Екатерина Неволина

Сердце демона

Большая книга романтических историй о любви

Тому, кто рядом со мной

Екатерина Неволина

Мраморное сердце

Заметка № 1

Рим и еще раз Рим!

Едва выйдя из здания аэропорта и вдохнув теплый, едва пахнущий незнакомыми ароматами воздух, я подумала, что перенеслась из января прямиком в май.

– Италия, девчонки! Слышите – Италия! – воскликнула Наташка. – Вы хоть понимаете, где мы очутились? Вечный город Рим! Аве Цезарь!

Ее темные волосы растрепались, помада в уголке губ размазалась, однако янтарно-карие глаза сияли таким восторгом, что это искупало все. Наташка сейчас казалась красавицей.

Проходящая мимо женщина, тащащая за собой огромный чемодан на колесиках, недоуменно оглянулась.

Мы со Светкой обменялись быстрыми взглядами. Наташка – самая восторженная из нас, Светка – самая практичная. А я – так себе, серединка на половинку. У меня и по психологическим тестам всегда выходит промежуточный результат.

Пока Светка пошла отмечать нас у встречающего гида, мы с Наташкой с любопытством оглядывались, обозревая окрестности.

– Знаешь, как называется этот аэропорт? Leonardo da Vinci! – сообщила с гордостью Наташка, хотя только слепой не разглядел бы огромные буквы названия аэропорта. – Здорово тут у них! С первых же шагов окунаешься в искусство!

Я скептически посмотрела на толпу, наводнившую аэропорт. Чемоданы, сумки, сумочки и сумищи, выражение на лицах – озабоченное или напряженное. Нет, поистине нужно быть Наташкой, чтобы углядеть в этом хоть какую-то красоту и романтику.

– Нам туда! – ткнула в направлении одного из припаркованных на стоянке автобусов вернувшаяся Светка.

Мы подошли к автобусу и положили в багажное отделение сумки, однако заходить пока что не стали: хотелось еще надышаться этим весенним воздухом. Очутиться в Риме после заснеженной промерзшей Москвы казалось настоящим чудом.

– Девочки, вы из моей группы? Садитесь в автобус, уже отъезжаем, – поторопила нас худощавая низенькая женщина.

Светка, как раз успевшая вытащить сигарету, с досадой смяла ее, и наша троица влезла в автобус.

Наверное, прежде всего стоит сказать несколько слов о нас.

Мы, все трое, учимся в лите на втором курсе. Лит – это, если кому интересно, Литературный институт имени Горького, а мы – не просто симпатичные девушки, а очеловеченное будущее русской литературы. Иногда, знакомясь с кем-нибудь, мы, чтобы позабавиться, просим угадать, кто из нас что пишет.

Глядя на Светку – хрупкую блондинку с небесно-голубыми глазами и одухотворенным лицом, легко заподозрить ее в склонности к поэзии или, на худой конец, фэнтези про изящных эльфиек и странствующих менестрелей. Однако ничуть не бывало! Светка пишет серьезные рассказы, многие из которых несут в себе яркий социальный подтекст. Последний из обсуждаемых на творческом семинаре Светкин рассказ про бомжа в метро был признан Семеном Петровичем – руководителем творческого семинара – самым реалистичным, актуальным и ярким из всех рассмотренных в это полугодие работ.

А вот Наташка, несмотря на весьма прозаическую внешность – небольшой рост, плотное телосложение, лишенные утонченного изящества черты лица, – как раз увлечена фэнтези и прочит себе будущее Толкиена или хотя бы Стефани Майер, проявляя завидное упорство и мужество в спорах с Семеном Петровичем, пытающимся направить ее на тернистый путь реализма.

У Светы есть молодой человек – серьезный, как ее рассказы, будущий экономист и банкир, уже сейчас готова поручиться, что весьма успешный.

Наташка пока без парня, но даже не потому, что нет никаких вариантов. Тут дело в высокой планке, по которой она меряет претендентов. Судя по всему, ее бойфренд должен быть красив, талантлив и успешен, как Джонни Депп, романтичен и влюблен, как герои Орландо Блума, а к тому же верен, заботлив, хорош в компании и прочая, прочая…

Ну вот, Светку и Наташку вы уже немного знаете. А я – Катя.

Описывать мою внешность не имеет особого смысла. Возьмите среднестатистическую москвичку лет девятнадцати-двадцати – и получите достоверный мой портрет. Не слишком высокая, среднего, ближе к худощавому, сложения (пятьдесят девять килограммов при росте метр шестьдесят восемь), среднерусые волосы, опять-таки, как вы догадываетесь, средней длины – чуть ниже плеч. Единственная отличительная деталь моей внешности – это глаза, меняющие цвет в зависимости от настроения; освещения; погодных условий – в диапазоне от темно-серого до пронзительно-синего. Светка, например, уверяет, что моментально и точно считывает мое настроение именно по глазам.

Теперь про творчество. Как говорит руководитель нашего семинара, приняли меня в лит от недобора – авансом. Под моим пером (читайте: на экране моего ноута) не расцветают пышным цветом повести и романы, более того, в моем поле не колосятся тучные рассказы, готовые в любой момент составить авторский сборник. Мой жанр – миниатюра. Совсем крохотный кусочек текста, чаще всего посвященный всего одной эмоции. Получая такую работу, Семен Петрович всякий раз укоризненно качает головой.

– Ну ты, Николаева, бумагу на вес золота ценишь, – вздыхает он, с разных сторон оглядывая полстранички принесенного мною в клювике текста, и вправду жалко выглядящие на фоне пухлых папочек, вмещающих творения моих одаренных сокурсников. – Написала – словно украла. Ну скажи, когда я от тебя полноценное произведение получу?

Полноценное – это страниц на десять, лучше на двадцать. Недостижимый для меня объем.

Я горько вздыхаю и виновато опускаю глаза к истоптанному ногами будущих литературных гениев полу.

Светка и Наташка тоже считают, что мне нужно писать больше и чаще. Вот поэтому вести путевые заметки поручено именно мне (что я и делаю, положив ноутбук на колени и изредка поглядывая в окно автобуса, из которого видны узкие улочки и зреющие на деревьях апельсины (надо посмотреть поближе – вдруг ненастоящие!).

Но прежде чем приступить к перечислению красот благословенной Италии и вечного старого Рима, закончу собственную нелицеприятную характеристику.

С личной жизнью у меня также неопределенно. Да, есть парень, с которым мы встречаемся еще с одиннадцатого класса, но встречаемся так, вяленько. Примерно раз в месяц ходим куда-нибудь в кафе или в кино, посещаем дни рождения друг друга – вот и вся обязательная программа. Но меня она даже устраивает: парень у меня есть, поэтому на всякие глупые вопросы о личной жизни могу отвечать, совершенно не задумываясь, а с другой стороны – полная свобода и возможность в любой момент закрутить новый роман, если на пути вдруг попадется принц, не прельстившийся Светкиной красотой и не подходящий под Наташкины высокие требования. Думаю, мой парень Сашка относится ко мне примерно так же, хотя мы никогда не говорили с ним о чувствах, ограничиваясь обсуждением литературных и кинематографических достижений.

Последние строки я дописывала уже в номере, пока Света и Наташа глазели в окно, из которого открывался вид на древнеримские термы, принимали душ и переодевались перед вылазкой в город.

– Ну что, летописец эпохи, увлеклась? – окликнула меня Наташка, прикладывая к себе ярко-красное платье и романтичную голубую кофточку с пышными рукавами. – Скажи лучше, что из этого выбрать.

Я с сомнением посмотрела на подругу и пожала плечами:

– Что ни надевай, все равно курткой закроешь. Здесь, конечно, не Москва, но плюс семнадцать – еще и не лето.

– Надевай кофту и джинсы! – порекомендовала, высунувшись из ванной, Светка, закутанная в большое белое полотенце.

– Нет, платье все-таки романтичнее! – решилась Наташка, откладывая кофточку в сторону.

– Вот всегда так! Зачем совета спрашивала, если все равно по-своему поступаешь? – занудствовала Светка.

– А разве не знаешь поговорку: спроси у женщины и сделай наоборот! – огрызнулась Наташка. – Ладно, девчонки, одевайтесь уже, и пойдем.

Я тоже сбегала в ванную и натянула привычные джинсы и неброскую черную водолазку. Пусть не так ярко, зато практично и не холодно. Черные высокие ботинки из «Экко» и черная же кожаная куртка довершили мой наряд. На минуту мы, все трое, оказались перед одним зеркалом. Очень разные и вместе с тем дополняющие друг друга. Глядя на наши отражения, я успела привычно подумать, что не так красива, как Света, и не так ярка, как Наташа. В общем, серединка на половинку, что еще сказать.

– Ну, девочки, идем? – Света извлекла из сумки карту и путеводитель, благоразумно захваченные из Москвы. Насколько я ее знаю, у нее уже и маршрут составлен.

– Идем, – хором согласились мы с Наташкой.

Я чувствовала себя странно. Одновременно и спешила на свидание с городом, и хотела оттянуть минуту встречи, продлевая удовольствие – то, что бывает, когда только стоишь на пороге, предчувствуя и предвкушая. Такие мгновения порой стоят даже больше, чем само удовольствие.

Но вот стеклянные двери гостиницы уже позади, и мы идем по залитой солнцем улице.

Рим оказался необыкновенен: узкие улочки с невысокими домами, за которыми прятались причудливые соборы с витражами, бросавшими на пол яркие цветные блики; круглые площади с непременным фонтаном посередине; дома, где на двери красовались старинные гербы; апельсиновые деревья, на которых дозревали ярко-оранжевые сочные плоды…

К счастью, отель, в котором остановилась наша группа, располагался почти в центре, неподалеку от железнодорожного вокзала, поэтому нам не потребовалось спускаться в метро. Света отлично ориентировалась на местности (и что бы мы с Наташкой без нее делали? Скорее всего, просто шли бы куда глаза глядят), и вскоре мы вышли к Колизею.

Эта махина действительно производила впечатление: высокие стены, пустые арочные глазницы… Нарушало идеальность картины только одно: туристы, которые, словно муравьи, так и толпились у стен древнего сооружения. Да, мы сами из таких, но все же мне стало неприятно смотреть на других любопытных, словно мы одни имели право прикоснуться к тайне. Только мы – и более никто.

Мы постояли немного у стен.

– Ах, девчонки, если бы вдруг очутиться там, в прошлом! – задумчиво проговорила Наташка, любовно поглаживая серый камень. – Как было бы здорово!

– Ты уверена? – скептически улыбнулась Светка. – Представь, кем бы нас посчитали в то время в нашей одежде да с нашим знанием древних обычаев.

– Ну вот, всегда ты все портишь, – надулась Наташка.

– Я не порчу. Я конкретизирую…

Сколько мы знакомы, Светка с Наташкой вечно спорят по любому поводу, зато, кажется, и дня не могут просуществовать друг без друга.

Я отвернулась, не слушая их привычной перепалки, и все смотрела на стены Колизея, словно нарисованные на фоне ярко-синего, необычайной глубины неба. Так красиво, что даже нереально. Совсем рядом с Колизеем лежали форумы, в античные времена сосредоточие культурной и общественной жизни. Неужели я действительно нахожусь здесь, в самом центре могущественной древней империи, и по этой земле когда-то шли Юлий Цезарь и Октавиан Август, маршировали победные римские легионы, и ветер раздувал короткие алые плащи, а солнце отражалось от начищенных рукояток мечей, где-то здесь играл на своей кифаре мнящий себя великим артистом рыжебородый матереубийца Нерон и шептали бескровными губами молитвы влекомые на страшную казнь первые христиане…

– Ну вот, опять ты не с нами!

Я вздрогнула и наконец обратила внимание на Светку, которая, похоже, уже некоторое время размахивала у меня перед лицом руками.

– Ну вот, – то ли пожаловалась, то ли просто констатировала печальный факт Светка, – у всех подруги как подруги, а у меня инопланетянки. Я тебя прощу, если только ты скажешь, что обдумывала замысел грандиозного романа.

Я с виноватым видом развела руками:

– Я бы сказала, но есть одна проблема… Я никогда не лгу!

– Светка, у нас в друзьях самый правдивый человек на земле! Сразу после барона Мюнхгаузена! – засмеялась Наташка.

Проголодавшись, мы купили по булочке, но тут же скормили свою добычу голубям, жадно набросившимся на вожделенные крошки. Это так здорово – кормить голубей перед зданием Римского сената!..

Мы бродили по Риму до самого вечера, и вскоре впечатления слились в один огромный запутанный клубок.

– Ну все, перейдем этот мост – и обратно. Надо еще успеть на ужин, – объявила Светка.

Мы ступили на мост, украшенный умело подсвеченными фигурами, и тут я замерла потому, что увидела Его.

Он стоял с обнаженным мечом в руке и перистыми ангельскими крыльями за спиной. Черты лица – правильные и удивительно гармоничные – дышали жизнью, а полураскрытые губы, казалось, вот-вот потревожит легкое дыхание.

Я видела Его ясно, каждую черточку, и понимала, что никогда в своей жизни не встречала никого столь же прекрасного. Завороженная, я шагнула к Нему и… рука коснулась обжигающе холодного камня.

Но при чем здесь камень, когда он – живой! Я же чувствую это! Сердце учащенно билось в груди, а я все вглядывалась в высеченное из мрамора лицо, словно надеясь на то, что Он взглянет на меня, а по губам вдруг скользнет улыбка.

– Катя, ну что с тобой опять!

Я молчала, вдруг почувствовав всю бесполезность слов.

– Кажется, она нашла свой идеал! Бедный Сашка! – засмеялась Наташа.

Я наконец взглянула на нее, чувствуя раздражение. При чем здесь Сашка! Разве можно сравнивать обычного московского парня с Ним! Если бы только Он был живой! Если бы только мне можно было смотреть на Него! Просто смотреть, не отрываясь, жадно впитывая каждое движение, каждый изгиб губ. Знать бы, как он улыбается и как хмурится, как спит и просыпается, как звучит его голос, какая у Него походка, манера говорить и двигаться…

– Ау, ты с нами?!

В горле запершило. И почему я не одна?

– И чем он тебе понравился? – продолжала Наташка. – Статуя как статуя. Таких в Риме, наверное, миллион. Ты перед каждой будешь так застревать? Я понимаю, если это бы был, скажем, Леголас… – закончила она мечтательным голосом.

– Вы обе маньячки! – покачала головой Света. – Лично я предпочитаю нормальных живых парней и… горячий ужин.

– Да, ужин оказался бы сейчас весьма кстати, – против обыкновения тут же согласилась Наташка. – Ну пойдем уже! Холодно и есть хочется!

Они взяли меня под руки с обеих сторон и повели прочь, словно маленькую девочку.

Уходя с моста, я оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на Него, и мне вдруг показалось, что фигура едва заметно пошевелилась. Естественно, глупости, просто игра света.

…А в темном небе уже зажигались звезды и висела половинка луны, повернутая иначе, чем это бывает у нас.

Заметка № 2

Один лишь взгляд

Я села за ноут, чтобы написать о Риме, а между тем все равно пишу о Нем. Я все думаю, как Он стоит там на мосту, в темноте, когда над головой только звездное небо. Сколько Он уже там, прикованный к своему постаменту. Одинокий посреди заполненного туристами города. Если бы можно было обнять Его и вдохнуть частичку своего тепла… Если бы взять Его за руку и вдруг почувствовать ответную дрожь пальцев… Нет, этого никогда не будет. Он слишком совершенен, чтобы быть живым, а между нами – века и холод бездушного мрамора, тяжкой броней заковавшего Его сердце. Если бы можно было растопить весь этот лед, я заплатила бы высокую цену…

Нет, ерунда, пустые мечтания. Я же знаю, что этого никогда не случится.

Но если бы только…

Всю ночь мне снились странные сны. Я искала кого-то, блуждая по узким запутанным улочкам незнакомого города. Я бежала по булыжной мостовой, спотыкаясь и падая, но поднималась и снова упрямо стремилась куда-то. «Имя! Мне нужно позвать его по имени, и он обязательно откликнется!» – догадалась я, но вдруг с ужасом поняла, что не знаю его имени!

Я проснулась, чувствуя, что мои щеки мокры от слез. Когда я в последний раз плакала во сне? Уже и не помню, кажется, в прошлой жизни.

На часах было семь по итальянскому времени. Будильник заведен на половину восьмого. Я чувствовала, что не засну. Впрочем, спать полчаса не имело никакого смысла. Прислонившись к спинке кровати, я смотрела на окно. Через щели жалюзи пробивался свет. С улицы доносился шум: гул машин, звуки незнакомой речи… Сердце едва ощутимо саднило. Кажется, я схожу с ума. Влюбиться в статую – это надо было до такого додуматься! Никогда не подозревала в себе столь пылкого воображения. Я бы поняла, если бы на моем месте была Наташка, но я… Выходит, никогда не знаешь, какую подлянку можно ожидать от себя же!

А все же интересно, прообраз этой скульптуры – фантазия скульптора или живой человек, живший когда-то в этих краях?.. Любопытно, кем он был и как его все-таки звали…

С утра нам предстояла поездка в Ватикан, единственная, заказанная нами через турфирму, – остальное время от отпущенной нам недели мы с подругами планировали развлекаться самостоятельно.

Мы быстро позавтракали и поехали. Признаюсь, ожидала от Ватикана чего-то большего. Вся эта позолота и густая фактурная живопись с обилием фигур и предметов подействовали на меня скорее угнетающе. Впрочем, вероятно, это мое личное восприятие, потому что Света и Наташа остались в восторге и еще долгое время обсуждали картину Страшного суда, увиденную в знаменитой Сикстинской капелле, я же из картины запомнила только огромные отвратительно-бугристые ляжки какого-то пророка.

В этот день я часто ловила себя на том, что надолго замирала, остановившись перед какой-нибудь картиной, но не видя при этом произведения искусства, перед которым стояла.

– Катя, ну сколько тебя можно ждать? – окликала нетерпеливая Наташка, которой хотелось бежать дальше в погоне за новыми впечатлениями. – И что тебе здесь понравилось? Фи, какой уродливый старик!

Вздрогнув, я приходила в себя и понимала, что действительно застыла перед портретом какого-то кардинала, похожего на лежалый сморщенный стручок фасоли.

– Э… Интересный ракурс, – выдавливала я из себя, чтобы совсем уж не упасть лицом в грязь.

– Какая-то ты сегодня странная, – добавила Светка, уже давно вглядывающаяся в мое лицо. – И глаза такие синие, опасные. Не влюбилась ли ты часом?

– Ага! Во вчерашнюю статую! – хихикнула Наташка.

А я почувствовала, что краснею, и сердито отвернулась. Вот еще глупости! Расскажи кому-нибудь – ведь не поверят!

Наваждение. Это только наваждение, а может, еще опасный воздух Рима, дохнувший мне в лицо весной.

После посещения Ватикана у нас была обзорная экскурсия по городу, напоминавшая, на мой взгляд, скорее занятия по спортивной подготовке. Ее суть – преследование гида в условиях труднопроходимых из-за обилия людей римских улиц. Пока шла экскурсия, я все надеялась, что мы будем пересекать тот самый мост и я снова увижу Его. Но напрасно. Церковь; Пантеон, посвященный древним языческим богам; форумы и уже знакомый нам Колизей – вот и вся программа-минимум. Набегавшаяся за утро (от нас) гид с явным облегчением распрощалась с группой и отбыла. А мы оказались предоставлены сами себе.

Первым делом мы пошли искать место, где бы пообедать, и, свернув с центральной улицы, оказались в небольшом переулке, где обнаружилась приятная пиццерия. Взяли пиццу, капучино и сели за столик у окна.

– Ну вот, девчонки, сейчас оглашу дальнейшую программу, – объявила Светка, одной рукой держась за чашку с кофе, другой листая путеводитель. – Во-первых, нам все-таки надо попасть внутрь Колизея. Быть в Риме и не посетить Колизей – нонсенс. Во-вторых, направимся на Капитолийский холм. Именно с него начинался Рим. Помните же эту историю про Ромула и Рема, воспитанных волчицей и решивших построить новый город?..

Мы с Наташкой утвердительно промычали в ответ.

– Кстати, Капитолийские музеи – место, в котором определенно нужно побывать, – продолжала Света, не поднимая головы от книжки. – «Один из самых значительных музейных комплексов Рима берет свое начало в тысяча четыреста семьдесят первом году. Капитолийские музеи расположены на площади Капитолия в стоящих друг напротив друга зеркально-симметричных зданиях. Обширная коллекция состоит из произведений искусства Древнего Рима, непревзойденных работ скульптора Бернини, художника Караваджо. Открыт с девяти ноль-ноль до девятнадцати ноль-ноль. Выходной день – понедельник», – зачитала она. – Ну что, идем?

– Ну… – Наташка с блаженным выражением лица откусила кусок пиццы. – А что, если не идти в музей? Может, просто по улицам побродим?

Она в поисках поддержки посмотрела на меня, но Светку не так легко сбить с толку.

– Мы уже вчера просто так гуляли! – возразила она. – Это же позор: побывать в Риме и не посетить самые значимые места! В нашем распоряжении неделя, два дня из которой мы уже профукали!

– Не то чтобы совсем профукали! – возразила я, чувствуя, что отчего-то начинаю злиться. – Я, например, тоже за то, чтобы просто побродить по городу.

Подруга внимательно посмотрела на меня.

– Так и скажи, что снова хочешь на тот мост. И что, будешь целый день стоять там, пялясь на ту статую? – спросила она голосом, в котором уже явно слышались металлические нотки.

Терпение мое почти безгранично и непоколебимо, но иногда и оно дает трещину, и тогда рассыпается уже все, причем с таким звоном и скрежетом, что мало не покажется!

– Да, хочется! – рявкнула я, приподнимаясь со стула. – И это лучше, между прочим, чем для галочки шляться по популярным достопримечательностям!

Лицо Светки покраснело. Она тоже приподнялась со своего места.

– Ах вот ты, значит, как думаешь!..

Наташка, растерянно переводя взгляд со Светки на меня, попыталась вклиниться между нами:

– Девочки, ну зачем же ссориться из-за пустяков!..

– Не вмешивайся! – велели мы ей одновременно и замолчали, глядя друг на друга. Между нами был круглый стол, уставленный еще не унесенными подносами с остатками пиццы, и воздух, вдруг сгустившийся до состояния камня. Какое-то краткое, едва уловимое мгновенье – и мы вдруг стали врагами.

– Ты сухарь и формалистка! – сказала я, глядя Свете в глаза.

– Ты неудачница! – парировала удар та.

– Девочки! Не надо! – Наташка умоляюще сложила на груди руки.

А меня вдруг и вовсе понесло. Отодвинув свой поднос, я схватила сумку и, бросив сквозь зубы: «Пойду прогуляюсь», вышла из кафе.

Кажется, кто-то пытался меня окликнуть, но я была слишком зла. Не оглядываясь, я выскочила на центральную улицу и скоро затерялась в толпе прохожих.

На сердце было пусто, в голове – ни единой мысли. Я шла и шла. Улицы, как реки, вливались одна в другую, рисуя на ладонях города причудливый узор. Они словно вели меня куда-то, словно среди этих улиц была моя собственная линия судьбы… линия жизни… линия любви.

Говорят, что случайностей не бывает. И я вдруг отчетливо поняла это – в тот момент, когда вышла к знакомому мосту.

Я не помнила дороги и сама ни за что не нашла бы это место даже с помощью карты, но сейчас улицы сами привели меня сюда.

Он стоял, как и прежде, равнодушно-прекрасный. Нет, при свете дня Он показался мне еще более красивым, чем тогда, ночью, и еще более живым. Эта чуть изогнутая линия губ и непокорные волосы, что того и гляди упадут на упрямый лоб, перечеркнув его косой прядью…

– Привет! – сказала я Ему, и Он едва заметно улыбнулся…

Не знаю, сколько я простояла на мосту. Наверное, долго. Потому что, придя в себя, поняла, что ужасно замерзла – от воды тянуло холодом, все-таки зима, хоть и плюс семнадцать… Вечерело, кое-где уже зажглись фонари, бледными пятнами желтевшие в легких сумерках.

Прохожих было мало, только случайные люди, а я вдруг осознала, что не представляю, куда мне идти. Совсем не знаю даже то, в какую сторону…

«Положусь на удачу. Она уже помогла мне сегодня», – подумала я, пожалев, что поссорилась с девчонками. Интересно, кстати, где они, что делают, ищут ли меня или, забыв обо мне, ходят по парадным залам Капитолийского музея, наслаждаясь выставленными там раритетами.

Куртка мало спасала от холода. Я застегнула ее и глубоко засунула руки в карманы, но все равно дрожь не унималась. Я шла по улицам, но теперь они из друзей вдруг превратились во врагов. Местность была совершенно незнакома. Топографический кретинизм – вот моя беда! Как сейчас пригодились бы аналитический ум и наблюдательность Светки!

– Excuse me! I lose my way![1] – обратилась я к темноволосому мужчине, но тот пробормотал что-то по-итальянски, очевидно, не поняв меня, и зашагал дальше.

У кого же спросить?

– Ты заблудилась, – произнес вдруг за моей спиной мужской голос – густой и тягучий, как мед, с легким незнакомым мне акцентом. Я никогда не слышала такого красивого и завораживающего тембра.

Мне даже не хотелось оборачиваться, чтобы не разрушать очарование. Не переживу, если обладатель волшебного голоса – толстый лысый коротышка! А ведь так наверняка и есть. Совершенства не бывает.

Медленно, словно во сне, я оглянулась и почувствовала себя так, словно мне в грудь ударила молния.

Передо мной стоял парень лет, возможно, двадцати, впрочем, я бы не взялась угадывать его возраст – с полудлинными, по плечи, волосами, правильными чертами лица и причудливым изгибом тонко очерченных губ. Но самое главное заключалось в том, что я его узнала!

Это он был там, на мосту! Это ему я говорила сегодня «привет». Это он являлся мне во сне. Такого впечатляющего сходства мне не доводилось видеть еще ни разу! Словно сейчас передо мной появилась ожившая статуя.

Чушь! Чепуха! Такого быть не может! Я сплю!

Мысли кометами мелькали во мраке, в который вдруг погрузилось мое сознание, – такие далекие и чужие.

Не может быть! Собравшись с силами, я ущипнула себя за руку, надеясь проснуться. Но нет. Незнакомец по-прежнему стоял передо мной, глядя доброжелательно и немного весело.

– Вы… ты говоришь по-русски, – ляпнула я первое, что пришло мне в голову. Язык едва слушался меня, словно это я была вырезанной из камня статуей.

А!.. Наконец нашла различие! У парня не было перистых крыльев, как у его двойника на мосту! Честно говоря, я бы сейчас и наличию крыльев не слишком-то удивилась.

Парень улыбнулся. У него действительно оказалась завораживающе красивая улыбка. Как раз такая, как я воображала, глядя на его мраморного двойника.

– Мне приходилось бывать в России. Я немного говорю по-русски. Извини, если не слишком чисто, – произнес он.

– Нет, ты хорошо говоришь…

Я смотрела в его глаза – серо-зеленые, оливкового цвета, и чувствовала, что голова плывет, а я впадаю в какое-то странное бредово-восторженное состояние. И почему я решила, что чудес не бывает? Бывает! Вот же оно – чудо! На расстоянии вытянутой руки! И я никогда и ни за что не прощу себе, если упущу его, если дам ему уйти! Ну двойник! Так случается! Я же слышала, что бывают люди, похожие друг на друга, словно две капли воды. Моей маме рассказывали как-то, будто встретили ее в Сочи, поздоровались с ней, а она, мол, посмотрела удивленно и ничего не ответила. Главное в этой истории то, что мама никогда не ездила в Сочи! Вот и сейчас почти что такой случай. Наверняка жил когда-то много веков назад человек, послуживший прототипом той статуи на мосту, а встреченный мной парень просто похож на него. Может, он даже его дальний-дальний потомок. Хромосомы, гены – и никакой тебе мистики!

– Ты куда-нибудь спешишь? – спросил тем временем он.

– Нет…

Я смотрела на него глазами преданной собаки и понимала, что если бы даже спешила куда-либо, это не имело бы абсолютно никакого значения. Ничего на свете не имело никакого значения, кроме его глаз, кроме его губ…

– Это хорошо. Возможно, ты не откажешься прогуляться со мной? Я покажу тебе настоящий Рим. А потом мы посидим в кафе, где подают настоящее итальянское мороженое, не то, что на улицах. Быть в Риме и не попробовать мороженого – это преступление!

Я кивнула, готовая согласиться на все. Если бы он пригласил меня на аутодафе, я бы, наверное, и то пошла, даже не задумавшись. А тут – в кафе!..

Мы шли с ним рядом. Я едва могла дышать от острого, упоительного счастья. Раньше я и не догадывалась, что счастье – это тоже больно. Я шла совсем рядом, касаясь его плеча. Мне, наверное, впервые в жизни было все равно, что обо мне подумают прохожие. Помню, когда мы гуляли с Сашкой по Москве, тот вечно пытался обнять и поцеловать меня в каком-нибудь людном месте. Я смеялась и отстранялась, чувствуя неприятную неловкость. А теперь никакой неловкости не было. Ни малейшей. Если бы только…

Парень, словно прочтя мои мысли, взял меня за руку. Хотя что уж там мысли читать – по мне и так все видно. Как я на него пялилась! И теперь… О боже! А что, если он считает меня приставучей уродиной?! Я скосила на него глаза, и он ответил мне теплым взглядом. Нет, глядя так, он не может думать обо мне плохо! С плеч словно свалился тяжелый груз.

А потом он и вправду наклонился и коснулся моих губ своими. Совсем легкое прикосновение, но я вздрогнула от неожиданного пронзительного чувства. Сладость и вместе с тем странная горечь. Именно в этот момент я поняла, что все уже не будет таким, как раньше, что я сама стала другой.

И я, забыв о своей прежней сдержанности, потянулась к нему. Условности, люди – все было забыто, все потеряло свое значение. Я и он. Только это единственно важно и единственно правильно.

Этот поцелуй я не забуду никогда. Соприкосновение губ перестало быть просто прикосновением губ к губам, языка к языку. Он словно целовал мою душу. Мы были одним целым, и мне казалось до смешного странным, что столько лет я жила, не зная этого человека, не ощущая удивительного чувства общности и родства. Без него я казалась себе неполноценным инвалидом.

Мы гуляли по вечернему Риму, целуясь на каждом перекрестке, на каждом мосту. Это было изумительно, великолепно! Город сиял такими яркими красками, каких я не видела еще никогда в жизни. Губы болели от поцелуев, все тело было полно такого счастья, что оно буквально распирало меня. Не знаю, как сердце не разорвалось в тот момент.

И вот мы уже, сидя в кафе, едим мороженое. Действительно, очень вкусное. Не такое, как в Москве. За темным стеклом – огни чужого города, и все же я чувствую себя так, словно нахожусь дома. И все оттого, что он рядом.

Официантка, приносившая мороженое, произнесла что-то по-итальянски. Мой спутник ответил ей и улыбнулся.

– Что она сказала? – спросила я с тревогой, испытывая ревность оттого, что он говорит с кем-то, кроме меня.

– Она отметила, что мы – красивая пара, – ответил он, но я все равно выцеливала темноволосую девушку ревнивым взглядом, стоило ей только появиться в зале. Это был крупнокалиберный взгляд, и, если бы взгляды могли убивать, я не дала бы за ее жизнь и мелкой монеты.

– Ну вот, уже поздно. Давай я провожу тебя до гостиницы, – предложил мой спутник, когда мы вышли из кафе.

Я кивнула, не решаясь спросить. Меня вдруг охватил ужас. Что, если все происходящее – мой бред, и, стоит нам расстаться, мы больше никогда не встретимся!

– Я приду за тобой завтра. Не бойся, – сказал он, и я сразу поверила и успокоилась.

Он с самого первого мгновения стал для меня всем.

Мы уже подходили к гостинице, когда наперерез нам метнулись две тени.

– Катя! Что же ты творишь! Мы тебя целый день искали!

Наташка со Светкой, налетев на меня ураганом, принялись трясти меня.

– Где ты была? Кто это с тобой?

Я посмотрела на своего спутника с блаженной улыбкой и вдруг осознала, что забыла спросить имя у парня, с которым целовалась! Ниже, казалось бы, пасть уже невозможно, но я отчего-то не почувствовала даже смущения.

– Меня зовут Дис, – представился мой спутник.

Заметка № 3

Чтобы родилось что-то новое, что-то старое должно погибнут

Есть люди, которым, очевидно, мешает чужое счастье. И, как ни горько осознавать, Светка, которую я считала своей подругой, из таких.

– Дис? Как приятно. И где же вы с Катей познакомились? – спрашивала она, глядя на него так, словно была следователем, допрашивающим особо опасного преступника.

Дис, ничуть не обижаясь, улыбнулся:

– На улице. Катя заблудилась.

– И тут – вы. Как вовремя! И по-русски говорите.

– Свет! – Наташка дернула подругу за рукав, шокированная ее странным поведением.

– Катя, ты хоть понимаешь, что мы волновались, – снова набросилась Светка на меня. – Я понимаю, что вам, – быстрый и весьма недружелюбный взгляд в сторону Диса, – было вдвоем весело. Однако как ты могла поступить таким образом с нами?!

– Свет, ну всякое бывает, – вступилась за меня Наташка.

Она поглядывала в сторону Диса с явной заинтересованностью, и он мило улыбался ей в ответ!

Чувствуя, что внутри все закипает, я притворно зевнула.

– День был долгий. Кто как, а лично я – спать! – произнесла я, чувствуя себя актрисой из погорелого театра. – Дис, увидимся завтра, как договаривались.

– В десять, – он опалил меня взглядом, в котором были сила и нежность, и я почувствовала, что снова таю: так на меня никто и никогда не смотрел.

У стеклянной двери отеля я оглянулась, чтобы взглянуть на него еще раз. Он стоял, небрежно отставив ногу и засунув руки в карманы куртки, а за его спиной чернели тени, вновь напомнившие мне о крыльях. Его неподвижная фигура показалась высеченной из камня, и на миг я испугалась, подумав, а живой ли он. Но тут Дис, словно для того, чтобы успокоить меня, пошевелился и приложил руку к груди. Этот жест, который теоретически мог показаться пошлым и глупым, в его исполнении выглядел пронзительным и вместе с тем величественным. Наверное, я не выдержала бы и бросилась обратно к нему, но Светка втащила меня в холл. Двери за спиной сошлись.

– Какой симпатичный! Повезло же тебе! – вздохнула Наташка, когда мы поднимались к себе на второй этаж.

– А вам не кажется, что он на кого-то похож? – спросила Света ледяным голосом.

– Ой, и точно! – Наташа наморщила нос, пытаясь вспомнить. – Он актер? Мы видели его по телевизору?

– Нет. Вчера. На мосту, – бросила Светка, выходя из лифта.

– А ведь точно! Кать, он ведь и вправду совсем как вчерашний ангел!

– Дис… Что значит «Дис»? Это сокращение от какого-то имени? Как его зовут? – продолжала настаивать Светка.

Я пожала плечами:

– Может, Денис?

– Не может, – отрезала подруга. – Денис – русское имя.

– Тогда Дионис, Диксон или что-то в том же роде, – я совсем не понимала, куда она клонит.

– То есть ты не знаешь его полного имени?

Я поморщилась:

– А ты у всех, с кем знакомишься на улице, сразу же требуешь паспорт?

– Я не знакомлюсь на улице.

И я не знакомилась. Раньше, когда формальности еще казались мне важными.

Как неудачно, что девчонки увидели нас вместе! Дис был моей тайной. Только моей, и мне не нравилось, что ее касались чужие руки. И по какому праву подруги считают себя экспертами в области отношений и под предлогом беспокойства о тебе берутся судить о твоей личной жизни, решая, кто тебе подходит, а кто нет.

– Честно сказать, мне не нравится история с этим знакомством. К тому же Дис так похож на статую, которую мы видели вчера. Точная копия. Странное совпадение, не правда ли? – Светка повернулась ко мне, уставившись мне в глаза.

Этот допрос ужасно раздражал, но я подумала о Дисе, и это сразу придало мне сил и уверенности.

– И на что ты намекаешь? – спросила я равнодушно. – Может, на то, что Дис – это ожившая статуя? Или на то, что итальянская шпионская организация подослала ко мне своего загримированного агента, чтобы наконец вызнать великую тайну загадочной русской души? По-моему, при таком ходе мыслей наш руководитель семинара скоро лишится едва ли не последнего оплота серьезности и реализма в нашей группе!

Светка молча открыла дверь в номер.

– Я не знаю, мне просто отчего-то все это очень не нравится, – сказала она, когда я уже перестала ждать от нее ответа.

Я опять пожала плечами – эта неопределенность была очень убедительна – и отправилась в ванную. Встав под теплую струю воды и вылив на мочалку любимый гель – апельсин и корица, – я закрыла глаза. События дня разворачивались передо мной причудливой лентой. Неужели все это действительно было? Мысли кружились в голове, как медлительные, одуревшие от жары пчелы.

Дис! Это имя впечаталось в сердце, заставляя его то замирать, то взволнованно биться. Есть легенда про то, как давным-давно гениальный скульптор Пигмалион изваял прекрасную статую и назвал ее Галатеей. И случилось так, что мастер влюбился в свое творение и взмолился богам, прося оживить девушку, и те, сжалившись над ним, исполнили эту просьбу. Что, если боги вняли и моим мольбам?

Я открыла глаза, выключила воду и вытерла ладонями с лица капли.

Какая же ерунда лезет в голову! Разумеется, этого быть не может. Кто в мое время верит в ожившие статуи? Со времен изобретения компьютера и первых космических полетов на земле почти не осталось чудес.

Зеркало в ванной затуманилось, и из него на меня глядела таинственная незнакомка, едва различимая в мозаике мелких капель.

– Дис – это Дис, и только, – сказала я ей. – Этого достаточно, нечего придумывать всякие глупости. Нечего загадывать, что случится завтра, – если сегодня мне представилась возможность быть счастливой, я не стану омрачать ее ничем.

Завернувшись в пушистое белое полотенце, я вернулась в комнату.

Подруги сидели на Наташкиной кровати и при моем появлении смолкли так внезапно, что не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: они говорили обо мне. И о Дисе.

– Кать… – начала Наташка. – Мы все-таки думаем, кто он и откуда взялся…

Я остановилась прямо напротив них и сложила руки на груди. С мокрых волос капало, нарушая торжественную строгость облика, ну да ладно.

– Я не хочу, чтобы вы вмешивались в мою частную жизнь. Понятно? Вопросы? Возражения? – четко проговорила я.

Наташка со Светкой переглянулись.

– Ну хорошо. Мы поняли, не сердись, – Светка улыбнулась и виновато развела руками. – Мы просто волнуемся за тебя. Но раз все в порядке – вот и отлично. Садись к нам, мы как раз фотки первого дня смотрим.

– Там есть несколько очень милых твоих фотографий, – добавила Наташка.

Обе столь явно пытались наладить со мной контакт, что я улыбнулась и сдалась. Спустя некоторое время мы уже смотрели снимки, смеялись и болтали о чем-то несущественном, но забавном.

Завтракали мы вместе. Намазывая на булочку масло, я вдруг поняла, что не могу есть. Моими мыслями опять завладел Дис. Даже странно, как я умудрилась забыть о нем вчера, заболтавшись с подругами?..

Светка и Наташка заметили мое состояние и держались со мной как с тяжелобольной или свихнувшейся, стараясь не задевать меня. Наташка побежала мне за кофе, а Светка притащила кусок сладкого пирога. Между прочим, совершенно напрасно, потому что аппетита у меня не было, я не осилила даже булочку.

Стрелка медленно подползала к десяти. Еще целых двадцать минут до назначенного часа, но терпения уже не оставалось.

– Я пойду, а то меня ждут, – пробормотала я, отставляя недопитый кофе.

Подруги кивнули, глядя на меня так, словно я собиралась не на прогулку, а на эшафот, причем по собственной воле. Не понимаю, отчего они так невзлюбили Диса. Наверно, виной всему зависть. Кто бы подумал, что именно мне, к тому же сразу после приезда в Рим, удастся познакомиться с самым красивым в мире парнем.

Забежав в номер, я схватила куртку, подкрасила губы и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Счастье определенно шло мне – глаза возбужденно блестели и были ясно-синими, как никогда, а на щеках лежал легкий румянец. Не помню, чтобы прежде была так хороша! От удовольствия и предчувствия грядущей встречи я рассмеялась.

Я провела у зеркала от силы минуты две. Терять время, любуясь собой, не было моей привычкой. И вот я уже внизу, в холле.

Дис ждал меня, небрежно облокотившись о стойку ресепшен, – такой красивый и элегантный, что глаза мои совершенно по-глупому затуманились слезами. Можете сколько угодно считать меня хоть эмо, хоть истеричкой, но иногда в особенно пронзительные моменты мне хочется плакать.

– Привет, – Дис улыбнулся мне.

Только мне. Его улыбка окутала меня теплом. Как же он похож на ту статую с моста! И вместе с тем еще лучше, еще совершенней. Глядя на статую, я не представляла, что этот каменный ангел может носить джинсы и куртку и выглядеть очень стильно и современно, а именно так выглядел Дис, несмотря на всю похожесть на своего мраморного двойника.

– Привет! – ответила я, и он губами коснулся моих губ.

Сердце подскочило к горлу, а затем рухнуло вниз.

– Как же хорошо, что мы с тобой встретились! – сказала я, как всегда в его обществе забывая о всяких приличиях.

– Да, хорошо.

Он взял меня за руку и повел к выходу. Вдруг в стеклянные двери вошел пожилой человек в темном плаще, видимо итальянец, с копной волос, уже тронутых сединой.

При виде Диса он ощутимо вздрогнул, отступил и сказал что-то непонятное на своем языке. Я взглянула на своего спутника. Дис нахмурился, и между его идеально ровными бровями пролегла упрямая вертикальная складка.

Он ответил коротко, и мужчина в плаще отступил еще дальше. Он смотрел только на Диса и, кажется, даже не заметил меня.

– Ненормальный какой-то, – пояснил Дис, увлекая меня прочь.

Выходя на улицу, я оглянулась.

Света и Наташа были в холле, совсем неподалеку от нас, и, раскрыв рты, наблюдали за развернувшейся перед их глазами сценой.

Отчего-то мне стало неприятно, словно я увидела нечто неподобающее. Дис тоже был мрачен, и минут пять мы шли молча, но затем он, опомнившись, взглянул на меня и улыбнулся. Я не могла устоять перед его улыбкой, и все мрачные мысли тотчас вылетели из головы.

– Пойдем, я покажу тебе Пантеон, – предложил Дис. – Это весьма занятное место. Оно было создано очень давно для почитания богов. Затем его пытались превратить в место поклонения Распятому, затем – в склеп.

«Распятый – это кто?» – хотела спросить я, но вдруг поняла, что речь идет о Христе.

Мы шли по улице, и Дис рассказывал о Пантеоне.

– Это было славное время, – говорил он задумчиво, – Пантеон воздвигли в правление Агриппы, верного пса Октавиана, а затем перестраивали при императорах Домициане, Адриане и Септимии Севере. Тогда люди умели поклоняться богам. Над храмом воздвигли купол, напоминающий небо, и оттуда, сверху, лился свет на молчаливо стоящие статуи. Там был воинственный Марс и надменная Венера, резвая Диана и другие боги. Даже странно, что именно Агриппа стал инициатором создания Пантеона. Сам он был, на мой вкус, грубоват. Прирожденный солдат и флотоводец, временами даже неплохой политик, однако упертый, как баран. Как политику ему не хватало гибкости, хотя он порой оказывал на Октавиана плодотворное влияние, император как-то даже хотел усыновить его. В целом достаточно непривлекательный человек с сильно развитыми надбровными дугами, отчего его лицо вечно казалось мрачным и недовольным.

– Ты рассказываешь о нем так, словно сам видел его. Ты увлекаешься историей?

– Можно сказать и так, – Дис улыбнулся. – Вот и дошли.

Перед нами высилось наполовину окутанное лесами округлое сооружение.

– Здесь внутри – могила Рафаэля, – продолжал мой спутник. – Вот этот мне скорее симпатичен. Хотя все люди слабы. Он приносил своим друзьям несчастья и желал только одного – искусства. Он жил им и был очень тщеславен…

Обычно я не люблю всякие исторические подробности и всегда плаваю в эпохах и датах, но Диса слушала с удовольствием. Возможно, из-за необычайно мягкого тембра его голоса, от которого по спине пробегали мурашки. Возможно, из-за его умения рассказывать так, что веришь, будто он видел все это сам, собственными глазами.

Мы вошли в Пантеон, заполненный туристами.

– Добрый старый Рим, – вздохнул Дис на входе, – от тебя уже почти ничего не осталось…

Мы постояли у надгробия Рафаэля, а затем покинули священное место, чтобы еще побродить по узким улочкам Рима.

– У каждого города есть лицо, – рассказывал Дис, – у Рима оно похоже на лицо двуликого бога Януса. Туристы видят его одним, но только тем, кто живет здесь постоянно, город открывается в истинном обличье. Только сроднившись с ним, можно услышать музыку грязных кривых переулков, почувствовать биение сердец за толстыми стенами непримечательных старых домов, похожих на крепости… Вот посмотри на этот серый дом, – он остановился и указал на один из действительно ничем не примечательных домов, – когда-то здесь бушевали страсти ничуть не менее яркие, чем в знаменитой истории о Ромео и Джульетте. Здесь жила девушка, влюбленная в молодого художника. Он же не любил никого, кроме своего искусства. Она прошла через все унижения, чтобы завоевать его любовь, и умерла на костре, обвиненная в колдовстве по доносу любимого. А на излете периода, который люди называют Возрождением, в этом доме проживала дама, вышедшая замуж за торговца. Всякий раз, когда он отправлялся в плавание, она ставила на окно зажженный светильник, веря, что его тусклый огонек приведет мужа домой. Но он не вернулся из очередного плавания. Женщина ждала его несколько лет, не теряя надежды, а потом взмолилась старым богам, моля вернуть ее мужа. И однажды в грозовую ночь он действительно вернулся к ней, весь промокший и бледный. Она выбежала ему навстречу и поцеловала его, однако он стал иным – его губы были холодны, а взгляд устремлен в пространство… Он казался очень усталым и изможденным…

– Я знаю, у нас тоже есть такие истории. Как у Жуковского, когда к девушке возвращается мертвый жених, – сказала я, чувствуя, что от рассказа Диса мне становится жутко, будто я вижу все собственными глазами. – Но скажи, что все закончилось хорошо! Я не хочу слышать эту историю, если она грустная!

– Все закончилось хорошо, – подтвердил Дис. – Получив желаемое, она вновь взмолилась богам, прося теперь забрать мужа обратно. Люди зачастую и сами не знают, чего хотят.

Я посмотрела на серые мрачные стены. Обычный дом, совсем незаметный на фоне более старых и пышных соседей, и вправду вдруг наполнился жизнью. Еще секунда – и я почувствую биение его сердца, увижу в окне отблеск света от зажженной лампады…

– Вижу, что напугал тебя. Пойдем отсюда, – Дис взял меня за руку и повел прочь.

Мы как раз проходили мимо одного из кафе, откуда вдруг пахнуло насыщенным ароматом капучино и свежей, только с огня, выпечкой. Я сглотнула, некстати вспомнив, что не завтракала сегодня.

– Думаю, пора зайти куда-нибудь, – сказал Дис, опуская руку в карман куртки, и тут на его лице появилось озадаченное выражение.

– Интересно, есть ли здесь поблизости банк? Совсем забыл взять деньги, – пробормотал он.

Я огляделась. На другой стороне дороги, словно по заказу, стоял банкомат.

– Вон, – я указала на него Дису.

Он посмотрел на меня с недоумением:

– Этот железный ящик?

– Да… – теперь настал мой черед растеряться.

– И как им пользоваться? – спросил Дис, усугубляя мое недоумение.

– Ну… вставляешь в щель свою карточку и получаешь деньги, – объяснила я, не понимая, как может быть, чтобы молодой парень никогда не пользовался банкоматом.

– А, ну конечно! – Дис улыбнулся и перешел на другую сторону дороги.

Я последовала за ним. Он достал из кармана карточку – по виду то ли проездной билет, то ли визитку, – положил ее в щель и… взял из нижнего окошечка деньги. Что-то во всем этом было странно неправильное, почти пугающее. Я нахмурилась, стараясь сосредоточиться. Мысли путались и скакали, словно игривые козы. Ну конечно! Он даже не прикоснулся к кнопкам!

Бред!

Я с минуту смотрела на него, не понимая, что происходит, но, к счастью, в моей голове прояснилось. Если кто-то здесь сумасшедший, то, конечно, я. Банкомат не выдает деньги по проездному билету. Это была обычная банковская карточка, просто непривычного для меня вида, и, разумеется, Дис вводил всю необходимую информацию, начиная от пин-кода. Просто это отчего-то не отложилось в моей голове. Я вообще порой бываю очень рассеянной, так что ничего удивительного.

– Ну что, идем? – спросил он меня, каменным изваянием застывшую посреди улицы.

– Да, разумеется, – я кивнула, все еще ощущая, что реальность вокруг меня словно подернута маревом.

Надо срочно взять себя в руки. Может, у меня температура?.. Стараясь, чтобы Дис не заметил, я пощупала свой лоб. Вроде холодный. Или это руки у меня слишком горячие?..

Дис посмотрел мне в глаза, и я тут же забыла обо всех своих бреднях. Воистину сон разума рождает чудовищ!

Дис привел меня в ресторан, расположенный на вершине одного из римских холмов. Отсюда открывался удивительный вид на город.

– Хочешь, весь Рим будет у твоих ног? – спросил мой спутник.

Я улыбнулась, оценив изящество его шутки, но он смотрел серьезно, и я опять растерялась. Иногда мне отчего-то становилось не по себе рядом с Дисом, словно он гораздо старше меня и другой, непохожий на меня… Я бросила украдкой взгляд на его гладкую кожу. Ерунда, ни за что не поверю, что ему больше двадцати двух – двадцати трех.

Нам принесли заказ, и я, основательно проголодавшаяся на свежем воздухе, тут же принялась за свою лазанью.

– Разве можно не знать о банкоматах? – спросила я, перейдя к десерту – тирамису и неизменному в Италии капучино.

Дис пил кофе из крохотной чашечки, судя по всему, кофе был очень крепким, и напиток доставлял ему явное наслаждение, потому что Дис, отхлебнув глоточек, откинулся на спинку кресла и замер, смакуя послевкусие. Мой вопрос застал его врасплох. Дис быстро взглянул на меня, но тут же улыбнулся.

– Разумеется, – ответил он, беря со стола крохотную чашечку и уютно устраивая ее в своих больших ладонях, – можно сказать, что я живу в прошлом и прошлым.

– Ну конечно! Ты историк, я так и догадалась!

– Не совсем, – Дис повернул чашечку так, что в ней отразилось солнце – действительно, очень красиво. – Я не совсем историк, скорее коллекционер, – закончил он, налюбовавшись красивой картинкой.

– Коллекционер? – я удивленно подняла брови. Коллекционерами для меня были бородатые дядьки прошлых веков, собиравшие картины, чтобы потом передать их в какой-нибудь государственный музей, весьма скучные и занудные дядьки. Совсем не такие, как Дис.

Дис кивнул.

– Да, я коллекционирую истории и предметы… Все то, чей срок стал бы недолговечным, не будь меня. Так что вернее даже назвать меня не коллекционером, а хранителем.

– Хранитель, – медленно повторила я.

