женитьбой на Изабель Арунделл в январе 1861 года. После всего, что было, Майю все же задела новость о женитьбе Ричарда. Еще больше ее обижало, что он перестал ей писать. Но она не держала зла – только ностальгические воспоминания и благодарность. Разве не Бертон проложил путь, что привел ее сюда – вместе с Джоной?

Теперь Майе было тридцать шесть, и она уже нашла у себя четыре седых волоска. Она была счастлива, довольна жизнью и в конце концов смогла пустить корни. Здесь, в Каире, точке пересечения западного мира и восточного.

Лишь изредка, когда по переулку проносился ветер и бросал в открытое окно горсть песка на письменный стол, Майя закрывала глаза и вспоминала Рашида. Порой на улице у нее замирало сердце – она замечала в толпе человека, на первый взгляд похожего на него, но второй взгляд неизменно разочаровывал. А тяжелее всего давались минуты, когда Джона был чем-то увлеченно занят или погружался в раздумья. Он прищуривал глаза, на переносице появлялась вертикальная морщинка, и Майе казалось, что она видит его отца в юные годы. Порой Джона отрывался от дел и начинал внимательно вслушиваться в себя и в окружающий мир. Как будто слышал зов пустыни, места его зачатия, зов крови отца. Это было невыносимо, и Майе приходилось быстро выходить из комнаты. Потому что сердце не забывает. Зияющая дыра остается по обе стороны порванной связи.

12

Пение цикад наполнило ночь, будто это был земной отклик звездному небу – отдаленной пышностью и серебряной мелодией. Один из верблюдов заворчал, словно концерт насекомых нарушил его заслуженный сон. Береговая линия Тихамы, «горячей земли», лоскутное одеяло из каменистых долин вади, тучных полей и мангровых зарослей, что затоплял прибывающий уровень моря, в отлив обозначенный белыми следами соли, погрузилась во мрак. Здесь, на полпути между портовым городом Аль-Маха и Баб-эль-Мандебом, Аравия обретала африканские черты: в цвете кожи людей, их говоре, традициях и обычаях, резкой яркости и орнаментах тканей, вытканных, раскрашенных и носимых на влажной жаре. Лишь когда цикады на мгновение замолкали и все вокруг внезапно наполнялось тишиной, можно было услышать недалекое море, клокочущее, рассыпающее соленые брызги по песку и скалам. Впрочем, оно тонуло в треске огня, пока отдыхающий караван, уставший от долгого дневного пути, подкреплялся жареной бараниной и хлебом.

Рашид, который теперь отзывался на имя Абд ар-Рауф, наклонился и подтолкнул сползающую ветку в огонь, пламя вздрогнуло и жадно накинулось на свежую пищу. Медальон на цепочке выскользнул из выреза одеяния и блестел от огня. Рашид этого не заметил: тепло золота на коже, едва слышное позвякивание кольца о медальон стали за последние годы привычны, как сердцебиение.

Но Юсуф бин Надир продавал и покупал все, что стоит денег, и сразу заметил выгодную добычу.

– Ты носишь красивое украшение, Абд ар-Рауф, – прокартавил он.

С наигранным равнодушием Рашид неторопливо заправил медальон обратно, за некогда белую, теперь пожелтевшую и покрытую серыми пятнами пыли, пота и песка ткань, и молча вернулся в тень у лагерного костра.

– Мы так долго путешествуем вместе, а я о тебе ничего не знаю, – не отставал торговец и прищурил глаза, чтобы разглядеть лицо собеседника сквозь дым и пляшущие отблески пламени.

Рашид оставался невозмутимым.

– Вы знаете достаточно, – с вежливой отстраненностью возразил араб после небольшой паузы, хотя Юсуф с первого дня обращался к нему на «ты». – Мое оружие охраняет и защищает вашу жизнь и ваши товары. И достаточно.

Как только излечилось вывихнутое воинами султана плечо, Юсуф вручил Рашиду винтовку и меч. И то и другое не раз пригодилось последнему во время долгих путешествий вдоль и поперек Аравийского полуострова. Юсуф засмеялся своим неподражаемым смехом, напоминающим козлиное блеянье.

– Истинная правда! Ты отличный сторож. Но как собеседник, увы, малоинтересен.

– Я получаю деньги за защиту, не за фиглярство.

Юсуф снова засмеялся.

– Тоже верно, Абд ар-Рауф. Но так же верно, что я неплохо узнал тебя за эти годы. Хотя ты о себе ничего и не рассказывал. – Торговец откусил оставшимися зубами – пяти он уже лишился – жирный кусок мяса и продолжил, жуя: – Воинскому искусству ты обучался с детских лет, как и верховой езде, это я понял сразу. В этих делах ты мастер. Деньги, что я тебе плачу, ты отдаешь первому нищему, не копишь их годами, как все мои спутники, надеясь купить участок земли или несколько коз и овец и обзавестись женой и детьми, когда замучает одиночество и наберется достаточная сумма. И на самых опасных тропах ты не ведешь себя так осмотрительно и осторожно, как на юге, там ты ни на секунду не снимаешь с лица куфии. Особенно в районе Ижара.

Рашид молчал, он даже не вздрогнул, когда Юсуф упомянул это название. Интонации торговца внезапно поменялись, стали теплыми, почти ласковыми.

– От чего ты бежишь, Абд ар-Рауф?

Собеседник его продолжал неподвижно молчать.

– Какая на тебе вина?

– Если вы и дальше надеетесь на мои услуги, то лучше остановиться, – в голосе Рашида послышались раскаты грома.

Юсуф подавил ухмылку, но улыбку сдерживать не стал.

– У меня нет детей, я не нашел женщины, что захотела бы разделить со мной мою жизнь или чьим родителям бы я приглянулся. Возможно, тебе неприятно будет услышать… Но если бы у меня был сын, мне бы хотелось, чтобы он был похож на тебя.

– Вы не знаете, о чем говорите, – бесстрастно отозвался Рашид.

– А ты не знаешь, что некоторые тайны отравляют сердце, если носить их в себе слишком долго. Скоро это случится с тобой, Абд ар-Рауф, или как там ты себя называешь. Я вижу это в твоих глазах. – Юсуф вздохнул и тихо добавил: – Ведь дело в женщине?

– Почему вы так решили?

Юсуф почувствовал нескрываемую боль, которую не смог подавить даже Рашид, некогда воин аль-Шахинов. Он засмеялся, на этот раз сердечно.

– Мой мальчик, шепот красивой женщины порой раздается громче львиного рыка. Ты не из тех, кто пойдет на преступление ради славы или денег, это я уже понял. И единственный из моих людей, кто не оборачивается, заметив пару прекрасных глаз под вуалью, и не засматривается на открытые лица женщин Тихамы.

– Расскажу я вам или нет – это ничего не изменит.

– Даже если так – ты сможешь спокойно облегчить передо мной совесть, – заключил Юсуф, человек, привыкший подолгу торговаться. – И тогда, быть может, наконец обретешь покой. Чего бы ты ни совершил – время уже покрыло все толстым слоем песка. Кроме того, – он вытер правую руку о землю и рыгнул, – ты не можешь оставить меня, старика, в неведении. Ты никогда себе не простишь, если я умру, а ты так и не удовлетворишь моего любопытства.

Рашид молчал. Эту ночь и две следующие. Лишь на четвертую ночь пути, при свете другого костра, он заговорил.

– Меня назвали Рашидом ибн Фадх ибн Хусам аль-Дин, и я был воином племени аль-Шахинов, служил наемником у султана Ижара…

Как и Шахерезаде, ему понадобилось больше одной ночи, чтобы завершить рассказ. Пусть и не тысяча и одна.

13

Длинноногий подросток Джона Гарретт переминался с одной ноги на другую и прятал вздохи, стоя у письменного стола матери на втором этаже дома. Он ждал, пока Майя проверит тетрадь с домашним заданием и он сможет избавиться от душившей его униформы и глупого галстука, который он срывал, едва выскакивал за школьные ворота, и надеть длинную узкую рубаху из синего хлопка – она каждый раз вызывала у него приятный вздох, когда прикасалась к телу.

– Тарик! Тарик, – послышался пронзительный мальчишеский крик из оживленного переулка, врезался в гул голосов и стук колес и прорвался через двустворчатые двери балкона.

– Тарик! Ялла! – глухо крикнул второй голос, голос Аббаса, сына торговца овощами, – у него ломался голос.

Джона принялся дергать коленками и скорчил гримаску, вложив в нее все свое нетерпение. Мама всегда так дотошна насчет заданий! Она же знает, он и без лишних усилий принесет домой хорошие оценки! Джона рассмотрел родное лицо: под глазами появляются первые морщинки, отчасти из-за очков, в которых она с прошлой зимы садится за письменный стол.

Благодаря Майе учитель хотя бы перестал делать Джоне выговоры за непоседливость во время последнего урока.

– Мальчикам в этом возрасте нужно много двигаться, а вы предоставляете им недостаточно такой возможности между уроками! – напустилась на учителя Майя у двери класса и высокомерно удалилась в своем черном платье, крикнув на ходу: – Пойдем, Джона!..

– Отлично, – наконец одобрила Майя и протянула сыну тетрадь. Джона с облегчением выдохнул и понесся к себе, поменял тетрадь на кожаный мяч, который привез из Блэкхолла в летние каникулы, натянул сандалии и запрыгал вниз по лестнице.

– До вечера! – донесся до него прощальный крик матери.

– Ага, – воодушевленно отозвался он, в мыслях уже поглощенный игрой с друзьями. Клип-клап, клип-клап, клип-клап! – зашлепали его подошвы по лестнице. Бум! – спрыгнул Джона с последней ступени на плитку холла. Зажав мяч под мышкой, он распахнул дверь и бросился за порог. Но уткнулся в коричневый костюм. Мяч вылетел вон, но джентльмен успел поймать его и протянул Джоне. Джона остолбенел. Человек выглядел жутковато! Худое, угловатое лицо. Густые темные брови над мрачными маленькими глазами, а справа и слева от длинных черных усов – глубокие рубцы от явно тяжелых ран. Джону испугал и поразил незнакомец, и он не заметил, что тот тоже успел его рассмотреть: гладкие черные волосы ниспадают на плоский лоб, в мальчишеском лице почти не осталось женственности, но овал материнский, как и большие темные глаза. Нос тоже вылеплен верно, но губы полнее. Джона взял себя в руки, однако засомневался, следует ли благодарить незнакомца на арабском – или же на английском. Тот выглядел как местный, но костюм носил явно английский – и шляпу. Наконец Джона решился на невнятное бормотание, которое могло означать что угодно, вплоть до ругательства, на обоих языках.

– Тарик! Тарик! – позвали его друзья, подпрыгивая на месте. Джона рванулся убежать к ним, но человек крепко взял его за плечо.

– Мама дома? – спросил он на беглом арабском. Брови Джоны сдвинулись. Что этому мрачному субъекту нужно от его мамы? К ним часто приходили незнакомцы – путешественники, которым нужна помощь с переводом. Или те, кто прочел одну из книг Майи Гринвуд Гарретт, оказался в Каире и хотел получить автограф. Но этот посетитель от них явно отличался. Вспомнив слова тети Элизабет, что он единственный мужчина в доме, Джона попросил друзей подождать и вернулся к двери, закрыв человеку проход.

– Мама, – крикнул он, заглянув в дом, – здесь человек, хочет с тобой поговорить!

– Кто там? – раздался голос Майи.

– Это я, твой старый мошенник! – подал голос мужчина, к удивлению Джоны, грубым голосом, по-английски, без акцента…

На несколько мгновений в доме все стихло, потом послышался быстрый дробот по лестнице расшитых кожаных тапок матери. Джона поднял голову и увидел, что она с сияющим взглядом остановилась на последней ступеньке и закрыла рот руками – такой он маму еще не видел.

– Ричард! – со смехом выкрикнула она, распахнув объятья. И Джоне показалось, что у нее в глазах засверкали слезы. Он переводил взгляд с одного на другую и почувствовал: между ними есть какая-то связь. Связь, из которой он исключен – и которая ему неприятна…

– Пойдем выпьем чаю! Или, может быть, кофе?

Джона неучтиво толкнул плечом этого стоящего на его пути Ричарда, выбежал на улицу и принялся чеканить мячом, все выше и выше. Но когда добежал до товарищей, причина досады была уже позабыта, и он окунулся в игру со всей беззаботностью тринадцатилетнего мальчика.

– Красиво у тебя здесь, – похвалил Ричард Фрэнсис Бертон, когда Майя привела его в кабинет, где на открытых высоких полках располагалась библиотека. Он положил шляпу на письменный стол, окинул любопытствующим взглядом разложенные на нем бумаги, записи и раскрытые книги, опустился на один из двух стульев у круглого столика и положил ногу на ногу. Некоторое время они смотрели друг на друга с изумлением, ностальгической радостью встречи и серьезностью, сидящий Ричард – и Майя, стоящая перед ним в легком черном платье. И каждый из них вновь вспомнил о многом пережитом вместе, но по отдельности.

Майя подумала, что Ричард выглядел старым и больным. Еще более истощенный, чем при последней их встрече в Адене, словно ни один год не прошел для него бесследно. Но еще сильнее ее поразила усталость в его глазах – прежде такого не было.