Это слово было на языке, словно льдинка или карамелька с необычным сладко-кислым вкусом, от него пахло пылью веков, скопившейся на тяжелых бархатных портьерах, кожей, обтягивающей старые рукописные тома, и еще чем-то загадочным, незнакомым. Иногда самые простые слова вдруг вот так вспыхивают для меня ярким светом, и тогда я пишу одну из своих миниатюр. Но сейчас писать я, разумеется, не стала – во-первых, потому, что под рукой не оказалось ручки, а во-вторых, оттого, что рядом находился Дис. Он и сам был похож на произведение искусства, особенно сейчас, когда солнечные лучи мягко очерчивали его твердый и безукоризненно правильный профиль. Бывают ли люди столь совершенными?

– И ты действительно коллекционируешь всякие вазы и картины? Ты работаешь в музее? – продолжала расспрашивать я.

– Нет, вазы – не мой профиль. – Дис отставил свою чашку. – У меня частная коллекция. Я обязательно покажу ее тебе, но потом, не сегодня. Ну что, пойдем? Рим ждет нас.

Мы опять целый день бродили по городу – гуляли, взявшись за руки, под платанами на берегу Тибра, посетили церковь францисканцев со склепом, выложенным костями монахов, побывали в катакомбах, где хоронили своих умерших ранние христиане. И обо всех этих местах Дис рассказывал так, словно был там в те далекие времена, в моем воображении сами собой оживали яркие картинки. Я видела этих людей, умерших много сотен лет назад, словно живых.

– И тогда он сказал: о горе, потому что со старыми богами уходит прежний могучий Рим, – процитировал Дис, перешедший к рассказу о закате великой империи, и у меня на глаза навернулись слезы.

Мне привиделся император – уже немолодой мужчина с усталым взглядом и прочерченными на лице временем складками, напоминающими зарубки на память. Вот он в белых одеждах, чуть развевающихся на ветру, стоит на вершине холма, глядя на заходящее солнце. Алый – цвет огня и цвет крови.

– До заката оставалось уже совсем немного, неполные двести лет… – закончил Дис.

Мы снова стояли на берегу Тибра и смотрели на крупных чаек, беспрестанно круживших над мрачным Замком ангела – резиденцией, превращенной в страшную тюрьму, бежать из которой было невозможно.

– Ты совершенно необыкновенный! – сказала я, глядя в потемневшие в наступающих сумерках глаза Диса. – Я никогда не говорила таких слов, но я… я люблю тебя!

Мне самой была странна моя неожиданная отчаянная смелость и его улыбка – немного усталая и неожиданно чужая. Как будто мы с ним стояли на разных берегах реки, откуда не докричаться друг до друга.

Но тут он шагнул ко мне. Его руки мягко, но властно легли на мои плечи, а губы прикоснулись к губам, и все глупые мысли исчезли, как ночные тени с наступлением дня, потому что в моем мире снова зажглось солнце.

Только с появлением Диса я научилась чувствовать. Только он раскрасил мой черно-белый, похожий на карандашный набросок мир в яркие краски. Я смотрела на Диса, и в голове сами собой складывались строки. Новая миниатюра, которую не требуется записывать, потому что она уже в моем сердце.

И вот я смотрю в твои глаза. В них – весь мой мир. Совершенный мир, заключенный в переливчатый круг радужки твоих глаз. От тебя пахнет полынью, краской и пылью, и в твоих волосах путается солнечный луч. Твои губы – со вкусом миндаля, в твоих поцелуях едва уловимая горчинка. Наверное, потому, что ты слишком прекрасен, я не верю в возможность счастья. Я хотела бы ходить по кругу, сплетя руки, переплетясь душами, и чтобы потом о нас написали: «А на их могилах вырос шиповник, на его – красный, на ее – белый, и ветви кустов так плотно переплелись, что цветы сами позабыли, на каком из кустов они растут». И я бы любила тебя всю жизнь. И я бы была твоей верной тенью, лежащей у твоих ног, отражением твоей улыбки, взмахом твоих ресниц. Я шла бы за тобой, как Эвридика за Орфеем, не спрашивая ни о чем. Только не оглядывайся, только не предавай…

* * *

Я вернулась в отель уже в темноте и, подходя к номеру, остановилась, услышав изнутри голоса. Все-таки со звукоизоляцией в этой гостинице не все гладко.

– Ты сама видела, как он испугался, и слышала, что он ответил мне, когда я подошла к нему, – возбужденно говорила Света. – А тот! Ты обратила внимание на его глаза? Они совершенно неподвижные и чужие, словно у инопланетянина. Говори что хочешь, но он не от мира сего. Маньяк – и это еще в лучшем случае!

Мне стало смешно. Если маньяк – это лучший случай, то кем же может быть обсуждаемый ими субъект?! Впрочем, особо гадать о том, кто стал предметом их сплетен, не приходилось.

– Вы опять о Дисе? – спросила я, заглядывая в незапертую дверь.

Наташка ахнула и от неожиданности подскочила на кровати, где, уютно облокотившись на подушку, красила ногти в кроваво-красный.

Светка, наносившая перед зеркалом на лицо крем (тщательно следить за собой – ее кредо), осталась спокойна.

– А, уже вернулась? Почему же о Дисе? Просто обсуждаем фильм. Не думай, будто нам больше вообще делать нечего, только обсуждать тебя и твоего парня.

Я, немного расслабившись, взглянула на Наташку. Она с остервенением оттирала смазавшийся от резкого движения лак.

– Кстати, раз уж мы об этом заговорили… – Светка сложила губы трубочкой, потом надула щеки, разглядывая себя в зеркале, и наконец продолжила: – Так вот, узнала ли ты что-нибудь об этом… Дисе? Чем он занимается?

– У него свой бизнес, – ответила я, чтобы отвязаться от заботливой подруги.

– И какой же?

– Связанный с искусством… Слушай, а чего ты так к нему привязалась? То тебе его паспорт понадобился, теперь, может, характеристику с места работы потребуешь? – не выдержала я.

– Было бы неплохо, – мрачно ответила Светка.

Я расхохоталась.

– Ну нет – так нет, – смирилась она. – В конце концов, ты не маленькая, можешь сама решать, с кем стоит встречаться.

Наташка горестно вздохнула, явно сожалея, что решение этого важного вопроса доверено такому не вызывающему доверия существу, как я.

– Вот и харе вмешиваться, – резюмировала я.

– Как знаешь.

Светка вернулась к нанесению крема, а Наташка, сосредоточенно сдвинув брови, – к покраске ногтей.

Я села на свою кровать, все еще глядя на подруг.

Теперь я осознавала их отдельно от себя. Раньше я думала о нас «мы», подразумевая сразу и себя, и Светку, и Наташку. Еще совсем недавно, когда мы только приземлились в аэропорту «Леонардо да Винчи». Теперь я была сама по себе, а они двое отдельно и словно в оппозиции, я словно ощущала исходящую от них скрытую опасность. Я так боялась за свое едва народившееся счастье, что думала, что ему может угрожать каждый. Бред, конечно, но отделаться от этого чувства не получалось.

– Мы сегодня очень многое посмотрели. Даже были в церкви с костями, – невозмутимо продолжила Света, легко похлопывая себя по щекам.

– Мы тоже туда заходили, – ответила я, снимая ботинки и чувствуя, что понемногу начинаю расслабляться.

– А еще видели очень странную девушку. Она шла по улице и танцевала, хотя не было слышно никакой музыки, – добавила Света, поворачиваясь ко мне.

– Может быть, у нее был плеер? – осторожно предположила я.

– Нет! В том-то и дело, что абсолютно ничего, я специально обратила внимание! Она танцевала под музыку, которая играла у нее в голове.

– Сумасшедшая?

– Возможно, но было красиво, – протянула Наташка, поднимая голову от своих окровавленных, как мне показалось в обманчивом искусственном свете, ногтей.

Когда мы уже легли, я вспомнила, что так и не поинтересовалась, какой именно фильм обсуждали мои подруги, когда я вошла. Но вопрос был недостаточно важен для того, чтобы будить их, уставших за день. Вон Наташка уже спит, смешно и трогательно сопя.

Наутро мы проснулись позже обычного, быстро, чтобы не опоздать на завтрак, умылись, наспех собрались и поспешили вниз, в столовую.

– Ну что, сегодня опять не с нами? – поинтересовалась Света, пытаясь сдуть густую пенку со своего кофе. Ей это, кстати, не удавалось.

– Да, мы договорились. Все так же в десять.

– А мы… – начала Наташка, но резко замолчала и застыла с озадаченным выражением лица. Видимо, Светка наступила ей под столом на ногу.

– Да, Кать, иди, а мы с Наташей как раз в один музей собирались, – с нажимом произнесла подруга.

Я недоверчиво покосилась на нее. Похоже, она что-то задумала. Но вот что?..

– Да, совершенно замечательный музей… Может, тоже с кем-нибудь познакомимся, – ни с того ни с сего ляпнула Наташка и осеклась, припечатанная тяжелым Светкиным взглядом.

Я побежала в номер, чтобы еще раз, более тщательно, привести себя в порядок, наложить на губы неяркую помаду и получше расчесать волосы.

Но вот и все. Уже без пяти. Возможно, Дис уже пришел.

В это время в дверь постучали. Недоумевая, кто бы это мог быть, я открыла и обнаружила на пороге маленького сморщенного итальянца с набором инструментов в руках. Он что-то быстро залопотал по-итальянски.

– Я вас не понимаю, – переспросила я.

– Scusi, signora… làmpara elеctrica… – снова забормотал он.

– Не понимаю! Вы говорите по-английски? Do you speak English?

– O si, si! – обрадовался он и привычно затараторил, кажется мешая английские слова с итальянскими.

Понимая, что опаздываю, я попыталась захлопнуть перед ним дверь, но он все совал мне под нос какую-то карточку и рвался в номер, как я поняла, что-то проверить.

Отвязаться от навязчивого итальянского сервиса не представлялось возможным, и я пустила рабочего в номер, где он тут же принялся щелкать выключателями, проверяя, горит ли свет. Вероятно, кто-то пожаловался на ресепшен на перегоревшую лампочку, а они, очевидно, ошиблись номером, потому что у нас-то все было в полном порядке. С трудом выпихнув неприятного субъекта за дверь, я, не дожидаясь лифта, побежала по лестнице вниз.

Я выбежала, запыхавшись, в холл и застала там Наташку и Светку. Они сидели на белом кожаном диване, и по их лицам я увидела, что что-то случилось.

– Дис приходил? – спросила я, приблизившись к ним.

– Что? А… Нет, не видела, – быстро проговорила Наташка, и по ее голосу, а еще по тому, как подруга отводила глаза, я поняла: она лжет.

На душе стало неспокойно. Я оглядела холл. Девушка на ресепшен беседует с кем-то из посетителей… На соседнем диване, неподалеку от нас, сидит пятилетняя девочка, капризно надув губки, а вокруг нее носятся, словно заводные, родители. У входа стоит охранник… Диса и вправду нет.

– Посиди с нами, – Светка хлопнула по дивану подле себя. – Подождем.

– А вы разве не торопитесь в музей? – подозрительно спросила я.

– Успеется.

Ощущение тревоги нарастало.

Я запахнула куртку и вышла на улицу. Серое небо… Как бы не пошел дождь…

– Привет, а я думал, ты не придешь. Твои подруги сказали, что ты заболела.

Он обнял меня, и я прижалась щекой к его холодной и вместе с тем обжигающей щеке. Как же хорошо!.. Но постойте… Он сказал, будто…

– Ты говорил со Светой и Наташей? – спросила я, отстранившись.

– Да, – он улыбнулся. – А они разве не рассказывали, что встретили меня? Они сказали, что ты себя плохо чувствуешь, но я очень рад, что тебе уже лучше.

Каждое слово оставалось ожогом на моей коже.

– Подожди, я сейчас, – я выпустила его руку и быстрым шагом вошла в холл.

Картинка сложилась. И тот вызов электрика тоже не был случайностью! Нет, это не ошибка ресепшен, это мои завистливые подруги принимали свои меры, стремясь разрушить мое счастье!

Щеки уже пылали от гнева, а из груди поднималась волна яростного возмущения.

Мнимые подруги так и сидели на том же диванчике.

– Значит, я заболела и не приду? – Я смотрела на них как на чужих. Если подумать, то я действительно видела их такими впервые. Вот до чего доводит зависть! Это как в «Аленьком цветочке», когда злые сестры героини переводят часы, чтобы она вовремя не вернулась в заколдованный замок, а влюбленное чудовище погибло.

– Кать, пойми… – взмолилась Наташка.

Светка молчала. Она и так все осознала.

– Отныне вы мне чужие! Поняли? Чужие!

Кажется, я кричала, и все в холле смотрели на меня. Но это не важно. Такие мелочи могли бы смутить меня в прошлой жизни, но не теперь.

– Все кончено, – сказала я и вышла прочь.

Заметка № 4

Тайна хранителя

– Они всегда завидовали мне! – говорила я, быстро шагая по узенькой римской улочке. – Им всегда хотелось, чтобы я казалась неудачницей, а они на моем фоне выглядели лучше, чем есть!

Дис не подтверждал и не возражал. Он просто молча шел рядом со мной.

В конце концов я не выдержала и, остановившись, обернулась к нему:

– И что ты о них думаешь?

Он равнодушно пожал плечами:

– Ничего. И ты забудь. Такие друзья тебе не нужны. Тебя ждет иная участь.

Благодаря его спокойствию моя злость разом испарилась.

– Ты прав, – я перевела дыхание.

И действительно, из-за чего я волнуюсь? Разве мне нужны друзья? Разве мне вообще кто-либо нужен, кроме Диса? Он такой спокойный и надежный, рядом с ним легко, и мне кажется, он понимает мои желания даже без слов – стоит мне устать или проголодаться, он тут же находит скамейку в парке или место в кафе; стоит захотеть пойти дальше – и он поднимается и подает мне руку за полминуты до того, как я успеваю озвучить свою мысль. Должно быть, мы идеально подходим друг другу, а значит, будем навсегда вместе, и никто не сможет разлучить нас.

– А куда мы пойдем? – спросила я скорее для порядка. Мне было все равно, куда идти, лишь бы с Дисом.

– Немного прогуляемся, – ответил он, – а потом ко мне. Я покажу тебе свою коллекцию.

Сердце глухо стукнуло в груди. Я была рада и смущена одновременно. То, что он пригласил меня к себе – вернее, даже не пригласил, поскольку ни на секунду не сомневался в моем согласии… – означает нечто большее, чем просто просмотр коллекции, или не означает?..

У меня еще никогда не было близких отношений. Мой последний парень Сашка как-то пытался предпринять определенные шаги по этому поводу. Помню, мы даже долго целовались в его комнате на ужасно неудобном кожаном диване, но потом, когда он захотел расстегнуть на мне джинсы, я сбежала и отключила мобильник. Сашка перезвонил на следующий день и говорил со мной так, будто ничего не произошло. И в следующую встречу мы опять гуляли по Кускову, обсуждали новинки кинопроката и ходили в «Шоколадницу». Он не напоминал о произошедшем ни словом и ни разу не пытался повторить. Сначала я была этому рада, потом даже недоумевала и в конце концов решила, что не интересую его как девушка. В общем, опыта у меня не было никакого.

Я почувствовала, что кровь приливает к щекам. А вдруг это я дура и приглашение посмотреть коллекцию надо понимать совершенно буквально?

Я украдкой взглянула на своего спутника. Его твердый, словно высеченный из мрамора античный профиль оставался спокойным. Понять, о чем Дис думает, не представлялось возможным. Его лицо не отражало ни смущения, ни волнения, ни радости – красивое лицо уверенного в себе человека, видевшего в этой жизни если не все, то почти все.

Смутившись еще больше, я отвела взгляд и поняла, что мы снова пришли к Колизею.

– Я хочу показать тебе былую славу Рима, – сказал Дис. – Ты ведь еще не была внутри?

Мне показалось, что спросил он для порядка, прекрасно зная, что нет, не была.

В кассы стояла очередь, однако мы прошли, минуя охранника, сразу внутрь. Видимо, у Диса имелись здесь свои связи. Поднявшись наверх, мы остановились у проема. Теперь почти невозможно было понять, где арена, где подсобные помещения.

– Вон там – царская ложа. Скамейки сохранились только там, – пояснил Дис, указывая на ложу из белого камня.

У моего уха щелкали фотоаппараты и звучала разноязыкая речь – туристы спешили урвать свой кусочек античной истории.

Я пригляделась – выглянувшее из-за туч солнце вдруг ослепило меня, попав прямо в глаза. А когда я моргнула, картинка изменилась. Я и Дис сидели на скамье над овальной сценой, где была насыпана гора, имитирующая уголок дикой природы. Я в подробностях видела, как гладиаторы с короткими мечами бьются против диких зверей. Огромный лев с желто-черной гривой как раз сейчас ударил гладиатора тяжелой лапой, и человек упал, заливая песок кровью.

– Что это? – прошептала я, поворачиваясь к Дису, и только тут поняла, что изменился весь Колизей.

Теперь здесь поднимались скамейки, на которых сидели люди, одетые в длинные тоги и плащи. Между рядами ходили торговцы, предлагая какие-то лепешки и вино, а над нашими головами был натянут огромный тент.

Люди кричали, размахивали руками.

– Посмотри там, в императорской ложе. Это Тит Веспасиан из рода Флавиев. При нем был открыт Колизей, – сказал Дис.

Я невольно перевела взгляд на императорскую ложу и увидела усталого человека с круглым, изборожденным морщинами лицом. Он сидел, сложив на коленях пухлые руки, и казался погруженным в собственный мир, происходящее на сцене его не интересовало.

– Но как?.. – начала я и замолчала, потому что странная картинка вдруг исчезла. Передо мной были все те же развалины, среди которых, словно муравьи, пришедшие терзать труп слона, сновали туристы.

– Что как? – заботливо переспросил Дис.

– Нет, ничего, – я потрогала рукой голову. Вроде не слишком горячая, однако расценивать только что увиденное иначе как бред невозможно. Бред или галлюцинация, навеянная состоянием двойной влюбленности – в Рим и в Диса. – Пойдем отсюда.

– Хорошо, – Дис подал мне руку, на которую я с радостью оперлась, чувствуя, что меня шатает, словно после солнечного удара.

Мы двинулись к выходу, и тут я увидела на ступеньках кошку. Бродячую тощую кошку. Она тоже заметила нас, и по ее спине пробежала крупная дрожь. Животное на секунду замерло, словно превратившись в собственное изваяние, а затем стремглав бросилось прочь. Меня буквально захлестнуло нереальным ужасом, исходившим от маленького зверька. Но кого же он испугался? Кроме нас с Дисом, поблизости никого не было.

Мне вспомнились популярные сейчас вампирские романы. Животные реагируют подобным образом на вампиров. Но Дис никак не мог быть вампиром – во-первых, потому, что спокойно ходит при солнечном свете, а во-вторых, потому, что вампиров вообще не существует, это сказка для восторженных тринадцатилетних девиц. Из этого возраста я давно вышла.

– Ну что, пойдем? – спросил Дис, заглянув мне в глаза.

Его глаза казались целыми вселенными, там запросто можно было заблудиться, и я, конечно, тут же забыла и о кошке, и о странном видении.

Мы подошли к дороге, и перед нами остановился высокий серебристый автомобиль. Совершенно не разбираюсь в марках, но даже у меня создалось ощущение, что стоить он должен недешево.

– Вот и мой шофер, – объявил мой спутник, открывая передо мной дверцу.

– Твой кто? – переспросила я, начиная подозревать, что что-то у меня с головой все-таки не в порядке.

– Мой шофер, – терпеливо пояснил Дис, – помнишь, я говорил тебе, что живу в прошлом и не слишком разбираюсь во всяких современных штуках.

Усаживаясь на кожаное сиденье, я подумала, что что-то пропустила. Я никогда не задумывалась о социальном положении Диса. Теперь, бросив взгляд на его одежду, я подумала, что это элегантное черное пальто, сменившее мягкую кожаную куртку, может быть хоть от Диора, хоть от Лагерфельда – я в этом абсолютно не разбиралась. Следом за тем пришла мысль, что моя-то куртка явно не от Диора и куплена в скидочном магазине за две тысячи рублей, джинсы тоже с распродажи, а о ботинках – пусть очень удобных, но уже изрядно сбитых и поношенных – и говорить нечего. Внезапно я почувствовала себя неуютно и постаралась незаметно подобрать ноги. Конечно, запоздало: Дис уже имел все шансы заметить состояние ботинок и наверняка заметил, если он вообще обращает внимание на такие вещи.

– Не беспокойся, все хорошо, – сказал он, как всегда прочитав мои страхи, и взял меня за руку.

Стало легче.

Машина, ловко маневрируя, промчалась по заполненным римским улицам и выехала в окраинные районы.

– Скоро будем. Мой дом в пригороде. Не люблю суету и шум.

Я кивнула. То, что Дис, оказывается, богат, меня порядком расстроило. Только в детстве можно верить в милую сказку про Золушку и принца. Что может быть общего у меня, ютящейся с родителями в крохотной двухкомнатной хрущевке, с человеком, у которого есть личный шофер и, готова спорить, собственная вилла? Но я же сижу сейчас рядом с ним. Значит, нечто все-таки есть?..

Тем временем автомобиль остановился у высокой металлической ограды, шофер нажал на пульте кнопку, и ворота медленно отползли в сторону. Я взглянула в лобовое стекло, и у меня захватило дух: дорога шла резко вниз, под уклон, уводя к далекому дому, расположенному в низине, словно в чаше.

Еще минута – и мы уже оказались у подъезда. От скоростного спуска захватило дух, и моя рука дрогнула, когда я выходила из машины.

Вилла Диса была двухэтажной, с рядом классических колонн, поддерживающих передний портик здания. Нечто в античном стиле и, насколько я могла судить, выстроенное довольно давно. Может быть, в семнадцатом веке, а может, и того раньше. Я не специалист, не могу судить об этом.

Подъездная аллея, ведущая к дому, была усажена высокими кипарисами, а у стены коттеджа цвели мелкие алые розы. И это в январе, когда в Москве толстым слоем лежит снег, а деревья одеты в прочный ледяной панцирь!

– Выходи, – Дис сделал приглашающий жест, раскрывая передо мной дверь, и я, мгновение поколебавшись, ступила на черно-белый мозаичный пол.

Внутри было прохладно – почти так же, как на улице, слабо, но приятно пахло незнакомыми благовониями.

На второй этаж вела широкая лестница, возможно мраморная, по бокам которой стояли изваяния прекрасных обнаженных девушек, держащих в раскрытых ладонях шарообразные светильники.

Этот дом не казался мне домом – скорее уж музеем, мне с трудом представлялось, что некто может быть его хозяином и единовластным владельцем.

Я замерла посреди огромной прихожей, вдруг подумав о том, что Дис слишком молод, чтобы являться обладателем всех этих сокровищ. Скорее уж его родители, какие-нибудь владетельные итальянские князья, происходящие из древнего рода и помнящие своих предков едва ли не со времен Гая Юлия Цезаря. Но что они скажут, увидев, кого привел их сын?!

– Не волнуйся, родителей нет, – произнес Дис со странной улыбкой.

Я вздрогнула, хотя могла бы уже привыкнуть к тому, что он, похоже, имеет полный доступ к моим мыслям. И что значит «нет» – они здесь вообще не живут или просто уехали?

Он провел меня через ряд комнат в странное помещение с мозаичным полом и деревянными скамьями, обложенными подушками.

– Здесь все устроено по древнеримскому обычаю. Римляне на пирах не сидели, а именно возлежали. Ты оценишь, насколько это удобно. Устраивайся, а я пока принесу тебе чего-нибудь освежающего.

Я, оставив куртку в прихожей, уже начала мерзнуть в этом странном холодном доме и, опустившись на одну из скамеек, с удовольствием завернулась в лежащий тут же темно-синий пушистый плед. И вправду удобно.

Тут появился Дис и поставил на стоящий передо мной низкий столик металлическое блюдо, на котором стоял бокал воды и лежал разломанный на четыре части гранат. Это был удивительно крупный плод, с светло-бурой, местами потрескавшейся кожицей и темно-вишневыми, крупными зернами, через сочную мякоть которых едва просвечивала косточка.

Я осторожно взяла четвертинку граната. Вся обстановка навевала мысли об античности.

– После того как бог подземного царства Аид похитил Персефону, он дал ей съесть несколько гранатовых зернышек, чтобы она не забыла царство смерти и вернулась к нему, – задумчиво процитировала я и, подняв голову, встретилась со взглядом Диса.

Его глаза были мрачны и настойчивы. Я почувствовала себя неуютно, словно исходящие из них невидимые лучи пронизывали меня насквозь, не оставляя в душе ни единой потаенной частички.

– А ты бы съела гранат, зная, что после этого навсегда останешься со мной, в моем царстве? – спросил Дис, и я не заметила на его губах ни тени улыбки.

– Я…

Я смотрела в его глаза, чувствуя, что меня тянет к нему, словно магнитом. Мое сердце разрывалось от любви, и в то же время мне было страшно. Любит ли он меня? Дорожит ли мной? Дис ни разу не сказал мне об этом, да я и не требовала, готовая щедро одаривать его своей любовью, думая, что одной большой любви с избытком хватит на двоих. Но так ли это? Холод пронзил меня с головы до ног. Что же это со мной происходит! Опять игра воображения? Выходит, римский климат вреден для меня, если у меня с головой вдруг начались такие проблемы. Да полно, конечно, Дис шутит – немногие умеют шутить вот так, с непроницаемым выражением лица. Возможно, он даже ждет, что я испугаюсь. Не на ту напал!

– Конечно, – широко улыбнулась я. – Ради тебя я готова на все! Даже съесть этот гранат!

Я набрала целую ладонь темных, как капельки драконьей крови, зерен и разом положила их в рот.

– Ну вот. Теперь тебе уже никуда не деться, – Дис подошел ко мне, и его губы прижались к моим – обжигающе-властно.

Мы уже целовались с ним, гуляя по городу, но этот поцелуй словно выжег на мне клеймо. Я не понимала, что происходит. Мне хотелось быть как можно ближе к Дису и в то же время оказаться как можно дальше от него.

– Пойдем, тебе нужно переодеться, – Дис, помогая подняться с ложа, подал мне руку. Она была холодной, словно мрамор, и твердой, как гранит.

Я поднялась со скамейки, чувствуя, что еще сильнее замерзла. Помню, перед Новым годом мы с девчонками полдня провели на катке. Пришли заснеженные, промороженные, как сосульки, но с румяными щеками, смеющиеся – и тут же помчались на кухню делать глинтвейн. У Наташки как раз оказался пакет полусухого вина и набор для глинтвейна – с трубочкой корицы, несколькими крупными, пахнущими полузабытым летом изюминками, с ювелирными звездочками гвоздики… Мы пили глинтвейн, от которого слегка кружилась голова, и нам было тепло и весело, хотя за окном крепчал студеный ветер и проносились снежинки, словно спешащие на свидание с землей. Тогда было тепло. А теперь, в Риме, когда за окном цветут розы и спеют, наливаясь соком, ярко-оранжевые круглобокие апельсины, – холодно. Смертельно холодно.

Дис оглянулся на меня, едва заметно сдвинув на переносице брови, и я поспешила подойти к нему.

– Но зачем переодеваться?

Я понимала, зачем, но все-таки спросила. До сих пор знакомые парни вовсе не обращали внимания на шмотки. Дис – другой. Может, потому, что избалован роскошью, а может, ему как коллекционеру и ценителю прекрасного приятнее смотреть на дорогие и стильные вещи. Мой любимый писатель Оскар Уайльд тоже однажды отличился в этом плане, заказав для побиравшегося под его окнами нищего стилизованные лохмотья у известного портного. Вероятно, у Диса такое же чувство прекрасного.

– Я приготовил для тебя платье… подходящее для этого места. Переоденься.

И никаких тебе «пожалуйста».

Вздохнув, я направилась в комнату, которую мне указал Дис, и едва не задохнулась от восхищения, увидев лежащее на кровати платье.

Платье было длинным, из какой-то особой материи – мерцающей, как лунный свет, нежной и тонкой, словно лепесток цветка. Кажется, оно было выполнено в античном стиле – со множеством складок и изящным золоченым поясом под грудью.

Я поискала ярлычок, ожидая увидеть на нем название какого-нибудь известного даже мне модного дома, но не обнаружила – этикетки не было вообще. Вероятно, платье шилось на заказ, а учитывая тонкость работы и наличие драгоценных камней, украшавших пояс, стоило оно немыслимых денег. К нему даже страшно прикасаться, не то что надевать на себя.

Однако Дис высказался весьма однозначно, я представила, как он воспримет то, что я ослушалась его, и все сомнения тут же вылетели из головы.

Сняв свою одежду, я надела платье, приготовленное для меня Дисом. Оно льнуло к телу, словно лаская. Кроме кровати, в комнате был туалетный столик с огромным зеркалом. Тоже старинным, как и многие вещи в этом доме. Я подошла к зеркалу и, взглянув на свое отражение, едва поверила собственным глазам. Недаром говорят, что одежда меняет человека. Это казалось волшебством – из обычной московской девушки я вдруг превратилась в сказочную фею. Платье необыкновенно шло мне, а глаза благодаря ему сделались еще ярче и загадочнее, чем обычно. Я взяла лежащую на столике расческу и привела в порядок растрепавшиеся волосы. Удивительно! Так хорошо я не выглядела никогда.

Еще не веря себе, я протянула руку к зеркалу и коснулась пальцами протянутой руки незнакомки, смотревшей на меня из глубины стекла. Неужели это все-таки я?

Едва дыша от волнения, я вышла в холл, где меня дожидался Дис. Он, сидя в глубоком кресле, читал какую-то книгу, но при моем появлении встал и внимательно оглядел меня.

– Я так и думал, как раз впору, – сказал он, протягивая мне руку, – ну, теперь ты выглядишь здесь на своем месте. Пойдем, стол к обеду уже накрыли.

И все. Трудно сказать, чего я ожидала от него, но только не такого безразличного приема.

Входя вместе с ним в огромную столовую, я чувствовала, что мое радужное настроение меркнет. Он называл себя хранителем и коллекционером. Неужели я для него – один из его экспонатов, теперь получивший достойную оправу и наделенный правом спокойно занимать свое место на полке.

За обедом мы молчали, сидя друг напротив друга за длинным столом. Тарелки, ножички, приборы, бокалы… Я едва ли могла разобраться со всем этим, к тому же была слишком занята своими мыслями о наших с Дисом отношениях, чтобы воздать должное стоящим на столе блюдам. Дис тоже почти не ел, с задумчивым видом отщипывая янтарные виноградины.

– Почему ты не пьешь? – вдруг спросил он, пододвигая ко мне кубок с темно-вишневым, почти черным вином.

Я машинально взяла кубок и пригубила. Вино оказалось совершенно необыкновенным – немного терпким, вяжущим самый кончик языка и вместе с тем раскрывающимся сложным ароматным букетом. Я не большой знаток вин, но это, сразу видно, было особенным.

– Не слишком старое, всего двадцать лет выдержки, но вполне приличное, – откомментировал Дис.

Кокетничает? Называть двадцатилетнее вино не слишком старым, на мой взгляд, явный перебор. Но Дис уже не смотрел на меня. Нет, не похож он на хвастливого нувориша. Скорее действительно коллекционер, ценитель древностей. Для него двадцать лет не срок, хотя ему самому наверняка не так давно исполнилось двадцать.

– Я обещал показать свою коллекцию. Немногие видели ее, – произнес Дис, когда я, допив вино, отставила от себя кубок.

– Да, пойдем, – я поспешно встала и последовала за ним.

По стенам коридора горели светильники, воссоздавая обстановку прошлых времен, и мне показалось, будто мы и вправду перенеслись в прошлое.

Бесконечная лестница уводила вниз, под землю. Выходит, особняк не двухэтажный, как виделось снаружи, а, словно айсберг, скрывает в себе подземные этажи.

– Вот здесь самое сердце моего дома.

Сначала мне показалось, что ступеньки обрываются тупиком, и только вглядевшись, я поняла, что перед нами закрытая дверь.

Дис остановился и приложил к ней руку.

Вот так-то – прошлое прошлым, а системы защиты и сенсорные панели он наверняка использует суперсовременные и знает о них гораздо больше, чем о банкоматах.

Дверь тяжело, словно с усилием, отползла в сторону, скрывшись в стене, и мы шагнули в комнату.

Я не заметила, чтобы мой спутник включал свет, собственно, привычного света в помещении и не было, но я прекрасно все видела, как будто сама тьма излучала мягкое ненавязчивое свечение.

Помещение было вытянуто – противоположная от нас стена терялась где-то вдали – и напоминало зал крупного музея. У стен в нишах стояли статуи и висели картины, в центре комнаты располагались стеллажи, очевидно с книгами.

Я пошла вдоль стен. Одна из скульптур показалась мне смутно знакомой: грозный бородач на троне в венке из оливовых ветвей, в одной его руке – небольшая женская фигурка в древнегреческом одеянии, в другой – скипетр. Накидка, статуя и венец были сделаны из желтого металла, скорее всего золота, лицо, руки и торс – вырезаны из кости.

– Это Зевс? – спросила я, с любопытством разглядывая изваяние, кстати не слишком большое, примерно в половину моего роста.

– Да, – Дис слегка улыбнулся. Видимо, то, что я обратила внимание на эту скульптуру, доставило ему удовольствие. – Работа Фидия. Когда его пригласили в Олимпию для того, чтобы он изготовил статую для нового храма, мастер сделал первую пробную модель прежде, чем приступать к работе в натуральную величину. Та статуя, что стояла в храме, была бы слишком велика для моего скромного жилища, а эта как раз вписалась в коллекцию.

Я чувствовала себя так, словно мир вокруг меня подернулся странной рябью. Я не то чтобы большой знаток искусства, но интересовалась чудесами света, могу перечислить все семь, разбудите меня даже среди ночи, и прекрасно знаю, что Фидий жил еще до нашей эры, а статуя Зевса Олимпийского сохранилась только в описаниях после того, как, оскверненная ворами, ободравшими все золото, была отправлена в Константинополь, где погибла во время большого пожара. Разумеется, ни о какой копии речи и не велось, работы Фидия вообще не дошли до наших дней! Ни одна из них!

– Ммм… – Мне не хотелось обидеть коллекционера, но промолчать я просто не могла. – А ты уверен, что это именно Фидий?

Дис опять улыбнулся – так же странно, как улыбался всегда, одними уголками губ.

– Конечно, – ответил он, переходя к следующей нише, – как и эта статуя.

Я последовала за ним. В нише стояла скульптура, изображающая юную девушку в тунике, соскользнувшей с сильного плеча. Вся фигура лучилась энергией, казалось, девушка вот-вот завершит незаконченный жест, вынет из колчана стрелу и наложит ее на не знающий поражения лук. На этот раз материалом для статуи послужил мрамор. Разумеется, я не разоблачила бы даже вчерашний новодел и скорее была готова поверить в то, что Дис с упорством маньяка воссоздает утерянные шедевры, чем в то, что все это – подлинники, неким чудом сохранившиеся в безвестности бог знает сколько веков.

– Красиво. Ты сам художник? – осторожно задала я новый вопрос, переходя к следующему экспонату.

– Я не художник, я коллекционер, – мягко поправил Дис. – Я умею ценить истинную красоту и берегу ее для вечности.

– Но разве в этом случае не стоит открыть свой собственный музей? Ну, чтобы люди могли увидеть все это?

– Люди? – Мне показалось или в голосе Диса проскользнуло презрение? – О нет, они не могут оценить прекрасное. Их век слишком короток, а все мысли направлены на сиюминутное. Лишь некоторые из них способны подняться над своей природой и создать нечто, достойное сохранения в веках. Среди них Фидий, Микеланджело, Леонардо да Винчи, кстати, их работы тоже есть в моей коллекции.

Я обернулась к нему, уставившись в его лицо с непониманием и недоверием.

Пока Дис говорил, меня терзала упорная и странная мысль, которую я озвучила тут же, как только он замолчал:

– Ты так говоришь о людях, словно не относишь себя к их числу.

Он ответил мне серьезным взглядом, пробравшим до самых костей.

– У тебя тоже хорошие возможности встать над ними.

Я издала нервный смешок. А вдруг Дис ненормален и воображает себя кем-нибудь? Ага, каким-нибудь столетним вампиром типа Эдварда Каллена и начинает думать, будто весь мир у него в кармане. А ведь это и вправду страшно! Многих подростков серьезно выбило на вампирах, вот у них мозги и поехали.

– Но ты же не какой-нибудь… вампир? – уточнила я, на всякий случай отступая на шаг, и с облегчением перевела дух, когда Дис презрительно пожал плечами и ответил:

– Разумеется, нет. – И, как всегда угадав мои мысли, добавил: – Надеюсь, ты не подозреваешь меня в том, что мне исполнилось сто лет?

Глядя в его глаза, я была готова поклясться, что он абсолютно нормален. Это меня занесло в какие-то дебри, наверное, под влиянием стильной и необычной обстановки. Конечно, это всего лишь шутка или, если угодно, мистификация!

– Ну конечно, не сто! Ты гораздо старше… – Я выдержала зловещую паузу, после которой, давясь от едва сдерживаемого смеха, добавила: – Тебе двадцать два или двадцать три! Ну что, угадала?

– В твоих словах определенно есть правда. Кстати, пройдем к стеллажам, я покажу тебе вещи, привезенные с твоей родины.

Оказалось, что на полках, расположенных посреди комнаты, хранятся не только книги, но и различные мелкие вещи – вазы, монеты, медали. Несколько стеллажей поближе к двери были заполнены странными предметами, походившими на рулоны.

– Это папирусные свитки, – пояснил хозяин дома, – здесь сочинения Менандра, Плутарха, Аристотеля, Геродота и других…

– Ага, – я с готовностью поддержала шутку. – А библиотеки Ивана Грозного у тебя случаем нет?

– Нет. Только несколько книг из нее. Византийских, касающихся искусства, – Дис, подыгрывая мне, с совершенно каменным выражением лица указал рукой на стеллаж подальше.

Я подошла к нему и увидела огромные книги в тяжелых кожаных переплетах. От них пахло старой кожей и пылью – впрочем, несильно и скорее приятно.

– Это и есть твои сокровища из России? – я провела пальцем по корешку толстого тома. Он был на удивление реальным.

– Да, хотя и не самые древние. Вот, например, обрати внимание, первая Новгородская летопись. Писано на бересте в начале тринадцатого века. А вот тоже забавная вещица – крест Евфросинии Полоцкой двенадцатого века.

Я взяла в руки тяжелый крест с изображениями Христа и архангелов, щедро украшенный драгоценными камнями.

– Это настоящее золото? – Кажется, я снова не знала, что мне обо всем этом думать.

– Ну, не совсем. Здесь только двадцать одна золотая пластина, боковые поверхности облицованы серебром.

– Ага… – Это «ага» вышло у меня гораздо слабее предыдущего. – И ты не боишься хранить все эти ценные вещи так… открыто?

Я огляделась, пытаясь увидеть сигнализацию, но на стеллажах не было даже стекла.

Дис усмехнулся, а в его глазах промелькнул недобрый огонек.

– Разумеется, нет. Хотел бы я посмотреть на вора, забравшегося ко мне!

Мне вдруг снова показалось, что он и вправду очень опасен, хотя объяснить, откуда взялось это чувство, я не могла.

– Ладно, на первый раз хватит. У тебя еще будет время посмотреть все это. Достаточно времени… А теперь пойдем наверх.

Выходя вслед за Дисом, я оглянулась на огромный зал, наполненный если не величайшими сокровищами на земле, то по крайней мере искусными копиями, достойными самого искреннего восхищения.

Что записать в своем дневнике поездки? То, что все вдруг переменилось волшебным образом, и вот я уже сижу за столом в гостиной, чьи стены отделаны красновато-коричневыми деревянными панелями. На столе горят свечи в высоких медных подсвечниках в виде фигур людей и фигурок странных существ. Судя по их виду, они помнят не одну сотню лет и наверняка являются драгоценными сокровищами. Поэтому я завороженно слежу за быстрой каплей воска, косым шрамом пересекающей гордый лоб древнегреческого героя Персея.

Дис сидит напротив меня. Даже опустив глаза, я чувствую его взгляд. Он смотрит на меня так, словно оглядывает интересный образец, думая, не присоединить ли его к своей коллекции.

Что написать? Может быть, то, что я пью вино, налитое в мой бокал из старой запыленной бутылки, и совершенно не чувствую вкуса. Сейчас мне кажется, что вечность остановила свои часы и мы оказались в межвременье. Это странное чувство.

Наверное, оно возникло оттого, что я никогда не бывала в подобной обстановке. И то платье, что сейчас на мне, и вся эта роскошь, что вокруг, и красавец, сидящий напротив, – не слишком ли много для простой среднестатистической московской девчонки?! За что?

– О чем ты думаешь? – спросила я, поднимая голову.

Он усмехнулся, и по его гладкому лицу словно скользнула тень.

Дис протянул руку и коснулся моих пальцев. От его прикосновения я вздрогнула, словно от удара молнии. Огонь и лед. Все вместе – так, что сердце то замерзает в груди, то начинает колотиться, словно ненормальное, пытаясь наверстать пропущенное число ударов.

– Ты останешься со мной, – сказал он, встал и, обойдя длинный стол, приблизился ко мне.

Я тоже медленно поднялась со своего места. Теперь мы стояли друг напротив друга, будто враги. Дис смотрел мне в глаза, и я чувствовала, что не могу сдвинуться с места, словно под взглядом Медузы горгоны, обращающей всякого осмелившегося встретиться с ней глазами в холодный камень. А потом Дис протянул руку, приподнял мой подбородок и медленно коснулся моих губ своими, запечатывая полученную надо мной власть.

Заметка № 5

Дьявольский круг

Я проснулась, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Дис сидел, небрежно откинувшись на подушки, и, как и прежде, смотрел на меня так пристально, что я смутилась и натянула на себя покрывало, затканное золотистыми и багряными нитями.

Боже мой! Я впервые просыпаюсь не одна!

– Дай посмотреть на тебя, – сказал он, отводя покрывало.

– Но… – Я запнулась и покраснела. Пальцы, вцепившиеся в тонкую ткань, задрожали.

– Глупости! – Дис рассмеялся. – Смущает только безобразное. Ты красива, тебе нечего стесняться.

Я попыталась улыбнуться. Наверное, стоило предстать перед ним в лучшем свете – раскованной, уверенной и блистательной. Но, увы, я знала себя и знала, что я – не такая.

– Я научу тебя любить свое тело. Чтобы любить другого, ты должна прежде всего любить себя, – проговорил Дис задумчиво. – Скажи мне, почему ты себя не любишь?

Я сжалась, как всегда, когда от меня начинали требовать прямого ответа, а Дис вдруг улыбнулся.

– Многие люди преувеличивают собственное значение и оттого еще больше теряют в цене. Ты не такая. Тебе, напротив, стоит труда раскрыться. Я рад, что встретил именно тебя. Ты похожа на жемчужину на дне моря. Я смотрю на твою раковину и знаю, что внутри таится драгоценность.

С этими словами он коснулся моей щеки так легко и нежно, что у меня защемило сердце. Все-таки он был совершенно удивительным – и гордым, и ласковым одновременно. У меня в его присутствии сносило крышу.

Он был терпелив со мной. Я понимала это и была благодарна.

Прошло несколько прекрасных дней, в которые мы забыли обо всем мире и жили только друг для друга. По крайней мере мне казалось, что это так. Огромный дом и уютный парк, где можно было есть только что сорванные с ветки мандарины, стал для меня целым миром. Никогда еще мне не выпадало столько счастья. Я засыпала подле Диса и, просыпаясь, видела его рядом. А еще каждое утро на покрывале у моих ног лежала темно-бордовая роза, иногда еще усыпанная капельками росы. Эти розы росли в саду Диса, и они необычайно нравились мне мягкой бархатистостью лепестков и их удивительным, почти черным цветом. Пахли они тоже совершенно особенно. Я полюбила их, но вместе с тем они всегда говорили мне о печали.

А еще я стала просыпаться по ночам от глухого вороньего карканья, доносившегося со стороны сада. Я видела этого ворона. Он всегда сидел на одном из двух высоких кипарисов, похожий скорее на отлитую из вороненой стали фигуру, чем на живую птицу. Всякий раз, когда я выходила в сад, я чувствовала на себе холодный и пристальный взгляд птичьих глаз. Совершенно человеческий взгляд. Я понимала, что не нравлюсь ему, и мне становилось страшно. «Глупо, – успокаивала я себя. – Что за бред? Это же только птица. Она не умеет ни любить, ни ненавидеть». Эти мысли спасали лишь тогда, когда я находилась внутри дома. Но стоило забрести к колодцу, благоразумие отступало, без боя сдавая свои позиции неопределенному, а оттого еще более мучительному страху.

Это место, у двух кипарисов, между которых находился старинный колодец, казалось мне заколдованным. Даже самым ясным днем здесь лежала густая тень и было холоднее, чем в других уголках сада. Не знаю почему, но Дис любил это место, меня же здесь всегда пробирала дрожь.

Однажды, проснувшись, я не увидела рядом Диса.

Встав с кровати, я завернулась в покрывало и босая бросилась разыскивать его.

Дис был в саду. Он сидел на каменном срубе старого колодца, опустив голову, а на его плече пристроился тот самый мрачный ворон. Когда я подошла ближе, птица взглянула на меня и, тяжело взмахнув крыльями, взлетела и опустилась на верхушку кипариса. Абсолютно бесшумно! Не издав при этом ни единого звука, я даже не слышала шума ее крыльев.

Мне стало не по себе, тем не менее я подошла к Дису и села рядом, но он даже не пошевелился, словно не заметил меня.

Не знаю, сколько мы так просидели, но я совершенно окоченела.

– А, – произнес он, наконец обратив на меня внимание, – ты замерзла. Вернись в дом.

Я куталась в тонкое покрывало, поджимая под себя ноги, но все равно не хотела уходить.

– Что случилось? – я протянула руку и коснулась его щеки, но Дис вздрогнул так, словно я его ударила.

Ворон хрипло закаркал, и это звучало столь зловеще, что мурашки пробежали у меня по спине. Но сейчас мне было не до страха. Передо мной стоял более важный и страшный вопрос: что будет со мной и с Дисом?

– Дис! – снова позвала я. – Посмотри на меня! Нам же хорошо вместе! Слышишь?

В его зрачках промелькнула странная тень, и взгляд потеплел. Немного. Всего на градус, но теперь он хотя бы видел меня, смотрел на меня не через те волшебные льдинки, что всего секунду назад застилали его глаза.

И тут произошло странное. Ворон, бесшумно сорвавшись с ветки кипариса, спикировал на меня. Я едва успела закрыть лицо руками – его когти царапнули по моим пальцам. Проклятая птица и вправду метила в глаза. Я закричала и тут же почувствовала боль: в ход пошел мощный клюв.

– Sat![2] – крикнул Дис и, схватив ворона за крыло, отшвырнул прочь.

На землю, кружась, медленно опустились два больших черных пера.

Птица опять закаркала. На этот раз мне послышалась в ее крике странная укоризна. Наверное, я действительно сошла с ума.

Я посмотрела на свою руку. По пальцам стекали два тонких ручейка крови – из раны, оставшейся от ударов клювом.

– Уйди. Неужели не ясно, тебе нельзя здесь находиться? – Дис повернулся ко мне, и я испугалась нечеловеческого спокойствия, написанного на его лице.

– Но… – не зная, что сказать, я тряхнула рукой, обрызгав землю капельками своей крови. Одна из них попала на черное перо, и я невольно залюбовалась: алое на черном… дьявольски красиво.

Дис не ответил. Он молча отвернулся и пошел прочь.

Я сжалась, почувствовав себя побитой собакой. «Возможно, у него свои заботы. Он и так посвятил тебе много времени. Разве кто-то обещал, что он будет возиться с тобой, точно с маленькой?!» – я пыталась убедить себя, но беспокойство и обида все сильнее завладевали мною.

Смешно, но я не знала о парне, с которым жила, почти ничего. Нет, я знала о нем очень многое – как он улыбается, как спит, что любит на завтрак, знала его привычные жесты и то, что он любит… Но вместе с тем самые обычные вещи – чем он занимается, кто его родители и что составляет его мир за пределами этой странной виллы – оставались для меня загадкой. Несколько раз я пыталась задавать вопросы, но Дис всегда уходил от ответа, когда я настаивала, целовал меня, заставляя забыть обо всем. И тем не менее вопросы оставались. И этот ворон, и странное поведение Диса… Что, в конце концов, все это значит?

Рука уже почти не болела, но, ощупывая исклеванные пальцы, я с новой силой заливалась слезами.

До обеда я просидела в комнате в самом мрачном настроении. Задернув шторы, свернулась клубочком на кровати и жалела себя.

Дис появился часа в три. Словно не замечая моего состояния, он поцеловал меня в лоб и сказал, что на обед у нас мой любимый креветочный салат под домашним майонезом.

– У тебя какие-то проблемы? – спросила я, приподнявшись на локте. Мой голос звучал глухо, словно шелест осенней листвы.

– У меня? – В голосе Диса слышалось искреннее удивление. – Конечно, нет. Одевайся, стол уже накрыли.

Его невидимые и неслышные слуги, усердно выскребающие дом и накрывающие стол, словно для приема английской королевы, тоже, если честно, раздражали меня. У себя дома я привыкла есть запросто, иногда хватая куски прямо со сковородки. А тут – салфеточки, продетые в специальные колечки, разнокалиберные бокалы, вилочки, ножики… И все это, когда за столом нас только двое – Дис и я.

– Я тебе наскучила? – задала я следующий вопрос.

В полумраке я едва видела его лицо – скорее силуэт, похожий на совершенные профили с античных камей.

– Нет, конечно. Ты такая… живая.

Он стоял у кровати, в одном шаге от меня, но мне казалось, будто нас разделяют километры – океаны, в которых, покачиваясь, плывут сияющие айсберги, покрытые толстым слоем снега континенты, завьюженные города, пустые поля, где ветер лениво гоняет поземку…

И я вдруг ужасно разозлилась.

– Послушай, мне надоело, что ты выпендриваешься! – крикнула я, поднявшись на ноги – ругаться лежа совершенно неудобно, вы не замечали?.. – Мне надоела твоя напускная мрачность и многозначительность! Да, понимаю, деньги у тебя есть, но это еще не все! И это не повод корчить из себя… – я взглянула на Диса, застывшего с непрошибаемо-каменным выражением лица, – печального демона, духа изгнанья!

– И все-таки ты – удивительная девушка! Видишь, я выбрал тебя не зря! – сказал он и вдруг расхохотался. – Что ты обо мне вообще знаешь?

– А все, что ты рассказывал! – парировала я, оскорбленная его смехом.

– И ты действительно хочешь узнать обо мне главное? – уточнил он, жадно глядя мне в лицо.

Мне показалось, что его глаза алчно сверкнули во тьме.

Признаться, мне вдруг стало как-то не по себе, но не отступать же, раз уж я завела этот разговор. Приходилось держать марку.

– Хочу! – И я зачем-то кивнула, подтверждая собственные слова.

– Ну что же, это твой выбор. Пойдем.

Заинтригованная, я последовала за ним, надеясь, что он не признается сейчас, скажем, в том, что является маньяком, специализирующимся на доверчивых безбашенных девицах.

Мы прошли несколько комнат, спустились вниз. И тут я поняла, куда мы идем. Конечно же, к его коллекции! И этот умник, пустив мне пыль в глаза, собирается признаваться в страсти к искусству.