– Сколько уже прошло? – прошептала она. – Больше тринадцати лет?

Ричард кивнул.

– С марта пятьдесят пятого года. Четырнадцать с половиной.

Майя кивком поблагодарила Бэтти, которая принесла поднос с чашками, щедро приправленной выпечкой и сладким миндальным печеньем, коньяком из ежегодно пополняемого запаса Элизабет Хьюз, стаканом и пепельницей, как и просила Майя. Служанка старалась не сильно таращиться на незнакомого гостя, для которого хозяйка столь любезно заказала чай. Но едва она сделала книксен и закрыла за собой дверь, как поспешила вверх по лестнице, где ее с нетерпением ждала Элизабет, чтобы выпытать все до малейшей детали.

– Ты не отвечал на письма, – без тени упрека проговорила Майя, отхлебнув чаю.

– У меня было полно дел, я много ездил, – уклончиво ответил Ричард, раскурил сигариллу и вдохнул дым, прежде чем взяться за коньяк. – Ты располнела, – отметил он, не вложив в замечание никакого смысла.

Майя засмеялась, совсем не обидевшись, и тоже наполнила чашку.

– После родов я не скинула ни килограмма.

– У тебя чудесный сын. Весь в тебя. От отца в нем не много.

– Ты считаешь? – Майя порывисто поставила чайник и опустилась на стул перед Ричардом. – А у вас с Изабель нет детей? – из вежливости спросила она, хотя заранее знала ответ.

Ричард покрутил сигариллу и покачал головой. Предположительно, одна из многочисленных перенесенных им болезней привела к бесплодию. Изабель, как и Ричард, любила детей, а потому осыпала ласками всех племянников и племянниц, и даже собак, кошек, пони и лошадей.

– Не сложилось, – ответил он. – Но это даже и к лучшему для таких ветрогонов, как мы.

Он снова поднял взгляд и увидел сверкающую в небольшом вырезе платья Майи цепочку с монетой.

– Симпатичная вещица.

– Так и знала, что тебе понравится, – это монета из Химьяра. Я привезла из Аравии.

– Странно – я думал, ты всегда носишь тот медальон. Раньше всегда…

– Больше не ношу, – отрезала Майя, по ее лицу пробежала тень.

– Химьяр, – подхватил он нить разговора, стараясь не соскочить с нейтральной интонации. – Я читал твои книги. Хорошо продумано и написано, но немного сентиментально.

Майя вспыхнула.

– Значит, сентиментально. Судя по всему, сентиментально в твоем представлении – значит слишком много чувств?

Ричард коварно улыбнулся, но возражать не стал.

– Спустя все эти годы – зачем ты приехал? – спросила Майя, звякнув дном чашки о блюдечко.

Улыбка Ричарда исчезла, он посмотрел на нее сквозь дым, сощурив глаза. Вот он, подходящий момент, чтобы рассказать про Изабель, полную противоположность Майе: рыжеватую блондинку с пышной фигурой, круглым лицом, узкими губами и душевными голубыми глазами, католичку из старинного аристократического рода… Их с Майей объединяли лишь мечты о дальних странах и приключениях, стремление к безграничной свободе и способность к большой любви.

Как-то раз цыганка нагадала Изабель такое: «Ты поедешь за море и окажешься в одном городе со своей судьбой, но не узнаешь об этом. У тебя на пути встанут препятствия и враждебные обстоятельства, и тебе понадобится все твое мужество, сила и мудрость, чтобы их преодолеть… Ты будешь носить фамилию нашего рода и гордиться этим. Ты станешь как мы, только больше. Тебя ждет полная приключений жизнь бродяги. Одна душа в двух телах, в жизни и смерти, вместе навсегда. С человеком, который возьмет тебя в жены». Хагар Бертон, так звали цыганку. И однажды, когда Изабель отправилась с семьей в Болонью на каникулы, она узнала свою судьбу в Ричарде Фрэнсисе Бертоне, который до мелочей соответствовал ее представлениям об идеальном мужчине и носил ту же фамилию, что и цыганка.

– Этот человек на мне женится, – прошептала она сестре и с тех пор посвятила всю свою жизнь стремлению стать его женой, потому что «если бы я была мужчиной, я была бы Ричардом Бертоном; но раз я не мужчина, я должна выйти за него замуж». Она собрала о нем все, что можно было узнать, книги, насколько позволяли родители, газетные вырезки, записывала в дневник вещие сны, что вдохновляли ее на дальнейшие усилия. Изабель скрупулезно составляла списки и планы, как вести себя в роли жены Бертона, как повлиять на его жизнь. Когда она выйдет за него замуж.

Ричард мог рассказать, как был польщен, когда после возвращения из Крыма встретил Изабель с сестрой в ботаническом саду под Лондоном и оказалось, что она читала все его книги и знала о каждом его шаге во всех путешествиях. Как она восхищалась Ричардом, почти боготворила его! Каждым жестом, взглядом и словом она молила его стать ее божеством, готовая служить ему, пока смерть не разлучит их. Да, она сильно отличалась от Майи – та оказывала ему сопротивление, была равна ему в упрямстве и свободолюбии. Изабель оказалась идеальной женой для жизни, какую он вел, безоговорочно готовая защищать тылы, оплачивать счета, собирать вещи и следовать за мужем повсюду.

Он сделал ей предложение, но не решался обнародовать помолвку, пока Изабель не стала совершеннолетней – и тогда она вышла за него замуж против воли родителей. Ричард любил Изабель, но его отчасти пугало ее такое повышенное обожание. Однако страх рассеялся, сгорел во времена его жизненных неудач и трудностей в путешествиях. Изабель оказалась сильнее, стала его опорой, защитой от столь враждебного общества. Единственный человек, безгранично преданный ему… Ричард даже позволил себе некоторую самоиронию, нарисовав Изабель едущей верхом на льве и держащей его за уздечку – у этого льва было его лицо, лицо Ричарда Бертона. Он любил ее – но не так, как любил Майю. И надежда, что Изабель загладит в его сердце след Майи, оказалась напрасной.

Обо всем этом он мог рассказать в кабинете Майи тем сентябрьским днем в Каире в 1869 году. Но не стал. Сентиментально, подумал Ричард. Слишком много чувств, а он никогда не был в этом силен. Поэтому он лишь покачал головой и наклонился, чтобы стряхнуть в хрустальную пепельницу пепел от сигариллы.

– Я был в Болонье и Виши – кстати, со Суинборном, поэтом. Потом в Турине и Бриндизи, а сейчас собираюсь в Сирию. Я получил должность консула в Дамаске. Изабель уже там, готовится к моему прибытию. Каир был мне по пути.

Он пустился в описания бесконечной, скучной муштры во время Крымской войны – он оказался там слишком поздно, чтобы принять участие в серьезных сражениях. О большом африканском сафари, когда он и его спутник Джон Хеннинг Спик нашли озеро Танганьика. Малярия и другие тропические болезни временно ослепили Спика и лишили Бертона возможности передвигаться самостоятельно, его пришлось нести аборигенам-носильщикам. На обратном пути Спик совершил без Бертона короткую вылазку, открыл еще одно озеро и окрестил его в честь королевы Виктории.

Придя в себя на Занзибаре от последствий этой экспедиции, Ричард отправился в Англию и узнал, что прибывший ранее Спик приписал себе почти все заслуги за общую экспедицию. Между ними произошла бурная ссора, но сомнительная слава Ричарда – несмотря на то, что его невиновность в неудачном исходе экспедиции в Берберу была доказана, – и безупречная репутация Спика оказались решающими факторами для официального заключения Королевского географического общества. Расстроенный, Ричард собрался в Северную Америку, а Спик попросил еще одну экспедицию, чтобы найти истоки Нила. Ричард публично оспорил прошение, и между прежними товарищами, теперь заклятыми врагами, были назначены официальные дебаты. Но до дела не дошло: Спик погиб на охоте от выстрела из собственного ружья. Никто не мог точно сказать, несчастный это был случай – или самоубийство.

Ричард отправился с дипломатической миссией в Южную Африку и Конго, был консулом в бразильском Сантосе, изучал там Южную Америку, писал и выпускал книгу за книгой, статью за статьей. А теперь – Дамаск. Неутомимо. Ведомый дъяволом. С давних пор и до конца своей жизни.

Майя жадно слушала, но чем дольше он говорил, тем сильнее поражал ее лихорадочный блеск в его глазах, вызванный отнюдь не болезнью, и пустота за ним, некрасивая, горькая линия губ, когда Ричард жаловался на то, как с ним везде несправедливо поступают. Это был уже не тот заразительно привлекательный, гордый, упрямый студент, некогда завоевавший детское сердце Майи. Не удалой молодой солдат британской армии, пробудивший в ней своими поцелуями страсть, что выплеснулась только с Рашидом. Перед ней сидел истощенный, постаревший мужчина, уставший от борьбы с этим миром, так и не давшим ему столь страстно желаемого признания.

«Мужчины в поисках истока реки на самом деле ищут другой исток, исток того, чего им до боли не хватает. Хотя и знают, что никогда не найдут», – вспомнилась ей его последняя фраза в Адене. – Ты ведь знаешь, что никогда не найдешь его, правда, Ричард? Тебе не дает покоя голод, не знающий насыщения. Неважно, что еще преподнесет жизнь, – тебе всегда будет мало. Всегда…»

Она почти испытала облегчение, когда он встал, чтобы попрощаться, но все же ее охватила и грусть. Они постояли друг против друга, Ричард протянул к ней руки и опустил, словно осознав тщетность этого жеста. Длинными шагами он подошел к столу и взял шляпу.

– Спасибо, что уделила мне время, Майя. Нет, не трудись, я сам найду выход.

Как в Блэкхолле, тогда, много лет назад, при их первом прощании, после которого последовало так много других.

Не успела она ответить, как его быстрые шаги прозвучали на лестнице, словно он убегал. Майя вышла на балкон и проводила Ричарда взглядом – как он надел шляпу и пошел, не повернув в ее сторону головы. Английская шляпа затерялась где-то в оживленной вечерней толпе, среди океана тюрбанов и фесок: Бертон никогда не хотел быть англичанином, но и никем другим стать не решился.

– Прощай, Ричард, старый мошенник! – прошептала ему вслед Майя.

Она знала – больше они не увидятся.

14

Дамаск. По преданиям бедуинов, город, основанный Узом, внуком Шема, сына Ноя, существовавший еще до времен Авраама, – один из древнейших городов мира. Раскинувшийся в зеленых цветниках холмистой речной долины, забрызганной ромашками и украшенный абрикосовыми рощами, окруженный выжженной солнцем пустыней белоснежный город под пузатыми куполами и элегантными минаретами, увенчанный сияющими на солнце полумесяцами и пронизанный реками Барады. Дамаск покрывали сказочные сады, а источники дарили прохладу. Сам пророк Мухаммед отвернулся от роскоши города, ибо человек может ступить в рай лишь однажды, и Мухаммед предпочел дожидаться рая Аллаха. Еще здесь была улица, названная в Библии прямой, как и могила легендарного султана Саладина, противника Ричарда Львиное Сердце. Лабиринт переулков, где решетчатые окошки встречались прямо над головами прохожих – арабов, евреев, турок, бедуинов, персов, курдов, анатолийцев и африканцев. Водоносы и молочники расхваливали свои напитки, ослы и верблюды смешивались с людской толпой, а бродячие собаки, жадно хватающие все съестное, с рычанием и воем вступали в отчаянные перепалки. Город хамамов, бань, и гаремов, женских покоев.

Но прежде всего Дамаск был городом суков, красочных и живых базаров, и на краю одного из них Юсуф бин Надир водил по пропахшему специями воздуху костлявым пальцем.

– Передвинь еще вправо. Да, хорошо.

Он глубоко вздохнул, словно это не Рашид, а он сам погрузил на верблюда туго набитые мешки с украшениями, тканями и железными изделиями.

– Отлично, – пропыхтел Юсуф. – Мы продали товары за хорошую цену и выгодно купили новые. И выиграли неплохую сумму! Не зря я всегда говорю: в Дамаск стоит ехать!

Крайне довольный, он ласково потрепал навьюченного верблюда и вдруг рассмеялся.

– Представляешь, мне сегодня клиент рассказал: новый консул Дамаска – безумный англичанин, в юности переоделся арабом и совершил хадж в Мекку! Слышал когда-нибудь нечто подобное?

Рашид потряс головой, словно ему привиделся призрак, и уставился на Юсуфа:

– Что ты сказал?

Когда между ними не осталось тайн, Рашид оставил свою формальность. Не успел Юсуф ответить, как он добавил:

– Этого человека зовут Бертон? Ричард Бертон?

Настала очередь Юсуфа изумляться. Он поковырял указательным пальцем в ухе, поправил куфию и почесался.

– Кажется… Возможно… Но почему…

Он продолжал говорить, но Рашид его больше не слушал.

Рашид чувствовал, как слова, которыми он рассказал Юсуфу свою историю, омыли его сердце прохладной водой. Он и сам не заметил, как оно дало новые побеги и бутоны. А теперь, когда появилась вероятность, что Ричард Бертон, первая любовь Майи, о которой она рассказывала Рашиду в одну из звездных ночей в пустыне, действительно в Дамаске, старые раны заныли вновь. Он вздрогнул, когда Юсуф замахал руками перед его лицом. Губы Рашида пересохли от жары и пыли, но он словно испил воды из колодца.