– Не делай поспешных выводов! – Дис резко оглянулся и резанул меня взглядом колючих глаз.

Ну вот, опять несанкционированный доступ в мою бедную голову. Иногда мне кажется, он читает мои мысли так же легко, как я книги.

Я скрипнула зубами и смолчала. Подождем.

В залах, как всегда, царило такое бездонное спокойствие, что даже я почувствовала, что успокаиваюсь. Не нужно было кричать на Диса. Достаточно просто поговорить, и все прояснится. Кстати, ни разу не видела его сердитым. Все-таки мне повезло, у него даже не золотой, а бриллиантовый характер!

Один зал, другой… Так далеко я еще не заходила. Надо же, сколько здесь всего!..

Но вот Дис остановился у одного из портретов. Я подошла поближе. С темного холста на меня смотрели знакомые глаза…

– Не может быть! Это же твой двойник! – воскликнула я, разглядывая картину.

Дис молча покачал головой.

– Кто-то из твоих предков?

Опять отрицательный ответ.

– Ну тогда даже не знаю… Ты? Отличная стилизация! Так и веет стариной!

Тонкие губы Диса презрительно скривились.

– У меня нет стилизаций и подделок, – произнес он, четко выговаривая каждое слово. – Катя, ты ведь уже обо всем догадалась, просто не хочешь признаваться самой себе.

– Глупости! Ни о чем я не догадалась!

Мне хотелось закрыть глаза, а заодно заткнуть уши, чтобы действительно не услышать того, что навсегда изменит наши отношения.

– Эта картина кисти Леонардо да Винчи, и это мой портрет.

Отчего-то я сразу же поверила ему, но еще попыталась выдавить из себя жалкую улыбку:

– Ты, конечно же, шутишь.

– Не шучу.

Мы замолчали. Здесь, под землей, было тихо. Ни единого звука. Я почти не верила, что где-то идет шумная городская жизнь.

– И… кто же ты тогда? Помнишь, я уже спрашивала, не вампир ли ты?

– При чем здесь вампир? – искренне удивился Дис. – Вампиры – мелкая нежить, я принадлежу к существам более древним и могущественным. Некогда нас называли богами, затем демонами, затем – позабыли…

«Ну вот, приплыли! – мелькнула в голове мысль. – Вот почему он рассказывал о Микеланджело, и о Цезаре, и о Нероне так, словно знал их лично!.. Он просто рехнулся на почве собирания своей коллекции!»

– Катя! – он взял меня за руку, и я опять обратила внимание, что пальцы его и холодные, и обжигающие одновременно. – Не беги от себя же! Ты же знаешь, что я – не сумасшедший. Вспомни, ты сама позвала меня, стоя там, у моей статуи на мосту!

Я почувствовала себя так, словно меня ударили в грудь. Стало больно, и в легких неожиданно закончился воздух. Отняв у него руку, я зажала уши и затрясла головой, словно это что-то отменяло.

– Нет! Это не так!

– Так. Ты знаешь.

Этот проклятый ворон! Я так и чувствовала, что все как-то связано с ним!

Мысли путались, и я никак не могла ухватить их обрывки.

– А тот ворон в саду… – медленно начала я, – кто он?

Дис кивнул:

– Ты задаешь правильные вопросы и видишь главное. Он – это тоже я. Вернее сказать, часть меня, более архаичная часть.

– Но получается, что ты напал на меня. Почему?

Раз уж я стала наконец-то задавать вопросы, нужно было идти до конца.

– Это трудно объяснить, – Дис нахмурился. – Считай это небольшим конфликтом между новым и старым.

Небольшим? Ну что же… Странно, что этот конфликт вообще возник.

– А зачем тебе я?

И Дис на миг отвел взгляд.

– Сначала я думал, что ты послужишь… ммм… источником моих сил, мне нужна живая вера и любовь, они питают меня, как людей пища, которую те поглощают… Но потом, узнав тебя лучше, решил оставить тебя рядом. Я устал быть один. Ты останешься здесь, со мной.

Он опять смотрел мне в глаза и серьезно излагал свой замечательный план. Или следует сказать «свое божественное решение»?.. Ну правильно, боги привыкли изрекать, а людям надлежит слушаться и повиноваться.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин! – я приложила руку к груди и отвесила глубокий поклон, подсмотренный в какой-то сказке про джиннов.

– Разве ты не хочешь остаться со мной? – Одна из безупречных бровей удивленно приподнялась, прочертив на мраморно-гладком лбу легкую морщинку. Все-таки он удивительно красив. Ему идет все. Даже надменность.

– Нет.

Я плотнее завернулась в покрывало, воздвигая между нами еще одну из бесчисленных преград.

– Но почему? – Кажется, Дис действительно не понимал. – Здесь есть все, и ты любишь меня.

Я вдохнула, собираясь с силами.

– Я хочу уйти.

Мой голос прозвучал слишком тонко и жалко. В этот момент я не знала, чего хотела больше: чтобы он отпустил меня или чтобы сбросил этот ледяной панцирь и прижал к себе просто, по-человечески… надо же, какая горькая ирония звучит в этом слове!..

Дис читал мои мысли, но отчего-то покачал головой.

– Нет, – сказал он, – если я сделаю так, ты все равно в глубине души останешься недовольна. Я хочу, чтобы ты сама приняла решение. Я не спешу, у меня еще очень много времени, я умею ждать. Хочешь – уходи. Но знай, ты никогда не встретишь никого, с кем тебе будет так же хорошо, как со мной. После меня люди покажутся тебе простыми и пресными. Иди и, если надумаешь вернуться, звони.

С этими словами Дис протянул мне руку, на его ладони лежал неизвестно откуда взявшийся маленький потемневший от времени… колокольчик.

Я не ответила, отвернулась и пошла прочь.

* * *

Мне не требовалось собирать вещи – здесь не было ничего моего. Просто отыскать и надеть собственные джинсы и куртку, всунуть ноги в поношенные ботинки и выйти за дверь.

Произошедшее до сих пор не укладывалось в голове. Но страшнее мысли, что Дис – не человек, была та, что он не остановил меня. Даже не попытался. Наверное, все так и должно быть. Кто он и кто я? Разница слишком заметна.

На улице ждал все тот же автомобиль, который привез нас сюда. Молчаливый водитель, похожий на нахохлившегося ворона (ненавижу эту птицу!!!), отвез меня к гостинице, не произнеся ни слова, не задав ни одного вопроса.

Я вышла из машины и только тут впервые подумала о том, сколько же дней прошло с тех пор, как я, забыв обо всем, уехала с Дисом. Судорожно принялась считать. Пять? Семь? Восемь? Дни, проведенные на вилле, свились в один клубок. Я не думала о времени, забыла и о подругах, и о визе. При наихудшем раскладе Светка с Наташкой уже вернулись в Москву, а мои вещи отправили в полицию вместе с заявлением о моем исчезновении… или как здесь делается в подобных случаях?..

Положеньице не из приятных. Однако не оставалось ничего другого – только войти внутрь и попытаться объясниться на ресепшен. Вздохнув, я вошла в холл и тут же увидела, как из открывшихся дверей лифта появились подруги.

– Катя! Ну вот, я же говорила, что никуда она не денется! – Наташка радостно оглянулась на Светку и тут же снова обернулась ко мне. – Не обижайся на нас. Мы хотели как лучше…

И оказались правы. Горько осознавать собственную неправоту.

Я отвела глаза, уставившись в мозаичный пол, украшенный стилизованными изображениями виноградных листьев. Грубая работа. Вот на вилле у Диса… Нет, не надо об этом думать. О чем угодно, лишь бы не об этом!

– Все хорошо. Это вы меня простите, – пробормотала я, по-прежнему не решаясь смотреть на подруг.

– Катя, извини! – Светка шагнула ко мне и крепко обняла за плечи.

А через секунду к нам присоединилась Наташка.

Так мы и стояли, обнявшись втроем, посреди холла. Хорошо, что мы не в чопорной Англии, а в Италии, где людям свойственна эмоциональность, поэтому на нас даже не пялились.

– Пойдем пока поднимемся в номер, – сказала Света, осторожно высвобождаясь из объятий.

Мы вошли в лифт, и Светка, глядя в огромное зеркало, принялась поправлять растрепавшуюся прическу.

– Ну, рассказывай, почему так быстро вернулась, – сказала она, заправив за ухо непослушную прядь.

– Быстро?! – переспросила я, искренне не понимая.

– А разве нет? Прошло немногим больше часа.

Пол под моими ногами ощутимо покачнулся… или это просто остановилась на нашем этаже кабина лифта?

– То есть как? С какого момента? – Я посмотрела на Наташку: вдруг Светка шутит? Иногда она умела шутить так, что ни за что не поймешь: смеется или говорит серьезно. А вот Наташка – простая душа, вся нараспашку.

Наташка захлопала густо подведенными глазами.

– Как это с какого момента? – переспросила она. – Ну, с того, как ты закричала: «Вы мне чужие!» – и убежала.

– Вы шутите! – не выдержала я. – Какое сегодня число?

– Посмотри на мобильнике, если нам не веришь, – посоветовала Света, открывая дверь номера.

Мой мобильник, о котором я тоже забыла на все это время, лежал в кармане куртки. Я вытащила его и посмотрела на темный экран. Не работает. Закончился заряд? Когда же я его подзаряжала в последний раз? Кажется, в Москве.

Мои вещи лежали на тех же местах, где я их оставила. Отыскав зарядное устройство, я воткнула его в розетку и включила телефон. Двадцать четвертое января.

Прощай, крыша. Видимо, я окончательно рехнулась. Выходит, всех дней, которые я провела на вилле Диса, просто-напросто не было. Может, и самого Диса? Вот забавно! Я взглянула на свои пальцы – ранки от клюва и когтей ворона на месте. Если это и сумасшествие, то очень последовательное и правдоподобное.

Я опустилась на кровать. Видимо, у меня было такое лицо, что подруги смотрели на меня во все глаза.

– Кать, все в порядке? – осторожно спросила Наташка, протягивая мне бутылку минералки.

Я отхлебнула воды и, собравшись с мыслями, решилась задать волнующий вопрос:

– А скажите, вы видели меня с красивым парнем?..

– Где? – деловито уточнила Светка и, придвинув к кровати стул, села напротив меня, приготовившись слушать – словно добрый доктор-психиатр больного.

– Ну… вообще, – я неопределенно повела рукой.

Светка с Наташкой опять переглянулись. Похоже, они начинали всерьез сомневаться в моем душевном здоровье. И я их прекрасно понимала.

– С Дисом? – уточнила Светка. – Вообще видели. Мы думали, ты ушла с ним.

Я перевела дух, сама не понимая, что испытываю: разочарование или облегчение. Что лучше: совсем свихнуться или встречаться с демоном, позировавшим Леонардо да Винчи, управляющим банкоматами и имеющим особые отношения со временем. Так сразу и не скажешь.

Изначально я не хотела рассказывать подругам о том, что произошло, но они, разумеется, не отстали, пока не вытащили из меня всю информацию подчистую.

– И тогда он сказал: «Передумаешь – звони» – и протянул мне колокольчик, а я не взяла, отвернулась и уехала, – закончила я рассказ.

Слушательницы сидели, затаив дыхание.

– Вот это да! Здорово! – выпалила вдруг Наташка и, вскочив, в возбуждении зашагала по узкой комнате. – Знаешь, мне очень понравилось! И про коллекцию утраченных шедевров, и про банкомат, и особенно этот парадокс со временем. Отлично!

Света посмотрела на меня скептически.

– Не думала, что фэнтези – это твой жанр, – проговорила она и отвернулась. – Но почему бы нет? Запиши, тут материала побольше, чем на миниатюру.

– Да тут целый роман написать можно! Добавь приключений, деталей. А может, там будут другие, враждебные демоны. Они захотят тебя похитить, а он… – Наташкины глаза горели фанатичным огнем творчества. Это была как раз ее тема, в которой наша будущая Стефани чувствовала себя точно рыба в воде.

От отчаяния у меня опустились руки. Ну конечно, кто мне поверит, если не поверили даже лучшие подруги. В подсознании крутилось нечто важное, и я нахмурилась, пытаясь понять, что же это.

– Ладно, не хочешь рассказывать – не рассказывай. Потом как-нибудь, – примирительно предложила Света.

– Погоди, – я вдруг осознала, что меня тревожит. – Помнишь, мы видели в холле мужчину. Кажется, итальянца. Он еще испугался Диса. Вы ведь подошли к нему потом, не так ли?

В комнате повисла тишина.

– Да, мы с ним говорили, – произнесла Наташка после длительной паузы. – Он изъяснялся по-английски и сказал что-то вроде того, что нам нужно остерегаться. Я не очень поняла. Он говорил что-то про Диса и про смерть. А еще про то, что его сестра погибла из-за Диса, а может быть, то, что Дис погубил его сестру.

– Мы сами видели, что с этим Дисом что-то не так, и очень испугались за тебя, – продолжила Светка.

И правда, все сходится. Мне вспомнился колодец между двумя кипарисами и хриплое карканье зловещего ворона. Тут есть чего испугаться.

– Спасибо, – выдавила из себя я. – Вы оказались правы, я нет, и давайте больше не будем об этом. Хорошо?

Подруги кивнули. Мы снова замолчали.

– Может быть, не стоит сидеть в четырех стенах, раз вокруг весна и Рим? Пойдем прогуляемся? – предложила Наташка, и обе тут же с ожиданием уставились на меня.

Мне не хотелось выходить из номера, но, с другой стороны, оставаться здесь в одиночестве я боялась еще больше. Кто знает, что еще со мной произойдет. Так что лучше не выпускать подруг из вида и самой все время держаться у них на глазах. Чтобы меня не похитили враждебные демоны или я опять не выпала из привычного течения времени.

Я встала и совершенно машинально засунула руки в карманы куртки. Из правого я извлекла мобильник, и теперь карман был пустой, а вот в левом было что-то странное. То, что я не могла определить на ощупь.

Вытащив наружу подозрительный предмет, я едва удержала крик: на ладони лежал небольшой колокольчик, сделанный из темного с коричневатым отливом металла. Очень старый, если судить по виду. Чеканка на нем полустерлась, однако до сих пор можно было разглядеть его главное украшение – изображение женской головы, вокруг которой вместо волос извивались змеи. Медуза горгона. Вот и привет от Диса… Мамочки, кажется, все еще запущеннее, чем я могла предположить.

– Ну и что это? – спросила Света сухо, глядя на колокольчик, который я растерянно вертела в руках.

– Ой, девочки! Это же тот самый, который дал Дис? Правда, Катя? – Наташке отчаянно хотелось мне поверить – она всегда любила сказки.

– Но ты же сама сказала, что не взяла колокольчик. Откуда он? – продолжала допрос Светка. Ей бы пойти в следователи. Какое дарование пропадает!

– Не знаю. Наверняка магия, – предположила я, смирившись с тем, что обречена на непонимание.

Так и случилось. Даже Наташка приуныла – моя история оказалась слишком волшебной даже для нее.

Мы пошли гулять по городу, однако боюсь, что обращала мало внимания на красоты старого Рима. Дело в том, что мне все казалось, что я постоянно чувствую на себе взгляд Диса. Мне чудилось, будто он зовет меня. А вечером вместо воспоминаний о городе я села записывать нашу с Дисом историю.

Так прошло несколько дней. В наш прощальный вечер в городе я каждую минуту ждала, что Дис появится и просто коснется моего плеча, зовя меня за собой. И я бы пошла за ним. Но он не появлялся. О, сколько ночей я доставала заветный колокольчик и, положив его перед собой на подушку, смотрела на него в скудном лунном свете, пробивающемся сквозь щели в жалюзи гостиничного номера.

Протянуть руку и позвонить – это было так просто и так сложно. Нереально сложно.

Заметка № 6

В песне метели

Москва встретила нас неласково. Ледяной ветер кидал в лицо горсти колючего снега, забирался под куртку, норовя проморозить до самых костей, до самого сердца.

Папа, ожидавший меня на вокзале, закинул мою сумку в багажник нашего уже далеко не нового «матизика».

– Что такая невеселая? В Италии лучше было? – спросил он, выезжая с забитой машинами стоянки.

– Угу, – буркнула я, подумав, что надо бы держать себя в руках. Не рассказывать же родителям историю с Дисом. Разве они поверят, если не поверили даже подруги?

И я держалась из последних сил. Ела приготовленные к моему приезду деликатесы, на этот раз показавшиеся мне совершенно лишенными вкуса, даже любимая долма, которую мама делала собственноручно. Рассказывала о красотах Италии. Вручала подарки, в последний момент приобретенные мною в дьюти-фри по наводке доброй Светы. В общем, по мере возможности изображала, что ничего такого не произошло. Обычная развлекательная поездка. Подумаешь, какие пустяки.

– Что у тебя с рукой? – спросила мама, заметив на моих пальцах подживающие ранки.

– Ничего, – отозвалась я, поспешно пряча руку, – прищемила дверью. Уже почти прошло.

– Помажь «Спасателем», – порекомендовала она, теряя интерес к этой теме.

Я опять солгала. Мне приходится лгать все больше и больше. Наверное, скоро я к этому привыкну.

Вечером позвонил Саша.

– Привет! Вернулась? – уточнил он, как будто я могла остаться в Риме и, несмотря на это, ответить на его звонок на мой домашний московский номер. – Ну как поездка?

– Отлично, – устало произнесла я и заученно продолжила: – Италия великолепна, погода солнечная, апельсины растут.

– Ух ты! Неужели прямо на улицах? И ты пробовала?

Апельсины я ела в саду у Диса. И совсем необязательно напоминать мне об этом.

Я понимала, что Сашка не нарочно, но все равно чувствовала досаду и злость. Злилась я почему-то именно на него.

– Ты чего? Я тебя чем-то обидел? – спросил Сашка, мгновенно уловивший перепад моего настроения. – А я ведь тебя давно не видел. Хотел завтра в гости напроситься. Можно?

Мне стало стыдно. Сашка и вправду ни в чем не виноват. Это мне вздумалось срывать на нем свою злость и разочарование.

– Конечно, приезжай, – ответила я, сообразив, что не приобрела для Сашки никакого, даже самого завалящего сувенира просто потому, что напрочь забыла о самом его существовании.

Мы договорились о встрече, я повесила трубку и достала из кармана маленький колокольчик. Надо было давно его выбросить, но я все не могла… все оттягивала этот момент…

На следующий день Саша пришел точно вовремя. Он вообще отличался предельной пунктуальностью.

– С приездом! – он чмокнул меня в щеку и протянул красиво упакованный подарок.

Надо же, что-то новенькое. Раньше подарки он дарил лишь по праздникам. Неужели соскучился?

Я развернула шуршащую бумагу. Духи. «5th Avenue» – прочитала я на коробочке. Точно такими же пользуется иногда моя мама. Наверняка Саше порекомендовала их продавщица как универсальное средство понравиться девушке. Так вот, в моем случае это не сработало. Ну ничего, отдам маме, она будет рада.

Выдавив из себя радостно-вежливую улыбку и фразу: «Ну зачем же ты купил такой дорогой подарок!», я вручила собственный презент, найденный мною утром в магазине: бутылку кьянти, которая вполне могла быть привезена мною из Италии.

– Здорово! Не против выпить со мной по бокалу? – Саша лучился счастьем и, похоже, действительно очень радовался моей компании.

Я чувствовала себя скверно. Тяжело, когда тебя не любят, но не менее трудно общаться с человеком, которого не любишь ты. А к Сашке у меня не было даже самого маленького чувства. Причем никогда. Я поняла это с такой ошеломляющей ясностью, что замерла. И как я могла обманывать себя столько времени, волоча этот вялотекущий, тягостный для нас обоих роман! Я – мастер короткого жанра!

Тем временем Саша уже прошел в мою комнату, а я, вздохнув, отправилась на кухню за бокалами. Не выставлять же человека вот так сразу. Жаль, правда, родителей дома нет. В их присутствии мне было бы спокойнее.

Отыскав в шкафу два бокала на высоких изящных ножках, я вошла в комнату и едва не выронила свою ношу: Саша держал в руках колокольчик Диса и сейчас внимательно его разглядывал!

– Откуда это у тебя? – спросил Сашка, уставившись на меня взглядом инквизитора, заполучившего в лапы опасную ведьму.

– Из Италии. Сувенир, – соврала я. Спина покрылась гусиной кожей. Мне было очень неприятно то, что чужие руки прикасаются к колокольчику. Так неприятно, что я едва сдерживалась. – Положи, пожалуйста, на место.

– Нет, это не сувенир! – Сашка покачал головой. – Эта вещь обладает очень сильной аурой. Аурой зла, если тебе интересно.

Вот это новости! Никогда не знала, что Сашка интересуется паронормальным. Он, конечно, частенько таскал меня на всякие фильмы жанра фэнтези, а «Ван Хельсинга» и «Блейда» смотрел, наверное, раз по сто, но чтобы до такой степени… И главное, ведь попал в точку!..

– Глупости! Ты придумываешь! – я старалась говорить небрежно, но чем-то выдала себя.

Сашка, не выпуская из рук колокольчика, покачал головой.

– Нет, это ты лжешь. А значит, ты его сообщница.

– Чья?! – я еще пыталась играть, однако чувствовала, что щеки у меня просто пылают.

– А вот это ты мне должна рассказать сама, – Сашка положил колокольчик на стол и вытер руки, словно прикасался к чему-то нечистому. – Ты, наверное, не понимаешь, во что ввязалась. Поверь мне, это очень и очень опасно.

Он сел на кровать, всем видом демонстрируя готовность слушать.

И я сдалась.

Судя по всему, Сашка – единственный человек, который не отнесется к моей истории как к сказке. Возможно, он действительно что-то знает и поможет мне хотя бы разобраться во всем…

Слова полились из меня водопадом.

Сашка слушал. Молча, сосредоточенно и внимательно. Иногда он перебивал меня, чтобы задать уточняющий вопрос, пытаясь добиться самых мелких и незначительных, на мой взгляд, деталей.

Забытая бутылка кьянти и бокалы стояли на столе.

– И что, ты мне веришь? – спросила я, когда рассказ был закончен.

– Верю… – Сашка задумался. – И повторюсь: ты ходишь по краю бездны. К сожалению, я не могу пока сказать, с кем именно тебе довелось встретиться, но обещаю, что узнаю в самое ближайшее время.

– Слушай, да кто ты такой?

Примерно так я спрашивала и Диса, прежде чем получить от него ошеломляющий ответ. Сашка тоже не разочаровал.

– Я тот, кто охотится на таких тварей! – произнес он немного театрально, словно герой анимэ, толкающий речь о справедливости и возмездии, которые он несет во имя чего-нибудь эпического. – Начинающий охотник, – пояснил он неохотно, наткнувшись на мой недоверчивый взгляд. – Но это ничего, верь мне, и я сумею тебя защитить.

К вину мы, конечно, так и не притронулись.

* * *

Саша позвонил мне этим же вечером. Увидев его номер на определителе, я не хотела брать трубку, словно последняя трусиха.

– Катя! Телефон! Ты что, весь дом перебудить хочешь? – укоризненно спросила мама, выглянув из спальни.

Пришлось ответить.

– Катя! Я уже начал беспокоиться! – взволнованно заговорил в трубку Сашка. – С тобой все в порядке?

– Конечно, – вяло ответила я. И почему с самого расставания с Дисом я живу словно в полусне? Он будто отравил меня странным ядом, который, сковав сердце, заставляет меня цепенеть. Я оказалась словно за стеклом, отделившим меня от всего мира, и теперь наблюдаю за жизнью отстраненно, словно скучающий посетитель музея, лениво прогуливающийся по залам и, зевая, поглядывающий на выставленные экспонаты.

– Ну слава богу! Я кое-что узнал. Нам нужно будет встретиться завтра.

И я согласилась.

Каникулы закончились, начался период лекций. После занятий подруги попытались зазвать меня в кафе. Они вообще с достойным лучшего применения усердием тормошили меня, стараясь расшевелить. Особенно усердствовала Наташка, и когда ее усилия терпели фиаско, она так искренне недоумевала и обижалась, что мне становилось ее жаль.

– Не могу, – в очередной раз оправдывалась я. На этот раз у меня был даже уважительный повод. – Договорилась встретиться с Сашкой.

Наташка и Светка переглянулись.

– Так ты с ним еще встречаешься? – переспросила Светка.

– Ну тогда все не так уж плохо, а то мы за тебя уже переживать начали! – обрадовалась непосредственная Наташка.

Я пробурчала в ответ что-то неразборчиво-неопределенное.

Очень жаль, что та самая стена закрыла от меня и подруг. Раньше мы были по-настоящему близки и откровенны друг с другом. Ну вот, я опять употребила это слово «раньше». Такое ощущение, что жизнь моя разделилась на две половины: до встречи с Дисом и после. И случайно ли, что самое простое и светлое осталось там, в прошлом, а сейчас со мною лишь горечь да грусть.

Но Дис… Я вспомнила, как он прикасался к моей щеке, как смотрел на меня, как улыбался… Уже тогда я чувствовала в его улыбке полынный вкус горечи… Ну конечно, он всегда знал, что отношения между нами невозможны. Они были обречены с самого начала, что уж тут говорить. Но почему опять взволнованно стучит сердце?.. Забыть. Просто забыть. Не думать.

И вот я уже в кафе. Сашка ждет меня за дальним столиком у стенки. Перед ним – бокал горячего шоколада и пирожное.

– Садись. Что тебе заказать? – спросил Сашка, вытирая губы, испачканные шоколадом. Мне стало неприятно, и я отвела взгляд.

– Нет, ничего.

– Кать… – он помолчал, – мне все кажется, что ты на меня отчего-то обижена. Я что-то делаю не так?

– Нет, все так. Извини, у меня плохое настроение. Ты позвал меня, чтобы что-то рассказать…

Я сидела за столом, точно примерная девочка, сложив на коленях руки.

А в последний раз я ходила в кафе с Дисом…

– Да, – Сашка отставил бокал и сделался очень серьезным. – Я нашел кое-что о нем. Во-первых, имя. Мне сразу оно показалось знакомым, и не случайно. Дис – это одно из имен римского бога мертвых, а еще это поэтическое имя, которое поэт Данте дал Сатане. Это раз. Затем ты рассказывала мне, что статуя стояла на мосту. Это очень показательно. Мосты и перекрестки – это всегда место, где соединяются два мира: наш и другой, потусторонний. Об этом говорят мистические традиции многих народов – и на Западе, и на Востоке. Это два. Случай с банкоматом тоже свидетельствует о причастности к темному подземному миру – подземный мир и богатство всегда связаны. И его коллекция – мертвые вещи в застывшем времени. Все сходится!

Я слушала Сашу рассеянно. Все, что он говорил, было всего лишь общими словами.

– Но это еще не все! – Сашка торжествующе посмотрел на меня. – Самое главное: я нашел в нашем архиве информацию о твоем Дисе! Сейчас я расскажу тебе одну историю… Кстати, может, все-таки что-нибудь закажешь?

Я покачала головой, подошедшая к нам официантка удалилась, и Саша приступил к рассказу.

Лет пятьсот назад жил в Италии молодой скульптор, мечтающий создать нечто столь же великое и совершенное, как греческие скульптуры времен расцвета античности. Эта страсть сжигала его душу. Дни и ночи он проводил в мастерской, пытаясь оживить камень. Но тщетно. Его скульптуры были хороши, недоставало только одного: настоящей жизни. И тогда он решил отказаться от искусства, зажить обычной жизнью, завести семью… На примете у него имелась одна прелестная девушка.

Но вот однажды, накануне свадьбы, в дом скульптора пришел молодой человек. Едва взглянув на него, мастер понял, что пропорции этого совершенного лица должны быть запечатлены в мраморе.

– Согласишься ли ты позировать мне? – спросил скульптор юношу.

– Для этого я и пришел, – ответил тот, – я знаю о твоей мечте, и пришло время ей осуществиться. Скажи, что ты отдашь за свою мечту.

– Что угодно! – пылко ответил скульптор.

– Ну что же, считай, договорились.

Незнакомец улыбнулся, и дьявольское торжество сверкнуло в его улыбке.

Молодой мастер взялся за дело. Он работал, не чувствуя усталости, и камень оживал под его руками. Свадьбу, конечно, отложили. Но невеста боялась, что навсегда потеряет своего жениха, потому что день ото дня он все больше напоминал бесплотную тень, зато мраморная скульптура наливалась красками и жизнью, словно впитывая в себя жизненные силы своего создателя.

– Прерви работу! Подумай о нас, подумай о своей невесте! – уговаривали друзья, но скульптор не хотел их слышать.

Он затворил двери своей мастерской и, кажется, вовсе перестал есть и спать.

Силы стремительно покидали его, как море, отступающее во время отлива. И заканчивая отделку последних деталей, мастер уже едва мог держаться на ногах.

Он умер в тот же час, как была завершена страшная работа. Скульптура получилась такой живой, что превзошла даже многие античные образцы, и люди, пришедшие в мастерскую, замерли, не в силах поверить в увиденное чудо. Никто не решился взять статую к себе в дом. Ее поставили на мосту – в нейтральном месте, а ровно через полгода у подножия статуи нашли невесту скульптора. Девушка была мертва, и на лице ее застыло выражение счастья. С тех пор в тех местах находили мертвых девушек, и о мосте пошла недобрая слава…

– И ты хочешь сказать, что моделью и был Дис? – уточнила я, когда Саша закончил.

Он подвинул к себе бокал, отхлебнул остывший шоколад и только потом кивнул.

– Поэтому я и говорил тебе, что ты находишься в страшной опасности. Тебя угораздило влюбиться в демона, черпающего свои силы из душ влюбленных в него. Сама подумай, какая участь тебя ждет.

«Я думал, что ты послужишь источником моих сил», – отчетливо прозвучал в ушах голос Диса.

Это правда. Все, что рассказал мне Саша, – правда. Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, но не чувствовала боли. Под ногами разверзлась бездна.

– И не думай, что, уехав из Рима, ты избежала опасности, – Саша пристально следил за мной, не спуская горящих азартом глаз с моего лица. – Он не оставит тебя, пока не иссушит полностью.

Я молчала – что тут скажешь. Наверное, жаль, что я не умерла там, в Риме. Сейчас мне не было бы больно.

– Катя! – Саша взял мои руки в свои. – Ты пойми, ты мне очень дорога. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты жила и была счастлива!

Мысли кружились в голове, словно лошадки на карусели – по кругу, по кругу, по кругу… «Странно, что Саша любит меня. Никогда бы не заподозрила его в этом», – думала я.

– Ты не веришь? – Он напряженно, словно от этого зависела его жизнь, вглядывался в мое лицо. – Да, я понимаю, я раньше никогда не говорил о своей любви. О настоящих чувствах молчат. Не верь тому, кто легко произносит самые важные слова… Да что с тобой?! Почему ты не отвечаешь? Околдовал он тебя, что ли? Думаешь, мне не обидно, что ты отказывала мне все это время, а тут с первым попавшимся…

Он прервался.

Любит – не любит, плюнет – поцелует. Не все ли равно? Что сказать, если я потерпела фиаско, любовь меня предала, и не осталось ничего. Ни-че-го.

– А что мне отвечать? Извини, я тебя не люблю.

Слова дались неожиданно легко. Надо же! Раньше я делала из всего трагедию, боялась обидеть кого-то или не соответствовать чьим-либо ожиданиям. Наверное, нужно оказаться перед лицом бездны, чтобы наконец получить свободу, чтобы сбросить с себя груз условностей и мнимых обязанностей.

Сашка покраснел. Минуты две он напряженно буравил взглядом недопитый шоколад – так, что я с вялым любопытством ждала, не взорвется ли бокал тысячью сверкающих осколков.

– Ну хорошо, – наконец проговорил парень глухим голосом. – Пусть ты не любишь меня… пока… Но ты должна помочь мне. У нас теперь одно общее дело. Мы должны остановить твоего… приятеля. Нет, не возражай. Дело не только в тебе. Подумай о других девушках, которые станут его жертвами. Да, это противно и неприятно, но мы должны остановить его, чтобы спасти их. Это наш долг.

Не люблю пафосных речей, но в чем-то Сашка наверняка прав. Любить и убить – правда, заезженная рифма?..

Заметка № 7

Знак обреченности

Я приняла решение.

Страшно, этот дневник, задуманный как рассказ о веселом путешествии, приобретает все более мрачные тона. Разумеется, теперь и речи не идет о том, чтобы показать его кому-нибудь. Скорее всего, я просто уничтожу свои записи. Сотру из памяти компа. Это так легко. Если бы с такой же легкостью все можно было стереть из собственной памяти. Увы, это невозможно. Потом придется как-то жить со всем этим. Я думала о том, чтобы не жить, но это стало бы бегством, трусостью. К тому же нельзя забывать о родителях и друзьях. Зачем обрушивать на них этот страшный груз?!

Дис… Он сломал мою жизнь так же легко, как сухую былинку. Что у меня осталось? Только боль и зияющая пустота. Не пожелаю этого и врагу, а значит, я должна остановить Диса. Сашка прав – выбора нет.

Я приняла единственно правильное решение, в этом нельзя сомневаться. Сомнения разрушают. Как тяжело! Но скорее бы все закончилось. Чтобы не думать об этом, запишу некоторые детали.

Все планируем сделать просто. Саша подготовит то, что нужно. Он знает место, где нам никто не помешает. От меня требуется только вызвать Его и уйти. Саша сказал, что мне не нужно смотреть, как он будет это делать. Огонь? Ритуальные ножи? Святая вода? Без разницы. Я уже знаю, что мне будет так же больно. Может, не стоило уходить тогда, в Риме, из-за глупой, совершенно детской обиды?.. Нет, нельзя думать об этом. Дис – не человек. Любовь между человеком и демоном невозможна. Мы слишком разные. Как я вообще могла подумать, что Он полюбил меня?

На следующий день я не пошла в институт, потому что испугалась, что Наташка и Светка, едва взглянув на меня, сразу обо всем догадаются.

Я не помнила, как прошел этот день. Помню только, как стояла на мосту и глядела на темную дорожку воды. Крошечный колокольчик, лежащий у меня на ладони, казалось, весит целую тонну. Может, легче бросить его вниз и забыть обо всем, что со мной было?.. Нет, слишком поздно. Я уже слишком далеко зашла, пути назад нет.

Саша позвонил мне часов в шесть и сказал, что все готово. Нужно было подъехать к одной из станций «серой» ветки, где мы договорились о встрече. Я зашла в метро и добралась до нужной остановки. Сашка уже ждал меня, мы вышли на улицу, сели в автобус и ехали еще минут двадцать.

Было холодно и как-то стыло. Бывает такая погода, когда не помогает даже теплая одежда, а влажный прилипчивый холод просачивается внутрь, выстуживая кровь в венах, сковывая сердце ледяным панцирем. Хотя, возможно, виноват тут вовсе не холод, а нечто другое, что поражает не тело, а душу.

– Сюда, – Сашка указал на ступени, ведущие вниз, и открыл натужно скрипнувшую металлическую дверь.

Передо мной был небольшой подвал. Щелкнул выключатель, и на потолке зажглась тусклая круглая лампочка. В ее скудном свете я огляделась. Помещение, в которое я попала, оказалось оборудовано весьма странно. По стенам висели свитки и глиняные таблички, на полу была начерчена пентаграмма, в углах которой стояли толстые свечи, сплошь покрытые какими-то странными символами.

Приглядевшись к линиям пентаграммы, я поняла, что они начерчены чем-то бурым.

– Это моя кровь. Лучший способ запечатать демона, – сказал Саша, демонстрируя мне кое-как забинтованное запястье.

Он уже снял верхнюю одежду и тщательно помыл руки – в углу подвала обнаружилась не замеченная мною с первого взгляда проржавленная раковина и кран. Затем подошел к пентаграмме и принялся зажигать свечи. Все, кроме одной, самой последней.

– Ты вызовешь его, я зажгу последнюю свечу и запру его внутри пентаграммы, – объяснял он мне сухим, по-деловому звучащим голосом. Я с трудом верила, что это говорит тот самый человек, который недавно признавался мне в любви. – А потом – уходи, не оглядываясь. То, что произойдет здесь, не твоего ума дело. Поняла?

Я машинально кивнула.

– Ну так не будем терять время. Приступаем. Ну же, зови! – Сашка стоял наготове с горящей лучиной – почему-то свечи нужно было зажигать от лучины и ни в коем случае не от спичек. Видимо, дань традициям, но тогда почему бы не добывать огонь трением?..

Я поморщилась, раздосадованная вздорными мыслями. И о чем я думаю в этот момент? Почему тяну время?

Не ради Сашки, не ради себя я пошла на это. У меня есть настоящая цель. Пусть другая, незнакомая мне девушка никогда не узнает о Дисе и останется жива, и не будет страдать от разъедающего душу яда. Пусть будет так. Остальное не важно.

Моя рука не дрожала, когда я вытащила из кармана старинный колокольчик. Его звук в тишине подвала показался мне грохотом грома.

Дон-дон-дон!

Наверное, целую минуту ничего не происходило, затем воздух внутри пентаграммы дрогнул и словно подернулся рябью, и все яснее стали прорисовываться очертания высокой фигуры.

– Еt libera nos a malo![3] – прошептал Саша, зажигая последнюю свечу.

Секунда – и она вспыхнула ярким пламенем.

Теперь я ясно видела Диса. Он стоял внутри пентаграммы – совершенно такой, каким я его запомнила. Нет, не такой… что-то изменилось. Возможно, взгляд?..

Он не смотрел на Сашу – только на меня, и в его глазах читались разочарование и боль.

– Теперь уходи! – крикнул мне Сашка.

Я медлила.

Дис молчал. Он только по-прежнему смотрел на меня, и у его губ образовалась горькая складочка.

– Не смотри на него! Не верь ему! Он пытается тебя обмануть! – Сашка схватил меня за плечи и тряхнул так сильно, что я едва устояла на ногах.

– Оставь ее. Как я понимаю, тебе нужен я, юный охотник за славой. Ты же не хочешь, чтобы что-либо пошло не так. – В голосе Диса звучало неприкрытое презрение.

К моему удивлению, Сашка немедленно послушался, разжав руки.

– Уходи, – нетерпеливо повторил он.

– Уходи. Все, что здесь произойдет, – не для твоих глаз, обойдешься без этих воспоминаний, – сухо сказал Дис, обращаясь уже ко мне.

Я сделала то, чего от меня хотели, он прав. Я отвернулась и, не оглядываясь, пошла к двери, вышла на улицу.

За это короткое время стало еще темнее. Редкие фонари не разгоняли, а словно еще больше подчеркивали тьму. Под одним из фонарей стояла девушка.

– Катя! – окликнула она, когда я проходила мимо.

Я оглянулась. У меня неплохая память на лица, и я не сомневалась, что никогда не встречала ту, что назвала меня по имени. Я бы ее запомнила, хотя бы благодаря необычным фиолетовым глазам и бледной, как у готов, коже. Я не встречала ее ни в узких коридорах Литинститута, ни в одной из немногих компаний, с которыми общалась.

– Ты права, мы незнакомы, – сказала девушка.

Я почти не удивилась: должно быть, проникать в мои мысли – веяние последней моды, хотя наверняка все они и без того легко читались на моем лице.

– Но я пришла, чтобы помочь тебе не совершить ошибку, – она говорила быстро, словно боялась не успеть. – Понимаешь, мне тоже когда-то пришлось встать перед выбором, и теперь я хочу сказать тебе только одно: доверяй своему сердцу.

– Кто ты? – спросила я. Чем дольше я разглядывала незнакомку, тем более странной она мне казалась. Несмотря на мороз, на ней было надето лишь легкое черное пальто, к тому же распахнутое на груди.

– Это не важно, – она сжала на груди руки, словно умоляла. – Пойми, потерять все очень легко, и когда у тебя не остается ничего, ищи веру в глубине своего сердца. Это все, что я имею право сказать. Загляни в свое сердце. – Она улыбнулась бледной улыбкой, похожей скорее на тень улыбки, и зашагала прочь.

– Погоди!

Я кинулась за ней, но странно, девушки уже не было. Она словно растворилась во тьме.

Господи! Что же мне делать?! Кому верить и можно ли верить хотя бы кому-нибудь? Почему все обрушилось именно на меня?

Дис… Я вспомнила его взгляд и горькую складку, появившуюся возле губ. Теперь он заперт внутри пентаграммы и не может ответить ударом на удар. Разве это честно? Да и вообще, почему я поверила не ему, а Сашке? В какой момент сделала выбор?!

Но ведь еще не поздно! Еще можно успеть!

И забыв обо всем, я побежала к скользким кривым ступенькам.

Заметка № 8

Свет моей любви

– И только когда я всажу последний, седьмой нож, только тогда ты подохнешь. Понимаешь, тварь?

В Сашкином голосе звучало столько ненависти, что я едва его узнала.

– Ну что ты молчишь? Щуришься и молчишь. Думаешь, тебя это спасет? Фигли! Ты думал, что бессмертный и тебе все позволено?! Ну уж нет! Я с тобой расправлюсь! Понимаешь, я! Гордись, ты будешь первым демоном, которого я убил!

– Не перевозбуждайся, парень, – послышался насмешливый голос Диса, – а то, гляди, сердечко не выдержит, кто же тогда осуществит твою благородную миссию?

– Ты мне угрожаешь, мразь?! Да я тебя… – Сашка запнулся. – Я тебя буду убивать долго, очень долго. Ты еще намучаешься, чертово отродье!.. Ну что вздыхаешь, проняло наконец?

– Нет. От жалости. Знаешь, юный демоноборец, раньше в ваши ряды абы кого не брали. Мне грустно смотреть на упадок мира.

– Ах, тебе грустно? Ну погоди, я избавлю тебя от этого!

Слушать этот диалог и дальше не было сил, и я вышла из мрака.

На звук шагов Сашка оглянулся. В руках у него действительно было нечто наподобие длинного чехла, из карманов которого торчали рукоятки ритуальных ножей.

– И зачем ты вернулась? – спросил он, явно не ожидавший моего появления.

– Посмотреть на триумф славного демоноборца, – усмехнулась я.

Теперь я видела Сашку как на ладони. Не слишком умный, но очень амбициозный, желающий прославиться и вообразивший себя великим борцом со злом. Как же я вообще могла рассматривать его в качестве своего молодого человека? Этого доморощенного Ванхельсинга мелкого пошиба.

– Не надо иронии. Ты разве не понимаешь, что этот демон – зло, он искушает тебя!

Сашка говорил совершенно искренне и, похоже, сам верил в свои слова. Хорошо, что он не видит себя со стороны и не осознает, как жалко смотрится. Тем более рядом с Дисом, который и в этой ситуации сохранил свой шарм. Он стоял в горящей пентаграмме, словно посреди светской гостиной, – спокойный и слегка насмешливый, даже волосы не растрепались. Сашка же был весь красный, точно свекла, а на лбу его от усердия поблескивали бисеринки пота.

Оставалось еще кое в чем убедиться. Так, для общей эрудиции.

– Саш, помнишь, ты говорил о том, что любишь меня? – Я сделала шаг вперед, незаметно приближаясь к пентаграмме.

– Ну говорил.

Похоже, он не был настроен на романтику.

– Так вот, у меня есть предложение. Отпусти его, и я стану твоей девушкой. По-настоящему.

Еще один шаг – совсем маленький, едва заметный.

– Ты не понимаешь! Он опасен! Он демон! И я убью его!

– А как же любовь?

Сашка скривился, словно на зуб ему попалось что-то кислое.

– Любовь – это пустяки, это не главное! – ответил он, не задумываясь.

И я поняла: вот теперь он говорит правду. Вероятно, он и находил меня привлекательной, но, разумеется, не настолько, чтобы рвать из-за меня со своими амбициями. А Дис… Знал ли он, идя на мой зов, что подвергается опасности?

Я взглянула на него.

– Уходи, Катя. Твой чокнутый друг целиком захвачен идеей убить чудовище и не согласиться ни на какие сделки. Ты свое дело сделала, можешь идти, – произнес Дис в ответ на мой взгляд.

Его лицо оставалось безмятежным и таким божественно красивым, что захватывало дух. Не важно, знал он об опасности или не знал, но Дис никогда не был мелочным. Как бы там ни было, я не смогу жить без него, и я верю ему. Мое сердце верит…

– Я ошиблась и проявила слабость. Но еще не поздно все исправить, – ответила я, кинувшись к пентаграмме.

Но Сашка понял мое намерение и, бросившись наперерез, оттолкнул меня так, что я отлетела к стене и впечаталась в нее локтем. Кажется, что-то хрустнуло, а на меня навалилась такая боль, что я невольно вскрикнула.

– И не думай встать у меня на пути! – закричал Сашка.

Губы у него дрожали, а глаза горели фанатичным огнем.

И тут я впервые увидела, как спокойствие оставило Диса. Красивое лицо исказилось от гнева, и он ринулся вперед, но резко остановился, наткнувшись на невидимую преграду.

Сашка, который при его движении ощутимо испугался и инстинктивно отступил подальше, перевел дух и засмеялся.

– Ты слабак! – сказал он, похлопывая по чехлу с ножами. – Ты не вырвешься отсюда! Ты теперь в моей власти! Понимаешь, тварь?!

Дис зарычал, и на лбу его обозначились вены. Кажется, еще чуть-чуть, и он вырвется из удерживающей его пентаграммы. Сашка торопливо вытащил нож и тут же уронил его – так тряслись у него руки. Но нет, свечи в лучах пентаграммы горели исправно, и она полностью выполняла свою функцию, накрепко удерживая попавшегося в нее демона.

Я сидела, скорчившись на полу. Малейшее движение отзывалось в руке такой острой болью, что я боялась потерять сознание. Забавно. Правая рука. Та самая, которую клевал ворон. Чем не ирония судьбы?..

– Вот мне, наконец, удалось нащупать твое слабое место! – снова засмеялся Сашка. – Если бы я знал, что ты так реагируешь на девчонку, я бы сразу не выпустил ее отсюда! – Дис опять дернулся. – Шучу, шучу! – широко развел руками Сашка. – Понимаю, ты не сделал мне ничего дурного. Даже напротив. Очень хорошо, что ты был так глуп и влюбился в смертную… И ты, – он оглянулся на меня, – очень помогла мне. Я и не загадывал, что наше общение принесет такие плоды. В общем, раз уж это твой осознанный выбор, смотри и наслаждайся. Я убью своего первого демона у тебя на глазах!

Нет, похоже, Сашке всегда было на меня наплевать. Кажется, я сломала руку, мне больно, но он даже не подумал поинтересоваться, что случилось со мной после удара. Обидно быть разменной монетой в чужой игре.

– Ну что же, начнем! – Сашка отвернулся от меня и, встав перед Дисом, забормотал какие-то странные певучие слова, занося первый из семи ножей.

Выбора нет. И я поползла, опираясь на здоровую руку. Из глаз от боли градом катились слезы. Кажется, я прокусила губу – ну да ладно, не это сейчас важно. Лишь бы ползти.

Первый кинжал, сверкнув в неярком отсвете свечей, вонзился в Диса.

Быстрее, а то не успею. Господи, но отчего же так трудно! Я натворила дел, теперь мне все и исправлять.

Бормотание стало быстрее. Вот уже второй кинжал. Мне на руку упала горячая капля – то ли воск, то ли кровь.

Тело едва слушалось, напоминая набитый мусором мешок, а время наматывалось на катушку вечности блестящей металлической нитью. Боль и страх. Но в этом царстве ужаса я вдруг подняла глаза и встретилась взглядом с Дисом. По его одежде – там, где в тело вонзились кинжалы, текла темная кровь, но лицо оставалось по-прежнему спокойным. Он едва заметно качнул головой, и я поняла его без слов: «Не надо. Уходи». Не потому, что он отталкивал меня, а потому, что он боялся за меня. Только сейчас я вдруг почувствовала, как много его любви – целый океан, безграничность. Надо было упасть в пропасть, чтобы понять, что тебя действительно любят.

И мне вдруг стало удивительно легко. Людям не даются испытания, которые им не по силам.

Третий кинжал. Тонкие губы Диса чуть дрогнули.

Не помня себя, словно все это делала не я, а некто, вселившийся в мое тело, я поднялась на ноги и отшвырнула носком сапога одну из свечей в пентаграмме. Свеча покатилась по полу, и огонь погас.

И в ту же секунду Дис, вырвавшись из плена, оказался рядом с Сашкой, перехватив занесенную уже руку с четвертым кинжалом.

Я видела, как побледнел Сашка, как медленно разжались его пальцы, и замерла в ужасном ожидании человеческой смерти.

Дис оглянулся на меня, и целую минуту мы смотрели друг другу в глаза, а потом он отшвырнул Сашку.

Тот упал на пол и вдруг отчаянно громко зарыдал, сотрясаясь всем худощавым телом.

– Ты не убьешь его? – спросила я, уже прекрасно зная ответ.

Дис едва заметно скривился, вытащил из тела засевшие там кинжалы и бросил их на пол.

– Нет, я не воюю с детьми, – произнес он с презрением. – Твой друг решил стать демоноборцем. Почему бы ему не использовать такой прекрасный шанс упрочить в мире добро и справедливость? Что уж там, не он один.

Я почувствовала, что кровь приливает к щекам.

– Прости, я… – Слов, чтобы объяснить мой поступок, не было.

Дис отвел взгляд.

– Это ты… извини, – слово далось ему с большим трудом, я заметила, как вздулись вены на его лбу, – я так давно… – Он нахмурился и махнул рукой.

И в этот миг меня пронзила острая нежность. Передо мной был уже не тот холодный коллекционер, который напугал меня на своей вилле в Риме. Дис изменился, даже черты его лица стали мягче, словно человечнее.

Я шагнула к нему, прижалась щекой к плечу и не удержалась от стона: оказывается, я совсем забыла о раненой руке.

– Сломана, – он осторожно коснулся пальцами моей руки, – сейчас будет легче.

От его прикосновений боль действительно отступила.

– Будь осторожней с рукой. Ее надо перевязать. В былые времена я помог бы тебе, но сейчас все, на что я способен, – немного унять боль.

Мне было тяжело слышать в его голосе сожаление. Возможно, все это лучше для меня – чем меньше особенных способностей, тем больше человеческого. Мне не нужно суперсущество со сверхспособностями. Мне нужен тот, кто будет рядом, просто чтобы ощущать тепло родного человека, слышать стук его сердца и дарить ему нежность.

Дис улыбнулся, и в его улыбке сквозило столько понимания и тепла, что я почувствовала, что на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

Тем временем Дис уже шагнул к Сашке.

– Ну, рассказывай, юный герой, – сказал он, присаживаясь перед ним на корточки, – как ты дошел до такой жизни.

Сашка шмыгнул носом и поднял покрасневшие глаза на того, кого еще совсем недавно собирался неторопливо убить.

– Ты обманываешь! Таким, как ты, нельзя доверять! – проговорил он, глядя взглядом загнанного в угол волчонка.

И я вдруг подумала, что не знаю ничего о Сашке. За последние сутки он несколько раз переменил мое представление о себе.

Дис медленно покачал головой:

– Нет, я не убью тебя и не стану мстить. Но предупреждаю, что в следующий раз ты вполне можешь нарваться на кого-нибудь не столь… – он взглянул на меня, подыскивая подходящее слово, – не столь доброго. Да и я в другое время поступил бы с тобой совсем по-другому.

Сашка сел и уставился в пол.

– Мой отец из охотников, – мрачно произнес парень, – он погиб, когда я был совсем маленьким. Мама воспитывала меня одна. А потом меня нашел тот человек. У него был странное имя – Владлен. Он казался совсем нестарым, однако знал столько, словно жил на свете лет сто. Владлен рассказал про моего отца и пообещал, что научит, как стать таким же, как он. Я сначала не поверил Владлену, но он привел меня сюда и показал все это… Он учил меня два года, но однажды пропал и больше не появлялся… Я ждал его, но до сих пор так и не дождался… Иногда, когда я прихожу сюда, я словно ощущаю присутствие учителя…

– Тебе повезло, – послышался от дверей девичий голос.

Я вздрогнула, потому что не слышала ни скрипа двери, ни легких шагов.

Перед нами стояла та же девушка со странными фиолетовыми глазами, которая помогла мне решиться вернуться за Дисом. Кем бы она ни была, я ей уже обязана.

Сашка, похоже потерявший способность пугаться, только хмуро посмотрел на новую гостью, а Дис окинул ее медленным внимательным взглядом, после чего кивнул, словно придя к какому-то решению.

– Тебе повезло, что твой учитель… пропал. Я знала его, – продолжила незнакомка, и в ее словах мне послышался отголосок то ли старой боли, то ли каких-то не слишком приятных воспоминаний.

Мы молчали, заинтригованные.

– Возможно, это станет новостью для тебя, – продолжала она, обращаясь к Сашке, – но он использовал тебя. Вернее, собирался использовать. Они любят заставлять своих противников сражаться на своей стороне, в этом для них есть особый шик.

– Почему противников? И о ком ты вообще говоришь? – спросила я, чувствуя, что голова и так пухнет от различных историй, а тут еще таинственные «они».

– Московский дом, – произнесла девушка так, как будто это что-нибудь объясняло.

Я непонимающе посмотрела на Диса, думая, что он разделяет мое недоумение, однако тот кивнул, словно только что получил недостающее звено в цепочке рассуждений. Может, это я чего-то не понимаю? Нет, и Сашка выглядел как человек, который не в теме, и сейчас недоуменно пялился на темноволосую. Надеюсь, у меня не такой же дурацкий видок, как у него.

– Московский дом вампиров, – уточнила девушка.

Боги, демоны, охотники, вампиры… Я уже ничему не удивлялась. Все это похоже на большой запутанный клубок, на чужие игры, куда нас попытались втянуть. Я не хотела в них ввязываться. Честно сказать, мне было наплевать на все вселенские проблемы. Мне нужно было лишь немного простого человеческого счастья. Но, наверное, я желала слишком многого.

– В тебе есть древняя кровь, – медленно произнес Дис, делая шаг в сторону незнакомки, – и еще кровь тех, кто ищет добычу, избрав своей судьбой ночную охоту.

Девушка грустно улыбнулась.

– Это так, но я не желаю вам зла. Напротив, случайно встретив Катю, я поняла, что она в беде, и решила помочь…

Теперь, когда я разглядела незнакомку получше, я могла бы поручиться, что она действительно далеко не проста, а за внешней мягкостью скрывается сталь. Мягкие движения, гордая посадка головы… она похожа на опасного хищника. Если бы она захотела, то легко бы справилась с Сашкой и спасла Диса. Но между тем ограничилась разговором со мной, только предупредила меня…

Должно быть, ход моих мыслей можно было легко прочесть по лицу, потому что темноволосая посмотрела на меня и ободряюще кивнула.

– Так было надо. Тебе пришлось все сделать самой, иначе ничего бы не получилось, – изрекла она очередную непонятную фразу.

– Ты права, и я верю тебе, – сказал Дис, адресуясь к незнакомке. – Можешь назвать, что ты хочешь за помощь.

Девушка развела руками:

– Ничего. Считай, что я просто отдала один давний-давний долг.

– Долг? – Дис нахмурился. – Но я не знаю тебя.

– А может, кого-то из моих родных? Не вспомнишь?

– Ну конечно! – Дис рассмеялся. – У тебя очень знакомые глаза. Выходит, ты из той семьи, которую я знал некогда в Риме… Даже удивительно, как тесен человеческий мир.

– И нечеловеческий тоже, – добавила девушка, снова погрустнев. – Ну что же, будьте счастливы и прощайте.

– Погоди! – закричал Сашка. – Но ты не сказала, что с учителем!

Девушка, уже собиравшаяся уходить, оглянулась:

– Ничего. Владлена убили три года назад. Свои же. Но не печалься о нем, он нес только зло, и постарайся позабыть обо всем этом. Ради своей же пользы, – она многозначительно указала на увешанные многочисленными амулетами стены. – Прощайте.

– Но все-таки назови свое имя! – снова не выдержала я. – Ты помогла мне принять самое важное решение, я хочу знать, кто ты.

– Не важно… Полина…[4]

Незнакомки уже не было, последние слова донеслись до меня дуновением холодного ветра, влетевшего в подвал через открытую дверь.

– Все к лучшему, – Дис осторожно приобнял меня за плечо. – Лучше держаться от нее подальше. У нее своя дорога, и я вижу на ней много крови и страданий, у тебя – своя. Пойдем.

Мы вышли из подвала.

– Ну, куда теперь? – спросила я, уже, правда, начиная соображать, что Дис в заляпанной кровью рубашке выглядит на заснеженной московской улице, мягко говоря, экзотично.

– Катя, – от холода, прозвучавшего в его голосе, я вздрогнула и остановилась. – Вовсе не обязательно опекать меня и идти за мной. Я отпускаю тебя. Ты свободна, понимаешь? Обещания, которые ты давала, аннулированы. Ты свободна.

Он стоял передо мной, и в темноте я видела фактически только черный силуэт.

Почему Дис так говорит? Он хочет прогнать меня? Я выполнила свою роль и больше ему не нужна?..

Эпилог

В этом городе надо прожить тысячу лет, чтобы знать все его улицы, как линии собственной руки, чтобы дышать им и ощущать биение его сердца всей своей кожей. Чтобы однажды, свернув с туристических улиц, окунуться в покой тенистого сада, где среди зимы зреют ярко-оранжевые апельсины и стоит старинная вилла, заложенная еще в античное время… Здесь живет моя любовь и моя надежда.

Семен Петрович отложил в сторону листок бумаги, поднял очки на лоб и взглянул на меня.

– Ну что же, Николаева, вполне в твоем духе. Пафосно и… ни о чем. Вот скажи, зачем ты используешь образ старой виллы? Разве твои корни в Италии? Ты русская, поэтому твоя любовь и надежда должны быть связаны с русской землей. Вот в мое время была такая песня: «Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна», – он потер переносицу и укоризненно покачал головой. – И по стилистике у тебя далеко не все хорошо. Зачем писать «всей своей кожей». Почувствовать чужой кожей у тебя в любом случае не получится.

– Ну это же интонационно, – попыталась робко возразить я.

– Когда будешь сидеть на моем месте, тогда и станешь писать интонационно, а пока тебе нужно научиться писать правильно. Понимаешь?

Я кивнула.

– И вообще, раз уж тебе так нравится Италия, напиши о ней хотя бы рассказ. Это тебе в качестве домашнего задания. Все, свободна, – Семен Петрович безнадежно махнул рукой.

– До свидания! – радостно отозвалась я и вышла из кабинета.

Наташка и Светка уже ждали меня.

– Ну как?

– Что сказал? – спросили они хором.

Я, подражая руководителю семинара, тоже махнула рукой. Левой, свободной от гипса. Правая, похожая скорее на глиняную куклу, висела, придерживаемая бинтом, перекинутым через шею. Признаться, тот еще видок.

– Ну и ладно, – утешила сердобольная Наташка, – а мне нравится, как ты пишешь. Здорово ты придумала про Рим, помнишь?.. И, мне кажется, очень романтично. Может, все-таки получится роман или хотя бы повесть?

Я категорично замотала головой.

– Ладно, Наташ, что ты к ней пристала, – заступилась за меня Светка. – Катя сама во всем разберется.

Она помогла мне надеть пальто – я не справлялась даже с этой простой процедурой.

– И как же ты все-таки неудачно упала, – покачала головой Наташка, разглядывая мою загипсованную руку. – Ну ничего, бывает. Зимой многие руки ломают. Хорошо хоть не ногу.

Я согласно кивнула. Да, с ногой было бы хуже. Хотя и рука – не очень приятно. К тому же она противно ныла и отчаянно чесалась под гипсом.

Мы вышли из института, и в лицо ударил ледяной ветер. Зима не спешила сдавать свои позиции, хотя сегодня был первый день календарной весны… Когда еще растает снег и окончательно потеплеет…

– Может, в кино? – предложила Наташка. – В «Пушке» как раз премьера.

– Не могу, уже есть планы, – призналась я, отводя взгляд.

– Катя, честно говоря, мне не нравится твое состояние, – Светка развернула меня к себе и заглянула в лицо. Под ее внимательным честным взглядом мне опять стало стыдно. – Мне кажется, ты живешь в каком-то нереальном мире. Пора очнуться! Почему ты все время одна? Что случилось с Сашкой? Ну что еще тебе не хватает?

– Слишком много вопросов, – пробормотала я, по-прежнему не глядя на нее. – Я обязательно вам расскажу. Но не сейчас, когда-нибудь потом, честное слово!

Светка и Наташка переглянулись.

– Точно в кино не пойдешь? Тебе бы было полезно, – уточнила Наташка.

– Никак.

Наташка горестно вздохнула.

– Ну смотри. Заставлять мы тебя не будем, но помни, что у тебя есть подруги и вовсе не обязательно страдать в одиночестве. Хочешь, не пойдем в кино, а просто посидим у тебя, поболтаем, как в былые времена, – не сдавалась упрямая Светка.

Немногим везет в жизни так, как мне. У меня замечательные подруги, и, честно говоря, я их совсем недостойна. Не люблю ложь, но все равно, вопреки желанию, вынуждена врать им, хотя ужасно устала от собственного вранья. Но нет, время правды еще не пришло.

– Я не буду страдать, – ответила я, поднимая голову.

– Ну хорошо, – кивнула Светка, хотя я видела, что она мне вовсе не поверила. Ну что же, таков удел всех лжецов, да и глаза наверняка выдали меня с потрохами.

– Завтра увидимся. Пока, – я помахала им рукой и вышла через калитку к Тверскому бульвару.

Оглянувшись на пороге, я увидела, что Светка и Наташка стоят плечом к плечу и смотрят мне вслед.

Я шла по бульвару. Завывал и бесновался ветер, сбрасывая с деревьев серебряные водопады снега, закручивал под ногами поземку… Кажется, начиналась пурга. В этой снежной круговерти силуэты прохожих казались призрачными, нереальными. Словно я была одна на всей планете. Во всей вселенной. Совершенно одна…

Но вот у скамейки вырисовалась высокая фигура в длинном черном плаще, и на моих губах сама собой вспыхнула улыбка.

Завывал ветер, попреки календарной весне, закручивалась у ног поземка. Но мне было тепло. Я шла навстречу Дису, чувствуя, что теперь не одинока. Ну и пусть мы такие разные, ну и пусть мне предстоит состариться и умереть, когда он не постареет ни на один день. Это не имеет значения, когда действительно любишь, и, если бы это потребовалось, я легко отдала бы за него жизнь, потому что моя жизнь и так принадлежит ему, как и моя любовь. Навеки.

Иди, иди за мной – покорной

И верною моей рабой.

Я на сверкнувший гребень горный

Взлечу уверенно с тобой.

А. Блок

Елена Усачева

Зеркальный демон

Глава 1

Бабушка – ведьма

Его звали Полкило. Кличка приклеилась в десять лет, когда он впервые приехал в летний лагерь «Дружба» со старшим братом Сергеем, пятнадцатилетним активистом и любимцем взрослых. Женьку приписали к нему в первый отряд – все равно будет пропадать в корпусе у старших. Так у первого отряда появился довесок – невысокий, глазастый и ушастый. Полкило. Серега брата в обиду не давал, но особенно и не покровительствовал. Положенные синяки и шишки Женька набирал по корзине в смену. Пару раз, закутанный в одеяло, он вылетал в окно, однажды его завалили матами в клубе. И так все лето. Да не одно. Еще и от отца доставалось. В лагере он работал физкультурником.

Осенью кличка обрушилась на Женьку в школе. Город небольшой. Половина ребят, с которыми он провел лето, училась вместе с ним. В старших классах.

– О! Полкило! – радостно звали его на переменах, щедро одаривали пирожками в столовой, передавали пас на футболе.

– Полкило! А ты как сюда?

Женька так и прилип глазами к списку зачисленных на первый курс педуниверситета.

– Ермишка! Не слышишь, что ли?

Почему же? Он все очень хорошо слышал. А главное, он чувствовал, как все взгляды стоящих рядом девчонок обращаются к нему. Карих, голубых, серых, зеленых глаз… Губы растягиваются в ухмылках. Ну вот, приехали, от насмешек теперь не отбиться.

Полкило-о-о-о… Даже до килограмма не дотянул…

– Слышу. – На ватных ногах Женька обернулся, поднял глаза. – Привет, Вовка!

Семь лет прошло, а Вовка для Женьки был все таким же высоким. И, как всегда, старшим. Старшим вожатым. Он до сих пор каждое лето ездил в лагерь. Старшим. Брат Сергей, как только дождался восемнадцати, тоже вернулся в лагерь. Вожатым на старшие отряды.

– А я и не знал, что ты в педагогический поступаешь! – радовался Вовка.

Он был высоким, отчего слегка сутулился. Длинные руки и ноги. Со стороны казался неуклюжим, но стоило Вовке улыбнуться, шевельнуть плечами, как он преображался. Его хотелось слушать, за ним хотелось идти. Настоящий вожатый.

– Поступил уже, – отвернулся Женя.

Сергей учится в МАИ, на факультете робототехнических и интеллектуальных систем, а Женька поступил в педагогический на факультет начальных классов. Почувствуйте разницу.

– Значит, летом в лагерь, – хлопает его по плечу Вовка и уходит.

Старший вожатый учится в аспирантуре в этом же педе, встречаться они будут редко. Но зато весь Женькин поток теперь будет знать, что его зовут Полкило. Не тонна, не фунт и не килограмм. А всего лишь половина от целого.

Сто человек на курсе. И все девчонки. Ну и ладно.

Летняя педпрактика в лагере по плану после третьего курса, и Женька честно держался. Его тянуло поехать в лагерь, он знал, что там будет хорошо. Что стоит ему услышать, как шуршат строгие сосны, увидеть речку Киржач, проснуться под неизменный горн, как все станет прежним – понятным и простым. Но он туда не ехал. Из упрямства. В лагере были Вовка Толмачев, Женькин брат Сергей Ермишкин, отец, старый, хорошо знакомый начальник Петр Петрович. И каждый встречный ему бы кричал: «Полкило! Привет!» А ему не хотелось быть ничьей половиной или довеском. Он сам как-нибудь, без чужого пригляда обойдется.

Но третий курс был неминуем. Он пришел четко по расписанию, следом за вторым. В учебном плане отдельно было выделено «Летняя практика». Значит, впереди у него был лагерь. Его любимый и одновременно ненавистный лагерь «Дружба».

В отличие от брата Сергея, который здорово вытянулся и раздался в плечах, так что они с Вовкой могли теперь спорить, кто больше загораживает дверной проем, Ермишкин-младший так и остался невысоким. Знакомые умильно улыбались: «В отца». Женьке было не до улыбок. По жизни он обречен был оставаться вторым, прибавочной стоимостью, незаметным. И лагерь в скором времени собирался ему это доказать.

Старожилы знают: в любом лагере самая интересная смена – вторая. Самая солнечная, самая речная, с праздником Нептуна, с ночными походами и посиделками около костра, с теплыми вечерами и звонкими утрами. Дождливый июнь и холодный август ни в какое сравнение не идут со второй сменой, с июлем.

Но чтобы июль состоялся, должна отзвенеть, прокатиться первая смена. Часть детей из первой смены перейдет во вторую, и если закрутить пружину лагерной жизни с самого начала, то ее энергии хватит до сентября. Тогда, глядя в морозное, занесенное декабрьским снегом окно, дети будут вспоминать лето и лагерь, звучную зелень, буйство солнечных лучей. Но сейчас начало первой смены, щемящий июнь, его надо прожить достойно, чтобы потом ни о чем не жалеть. Чтобы Господь Бог, посмотрев на все это, сказал: «А ну, повтори!» – и вернул всех обратно.

– Настя! Чего застряла?

Только сейчас Настя заметила, что сосредоточенно грызет карандаш. Перед ней чистый лист бумаги. Она думает.

– Думаю я, – буркнула Настя, переворачивая лист.

В окне висит Женька Ермишкин. Чтобы дотянуться до подоконника, ему пришлось встать на приступок.

– И хватит лазить через окно! – вдруг взорвалась Настя.

Женькина физиономия сначала вытянулась, а потом исчезла. Зашуршали кусты.

Ну вот, обиделся. И чего она вдруг на него накричала?

Настя поднялась и уже шагнула к двери, чтобы выйти, но тут краем глаза заметила на дорожке Вовку Толмачева, старшего вожатого. Дальше ноги-руки действовали отдельно от головы. Она легко перемахнула через подоконник, привычно приземлилась между кустами магнолии и побежала через лужайку.

– Вовка! Погоди! Ты к Григорию Федоровичу?

– Орлова? – Толмачев попытался придать своему лицу суровость. – Опять через окно прыгаешь? Сколько раз говорить! Дети же смотрят! Вози их потом в травмпункты.

Настя задохнулась от готовой сорваться с губ подготовленной фразы и остановилась. Минуту назад говорила Женьке про окно и вот оплошала.

– Больше не буду, – честно соврала Настя, пристраиваясь к широкому Вовкиному шагу.

Она сама не понимала, что ее так привлекало в нем. Спокойствие? Уверенность? Смешинки в глазах? Авторитет? Да, наверное, ей нравится, что вокруг Вовки вечное движение, что стоит ему появиться, как начинается жизнь. Жизнь веселая, суматошная, настоящая. За ним идут, ему подражают. И так хотелось тоже быть вовлеченной в эту круговерть, стать ей причастной, рождать ее.

Настя покосилась на Вовку и тихо улыбнулась. Хорошо рядом с ним. Надежно.

– У вас все готово? – хмурился Толмачев.

– Да, от нас три станции.

Настя вспомнила, что так и не придумала подробный сценарий. Специально отправила Женьку к обормотам, чтобы полчаса в тишине посидеть, по шагам расписать, кто куда и когда пойдет на празднике. «Здесь в мешках прыгаем. Здесь – кольца бросаем…»[5]

В родительский день[6] решено было устроить благотворительную ярмарку. Ребята несколько дней делали своими руками поделки, девчонок пустили на кухню для стряпни – все эти творения будут продаваться за символические деньги. Мало соберут – обитателей лагеря ждет сладкий стол, много – поездка в ближайший город на экскурсию.

Чего она за Вовкой-то плетется? Ведь Григорий Федорович, физрук, ждет ее именно со сценарием. А ничего не написано…

– Погода, что ли, портится? – Вовка покосился на небо.

– Обещали ясно…

Им только плохой погоды не хватает! Ярмарка будет на улице. Пойдет дождь – вся идея насмарку. Настя с утра смотрела в Интернете – ближайшие три дня должно быть солнце. Откуда тучи? Господь Бог, что ли, Интернет не читает? Или больше верит «Гуглу», чем «Яндексу»?

Но небо пока было чистое, промытое, перечеркнутое белыми самолетными следами, нанизанное на быстрый пролет стрижей. И хоть на горизонте темнели тучи, они вполне еще могли уйти. Настя верила в это. Шагая рядом с таким уверенным, таким сильным и решительным Вовкой, нельзя было думать о плохом. Только о хорошем. Только об удаче. Только о любви?

Дыхание сбилось, Настя отстала на шаг. Но зато теперь она видела, как двигаются под его футболкой плечи при ходьбе, как чуть выступают лопатки, как из-под белой ткани рукава показывается слегка подрумяненный загаром локоть.

Они прошли мимо корпуса малышей, миновали березовую рощицу и оказались на спортивной площадке. Здесь уже вовсю трудилась половина ее первого отряда и почти весь мужской коллектив лагеря. Носили столы из игротек, расставляли по выбранным местам, крепили таблички и ножки для зонтиков. Если завтра будет то, что обещает «Яндекс», а не небо, то «продавцов» от солнца собирались закрывать большими пляжными зонтами.

В стороне от суеты, за кучей столов, в теньке на корточках сидел Стас. Его местоположение можно было безошибочно определить по кружащим неподалеку главным красавицам Настиного отряда, Зине и Ксюхе. Обе высокие, тонконогие, грудастые, обе хохотушки с циничными взглядами. У Ксюхи ко всему еще и шикарная коса, длинная, толстая. Когда она сушит волосы, все мальчишки соревнуются в остротах и комментариях, тем самым лишний раз признавая несомненную красоту. Такая роскошь редка в наше время каре и хвостиков.

– Вот я вас! – выскочил из своего укрытия Стас, предварительно потушив сигарету. Девчонки с визгом прыснули прочь. – Вот глупые, – покачал головой Стас. – Как будто они кому-то нужны!

– Хорош девчонок гонять, – расплылся в улыбке Вовка. – Выходной сегодня?

У Стаса была смешная фамилия Попугайчик. В лагере на младших отрядах работала его сестра Тамара. Сам же Стас помогал на кухне. Должность его называлась «котловой» – он таскал тяжелые котлы и огромные кастрюли, принимал мешки с картошкой и разгружал машины. Но обо всем этом забывалось, стоило только Стаса увидеть.

Нет, все-таки матушка-природа не устала экспериментировать, да и Бог не отвернулся от людей. Он еще милостиво посылал на землю Красоту. Спокойное, уверенное в себе совершенство. Стас был потрясающе красив. Льняные вьющиеся волосы, мягкий овал лица, резкая линия носа и губ, серые глаза с длинными ресницами, решительный подбородок. Высокий, с крепкими плечами, с сильной выразительной мускулатурой рук. Пальцы у него были длинные и крепкие, ладони широкие. И весь он был какой-то очень правильный. А главное – он никогда не суетился, никогда никуда не бежал. И если тебе нужна была помощь – он всегда помогал. Причем получалось это как-то само собой. Ребенок подвернул ногу, и его надо донести до медпункта, девочка в истерике забаррикадировалась в туалете, и уже два часа никто не может до нее достучаться. Перегорела лампочка. Сломалась кровать. Потерялся десятилетний балбес.

В ответ на просьбы Стас растягивал губы в задумчивой улыбке, прищуривался – и через пять минут все были спасены, лампочки вкручены, техника работала. Подчиняясь магии внешности, за Стасом табунком носились девчонки. И здесь уж котловой проявлял чудеса изобретательности, чтобы отваживать особенно настырных фанаток. Родись у него желание заниматься с мелюзгой, он вполне мог пойти в вожатые – педагогическим талантом они с сестрой не были обделены. Но ему это было не надо. Это Вовке, приятелю Стаса по лагерю и по школе, нравилось руководить, командовать, быть лидером. Попугайчик вполне был доволен несложной работой, хорошей кормежкой и относительным покоем.

Одно время Настя еще решала, кто ей больше нравится – Вовка или Стас. И в конце концов остановилась на Вовке. Во-первых, любить старшего вожатого было безопасней – она с ним постоянно на работе сталкивалась, никто не станет подозревать никаких других чувств, кроме дружеских. Да и сам Вовка казался более живым, чем застывший в своей красоте Стас.

– Орлова! У тебя бабушка случайно не на стеклянной фабрике работает? – раздался рядом с Настей насмешливый голос. Этот вопрос заставил вынырнуть замечтавшуюся Настю из мира грез.

– Нет, она у меня ведьма, – огрызнулась Орлова, стараясь не глядеть на усмехающегося Вовку.

– Как кстати! – тут же нарисовался рядом Григорий Федорович. – Для павильона с гаданием. Твоя бабушка не собирается приехать? Внучку проведать?

Настя посмотрела в знакомые прищуренные глаза. До чего все-таки Женька похож на своего отца. Когда он вырастет, то станет таким же толстеньким и розовощеким. И очки черные будет носить такие же. Дурацкие.

– Не приедет, – отвернулась огорченная Настя. – У меня девочки на гаданиях сидеть будут, я им уже карты отдала, они учатся.

– А ты у нас тоже – ведьма? – услышала она тихий вопрос.

– Если бы я была ведьмой, я бы вас уже давно всех заколдовала, – проворчала Настя. В ответ Стас усмехнулся и потянул из пачки новую сигарету.

Если бы она была ведьмой, то все было бы по-другому. Она бы одним щелчком пальцев заставляла людей делать то, что ей хочется. Понравившиеся ей мужчины ходили бы за ней по пятам, экзамены без напрягов сдавала бы, а дети беспрекословно бы ее слушались и не устраивали бы ночных вылазок в гости к привидениям. Ведь вот сейчас – столы расставят, таблички укрепят, а ее оболтусов непременно ночью куда-нибудь понесет, они в темноте пойдут через поле и все здесь посшибают. Шума будет больше, чем от встречи с покойником в ином фильме ужасов. И опять начальник Петр Петрович будет кричать: «Орлова! В чем дело? Вы когда работать начнете? Вы сюда не к бабушке на пироги приехали!»

Бабушку зачем-то вспомнили. Не к добру это.

Бабушка у Насти и правда была непростым человеком. На метле, конечно, не летала и черных кошек не разводила, но скромными предсказаниями пробавлялась. Раскидывала карты, гадала по руке и глазам. Могла небольшую болячку заговорить, пошептать над водой. Дома у нее всегда были чаи с травами, отчего в квартире стоял особенный лесной дух.

Отношение в семье к бабушке было осторожным. С одной стороны, мать никогда не бросала ее и не забывала, что в нескольких кварталах от нее живет родная душа. Но Настю к ней не пускала. Да и сама бабушка не очень рвалась видеть внучку. С весны по осень пропадала в деревне. В детстве Настю туда возили, а после школы про «родовое гнездо» как будто забыли. Даже традиционные соленья и варенья исчезли. Мать ездила к бабушке на дни рождения и праздники, привозила фотографии, но никогда – подарки. Эхом детства к Насте возвращались полустертые воспоминания о быстрых руках, раскидывающих по столу потрепанные карты. О постоянных гостях, которые заходили не через порог основного входа, а сначала стучали в окно, ждали, когда бабушка отзовется, и только потом шли вокруг дома к задней двери, где в пристроенном сарае до сих пор стоял сильный запах куриного помета – прабабушка держала когда-то кур. Слезы, быстрые причитания и шепот. Этот шепот потом Насте снился во сне. Пустой набор слов. А еще она помнила свое последнее лето. Как прибежала с речки. Бабушка сидела на полу, а в комнате было все перевернуто, стол сломан. Настя порывалась все куда-то бежать, звать на помощь, но бабушка устало отмахивалась, бормоча:

– Это я упала. Упала я.

Вечером Настя рассказала о случившемся маме, и уже утром примчался отец. Больше Настя бабушку не видела. По телефону разговаривали. В гости бабушка к себе не звала, знала, мать Настю не отпустит. И только через несколько лет из подслушанного разговора узнала, что бабушку так нечисть наказывала. Видимо, бабушка отказывалась выполнять то, что окаянным было нужно, вот они и вселились в ее тело, заставив расшвыривать все вокруг себя, превратили в одержимую. После такого наказания любой снова станет податливым. Интересно, что бабушка отказывалась выполнить и на что все-таки согласилась?

Сильный порыв ветра заставил посмотреть вверх. На небе тяжелыми глыбами ворочались облака. Быть дождю. А переносить все в клуб уже бессмысленно. Не успеют. Сегодня суббота. Завтра к десяти родители начнут приезжать. Как раз после завтрака и собирались начать ярмарку, чтобы уложиться до обеда. Правда, что ли, поколдовать, чтобы тучи разошлись? Не пропадать же такой родословной!

Пока Настя размышляла над судьбой завтрашнего праздника, Вовка успел уйти, Григорий Федорович побежал ругаться с ребятами, которые вместо того, чтобы носить столы, устроили соревнование по пинг-понгу – ракетки и шарики у мальчишек всегда были с собой. Запомнив место, где предполагалось ставить шатер с предсказаниями, Настя пошла обратно в свой корпус. Погода, бабушка, завтрашний родительский день – все это требовало какого-то более радикального решения. На крыльце Настя поймала пробегавшую мимо девчонку из отряда.

– Маруся, где Вава?

Невысокая бледная Маруся с бесцветными волосами открыла рот, чтобы ответить, но вдруг лицо ее пошло пятнами, глаза забегали.

– Не знаю, – неумело соврала она.

– Мне нужны карты. Где она?

Маруся не выдержала психической атаки и отвела взгляд.

– Так! – протянула Настя, мысленно прикидывая, что такого могли устроить завтрашние ворожеи и цыганки, о чем тихая Маруся боится рассказать. Всю неделю они тренировались в гаданиях, измучили и первый, и второй отряд – им нужна была свежая «кровь» для экспериментов – и вот теперь пропали. И если они сейчас не гадают – а этим невинным занятием им было разрешено заниматься, – то отправились повышать статус, переходить на новый уровень и зарабатывать бонусы. Они подались в колдуньи!

– Где?

Из всех возможных фокусов самым популярным среди девчонок был вызов духа летчика Пушкина. А.С. Пушкин, в смысле ас Пушкин, был излюбленным персонажем для телепортации. Где этим можно заниматься? В нежилом помещении. Столовая и клуб отпадают – везде сейчас толпа. Остается туалет с душем. В туалете не запрешься – воплями, чтобы пустили, замучают. К тому же там светло. А нужна темнота. Темноту среди бела дня найти можно только в душе.

– Ой, Настя, не ходи! – помчалась за ней Маруся. – Они недавно начали!

– Кого вызывают? – Настя поднялась по ступенькам крыльца, в холле повернула налево. – Пушкина или Гоголя?

– Вельзевула, – пискнула Маруся, и Настя споткнулась на ровном месте.

– Кого? – медленно повернулась она.

– Духа тьмы, – умирающим голосом произнесла Маруся, и на ее бледном лице ярче проступили веснушки.

– А чего мелочитесь-то? – У Насти странно дернулась щека, сердце сжалось предчувствием тревоги. Словно ей опять надо войти в дом, где разбросаны стулья, сломан стол, а в окне, задевая осколки стекла, свистит ветер. – Звали бы сразу дьявола и всех его шесть тысяч приспешников.

– Зачем так много? – икнула Маруся.

– На самом деле их больше. – Настя как будто только что вспомнила, куда и зачем шла. – Семь с половиной миллионов рядовых духов под командой семидесяти двух князей тьмы.

– Как это? – зависла на бестолковых вопросах Маруся.

– Молча!

Настя рванула ручку двери. Конечно, душ был заперт. Изнутри. Шваброй или веником. Если включили фантазию, то подперли стулом. Можно начать кричать: «Открывайте, а то позову начальника!» Можно и правда его позвать. А заодно найти Женьку и настучать ему по башке. Куда он смотрел? Пол-отряда ушло в отрыв, а он не заметил.

Можно было сделать все, но Настя поступила по-другому. Она зашла в мужской туалет, оставив опешившую Марусю в коридоре, и остановилась около шкафчика в углу за раковинами.

О том, что женский душ и мужской туалет какими-то сумасшедшими строителями был объединен дверью, знали только вожатые. Настя лично это обнаружила, когда будущих властителей детских сердец и помыслов привезли на уборку корпусов перед началом работы лагеря. Конечно, дверь была предусмотрительно заставлена шкафчиком. Конечно, со стороны душа с нее была снята ручка и краской замазана щель от замка. Но рано или поздно эта тайна должна была открыться. Например, сейчас.

Настя сдвинула легкую металлическую конструкцию в сторону и пнула ногой обнаружившуюся за шкафчиком дверь. Получилось не с первого раза, но в конце концов фанера сдалась и треснула.

В душевой стояла гробовая тишина.

– А вы знаете, что Вельзевул является в виде огромной мухи? – отдуваясь, спросила Настя. – Прислушайтесь, кажется, у вас что-то летает.

В следующее мгновение помещение взорвалось воплями. В слабом свете, сочащемся из мужского туалета, было видно, как в узком пространстве душа рвутся на свободу как минимум четыре любительницы инфернальщины. Самая сообразительная метнулась к Насте.

– Так! Здесь выхода нет, – грозно прикрикнула вожатая, понимая, что если девчонки пройдут через эту дверь один раз, повторов не избежать, а поэтому выпускать их через мужской туалет не стоит. – Выходите отсюда, как вошли.

Но с этим возникла проблема, потому что умные девочки не просто закрыли дверь. Они примотали ручку двери к батарее шпагатом и затянули крепкий узел.

– И кто у нас тут такой умный? – бушевала Настя, добравшись наконец до выключателя. – Я вам для чего ватман дала?

Под ногами был затоптанный большой лист бумаги. Высоким мостиком на нем разбегалась радуга русского алфавита. Буквы читались не очень хорошо, потому что ватман был закапан красным парафином со свечек.

– Зажигалку давайте, – приказала Настя, когда стало понятно, что добровольно веревка развязываться не станет. – Буду вас, как ведьм, жечь на медленном огне.

– Настя, он же пришел, – пискнула растрепанная Вава – как истинные колдуньи, перед вызыванием духов все распустили волосы.

– Это я к вам пришла в виде черта, – вконец разозлилась Настя. – Вообще сейчас сниму всех с магического салона. Какого дьявола вы тут устроили? А если бы начальник пришел? А если бы старший вожатый заглянул? Где бы я вас искала?

Она чиркнула зажигалкой и поднесла огонек к веревке. Синтетический материал задымился и завонял. Девчонки все заморщились, заотворачивались.

– Приблизительно так будет пахнуть в аду, куда вы непременно попадете за бесовское увлечение предсказаниями, – пыталась еще выказывать свое раздражение Настя, хотя уже успокоилась. – Брысь отсюда!

Не успела дверь распахнуться, как девчонки вылетели в коридор. Настя помахала перед собой рукой, прогоняя неприятный дым. Обернулась.

Веревка и правда какая-то дико ядовитая, у Насти начались зрительные галлюцинации – показалось, что сероватый дымок складывается в обнаженную мужскую фигуру. Мускулистые плечи, волевой подбородок, опущенные глаза. Так… скорее на воздух.

Но прежде чем уйти, Настя все привела в порядок. Задвинула шкафом дверь, создала видимость ее закрытости. Пока сворачивала ватман, с неприятием смотрела на закапанные буквы. Напридумывают же! Вельзевула они вызывали. А почему не Люцифера? В конце концов, чем им Пушкин не угодил? Он хотя бы безобидный. Ну, вызвали бы они его и что бы стали делать? Желания загадывать? А потом? Не может же он быть вечно у них на посылках! Сам не уйдет, хулиганить примется. Кстати, а что у девчонок с желанием было-то? Неужели хотели себе колдовских бонусов поднакопить?

В эту секунду Насте словно кто на легкие нажал. Горло перехватило. Настя закашлялась, вывалилась в коридор, движением прогоняя неприятное предчувствие беды.

Точно – ядовитая веревка. И где они ее взяли?

Глава 2

Смерть и другие неприятности

Обычно Вовка проводил время в пятом корпусе. Там работали «старички». Сестра Стаса Тома, Макс Первый и Макс Двенадцатый (звали их так потому, что в прошлом году один работал на первом отряде, второй на двенадцатом), толстая добродушная Ирка Поседина. Все они ездили в лагерь не первый год, и Толмачев предпочитал коротать вечера у них. Пил чай, слушал, как Макс Первый играет на гитаре. Туда же часто сбегал Полкило. Там же появлялся его брат Сережка Ермишкин, высокий, улыбчивый парень, проводящий дни в радиорубке.

Попытки вожатых старших отрядов заманить Вовку к себе успехом не заканчивались. Хотя Насте очень нравилось сидеть с Толмачевым. Он рассказывал истории, шутил, перекидывался остротами с Женькой. После такого вечера наутро Настя чувствовала и себя причастной к великому братству «старичков», где можно чаще видеться с Вовкой, где можно добиться его расположения.

В этот раз старший вожатый пришел к ним сам. Была полночь. В коридорах только-только затихла «вечерняя» жизнь. Настя вернулась из палаты девчонок, где за стремительные полчаса они успели обсудить все новости и в который раз услышать извечную истину, что разным мальчикам нравятся разные девочки. Потом посидели в тишине, слушая, как через три стенки Женька негромко играет мальчишкам на гитаре.

Настя вошла в свою комнату, где жила вместе с вожатой второго отряда Наткой Цветаевой, включила свет и чуть не вскрикнула от испуга. За окном, положив локти на подоконник, стоял Вовка. Он усмехнулся такой милой, такой родной улыбкой и вдруг сказал невозможное:

– А я иду мимо, вижу – свет горит. Дай, думаю, зайду.

В его словах все было удивительно. И то, что он шел мимо. И то, что нашел окно ее комнаты. А если учесть, что свет Настя включила после того, как Вовка вообще что-либо сообразил, то он какое-то время стоял, ждал ее. Ждал ее!

– Чаем угостишь?

Вовка слегка заикался, от этого его вопрос прозвучал немного заискивающе.

– Конечно! – заторопилась Настя, бросаясь к окну, словно собиралась помочь здоровому Вовке влезть в комнату.

– Дверь открой, – напомнил вожатый, исчезая в шуршащих кустах.

Корпус на ночь закрывали. Конечно, это не спасало от ночных вылазок детей, но видимость защиты создавало – чужие не появлялись.

Толмачев скрылся в темноте, а Настя еще немного постояла, тяжело облокотившись на руки. Узкая асфальтированная дорожка под окном упиралась в клумбу, на которой буйным цветом разрослись кусты магнолии. Они развернули ладошки листиков в сторону Насти, словно осуждали ее за потревоженный сон. Пахло сухой землей и чем-то неуловимо-сладким, как всегда бывает летом в переломный момент – от дневного тепла к ночной прохладе. Над темным кустом слабо подрагивали неверные звезды. И тут словно далекий гром заставил дрогнуть воздух, дико, дьявольски гукнуло. После такого шума ожидаешь криков, волнительных вопросов. Но над лагерем стояла тишина, только слышно было, как за углом Толмачев осторожно трогает ручку двери корпуса.

Непонятные волнения и страх заставили Настю опомниться. Она провела рукой по волосам, соображая, не стоит ли переодеться, но заторопилась. Старший вожатый мог передумать и уйти.

Вовка бесшумно прошел в дверь, подождал, пока Настя снова запрет корпус, и двинулся следом за ней по коридору к вожатской. В темноте они столкнулись с Женькой. Толмачев поздоровался так, словно каждый вечер заглядывает на огонек.

Настя суетилась, устраивая кипятильник в стакане с водой, доставая скромные запасы печенья и вафель. Женька с Вовкой негромко обсуждали лагерные дела, завтрашний родительский день, погоду.

Непосредственней всех на появление старшего вожатого отреагировала Натка Цветаева. Угомонив своих архаровцев, она вошла в комнату и с порога спросила:

– Вовка? А ты здесь что забыл?

Толмачев на мгновение задумался, словно и сам не знал ответа на этот вопрос.

– У вас, говорят, чай вкусный, – ответил он несуразное, заставив Натку потупить глаза.

Разговор постоянно прерывался. Женька с Вовкой что-то вспоминали, довольно жмурились и улыбались. Наташка с напарником, слишком взрослым для их компании, а поэтому всегда по имени-отчеству, Николаем Сергеевичем, все больше отмалчивались. Когда пауза особенно затянулась, из заоконной темноты выступила фигура. От неожиданности Настя опять решила, что ей мерещится. Быстро нарисованный портрет брутального демонического красавца оказался почти верным. За окном стоял Стас. Он растягивал губы в улыбке сытого кота и довольно жмурился.

– Там по нему девушки скучают, – промурлыкал он, устраивая локти на подоконнике, – а он вот где спрятался.

Вовка в ответ тоже улыбнулся, словно прямо сейчас совершался мировой переворот и заговорщики обменивались условными знаками.

Стас лениво оглядел собравшихся и вдруг в упор посмотрел на Настю.

– Хорошо выглядишь, – все так же томно протянул он. – Как думаешь, будет дождь?

– Не хотелось бы, – буркнула опешившая Настя. До недавних пор Стас ее вообще не замечал. – Можно сразу после праздника, – поспешила она исправиться, словно от ее слова здесь что-то зависело. – А до этого не стоит.

– Как скажешь, – бросил загадочную фразу Стас и исчез в темноте.

Вовка сидел, задумчиво вертя в руках хлебную соломку.

– И правда, поздно, – внезапно выдал он. – Завтра увидимся.

Как перед этим Попугайчик, он наградил Настю внимательным взглядом, попрощался со всеми и ушел.

В наступившей тишине было слышно, как он идет по коридору, как поворачивает к входной двери, как скрипит ключ в замке, как мягко посвистывают петли.

За окном с удвоенной силой взялись за свое дело кузнечики, за углом произнесли несколько неразборчивых слов. И снова вдалеке ухнуло, как бы предупреждая о грядущем дожде. Ветер пронесся по кустам магнолии, заставив их возмущенно зашелестеть, и провалился под землю, рождая мысли о чертовщине и дьяволе. Притихшие кузнечики неровно вступили в повтор своей партии с третьего такта.

– Он что, в тебя влюбился? – обнародовала общий рескрипт Наташка, когда мальчишки ушли в свою комнату и можно было обсудить странное нашествие.

Настя недовольно мотнула головой. Как Вовка может влюбиться? И с чего? Половину смены не замечал, а теперь увидел? Этого не может быть!

Подобные мысли витали в ее голове всю ночь и все пасмурное утро. Она пыталась их заесть кашей на завтрак, но они назойливо возвращали ее к воспоминаниям о вчерашнем дне. Девчонки с их глупым гаданием, вонючая веревка, ночное чаепитие.

Суматоха с приездом родителей и ярмаркой немного развеяла Настю. Но теперь к этим мыслям примешивалось странное предчувствие грядущей беды. Самым тяжелым было осознание того, что из этого есть выход. Настя это чувствовала, но пока не могла понять, что надо сделать. А еще она начала ловить на себе взгляды. На нее стали смотреть. Или это у нее уже развивается паранойя?

Дождь все не начинался. Небо ворчало, перекидывая облака с одного гигантского плеча на другое, погромыхивало консервными банками. После завтрака весь лагерь старательно вытаптывал и без того реденькую травку на спортивном поле. Ветер гнул неустойчивые зонтики, трепал тенты палаток. Помимо магической палатки, было еще две. С какими-то кулинарными изысками. Кажется, кексами. Игра на первый взгляд была незатейливой – на глаз определить вес кекса. Эту шутку придумали малыши, поклонники поросенка Бейба[7]. Помнится, хозяин выиграл будущего погонщика овец в таком же конкурсе. Третья палатка стояла далеко и была, судя по красному кресту, медицинской. Настя все подумывала туда заглянуть. Чувствовала она себя неважно. Со вчерашнего дня душу скребли непонятные тревоги. Предчувствие беды не давало покоя. А еще у нее из головы не выходил старший вожатый.

Магическая палатка работала плохо. Родители прохаживались среди столов, не заглядывая под тент, украшенный каббалистическими знаками. Настя гуляла вокруг, наливаясь злобой. То ли у нее получилось устроить хорошую станцию на ярмарке, то ли нет – она пока не могла для себя это решить. От уверенности зависело, как вести себя на очередном разгроме у начальства – с пониманием качать головой или бороться за свои права.

Мелькал Женька. Половину ребят первого отряда уже разобрали чадолюбивые родственники, так что особенной работы на сегодня не предвиделось.

– Как дела? – около палатки появился Толмачев.

– Погадать? – тут же высунула нос Вава.

– Давай! – Вовка протянул свою длинную узловатую ладонь.

– Позолоти ручку! – игриво шевельнула плечом Маруся.

Вовка хлопнул себя по бокам – в его тренировочных штанах карманов не было.

– В обед булочками отдам.

Настя открывала и закрывала рот. Наверное, где-то сошел ледник или белые медведи внепланово завалились в спячку – за десять дней смены старший вожатый ни разу не подошел к ней и не спросил, как у нее дела, а за последние два дня это уже третий заход. Или меняется погода и действительно пойдет дождь?

Вава неуверенно провела ноготком по глубоким линиям на руке вожатого.

– Э-э-э… – протянула она, поглядывая на Настю. Та машинально бросила взгляд.

– Ладонь широкая, пропорциональная, – произнесла негромко она, то ли подсказывая, то ли боясь, что их услышит еще кто-то, кроме Вовки. – Добродушие, открытый характер, уравновешенность. Не умеет лгать и обманывать. Работа скорее техническая, чем интеллектуальная. Линии Жизни и Судьбы глубокие – ты сам для себя уже все определил и не свернешь с намеченного пути. За здоровьем надо будет следить. – Настя и не заметила, как перехватила из Вавиной руки ладонь старшего вожатого и с азартом начала ее разглядывать. – Сильно развито воображение. – Она показала на основание большого пальца. – Но ты рациональный человек, поэтому все у тебя подчинено разуму.

– Да что ты! – впервые откликнулся Толмачев, блеснув в Настину сторону карими глазами.

– Будешь женат, будут дети, – смутившись, добавила Настя, повернув напоследок тяжелую неподатливую ладонь ребром.

Она выпустила Вовкину руку, но тут он сам цапнул ее за локоть.

– Пойдем! – потянул он Настю за собой.

– Куда?

Настя оглянулась на своих подопечных. И у Вавы, и у Маруси были восторженные мордочки, словно она им сейчас продемонстрировала чудеса левитации, а не доступные всем азы хиромантии.

– Проверим, насколько рациональное во мне преобладает.

Все было странно – и внезапный интерес, и то, как он отреагировал на гадание. Но главное – только Вовка взял Настю за руку, все внутри нее взорвалось, так что ноги уже отдельно от ее сознания потопали туда, куда он ее вел.

Они остановились около палатки с кексами. Впрочем, кексы были больше похожи на куличи. Бабушка всегда пекла такие – крутобокие, с белой глазурью, усыпанные разноцветными конфитюшками.

– Что нужно делать? – Вовка окинул взглядом унылый ряд хлебобулочных изделий.

– Оценить вес, – высунулась из-под тента девочка отряда из четвертого с сильно облупившимся носом и россыпью веснушек по щекам – ее любило солнышко.

– Какая ставка? – Вовка снова похлопал себя по бокам.

– Десять рублей, – заученно начала объяснять обладательница конопушек. – Кладете деньги в корзинку и объявляете, сколько весит вот этот… – она почему-то замялась, – пирог.

Настя удивленно вздернула брови – новая версия названия кривобокого кулинарного шедевра.

– В долг можно? Деньги не взял. – Вовка все еще обшаривал себя, оглядываясь вокруг, словно нужная монетка могла лежать на земле.

– Я заплачу, – заторопилась Настя, боясь, что Вовка почувствует себя неловко. Она знала об этом конкурсе и сама собиралась участвовать, поэтому специально взяла мелочь.

Она бросила в корзинку две скомканные купюры и посмотрела на вожатого.

– Ты первая, – разрешил он.

Настя осторожно подняла указанный кекс. Интересно, есть ли здесь хотя бы килограмм?

– Пятьсот граммов, – прошептал Вовка.

– С чего ты взял? – Она протянула кекс вожатому, но тот демонстративно спрятал руки за спину.

– Пятьсот пятьдесят, – уточнил Толмачев. – Запиши на нее, – повернулся к девчонке вожатый. – А победителю кекс отдадут? Если да, то вечером я приду пить чай. – Это уже он сказал Насте.

У Насти открылся рот, но почувствовала она это, когда Вовка, ссутулившись, пошел прочь. В рот начал задувать ветер. Настя сглотнула, несколько раз моргнула и лишь сейчас сообразила, что все еще «взвешивает» кекс.

– А как вас зовут? – На мятом листочке девчонка вывела цифру шесть. И этот конкурс не имел большого успеха.

Вовка уходил, а Настя неожиданно вновь вспомнила неприятный запах горелой веревки. Пробормотав свое имя, она уже собралась уйти, как вдруг привидением, словно из-под земли, перед ней возник Женька.

– Чего он от тебя опять хотел?

Напарник, как всегда, подошел бесшумно – был у него такой талант.

– Сказал, что придет вечером чай пить.

Ермишкин раздраженно дернул челюстью, будто мысленно перекусил старшего вожатого.

– Ну, пускай приходит, – разрешил он. – Тебя в кабинет начальника звали. К телефону.

Настя с улыбкой глянула на Женьку. Жизнь в лагере становилась забавной. Внезапный интерес старшего вожатого, ревность напарника. Следующая пара недель будет веселой.

Она не торопилась к телефону. Никто звонить ей не должен, никаких сообщений она не ждет. Плановый звонок домой был несколько дней назад. Поначалу она еще тосковала по семье, по своей комнате. Но потом лагерная жизнь закрутилась, так что родной город вспоминался как далекий сон. Внезапно этот сон стал явью. Кошмарной явью.

– Ты как? – издалека начала мама.

– Нормально, – заторопилась Настя. – У нас сегодня родительский день. Мне некогда.

– Весело, наверное, – как-то странно хмыкнула мама, не слыша замечания дочери об отсутствии времени.

– Ну… так. – Невнимание удивляло. – Что произошло?

– Настя, ты хорошо себя чувствуешь?

Что обычно бывает после такого вопроса? Конечно же, все начинает болеть. Снова вспомнился неприятный запах, заломило в виске, стрельнуло в коленке.

– Нормально. – Как говорят про космонавтов? «Состояние удовлетворительное». Вот и у нее так же. – Что случилось?

– Бабушка умерла, – быстрой скороговоркой пробормотала мама. – Вчера вечером. Мы сначала не хотели говорить, но потом решили, что не стоит от тебя это скрывать. Похороны завтра, но ты можешь оставаться в лагере. Потом приедешь, я с тобой на кладбище схожу.

В первое мгновение Настя испытала облегчение. Похороны… Кладбище… Гробы… Все это было мрачно и неинтересно. Но вдруг вспомнилось: это же ее бабушка. Бабушка, к которой внучку почему-то не пускали. И даже после смерти встречаться с ней не разрешают.

– Я приеду, – сказала из чистого упрямства.

– Не надо, – с нажимом произнесла мама. – Просто знай об этом.

Повисла неловкая пауза. Насте хотелось спорить, хотелось доказывать, что она уже взрослая и сама может решать, как ей поступать. А за окном шумело лето, неслось к своему зениту воскресенье. Сейчас она выйдет из кабинета начальника и вокруг нее будут хорошо знакомые приятные люди. И никаких нравоучений.

Ну и ладно. Ну и не поедет.

– И еще, – снова заговорила мама, – если ты вдруг почувствуешь что-нибудь странное, скажи мне. Договорились? Я кое с кем связалась. Если что – он приедет.

Можно уже прямо сейчас начинать говорить! Вокруг этих странностей – половником не разгребешь. Вот только этого непонятного «кое-кого» ей тут не хватает. Для комплекта.

– Договорились, – пообещала Настя, но стоило ей положить трубку, как про обещание тут же забыла.

Впереди было столько дел!

Ярмарка заканчивалась. Настя проверила магическую палатку. Маруся с Вавой не выдержали и сбежали. Остальные тоже бесславно оставляли свои боевые посты. Народ начинал потихоньку подтягиваться к своим корпусам. Близился обед. Снова появился Женька и сообщил, что десять человек родители уже забрали, остальные скучают в беседке около корпуса, что главные хулиганы отправлены на ответственное задание в радиорубку, где они должны по громкой связи вызывать детей, за которыми приехали папы с мамами. Зина с Ксюхой бесцельно болтаются около столовой – Стас сегодня занят, и девушки пребывают в печали.

– Настя? – позвали робко.

Перед ними стояла конопатая девчонка и протягивала на ладошках многострадальный кекс.