– Юсуф… Кажется, у меня здесь дело. Мы можем ненадолго задержаться? Или езжай, а я догоню тебя.

Густые брови Юсуфа поползли вверх, под края измызганного тюрбана.

– Слава Аллаху, чудеса еще свершаются! В твоих глазах появилась жизнь! Конечно, останемся!

У Абд ар-Рауфа, некогда воина Рашида, ушло лишь несколько часов, чтобы узнать адрес нового английского консула в Дамаске, и ненамного больше, чтобы выяснить, где его обычно можно найти. Но Рашиду, который столько лет пытался стереть все чувства и воспоминания, понадобилось целых два дня, чтобы собрать свое мужество и выйти из тени домов. Он знал – обратного пути не будет.

– Ас-саламу алейкум. Вы Ричард Фрэнсис Бертон, новый консул Дамаска?

Когда они посмотрели друг другу в глаза, то на мгновение испытали испуг, словно увидели в волшебном зеркале свои отражения – англичанина в светлом костюме и панаме и араба в длинных светлых одеждах и красно-белом тюрбане.

– Ва-алейкум ас-салам, – раздался ответ, и зеркальный мираж рассеялся. – Это я.

– Тот, кто переоделся арабом и совершил хадж в Мекку? И учился в Оксфорде?

– Верно.

Ричард невольно сделал шаг назад, когда араб протянул ему правую руку, которую прежде прятал, и снова вошел в спокойствие, увидев в мозолистой ладони украшение, очевидно, на продажу.

– Вам это знакомо, саид?

Ричард почувствовал, как ему стиснуло горло, он узнал медальон. Слишком хорошо запомнилась ему эта поделка, слишком часто он видел ее на шее Майи. Когда большой палец араба раскрыл запор, сомнений совсем не осталось.

– Откуда это у вас? – В голосе Ричарда прозвучала немая угроза.

– Не украл, саид Бертон. Она дала мне его сама. Много лет назад.

Ричард внимательнее присмотрелся к арабу. Тот был немолод, приблизительно его возраста, возможно, несколькими годами моложе. Его одежды были грязны, куфия вылиняла и обтрепалась. Лицо покрывали шрамы, пусть и не такие глубокие, один шел через бровь. В черных волосах средней длины виднелись серебряные прожилки, как и на бороде. «Больше не ношу», – вспомнились ему слова Майи в Каире, полгода назад, о медальоне. Тогда Ричард обратил внимание на ее странный тон.

Он кивком указал на другую сторону улицы.

– Там есть хорошее кафе. Расскажи, как у тебя медальон оказался…

Кофе давно остыл, когда Рашид закончил свою историю. Он рассказал не все, лишь самое необходимое, но Ричард Фрэнсис Бертон смог додумать все остальное: сын Майи был совсем не похож на лейтенанта с песочными волосами, которого он видел в Адене. Несколько фраз, в которых послышалось что-то новое. Тень, пробежавшая по лицу за долю секунды, боль в глазах. Монета из Химьяра.

В сердце Ричарда закипела ревность, и он не знал, что ранило его сильнее. В пережитых приключениях Майя оказалась ему равной, а возможно, и превзошла его, ибо теперь, в отличие от него, была счастлива. А искры любви в ее глазах были больше неподвластны ему. Теперь Ричард увидел эти искры в глазах араба, в чем-то похожего на него. Но все же между ними было мало общего. Только язык. И эта женщина, которую ни один не смог изгнать из своих мыслей и сердца. До сих пор.

– Вы не могли бы передать ей медальон? Чтобы она знала, что я еще жив?

Ричард молчал, неподвижно сидя на стуле, и наблюдал за уличной пестрой толпой.

– Вам известен главный враг любви? – едва слышно вдруг спросил он, возможно – себя, а не собеседника. – Гордость. Главный враг любви – гордость.

Он вздрогнул, достал из кармана несколько монет, положил на стол и взял шляпу, лежащую рядом на стуле.

– Отнесите ей сами, – сказал он хриплым голосом, надел шляпу и надвинул ее на лицо. – Она живет в Каире. Спросите англичанку, которая пишет книги.

Ничего не добавив, он ушел. Внешне Ричард не изменился, но что-то в нем угасло. Навсегда.

– Ты поедешь? – Юсуф пристально, не мигая, уставился на Рашида.

Тот молча пожал плечами, глядя с холма на город, откуда вернулся в лучах заходящего солнца.

– Не знаю.

– Ты еще сомневаешься?! Ведь ты ждал этого столько лет! Нет, не обсуждается!

Рашид молчал, но торговец разволновался еще сильнее.

– А, ты себя стыдишься! Думаешь, недостаточно хорош! Боишься, что она прогонит тебя! Ты…

– Хватит, – перебил Рашид.

На мгновение утихнув, Юсуф тихо продолжил:

– Что ты теряешь, Рашид? Если она отвергнет тебя, ты наконец обретешь покой. И, – игриво добавил он, – в каждом арабском городе знают Юсуфа бин Надира, который покупает и продает все, что стоит денег. Ему всегда пригодится сторож.

Уголки губ Рашида невольно поползли вверх. Вместо ответа он попросил:

– Ты можешь одолжить мне верблюда на одну ночь?

Рашид молча указал в сторону пустыни.

– Давай, вперед! – крикнул Юсуф.

Его длинноволосый спутник поднялся, и торговец встал.

– Но ты должен вернуться с правильным решением! – услышал Рашид напутствие, уезжая.

Рашид долго сидел в пустыне, под звездным шатром с темно-желтой луной на горизонте, словно шафраном раскрашенной. Это не могло быть случайностью – лишь указующим перстом Аллаха. Он словно очнулся после долгого сна, снова ожил. Юсуф прав: терять нечего. Давно. Он уже и так потерял почти все, что составляло его жизнь. И впервые почувствовал себя свободным. От обязанностей и законов своего племени, от своего народа.

Рашид стал свободным человеком, мог идти, куда хочет. Ему понадобилось много лет скитаний, чтобы осознать это. Осознать здесь, в Дамаске.

Майя сидела за письменным столом, но работа шла тяжело. В последние дни ее одолевало необъяснимое беспокойство. Она сняла очки и положила на полуисписанный лист бумаги, потерла глаза и переносицу. Мягкий порыв ветра прилетел с балкона, принес аромат песка и пыли. В который раз на этой неделе. Скоро настанет лето, и она поедет домой, отдохнет, окруженная всеми домашними, и полюбуется шестым малышом Ангелины, рожденным этой зимой.