– Вы выиграли. Он весит пятьсот сорок граммов.

Женька нахмурился.

– Не бери, – опередил он Настю.

– Почему? – опешила она.

Мысль о вечернем чаепитии приятно взбодрила. Вовка придет, а у них ничего. Правда, ожидалось, что добрые дети чем-нибудь поделятся от родительских щедрот, но большой надежды на это не было. Дети народ темный, забывчивый, могут и зажать. А тут целый пирог.

– Не бери, и все. – Ермишкин поманил Настю в сторону.

– Ты чего? Вовка обещал появиться, чем его угощать будем?

Девчонка с кексом не знала, что делать. Она переминалась с ноги на ногу. В лице ее читалось большое желание поскорее закончить все дела и бежать к подружкам.

– Не приваживала бы ты его. – Женька старательно избегал смотреть напарнице в лицо. – Плохо будет.

– Это тебе сейчас плохо будет, – разозлилась Настя. Тоже Отелло нашелся! Или они все одновременно одной травы нанюхались, что принялись ее учить?

Она отобрала у девчонки кекс и отправилась в корпус. Над головой уже привычно заворчал гром. На землю упали первые крупные капли.

«Как заказывали», – подумала она, вспоминая вчерашний вопрос Стаса. И свой ответ: «Сразу по окончании ярмарки».

Дождь всех разогнал по корпусам. Женька ушел к мальчишкам решать сугубо мужские вопросы. Для разговора взял гитару. Ну, это надолго. Настя проверила девчонок, убедилась, что занятия у них на тихий час мирные – журналы, вышивка и треп, и отправилась в свою комнату, где на столе лежал ее выигрыш. Кекс, как черное пятно на белых джинсах, постоянно напоминал о себе, занозил взгляд. Настя отломила кусочек и завалилась на кровать.

Странный все-таки сегодня день. Чувство тревоги разрешилось известием о смерти бабушки. Но все равно что-то мешало вернуться к прежнему спокойствию. Дыхание иногда сбивалось, заставляя слышать сердце. Оно выбивало дерганую чечетку и затихало в груди. Или это волнение перед вечером? Он сказал, что придет? С чего вдруг? Разглядел ее вчера на площадке? Или просто стало скучно?

Настя шевельнулась, пытаясь разогнать непонятную тревогу.

– Ну, как дела?

Хлебные крошки застряли в горле. Настя вскочила, закашлялась, согнувшись. Крепкая ладонь хлопнула по спине. Настя покачнулась.

– Не удержалась до вечера? – кивнул на стол Вовка. Он прошел по комнате, огляделся, словно был здесь впервые, присел на краешек Наткиной постели.

– Ничего себе пирожок, – растерянно пробормотала Настя, не зная, куда деть глаза от смущения. – Хочешь кусочек?

Она уже потянулась к столу, но Толмачев остановил ее, перехватив руку, и неожиданно она оказалась в его объятиях.

– Я до вечера подожду, – прошептал он.

Настя вдруг сообразила, что Вовка слишком близко, что она ощущает его запах, что чувствует, как сквозь тонкую футболку ходят мышцы его плеча.

– Какая ты… – Вовка склонился к Насте, так что она не удержала равновесие и свалилась на кровать. – Необычная, – добавил он, нависая. – Есть в тебе что-то… – он коснулся ее волос, провел пальцем по щеке, – особенное.

– Ты мне тоже нравишься, – прошептала Настя.

Они бы поцеловались. Настя успела представить на своих губах его поцелуй, в предвкушении этого у нее закружилась голова. Но ничего не произошло. Вовка резко выпрямился, как-то странно повел головой в сторону двери.

– До вечера! – крикнул он, выпрыгивая в окно. Привычно зашуршали кусты. А ведь сам запрещал такую манеру выходить из корпуса. Зачем нарушает свои же правила?

Настя вся превратилась в одно огромное сердце. Оно стучало в висках, в кончиках пальцев, в животе, в глазах. И еще почему-то все вокруг наполнялось топотом. Но потом этот грохот сконцентрировался, став обыкновенными шагами.

– Зачем он приходил? – Женька застыл на пороге. Пальцы, сжимающие гриф гитары, побелели.

– Тебя не спросили, – прошептала Настя, поправляя на себе сарафан. Кровать была сбита, но не настолько, чтобы кто-то сделал из этого неправильные выводы.

– Как скажешь! – слова уже долетели до Насти из коридора – Ермишкин ушел.

Вот что ревность с людьми делает. Будит повышенную фантазию. Ничего не произошло, а Женька уже готов за шпагой бежать и требовать сатисфакции. Рыцарь печального образа нашелся! Настя обнялась с подушкой и снова завалилась на кровать. Сердце напомнило о себе глухими ударами. Вообще-то у нее сегодня горе, поэтому можно всех попросить оставить ее в покое. Не каждый день бабушки умирают.

И, как по команде, в памяти начали всплывать, казалось, давно забытые воспоминания. Деревня. Лето. Прогретый солнцем дом. Пахнет старым деревом и молоком. За окном надрываются кузнечики. Шуршат занавески.

– Вот, наследница моя, – ласково говорит бабушка и гладит Настю по голове, сухая мягкая рука пожимает ее пальцы.

А небо странно-голубое, до рези в глазах. В звенящей высоте носятся стрижи. Кажется, что именно из-за них и начинается дождь – они пронзают белоснежные облака, те портятся, темнеют и превращаются в тучи.

Настя забегает в дом. За спиной грохочет, тьма пытается перескочить порог, сверкают молнии, электрическими разрядами освещая все вокруг.

Бабушка не одна. Рядом с ней сидит… женщина. В первый момент Насте кажется – древняя старуха, Баба-яга, как ее рисуют в книжках. Но сверкнувшая за окном молния погасла, возвращая всему привычный вид. Никакая это не старуха. Женщина. Одетая немного старомодно, в пиджак и юбку до колен. Улыбается приветливо.

– Испугалась? – встает она навстречу. – А я смотри какие тебе травки принесла.

В руках у нее пучок жестких былинок, похожих на чертополох. Она протягивает их Насте, и та доверчиво берет. На ощупь шершавые. Настя смотрит на гостью, не зная, что делать дальше. Вернуть? Себе взять? Куда поставить?

– Попробуй сломать. – Губы у женщины темные. Глаза темные. Набухла венка на переносице.

Электрический свет молнии все делает неприятно-контрастным, и снова кажется, что женщина превращается в Бабу-ягу. От неожиданности видения Настя сжимает чертополоший веник в руках. Он ломается с неприятным хрустом.

Грохочет гром.

Настя вздрогнула, открывая глаза. За окном ворчала уходящая гроза. Странный стук еще звучал в ушах.

– Ты слышал? – Она встала в узком коридоре, куда выходили двери вожатских комнат.

Лицо у Женьки заспанное. Сколько прошло времени?

– Чего? – непонимающе хлопает ресницами Ермишкин.

Настя отправилась к палатам. Часы показывали без пятнадцати четыре. Скоро подъем. Корпус негромко жужжит разговорами. В коридорах еще никого нет. У них есть договоренность – тихий час проводим в палате. Что же это стукнуло? Как будто окно резко закрыли.

Сначала две палаты мальчишек. В первой полутьма. Двое спят. Сашка читает. Быков методично раскачивается на панцирной сетке кровати. Может, этот скрип она приняла за удар? В соседней палате играли в карты, Макс с Васькой вяло переругивались.

Настя пыталась вспомнить, скольких ребят забрали? У нее была тетрадка, где родители расписывались, что берут на несколько часов ответственность на себя. Ушла половина, но сейчас здесь подозрительно мало детей.

В коридоре она собиралась вернуться в вожатскую, чтобы еще раз посчитать «прибыл» – «убыл». Успела увидеть Женьку. И только потом до нее долетел крик. Настя еще несколько секунд удивленно смотрела на своего напарника, словно он стал виновником этого шума.

А потом все завертелось. Женька промчался мимо, заставив Настю обернуться. То самое предчувствие беды, которое второй день мешало дышать, прорвалось осознанием, что теперь-то уж точно поздно что-то делать.

Бежать не получалось. Она шла, держась за стенку. Из палат высыпали мальчишки. А пройти надо было еще две двери. Из самой дальней палаты снова закричали. Девчонки.

Восемь кроватей, по четыре в ряд. Узкий проход. У стенки стол. Два стула. Один опрокинут. Что они тут делали? Рисовали? Краска на полу. Ах да! Окно распахнулось, все сбросило со стола. Настя увидела раму. Стекло перечеркнуто тонкой линией. Но это не линия, это осколок. Нижняя часть стекла выпала.

– Быстро!

Широко распахнутые глаза Женьки. Руки в чем-то красном. На своей кровати, вторая от окна, сидит Ксюха и улыбается. Коса растрепалась, волосы упали на белые щеки. Она чуть покачивается, прижимая к себе руку. Словно куклу убаюкивает.

Кто-то пробежал мимо, задев Настю.

– Что?.. – начала она вопрос и задохнулась от ужаса.

Это не краска. Это кровь. Шорты у Ксюхи залиты кровью, футболка на груди в грязных разводах. С локтя бегут быстрые капли.

– Стекло вдруг лопнуло… Она и порезалась, – неловко врет Зина. А у самой глаза огромные. И видно, что ей хочется убежать, спрятаться. Но сил нет. Она сползает по спинке ближайшей кровати на пол и затихает.

Женька рвет первую попавшуюся простыню, выдергивает Ксюхину руку, отчего кровь из раны на запястье начинает брызгать сильнее. Скручивает белую тряпку в жгут. Со свистом затягивается узел. Ксюха еще шире улыбается. И видится в ее улыбке что-то совершенно невозможное, что-то демоническое.

– Быстро в медпункт! – орет Женька на столпившихся в дверях мальчишек. – Пускай несут бинт и перекись!

В дверях возня, кто-то убегает. Над перепуганными головами несется горн побудки. Женька укладывает одеревеневшую Ксюху на кровать, говорит быстрые бессмысленные слова о всяких случайностях и о том, что все пройдет.

– Кто приходил? – Настя присела около Зины.

– Стекло разбилось, – шепчет она как заклинание.

Пятна крови на полу. Около стола осколок с кровяным краем. Если стекло разбилось, то Ксюха должна была сидеть прямо под ним, выставив руки, чтобы заработать такой порез. Но ни на кровати, ни рядом ни пятнышка. Кровь начинается около стола. Значит, и порезалась она здесь.

Настя встала, подошла к окну, дернула заклинившую раму. На подоконнике и под ним грязные следы. Прежде чем войти, кто-то пробежался по земле. Настя глянула на Ксюху. Она так и лежала на кровати в сандалиях. Они были мокрые, в комках грязи.

– Кто? – нависла Настя над Зиной.

– Стас. – Губы у Зины еле двигались. – Он привел ее и сказал: «До свидания».

Это была катастрофа.

Хлопнула входная дверь корпуса. Раздались тяжелые шаги.

Врач Вера быстро оттеснила склонившегося над Ксюхой Женьку, велела всем выйти. В дверях застыл начальник Петр Петрович. Невысокий, плотный. Руки сцепил замком на животе.

– А вы где были, когда все это произошло? – сурово спросил он.

– В вожатской, – прошептала Настя.

Она еще надеялась, что все обойдется. Что впопыхах никто не заметит грязных ботинок и следов на подоконнике. Но лагерь как большая деревня – здесь ничто не остается незамеченным.

– Женя, – негромко позвал Петр Петрович. Ермишкин бросил на пол рваную простыню, которой пытался затереть пятна крови. – Найди мне Стаса. И сами подходите, как станет ясно, что с девочкой.

Настя посмотрела на Ксюшу. Она улыбалась приклеенной натянутой улыбкой.

Глава 3

Наследство

В кабинете директора их осталось четверо. Вера только что ушла, сообщив, что порез у Ксюхи глубокий, но не смертельный, что на ночь она ее оставит в изоляторе – последит за температурой и за побочными явлениями. На всякий случай девочке вкололи антибиотик с сильным обезболивающим.

– Будем надеяться, что никаких психических травм у девочки не останется, – произнесла врач под конец и выразительно посмотрела на Стаса.

Когда за ней закрылась дверь, повисла тяжелая пауза.

– Ну, что будем делать, товарищи взрослые? – с нажимом на последнее слово спросил Петр Петрович, когда молчать дальше стало бессмысленно.

Перед ним сидели Женька, Стас, Настя и Вовка. Старший вожатый успел зайти к ним в корпус до того, как Ксюху отправили в изолятор. Постоял, посмотрел на разгром и молча вышел. В сторону Насти ни слова, ни взгляда. Словно безапелляционный смертный приговор вынес.

– Если осложнений не будет, – протянул Толмачев.

Внешне он выглядел спокойно. Только ключи от комнаты на тяжелом свинцовом брелоке мелькали у него между пальцев – спокойствие было наносное.

– Если это была попытка самоубийства, то мы должны сообщить об этом в милицию и врачам-психиатрам, – сухо стал перечислять начальник. – Если это была случайность, то ответственность на себя берут вожатые. Если у девочки через месяц обнаружится задержка менструального цикла…

– Не было ничего! – Стас даже не шевельнулся. Казалось, он просто ждал, чтобы вставить свое слово. – Она сама ко мне прибежала на хозяйственный двор. Стала нести какую-то пургу про любовь. Я ее отправил в корпус, дал куртку, чтобы она не промокла. Она стала кричать, что одна не пойдет, что боится вожатых. Я ее проводил и посоветовал думать не о любви, а о чем-то более позитивном.

– Стас, я тебя предупреждал. – Лицо начальника было утомленным. Он не верил.

– Хорошо! В следующий раз пойду работать в дом престарелых. – Стас и не думал сдаваться.

– А что скажут вожатые? – Будущее котлового Петра Петровича не интересовало. – Вы знали об этой ситуации?

– Я знал, – вперед Насти ответил Женька. – Ничего криминального не было.

– Это не решение проблемы, – стал заводиться начальник. – Ваше поведение привело к сегодняшнему инциденту! Стас, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не появлялся на территории лагеря? У обслуживающего персонала есть свой корпус, и дорога до него от столовой никак не проходит через старшие отряды!

Можно было оправдываться, но Стас молчал. К чему слова, если он сегодня действительно был около седьмого корпуса. Когда вел Ксюху домой.

– Ну а вы, голуби, что притихли? – вернулся начальник к вожатым. – Вы знаете, что будет, если родители начнут выпытывать, откуда у девочки шрам на руке? И это при условии, если у нее все нормально заживет?

– Мы договорились, что в тихий час Настя отдохнет, а я послежу за отрядом, – перебил Петра Петровича Женька. Он пытался защищать свою напарницу. Он очень хотел хоть кому-нибудь сегодня помочь.

– Не строй благородного! – шарахнул кулаком по столу начальник. – Ответственность будете делить пополам. Срок только не сможете поделить. Он не один для всех, а для каждого свой.

Насте вновь ударил в нос знакомый неприятный запах, она подняла глаза к потолку, словно источник его был там.

Как же ей все это надоело. Крики, шум. Второй день покоя не дают, все им не нравится. Нельзя угодить каждому. Обязательно кто-нибудь останется недовольным. Нет, она не чувствовала себя виноватой. В конце концов, Ксюха сама нарвалась. Нечего было постоянно вертеться около Стаса. Своей головы на плечах не имеет, других подставляет. Да хоть вообще у нее эта рука отвалится – поделом. Стаса жалко. Попал на доброте. Вместо того чтобы грубо отшить девчонок, сразу показать, как к ним относится, он, словно с детьми, все шуточками да присказками от них отделывался. Дошутился. Теперь все, что произойдет с Ксюхой за смену, она сможет свалить на Стаса. Ловко. Она уедет, а Стас потом будет вынужден всю жизнь оправдываться. Ей еще хватит ума Стаса шантажировать. Черт! И как Настя могла не уследить за Ксюхой? Голова заболела, бабушка приснилась, Вовка еще со своими признаниями.

Настя посмотрела на Толмачева. Он сидел, раздраженно закинув ногу на ногу, смотрел перед собой в пол, жал губы, вертел на пальце брелок. Их взгляды встретились. В его глазах – ничего из того, что там было всего какой-то час назад. Недовольство и даже брезгливость. Все.

Эта странная перемена заставила Настю встать. Женя замолчал, оборвав себя на полуслове.

– Орлова. Что опять? – поморщился Петр Петрович.

– Схожу в изолятор, проверю, как там Ксюша. – Запах. Откуда он? – Голова болит. – И вдруг сказала то, о чем и не думала: – А еще у меня умерла бабушка.

Зачем она добавила последнюю фразу, и сама не поняла. Наверное, чтобы не останавливали. Ее и не остановили. За спиной осталось бурчание о том, что с Женькой в любом случае ничего не случится. Отец – старейший педработник, брат много лет сотрудничает с лагерем без нареканий, Ермишкин-младший известен только с положительной стороны. А вот Орлова…

Изолятор был в этом же здании на втором этаже. Ступеньки нехотя подставляли свои бока под подошвы ее сандалий. Надо было срочно искать какой-то выход.

– А… Орлова, – устало встретила ее Вера. – Как начальство?

Настя пожала плечами. А что начальство? Все ждут вскрытия.

– Решает, вздернуть провинившихся на фок-мачте сразу или скормить неугодных акулам. Акулы побеждают. Как она?

– Большая потеря крови. Порез затронул сухожилие. Рана глубокая, есть большой шанс, что работа мышц будет нарушена. Если поднимется температура, повезем в город.

Настя согласно покивала, словно приблизительно этот диагноз и предвидела. Ксюхе после такого инвалидность дадут, а вожатых посадят. Не усмотрели. Может, и не посадят, но из института могут и попросить. Педпрактика в любом случае будет запорота.

Она прошла в палату. Узенький закуток на две койки. На одной, поджав под подбородок коленки, сидит кнопка. Отряда из десятого. Чего она так испугалась? Вожатых других отрядов не видела?

Настя как можно приветливей улыбнулась ребенку и повернулась ко второй постели.

В Ксюхе еще что-то осталось от меловой бледности, но на скулах уже набухал болезненный румянец. Она пыталась приподняться. В кровь искусанные губы говорили о том, что она волнуется.

– Меня выгоняют? – по-актерски хрипло спросила Ксюха и закатила глаза.

Жальче ее не стало. Наоборот, захотелось врезать по бестолковой русой башке, чтобы в следующий раз думала. Правильно говорят, весь ум в косу ушел!

– Тебя оставляют для опытов. – Настя присела на край кровати, приподняла перебинтованную руку. – Будут проводить медицинские эксперименты. Отрезать разные части тела, приставлять к другим местам и смотреть, как срастается. Ноги тебе явно надо переставить к ушам…

– Настя! – дернулась к ней Ксюха, прерывая полет фантазии вожатой, а то она договорила бы, к какому месту стоит прирастить голову. – Я сама не поняла, как это произошло. – Ксюха захлебывалась словами. – Он сказал, чтобы я за ним больше не ходила, что у него есть девушка. А дальше – не помню. Услышала только, как стекло разбилось. Словно наваждение какое.

Настя поморщилась. С наваждениями, видениями и галлюцинациями последнее время у них явный перебор.

Ксюха вдруг замолчала и стала медленно заползать под одеяло.

– Знаешь, что тебе поможет?

От звуков этого голоса Настя вздрогнула.

– Если у тебя действительно умерла бабушка, ты можешь уехать.

Настя повернулась. Толмачев стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и был абсолютно спокоен. В нем не осталось ничего от того раздражения, которое он демонстрировал десять минут назад. Темные глаза, знакомая ухмылка. По Настиному телу пробежала теплая волна, свернулась клубком в области живота, обожгла бедра.

– А кому нельзя помочь? – через силу спросила она.

– Я надеюсь, что все обойдется и Стас отделается легким испугом. Петровича разве что могут снять.

– Ой! – пискнула Ксюха, зарываясь еще и под подушку. Хороший знак. Значит, действительно ничего продуманного в ее действиях не было. Продолжения не будет.

– У меня правда умерла бабушка, но я никуда не поеду, – пробормотала Настя, глядя на торчащую из-под одеяла забинтованную руку.

Завозилась на своей кровати мелкая, попыталась что-то сказать, но тоже стекла под одеяло. Кажется, это заразно.

Настя взяла Ксюхину руку, положила ладонь на перевязь. Ей показалось, что даже сквозь такое количество бинтов она чувствует пульсацию раны. И тут ей очень сильно захотелось, чтобы у Ксюхи все прошло. Чтобы от этого сумасшедшего дня в воспоминаниях остался один еле заметный шрамик. В голове заевшей пластинкой вертелось: «Огонь, вода, не тронь меня!» Сама не заметила, как склонилась и быстро зашептала в белый бинт: «Пусть пройдет! Пусть пройдет! Пусть пройдет!» Что-то подобное делала бабушка, когда ее непоседливая внучка возвращалась домой с очередными царапинами и ссадинами. Слова, конечно, были другие. Но ведь слова – не главное.

– Уй! Чешется!

Крик заставил Настю выпрямиться и оглядеться. Вовки не было. Ксюха сидела на кровати и ожесточенно драла на своей руке бинт.

– Что ты делаешь? – Голова закружилась, в нос ударил неприятный запах.

– Чешется, – капризным тоном заявила Ксюха. Она подцепила заправленный кончик бинта и стала разматывать повязку. Слой, еще, третий. Настя затаила дыхание. Рука оказалась чиста. Вокруг белесого шрама еще оставалось покраснение, исчезающее на глазах.

– А там… – начала кнопка, показывая на дверной проем.

– Старший вожатый там был, – ответила Настя.

Дикий какой-то ребенок. Так странно реагирует на взрослых.

– Владимиром зовут.

Настя осторожно встала с кровати и на нетвердых ногах пошла к двери. Перед глазами у нее все прыгало. До этого она не проявляла талантов фокусника. Откуда такие чудеса? А может, показалось?

– Что нового? – Женька стоял около стеклянных дверей на первом этаже.

– Все в порядке, – сказала и сама себе не поверила. – Через пару часов она будет в отряде.

Голова снова кружилась, надоедливый запах вызывал тошноту. Черт, что за наваждение?

– Может, ты домой поедешь? – мрачно предложил напарник. – Тебя отпустят.

– А может, мы в отряд пойдем, узнаем, что творится на нашем гибнущем корабле? – зло парировала Настя, двумя руками распахивая двери на улицу. Ей стало не хватать воздуха. Душила паника – что все это значило? Решила для начала отвлечься. Все и правда могло оказаться простым совпадением. Никакого серьезного пореза у Ксюхи не было. Какое пострадавшее сухожилие? Сама себе четырнадцатилетняя девчонка такого ранения не нанесет.

Дети все были на месте. Сидели в коридоре и уныло играли в ассоциации. Увидев вожатых, повскакивали со своих мест. Настя не ожидала, что ее в отряде так любят. Для начала все кинулись ей навстречу. Девчонки наперебой хвалили и поддерживали, мальчишки сурово кивали, мол, если что, граница на замке.

Бурное обсуждение сегодняшнего дня вылилось в предложение попить чаю. Стол в игротеке тут же оказался завален родительскими подарками. Настя недрогнувшей рукой выставила выигранный сегодня кекс. Очень хотелось все поскорее забыть. Женька принес гитару.

В разгар веселья в дверь постучали.

Отряд сестры Стаса, Томы, все за глаза называли попугаями. Про них так и говорили: «Попугаи полетели». Их было три подружки – Тома Попугайчик, Ира Поседина и Вера Улыбина. «Старики». Им всем было под тридцатник, и ездили они в лагерь лет десять. Они всегда брали средние отряды. Они всегда были лучшими. Именно с ними все вечера просиживал Вовка. Ну, до того, как он вдруг решил, что в седьмом корпусе тоже неплохо кормят.

– Привет, Настя! – Тома поманила коллегу к себе.

Если Стас Попугайчик был высок и красив, то его сестра была самой обыкновенной. Низкая, круглолицая, улыбчивая. Курносый нос. Темные глаза с короткими ресницами. Среднестатистические темно-русые волосы, подстриженные невзрачным каре, с челкой, падающей на глаза. Во всем ее облике была приятная мягкость – мягкий овал лица, мягкая линия плеча, мягкие движения рук. Даже ходила плавно. К ее словам все время приходилось прислушиваться – говорила Попугайчик негромко.

Тома Насте нравилась. Она не могла не вызывать добрых чувств. Но увидев ее сейчас, Настя некстати вспомнила о лагерных пересудах – у Томы с Вовкой роман, вечера в корпусе малышей он проводит не только из-за ностальгических воспоминаний. Первый свой год Тамара проработала на одном отряде с Вовкой. Тогда-то они и познакомились довольно близко.

– Как Стас? – начала Настя издалека.

– Ничего с ним не будет, – произнесла Тома, мягко округляя рот на словах. – Он мастер влипать в истории и выбираться из них.

– А Толмачев ему помочь не может?

Вроде бы со Стасом они друзья. С чего старшему вожатому сдавать старинного приятеля?

Тома внимательно посмотрела на Настю.

– Про это ты можешь у него сама спросить, – аккуратно намекнула Попугайчик на то, что Вовка зачастил в первые отряды.

Настя почувствовала, что краснеет. С чего бы? Ничего ведь не произошло. Поцелуй – и тот не состоялся.

Тома понимающе кивнула.

– Я к тебе с другим.

Только сейчас Настя заметила, что на углу, перед поворотом к выходу из корпуса, топчется Ксюха. Ее длинная русая коса еще больше растрепалась. Виновница дневного шума прятала глаза и вообще вид имела потерянный.

– Я свою Машку забирала из изолятора, – говорила между тем Тома. – Меня попросили довести до корпуса твою красавицу.

– Спасибо. – Настя не знала, что делать дальше. Надо было как-то осторожно ввести Ксюху в отряд.

– Машка хочет с тобой поговорить.

А может, правда не торопиться? Отвести Ксюху в сторону, побеседовать. Если она склонна к суициду, то надо посоветоваться с психологом, следить за поведением…

– Я поговорю. – Настя уже была вся в мыслях о предстоящей работе.

– Вот, Маша, это Настя, – склонилась Тома к пришедшей с ней маленькой девочке.

Маша? Так вот о ком она! Это была та самая кнопка, что так боится вожатых. Особенно старших вожатых.

– Я вас оставлю. Ты Машу потом приведешь? – Тома переложила ладошку девочки из своей руки в Настину.

– Конечно! – А что она еще могла сказать?

Пальцы у Маши были холодные и вздрагивающие.

Тома не уходила, изучая грязный линолеум на полу.

– Да! – произнесла она медленно. – Вовка сказал, что у тебя умерла бабушка, но ты отказываешься ехать домой. Если тебе не хватает выходных, возьми мои. Я могу подменить, пару дней поработать на отряде.

– Спасибо.

Настя отрицательно помотала головой. Странно, что ее все спроваживают из лагеря.

Тома ушла, и Ксюха наконец отклеилась от угла.

– Ну, что? – начала Настя.

– Ничего, – фыркнула первая красавица отряда. – Толмачев велел передать тебе спасибо за мое чудесное исцеление. Как у тебя это получилось?

На этот вопрос Настя ответа не знала.

– Я потомственная ведьма, училась у бабушки всяким заговорам, – вздохнула она, мало веря в то, что говорит. Это была пустая отговорка. Впрочем, Настю она успокаивала.

Хорошо, что сама Ксюха спокойно восприняла невероятно быстрое заживление раны. Вот что Интернет и телевизор с детьми делают – они и правда верят, что волшебники живут за углом. У Насти же до сих пор руки дрожали, а в памяти вставал запах паленой веревки.

– Что говорит Вера?

– Говорит, что мазь с антибиотиком так быстро не действует, а я симулянтка.

– Она же сама видела рану.

– Видела… Но сейчас ее нет. Врач сказала, что верит только своим глазам, а не всякой чертовщине. Поэтому попросила в следующий раз эксперименты без нее ставить.

– Тебе перевязку оставили? – Настя коснулась Ксюхиного запястья. – Походи с ней пару дней, чтобы никого не смущать.

– Как ты это сделала?

Не удержалась все-таки. Любопытство – неистребимая женская черта.

– Понятия не имею, – честно призналась Настя. – И повторить не смогу.

– Это сделал он, – подала голос Маша.

– Кто? – спросили Ксюха с Настей одновременно.

– Он. – Маша ткнула пальцем в потолок. – Он пришел вместе с вожатым.

– Да кто же? – проявила нетерпение Ксюха.

– Толмачев. Она его боится, – ответила за малышку Настя. Ей еще не хватало тут божественных явлений и сплетен на эту тему. – Иди к остальным в игротеку. И не рассказывай никому, что ты уже выздоровела. Говори, что рана получилась неглубокая. Скорее всего, так и было. Крови много было, вот ребята и решили, что все так опасно. Женьке спасибо скажи, он вовремя жгут наложил.

Ксюха зябко передернула плечами, и только сейчас Настя заметила, что ее подопечная мокрая. На улице опять шел дождь. Неспешный, нудный летний дождь.

Настя сама не понимает, как все получилось. И с чего вдруг после смерти бабушки у нее проснулись способности врачевания? Или это вовсе не ее заслуга? Может, на Ксюхе все быстро заживает? У людей разные бывают способности.

– Переодеться не забудь, а то простудишься! – напомнила вожатая. Одно дело заговаривать раны, и совсем другое возиться с соплями. Их, как известно, что лечи, что не лечи, все одно две недели держатся. – Я скоро приду.

Настя приподняла руку кнопки, показывая, что у нее важный собеседник. И этот собеседник очень хотел с ней поговорить. Всю руку издергал.

– Он к ней приходил, – прошептала Маша, как только Ксюха отвернулась от них.

– Ты опять про вожатого?

– Большой и страшный.

Настя покивала, не зная, как еще отреагировать на странные слова девочки. Что поделать, если она боится взрослых…

– Это был старший вожатый. Володя, – терпеливо, в который раз, начала объяснять Настя. – Неужели ты его никогда не видела?

– Это был не старший вожатый, – требовательно потянула Маша Настю к себе, заставляя наклониться ниже. – Как в кино. Что-то огромное и без ног.

Сколько этой кнопке лет, что она смотрит фильмы ужасов? Или это из мультика? «Без ног, а дышит».

– Он вылетел из лампы? – попыталась сгладить странное утверждение Настя. Кажется, фильм назывался «Аладдин», и из лампы вылетал джинн.

– Нет, он пришел за тобой.

– Это был старший вожатый.

– Страшный. – Девочка проявляла непонятное упрямство. – Как дьявол. Лицо белое, а глаза горят черным. И волосы черные. Я таких в мультике про Геракла видела.

Насте было неудобно стоять, наклонившись к малышке, и она села на корточки.

– Ты Тамаре об этом рассказывала?

Маша сжала губы и помотала головой.

Версий происходящего было две. Либо в лагере началось массовое помешательство, в результате которого один ребенок видит галлюцинации, а другой вскрывает себе вены. Либо фильм «Обитель зла-4» будут снимать на широком берегу реки Киржач и новые спецэффекты тайно пробуют на детях.

– А почему ты пришла ко мне?

– Потому что он велел никому о нем не рассказывать. Только тебе.

Так, а вот это уже было интересно.

– Пойдем-ка.

Настя провела девочку в вожатскую, устроила на кровати, сама села напротив. Поискала глазами, чем бы угостить ребенка. Жаль, кекс отдан в общий котел, а то было бы чем покормить испуганное создание.

– Значит, вы с ним разговаривали?

Скорее всего, это был чей-то глупый розыгрыш. Но кому понадобилась эта кроха?

– Он сказал, что я его видеть не должна. – Кажется, Маша собралась плакать. – А раз вижу, то должна молчать.

– Все? – Странный розыгрыш. Бестолковый.

– Еще велел тебе передать, чтобы ты думала быстрее. И ехала домой.

Вовка – раз, Женька – два, Тома – три. Петра Петровича можно не считать – и так понятно, что он будет настаивать на ее отъезде домой. А теперь и неизвестный, которому стоит немного позагорать, чтобы своим демоническим видом не пугать маленьких девочек. Чем больше народа желало, чтобы она уехала, тем меньше этого хотелось самой Насте. Из чувства упрямства. Ей постоянно твердили, что надо слушаться маму. Время слушаться пришло.

– Это был дьявол, да? – всхлипнула Маша.

– Знаешь, дьявол обычно не передает поручение, а быстренько отбирает душу и улетает, – попыталась пошутить Настя. – Это была чья-то шутка.

– Но девочка, которая со мной лежала, ничего не видела.

– Может, уснула?

По Машиным глазам было понятно, что Ксюха не засыпала. Она действительно не видела того монстра, что беседовал с ее соседкой по палате.

Душу кольнуло неприятное воспоминание вчерашнего дня – Вава с Марусей вызывали Вельзевула. Неужели у них получилось? Если это так, то вызванный дух должен висеть над душой у них, а не охотиться за Настей и тем более не пугать несчастную Машу. Вот в чем дело – она помешала гаданию! Может, поэтому у демона оказался неправильно записан на бланке заказа адрес. Но в аду ведь сидят не дураки. Все однонаправленно – кто вызвал, тот и отвечает. Отвечает за возвращение демона обратно. А если это не произошло, то вызванный застревает на планете Земля со всеми вытекающими последствиями.

– Он сказал, что его никто не может видеть. Я маленькая, поэтому и увидела. А еще он сказал, что я могу пожелать все, что угодно.

– Здорово! Ты пожелала? – Настя отвечала машинально. Она не понимала, что происходит.

Маша потупила глаза. Настя неожиданно догадалась о желаниях. Конечно, если кроха сейчас здесь, значит, захотела выздороветь и, наверное, чтобы приехали родители.

– Мама с папой уже едут? – тихо спросила Настя.

– Они завтра будут.

Некто откупается от девочки исполнением ее желания.

– Желание было одно или три?

– Он сказал – одно.

А еще Настино желание вылечить Ксюху. Оно тоже осуществилось. И никаких чудес с внезапно проснувшимся даром ворожбы. Просто некто стоял за ее спиной. Или сейчас тоже стоит?

– Спасибо, – Настя на всякий случай огляделась, не висит ли где в углу очередной призрак. – Думаю, больше он к тебе не придет. Вряд ли монстры большие любители выполнять желания детей. – Из чемодана она достала зонтик. – Пойдем, я провожу тебя до корпуса. И никого больше не бойся. Если кто и был, то больше не придет. Тебя испугается.

Маша бледно улыбнулась, в глазах ее мелькнула хитринка. Нет, девочка ничуть не испугалась, она даже была не прочь, чтобы ее желания еще раз исполнились. Ведь ничего у нее за это не просят…

Когда Настя вернулась, все уже переместились в палату девчонок. Ее опасения не оправдались – Ксюху не спешили в ярости рвать на части, обвинять в смертных грехах, гнать на медные прииски исправлять ошибки. День обещал закончиться мирно.

В женском туалете Настя вынула из-за мусорного ведра скомканный лист ватмана. Конечно, никого Вава вызвать не могла. Никакая сила тьмы не явится на зов трех пятнадцатилетних дурочек. Да и с чего она взяла, что появившийся перед Машей дух именно Вельзевул? Их там 72 князя тьмы, которые управляют несколькими миллионами мелких тварей. Принять они могут какое угодно обличье, от лисы до бабочки. По крайней мере десятилетний ребенок может испугаться легко.

Бледный, с горящими глазами и черными волосами. Жалко, что образы чертей не вывешивают в сводке «Их разыскивает милиция», было бы легче распознать, кто из них кто.

Настя заглянула в палату, увидела весело прыгающих Ваву с Марусей. Если кто Машу и разыгрывал, то это были не они. И с потусторонними силами у них проблем явно нет. Слишком уж беззаботными выглядят.

Женька бросил на нее тоскующий взгляд. Переживает. Вечером снова заведет разговор об отъезде.

А чего она не едет? Два дня ей точно дадут, а то и три. Отдохнет от всех, отоспится. На похороны можно и не идти, если маме так этого не хочется.

«Если что-то начнет происходить странное, сообщай!»

Мамочка, а что ты имела в виду? Некстати вспомнилось странное поведение Вовки. То он лез целоваться и обниматься, то не замечал; то говорил, что все будет плохо, то пытался помочь. Может, самое время звонить маме? Странности налицо. А при чем здесь бабушка?

Ладно, допустим, мать не пускала Настю к бабушке, потому что считала ее ведьмой и боялась, что это проклятье перейдет к дочке. Но ведь для этого надо быть рядом в момент смерти, заглянуть в глаза, подержать за руку – какие там еще могут быть ритуалы? Скорее уж мама заразится демонизмом, чем внучка, она с бабушкой больше и дольше общалась.

Настя прижала к груди ватман.

Не надо держать за руку. Бабушка просто оставила внучке наследство, и вот теперь все хотят, чтобы она приехала домой и расписалась в его получении. И даже не все. А само наследство ее торопит. И выглядит оно черноволосым красавцем без ног? Демон, черт, Вельзевул? Времени у него немного, да и силы ограниченны. Сейчас он продемонстрировал свои способности. Заставил Вовку обратить на нее внимание и выгнал Стаса. Он манипулирует людьми. А все для чего? Чтобы она испугалась и поехала домой?

Из какого-то прекрасного далека, из другой жизни, где светило солнце и смеялись дети, раздался звук горна. Отбой. Настя поднялась на ватных ногах.

Семьдесят два князя тьмы, семь миллионов приспешников. Интересно, как его зовут?

Глава 4

Демон с перекрестка

Вечерняя жизнь закрутила Настю. Пришедшие в туалет девчонки стали наперебой успокаивать свою любимую вожатую, наобещали ей массу всего неосуществимого. Они думали, что она переживает из-за Ксюхи.

Но ее беспокоило не это. Она еще помнила, с каким жаром шептала слова в перебинтованное запястье. Помнила пульсацию чужой боли под ладонью. Все это не могло только показаться. Рана была, а потом ее не стало.

Пора идти звонить? Здравствуй, мама, вот и твоя дочь – ведьма? Что делать дальше? Метлу ей пришлют по почте? «Нимбус 2000»? Теперь она сможет наводить страх на округу, устраивать гонки с ночными совами и соревноваться в фигурах высшего пилотажа с асами?

Настю передернуло. Она не понимала, что ей пытались передать в наследство, а поэтому не собиралась это брать. Это было страшно в своей неизвестности. Примет она наследство – и что? Каждую неделю будет обязана летать на Лысую гору? Пойдет регистрироваться куда-то там, что она тоже ведьма? Начнет давать объявления в газеты: «Ясновидящая Серафима снимет сглаз, наведет порчу»? А как же ее жизнь? Такая хорошая, такая привычная. Насте не хотелось ничего менять, ей все нравилось. Может, мечталось о чуть большем внимании к себе, хотелось быть значимой. Но не так. Хотя кого она обманывает? Уже все было – и косые взгляды из-за того, что слишком пристально смотрит и вроде бы может наложить «сглаз», и предчувствие вызова к доске, и угадывание желаний. Даже в институт она поступила по наитию. Однажды открыла каталог учебных заведений, и сразу выпал пед. Что ее спросят на собеседовании, она и так знала. Значит, все предпосылки были, оставалось дополучить чуть-чуть, могучего покровителя и помощника…

Укладывался первый отряд сегодня особенно бурно и долго. Все четыре палаты хотели поговорить с Настей, убедиться, что она больше ни на кого не сердится. Поэтому посидеть по двадцать минут пришлось у всех, послушать, как Женька поет о пиратах и дальних странах за горизонтом, рассказать девчонкам о своей первой любви, убедить, что их мальчик мимо ни за что не пройдет.

Ермишкин еще что-то вещал своим подопечным, когда Настя уже освободилась и пошла к себе в комнату. Судя по тишине в вожатской, Наташки еще не было, хотя на половине второго отряда вроде бы все было спокойно, никто не разговаривал. Наверное, уснула у своих. Наташка часто так делала – пока укладывала, засыпала сама.

– Где мой кекс?

Вовка сидел на ее кровати, закинув ногу на ногу, вертел в руках брелок с ключами, но не так раздраженно, как в кабинете у начальника, а скорее от нечего делать.

– Съели. – Настя обошла свою кровать и села около стола. – Лечила расшатанные нервы. А тебя разве у малышей не покормили?

– Там уже все спят. Посмотри на время!

Ого! Час ночи! «Старички» не любят долгих посиделок.

– Знаешь, что во второй смене мы будем ставить вожатский спектакль?

Ей об этой традиции уши прожужжали. Всем детям хотелось, чтобы их вожатый сыграл главную роль.

– Взяли «Али-Бабу и сорок разбойников». Есть такой радиоспектакль. Не слышала? Там еще Табаков Али-Бабу озвучивает.

– Слышала. – Настя вглядывалась в ухмыляющееся лицо Вовки. Что-то он затеял.

– Макс Первый, напарник Томы, сыграет Хасана, я Али-Бабу. Хочешь стать женой Али-Бабы?

Предложение было неожиданным. Если ей что-то и светило в этом раскладе, то лишь подтанцовка, а тут такой почет и уважение. Да, конечно, ей очень хотелось сыграть одну из главных ролей. Это вышло бы заметным повышением. Она бы тоже могла появляться в компании «старичков», Вовка бы проводил с ней больше времени.

– Как Валя скажет, – не стала преждевременно радоваться Настя. Музыкальный работник Валентина была дамой строгой, со своим творческим видением. Если Настя ей не подойдет, то никакой Вовка ничего сделать не сможет.

Толмачев улыбнулся. Нехорошо так. Словно не эмоцию демонстрировал, а зубы показывал. Какие они у него белые и крепкие, если что, кого угодно поперек перекусит.

– Скажет, – покивал Вовка.

– Если так, то, конечно, сыграю. – В конце концов, с чего она взяла, что Вовка демон? Ничего проклятого в нем нет. Обыкновенный. Как всегда.

– У тебя получится.

Старший вожатый смотрел на нее, и Насте вдруг захотелось подойти, сесть рядом. А лучше обнять. Любовь не любовь, но Вовка ей очень нравился.

– Ты ведь на педагога учишься, а значит, очень артистична. Красивая. Я видел, как ты танцуешь. Не комплексуй, и все у тебя получится. Я долго присматривался. Все не верилось, как ты могла оказаться в нашей глуши. У тебя с детьми отлично получается справляться.

Настя почти уплыла в туманную даль блаженства от этих слов, но какая-то заноза в голове все предупреждала – будь осторожна!

– Я что-то не пойму, – пробормотала она, пытаясь вырваться из очарования мужского голоса. – Это признание в любви?

Казалось, Вовка обиделся.

– Все вокруг это заметили, одна ты делаешь вид, что ничего не происходит. Я очень люблю тебя!

Настя опешила. Крикнуть в ответ: «Я тоже!» – не получалось. Вовка ей нравился. Но она боялась вклиниться в уже устоявшиеся отношения, предчувствуя массу сложностей.

– Что же ты молчишь?

Сначала ей показалось, что колдовские черные глаза притянули ее к себе, что она сама не заметила, как оказалась на кровати рядом с Толмачевым. Но нет, она все еще сидела на стуле, это он подошел к ней, навис, прижав к спинке.

– Ты не веришь мне? – жарко шептал Вовка. – А я ведь о тебе давно знал, верил, что ты появишься. Вот такая. Сильная, уверенная. Красивая. Я теперь спать не могу, все время брожу около твоего корпуса. О сегодняшнем можешь не беспокоиться, тебя никто не тронет. Тебя вообще никто никогда не тронет. Все теперь будет зависеть только от тебя. Ну, скажи, что ты любишь меня! Что хочешь быть со мной. На всю жизнь!

Он резко сдернул ее со стула, прижал к себе. Слабым эхом билась в голове тревожная мысль, что сейчас сюда придут другие вожатые, что все это придется как-то объяснять.

– Ты не представляешь, что ты для меня значишь. Столько лет один. Как проклятый. И вдруг – ты. Как спасение. И я понял – все это время я ждал только тебя. Вот такую. И все сразу стало неважным. Одно слово. Скажи!

Жар, с которым все это произносилось, пугал. В каждом слове было столько страсти, столько отчаяния, что вся Настина жалостливая душа готова была кричать: «Да! Я буду с тобой!» Но что-то мешало ей это сказать.

А Вовка уже опустил ее на кровать, тяжело навалился сверху, жадно гладил тонкими пальцами лицо, смотрел так, словно не мог насмотреться.

– Ты невероятная, – жадно шептал он. – Ты не могла здесь появиться. Такие должны ходить по небу, а не по земле. Тобой можно только восхищаться. Ты ангел, и я не могу даже рядом с тобой встать. Но вот она – ты. Позволь мне только коснуться тебя! Позволь стоять рядом и смотреть.

– Подожди! – шептала в ответ Настя.

Его слова кружили голову. Она уже не чувствовала своего тела. Оно, как проклятое зеркало, начинало повторять его движения. Он ее обнимал, и она к нему прижималась. Он вел рукой по плечу, по груди, и она выгибалась, чтобы ему удобней было отодвинуть ткань сарафана. И он целовал ее. Настойчиво. Страстно.

Что должно было произойти дальше, Настя уже не понимала. Все вокруг заполнил его шепот:

– Я люблю тебя. Ради тебя я откажусь от всего. Все уже забыто. Все столетия, тысячелетия боли и отчаяния. В этом мире больше не будет страданий. Мы искупим их. Скажи только слово, что ты согласна. Мы вдвоем – и мир ляжет к нашим ногам. Я все сделаю, чтобы ты ни секунды не пожалела о своем выборе. И это будет правда. Скажи!

Его слова ядом вливались ей в уши. Он закрывал ей глаза ладонью, губы запечатывал своими губами. Она задыхалась. Сознание ускользало. Они уже были не в маленькой вожатской комнате на скрипучей неудобной кровати. Они уже неслись между звезд. В лицо бил ветер, гудели, проносясь мимо, вселенные.

«Да! Только с тобой!»

Мысленно она уже кричала это. Но грудь полнилась жаром, говорить было невозможно, воздуха не хватало. Из кружений галактик вокруг нее выплыло лицо. В темных глазах было столько любви. Его рука потянулась, чтобы коснуться ее лица. Узкая ладонь с тонкими нервными пальцами. Пальцы чуть подрагивали.

Он хочет ее, и это так прекрасно! Остается только согласиться. Если не сказать, так кивнуть.

Настя на мгновение закрывает глаза. И вдруг… Как вспышка. Она с Вавой и Марусей сидит около мистической палатки и гадает старшему вожатому. У нее на ладони лежит его рука. Небольшая крепкая ладонь с длинными узловатыми пальцами – знак гармонии и уверенности в себя.

– Настя! Ты свет в моем бесконечном проклятье.

Очарование уходило. Настя распахнула глаза, пытаясь выбраться из-под навалившегося на нее тела.

– Да? Да? – требовательно задавался вопрос. – Конечно, да!

– Нет! – Настя уперлась в плечи, заставляя Вовку приподняться.

Взгляд был испепеляюще черен, темные брови нахмурены, тонкие губы обнажились в злой ухмылке. Это был не Толмачев. Белая кожа, остановившиеся темные глаза, густые черные волосы, развевающиеся от невидимого вечного ветра. Существо было обнажено. Кожа его была обжигающе горячей. Настя чувствовала этот жар там, где существо так страстно прижималось к ней.

– Да… – протянуло существо, торжествующе улыбаясь. – Ответ – да! Мы будем вместе, Настя. Я сделаю тебя бессмертной.

Он снова склонился, собираясь поцеловать Настю. Прямо над собой она увидела ненормальные змеиные глаза с холодной желтой радужкой и вертикальным зрачком. Между синюшными губами промелькнул раздвоенный на конце язык.

– Ну, здравствуй, Настя, – усмехнулось существо. – Вот мы и встретились. Отвечай: «Да!»

Ужас и отвращение заставили ее забарахтаться на кровати, завизжать. Она билась, отчаянно выворачивая голову, орала, тратя последний воздух из легких. Теперь она тоже видела то, о чем рассказывала девочка Маша.

Неожиданно кошмарное видение закончилось. По глазам ударил яркий свет, комнату заполнили голоса.

– Какой бес в тебя вселился?! – орал Женька, удерживая Вовку в стороне от Насти.

– Пусти! – рвался вперед Толмачев.

Набежавший на него из коридора Николай Сергеевич через голову низкого Ермишкина ударил старшего вожатого по лицу. Вовка отлетел к столу и затих.

Наташка дала Насте воды. Руки ходили ходуном, полстакана пролилось. Она пыталась одернуть на себе сарафан, но от волнения никак не могла подцепить подол – неверное движение уводило руку в сторону.

Вовка держался за разбитую губу, тяжелым взглядом осматривая присутствующих. Запоминал.

– Уходи, – тихо произнес Женька, специально встав между Настиной кроватью и столом. Если Вовка сделает шаг мимо двери, он его не пропустит.

– Ты об этом пожалеешь, – выдавил из себя Толмачев.

– Как бы тебе не пожалеть, – хорохорился Женька, но вид при этом имел не победителя, а побежденного.

Вовка ухмыльнулся. Обыкновенно так. Как обычно это делал. Подвигал челюстью, проверяя себя на наличие увечий. Николай Сергеевич растерянно потер кулак. Толмачев вышел. Слышно было, как он отпирает дверь корпуса и тихо прикрывает ее за собой.

– Это не Вовка, – прошептала Настя, справившись с дрожью и ровнее садясь на кровати.

– Ладно, – одним словом сворачивая возможные обсуждения, произнес Николай Сергеевич. – Поздно уже. Нат, глянь, никто не проснулся?

Цветкова покорно вышла из комнаты. Все, что нужно, она узнает чуть позже.

Настю передернуло запоздалой реакцией на испуг. Ермишкин не смотрел на нее. Стоял, хмуро уставившись себе под ноги, пытался уложить сегодняшнее событие в своей голове.

– Женя, – жалобно позвала Настя.

– Сейчас приду.

На прямых ногах вожатый подошел к окну и вывалился в дождливую темноту. На Настю сквозняком дохнуло могильной сыростью размытой почвы. От запаха неприятные мурашки пробежали по спине.

– Дверь закрой, – донеслось из ночи.

Настя побрела в коридор. Хотелось обнять себя крепко-крепко, чтобы выгнать изнутри мелкого дрожащего зверька. Страх. Ей было по-настоящему страшно. Все еще хотелось убедить себя, что это был Вовка. А страшное существо всего лишь ей померещилось. Но если так, то как Вовка попал в корпус? Через окно. Не постучал в дверь, как делал обычно, не позвал, чтобы впустили. Долго сидел? Вряд ли. Но при этом одежда его не была мокрой, хотя на улице дождь и все в корпус приходили мокрые. Кеды его должны были оставить грязные следы на полу. Опять ничего. Словно он перенесся из своей комнаты сюда. И с чего вдруг всегда спокойный рассудительный Толмачев кинется на нее с объятиями и с выбиванием признаний? Ответ один – это не он. Это кто-то страшный, кого ухитрилась увидеть девочка Маша. Демон или кто-то другой, кто хочет быть всегда с ней. Все по Лермонтову. Остается только умереть. Как бабушка.

Настя закрыла дверь, вернулась, поискала в чемодане сотовый. Телефон в лагере был не нужен. Звонить ей особенно некому, ждать чьего-то звонка она тоже не собиралась. Никто из вожатых трубки с собой не носил – аппараты легко терялись, разбивались, тонули в речке. Включали их, если надо было кому-то позвонить. А Насте сейчас очень надо было услышать мамин голос.

Она не сомневалась, что дома у нее никто не спит. Бабушку не любили, но смерть – это всегда смерть.

– Настя, что? – сразу крикнула в трубку мама.

Из головы тут же высыпались все слова, что она собиралась произнести.

– А у вас что? – Мама впервые себя так вела, Настя не понимала ее.

– Все нормально. У тебя что-нибудь болит?

– Голова, – неловко пробормотала Настя.

«Прости!» – прошелестело в воздухе. Настя испуганно прижала к себе трубку, оглянулась. Около окна стояла ее бабушка. Такая, какой Настя ее запомнила. Невысокая, с бледным морщинистым лицом, в платке, скрывающем реденькие седые волосы, с внимательными карими глазами.

Настя попятилась, споткнувшись, упала на кровать. Ей хотелось поднять руку, чтобы убедиться, что перед ней фантом, призрак, ее собственная фантазия. Но она не шевелилась, боясь узнать обратное.

– Настенька.

Бабушка сложила руки на животе, чуть склонила голову к правому плечу. Этот простой, до боли узнаваемый жест заставил Настю обмереть от ужаса. Это была не фантазия. К ней и правда пришла ее бабушка.

– Тяжко мне уходить вот так, душа мается. Помоги. Возьми мой гостинчик. Хороший. Пригодится.

Из телефонной трубки тараканьим писком доносился мамин голос. Она рассказывала, кого удалось найти, кто приехал, кто помог. Что хоронить решили в деревне. Что местный священник согласился провести обряд.

Настя медленно закрыла глаза и так же медленно открыла. Бабушка приблизилась. За ее спиной возник черноглазый.

– Возьми его от меня. Он помощником будет. Не обидит. Ваши судьбы теперь повязаны.

А мама уже рассказывала, как она всю жизнь боялась, что бабушка Настю «испортит», ведь бабка была ведьмой, с демонами зналась. Они ей указывали, что делать, как людей лечить и как им вредить. Что бабушка в приступе откровенности сама рассказала, как однажды, когда она сама была маленькой, встретилась ей старуха. Как повела ее старуха на перекресток, как кричала какие-то слова. И как потом эта старуха ругалась – что-то не получилось. На следующую ночь черт понес маленькую бабушку снова на тот перекресток, было как раз полнолуние. Все слова она не запомнила, но ей как будто кто подсказывал. И явился на ее зов демон. С тех пор он всегда с ней. И что этого демона перед смертью надо бы передать. Как только мама об этом услышала, она тут же забрала Настю. Никто так и не знает, говорила бабушка правду или все придумала, но Насте надо вести себя ближайшие сорок дней осторожно. Сходить в церковь, приглядываться к людям.

– Настя, внученька.

Тяжелая шершавая ладонь опустилась Насте на лоб, погладила по голове.

– Тяжело мне, освободи.

В какой-то детской книжке это было – если ведьма вызывает демона и не отправляет его обратно, то он потом вечно служит ей.

– Пускай уходит, – через силу произнесла Настя.

В глазах демона застыла вечность. И эта вечность манила к себе. Все то, что он обещал, снова зазвучало в ее голове. Бессмертие, блаженство, власть. Все то, что она хотела. Но как он мог так ее обмануть? Зачем предстал в образе, который она так желала? Это было подло! Он не смел пользоваться ее тайными фантазиями. Не было никакой любви. Все обман. Он получит согласие и станет через нее совершать что-то мерзкое – губить, рушить, развращать. Нет, не нужна ей такая власть. Не нужен ей такой демон. Ведь это из-за него тогда бабушку бросало по комнате, так что все оказалось перевернуто. Видимо, она пыталась отказаться. Видимо, ее отказ не был принят.

– Алло! Алло! Настя! – звала мама.

– Хорошая моя, – ворковала бабушка. – Куда же от этого денешься? Судьба наша такая. По роду передается. Ты своей внучке потом оставишь.

Некстати вспомнилось изображение ведьмы, летящей на метле на шабаш. Что, и так всю жизнь?

– Настя! – кричала мама.

– Настенька, – шептала бабушка.

Демон прожигал ее взглядом. Он обещал выполнить любое желание.

– Насть, ерунда какая-то, – вошел в комнату Женька.

Настя вздрогнула.

– Бери! – растаял в воздухе голос бабушки.

– Мам, я потом перезвоню, – пробормотала Настя в трубку, давая отбой.

– Вовка сидит в корпусе у малышей и ничего не помнит. – Женька нахмуренно смотрел в пол. Кеды его оставляли размытые рубчатые следы. – Говорит, выходил на полчаса лагерь проверить, а потом вернулся. В темноте налетел на куст, расцарапал лицо…

– Женя, – Настя сползла с кровати. – А ты веришь в демонов?

Ермишкин остановившимся взглядом посмотрел на напарницу.

– Завтра поговорим, – вздохнул он и вышел.

Прибежавшая после обхода корпуса Наташка тоже ничего не смогла вытянуть из Насти. Та все повторяла, что это было наваждение, что завтра они во всем разберутся.

На следующий день опять был дождь. Серое унылое небо рождало тоску и нежелание выходить на улицу. Ребят усадили смотреть фильм. Вожатых экстренно вызвали к начальнику.

Вчерашние прыжки через окно и фокусы со стеклом не прошли даром. Стаса выгоняли, вожатым первого отряда делали строгий выговор. Вовка демонстративно в их сторону не смотрел. Настя же упрямо сверлила его взглядом, отлично понимая, что это месть. Стас ей нравился. И тем, кто умел читать не только то, что написано, но и людские души, это было хорошо известно. Она даже знала, кто будет следующим в этом списке. Толмачев. Выгнать его, конечно, не выгонят, но здоровье попортить могут.

– Сидит, как будто ничего не было, – пыжилась от знания тайны Наташка. – Мог бы и замять дело ради такого скандала.

– Он не мог, – ответила Настя и покосилась на Женьку. Тот молча изучал свои драные кеды.

Знать бы, как демона зовут, можно попробовать отправить его обратно. Нужен перекресток, полнолуние и имя. А еще слова. И как можно скорее, пока он не развалил весь лагерь. Не утопил его в бесконечном дожде.

Тягучий день завершился скандалом. Просидевшие из-за дождя в корпусе ребята к вечеру взорвались нерастраченной энергией. Пока мальчишки бесились в палатах, а девчонки устроили забастовку в душевой, пока Настя гоняла особо резвых по коридору, незаметно подкрался очередной скандал.

– Получай!

Сначала в корпус вошли двое мокрых парней из ее отряда, следом за ними, неумолимый, как Каменный Гость, шествовал Толмачев.

– Седьмой отряд, палата девочек, – сводкой происшествий отчеканил Вовка. – Не знаешь, что они там делали?

– Сказки на ночь читали, – огрызнулась Настя, отправляя мальчишек на их места.

Это было только начало. Даже не стоит пытаться спрашивать, с чего вдруг два здоровых лба, полсмены не смотревшие в сторону «малышей», заявились в незнакомый отряд. Они не ответят. А вернее, ответ бы их звучал приблизительно так же, как и Ксюхин: «Сами не понимаем, как вышло».

В час ночи ее словно что толкнуло, и она пошла по палатам. Две кровати пусты. Исчезли те же самые мальчишки.

Она стояла, глядя в темное окно, и понимала, что придется сдаваться. Ей в любом случае надо отработать две смены, иначе диплома не видать. А как тут отработаешь, если тебя вот-вот если не посадят, так уж выгонят точно. Да и дети могли пострадать. И если на характеристику и оценку за практику ей было плевать, то другие страдать из-за ее борьбы с семейными проклятиями не должны.

Настя стояла в раздумьях в коридоре, когда раздался стук в дверь.

Старший вожатый. Ну, конечно! Не спится, голубчику. Сейчас ее опять будут обманывать.

Она медленно шла к двери, не зная, что сказать. На крыльце горел фонарь, он бросал желтый свет на Вовкин затылок, делая лицо черным.

Кто это был сейчас? Демон? Вожатый?

– Подожди немного, – громким шепотом произнесла Настя. – Ключ принесу!

Она побежала в вожатскую, заглянула к парням.

– Николай, вы не впустите Володю? А я к Наташе пойду.

Вожатый второго отряда быстро, по-спортивному поднялся. Вопросов у него не было.

– А где Женька? – Настя осторожно вошла в комнату, присела на краешек кровати. В душе пульсировало неприятное чувство тревоги.

– К брату пошел в рубку.

Хорошо это или плохо, Насте сообразить не удалось.

– Как дела?

Вовка застыл на пороге. Вид у него был уставший.

Настя с Наташей быстро переглянулись.

– Вроде все спят, – протянула Цветаева.

Если говорить, то сейчас. Это же ЧП. Ночь. Двоих нет. Куда их понесло? В поселок? Кого они там встретят? Вернутся ли?

Старший вожатый, прищурившись, смотрел на Настю. Но она чувствовала другой взгляд. Тяжелый. Прожигающий насквозь. И так страшно было поднять глаза, опять увидеть, пережить вчерашний ужас. Ой, не надо!

– Только что обошла палаты, – через силу произнесла Настя. – Все в порядке.

Демон стоял рядом с Вовкой. Губы его кривила злая усмешка. Хотя ему, наверное, сейчас не очень весело. На земле, без хозяина, без возможности вернуться домой. Попади Настя в такую историю, она бы тоже злилась.

Демон медленно протянул руку и легонько ткнул Вовку пальцем в затылок. Вожатый поморщился.

– Голова у меня что-то болит, – пожаловался он, тяжело припадая к косяку двери.

– Надо думать, – еле слышно фыркнула Наташка.

– Тебя проводить? – Николай Сергеевич встал вполоборота, выпуская старшего вожатого в коридор.

Настя закрыла глаза. Кто следующий?

Как только Николай Сергеевич вернулся, Настя снова пошла по палатам. Мальчишки были на месте. Они даже ровно дышали, словно никуда и не ходили. Успели уснуть? А может, они никуда и не исчезали, просто кто-то сделал так, чтобы она их не видела?

Сорок дней. Вряд ли у демонов есть кодекс чести. Что-то типа – детей и стариков не трогать. Тронут и глазом не моргнут. У них своя игра. Им чем больше жертв, тем лучше. Но что он хочет? Заключить с ней союз? Потребовать, чтобы его отпустили? А может, он просто развлекается, путая планы людей, разрушая установившиеся связи, сталкивая тех, кто не должен был столкнуться.

Настя вышла из палаты. По стене шоркнула тень. Или это перед фонарем на улице пролетела ночная бабочка, задела крылом железный каркас вокруг матового стекла? Бабочка… Раньше ее что-то мотыльки не пугали. А теперь разлетались. Ну, конечно! Днем до нее добраться невозможно. Но есть ночь. Темное время суток. Когда мрак поселяется в каждом закутке. Когда так легко из души вынуть лето и солнце, а взамен вложить зиму с вечными сумерками. Когда обманные виденья выдаются за правду. Когда кажется, что ты слышишь крики всех умирающих в мире, чувствуешь всю боль земли, а в тебе одно лишь равнодушие и лень. Когда не веришь ни в кого, особенно в себя, и остается только принять то, что тебе говорят. А говорят так сладко, так искренне и просто.

– Пойдем со мной. Пойдем! Ничего не бойся. Скоро ты увидишь, что страхи – пустота. Не будет ни вершин, ни бездн, я спрячу тебя от всех невзгод. Я могу все. Я подарю тебе вечность. Все то, что ты здесь называла любовью и страстью, покажется смешным. Это шутовское кривляние. Ты познаешь со мной, что такое страсть. Что такое настоящая жизнь.

Она это все хорошо представила. Алые от солнца облака, горы, обрывы и далекий замок в туманном мареве. В последний момент почему-то подумалось, что никто ее долго нести над этой бездной не будет. Уронит невзначай, а потом скажет, что сама попросила.

Ну, хватит!

Настя хлопнула ладонью по выключателю. Коридор озарился мутным желтым светом.

– Еще тебя успокаивать, – выглянул из вожатской Николай Сергеевич.

– Показалось, крыса… – прошептала Настя, выключая свет.

Руки у нее тряслись. Было по-настоящему страшно. Прислушалась – тихо. Все спят. А все ли?

Кажется, пришло время воспользоваться полученными в детстве знаниями и уже хоть что-то сделать. Бабушка обрела свой «подарок» на перекрестке. Там же его и надо возвращать.

Она сменила сарафан на джинсы и рубашку, накинула ветровку. Носки, кроссовки. Хорошо бы иметь с собой крест. Но на нет – и суда нет.

Что может понадобиться еще? Прислушалась к тишине вокруг и к страху внутри себя. Вчера в изоляторе нужные слова появились в ее голове сами. Ладно, ей их нашептал демон. Но сейчас она очень надеялась на свою интуицию. Чутье не подведет. Все-таки потомственная ведьма. Хоть и не обращенная.

– Ты куда? – удивилась Наташка неожиданным приготовлениям к ночной вылазке.

– Настроение дурацкое. Прогуляюсь.

– Толмачев уже спит, – отозвался из своей комнаты Николай Сергеевич.

Настя поджала губы. Если все закончится мирно, то драку с Вовкой все равно придется как-то объяснять. Но об этом потом, потом. Только бы никто больше не пострадал.

Настя вышла из корпуса. Посмотрела направо-налево, на тускло освещенные мокрые дорожки. Отяжелевшие от влаги кусты наклонились, словно преграждали дорогу.

Семьдесят два князя. У каждого свой облик. Недавно у Настиной группы закончился курс «Основы религии». Про демонов преподаватель почему-то говорил особенно много. Вельзевул является в виде огромной мухи. Асмодей, демон разврата, имеет три головы – барана, человека и быка. Чаще всего именно он сбивает людей с пути истинного. Но если сейчас в лагере бесчинствует именно он, то человечество должно спать спокойно, на измены никто никого не толкает. Есть еще Ваал, с головами человека, кошки и лягушки, на паучьих ножках. Может наделять мудростью. Вот бы такого в помощники. Но нет, здесь что-то попроще. Из всей этой когорты только Люцифер имеет облик человека, прекрасного юноши или ребенка. Но в аду тогда должно было все развалиться, если на восемьдесят лет его лишили императора. Хотя у Люцифера был дружок, звали Велиал. Тоже мог являться в образе человека. Любит лгать и толкать людей на обман. Подбивает людей совершать греховные поступки. Вроде бы все сходится. Кроме одного. Вряд ли маленькая девочка притащила с собой на перекресток жертвоприношение. А такого уровня демоны без жертвы не являются. Значит, демон был попроще, и узнать его имя будет почти невозможно.

За размышлениями Настя и не заметила, как миновала темный корпус администрации, как оставила за спиной хозяйственный двор. Единственное место, более-менее похожее на перекресток, – это въездные ворота. Место, где все решается. Либо ты здесь, в лагере, либо за его пределами.

Ворота сейчас были закрыты, но каждый знал, что в любом заборе есть дырки. Были они и здесь. Стоило только немного пройти налево. С двух сторон от ворот сторожили покой лагеря разбитые статуи. Барабанщик, горнист или девушка с веслом – сейчас уже не догадаешься.

Настя постояла около них, пытаясь представить, сколько всего пережили эти каменные изваяния, сколько видели их равнодушные гипсовые глаза. Точь-в-точь памятник вечным демонам. Постоянным и безразличным ко всему.

Настя сунула руку в карман. Звякнула мелочью. Подойдет.

Она стояла за воротами, повернувшись лицом приблизительно в ту сторону, куда ежедневно падало солнце. Темные кусты притихли, предчувствуя грядущие события.

Настя собрала мелочь в кулак.

Как же его зовут? Опять вспомнилась бабушка. Вряд ли она с легкостью могла произнести Вельзевул или Люцифер. Должно было быть что-то попроще. Как она обычно ко всем обращалась? Милый да голубчик. Еще деточка.

Деточка. Не очень солидно. Но на собственное имя обижаться последнее дело.

Настя встряхнула монетки. Оплата за переход из этого мира в иной. Еще, наверное, что-то нужно начертить на земле. Круг, пентаграмму или пятиугольник. Пускай будет круг. Она провела перед собой мыском кроссовки. Мокрая земля чавкнула, соглашаясь с таким обращением.

Пока поворачивалась, делая границу, невольно сместилась ближе к деревьям. С поникших листьев падала ночная влага. Настя последний раз сжала кулак, мысленно дала себе приказ: «Ну, давай!» – и бросила себе под ноги веселые монеты.

– Появись! – негромко позвала она. – Деточка.

Показалось, в вершинах деревьев что-то зашуршало. Она подняла глаза, а когда вновь посмотрела перед собой, то ночь стала вдвойне темней. Неприятный страх струйками яда разлился по венам, похолодил грудь. Настя впилась в темноту и глазами и слухом.

– Встань передо мной, посланник ада! Приди! Не прячься!

Голос ее звучал неуверенно, потому что она не знала, кого зовет. Если эти демоны настолько глупы, что приходят по зову маленькой девочки и соглашаются многие годы быть у нее на посылках, то их, наверное, очередь стоит на проход в этот мир. А ну как придет, да не тот. Еще и с чужим разбираться.

– Ты больше мне не помешаешь, – с нажимом произнесла Настя, невольно снова поднимая глаза к деревьям. Тонкие белые стволы осинок серебрились в темноте. – Не перешагнешь ворот этого лагеря! – Для убедительности она махнула рукой в сторону забора, чтобы у демона не возникло сомнений, о чем она говорит. – Не станешь портить жизнь моим друзьям!

Называть или нет всех поименно? Потому что кое-кому пощекотать нервы не мешало бы. Но не будем мелочиться. Мир – так на всей земле.

Для острастки была приготовлена коронная фраза: «И чтобы я тебя больше не видела!» Но произносить ее Настя не стала. Пускай все становится так, как было раньше.

Ее не смутило, что приказы, которые она раздавала, немного противоречили друг другу. Тяжело было одновременно и появиться, и больше не показываться. Но демону это вполне было под силу. Если он ее слышал.

Настя еще какое-то время терпеливо постояла в молчании. От реки донесся ухающий звук, легкий ветерок коснулся листьев, забарабанили посыпавшиеся на землю дождевые капли.

Сквозь эту тугую дробь стали слышны шаги. Медленные, тяжелые. Кто-то натужно шаркал по земле, словно нес на своих плечах тысячелетний груз отчаяния.

Настя не заметила, сколько простояла, вслушиваясь в эти звуки. Ладони заболели – с такой силой она сжала кулаки, вгоняя ногти в мгновенно ставшие бесполезными Линии Жизни и Здоровья.

Озноб пробежал по спине. Через силу, заставляя окаменевшие мысли работать, Настя повернулась.

У демона появились ноги. Он шел из лагеря. Невысокая сгорбленная фигура. По дорожке, освещенной фонарем, к ней, в темноту. Негромкое бормотание перекрывалось звуком шагов, в которых для Насти звучал безрадостный приговор. Демон добрался до ворот, на мгновение исчез, а потом сгустком темноты появился с противоположной стороны. Повернул в сторону Насти и замер.

«Главное, не выходить из круга», – мелькнула в ее голове последняя здравая мысль.

– О! – удивленно произнес демон. – А ты тут что забыла?

Глава 5

Второй

– Это проклятие какое-то! Что ни сделаю – всегда второй. В школе второй. В лагере только и слышно: «А вот твой брат…» Думал, сейчас будет как-то по-другому. Нет. Петрович заладил: «Брат твой на хорошем счету, поэтому тебя мы не тронем». А Вовка со мной вообще отказался разговаривать! «Какая драка? Никакой драки не было! Я тебя не помню». Не помнит он! Я еще и прозрачным стал. До кучи!

Они сидели на берегу Киржача. Речка здесь делала свой очередной прихотливый изгиб, подмывая высокий берег. Густая осока затянула подтопленный лужок. Женька стянул с себя куртку, бросил на мокрый песок, пристроился с краю, чтобы не мешать Насте. Он был расстроен до того, что говорил и не мог остановиться. Он все повторял и повторял одни и те же слова. О том, что он вечный Полкило, что он довесок к другим. Что все друзья у него от Сереги, а от него самого, от Женьки Ермишкина, – ничего! Что эта кличка, как проклятье, идет за ним, и его никто серьезно не воспринимает. Что его никогда не слышат. И вот даже сейчас, в этой истории с Ксюхой – почему пострадал Стас? Стас ни при чем! Но Женьку не послушались, хотя он брал вину на себя. А вчера ночью? Он первый оттолкнул Вовку, и он бы сам врезал ему, если бы Николай Сергеевич не поторопился. Он готов за это ответить. Так нет! Драки словно и не было. Вовка смотрит на него как на пустое место. И не из-за обиды, что Женька стал свидетелем его позора, а потому, что ему никакого до него дела нет. Женька может голову дать на отсечение, что в вожатской сказке ему дадут роль пятого куста в шестом ряду. И не потому, что у него таланта нет и он плохо поет или танцует. Все он хорошо умеет делать. Просто о нем, как всегда, не вспомнят. Его куда-нибудь пристроят, лишь бы не мешался. И так всегда. В их семье впереди идет Серега. Он надежда родителей, для него репетиторов нанимали, чтобы он в институт поступил, а Женька поступил – и ладно. За Серегу уже сейчас хлопочут, чтобы он в армию не попал, а Женька – пускай идет, должен ведь кто-то Родине послужить.

И вот он сейчас шел после разговора с братом, который, как всегда, похлопал его по плечу, сказал, что Вовке сам лично начистит морду, что Женьку никто больше не обидит. Ну, конечно, самостоятельно Женька решить свои проблемы не может. Куда ему! Он же Полкило, неполный комплект. Он без Сереги пропадет. Даже девушек ему Серега пытается сватать. То с одной познакомит, то с другой.

Женька говорил и говорил, не сильно интересуясь, что по этому поводу думает собеседница. Да она особенно и не думала. Она просто погружалась в нирвану спокойствия. Безграничного. Вечного.

Час назад перед воротами Настя здорово перепугалась. Она и правда решила, что демон явился на зов и сейчас начнется нечто ужасное – торговля за душу, адские муки или еще какие искушения. Но это был Полкило. Хорошо знакомый, мрачный, с мокрыми волосами – но это был он. Настя так и кинулась ему на шею с криком: «Полкило!», чем убила Женьку окончательно. Потом Женька пытался убежать. Кричал, что все ему надоели. Но теперь уже Настя не могла остаться одна. Она даже до корпуса не дошла бы. Умерла бы на этом перекрестке от разрыва сердца с перепугу. Ермишкин же хотел быть один, и она ему этого не давала. Так они и бегали друг за другом, пока не оказались около реки, где выдохшийся Женька прошептал:

– Я проклят.

– Скорее уж я, чем ты, – парировала Настя.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Над речкой откуда-то издалека доносились ночные звуки неведомых существ. Зверь Индрик бродил под землей, вздыхал, заставляя поверхность реки морщиться, глухо ухал. Ватное небо вздрагивало во сне и плотнее укутывалось в тучи.

Женька замолчал. Какое-то время Настя размышляла, не новое ли это явление ее демона. Сначала Вовка с его страстью, теперь напарник со страданиями. Но все было слишком реалистично, чтобы заподозрить неладное.

– Не переживай, Женька, все с тобой в порядке.

Хотелось чем-нибудь нарушить эту звенящую от тишины бесконечность. Бросить камень в реку или громко крикнуть. От невозможности всего этого Настя всего лишь крепче обняла свои колени.

– Ты первый вчера пришел мне помочь. Ты правильно сделал, что попытался спасти Стаса. Спасибо. И дело не в тебе.

– Ага, солнечная активность и протуберанцы постарались, – грубо отозвался Ермишкин.

– Что ты знаешь о демонах?

Напарник подавился воздухом и закашлялся.

– Лермонтов, – начал он издалека.

– Еще скажи Врубель, – обиделась Настя, вспоминая, что весь Серебряный век был напичкан стихами о демонах и ангелах.

– Американское кино не подойдет?

– Я серьезно спрашиваю! – отвернулась от него Настя.

Женька завертел головой, мгновенно сбрасывая все свои обиды и расстройства. Глаза его азартно заблестели.

– Тогда тебе – туда! – он ткнул пальцем куда-то через речку.

– Вплавь, что ли? – не поняла Настя.

– Там ближайшая церковь. Получишь квалифицированную консультацию.

– Я серьезно! – напомнила Настя.

– Да куда уж! – хохотнул Женька.

– У меня бабушка умерла.

Разговор не клеился.

– И она была ведьмой. – Ермишкин довольно жмурился.

Обозвать его, что ли, Полкило, чтобы он так не улыбался?

– У нее был свой демон, которого после смерти она завещала мне.

– А это возможно? – веселился Женька. – А как же согласие сторон? Контракт брачующихся?

– Все, что сейчас происходит в лагере, – это работа демона. – Настя решила пока ни на что не обижаться. – Ему надо, чтобы я согласилась его принять. У него на это сорок дней.

– Такой крутой парень?

– Тогда я стану ведьмой.

– А помело на посвящении выдадут? – Женька уже не смеялся, но шутки из него все еще сыпались.

– Это проклятье на всю жизнь. Это ненависть людей. Это мучительная смерть. Я не собираюсь становиться наследницей ада.

Женька еще улыбался, но уже в лице его болезненно натянулась какая-то мышца.

– Ты шутишь?

– Это он шутил, когда заставил Ксюху разрезать себя. Это он развлекался, когда в образе Вовки пришел ко мне. Это он громко хохотал, отправив наших парней в седьмой отряд. У Толмачева голова заболела не просто так. Это сделал он. Я его вижу, потому что он приходит ко мне. Еще его увидела маленькая девочка из Томкиного отряда. Видимо, малыши способны замечать таких существ. Она увидела его, и демон с перепугу выполнил ее желание. Если ты не веришь мне, спроси у нее. Демон через девочку передал мне привет. Попугайчик ее ко мне за этим приводила. Девочка лежала с Ксюхой в изоляторе. Машей зовут.

Объяснение получилось путаным, но Женька закивал. Сначала медленно и неуверенно, потом нервно. Оглянулся. Очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Да с тем же самым Серегой. Он бы сказал, что все это бред. И на этом можно было успокоиться.

– Ты мне не веришь? – робко спросила Настя.

Направление движения Женькиной головы изменилось. Теперь она отрицательно моталась от плеча к плечу.

– И помогать мне не собираешься?

Ермишкин по инерции еще дернул головой, но остановился.

– А как?

Как? Это был самый сложный вопрос.

– Может, тебе уехать? – заторопился с ответом Женька. Ситуация вырисовывалась некрасивая. В кои-то веки к нему обратились с просьбой, а он сразу отказывается.

– Вчера демон настаивал, чтобы я попала на похороны бабушки. Вероятно, там и должно было произойти посвящение. Мне надо продержаться сорок дней, пока еще бабушкина душа здесь. Потом, думаю, будет легче.

– Сорок дней – это вторая смена, – быстро подсчитал он. – Но если демон в лагере…

– Я не знаю, где он, – поникла Настя. – Я в этом чертовом лагере перекресток не нашла.

– Так это ты его там вызывала? – догадался Женька и вдруг замер. – И чего?

– Ничего, – разозлилась Настя. – Ты пришел. Может, он в тебя вселился?

Женька ощупал себя, глянул по сторонам.

– С чего вдруг?

– Чтобы с твоей помощью заманить в речку и утопить, – пожала плечами Настя.

Ермишкин и сам чувствовал, что задает глупые вопросы, что к помощи, которой от него ждут, это не имеет никакого отношения.

– Странно, что это мне раньше не пришло в голову, – пробормотал он. – Может, тебе к малышам на отряд перебраться? Если маленькие демона видят, то он не станет к тебе особенно соваться. Только и будет делать, что выполнять их желания. У него на тебя времени не останется.

– В середине смены? Меня никто не отпустит.

– Попробовать стоит. Надо только с Серегой посоветоваться.

– При чем тут твой брат?

Настя еще хотела добавить, мол, Женька сам хотел доказать, что может быть первым, но как только ему выпадает шанс, он по привычке прячется за спину старшего Ермишкина. Но говорить не стала. Если Женька обидится, то Настя останется одна. Одна против неизвестности.

Летние ночи коротки, в середине июня они стремятся к нулю. И хоть облака на небе обещали еще один дождливый день, совсем спрятать от людей солнце они не могли. Начало светать. Часы показывали пятый час. Можно было уже не ложиться спать. Женька с Настей решили дойти до корпуса, выпить чаю и дождаться побудки. Но тут же уснули, как только добрались до своих комнат. Разбудил всех дежурный по лагерю – сегодня была планерка. Женька сбежал к брату. Перед уходом Настя пересчитала своих архаровцев. Все были на месте. Может, у демонов среда выходной? Или планерка в аду отвлекла от мирских дел?

Хмурый Петр Петрович стал вяло подводить итоги первой половины смены, хвалил ярмарку, сказал, что на вырученные деньги пригласят артистов с животными. Как-то между прочим сообщил, что старший вожатый заболел, поэтому в ближайшие дни его не будет.

– А теперь поговорим о первом отряде, – перевел он тяжелый взгляд на дальний конец комнаты, где сидела Настя.

И тут, как в классической пьесе, дверь открылась, и вошел Женька. С братом.

«Кто на меня? А кто на нас с Васей?»

– Можно? – за двоих спросил Сергей.

– Не дергайся! – предупредил Женька, двигая Настю – свободных мест не было, и они уселись рядом на одном стуле. – И молчи. Что бы здесь ни происходило.

Настя хотела возразить – с чего это она будет слушать полукилограммовую мелочь, но начальник начал говорить, не давая как следует поругаться.

– Я знаю, зачем ты пришел, Сергей! – утомленно начал Петр Петрович. – И сегодня у тебя не получится никого защитить! У твоего брата в отряде творится черт знает что! – Петр Петрович категорично опустил ладонь на стол.

– Вот как раз черт отлично знает, что у нас творится, – прошептала Настя, глядя на Женьку. Лицо у него было сосредоточенным. Он словно собирался с силами для броска. – Эй, очнись! – толкнула она напарника.

И он очнулся.

– Петр Петрович! – вскочил Женька. – Можно они войдут?

– Кто? – поплыл вопрос по кабинету.

Настя задержала дыхание. Неужели за те пять минут, что Женьки не было, он успел поймать демона и сейчас внесет его сюда в бутылке?

Но в дверь никто входить не спешил. Вместо этого над лагерем пролетела жизнерадостная песня горна. Высокая нота растворилась в воздухе, потом что-то стукнуло, и взволнованный детский голос прокричал: «Доброе утро, друзья!» «Привет! – тут же подхватил второй голос, заметно ломающийся на легкий басок. – Вставайте, лежебоки! Утро наступило!»

– Это Сашка? – с ужасом узнала второй голос Настя – один из тех парней, что вчера вечером совершали ночную инспекцию по корпусам.

«Сегодня в нашем лагере, – быстрой скороговоркой произнесла девочка и не к месту спросила: – А где читать?» – «Вот», – ответил ей второй голос, и девочка зачастила, перечисляя привычные «подъемы, зарядки, умывания».

– Как вам? – победно улыбнулся Серега.

– Это моя? – Лицо Томы заметно вытянулось.

– Седьмой и первый отряд теперь будут вместе вести передачи из рубки. Ответственная Орлова.

Настя дернулась, Женька удержал ее за локоть.

– Почему первый отряд, я понимаю, а при чем тут седьмой? – Начальник был растерян, но доволен. Он любил, когда детьми занимались.

– Толмачев предложил, – по-пионерски звонко соврал Сергей и лучезарно улыбнулся опешившей Томе.

– Но он ведь сам привел ребят из корпуса и сказал, что это ЧП! – напомнил Петр Петрович.

– Они ходили договариваться с Машей Ершовой и не хотели об этом рассказывать Вовке. Он не знал, что мы начинаем с сегодняшнего дня.

– Вы еще шефство над нами возьмите! – зло выкрикнула Тома. Она не терпела, когда в отряде так бесцеремонно хозяйничали без ее ведома.

– Хорошая идея, – быстро повернулся к Томе Сергей. И, толкнув брата в плечо, предложил: – Поговорите потом с Томой. Сейчас дожди, все равно делать больше нечего. – И, как истинный дипломат, напоследок обратился к начальнику: – Петр Петрович, вы не против? Неплохое ведь предложение.

Начальник перевел взгляд с Томы на Настю – у обеих был растерянный вид.

– Да, – медленно произнес он. – Это было бы неплохо. Заодно молодежь поучилась бы у «старичков», как работать.

– Ну вот, видите, как все хорошо, – быстро завершил соглашение Серега. Над лагерем несся противный писк зашкалившего микрофона. Юным ведущим требовалась помощь.

Тома закрыла и открыла глаза. Бред, разворачивающийся перед ней, не прекратился, и это уже был дурной знак.

– Только в следующий раз согласовывайте такие мероприятия! – крикнул в спину убегающему Сергею Петр Петрович.

– Эксперимент, – пожал плечами довольный Женька.

– Даже не представляю, как вы все это организуете. У нас план! – Вид у Томы был грозный.

Женька развел руками. Ничего, скоро Тома узнает, что любой план можно развалить и не собрать заново.

– И что мне теперь делать? – прошипела в спину напарнику Настя. – Все время сидеть в рубке? Или поселиться в корпусе малышей?

– Я выкрутился. Теперь твоя очередь.

Настя сдержалась, чтобы не сказать, что выкрутился не он, а его брат.

– А чего ты недовольная такая? – повернулся к ней Ермишкин. – Все сходится. Как по заказу.

– Не могу только понять, из какой канцелярии поступил заказ. Из ада или рая.

– Подъем уже был, идите в свои отряды, – завершил планерку начальник.

– Вы чего, правда нам помогать собрались? – остановилась около вожатых первого отряда Тома.

– Потерпеть осталось недолго, – Женька стремительно терял весь свой пафос. Сергей ушел, больше поддерживать его было некому. – Полсмены. Кто к кому первый идет в гости? Вы к нам или мы к вам? Шефы должны познакомиться с подшефными.

– Головоломки, прятки, игры с мячом, – сквозь зубы процедила Настя. – У вас есть где прятаться?

– Пойду, подготовлю своих. – Чтобы продемонстрировать, как ей все это не нравится, Тома закатила глаза. – Но не надейтесь, что вам удастся сделать так, чтобы меня тоже выставили из лагеря.

Она ушла.

– Не было печали, черти накачали, – прошептала Настя, не к месту поминая нечистого.

– Отсиживайся у малышей, а там посмотрим, – совсем неуверенно протянул Женька.

– Первый отряд! – напомнил о себе Петр Петрович. – А вам за детьми следить не надо?

За стеклянными дверями, ведущими на улицу, тянулся унылый летний дождик. Ладно. Предположим, что эта затея удастся. Два дня прошло. Осталось тридцать восемь.

Сережкина идея оказалась не так уж и плоха, как это казалось на первый взгляд. Мальчишки с особенным энтузиазмом ввязались в вожатское дело. Они постоянно что-то придумывали, устраивая то беготню по всем палатам, то чтение книг по ролям. Девочки поначалу отказались участвовать в таком бестолковом занятии. Но через день им уже стало скучно без мальчишек. Ради интереса они заглянули в седьмой отряд и… остались там. Насте приходилось только следить, чтобы ее недоросли сильно не зарывались в своей фантазии. К концу первого дня малыши уже висели на своих новых вожатых, как гроздья винограда на южных террасах.

Конечно, особой Настиной или Женькиной заслуги в этом не имелось. Других дел у отряда действительно не было. Дождь на всех навевал тоску и уныние. А поход к малышам – хоть какое-то дело. Даже Тома присоединилась к написанию текстов для утренних, дневных и вечерних выступлений ее подопечных.

Дождь. Бесконечный дождь. Какой день он шел и шел, заливая все вокруг. Настя стояла около окна, смотрела на поникшие ветки деревьев. Все это ей не нравилось. Слишком гладко. За спиной вовсю резвилась очередная партия ее подопечных. Десятилетки, визжа, носились за ними. Играли в космос. Надо было изобразить самого неведомого инопланетянина. От «Море волнуется – раз» Настю уже тошнило.

– Орлова! Как вы тут?

Не сказать, чтобы Вовка особенно поправился после внезапной болезни. Был он подозрительно желтого цвета, постоянно морщился, словно пережидал приступ боли. Настя покосилась на прыгающую молодежь. Все Вовку заметили, но никто с воплями не кинулся прочь. Значит, демона не было.

– Отлично!

Вовка не приближался. Взгляд у него был… Самый обыкновенный был у него взгляд. Ничего особенного. Смотрел как всегда. Как на всех.

Это задело. Неужели все-все, что тогда говорил Вовка, шло от демона? И ни словечка от самого Толмачева? А ведь она по нему соскучилась. За полсмены привыкла взглядом следить издалека, вздрагивать, услышав голос, опускать глаза, когда обращался, в столовой подгадывать мгновение, когда и он приходил обедать. Как же он ей нравился. Да! Очень нравился. И сейчас, увидев его после недельного перерыва, она поняла, каким он стал родным за то недолгое время, наполненное ее размышлениями и страхами. Вспомнились все поцелуи и объятия, вспомнились жаркие слова. А ведь все это могло быть ее. Одно слово…

– У нас через несколько дней смена заканчивается, – как-то слишком буднично заговорил Вовка. – Как у тебя там в семье? Ничего?

С семьей у нее все было просто отлично. Мама велела не звонить и не появляться дома.

– Извини, что не смогли тебя отпустить проститься с бабушкой…

Настя внимательней вгляделась в старшего вожатого. В таком юном возрасте провалы в памяти – это редкость.

– Ничего, – осторожно отозвалась она.

– Ты же знаешь, что на пересменок в лагере остаются дети. – Вовка вновь крутил в руке брелок. Нервничал. – Маша останется. – Он кивнул в сторону кучи-малы, в которую превратилась невинная игра в инопланетян. – Кое-кто из твоих… Нужен вожатый на два дня.

– Я? – уточнила Настя. Вовка не решался это сказать сам.

– Если ты, конечно, не против.

За окном игротеки показался Женька. Он пришел звать свой отряд на обед.

– Конечно, я останусь.

Ключи крутанулись в руке последний раз.

– Вот и отлично.

Про себя Настя отметила, что шагу не сделает без Маши. Все эти два дня, что лагерь будет отдыхать между сменами, они проходят друг с другом за руку.

После отъезда ребят лагерь какое-то время казался неприятно тихим. Вместо детских голосов стали лучше слышны птичьи. На территории появились белки, которые раньше и близко не подходили к высокому ограждению. Даже вода в реке стала прозрачней и звонче. Прекратился дождь. Стояли пронзительно ясные спокойные дни. Небо прикрывал легкий тюль облаков.

Неужели все закончилось? Неужели демон действительно послушался ее приказа и отступил? И всего-то надо было – встать на перекресток, провести черту и бросить под ноги монеты? Двух рублей для жертвы было достаточно? А если так, то, может быть, Вовка, став прежним, все-таки обратит на нее внимание? С просьбой подошел. Когда уезжали автобусы, попрощался.

Сорок дней. Из них половина уже позади. А вдруг у Насти есть шанс?

Начало новой смены было суматошным и бестолковым. Настя вновь оказалась на отряде с Женькой. Первое время они постоянно ссорились, делили детей, получали очередные нагоняи от начальника. Среди этой поднявшейся небольшой войны с Ермишкиным Настя вдруг заметила – Вовка с ней перестал разговаривать. Если они сталкивались на улице, то он еле заметно поводил головой, что могло означать либо «привет», либо «я тебя не вижу». Он и вправду не видел. Попытки возобновить отношения с седьмым отрядом провалились. У Томы сменился напарник. Вместо Макса, который перешел на второй отряд, к Наташке Цветаевой, вторым вожатым на седьмом отряде стала новенькая, которую все тут же стали звать Олечкой. Макс подсуетился, чтобы его второй отряд взял над седьмым шефство. Он же выгнал первый отряд из рубки. Совершилась бескровная революция. Слаженная система защиты надломилась. Настя это заметила не сразу, потому что больше всего ее волновала она. Олечка…

Первое время Настя ее как будто не видела. Новый человек, подумаешь…. Ей ли, уже без пяти минут «старичку», обращать на такое внимание? Но вот однажды в столовой она как будто впервые разглядела новую вожатую.

Несмотря на то что новенькой было уже двадцать, ее не зря все звали детским именем Олечка. Тонкорукая и тонконогая, с огромными оленьими глазами, с растерянной улыбкой на губах, с прозрачной матовой кожей, сквозь которую как будто бы просвечиваются кровеносные сосуды, с тихим певучим голосом, с длинными, всегда распущенными русыми волосами. Говорили, что она с музыкального отделения Московского педуниверситета. Собиралась поступать в консерваторию, но перед экзаменами внезапно пропал голос. Сейчас вроде бы все восстановилось, но уже не хочет. Затянула студенческая жизнь.

Олечка проплыла мимо Насти к выходу из столовой. Вовка оказался рядом. Одного взгляда было достаточно, чтобы все понять. Чтобы увидеть то, что почему-то не замечала первые пять дней.

Он в нее влюблен! Как изменилось лицо! А эта улыбка? Она помнила эту улыбку! Он ей так улыбался, когда признавался в любви.

По телу пробежал знакомый жар. Наверняка то же самое сейчас испытывает Олечка. Он ей уже говорил все те слова, что Настя слышала. Но в этот раз слова были настоящие. Потому что любовь Олечке досталась истинная, а не тот суррогат, что ей подсунул демон.

– Новый клей испытываешь? – появился рядом Женька.

– Какой клей?

Приходить в себя было тяжело. Как будто с небес на землю падать. Взгляд приморозился к застывшей около выхода паре.

– Который тебя прилепил к полу.

В руке тарелка. Она качнулась. Плеснулся на пол суп.

– Еще и пол моешь экзотичным способом, – отскочил в сторону Женька. – Ты чего стоишь? Вспомнилось былое?

Ермишкин все отлично понимал. Как все обиженные на жизнь, он был очень внимателен к деталям.

– Ничего мне не вспомнилось, – проворчала Настя. Она продолжила свой путь к вожатскому столу. Не удержалась, бросила взгляд через плечо. Они ушли. В дверной проем било солнце. В его лучах исчезли двое влюбленных.

Образ-то какой! Жаль, не про нее.

Аппетит тут же пропал. Настя уныло водила ложкой по тарелке. Почему одним все, а другим ничего? Она огляделась. Знакомые все лица. До омерзения. Ермишкин что-то говорит. Он всегда что-то говорит.

– Можешь помолчать? – выпалила Настя, отодвигая тарелку. Все с удивлением на нее уставились. Наташка открыла рот, чтобы спросить, в чем дело. У других этот вопрос читался в глазах. И только Женька улыбался. Поубивала бы всех!

Настя побежала на улицу. Чтобы больше не думать. Чтобы больше никого не видеть.

С этого момента Олечка стала регулярно попадаться Насте на глаза. То она шла, задумчиво глядя себе под ноги. То направлялась со своим отрядом на речку. То с горящими румянцем щеками проплывала мимо Вовки. На танцах они были вместе. В кино они сидели рядом. На планерках Олечка оказывалась неподалеку от старшего вожатого. Толмачев снова прописался в корпусе у малышей. Седьмой отряд неожиданно стал образцовым, его теперь всем ставили в пример. Идеальные дети у идеальных вожатых. Все невольно стали подтрунивать над Максом, упустившим такой шанс стать местечковой знаменитостью.

Поначалу Настя все это видела, но отказывалась верить. Лагерная жизнь неслась вперед. На горизонте маячил День Нептуна. Начались репетиции вожатской сказки. Роль жены Али-Бабы отдали Олечке.

Это стало сигналом.

– Ты же говорил, что я буду играть жену!

Она давно не разговаривала с Вовкой. Все было как-то недосуг. Столкнулись они на репетиции. Случайно.

– Валя сказала, что у Ольги это получится хорошо. – Он смотрел на сцену, где музыкальный руководитель объяснял разбойникам, что им надо делать. Женька оказался прав, ему досталась роль младшего головореза, на сцену он выходил последним.

– Или у Томы? – Раздражение, как мыльный пузырь, пухло в голове, мешая думать. Руки налились тяжестью. – Неужели ты ничего не помнишь?

Она смотрела на него, понимая, что говорит глупости, что этих слов быть не должно. Что Вовка, как и она, стал жертвой демона. Но дыхание прерывалось, пальцы сжались в кулаки.

– Скула быстро зажила, да? И как ты меня домой отправлял, тоже не помнишь?

Вовка смотрел на сцену. Он ее не слышал. Или не хотел слышать.

– Нашел того, кто сразу на все согласился? – мчалась она вперед курьерским.

– Что ты несешь? – поморщился Толмачев, поднимаясь. – Валя, я не нужен? – крикнул он в сторону сцены.

– Я вас с Олечкой жду после отбоя, – махнула им рукой музыкальный руководитель.

Вовка встал. Настя вскочила следом.

– Значит, как на пересменок оставаться, так я, а на главную роль – так Олечку.

– За пересменок тебе заплатят. – Голос у Толмачева был напряжен. Он сдерживался, чтобы не сорваться.

– Не нужны мне деньги! – шипела Настя. Слезы резали глаза.

– О твоем подвиге я напишу в характеристике, – бросил Вовка и пошел прочь.

Настя жгла старшего вожатого взглядом, но он уходил своей чуть кособокой походкой. На пальце болтался брелок.

– Чего ты заводишься? – подсела к ней Наташка. Ей досталась роль Фатимы, жены брата Али-Бабы, и она была довольна.

– Я не трактор, чтобы заводиться, – процедила Настя. Хотелось кричать, хотелось кого-то в чем-то убеждать. – А если всем так нравится Толмачев, вот и идите к нему! – выпалила она, убегая из клуба.

Настя вылетела на улицу и чуть не сбила с ног замершую под соснами парочку. Конечно, это были Вовка с Олечкой. Конечно, они ее не заметили. Конечно, Настя из последних сил сдержалась, чтобы не накричать на них.

Она помчалась к себе в корпус. Удивленный Женькин взгляд. Вопросы, посыпавшиеся на ее следы, – она сейчас была не в состоянии слышать и отвечать, все осталось где-то там, за спиной.

В комнате она упала на свою кровать, обнялась с подушкой, бессмысленным взглядом обвела безликие стены.

Как же она сейчас ненавидела… Нет, не Вовку, не этот маленький жестокий мир. Она ненавидела Олечку. Ведь если бы не она, Настя могла по-настоящему обратить на себя внимание старшего вожатого. Если бы не она, у Насти был бы шанс дотянуть сорок дней без потерь.

– Ненавижу, – процедила она, утыкаясь лбом в подушку.

Что в таких случаях делают? Готовят приворотное зелье на крови и дают выпить любимому? Идут на перекресток и ветру доверяют свое желание? Лепят куклу с волосами соперницы и тычут в нее булавками? Разбрасывают кожуру банана перед дверью ее комнаты?

Все это было бесполезно. Можно тысячу раз заложить душу дьяволу, но сделать так, чтобы человек на самом деле полюбил тебя, нельзя. Это будет обман, приворот, принуждение. И в конце концов за это придется расплачиваться.

Настя тихо заскулила. Как же больно все это терпеть! Раз за разом видеть их вместе, раз за разом бороться с яростью и ненавистью.

– Черт! – крикнула она, бросая подушку в стену. – Черт, черт, черт!

– Ты звала? Я явился!

Глава 6

Я – ведьма

– Подслушивать нехорошо, – пробормотала Настя, вставая за подушкой.

– Это называется «услышал», а не «подслушал». Ты с такой силой била в стенку… Не головой, нет? Пришел спасать.

– Я стучала не во внешнюю стенку, чтобы меня слышали на улице.

– У демонов хороший слух. Нам доступны любые мысли. А они у тебя очень громкие.

Это был снова Вовка. Как наказание. С теми же самыми губами, глазами, что десять минут назад были такими холодными, а сейчас горели теплым огнем любви.

– Какой-нибудь другой образ принять не мог?

– Этот удобней.

– Угробишь. Он и так весь зеленый.

– Ты не о том думаешь, – вещал демон. – Я могу вселяться в людей, могу принимать любой вид, могу внушать нужные мне мысли. Мне все равно, где быть и с кем. Я просто пришел сюда и немного навел здесь порядок. Ты хотела любви – ты ее получила. Ты хотела помочь девочке – ты помогла. К тебе несправедливо относятся, я решил это исправить.

Самое время предложить людоеду превратиться в крысу и натравить на него Кота в сапогах. Настя подтянула к себе подушку, обнялась с ней. Так было спокойней. Голова пульсировала болью, но это можно было терпеть.

– Ты мое наследство?

– Меня зовут Спекулюм. Я – твоя судьба.

«Спекулюм», – повертела Настя непривычное имя в голове. Надо бы запомнить. Но демон так легко произносит его. Неужели оно ничего не значит?

Тут же стало обидно – значит, все было напрасно.

– Не нужна мне такая судьба. Я себе такую судьбу не заказывала! Предпочитаю в попутчики по жизни кого-нибудь более мирного. И незачем было устраивать демонстрацию силы. Сразу бы все объяснил, я бы тебе сразу и ответила.

Демон улыбался. И вроде бы это все еще был Вовка – рост, длинные руки, знакомый спортивный костюм, но это уже был не он. Уверенный поворот головы, наглая улыбка, холодный взгляд. В нем было что-то от вечного победителя. Стоящее перед Настей существо не знало, что такое поражение, оно всегда добивалось своего.

– Впервые вижу человека, который пытается учить демона. Не трать зря слова. Тебя так легко заставить сделать то, что я хочу. Я тебе это уже доказал. В ту ночь я мог овладеть тобой, и ты бы не заметила подмены. Я гений твоей судьбы. Ты уже изменилась. Ты не сможешь быть как все. Даже не пытайся. Я здесь. С тобой. И мир вокруг уже не такой, как раньше. Ты не заметила?

– Нет!

– Я все равно не уйду. Да и ты не убежишь от своей судьбы. Дар тебе уже передан. Пришло время им воспользоваться. Я не собираюсь возвращаться. Не пытайся больше кричать свои глупые слова в темноте. Они не помогут. Тебе не хватит сил, чтобы меня увести отсюда. А у меня нет желания тебе помогать. Мне и здесь хорошо.

Настя вдруг ясно услышала, как с хрустом ломается пучок сухих былинок, как гладит ее по голове бабушка.

– Все же так просто! Никаких минусов. Сплошные плюсы. Кто знает, что происходит с душой после смерти? Кто-нибудь возвращался? Нет! Там ничего нет! Вас обманули. Демоны дают силу. И я не требую взамен твою душу. Наоборот, я хочу подарить тебе любовь и спокойствие. Душевное спокойствие. Что может быть прекрасней? Я сейчас в твоей власти, я выполняю только твои желания. Ты хочешь, чтобы я был в этом образе, и я такой. Захочешь другого – пожалуйста. Это сила, а не проклятье. Видеть и помогать…

– Разрушать и уничтожать, – процедила сквозь сжатые зубы Настя.

– Откуда такое упрямство! Я ваша семейная традиция! Почти реликвия, передаваемая от бабушки к внучке. И я готов служить вам дальше, пока вы меня не освободите!

– Свободен! – Настю трясло, она говорила с трудом. – Пропуск на выход подписать?

Демон метнулся к ней, навис. Вовка снова был так близко. Крепкие руки опустились на плечи. Запах… И губы, которые что-то говорят. Может, о любви?

– Почему ты не уйдешь? Я могу освободить тебя, – шептала Настя, не в силах бороться с головокружением. Как же хотелось поцеловать Вовку, коснуться плохо выбритой шершавой кожи, почувствовать знакомый вкус…

– Чтобы освободить, меня надо сначала принять, дурочка, – прошептали губы.

Обман! Все был обман! Как только она его примет, он уже никуда не уйдет, он вцепится в нее и не отпустит.