Услышав хриплый крик сокола, Майя вздрогнула. Она поспешно отодвинула стул, выбежала на балкон и посмотрела на небо. Ничего. Разумеется, ничего. Иллюзия, шутка утомленного разума. Несмотря на полуденный зной, Майя вдруг замерзла, обхватила себя руками. Она почти плакала.

– Да? – отозвалась она, заслышав стук в дверь. В комнату заглянула Эмми.

– Я знаю, ты не любишь, когда мешают. Но внизу ждет араб, хочет с тобой поговорить. Говорит, дело важное.

Майя вздохнула и смиренно пожала плечами:

– Хорошо, пусть заходит. Мне все равно не работается.

Заслышав на лестнице тяжелые шаги, она пригладила волосы и расправила юбку. Сложив руки в замок, Майя ждала, пока неожиданный посетитель не оказался в дверях.

Прошедшие годы рассеялись, словно дым, когда Рашид и Майя взглянули друг другу в глаза. Рассеялся кабинет, дом, исчез весь Каир… Вокруг них простиралась пустыня Рамлат эс-Сабатайн, бесконечные пески до самого горизонта, блистающие в солнечном свете расплавленным золотом. Солнце опустилось, и пустыня превратилась в океан розовых лепестков, в поле лаванды. Над ними засияли звезды, яркие кристаллы в темно-синем небе, и, искрясь, взошла желтая, шафрановая луна.

Сделав шаг, они крепко и молча прильнули друг к другу – каждый хотел убедиться, что это не сон. Они не отпускали друг друга, когда песок под ногами исчез и вновь появилась плитка, стены, заваленный бумагами письменный стол, возникли книжные полки, раздался шум переулка…

Майя провела рукой по лицу Рашида, по старым и новым шрамам, морщинам вокруг глаз, двум резким складкам у губ и тонким серебряным нитям в его волосах, бороде. Он тоже ощупывал локоны Майи, морщинки в уголках ее глаз, тщетно пытался вытереть покруглевшие щеки – по ним катились все новые и новые слезы. Ее волосы прилипли к его влажным пальцам, он провел рукой по черному платью и монете из Химьяра, а Майя взяла в руки бабушкин медальон и старое обручальное кольцо, проделавшие столь дальний путь. Но и вполовину не такой длинный, как она и Рашид.

– А ведь правда, – услышала Майя шепот, и сердце замерло от звука его голоса, гораздо более прекрасного, чем она помнила. – В итоге путник всегда стремится домой.

– Кто это сказал? – прошептала Майя.

– Юсуф. Мой друг. Он отправил меня к тебе.

Майя покачала головой.

– Аллах. Аллах отправил тебя ко мне, а Бог мне тебя вернул.

Рашид улыбнулся и склонил голову.

– Аль-хамду ли-иллах. Слава Богу.

Эпилог

Мортлейк, рядом с Ричмондом, Англия, 15 июня 1891

Кочевая палатка из камня и мрамора, в два раза выше человеческого роста. Скрупулезно выточена каждая складка. Внутри – алтарь с портретами и множество цветочных ваз. С потолка свисают четыре арабских фонарика. За ярким стеклом в кованой оправе мерцают огоньки, наполняя помещение сиреневыми, красными и зелеными отблесками, блики смешиваются со светом стоящих на полу фонарей и маленького хрустального окошка. Слева покоится каменный саркофаг, покрытый цветами, дарами английского лета всех оттенков и форм, в самом центре – букет незабудок. В воздухе еще витает аромат ладана. Майя положила на саркофаг листья финиковой пальмы и вытащила из сумки небольшой мешочек. Песок. Только горсть, но достаточно, чтобы развеять его здесь с ладони. «Всего лишь из Каира, любовь моя, но надеюсь, он тебя порадует, где бы ты ни был. Пусть я и опоздала на твои похороны из-за враждебных ветров. Я знаю, ты не любишь прощаться, поэтому не буду задерживаться…»

Глубоко вздохнув, она дернула за веревку с верблюжьим колокольчиком. Последний привет из Аравии. И вышла. Джона выжидательно посмотрел на мать, он изучал надпись на надгробии. Наверху табличка с эпитафией, а под распятием из серого камня – раскрытая мраморная книга, вделанная в переднюю стену кочевой палатки. Майя встала рядом с сыном и тоже прочитала надпись на левой странице.

Капитан сэр Ричард Фрэнсис Бертон,

рыцарь-командор,

член Королевского географического общества

Родился 19 марта 1821

Умер в Триесте

19 октября 1890

Покойся с миром

– Ты хорошо его знала? – спросил Джона. В родительском доме в каирском переулке его называли исключительно Тарик, но в больнице того же города, где он работал, – доктором Джона Гарретт. Теперь сыну Майи было тридцать пять, у него была чудесная жена и три дочери. Он сверху вниз посмотрел на мать. Джона был выше ее на целую голову и перерос отца, на которого с годами становился похож все больше, хотя носил короткую прическу и обычно был одет в костюм. Его удивляли оцепенение и печаль матери, узнавшей о смерти Ричарда Фрэнсиса Бертона. Знаменитого путешественника, лингвиста, писателя и дипломата, члена Королевского географического общества, пять лет назад удостоенного звания рыцаря-командора ордена Святого Михаила и Святого Георгия и права называться «сэр» – «пустая награда», как возмущенно отозвались в одном из многочисленных некрологов. Сразу после кончины в Триесте его проводили в последний путь помпезной процессией, а позже перевезли останки в Англию – как только установили этот памятник и все подготовили к погребению. Несмотря на большую спешку, из-за опоздания парохода «P&O» его мать не успела на церемонию.

Майя склонила поседевшую голову под маленькой черной шляпкой с вуалью.

– Хорошо ли… – пробормотала она и слегка кивнула. – Думаю, да. Он очень многое для меня значил почти двадцать лет. Нет, дольше. Ричард был… Словно темный ангел. Его тень постоянно сопровождала меня, даже когда его не было рядом. Без него… Даже думать не хочу, как сложилась бы без него моя судьба.

Она улыбнулась, и на мгновение Джоне показалось, что мать помолодела.

– Без него я бы никогда не познакомилась с твоим отцом, и не было бы ни тебя, ни твоей сестры.

Элизабет, внешне – точную копию матери, названную в честь двоюродной бабушки, дома, в Каире, по неизвестной Джоне причине всегда называли Джамилой. Сейчас ей было двадцать, и она изучала литературу в Лондоне, в открытом десять лет назад женском университете.

– Ричард Бертон помог нам с твоим отцом вновь обрести друг друга.

Джона задумчиво рассматривал мать. В прошлом месяце ей исполнилось пятьдесят восемь, но она до сих пор оставалась для него загадкой. Как и отец, возникший из ниоткуда, когда его сыну было четырнадцать. Оказалось, он не умер, как всегда говорила Майя, но Джона поверил, что она была изумлена не меньше его. Он быстро привык к отцу, не зря в Аравии говорят: кровь никогда не станет водой. Теперь ему казалось, что Рашид отлучался лишь ненадолго, и он всегда знал, что отец скоро вернется. Рашид несколько раз брал Джону в пустыню, пусть и в египетскую, и хотя сын никогда не испытывал такого трепета, как отец, чувства Рашида были ему понятны. Рашид всегда проводил время в пустыне, когда Майя уезжала в Англию. Араб никогда не посещал далекий, холодный остров, Майя же порой сопровождала его в прогулках по пескам и пыли, и Джона чувствовал, как в это время крепла их связь.

Главной загадкой для него было, что́ именно связывало отца и мать, ведь казалось, они из совершенно разных миров. Но их взаимная любовь ощущалась каждое проведенное вместе с ними мгновение, словно они хотели наверстать все проведенные порознь дни после своей долгой разлуки. Джона не знал, женаты ли родители вообще, перед Аллахом, Богом или хотя бы законом. Он никогда не спрашивал их об этом. Его младшая сестра Элизабет тоже носила фамилию Гарретт, с английским именем ей жилось гораздо легче.

– Он даже однажды приезжал к нам. В Каире. Кажется, тебе тогда было тринадцать.

Джона задумался, но только покачал головой.

– Не помню.

– С тех пор много воды утекло.

Майя погладила его по руке. Джона пожал ее руку, и они обменялись долгими взглядами, прежде чем вновь повернуться к памятнику.

– Однажды он сказал, что хочет быть похоронен как парс, чтобы вернуться в круговорот стихий, – пробормотала Майя. – Но думаю, это тоже неплохой вариант.

– Ты любила его?

– Да, Джона, очень любила. По сути, всегда.

– Но не как папу, – даже взрослый Джона настаивал на этой разнице.

Майя тихонько засмеялась.

– Нет, не как папу. Так, как я люблю твоего папу, любят однажды в жизни.

Она вновь посерьезнела, ей на глаза попалась надгробная надпись.

Так много могил… Джонатан где-то под Севастополем. Джамила в Ижаре. Ральф под стенами Дели. Джеральд и Марта на кладбище Святого Алдата в Оксфорде.

На лице Майи заиграла улыбка, когда она вспомнила, как быстро подружился Рашид с отцом – и как тяжело сперва было Марте принять араба в качестве мужчины собственной дочери. Лишь после нескольких визитов родителей, уговоров Джеральда и стараний Рашида Марта растаяла. Она полюбила Рашида и до последнего дня не позволяла никому сказать о нем худого слова. Как и Эмми, сразу простившая Майе, что она столько лет ничего не рассказывала о Рашиде, пока тот не оказался у двери, хотя Эмми всегда подозревала, что Майя что-то скрывает. Эмми до сих пор жила с ними в том же доме и полностью отдавалась работе в больнице.

Тетя Элизабет на смертном одре взяла с Майи слово, что ее похоронят в Каире, как и Бэтти, которая вскоре последовала за хозяйкой. Уильям Пенрит-Джонс два года тому назад умер от апоплексического удара, а до этого Ангелине пришлось похоронить одну из дочерей, Эвелину. Она так и не смогла до конца оправиться от этого горя. Майю утешало, что ее дочь Элизабет жила у сестры и могла хоть немного добавить в их дом своей врожденной веселости, вместе с постоянно растущей толпой внуков Ангелины. Элизабет, прекрасное, неугомонное дитя, дарованное Майе и Рашиду так поздно, унаследовала их тягу к дальним путешествиям и, рано оперившись, каждый раз возвращалась в родное гнездо, полная новых впечатлений и переживаний.

«Однажды настанет и наш черед, Рашид. Но не скоро… Нет, еще не скоро. Нам еще предстоит наверстать упущенное. Даже после двадцати одного года совместной жизни. Я просто не хочу жить без тебя…»

Когда Рашид отправлялся в пустыню, он вспоминал там о своей первой семье, оставленной из-за Майи. Майя знала, Рашида до сих пор тяготит эта вина, как и то, что он не смог спасти Джамилу. Еще он вспоминал в песках обе предыдущие жизни, жизнь Рашида ибн Фадх ибн Хусам аль-Дина и Абд ар-Рауфа. Теперь же он стал Рашидом аль-Шахином и, похоже, был счастлив. И свободен.

«Живи счастливо, живи свободно». Мы смогли, Джамила. Одному Богу известно как, но у нас получилось. И я благодарю его за это каждый день…»

– Хочешь, пойдем?

Майя кивнула и взяла сына под руку.

– Отвези меня домой, – прошептала она. «В Каир. К Рашиду».

– Расскажешь ты мне наконец когда-нибудь?..

– Думаю, ты мне все равно не поверишь…

– Хотя бы попробуй…

Их голоса раздавались на католическом кладбище у церкви Святой Марии Магдалены в Мортлейке. Прохладный вечерний воздух донес их до полной женщины в наряде вдовы, наблюдавшей из-под вуали за посетителями опухшими, покрасневшими от слез глазами. Она удивленно смотрела вслед паре. Совершенно определенно – мать и сын… В голове пронеслась мысль, поразившая ее, точно удар сабли: «Так мог выглядеть сын Ричарда… Такой темный…»

Прикрыв рот носовым платком, она пошла с кладбища. Она похоронила здесь мужа, но часто приходила к его могиле. Ей предстояло сделать это еще много раз в оставшиеся несколько лет, прежде чем тоже упокоиться рядом с ним, в кочевой палатке из мрамора.

Настал вечер. На следующий день Изабель Бертон должна была написать открытое письмо всем разочарованным читателям, которые ждали новой публикации, на этот раз без сглаженных непристойностей, перевода эротического произведения «Сад благоуханный шейха Нефзауи» под названием «Ароматный сад». Ей предстояло сообщить им неприятную новость, поскольку после смерти мужа Изабель спешно просмотрела его бумаги и сожгла все, что могло повредить его репутации.

Вскоре после их свадьбы случился пожар, в котором сгорело прошлое Ричарда в виде бумаг со времен юности, студенческих лет и первых путешествий в Аравию и Индию. Изабель это совсем не расстроило, да и Ричард воспринял случившееся как знак богов.

Но некоторые записные книжки она сохранила, и одно стихотворение, написанное ее мужем, ее богом, смыслом ее жизни, – удивительным образом взволновало ее. Взволновало, потому что о жене Ричард в нем не упомянул. Ей было обидно читать эти строки, но уничтожить их Изабель не смогла. И она не знала, почему именно сегодня, после увиденных на кладбище матери с сыном, ей захотелось перечитать это стихотворение вновь.