Дыхание ласкало ее щеку. Еще мгновение, и он поцелует. Это так желанно. Одно небольшое движение, в котором заключено столько всего.

– Мы станем единым целым, наши души сольются. И навсегда – слышишь! – навсегда мы будем вместе. Ты достойна быть со мной. Я раб перед тобой. Мы пойдем вперед, без сожалений и страданий. Ты не представляешь, какая у тебя будет власть, когда мы соединимся. Мне нравится быть в этом мире. Мне нравится наблюдать за вами. Ты тоже теперь будешь видеть судьбы людей, читать их замыслы. Они начнут тебя бояться. Они поклонятся тебе. Ты станешь руководить своей судьбой. Тот, кого любишь ты, полюбит тебя. Искренне. По-настоящему.

Поцелуй обжег.

– Я тебя вижу!

Демон издал странный шипящий звук, и Насте тут же стало легче дышать. Она обнаружила себя все еще обнимающейся с подушкой. Щека горела от прикосновения ледяных губ.

– Ребенок! Что ты тут делаешь? – шипел демон, с ненавистью глядя на маленькую Машу.

– Володя? – Олечка расширила свои огромные глаза. Если бы ей не надо было держать Машу за руку, обе ладони сейчас были бы прижаты к щекам. – Что ты делаешь?

– Кое-кому доказываю, что на роль жены она не подходит, – зло произнес Вовка.

– Ты говорил, что больше здесь не появишься! – возмущалась Маша.

– Я ошибся! – Демон вдруг изменился, с его лица исчезло раздражение. – Обещание касалось прошлого месяца, а сейчас уже другой срок.

– Тогда с тебя желание! – Маша улыбалась.

– Но вы целовались, – еле шептала Олечка. Кажется, она была готова упасть в обморок.

– Я собирался уходить. – Вовкин голос был холоден. – И напоследок поцеловал ее в щеку, что тут такого?

– Желание? – усмехнулся демон. – Сколько угодно. – И тут же посмотрел на Настю. – Это так приятно, совращать чистые, невинные души исполнением желаний. Сначала они хотят куклу, потом велосипед, а потом всевластия. Совсем скоро она перестанет меня видеть. Это доступно только непорочным душам!

– Хочу на полдник мороженое! И чтобы вечером к нам приехал цирк.

Демон развел руками в знак согласия.

– Я тебе не верю, – прошептала Олечка.

– Зачем ты сюда пришла? – Вовка выглядел усталым.

– Нас с Машей Настя позвала.

За их спинами мелькнуло встревоженное лицо Ермишкина. Женька! Верный напарник решил в этот раз обойтись без мордобития.

Вовка сидел на кровати и мял виски.

– Кстати, я еще не говорил, что сегодня после полдника все собираются в клубе? К нам приезжает цирк! А после обеда всем дадут мороженое. – Он оглядел вытянутые лица вожатых. – А чего вы на меня так смотрите? Петр Петрович велел обойти всех и предупредить, чтобы детей не отпускали на кружки. Они сегодня не работают.

Маша лукаво улыбалась. Наверное, в уме она прикидывала, что можно еще попросить. К следующей встрече она была готова. Хотя следующей может уже не быть – такими темпами она быстро потеряет способность видеть доброго дядю фокусника.

– Хорошо. – Вовка поднялся. Его голос звучал эхом – в нем сейчас говорило два существа. – Смотри! Играть человеческой судьбой так просто. – Демон повернулся к Олечке. – Что ты на меня смотришь?

– Я не узнаю тебя, – прошептала бедная девушка.

– И не надо! – Эта кривая усмешка! Никогда у настоящего Толмачева ее не было. – Как-то я ведь жил до тебя. Общался с друзьями. Вот это, – он резко вытянул руку в сторону Насти, – мой друг!

– Я тебя опять вижу! – взвизгнула Маша, дергая Олечку за руку. – Смотри! Вон – он!

Олечка выпустила ладонь малышки, качнулась. Настя вдруг все поняла. Человеческая судьба – это же Олечка!

– Держи ее!

Подушку в сторону. Вскочила. С ходу не нашла шлепанцы. Не важно. Хохот демона заложил уши. А Олечки уже не было. В дверном проеме ничего не понявшая Маша оглядывалась, надеясь загадать новое желание. В коридоре еще витало эхо топота – Женька слишком поздно сориентировался, за кем надо бежать. Остается надеяться, что он поймает Олечку раньше, чем она успеет наделать глупостей.

Настя на мгновение присела перед Машей.

– Отведи старшего вожатого к себе в отряд, у него голова сильно болит, пускай Тома что-нибудь придумает.

Маша кивнула. Или Насте только показалось, что девочка это сделала. Потому что она сама была уже на улице.

– Сашка! – звала она своих архаровцев. – Сева!

Перед глазами все плыло.

– Быстро!

Вокруг никого. Но вот, как грибы после дождя, – один, второй, третий.

– Девчонок надо! Марусю, Ксюху, Ваву! Кто первый – тому приз. Девчонки помогают Маше. Мальчишки, зовите еще народа – и по всей территории. Нужен Женька и вожатая седьмого отряда Ольга. Если увидите ее – за руки, за ноги – сюда. Ничего не дайте ей сделать.

Настя не успела договорить, как из-за кустов и дальше прямо по газону протопал обалдевший Женька.

– У нас чего, инопланетяне в лагере? – хрипло спросил он.

– Где? Где? Где? – завертели головой ребята, словно вожатый держал в руке веревочку от плывущей в небе летающей тарелки.

– Она чесанула как курьерский. Я вообще не понял, куда она рванула. Мастер спорта, что ли?

– Разошлись! – заорала Настя, так что все сначала вздрогнули, потом замерли, оглянулись – и прыснули во все стороны.

Наверное, вид у нее сейчас был ужасный. Женькино лицо вдруг вытянулось, глаза полезли на лоб.

– Эй, – медленно пошел он к напарнице, – только без глупостей.

Настя не сразу поняла, что пятится и мотает головой.

– Ничего с ней не случится, – испуганной скороговоркой говорил Ермишкин. – Побегает, успокоится. Вовка же все не серьезно… Ты-то чего такая? Ну, влюбилась… Ну, пройдет. Я Вовку знаю, ему другие девушки нравятся. А мне ты очень нравишься. Только не торопись что-то делать. Ты всегда торопишься…

Настя развернулась и зашагала прочь от корпуса. Вперед, вперед по дорожке. Босиком прямо по лужам, по мокрой траве. Сквозь колючие кусты. Ноги ее сначала принесли к корпусу малышей. Она постояла, издалека глядя на копошащийся муравейник, отвернулась.

Если она сейчас найдет и остановит Олечку, то все обойдется. Больше ничего не случится. Но как же все это скучно – эта суета, эта житейская мелочь. Серо и однообразно. Надоело!

Перед ней был административный корпус. Сквозь высокие окна просматривался холл первого этажа. Просторный, светлый, с высокими растениями в кадушках. Лестница на второй этаж, в изолятор.

Олечку Настя заметила не сразу. Видимо, какое-то время вожатая седьмого отряда стояла, глядя на соперницу сквозь большие стеклянные двери. Но вот их глаза встретились.

Настя обрадовалась, шагнула вперед. Холодный ровный камень ступенек под ногой был гораздо приятней земли и кочек.

У Олечки в руках какая-то бумага. Она ходила к Петру Петровичу за бумагой?

– Я сейчас все объясню, – крикнула Настя, поднимаясь по лестнице.

Крыльцо. Две двери. Одна распахнута, вторая вечно закрытая. Дальше еще пара дверей, открытая-закрытая меняются местами.

Олечка пошла ей навстречу. И даже не пошла. Побежала. Всем телом ударилась о дверь, заставляя ее распахнуться.

– Я все объясню! – кричит Настя.

Олечка миновала разделявшие двери два шага и всем телом ударилась о внешнюю дверь. Закрытую.

Стекло брызнуло во все стороны. Насте обожгло ноги комариными укусами. Еще она успела заметить, как в последнюю секунду Олечка зажмурилась, беспомощно сморщившись, как подтянула руки вверх, пытаясь спрятать лицо. И как по этим рукам побежали первые струйки крови.

Потом на какое-то мгновение Настя оглохла от грохота и криков. Как по команде, с разных концов парка к корпусу подбежали ее оболтусы.

– Что? Что? Что?

Олечка лежала на груде стекла, не шевелясь.

– Кто в закрытой обуви, бегом на второй этаж за врачом! – хрипло приказала Настя, борясь с желанием переступить с ноги на ногу. Если она сейчас пойдет вперед, порежется. С такими ранами ее отправят домой. К бабушке.

– Врача нет! – вернулись гонцы.

– По лагерю! Мухой! И кто-нибудь в столовую!

Из своего кабинета медленно вышел Петр Петрович.

– Я вызвал «Скорую», – негромко произнес он.

Олечка шевельнулась. Хрустнуло стекло. Она оперлась ладонями и стала медленно подниматься. На Настю глянуло нечто страшное, залитое кровью, с красными ненавидящими глазами.

Настя, задержав дыхание, зажмурилась.

– Погоди, – тихо произнесли рядом с ней.

Как хорошо, что это был Женька. Настя сразу как-то обмякла, прислонилась к нему, схватилась за ворот футболки.

– Я тебя от стекол подальше отнесу, а то еще порежешься. Лечи тебя потом, – прошептал он, поднимая Настю на руки.

Пронес он ее несколько шагов, но ей показалось, что это длилось вечность.

Где-то там, далеко, голосили ребята, скрипели осколки под ногами. Со всхлипами плакала Олечка.

– Она умрет? – прошептала Настя.

– Скажешь тоже… – протянул Женька. Он не знал ответа на этот вопрос. – Порезалась немного. К концу смены заживет.

Настя все пыталась оглянуться, чтобы понять, что там происходит, но Женька не дал ей это сделать. Он настойчиво вел ее к корпусу, по дороге говоря все, что приходило ему в голову. Убаюканная его голосом, Настя сдалась.

Демон стал исполнять ее желания? Неужели она хотела Олиной смерти? Нет. Наоборот. Она пыталась помочь. Но не для того, чтобы с рук на руки передать Вовке. Ей только хотелось сказать, что в этой ссоре она не виновата. Это все демон, он виновник разлада. Но сказать это Настя не успела, и теперь Оля с Вовкой расстанутся. Скорее всего. Толмачев снова будет свободен… Да! Она этого хотела! Но не таким жестоким способом.

– Ну, ты как?

– Нормально. – Голос был хриплый, но звучал более-менее убедительно. Ее бы в актрисы!

– Тогда я пошел собирать наших на обед?

– Да, – безучастным голосом ответила Настя. – Я переоденусь и выйду.

– Пяти минут хватит? – Женька заглядывал в глаза.

– Конечно.

Легкий шелест шагов, сквозняк, холод. Женька ушел. Настя достала из-под кровати кеды, взяла в чемодане свежие носки, перекинула через плечо полотенце. Сходила в туалет, ополоснула ноги, промыла крошечные ранки от осколков. Медленно обулась. Долго мылила руки, словно пыталась с них счистить весь сегодняшний день. Подняла глаза к своему отражению.

Второй раз стекло. Наверное, это для него что-то значит. Проход из того мира в этот. Зеркало… Кажется, вампиры в зеркалах не отражаются, потому что проклятая душа не имеет отражения. Демоны тоже не отражаются. Но для них зеркало что-то вроде ловушки. Стекло… Если демона посадить в бутылку, он оттуда не выберется. Он не может проходить сквозь стекло. Сквозь стену, сквозь землю – это да, но не сквозь стекло. Впрочем, и человек сквозь стекло не проходит без увечий. Где-то она читала, что мир демонов похож на наш, только как будто смотришь сквозь дымчатое зеркало. Отношения между демонами почти человеческие, лишь приправлены горчинкой вечного проклятия. Как и ее теперешняя жизнь. Она не сможет всего этого забыть. Это с ней уже навсегда.

– Эй, что же ты прячешься? – Настя плеснула воды на зеркало. – Появляйся! Или у тебя обеденный перерыв? Пошел мороженое детям на обед добывать?

Перекресток. Полная луна. Стук монет. Значит, тогда вызвать и прогнать демона у нее не получилось. Он всего лишь решил понаблюдать и ударить посильнее. Захотел поиграть на ее чувствах.

Настя вернулась к себе в комнату, посидела около чемодана, достала из бокового кармашка зеркальце. Клацнул замочек крышки. В небольшом овальном серебряном бездонном колодце появились ее задумчивые глаза, нахмуренный лоб, прикушенная губа.

Щелк! Отражение осталось под крышкой. Сколько раз она смотрелась в зеркальце, столько своих копий и оставила там, в бесконечности отражений.

После пасмурной хмари на небе проклюнулось солнце, и все вокруг стало веселым и приветливым. Отряд уже построился, чтобы идти в столовую. Все активно обсуждали произошедшее. Оказывается, Олечка не увидела, что дверь закрыта, ей показалось, что она распахнута, поэтому и шагнула прямо на стекло. У нее много мелких порезов. И один большой – на лице. Крови потеряла немало.

Порезала лицо. Как, кажется, удобно. Инвалид на всю жизнь. Шрам навсегда. Кто в такую влюбится? Неправда! Влюбится. Настя была в этом уверена. Больше того – уже любит. И будет любить дальше. Демон какой-то недалекий. Судя по всему, потусторонние силы не отличаются умом. Да тот же лермонтовский Демон – нафантазировал себе, намечтал, и ничего-то у него не получилось. Потому что человек или демон предполагает, а господь располагает. Судьба. Против нее ничего не сделаешь.

Они уже пошли к столовой, когда Настя услышала стук. Шорк. Удар. Шорк. Удар. Удар. Как будто что-то небольшое катается в замкнутом пространстве.

– Саша! Что у тебя?

Сашка, не отрываясь от своей игры – пластмассового кубика из прозрачного оргстекла – пробормотал:

– Лабиринт. – И тут же громко вскрикнул, встряхивая игрушку: – А! Черт! Он опять не туда покатился!

Куб был разделен на несколько «этажей», каждый из которых представлял систему ходов с перегородками. Железный шарик падал в дырочку, вкатываясь на этаж, и там начинал свое метание между перегородками. И если первый и второй этажи еще можно было как-то проследить, то дальше было не видно, и шарик колыхался вслепую.

– Хочешь? – Саша протянул кубик вожатой. – Он меня сегодня не слушается.

Настя взяла игрушку. Шарик качнулся, стукнувшись об узкий проход. Маленький наклон, и он с готовностью покатился по лабиринту, врезаясь в тупички, проскакивая нужные повороты.

На обед и правда давали мороженое. Настя это заметила, но на задний двор за своей порцией не пошла. Она играла. Волшебный кубик приворожил ее. Шарик непослушно метался между прозрачных стен. Он казался таким непослушным и таким всесильным. Но он был заперт в свое пространство, из которого самостоятельно выбраться не мог.

Вовка в столовой не появился. Говорили, что у него опять поднялась температура, что он бредит.

Тихий час Настя просидела в палате у девочек, мешая им спать стучанием железного шарика об оргстекло. Что-то рассказывала, отвечала на вопросы. А сама все покачивала и покачивала кубиком, заставляя шарик катиться то в одну, то в другую сторону. Запускала руки в волосы, снимала заколку, трясла головой и снова бралась за игрушку. Она уже несколько раз заставила шарик совершить пробежку по лабиринту с первого уровня на последний и обратно, но остановиться не могла.

В полдник приехал цирк. Солнце после долгого дождя было таким манящим, таким желанным, что всех загнать в клуб не удалось. Во время выступления дверь постоянно хлопала, выпуская на волю то одного, то другого беглеца.

– Настя, – позвала Валя, музыкальный руководитель. – Что-то у нас все спуталось. Я так поняла, что Оля до конца смены не вернется. Ты сыграешь жену Али-Бабы?

Настя покачала головой, опуская игрушку.

– Оля вернется. – Она машинально встряхивала кубик, прислушиваясь к постукиванию шарика. Он там, внутри. Никуда он не делся. И не денется.

– Сегодня после отбоя сможешь прийти в клуб?

Хотелось смеяться. Ловко! Значит, любое желание теперь исполнится? Любое. Какое захочется. Как же это страшно…

– Но ты мне нужна вместе с… Килограммом. Так, кажется, твоего напарника кличут?

Настя улыбнулась. Вот Ермишкин обрадуется такому повышению.

– Его зовут Женя, – вздохнула Настя.

– Да знаю я, что Женя. – И, словно нехотя выдавая большую тайну, Валя добавила: – Брат попросил попробовать его на Али-Бабу. Я как-то раньше этого Женю не замечала. На репетиции он оказался очень пластичен.

– А как же Вовка?

– Ему сейчас не до репетиций, а мы ждать не можем. У нас спектакль через десять дней. – Валя задумалась. – Значит, оставьте на кого-то отряд и приходите оба. Надо посмотреть, как вы будете вместе смотреться.

Настя представила сотню фотографий, что ей довелось посмотреть на десятке экранов фотоаппаратов своих подопечных в прошлом месяце. Нормально они с Женькой смотрятся. Одного роста. И цвет волос похожий.

– И поговорите с начальником, – выдернула Настю из размышлений Валя. – Он может не согласиться одновременно отпускать с отряда двух человек. Он вами недоволен.

– Почему? – За своей борьбой со свалившимся ей на голову демоном Настя забыла, что в жизни может быть еще масса других проблем.

– Вон, можешь у него сама спросить.

К клубу шел Петр Петрович. Вид у него был мрачный.

– Орлова! Почему не на отряде? Почему ваши дети гуляют по территории лагеря?

– Они уже выросли из цирка, – пробормотала первое пришедшее на ум.

– Безобразие! Совершенно не работаете! Приду вечером, проверю, если в одиннадцать отряд не будет в кроватях, получите выговор.

Настя громыхнула кубиком.

– Детский сад, – в сердцах бросил Петр Петрович.

– А как дела у Оли? – крикнула вслед начальнику Настя.

– Не знаю, как у нее дела. – Он уходил, недовольно подергивая правой рукой, словно рукав рубашки застрял в рукаве пиджака, но при этом продолжал бурчать: – Зрение надо проверять лучше. Тоже мне, фокусники, ходить сквозь стены.

Настя снова потрясла кубиком. Шарик суматошно стукнулся туда-сюда, замер, ожидая, куда ему прикажут катиться дальше.

– Орлова…

От этого негромкого голоса Настя вздрогнула. Шарик ухнул в уголок.

– Почему ты ничего не делаешь?

Тамара. Кто еще может ратовать за справедливость? Странно, что она за Стаса не попрекает. Связь прямая. А Тамара не глупа.

– Что я должна делать? – Слова Насте даются с трудом. Горло пересохло. От чего она бежит? От судьбы? А может, всего-то надо сказать пару простых слов. Только она их почему-то не произносит.

– Разве ты не собираешься вылечить Олю?

– Я? – Настя потрясла кубиком, возвращая себя в реальность.

– Ксению ты вылечила. Почему сейчас нет?

Настя перебросила головоломку из руки в руку.

– Это все из-за тебя! – как приговор жестко произнесла Попугайчик.

Маша! Ну, конечно… Она рассказала. Ребенок не мог не поделиться большим секретом о добром волшебнике с любимыми вожатыми. Как быстро портится молодежь.

– Хочешь сыграть главную роль в спектакле? Все для этого? – Тома смотрела на нее с ненавистью. – Если они расстанутся, потом всю жизнь тебя проклинать станут. Не будет тебе никакой любви, никакого счастья. После такого счастливо не живут!

– Я ничего не делала, она сама… – Обвинения были ужасны. – Оля не заметила, что дверь закрыта.

– Конечно! До этого замечала, а потом перестала замечать, – фыркнула Тома и вдруг жестко посмотрела на Настю. – Помоги ей!

Настя попятилась. Все это виделось одним непрекращающимся кошмаром. Как объяснить, что за такую помощь она должна будет расплатиться собственной душой?

– Я не могу ей помочь.

– В прошлом месяце могла, а теперь разучилась? Или Стас тебе нравился больше, чем Вовка? То-то он первым из лагеря вылетел.

А вот и долгожданные упреки. Нельзя быть такой догадливой. Это плохо кончается.

– Стас вернется.

Она все исправит. Она будет следовать за демоном, не давая ему калечить судьбы людей. Ну, конечно! Необязательно во всем подчиняться злу. У бабушки диктовать свои условия не всегда получалось. Но что ей мешает сразу установить свои правила игры? Демон хочет остаться в мире людей, и он все равно останется, с Настей или без. Вот только с Настей он обязан будет слушаться. И она добьется своего. Или они из этого мира уйдут вместе.

Настя пошла прочь. По дорожкам, мимо корпусов, мимо спортивной площадки, к речке. Оттуда ноги ее провели через осиновую рощицу к въездным воротам. Хотелось уйти. Совсем. Чтобы больше никого не видеть. Но от себя не убежишь. А тем более от Женьки.

– Слушай, я только что у Сереги был, – вылетел к ней навстречу Ермишкин-младший. – Он говорит, что Петрович хочет тебя из лагеря убрать. Это правда?

Настя задержала дыхание. Все правильно – ей надо уехать, чтобы в лагере больше ничего не происходило. Уехать и встретиться с бабушкой, уже умершей бабушкой, чтобы подписаться под получением наследства.

– Мне нельзя уезжать, – прошептала внезапно испугавшаяся своего только что принятого решения Настя. Она с надеждой взглянула на напарника. «Помоги!» – кричал ее взгляд. Но ведь словами все и не скажешь. Хотя Женька и так все знает. Ему остается только совершить поступок – пойти и всем сказать, что Настя никому ничего не должна, что пускай в своих отношениях разбираются сами. Задвинуть ее за спину и никуда не пускать, особенно в изолятор. Он же говорил, что любит! Если это так – то он обязан чувствовать Настину боль, Настино решение и ее страх…

Но Женька ничего не чувствовал. Он поглядывал в сторону рубки, словно оттуда к нему шел сигнал помощи.

– Ага! Я испугался, что ты сама хочешь… Ты только скажи, я этому Толмачеву еще раз врежу! – Женька словно забыл, что в прошлый раз так и не успел ударить старшего вожатого.

– Это уже не поможет.

Женька растерянно потер руки, глянул вокруг. На знакомые деревья, на десять лет как уже ржавые ворота, на поколотые статуи, на темную тропинку, ведущую к реке. Все это было такое простое, правильное и понятное. Направо дорога, которая приводит к автобусной остановке, откуда можно уехать домой; налево река – вода теплая, можно и ночью купаться; за спиной лагерь со своими правилами и законами. А перед ним Настя. Такая запутанная и непонятная. Он бы многое отдал, чтобы помочь ей. Но что отдать? Жизнь? Свободу? Свою любовь? Все это ей не надо. Ее волнует что-то другое, что для Женьки до сих пор осталось туманным и бестолковым.

– Ну, тогда я сейчас к Сереге метнусь, – неуверенно пробормотал он. – Что-нибудь придумаем!

Вечный Полкило. Он никогда не повзрослеет. А может, любовь заставит его наконец вырасти, выпрямиться и навсегда избавиться от уже ненужной клички? Любовь на все способна. А сейчас что? Любви нет. Есть удивление, может быть, немного восторга, чуть-чуть увлечения. Но не любви. А значит, никаких чудес… Все будет так, как решено.

– Женька! – тихо позвала Настя. – Спасибо тебе. Ты очень хороший.

Она притянула напарника к себе, крепко обняла. Он даже дышать перестал от неожиданности.

– Что бы я без тебя делала…

Ермишкин смутился. Он стоял, опустив глаза, чувствуя на своих плечах тонкие Настины руки, ощущая запах ее прогретой солнцем кожи. И ему так хотелось самому обнять Настю, поцеловать в лицо, в торчащее из-под волос ухо. Весь ее вид рождал в нем болезненное желание быть рядом. Два месяца он все глубже и глубже погружался в сказочный мир любви, о котором мечтал с детства, ждал того момента, когда избавится от ощущения, что идет за кем-то по пятам. Это было его самостоятельное чувство, которое в нем зрело все это время, а сейчас вдруг стало настолько очевидным, что он даже слов нужных найти не мог. А потому привычно в душе попятился, подумал, что на это скажет Серега, как посмотрит отец. А если он сделает что-то не так? Если на его признания и поступки Настя только рассмеется? Ведь сейчас, как и раньше, Настя пребывала в каких-то других сферах, иных интересах, и нужно было что-то сделать, чтобы приблизить ее к себе. Спасти от разбойников, вытащить из горящего дома, перенести на руках через лужу.

– Ну… ты это… Сейчас что-нибудь сообразим, – бормотал он бессмысленное. Потому что времени на размышления и советы уже не осталось. – И… слушай! Ты не исчезай, ладно? Съезди домой, отдохни, а потом возвращайся. Обязательно возвращайся. А если не вернешься, я тебя все равно найду. Я не хочу, чтобы ты пропадала навсегда. Смену надо доработать, а потом я хотел тебя позвать на третью смену. Она самая спокойная, ребят останется немного. А Петрович… ну его, побесится и забудет. Если ты уедешь на день-другой, он и забудет. Но только возвращайся.

– Иди, думай. – Настя расцепила руки. Игрушка звонко цокнула шариком. Надежда испарилась. Ничего Женька не сможет сделать, даже за руку взять побоится. – Я вернусь. Нам Валя предложила главные роли в спектакле.

– Правда? – От неожиданной радости Женька чуть на месте не подпрыгнул. Резко, порывисто обнял Настю и помчался в сторону рубки. Эту новость необходимо было рассказать брату.

А Настя пошла к административному корпусу.

– Орлова!

Мимо кабинета начальника пройти было нельзя. А раз есть кабинет, то в нем есть и начальник.

– Почему не на отряде?

– Там Ермишкин, – соврала Настя.

– Орлова! Ты испытываешь мое терпение! Я буду обсуждать вопрос о твоей профпригодности. Проходи практику в другом месте.

– Я к Оле.

– Что за паломничество? – Петр Петрович сидел за столом, а Настя стояла в холле первого этажа – им приходилось перекрикиваться через длинный кабинет. – Идите работать, за ней скоро приедет «Скорая». Еще одна такая выходка, и я тебя уволю из лагеря с волчьим билетом. Сколько можно испытывать мое терпение?

– Хорошо, – легко согласилась Настя.

Разгромная характеристика ей после этого лета гарантирована. За что можно любить родственников? За то, что не оставляют нас в своих молитвах. Даже на небесах. Даже если эти молитвы во зло. Ну и ладно, надоело все. Серые скучные правила.

Знакомые ступеньки. Врач Вера поднимает голову от бумаг. Взгляд у нее недовольный.

– Я думала, что приехала машина.

– Я на минутку, – шепчет Настя.

– Да хоть на две. Она все равно говорить не может.

Настя прошла последние два шага до палаты.

Из больных Оля одна, никто в самый лучший месяц лета болеть не хочет.

– Уйди! – Вовка сидит на краешке соседней кровати. Серый. Глаза запали. Обхватил своими длинными пальцами острую коленку.

– Сам уйди, – еле слышно говорит Настя. – Ты мне мешаешь.

Вовка не шевелится, как будто его заклинило.

Настя присела на кровать к Оле. Ее лицо перевязано, видны одни глаза. В них боль. Если бы Олечка могла шевелиться, она бы выгнала Настю. Ничего, еще успеет это сделать.

«Надо помочь!» – мысленно шепчет Настя. Она подняла руку к повязке на лице. Но коснуться боится. Ей кажется, что Олечка дернется и все испортит.

«Пускай все пройдет!» – шепчет Настя. Других слов она так и не узнала. Или надо сначала сказать, что игра началась, что она принимает условия, принимает демона – и только потом он поможет ей исцелить?

Вовка не двигался. А главное – не менялся. Он оставался все таким же старшим вожатым. Немного утомленным, сильно запутавшимся.

Олечка лежала, не шевелясь. Ее огромные глаза подернулись слезами.

Настя принюхалась, надеясь учуять запах горелой веревки – знак того, что колдовство началось. Ничего. Может, закрытое окно мешает демону прийти?

Она толкнула створку окна, постояла, прислушиваясь к лагерным шумам.

– Извини, Вовка, – негромко произнесла Настя, – но ты мне очень нравишься.

Она боялась словами разрушить тонкую границу между жизнями, где они сейчас все балансировали, каждую секунду норовя провалиться в небытие.

– Все беды от любви. Она делает нас слабыми. Она легко нас ломает, заставляя соглашаться на… – Настя не договорила. Ее душили слезы. – Но все уже прошло. Страдание тоже полезная штука.

Она вдруг услышала, как качнулся шарик в тесном пластиковом лабиринте. Добро пожаловать, судьба! Я не стану больше от тебя бегать!

Шарик снова качнулся, словно кто-то невидимый тронул его пальцем. Условия приняты, остается только подписать договор.

– У нее все заживет очень быстро. – Настя смахнула пальцем набежавшую слезу. – И следа не останется.

– «Скорая» приехала! – заглянула в палату Вера.

– В ведьмы подалась? – Вовка дернул губами в знакомой усмешке.

– Зачислили, – усмехнулась Настя.

– И зачем тебе это?

– Не знаю, – пожала плечами Настя. – Судьба, наверное. Ее не избежать.

Она вернулась к Олиной кровати, забрала игрушку.

– А вообще из меня ведьма не получится. На метле я летать не умею. И любить предпочитаю по-настоящему. Поэтому скорее уж я буду помогать людям, чем творить беды.

Недавно в Интернете она прочла, что демон – это не только проклятье, но и фортуна, участь, удел. Подарок судьбы. Его надо нести дальше. Если ей суждено лечить в ущерб своему счастью, то пускай будет так. Отдавая другим, всегда жертвуешь своей судьбой, своей душой. Но зато это уже будет совсем другая жизнь. Еще не знакомая, но, без сомнения, яркая.

– Что тут у нас? – в палату вошла быстрая невысокая врач «Скорой помощи». – Снимите бинт, посмотрим!

Настя отступила, пропуская вперед медсестру и медбрата.

Вовка смотрел на нее. Глаза были темно-коричневые, болезненно припухшие.

– Как ты думаешь, если я уеду, все изменится? – Настя взвесила на ладони кубик. Шарик вяло колыхался между прозрачных стенок.

– Теперь уже ничего не изменится, – произнес Вовка. – Ты здесь была, и этого из жизни не вычеркнешь.

– Ты понимаешь, что я не хотела никому вредить? – прошептала Настя, так сильно прижимая к себе кубик, что ребро больно впилось ей в грудь.

Вовка молчал.

– Я беру выходные на два дня, – быстро произнесла Настя. – Вернусь, и все станет хорошо.

– Ну и что у нас тут? – раздался голос врача.

Настя не стала оборачиваться. Она даже не стала слушать ответ старшего вожатого. Она знала, что будет дальше. Кто что скажет и как поступит.

Настя сбежала по ступенькам, секунду помедлила, дожидаясь, когда у начальника лагеря зазвонит телефон, чтобы пройти по холлу незамеченной. Выйдя из административного корпуса, она тут же свернула за угол, чтобы избежать встречи с Ермишкиным. Ему стоит встретиться сначала с Петром Петровичем, потом с Вовкой. А план спасения у него простой – взять все на себя. Глупый. Жертвы никогда еще не приводили к хорошему результату, тем более насоветованные братом. Так что обойдемся без жертв.

Кусты справа шевельнулись.

– Белов, – устало позвала Настя. А она устала! Да еще как! Пора, пора отдыхать! – Что ты там забыл?

Она протянула руку с кубиком. Сашка нехотя вылез из кустов, забрал свою игрушку, бестолково потряс перед носом, словно наказывал за то, что какое-то время кубик был не с хозяином.

– Гуляем, – протянул он, потупив глаза.

– Я тебе дам кока-колу, не надо бежать ни в какой поселок.

– Ну, Настя! – стонал Сашка.

– И другим скажи, – вздохнула она. – Сегодня не лучший день для прогулок.

В голове ясно созрел план дальнейшей жизни – кто, зачем и почему.

– И собери всех наших. Есть дело.

Часть смены уже прошла. Они вполне справятся, если им устроить день самоуправления, а она съездит домой на выходные.

Сашка помчался к корпусам, а сама Настя отправилась к воротам. Там, под осинами, стояла машина.

– Привет, Стас! – махнула Настя рукой. – Какими судьбами?

Стас выбрался из салона, облокотился на распахнутую дверь. Нет, все-таки нельзя быть таким красивым!

– Тамарка позвонила. Хотела уехать, а теперь что-то передумала.

Если бы Настя не чувствовала рядом с собой своего гения, она бы восхитилась совпадениям.

– Но все равно не зря съездил. Договорился на третью смену.

Настя улыбалась. Все возвращалось обратно. Это было хорошо.

– Вожатым? – спросила она, заставив Стаса рассмеяться. Он жизнерадостно сверкнул в ее сторону белозубой улыбкой. Невероятно красив. Влюбиться, что ли? Теперь она может все.

– Отвези меня домой, – попросила Настя.

– Отпуск взяла? – На его лице снова расцвела улыбка. Вместо скучной дороги в одиночестве у него вырисовывалась неплохая компания.

– Да, мне надо на пару дней домой.

– Хорошим людям всегда рады, – Стас распахнул дверь, словно приглашал попутчицу в салон.

Настя сделала пару шагов к воротам – надо было собраться, взять вещи и деньги, – но остановилась.

– Я не хорошая, – негромко ответила она Стасу. – Просто пришло время уезжать. Судьба у меня такая.

Да, это теперь была ее судьба. И во многом от нее зависело, как этой судьбой распорядиться. Спасать или уничтожать. Она была готова к спасению. Такое условие она и поставит, когда будет принимать бабушкино наследство. А потом вернется в лагерь. Кто-то ведь должен следить за архаровцами и слушать страдания вечного Полкило.

Она вернется, и все наладится. Их назовут лучшим отрядом, все неприятности забудутся. А то, что она станет ведьмой? Ну что ж, в этом тоже, наверное, есть что-то хорошее. Она постарается сделать так, чтобы хорошее было непременно.

Ярослава Лазарева

Демон сакуры

Глава 1

Лепесток розовый с иероглифом «Сати»[8]

Весною, когда

Так безмятежно небо,

Отчего вишни

Лепестки рассыпают,

Как тревожные мысли?

Ки-Но Томонори

Майя чуть не расплакалась, когда вышла из колледжа. Она брела по пыльной жаркой улице, не поднимая глаз. Стыд обжигал ее. Она не прошла по конкурсу и сейчас просто не знала, что скажет матери. Та была категорически против, чтобы Майя забирала документы после окончания девятого класса и уж тем более поступала в колледж искусств. Она настаивала, чтобы дочь пошла по ее стопам и получила специальность инженера-технолога. В их захолустном городке было всего три института и несколько техникумов, которые в свое время получили название колледжей. Когда Майя с грехом пополам сдала экзамены и получила аттестат, то без колебаний решила, что подаст документы в колледж искусств, который находился через две улицы от ее дома. Не посоветовавшись ни с кем из родственников, она так и поступила. И вот недобрала всего два балла. Майя не ожидала, что на факультет «Декоративно-прикладное искусство и народные промыслы», где она мечтала учиться, окажется такой большой конкурс. Этот факультет был новым, его открыли всего три года назад, а Майя втайне считала себя очень одаренным художником. Она даже какое-то время посещала кружок юного живописца в Доме культуры, но из-за того, что не сошлась характерами с преподавателем, через два месяца перестала ходить на занятия.

«Ну и подумаешь! – размышляла она, замедляя шаг, так как все ближе подходила к своему дому. – Не поступила в этом году, попробую на следующий. Но в школу не вернусь! Да и не примут меня обратно! Кое-как тройки выставили… Все учителя обрадовались, что я ухожу из школы. Лишь бы избавиться от такой двоечницы, как я, чтобы показатели им не портила. Но зачем мне все эти физики да математики, если я собираюсь стать художницей?»

Майя остановилась и пожала плечами. Она вытерла слезы и посмотрела в конец улицы. Уже виднелся торец пятиэтажки, в которой она жила вдвоем с матерью. Ей не хотелось идти домой, она могла предугадать каждое слово, которое скажет ей мать, а выносить упреки сейчас было тяжело. Майя знала свой характер и боялась, что наговорит лишнего. Она была чрезмерно эмоциональной, вспыльчивой, могла употребить в запале и крепкое словцо. И уже не раз получала затрещины за грубость, а рука у матери была тяжелой.

Майя постояла в задумчивости, затем отошла в тень под развесистый старый клен и уселась на скамейку, засунув в уши наушники плеера. Она нашла свою любимую группу «Китай» и начала тихо подпевать:

Осень уже в пятнадцатый раз,

А ты еще не любила…

Осень уже в пятнадцатый раз,

А ты еще не любила…[9]

Майя откинулась на спинку и забросила ногу на ногу. Задралась и без того короткая льняная юбка. Девушка машинально посмотрела на свои стройные спортивные ноги, поболтала сползшей со ступни босоножкой и с неудовольствием заметила, что сиреневый лак на ногтях начал слезать. Ей хотелось пить, начало августа было жарким и сухим, асфальт раскалился, и даже стоящая в тени скамья была теплой. Чтобы выглядеть прилично, Майя отправилась в колледж в нарядной блузке и сейчас чувствовала все возрастающее раздражение оттого, что батист прилипал к спине. Она расстегнула верхнюю пуговицу, но и это не помогло. Ей буквально нечем было дышать. Она выключила плеер, вытащила наушники, достала из сумочки блокнот и начала им обмахиваться. Ей хотелось немедленно отправиться на пляж. Речка в их городке была узкой, мелкой и довольно грязной, но в такую жару даже прогретая на солнце вода казалась спасением, и ее берега обычно были забиты отдыхающими.

– Привет! Ты чего тут расселась? – услышала Майя немного насмешливый голос и повернула голову.

К ней приближался высокий худой парень. Он был в драных джинсовых шортах и растянутой майке-алкоголичке. В руке он нес открытую бутылку фанты. Это был Леха, ее сосед, он жил этажом выше.

– Дай попить! – резко произнесла Майя, но даже не пошевелилась.

Леха сел рядом и протянул ей бутылку. Майя жадно глотнула, но вода была теплой и от этого казалась неимоверно сладкой.

– Фу, гадость какая! – поморщилась Майя и вернула фанту. – Лучше бы ты обычную минералку пил.

– Ну, что есть! – вяло ответил он и вылил остатки воды прямо на асфальт.

Майя взвизгнула и поджала ноги, но все равно оранжевые брызги попали на ее кожу.

– Вот дурак, – беззлобно заметила она и тщательно вытерла разводы.

– Ага, – равнодушно ответил Леха. – Чего сидишь-то тут? – повторил он вопрос. – Тебя дома заждались!

– Да ладно, – недоверчиво проговорила Майя. – Мать еще с утра стирку затеяла, а я вот в колледж ходила, результаты смотрела.

– И как? – оживился Леха. – Поступила?

– Не-а, – тихо ответила она. – Баллы недобрала, плохо я подготовлена даже для колледжа, так-то!

– Забей! – посоветовал он. – Пойдешь работать, будешь самостоятельной. Знаешь как клево! У нас вон на заводе ученицы всегда требуются. А что? Получишь хорошую специальность, будешь при деле. А то выдумала ерунду какую-то, нашла куда документы подавать! А ты на кого поступала?

– Прикладное искусство, – нехотя ответила Майя и встала.

Разговор начал ее угнетать.

– На пляж пойдешь? – спросил Леха. – Хотя… какой уж теперь тебе пляж!

– В смысле? – не поняла она.

– Так гость у вас важный! Все пытаюсь тебе сказать. Топай домой. Папаша твой заявился.

– Кто?! – изумилась она.

Ее спина противно вспотела, тонкая ткань блузки снова прилипла, и Майе стало так неприятно, что она невольно поежилась.

– Говорю же, папаня твой приехал, – торопливо заговорил Леха. – С час назад примерно. Я во дворе с пацанами сидел, как раз на пляж хотели идти, а тут тачка такая шикарная подкатывает, из нее мужик важный – и в наш подъезд. А мать моя белье вынесла развешивать… и с твоей на пару. Обе по случаю субботы настирывают. С тазами из подъезда и выкатились. Твоя-то как мужика увидела, аж в лице изменилась, побледнела и таз выронила. Белье мужику прямо под ноги. Он покраснел, давай собирать. Потом они вместе в дом ушли.

Майя оцепенела. Новость не укладывалась в голове. Она не видела отца с пятилетнего возраста и практически его не помнила. Она знала, что родители развелись, что отец исправно платил алименты, но в их городок он никогда не приезжал и с Майей не виделся. Мать как-то вскользь упоминала, что он постоянно работает за границей и у него уже давно другая семья. К тому же он был из Петербурга, постоянно проживал там, а в их городок как-то приезжал, чтобы навестить дальнюю родственницу. Тогда-то он случайно и познакомился с матерью Майи. Как закрутился их роман, девушка в подробностях не знала, так как мать избегала говорить на эту тему. Но и сама Майя была нелюбопытна. Она спокойно относилась к тому, что живет в неполной семье. На отца зла не держала и по большому счету была к нему совершенно равнодушна. И вот такая история!

– А может, это просто какой-нибудь посторонний? – нервно проговорила она.

– Да мне мать потом сказала, что это точно твой отец! – уверенно произнес Леха. – Она его сразу узнала, говорит, что совсем не изменился. Он же почти год здесь жил… ну, пока не бросил вас и не смылся.

– А уж вот это не твое дело! – оборвала его Майя.

И быстро направилась в сторону дома. Теперь она обрадовалась, что одета вполне прилично, что на ней нарядная батистовая блузка и льняная юбка, правда, довольно короткая, но элегантная. Майя поправила растрепавшиеся волосы, падавшие ей до плеч, отвела челку со лба и вздернула нос. По двору она прошествовала, нарочито никого не замечая и не отвечая на реплики соседок и знакомых ребят. Все уже были в курсе, что к ним приехал отец. Но Майю это не удивляло. Их двор был небольшим, дома пятиэтажными, все они принадлежали заводу, на котором работала мать, так что соседи отлично знали друг друга. Можно сказать, что это была одна большая семья.

Когда Майя подошла к двери квартиры, то остановилась и перевела дух. Ей не хотелось выглядеть взволнованной и запыхавшейся. Она еще раз поправила челку, тщательно вытерла вспотевшее лицо салфеткой и зачем-то позвонила, хотя обычно открывала своим ключом. Когда дверь распахнулась и на пороге возник подтянутый симпатичный мужчина, показавшийся ей совсем молодым, Майя растерялась. Она его не узнала, хотя видела раньше его снимок, который мама хранила в семейном фотоальбоме.

– Дочка! – дрожащим голосом произнес он и явно хотел обнять.

Но она отстранилась и прошла в коридор.

– Здравствуй, Майя! – стараясь говорить спокойно, продолжил он. – Ты меня не узнаешь? Я твой папа.

Эти слова показались ей избитой фразой из какой-нибудь мелодрамы, и Майя не смогла сдержать улыбки. Странно, но никакого волнения она уже не чувствовала, одно лишь любопытство. Отец ей понравился, ей импонировали его внешность, одежда и манеры. Он был словно из другого мира и абсолютно не походил на типичных мужчин ее родного городка. Даже речь его была совсем другой, а низкий приятный голос сразу проник ей прямо в сердце. Говорил он неторопливо, несмотря на явное волнение, слова немного растягивал, но и это ей нравилось. Она разулась, сказала, что сейчас придет, и юркнула в ванную. Майя изнывала от желания смыть пот, расчесать слипшиеся волосы, освежить себя духами и вообще принять более пристойный вид. Ей казалось, что отец мгновенно увидел то, что она растрепана, что ей невыносимо жарко, ее лицо красное и покрыто капельками пота. Майя вдруг поймала себя на мысли, что хочет ему понравиться. Она скинула одежду и забралась под душ. Сделав воду максимально холодной, стояла под бьющими струями до тех пор, пока не ощутила, что замерзает. Когда Майя выбралась из ванны, ее взгляд упал на застиранный старенький махровый халатик, который она обычно носила дома. Сейчас ей казалось немыслимым появиться перед отцом в таком виде. Завернувшись в полотенце, она осторожно выглянула в коридор. Там никого не было. Майя на цыпочках вышла в комнату. На ее счастье, и там было пусто. Голоса родителей слышались из кухни. Квартира была маленькой, две комнаты – смежными. В гостиной обитала мама. Майя бесшумно пробежала ее и плотно закрыла за собой дверь.

«Я веду себя как последняя дура, – мелькнула мысль, и она заулыбалась нелепости всего происходящего. – И в то же время не могу я показаться отцу какой-то золушкой-замарашкой. Он видит меня впервые после такого долгого перерыва. И я уже вполне взрослая и должна соответствовать!»

Эти мысли придали Майе решимости и уверенности в себе. Она открыла шкаф, выбрала простой ситцевый сарафан, который носила исключительно дома, но который ей шел, натянула его и осмотрела себя в большом зеркале платяного шкафа. У Майи была интересная особенность: при черных волосах – голубые глаза. Втайне она гордилась ими и часто, когда была одна, любовалась в зеркало их прозрачным нежным цветом. Летом, когда Майя обычно сильно загорала, они казались совсем светлыми, но отчего-то пронзительно-яркими. И сейчас голубая ткань сарафана в милую белую ромашку выгодно оттеняла и ее глаза, и смуглую кожу, и смоль волос. Тонкие черные брови и густые ресницы только подчеркивали необычность ее лица. Зато губы казались бледными, и это придавало легкую болезненность всему ее виду. Майя слегка подкрасила их розовым блеском и после небольших раздумий нанесла перламутрово-голубоватые тени на верхние веки.

В дверь постучали, и она натянула на лицо приветливую улыбку. Но это была мама. Она выглядела необычайно смущенной.

– Познакомились? – неуверенным голосом спросила она.

– А чего нам знакомиться? – пожала плечами Майя. – Все-таки родной отец!

– Да-да, – растерянно согласилась она.

– Мамочка, – ободряюще заговорила Майя, – ты не волнуйся! Я ведь вполне нормальная и все понимаю! И никаких мелодраматических сцен устраивать не собираюсь. К тому же отец понравился мне с первого взгляда! Такой мужчина! И тебя я понимаю!

– Да? – явно обрадовалась мама.

И ее лицо прояснилось.

– Конечно! Он очень хорош собой! Ты просто не могла не влюбиться в него с первого взгляда!

– Так и было! – закивала она. – Я там на стол накрыла. Пошли? Ты отлично выглядишь!

– Пошли! – улыбнулась Майя. – Только…

Она замялась.

– Что случилось? – встревожилась мама.

– Я ведь не поступила в колледж! – призналась Майя и опустила голову.

Стыд вновь охватил ее, лицо залила краска.

– Все – к лучшему! – уверенно ответила мама. – И не нужно тебе там учиться! И хорошо, что отец приехал! Вот пусть и посоветует, как тебе жить дальше! Чай, не чужой!

– Мам, я как раз хотела… Может, не стоит ему всего этого рассказывать? – тихо произнесла Майя. – Он тут, как я понимаю, ненадолго… проездом, да?

– Как ты знаешь, у него в нашем городе жила одна родственница, – пояснила мама. – Мы с ней, конечно, не общались.

– Да-да, знаю, – пробормотала Майя. – Ее дом на том берегу. Помню, мы с тобой ходили как-то к ней, когда я совсем маленькая была.

– В общем, она умерла и оставила дом в наследство твоему папе. Вот он и приехал улаживать все эти дела.

– Понятно! – сказала Майя и отчего-то погрустнела.

– Ну чего мы тут? – улыбнулась мама. – Пошли?

Когда Майя заглянула на кухню, отец сидел за столом, причем на ее месте. Он в этот момент открывал вино, и она отметила, как ловко и аккуратно он это делает. Она робко вошла, непонятное смущение охватило все ее существо и вызвало легкое раздражение. Майя не хотела казаться провинциальной и наивной, возможно поэтому начала вести себя развязно. Сев за стол, она закинула ногу на ногу и в упор посмотрела на отца. Он разливал вино, но перед тем, как взять ее бокал, вопросительно посмотрел на мать.

– Наливай! – громко сказала Майя и засмеялась. – В нашей маленькой семье сухой закон не приветствуется!

Мать нахмурилась, но промолчала. Отец немного удивленно глянул на Майю, но мягко улыбнулся и налил ей совсем чуть-чуть.

– Такой юной и красивой девушке не подобает пить много вина, – заметил он.

И Майя смутилась до слез.

– Да вообще-то никто много и не пьет, – тут же пошла она на попятный. – Это я так… чтобы компанию поддержать.

И она снова смешалась, так как поняла, что говорит нелепости.

– За встречу! – сказал отец и поднял бокал.

Мама пристально посмотрела в его глаза, но ответила. Они чокнулись и выпили. Майя вдруг ощутила приступ голода и наложила полную тарелку салатов, которые на скорую руку приготовила мама. Вначале они ели молча, отец, правда, украдкой поглядывал на Майю, но она не поднимала от тарелки головы. Смущение вновь охватило ее. Она отложила вилку и пригубила вина.

– Может, я тебе лучше сок налью? – мягко предложил отец.

– Лучше! – подхватила мама и достала из холодильника пакет апельсинового сока.

Отец поморщился, Майя удивленно на него посмотрела.

– Фреш намного полезнее, – заметил он.

– А мы из пакетов привыкли, – ответила мама. – Да и когда нам соки выжимать? Все времени нет на такие изыски. Я на работе, Майя вот школу в этом году закончила.

– Ты все на том же заводе? – уточнил он.

Мать молча кивнула.

– А Майя? Неужели уже одиннадцать? Быть не может! – продолжил он.

– Вообще-то девять, – усмехнулась Майя.

Из коридора раздалась трель домашнего телефона. Мама встала, пробормотала, что ей должны позвонить с работы, и быстро вышла.

– Ты решила уйти из школы после девятого? – удивился отец. – И куда поступила? В какой-нибудь техникум? Или ПТУ?

Майя украдкой глянула на него. Но он был приветлив и искренне участлив.

– Я подавала документы в наш колледж искусств, – ответила она. – Несколько лет назад открылся новый факультет по прикладному искусству, там интересные для меня специальности.

– Например? – явно удивился он.

– Художественная роспись по ткани, – тихо произнесла Майя.

– А ты любишь рисовать? – улыбнулся отец.

– Обожаю, – прошептала она и вновь смутилась.

– Покажешь? – неожиданно предложил он.

Майя вскинула на него глаза. Но его лицо по-прежнему оставалось заинтересованным и участливым.

– Не знаю даже… – растерянно протянула она. – Мои рисунки никому особо не нравятся. Я вот даже кружок одно время посещала, но преподаватель меня только ругала… ну я и ушла. Мне нравится то, что рисую я, а все эти гипсовые бюсты, которые она нас заставляла копировать, да еще и пейзажи Левитана, которые для нее высший идеал, мне как-то не в тему!

– Интересно! – сказал он и встал.

Отец решительно направился в ее комнату, и Майе ничего не оставалось, как последовать за ним.

Когда они вошли, то отец сразу заметил небольшой рисунок на листе ватмана. Он был в узкой металлической рамке и висел над диваном. Странное переплетение ярких, режущих глаз линий на густо-фиолетовом фоне выглядело хаотично, но зрелищно. Отец приблизился и вгляделся. И чем дольше он смотрел, тем все менее странным казался ему рисунок. Какая-то непонятная, но мощная энергия исходила от этих переплетающихся разноцветных ломаных линий, казалось, что ты складываешь неведомую мозаику и видишь в ней вполне узнаваемые картины. Отец подумал, что Майя изобразила свет уличных фонарей, отражающихся в огромных лужах, взволнованных сильным ветром, и сам удивился поэтичности этого образа.