Она опустилась у сундука, в котором хранила все записные книжки, бумаги и документы мужа, достала нужный блокнот, села за стол и открыла страницы со стихотворением.

Ушедшая любовь

В любви, поверьте, мне везло.

Но вам имен я называть не буду

Тех дам, с кем в приключениях прошло

Времен утерянных волнующее чудо.

Катрин мне сердце подожгла,

Рассыпав искры глаз в мои чертоги.

Недолго та любовь жила,

Мы разошлись, так захотели боги.

Но время шло, и вновь влюбился я

В одной малютки чистоту, невинность, свежесть,

И до сих пор владеет сердцем то дитя,

Но гордость разлучила нас и бедность.

Потом скитался я из ада в рай,

Снося, не сетуя, житейские мученья.

И снова занесло меня в тот край,

Где встретил вновь ее, как наважденье.

Но встреча та печаль в меня вселила.

Вспять не воротишь времени реки —

Мне с нею, друг, все непривычно было.

И в Лету канули беспечные деньки.

Изабель пробежала взглядом по строчкам. Уголки ее губ дрогнули от боли и печальных воспоминаний о муже. Это были не лучшие его строки, порой даже нервные, словно их писали наскоро, небрежно. Но из всего написанного – это стихотворение лучше других скупых откровений и рассуждений характеризовало Ричарда Фрэнсиса Бертона и его жизнь.

На склоне лет и на закате дней

Вино и женщины уже не опьяняют.

Друзья и карты, радостное: «Пей!»

Одну тоску и скуку нагоняют.

Вот сумерки сгустились предо мной,

И жизни солнце поглощает море.

Мне золотой закат несет покой,

Я мигом каждым остаюсь доволен.

Изабель Бертон еще немного подумала над этими словами, взяла перо и опустила в чернила. Она наскоро зачеркнула последнюю строчку и написала внизу своим аккуратным почерком:

Его я встречу об руку с женою.

Она подождала, пока высохнут чернила, осторожно закрыла записную книжку и положила на место, так тихо, словно боялась, что кто-то услышит.

Но в голове еще долго крутилось:

Но время шло, и вновь влюбился я

В малютки чистоту, невинность, свежесть

И до сих пор владеет сердцем то дитя…

Послесловие

В произведении сплетаются хитро

Обман и истина,

История и сцена,

Свои переживанья и чужие

Филип Лабро

В этом романе тесно сплелись реальные факты и вымысел. Помимо вымышленных героев, с которыми я провела столько времени и каждого по-своему полюбила, – Майя, Джонатан и все семейство Гринвуд, Ральф Гарретт и Рашид аль-Шахин, Джамила и целый ряд второстепенных персонажей, – в книге фигурируют реально существовавшие личности.

Начиная оксфордскими профессорами Стивеном Рэем и Балкели Бендинелем, хранителями сокровищ Бодлеанской библиотеки, которая выглядела в 1853 году именно так, как я описала, и вплоть до капитана С. Б. Гайнса, присоединившего Аден к Британской короне в 1839 году, как описано в романе. Его последователями стали полковник Дж. Оутрэм и полковник У. Коглан. Существование лейтенанта Р. Л. Плейфера, правой руки Коглана, и капеллана Дж. П. Бадгера также исторически подтверждено, как и деятельность доктора Джона «Стиггинса» Штейнхаузера, врача маленькой британской колонии на юго-западе Аравийского полуострова. Мои описания Адена под британским господством того времени базируются в основном на книге Р. Дж. Гавина «Аден под британским господством, 1839–1967» (Лондон, 1975). Письма Джонатана с Крымской войны и его судьба также основаны на исторических фактах, как и переживания Ральфа в Индии и во время восстания сипаев.

Сложно представить, но мы до сих пор удивительно мало знаем о землях внутри материка Южной Аравии, месте действия значительной части романа. С давних времен определенные области на юге сегодняшней Республики Йемен запретны для иностранных путешественников и археологов, и ездить туда опасно. Государство до сих пор ведет борьбу со старинными устоями племен, пересиливающими современный закон.

Было очень непросто получить представление о жизни этой страны и ее людей в середине XIX века. Но найденной информации оказалось достаточно, чтобы описать вымышленный султанат Ижар и одноименный город на месте реального Айхама аль-Касаба. История, управление, традиции и пейзажи описаны вполне достоверно, судя по тому, что мне удалось отыскать о султанатах юга. Во всех документах и сообщениях того времени читается яркое многообразие Востока, и описания традиций, уклада жизни, одежды и поведения очень разнятся. Надеюсь, в этой книге мне удалось отобразить хотя бы толику удивительного многообразия.

Племя аль-Шахинов тоже вымышлено, их образ жизни и культура – собирательный образ из рассказов путешественников того времени и более новых антропологических исследований. Благодаря историческим описаниям и прилагающимся картам мне удалось спланировать маршрут, по которому Рашид вез Майю в Ижар. Некоторые точки этого пути сегодня фигурируют на картах под другими названиями, а некоторые уже нельзя отыскать – например, перевал Талх или песчаную равнину Аль-Хадину, но я решила сохранить описания из источников.

Законы племен, такие, как ирд, саиир и рафиг, действуют по сей день. Для нас, выходцев из совершенно другой культуры, очень сложно понять их и разграничить, и неоценимую помощь в этом мне оказала книга «Честь» Франка Хендерсона Стюарта (Чикаго, 1994).

Значительную роль в жизни Майи и во всем романе играет Ричард Фрэнсис Бертон. Его жизненный путь постоянно пересекается с доро́гой Майи, и я попыталась как можно достовернее описать характер человека, оказавшего на мою героиню столь значительное влияние. Основные пункты многочисленных путешествий Ричарда, его приключения и попутчики – Дж. Х. Спик, жена Изабель – выписаны с максимальной историчностью. В том числе цыганка Селина в лесу Багли. Неисчерпаемым источником для описания мыслей и чувств Ричарда стали его работы и письма, они многократно цитируются в его (вымышленных мною) письмах к Майе и устных диалогах.

Удивительно, но я наткнулась на приведенное в эпилоге стихотворение Бертона «Ушедшая любовь» уже после того, как закончила роман. От этого удивительного совпадения у меня до сих пор мурашки по коже. Я приписываю это совпадение магии художественной литературы, ведь реальные факты и вымысел всегда рождают новую правду.

Николь С. Фосселер

Констанц, апрель 2008 года

Content

Николь Фосселер
Под шафрановой луной

Пролог

I Под сенью башен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

II Глаз Аравии

1

2

3

4

5

6

7

8

III Под шафрановой луной

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

IV Пути судьбы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Ушедшая любовь

Послесловие