– Что это? – все-таки спросил он, хотя ему явно не хотелось разрушать увиденную картину ночного дождливого города.

– Не знаю, – честно ответила Майя. – Мое настроение в тот момент, когда я захотела это написать. Мои друзья отчего-то видят каждый свое. Даже интересно послушать их измышления, – добавила она и улыбнулась.

– Я вот тоже вижу… – начал отец и осекся.

Ему вдруг расхотелось рассказывать о дождливой улице. Майя с любопытством на него посмотрела, но уточнять не стала. Ей подумалось, что так даже лучше, пусть то, что видит ее отец, останется тайной.

– Но вообще стиль странный, – заметил он. – Я такого не встречал и в принципе сейчас понимаю недовольство твоего преподавателя кружка.

– Да чего еще было ждать от этой старой перечницы? – пожала она плечами и открыла письменный стол. – Она только классику признавала!

– Но классика – это основа основ! – сказал он и подошел к Майе.

– Садись, – пригласила она и кивнула на диван.

Майя достала большую папку формата А-4. Они уселись рядышком. Отец внимательно просматривал рисунки, которые демонстрировала ему Майя. И все они были выполнены в таком же стиле. Правда, на некоторых картинах линии сменялись пятнами, и тогда казалось, что это хаотичная мозаика, иногда перемежалось и то и другое, но и это выглядело ярко и, несомненно, притягивало взгляд. В отдельной папочке оказались работы, отличающиеся тем, что среди линий вдруг просматривался большой глаз, или губы, или профиль. И это было странно.

– Сюрреализм, – пробормотал отец. – Ты, наверное, любишь творчество Сальвадора Дали?

Майя покраснела и пожала плечами. Про Дали она слышала, но особо его картинами не интересовалась. Она вообще не любила учиться и была нелюбопытна. Ей нравилось изливать свои эмоции на бумагу именно в виде хаотичных линий, и она особо никогда не задумывалась ни над стилем, ни над сочетанием цветов. Она просто следовала за своими мыслями и настроениями, и если чувствовала облегчение после написания очередной картины, то считала, что работа удалась.

– А какую музыку ты слушаешь? – неожиданно поинтересовался отец.

Майя вскочила и поставила диск.

Только не уходи, – шепотом попросил, —

Снова твои шаги услышу…

Но я не смог сказать, что я тебя любил

И друг без друга мы не дышим…

Осень уже в пятнадцатый раз,

А ты еще не любила… —

понеслось из колонок, и отец поморщился. Затем вежливо спросил:

– А что это за коллектив? Я совсем не разбираюсь в современной музыке.

– Это моя самая любимая группа «Китай», – сообщила Майя. – Я их просто обожаю. Вон и плакат с Гришей!

– С кем? – не понял отец и повернул голову.

На одной из стен висел постер с изображением черноволосого бледного парня с густо подведенными глазами. В его руках краснело разломанное пластмассовое сердце.

– Гриша Радуга, солист, – пояснила Майя и зарделась.

Ей показалась излишней такая откровенность, ведь отца она совершенно не знала и открывать свое сердце перед ним не собиралась. Она выключила музыкальный центр и села рядом с отцом.

– А что мама говорит? – после паузы поинтересовался он, перебирая рисунки.

– Мазня, – коротко ответила она и пожала плечами.

– Да, твоей маме такое навряд ли может понравиться, – заметил он и мягко улыбнулся.

– Что тут мне не нравится? – раздался немного взвинченный голос, и в комнату вошла она. – А, понятно, вы тут Майкины работы изучаете. Хоть бы ты ей сказал, что все это ерунда! Какое практическое применение может быть таким вот рисункам? – возмущенно добавила она и взяла из рук отца лист.

Он был полностью заполнен пятнышками всех оттенков розового.

– И что это? – сказала мама и скривилась в усмешке.

– Похоже на лепестки сакуры, – задумчиво ответил отец. – Они в Японии именно всех оттенков – от белого до красного и даже розово-фиолетового. Сакура – это, конечно, вишня, но некоторые сорта сливы начинают цветение раньше ее, а у них цветы бывают именно сочного красно-розового цвета. На солнце это очень красиво!

– А ты бывал в Японии? – удивилась Майя.

– Бывал! – хмыкнула мама. – Да он там и сейчас живет!

– По работе, – добавил отец. – Я в служебной командировке… долгосрочной. Пока на три года, а там видно будет.

– А где ты работаешь? – уточнила Майя, ощутив острое любопытство.

– В одной фирме, занимающейся медицинской техникой, – охотно ответил он.

– У папы хороший пост, – с непонятной для Майи гордостью заявила мама.

– А ты, смотрю, в курсе его дел, – тихо сказала Майя. – А со мной никогда ни о чем таком не говорила!

– Вообще-то я периодически звоню, – с удивлением заметил отец, – и всегда передаю тебе приветы.

– Вот как? – нахмурилась Майя.

– Чего мы тут? – торопливо проговорила мама. – Может, за стол вернемся?

– Значит, ты часто общаешься с отцом, – не слушая ее, проговорила Майя, – а я знать об этом не знаю! Так вот? Мало того, я всегда считала, что он бросил нас и тоже знать про нас ничего не желает! Мама?!

– Ну прости! – торопливо ответила она. – Я не хотела тебя тревожить, дочка!

– Ты не права! – не выдержал отец, хотя, как видела Майя, старался сохранять спокойствие. – Я очень хотел и сейчас хочу общаться с дочерью! Я удивлен! Значит, ты нарочно препятствовала?

– Простите меня! – покаянно произнесла она. – У тебя своя жизнь, вот я и думала, что Майе совсем необязательно привязываться к тебе, встречаться, перезваниваться.

– Ну ничего, это мы исправим! – глухо сказал он.

– Уже и горячее готово. Я курочку запекла! Слышите, как пахнет? – другим тоном заговорила мама.

– О да! – заулыбался отец, хотя глаза были грустными. – И правда, запах вкуснейший!

Он аккуратно сложил рисунки обратно в папку и встал.

Майя недовольно посмотрела на мать. Ей не понравилось, что она ушла от разговора, и тут же решила, что потом подробно расспросит ее. Для нее оказалась шокирующей новость, что отец поддерживал все это время с матерью отношения, они постоянно перезванивались. Но мать отчего-то утаивала это от нее.

Они вернулись на кухню, беседа потекла в спокойном русле, родители обсуждали всякие мелочи, не совсем Майе интересные. Но когда начали пить кофе, отец стал серьезным, он явно о чем-то мучительно раздумывал и молчал. Мать тоже притихла. Майя поглощала пирожные и украдкой наблюдала за отцом. Он ей нравился все больше, но по-прежнему казался словно инопланетянином. Таких мужчин она в их городке не встречала. А то, что он занимается бизнесом и катается по миру, вызывало еще большее уважение, переходящее в восхищение.

– Вот бы и мне побывать в Саппоро! – неожиданно для себя сказала она и прикусила язык.

Отец уже успел сообщить ей, что живет именно в этом городе.

– Это можно устроить! – спокойно ответил он. – Насколько я понял, ты окончила школу, а в колледж не поступила. И сейчас совершенно свободна.

– Но подожди! – испугалась мать. – Так нельзя! Я хотела, чтобы Майя вернулась обратно в школу или хотя бы поступила ко мне на завод ученицей, а потом легко прошла бы в наш техникум.

– Но, наверное, решать самой девочке, – мягко заметил он и улыбнулся зардевшейся Майе.

У нее буквально перехватило дух от открывающихся перспектив. Только что, буквально этим утром, она ощущала жуткую растерянность, так как просто не представляла, как ей жить дальше, а на завод ей совершенно не хотелось, и тут такое предложение! Поехать в Японию! Пожить там с отцом! Что могло быть лучше в данной ситуации!

– Я только «за»! – задорно ответила она. – Мамочка, ну соглашайся!

– Но тебе нет еще и шестнадцати! – упрямо проговорила та.

– Но паспорт-то уже есть? – поинтересовался отец.

Майя закивала и сложила руки в умоляющем жесте.

– И насколько я помню, день рождения у тебя двадцать пятого сентября, – добавил он. – А с документами я сам все решу, по поводу визы можете не беспокоиться, да и денег тоже. Я все оплачу. Все-таки Майя моя родная дочь, и я жажду с ней поближе познакомиться.

Мать сильно покраснела, ее глаза повлажнели. Она хотела что-то сказать, но отец строго на нее глянул и сурово произнес:

– И не моя вина, что я не общался с дочкой все эти годы, хотя всегда хотел этого!

– Мама! – возмущенно проговорила Майя.

– Прости меня, – вновь повторила она. – Я из-за своей обиды не допускала отца до тебя. А он и правда постоянно рвался общаться, сколько раз звонил, хотел приехать, приглашал тебя в Питер. Но я всегда была категорически против и тебе ничего не говорила.

– Мы и поссорились-то из-за какой-то ерунды, – после паузы сказал он. – Ты же меня выгнала! Я оставил вас не по своей воле!

– Характер уж у меня такой, – сухо ответила она и замолчала.

– И вот из-за твоего паскудного характера я была столько времени лишена отца! – выкрикнула Майя и выбежала из кухни.

Слезы душили, сердце билось так сильно, что грудь болела. Она заскочила в ванную и закрыла дверь на задвижку. Майя всегда считала, что отец бросил их, когда она была совсем маленькой, и это только его вина, что они остались одни. А оказалось, что виновата лишь мать.

– Как она могла? Как она могла? – бормотала Майя.

Ей хотелось кричать от несправедливости всего произошедшего. Но она изо всех сил сдерживалась, так как показаться отцу истеричкой было бы хуже всего, на ее взгляд. Майя умылась ледяной водой и постепенно успокоилась.

– Поеду в Японию назло всем! – упрямо проговорила она. – Имею право! Все-таки мой родной отец!

Майя тщательно вытерла лицо, поправила растрепавшиеся волосы, вздернула подбородок и вышла из ванной. Но с ней, как оказалось, никто спорить и не собирался. Мать выглядела притихшей. Они сидели на диване в гостиной, отец держал ее за руку.

– Мне понравились твои работы, – мягко сказал он, когда Майя устроилась в кресле напротив дивана. – Я считаю, что у тебя несомненный талант. А то, что твой стиль такой неординарный, только плюс. Я понимаю, что в вашем небольшом городе тебе трудно будет найти применение такого рода искусству. Но считаю, что это нужно развивать.

– И все-таки необходимо получить нормальную специальность, – заметила мама.

– Никто и не спорит, – ответил он. – Но пока девочка не определилась, чем бы хотела заниматься, то пусть рисует себе в свое удовольствие.

Майя довольно заулыбалась. Такой подход ей необычайно понравился. Она и правда не определилась, а идти по стопам матери и всю жизнь проработать на заводе ей категорически не хотелось. Как раз это она знала точно.

Глава 2

Лепесток сиреневый с иероглифом «Хара»[10]

На горном склоне

Сакура, как отшельник,

Уединилась.

Только она запомнит

О том, что мы встречались.

Дайсодзя Геесон

Майя прилетела с отцом вначале в Токио в аэропорт «Нарита», затем они отправились в «Ханэда». Это был аэропорт для внутренних линий. Оттуда осуществлялось множество рейсов на остров Хоккайдо, где и находился Саппоро. Майя жалась к отцу, она робела от обилия впечатлений и потока информации, она терялась в незнакомом ей мире, к тому же впервые в жизни выехала за границу. Ей казалось, что она попала на другую планету. Особенно доставало то, что вокруг говорили на непонятном ей языке, и впервые Майя остро пожалела, что не учила как следует английский в школе. Она понимала, что это международный язык и любой уважающий себя человек хотя бы в малых объемах знает его. Но только не Майя. Она с завистью наблюдала, как легко отец общается и на японском, и на английском, и дала себе слово как можно скорее освоить хотя бы самые необходимые выражения. Она даже купила в аэропорту разговорник, и когда они уселись в самолет, летящий в Син-Титосэ[11], сразу уткнулась в него и начала старательно заучивать расхожие фразы, типа «Добрый день», «Спасибо», «Как пройти туда-то…» и т. д. Отец с улыбкой наблюдал за ней, но замечаний не делал, и она была ему благодарна за такую чуткость. Майя чувствовала себя не в своей тарелке, так как вдруг осознала, насколько она необразованна, и невольно удивлялась собственной глупости. Она вспоминала, с какой неохотой училась в школе, как игнорировала домашние задания и с каким трудом сдавала экзамены. Ее кругозор был узок, знаний явно не хватало, и это мешало ориентироваться в новом, незнакомом ей мире.

«Ну ничего! – думала она, листая разговорник. – Буду сейчас зубрить день и ночь! Выучу и английский, и японский. Папа еще очень удивится моим способностям!»

За то короткое время, что они были неразлучно вместе, она окончательно очаровалась отцом. И хотела соответствовать. Ее восхищало все в нем – и манера поведения, и обширные знания по многим предметам, и умение одеваться. Она видела, как легко он приспосабливается к окружающей обстановке, как просто находит язык с незнакомыми людьми, и понимала, что это результат именно работы над собой. И сейчас ее собственная лень в учебе казалась странной и непростительной. Майя жаждала наверстать упущенное.

Но ее удивляло, что поведение отца стало немного другим. Казалось, что обычная выдержка иногда ему изменяет. Она не могла понять, в чем дело, и напрямую спросила у отца. Они сидели в аэропорту и ожидали рейс. Он замялся, Майя терпеливо ждала.

– Понимаешь, дочка, – старательно подбирая слова, ответил он, – одно дело, когда я любил тебя на расстоянии. Ведь мы совсем не общались. И ты казалась мне уже взрослой, все-таки тебе исполнилось шестнадцать! Но совсем другое, когда мы вместе, и я отвечаю за тебя и перед мамой, и перед собой. Я сам удивляюсь, почему иногда так нервничаю. Наверное, все дело в том, что ты девочка, и мне все время кажется, что заботиться о тебе нужно намного более… нежно, что ли, и тщательнее, чем о сыновьях! Я будто бы иногда превращаюсь в глупую наседку, которая распускает крылья над своим птенчиком при малейшей опасности. Мне самому это странно, но я ничего не могу поделать.

– Папа! – рассмеялась Майя. – Вот не ожидала от тебя такого!

– Я постараюсь не досаждать тебе своей опекой! – ответил он. – Но и ты меня пойми!

Майя кивнула и улыбнулась. После признания отца все встало на места. И ей стало даже приятно, что он так беспокоится именно о ней, что так меняется из-за нее. Это говорило только об искренности его отцовских чувств.

В Саппоро они прилетели через два часа. Было утро, но Майя из-за разницы во времени и обилия треволнений и впечатлений чувствовала себя уставшей. Был конец февраля, но на улице стояла настоящая зима. Едва они вышли из здания аэровокзала, как Майя сразу ощутила пронизывающий ледяной ветер и зябко поежилась в короткой новенькой дубленке, которую мама купила ей перед отъездом.

– Хоккайдо – самый северный остров Японии, – сказал отец, останавливая такси. – Но здесь отличный воздух, свежий и бодрящий. Сама скоро почувствуешь, какой здоровый климат.

Он загрузил багаж, и они уселись на заднее сиденье. Отец что-то быстро сказал водителю, тот улыбнулся и кивнул.

– Я постоянно живу не в самом Саппоро, а в Дзедзанкэй, – пояснил он. – Это всего в тридцати километрах от города. Думаю, тебе там понравится. Это своего рода пригородная зона отдыха.

Майя не ответила. Она жадно смотрела в окно. Пейзажи ей нравились. Хоккайдо – гористый остров, и это чувствовалось в ландшафтах. Волнообразная линия горизонта иногда сменялась настоящими горами, покрытыми густым темно-зеленым лесом. А когда они въехали на территорию Дзедзанкэй, о чем сообщил ей отец, то она моментально оценила живописность местности. Легкий туман покрывал видимое пространство, и Майю это удивило, ведь воздух на острове, несмотря на близость океана, показался ей сухим и холодным.

– Здесь множество целебных источников, – сказал отец. – И многие из них горячие. Сюда ездят лечиться со всей страны.

«Наверное, от их испарений такой туман», – решила Майя.

Таксист высадил их возле обычного на вид многоквартирного дома, что удивило Майю. Она уже решила, что они будут жить в настоящем японском жилище. Они проезжали мимо аккуратных домиков, выглядывающих из-за каменных, довольно низких оград, и Майя размечталась, что сейчас отец привезет ее именно в такой дом, что они будут жить отдельно, и, возможно, у нее будет свой, пусть и небольшой, но садик. И когда такси остановилось возле четырехэтажного типового на вид здания, она ощутила острое разочарование. Ей на миг показалось, что она вернулась в свой двор. Но тут же Майя увидела разницу. Местный двор был невероятно чистым и ухоженным, деревянные фигуры двух аистов красиво возвышались посередине, каменная горка из разноцветных камней возле них была влажной от бегущего по ней ручейка, у подножия поблескивал крохотный пруд с каменистыми бережками, на вид совершенно естественными.

– Летом тут очень живописно, – заметил отец, проследив за взглядом Майи. – Цветники необычайно хороши. Японцы вообще, на мой взгляд, эстеты. Они любят, чтобы перед их взором все было гармонично и красиво, и стараются обустроить пространство в соответствии со своими пристрастиями. Но это в них заложено от рождения, так мне кажется.

Они вошли в подъезд. Майю удивило, что дверь открывалась чем-то типа магнитной карточки. На площадке было всего две квартиры, и это тоже показалось ей непривычным. Отец поднялся на третий этаж, лестничные клетки были чистыми, везде стояли живые цветы, и Майя уже не сравнивала этот дом со своей хрущобой и ее вечно грязными заплеванными и прокуренными подъездами.

Отец распахнул дверь в квартиру и гостеприимным жестом пригласил Майю входить. Она робко переступила порог. Холл выглядел небольшим. Майя положила свою сумку на пол и огляделась. Теплые пастельные тона отделки сразу ей понравились.

– Ты устраивайся, – сказал отец. – Я позже зайду.

– В смысле? – изумилась она.

– Я живу этажом ниже, – с улыбкой пояснил он. – Моя квартира прямо под тобой. Тут как раз вот эта освободилась, и я снял ее. Решил, что так нам обоим удобнее будет.

– Так это все только мое? – обрадовалась она и прижала ладони к запылавшим щекам. – У меня отдельная квартира? Суперски! В жизни одна не жила! Но всегда мечтала об этом! Папка! Ты просто чудо!

И Майя бросилась ему на шею. Отец явно смутился, но легко прижал ее к себе и чмокнул в щеку.

– Вообще-то это в порядке вещей, – сказал он, – ты уже взрослая девушка, не думаю, что тебе было бы удобно проживать со мной в одной квартире. Они тут небольшие, всего-то две комнаты и крохотная кухня в «одно татами[12]», как тут говорят.

– Татами? – повторила Майя незнакомое слово.

– На самом деле это матрас для сна, – пояснил отец. – Его тут принято класть прямо на пол, а вместо подушки довольно твердый валик. Но твоя квартира обставлена вполне по-европейски. До тебя здесь жила одна аспирантка из Израиля и все устроила по своему вкусу. Минимализм, конечно, но, думаю, тебе понравится.

– И куда она делась? – уточнила Майя.

– Уехала до осени по семейным делам, так что пока ты можешь жить здесь, – ответил он. – Устраивайся, позже поговорим.

Отец улыбнулся, подхватил свою сумку и начал спускаться по лестнице. Майя растерянно посмотрела ему вслед, затем скинула дубленку, разулась и начала осматривать свое новое жилье. Комнаты и правда были небольшие, но уютные. Гостиная с мягким диваном, компьютерным уголком, состоящим из стола и колонки под книги, с большим телевизором, занимающим чуть ли не полстены, сразу понравилась Майе. Она прыгнула на диван и заболтала ногами от восторга. Ей все еще не верилось, что она будет жить в такой «шикарной» квартире. А Майе она казалось именно шикарной. Она в жизни не видела такой огромной плазмы, к тому же обнаружила на стойке под ней кучу дисков с музыкой и фильмами. Как оказалось, это был не просто телевизор, а домашний кинотеатр, и Майя, быстро разобравшись с управлением, сразу поставила диск группы «Китай». Круговое звучание впечатлило ее, и она начала подпевать:

Ну ладно, пока,

Мне в облака.

Я знаю о том,

Что будет потом.

После дождя, я…[13]

Спальня оказалась совсем маленькой, в нее вошли лишь узкая тахта и платяной шкаф-купе, а кухня была просто крохотной – с двухконфорочной плитой, парой шкафчиков с посудой, столиком возле окна. Но Майя была в восторге. Она быстро разложила свои вещи в шкафу и отправилась в ванную. Здесь имелась душевая кабинка, и она забралась в нее, задвинув матовые дверцы. Сделав воду погорячее, Майя с наслаждением встала под душ. Ей становилось все легче, скованность, робость, внутренний дискомфорт стремительно исчезали. Она уже чувствовала себя как дома и радовалась этому.

Когда Майя вышла на кухню, потряхивая влажными волосами, и поставила чайник, раздался звонок в дверь. Она выскочила в коридор. Это был отец. Он уже тоже явно принял душ и переоделся в спортивный костюм. Его мокрые волосы были тщательно зачесаны назад, открывая высокий лоб, и это делало его лицо значительным и волевым. Майя подумала, что отец похож на киноактера и что он очень хорош собой. Ей нравились его густые черные брови и такие же, как у нее, очень светлые голубые глаза. Майя уже успела обратить внимание, как на нее поглядывали молодые люди. Они явно задерживали взгляд на ее глазах. Для японцев такой цвет, конечно, был редкостью, и это придавало Майе уверенности в себе и тешило самолюбие. Она еще больше утвердилась в своем мнении по поводу необычайной красоты своих глаз.

– Принес бутерброды с тунцом и коробку с местными пирожными из соевых бобов. Тебе понравится, – сказал он, улыбаясь.

– А я уже чайник поставила! – улыбнулась она в ответ.

– Вот и отлично! – обрадовался он. – А что это у тебя играет?

– «Китай»! – радостно сообщила она.

– Ах да, – заулыбался он. – Это же твои любимчики!

Майе стало приятно, что он помнит о ее пристрастиях.

Они прошли на кухню. Майя деловито застелила столик плетеной соломкой и расставила сервиз из коричневой керамики, который обнаружила в одном из шкафчиков. Она разлила чай и вынула пирожные из коробки. Ее удивило, что они разной формы и очень маленькие. Но ровные разноцветные шарики и пирожные в виде розовых цветов выглядели изысканно. Бутерброды выложила на большое блюдо. Ей безумно нравилось выступать в роли хозяйки, она все делала быстро и аккуратно. Пододвинув отцу чашку с дымящимся чаем, уселась напротив. Вначале они ели молча. Но когда очередь дошла до пирожных, Майя украдкой глянула на него. Он вскинул брови и спросил, как ей они на вкус.

– Нравятся, – кивнула она. – Это правда из бобов? Что-то непохоже.

– Эти пирожные очень популярны в Японии и имеют общее название вагаси. Но их существует множество разновидностей. Эти, например, называются мандзю, они из пшеничной муки с начинкой из бобов адзуки, а шарики с начинкой из сладкой зерновой фасоли.

– Ну, не очень-то они и сладкие, – заметила Майя.

– Это да! – кивнул отец. – Японцы вообще приверженцы натуральных вкусов, скоро сама поймешь.

– Однако пирожные вкусные! – сказала она. – Особенно с зеленым чаем.

– Классическое сочетание, – улыбнулся он. – Рад, что ты так быстро их распробовала. Не всем нравятся местные сладости.

– Экзотично, – улыбнулась она. – Но выбор мне кажется странным: бобы!

– Ну, это отдельная история! – пояснил отец. – Бобы почитаемы здесь, их даже наделяют волшебной силой.

– Да ну! – не поверила Майя и откусила от «розового цветочка».

– Дело в том, что, по поверьям, демоны ненавидят бобовые, – начал отец. – Они для них все равно что для вампиров чеснок. В ночь с третьего на четвертое февраля празднуют «Сэцубун» – праздник конца зимы и начала японского нового года, согласно лунному календарю. И именно в этот день из дома изгоняют демонов и злых духов, причем делают это весьма оригинальным способом – бросают вокруг себя соевые бобы. Эта церемония называется маме-маки и сопровождается выкриками «Демоны, прочь! Приходи, удача!». Раскрыв окна, зерна разбрасывают также и перед окном. После обряда каждый член семьи должен съесть ровно такое количество соевых бобов, сколько ему лет.

– Как интересно! – оживленно проговорила Майя.

– Мало того, существует поверье: чтобы избавиться от присутствия демона в доме, необходимо загнать его в кольцо из обжаренных соевых бобов и замкнуть круг. После чего произнести: «Они-ва-сото! Фуку-ва-учи!»

Последние слова отец проговорил нарочито суровым голосом, и Майя не выдержала и прыснула.

– Они-ва… что? – переспросила она.

– Это и есть «Демоны, прочь! Приходи, удача!» по-японски, – пояснил он.

– Сколько ты всего знаешь! – восхитилась она.

– Я живу здесь не первый год, – улыбнулся он. – И просто влюблен в эту страну! У японцев очень интересная ментальность, они весьма своеобразны и всю свою жизнь стремятся лишь к одному – достижению гармонии и вокруг себя, и внутри.

– Это здорово! Как раз гармонии мне и не хватало в родном городе. По правде говоря, я умиротворялась лишь тогда, когда рисовала!

– Кстати, здесь твои картины никому не показались бы странными, – заметил отец. – Когда мы поедем в Токио, а я запланировал такую прогулку на пару деньков, то я тебя познакомлю с одной милой девушкой. Она работает в галерее современного искусства. Покажешь ей свои рисунки.

Майя напряглась. Она знала из рассказа матери, что отец вот уже года три как в разводе. Его бывшая жена и двое сыновей постоянно жили в Петербурге. Мама даже проговорилась, что как-то звонила отцу, но попала на его жену, и та вдруг начала ей жаловаться, что ее подло бросили ради какой-то молоденькой японки. И мама сочла нужным предупредить Майю перед отъездом, чтобы она держала ухо востро и ни с какими подружками-японками отца старалась не общаться.

– Еще не хватало полюбовниц его в твоих знакомых! – зло говорила она.

Но Майя и не слушала. Она считала, что точка зрения матери невозможно отсталая, что каждый имеет право жить так, как считает нужным, и если любовь проходит, то незачем насильно держать человека возле себя. И уж если отец влюбился в японку, то ничего зазорного в этом нет.

– И как ее зовут? – не выдержала Майя. – И сколько ей лет?

– Ариса, ей двадцать пять, – спокойно ответил он.

– Почти Лариса, – улыбнулась она.

Отец удивленно на нее глянул и рассмеялся.

– Мне такое и в голову не приходило, – заметил он. – Главное, сейчас не назвать ее ненароком Ларисой! Но вообще ее имя значит «величественная».

– Красиво, – тихо проговорила Майя. – А ты с ней… – Она замялась, но после паузы все-таки продолжила: – В отношениях?

Отец слегка покраснел. Но потом ответил:

– Можно и так сказать. А ты возражаешь?

– Я?! – искренне удивилась Майя. – Вообще-то это не мое дело! Ты взрослый и сам себе хозяин.

Он явно успокоился.

– Но разница в возрасте тебя не смущает? – уточнил он, пристально на нее глядя.

– Тоже мне разница! – пожала она плечами. – Тебе всего-то тридцать шесть! Вот если бы твоей Арисе-Ларисе было, скажем, шестнадцать, тогда да!

– Что ты! – замахал он руками и снова рассмеялся. – О чем ты только думаешь?

– Да я так… пошутила, – с улыбкой ответила она.

Они помолчали какое-то время. Майя подлила чай в опустевшие чашки и взяла пирожное.

– А у тебя как с этим? – осторожно спросил отец.

– А никак! – равнодушно ответила она. – Был мальчик из параллельного класса, затем еще один с нашего двора… и еще… случайно на одной вечеринке познакомилась… Но все как-то несерьезно. Так, повстречалась с пару месяцев и пока-пока! А ты интересуешься? – лукаво добавила она и хитро на него посмотрела.

– Прости, если лезу не в свое дело! – смущенно ответил он. – Тем более обещал не доставать тебя излишней опекой. Но для меня все равно эта тема волнительна! Как все-таки с девочками сложно! Кто бы мог подумать! И я не могу избавиться от всяких тревожных мыслей!

– Ты не волнуйся, дальше поцелуев дело не заходило! Они вообще все придурки! – добавила она. – Даже и говорить-то неохота!

– Ясно, – растерянно проговорил он.

– Но я безумно люблю Гришу Радугу! – после паузы разоткровенничалась Майя.

Отец вскинул брови, на его лице было написано изумление.

– Солист «Китая», – напомнила она.

– Ах да, – закивал он. – Постер на твоей стене! Ты и сюда его привезла?

– А как же! – задорно ответила она, стараясь скрыть свое смущение.

Прошла неделя. Майя на удивление быстро освоилась на новом месте. Отец провел с ней два дня после приезда, они даже успели на окончание Снежного фестиваля на центральном бульваре Одори, которым славится Саппоро, а затем вышел на работу, и девушка была предоставлена сама себе. Но Майю это даже радовало. Она обегала все окрестности, полюбовалась местными достопримечательностями, восхитилась красотой водопада Сираито[14] и моста Нисики[15], изучила близлежащие магазины, накупила кучу всякой мелочи, а отец сразу выдал ей баснословную, по ее понятиям, сумму в триста долларов, которые она по мере надобности меняла на йены, освоилась в квартире и даже начала готовить, причем не только для себя, но и для отца. Носясь весь день по окрестностям, она к ужину обязательно возвращалась домой – а отец сразу выдал ей комплект ключей от своей квартиры – и накрывала на стол. Ей доставляло удовольствие ждать его с работы, кормить, слушать его рассказ о том, что произошло за день, а затем убирать со стола. После ужина они обычно устраивались на диване и смотрели телевизор. Отец бегло переводил ей новости и фильмы, которые шли по программам. Иногда, если он возвращался не слишком поздно, они выходили погулять. Он любил посидеть в одном баре и выпить кружку местного пива. Майя устраивалась рядом на высоком стуле у стойки, пила сок или безалкогольные коктейли и украдкой изучала посетителей. Ей казалось, что она словно в каком-то фильме о красивой заграничной жизни, и даже жалела, что ее сейчас не видят подружки. По родному городку она совсем не скучала и с содроганием думала, что все равно ей придется туда вернуться. Но пока она была здесь и наслаждалась каждым днем.

В начале марта резко потеплело. Майя тут же накупила себе весенних нарядов, ей хотелось яркости, и белые, розовые и голубые джинсы, не менее яркие легкие курточки и кислотных рисунков футболки радовали ее. Отец только улыбался, когда она демонстрировала ему очередную обновку. Он не жалел денег, возможно, хотел компенсировать таким образом свое долгое отсутствие в жизни дочери. В один из выходных они все-таки слетали в Токио. Майя знала, что он хочет познакомить ее со своей «пассией», и приоделась для такого случая. Белые, живописно изодранные на коленях джинсы, розовые с черными черепами кеды, сиреневая футболка с черным иероглифом на груди и светло-голубая ветровка казались ей верхом изысканности. Майя полюбовалась на себя в большое зеркало на дверце платяного шкафа, тряхнула волосами и улыбнулась своему отражению. Не то что она очень нервничала перед знакомством с Арисой, но впечатление произвести ей хотелось. Однако когда они прилетели в Токио, она вдруг заметила, что почти вся молодежь одета вот так же ярко и вызывающе, к тому же здесь явно никто и ни на кого не обращал внимания. Смешение стилей также поразило ее. Создавалось ощущение, что каждый одевался так, как нравилось лично ему. Какие-то стили она, правда, узнавала: вот прошли мимо них готы с их типично черной одеждой, специфическим макияжем и обилием символики смерти, вот промчались явно байкеры, затянутые в кожу и длинноволосые, вот идут эмо с их длинными, закрывающими пол-лица челками и в черно-розовой одежде. К удивлению Майи, многие молодые парни и девушки были одеты в настоящую, на вид национальную одежду и держались при этом совершенно естественно. Поняв, что особо из толпы она не выделяется, Майя успокоилась и стала вести себя непринужденно.

На такси они приехали в какой-то показавшийся ей древним район. Небоскребы из стекла сменились небольшими, спрятанными за каменными оградами домами. Майя уже знала, насколько дорого жилье в Токио, и наличие собственного дома в этом огромном городе вполне определенно говорило о статусе его владельца. Тем более, как поняла Майя, они очутились не где-нибудь на задворках, а довольно близко от центра.

«Может, это и не ее собственный дом, – рассуждала она, стоя рядом с отцом возле кованой калитки, – может, она все еще живет с родителями, и все это принадлежит им».

Но, как оказалось, Ариса жила одна. Когда они вошли в ухоженный чистый двор и направились по довольно узкой, выложенной живописными камнями тропинке к дому, она вышла им навстречу. Майя ожидала увидеть японку в традиционном кимоно и с соответствующей прической, но перед ними была современная миловидная девушка в обычных голубых джинсах и свободной рубашке. Распущенные по плечам волосы оказались каштанового цвета, лицо гладким и немного смуглым, миндалевидные глаза без тени косметики показались Майе очень красивыми. Ариса мягко пожала ей руку. Отец их представил. Когда они вошли в дом, Майя с любопытством огляделась. Обстановка оказалась весьма своеобразной, так как наблюдалось явное смешение стилей – присутствовали и явно японские детали, например неизменная ниша в стене с композицией икебана, раздвижные ширмы и циновки на полу, и европейская мебель в виде мягкого дивана и пары кресел, обитых узорчатым гобеленом. Но в гостиной было уютно, Майе там сразу понравилось. Дальше все шло по плану – они пили необычайно вкусный белый чай, ели предложенное угощение, какие-то небольшие печенья, которые Ариса испекла сама для дорогих гостей. Общалась она непринужденно, в основном на английском, отец машинально переводил для Майи. Но поняв, что та совсем не говорит на этом языке, Ариса перешла на русский. Как оказалось, она уже несколько лет изучает его. И говорила вполне сносно, правда, иногда смешно перевирала слова. Майя вновь испытала легкий стыд от своей безграмотности и дала себе слово, что начнет более активно и прилежно учить языки.

После чаепития они уселись на диван. По настоянию отца Майя захватила папку со своими рисунками. Ариса, как оказалось, не просто работала в галерее, но и имела диплом бакалавра искусств. Майя необычайно смущалась, ей казалось, что ее «мазню» не стоит показывать такому знающему специалисту, но отец настаивал, и Майя наконец раскрыла папку. Ариса, к ее удивлению, отнеслась очень серьезно к ее работам. Она долго рассматривала каждый рисунок, ее лицо выглядело задумчивым. Майя даже начала напрягаться. Когда последний лист был убран в папочку, Ариса внимательно посмотрела в глаза Майе. Та отчего-то сжалась.

– Ты рисуешь духов и… демонов, – вдруг сказала она. – И ты не боишься их изображать. Я даже заметила, что иногда ты проявляешь их сущность более ясно, где-то глаз демона, где-то его рот, а где-то и контуры лица.

Ариса старательно подбирала слова, чтобы передать мысль, но Майя уже не замечала каких-то неточностей ее русского. Смысл сказанного поразил, но и насмешил. Никогда ничего подобного она не пыталась изобразить.

– Духов и демонов? – изумился отец. – Это навряд ли! Дочка говорила, что просто рисует свое настроение. Так ведь? – повернулся он к Майе.

– Да, конечно! – закивала она. – К тому же я, по правде говоря, плохо знаю, кто такие эти существа. Что-то типа падших ангелов?

– Это сложные вопросы, – задумчиво проговорила Ариса. – Я имела в виду наших духов и демонов. Я принадлежу к синто, а в этой религии они, как добрые, так и злые, могут вселяться во все что угодно, ведь во всех предметах, и живых и неживых, имеется душа.

– Надо же! – пробормотала Майя. – Как тут у вас все… запущено.

– Ну почему же! – улыбнулся отец. – Во всем этом есть рациональное зерно. Например, японцы никогда не выбросят старую или сломанную куклу на помойку, что сплошь и рядом делают у нас.

– Да-да, – закивала Ариса. – Их принято относить в храм и поручать заботам буддийских монахов, знающих, как правильно провожать в последний путь и людей, и кукол.

– А то что? – поинтересовалась Майя. – В старую куклу вселится какой-нибудь злой демон и будет мстить своей бывшей хозяйке?

Она хотела пошутить, но Ариса выглядела серьезной.

– Именно так и происходит, – подтвердила она. – Ведь куклы – это не просто игрушки. Раньше их создавали для того, чтобы болезни и даже грехи переселялись в куклу, которую надлежало в третий день третьего месяца года бросить в воду или сжечь на костре.

– Кошмар! – прошептала Майя и снова открыла свою папку.

Она начала перебирать рисунки, стараясь найти в них тайный смысл, который вкладывала Ариса, но ничего такого особенного не видела.

– Меня поразила вот эта работа, – сказала Ариса и взяла из ее рук лист бумаги.

Рисунок изображал хаотичное смешение серых, бледно-розовых и темно-розовых пятен, словно подсвеченных изнутри солнечными лучами.

– Что ты думала, когда писала? – спросила она.

– Помню, в тот день я сидела на балконе, был очень красивый закат, я щурилась, и сквозь ресницы заходящее солнце выглядело именно сочетанием каких-то расплывчатых пятен, – пояснила Майя. – Мне захотелось это нарисовать, вот и получилась такая картинка. А ты что видишь?

– Лепестки сакуры, – призналась Ариса.

– И правда! – поддержал ее отец. – Я вот тоже подумал именно о сакуре.

– Знаю, что для японцев это что-то совсем особенное, – сказала Майя. – Это ваше священное дерево, да?

– Ты приехала в очень удачное время, – с улыбкой ответила Ариса. – Совсем скоро начнется ее цветение, а это самое волшебное время в году! Думаю, тогда ты почувствуешь, как мы любим сакуру.

– Наслышана, – ответила Майя. – Но при чем здесь злые духи? Ведь с ней, по идее, у вас связано все самое светлое и радостное!

– Каждый цветок сакуры рассказывает, по японскому поверью, о судьбе ребенка, – начал отец. – Существует легенда: чтобы доказать правителю Сегуну жестокость князя Хотты, смелый старшина деревни Сакура привел к нему своих детей и показал их спины, сплошь покрытые побоями княжеских слуг. Наказанный Хотта затаил смертельную обиду на жалобщика. Ему удалось тайком схватить Сакуру с детьми, он привязал их к вишне и запорол до смерти. С тех пор вишни в Японии цветут розовыми цветами, ведь их окропила кровь безвинных детей Сакуры.

– Грустная легенда какая, – тихо сказала Майя и встала. – Я даже представить не могла!

Она заметила, как отец во время своего рассказа взял Арису за руку, и решила оставить их наедине.

– Ты куда? – удивился отец.

– Подышу воздухом, – ответила она и улыбнулась смущенной Арисе.

Обойдя дом кругом, Майя обнаружила крохотный, но необычайно живописный садик.

По горке из разноцветных камней бежал маленький, но самый настоящий каскадный водопад, дорожки были выложены розовато-серой плиткой, изогнутые низкорослые ели оживляли садик своей густой зеленой хвоей. Майя уселась на деревянную скамью и погрузила взгляд в округлый прудик, образованный водопадом. Фигурка цапли стояла посередине и словно смотрелась в воду. Майя скоро ощутила умиротворение, ей нравилось находиться здесь, и даже то, что будто бы она рисовала демонов, сейчас казалось неважным. Хотя вначале слова Арисы неприятно поразили ее. Но как поняла Майя, демоны в Японии – это не обязательно что-то ужасное и враждебное, по словам Арисы выходило, что они могут жить во всем и даже в этой скамье, на которой она сейчас сидела. Майя улыбнулась этой мысли, показавшейся ей нелепой, но машинально погладила шероховатую поверхность дерева и тихо произнесла:

– Я потревожу тебя, дух скамьи, посижу тут немного.

Она даже подождала ответа, а потом тихо рассмеялась абсурдности своего поведения. Однако она, хоть и жила в этой стране совсем недолго, уже начала проникаться взглядом на мир японцев, и немного даже стала его понимать. И в принципе в словах Арисы не было ничего удивительного. Ведь Майя рисовала лишь тогда, когда ощущала внутреннее смятение и хотела излить на бумагу свои эмоции. Возможно, это и были демоны, овладевавшие ей в тот момент. Кто знает!

В Дзедзанкэй они вернулись на второй день к вечеру. Майя была молчалива и задумчива. Отец тоже неохотно вступал в разговоры, он явно размышлял о чем-то своем. Они расстались у дверей его квартиры. Майя поднялась к себе, приняла душ, быстро покидала вещи из дорожной сумки в шкаф и упала на кровать. Уснула она мгновенно и утром чувствовала себя отлично. Отец, перед тем как отправиться на работу, заглянул к ней.

– Как настроение? – спросил он.

– Все хорошо, – улыбнулась она.

– Чем планируешь сегодня заняться? – продолжил он дежурные расспросы.

– Хочу взять папку и отправиться рисовать, – сообщила она.

– Надо же! – удивился он, но явно обрадовался.

– Знаешь, это твоя Ариса так на меня повлияла, – призналась Майя, и отец даже покраснел от удовольствия. – Она считает, что у меня талант, не один раз мне это сказала. Так что нужно работать! Вот я и решила, что буду ежедневно рисовать.

– Умница! – похвалил он.

– И вообще, папа, прошу тебя с этого дня общаться со мной исключительно на английском, – серьезно добавила она.

– Да я с удовольствием! – засмеялся он.

– Хотелось бы и японский изучить, – тихо добавила Майя.

– Обязательно! – согласился он и чмокнул ее в щеку.

Глава 3

Лепесток красный с иероглифом «Ай»[16]

К Персиковому ручью

Девушкой ты наклонилась.

Ласточки к дому спешат.

Горные вишни цветут.

Как распрямиться лозе?

Рубоко Шо

Майя отправилась на берег реки Тоехира. Горячие источники прогревали ее до такой степени, что жители купались в реке и зимой. Майя уже не раз наблюдала за подобными любителями, поэтому обогнула местный пляж и углубилась в парк. Ей хотелось уединения, одолевали всевозможные мысли, которые не терпелось выразить на бумаге. Посещение дома Арисы и общение с этой умной и тонко чувствующей девушкой послужили своего рода спусковым крючком, Майя будто очнулась от долгой спячки, ощутила прилив энергии и впервые за время своего пребывания в Японии захотела рисовать. Причем желание было настолько острым, что она буквально бежала по берегу реки. И вот, увидев почти у самой воды склоненное очень низко дерево, она остановилась как вкопанная. Ей сразу приглянулось это место. Берег был довольно высоким и скрывал дерево от ненужных взглядов, вид открывался красивый, крохотная заводь казалась незамутненным зеркалом, и Майя сбежала вниз. Она уселась на ствол и открыла папку. Ей безумно хотелось лишь одного – рисовать. И она настолько увлеклась этим занятием, что не услышала шагов. И только когда возле нее раздался какой-то странный шорох, подняла голову. Майя вздрогнула так сильно, что выронила карандаш. Прямо перед ней стоял юноша. Он был бледен, изящен и печален. Она совершенно не заметила, когда он подошел, поэтому ей показалось, что он возник из воздуха. Легкий свежий аромат исходил от него, и Майе он был приятен. Черты лица юноши были утонченными. Узкие впалые щеки без признака румянца, бледные, но четкого рисунка губы, прямой нос, откинутые со лба темные прямые волосы сразу понравились Майе. Но большие глаза красивой формы с приподнятыми кончиками были странного водянистого цвета, немного отдающего в розовый, и это выглядело крайне неестественно и, видимо, поэтому пугающе.

– Доброе утро, – сказала Майя на русском, так как от растерянности забыла соответствующую фразу на японском.

Незнакомец улыбнулся и повторил за ней:

– Доброе утро!

– Ты говоришь по-русски? – обрадовалась она и соскочила с дерева.

При этом резком движении ствол покачнулся, папка упала, и листы рассыпались по песку. Парень бросился собирать их, а когда выпрямился и протянул Майе папку, она от неожиданности вскрикнула, так как его глаза приобрели насыщенный шоколадно-карий цвет.

– Ой, – сказала она и невольно протянула руку к его лицу, – твои глаза… А ведь я только что четко видела, что они были странно-светлыми, как вода на рассвете… Не померещилось же мне!

– Когда я собирал твои рисунки, то потерял цветные линзы, которые иногда ношу для потехи, – пояснил парень.

Объяснение показалось ей вполне правдоподобным, и она даже склонилась к песку.

– Бесполезно! – улыбнулся он. – Их уже не найти.

– И ладно! – сказала Майя. – Они тебе вовсе не шли, так значительно лучше!

– А я тоже подумал, что у тебя линзы, – заметил он. – Твои глаза необычайно светлые… Такими обладают только… демоны, живущие в воде, – тихо добавил он.

– Демоны?! – весело рассмеялась она. – Я что, по-твоему, похожа?

Он не ответил и уселся на ствол.

– А мне вот очень нравятся мои глаза! – с вызовом произнесла она.

– Да, они нереально красивые! У японок редко встретишь голубые глаза, – тихо ответил парень. – И я не хотел тебя обидеть!

– Тебя как зовут? – поинтересовалась Майя.

– Каору, – тихо ответил он.

– И что это значит? – полюбопытствовала она.

– Мое имя образовано от глагола «благоухать», – пояснил он.

– И правда, пахнешь ты классно! – задорно проговорила она и слегка смутилась, так как это замечание показалось ей бестактным. – Но это японское имя, ведь так?

Каору кивнул.

– А ты так хорошо говоришь по-русски, – продолжила Майя. – Я уж было подумала, что ты мой соотечественник.

– А ты откуда? – спросил он более оживленно.

– Из России приехала, мой отец здесь на работе, вот и пригласил меня погостить, – охотно ответила она и уселась рядом. – А ты откуда?

– Да тут… неподалеку, – туманно ответил Каору.

– Ты в русской школе, что ли, учился? – предположила она. – Или еще учишься? Тебе лет-то сколько?

– Только русские так невежливы, – сухо проговорил он. – Некрасиво расспрашивать совершенно незнакомого человека в таких подробностях о его жизни.

– Ой-ой, можно подумать! – заметила Майя и скривила губы. – Вообще-то тебя сюда никто не звал. Я сидела себе тихо-мирно, рисовала, а ты появился неизвестно откуда, да еще и поучать меня вздумал. Не хочешь, не говори! Больно надо!

Каору пожал плечами и пошел прочь. Майя с недоумением посмотрела ему вслед, хмыкнула и открыла папку. Она погрузила взгляд в спокойную воду возле самого берега, затем перевела на листок бумаги. Перед появлением этого странного парня она успела набросать линию горизонта и легкие перистые облачка. Майя решила попробовать рисовать в обычном традиционном стиле, но явно преодолевала себя, так как ей хотелось чертить хаотичные линии, следуя за своими внутренними побуждениями. И сейчас, немного взвинченная после разговора с Каору, она резко провела карандашом по ровной линии горизонта. Жирный след порадовал ее, и Майя начала зачеркивать все то, что нарисовала, когда только что пришла сюда. Затем она скомкала лист и со злостью отбросила его в сторону.

– Ну и зря! – раздался над ее ухом голос.

Майя вздрогнула и резко обернулась. И встретилась с темными глазами Каору. Он стоял у нее за спиной, но подошел так бесшумно, что она не слышала шагов.

– Ты же вроде отправился восвояси! – ехидно произнесла она.

– Вот, вернулся, – ласково ответил он. – Подумал, что веду себя невежливо.

– Это факт! – засмеялась она.

– Ты прости, – тихо произнес он и опустил глаза.

И Майя засмотрелась на длинные трепещущие тени, падающие от его черных ресниц. Ей даже захотелось нарисовать эти гладкие бледные щеки с тонкими темными линиями теней, но она подавила в себе это странное желание. Майя вообще редко изображала людей и считала, что портрет – это не ее.

Каору сел рядом и медленно проговорил:

– Да, ты права, я учусь в школе, у нас лингвистический уклон, я знаю пять языков, мне шестнадцать, живу я здесь… неподалеку. Я ответил на все твои вопросы?

– Ага! – весело произнесла Майя. – Мне тоже шестнадцать, и я тоже живу здесь… неподалеку, – повторила она его интонации. – И как ты уже знаешь, я в гостях у своего отца. А ты чего удрал-то от меня? Вредный, да?

– Сам не знаю, – мягко ответил Каору. – Не люблю, когда лезут с расспросами. К тому же совсем забыл, что вы, русские, бываете весьма бесцеремонны.

– Ты опять? – надула она губы.

– Прости! – тут же спохватился он и взял ее за руку.

Его пальцы были вялыми, мягкими и прохладными. Каору глубоко заглянул ей в глаза.

– Меня заворожил необычный цвет твоих глаз, – прошептал он. – Они как струящаяся вода чистого ручья. У людей редко встретишь такие глаза.

– Да ладно! – немного смущенно засмеялась она. – У нас сплошь и рядом голубые или серые глаза.

– Наверное, – непонятным тоном ответил Каору. – Ты художница?

– Только мечтаю стать ей, – сказала Майя.

– Можно? – спросил он и потянул папку из ее рук.

Она пожала плечами и открыла ее. С собой Майя взяла с десяток незавершенных рисунков, так как решила, что, возможно, на природе захочет что-то в них исправить. Был среди них и эскиз из мозаики пятен. Гамма – серо-бело-сиреневая. Майе очень нравилась такая техника, обычно она рисовала подобные картины акварелью, краска на водной основе расплывалась, края пятен смешивались, размазывались, и получался эффект соединения разных тонов. Каору задержался именно на этом эскизе. Он пристально смотрел на разноцветные пятнышки, словно видел там что-то свое. Но Майя не торопила его с оценкой, так как уже привыкла, что многие люди подолгу всматриваются в ее работы и будто медитируют на них. Ее даже забавляло украдкой наблюдать за сменой выражений их лиц. Но Каору словно застыл, его глаза были расширены, уголки губ опущены.

– Это похоже на увядающие от дождя лепестки сакуры, – прошептал он после длительной паузы. – Они намокли, от тяжести влаги вот-вот слетят с веток, и их век закончится. Так и жизнь человеческая. Она словно краткий миг в вечности. Знаешь легенду о сакуре? – неожиданно спросил он, повернувшись к Майе.

Она поморщилась, так как сейчас была не расположена выслушивать очередную японскую сказку. К тому же она отчетливо помнила грустную легенду о запоротых насмерть детях Сакуры.

– Знаю, – сухо ответила она.

– Наверное, про детей? – уточнил Каору.

Майя молча кивнула.

– Это самая известная история. А ведь существует еще несколько, – тихо проговорил он.

– Хочешь, расскажи, – вяло произнесла она, понимая, что Каору просто распирает от желания поделиться с ней очередной легендой.

Но она уже не удивлялась, так как отметила эту особенность японцев – они обожали все, связанное с историей, фольклором, мифологией их страны, и при каждом удобном случае спешили поделиться своими знаниями.

– С высоких Небес на острова Японии спустился бог Ниниги, так как решил он жениться, – начал Каору, – и были ему предложены на выбор две дочери бога Гор. Он рассмотрел невест и выбрал младшую сестру по имени Цветущая. Старшая, ее звали Высокая Скала, показалась ему безобразной, и он отослал ее обратно к отцу. Разгневался бог Гор, ведь по обычаю первой замуж всегда выходит старшая сестра, и поведал о том, что должно было быть. Если бы Ниниги выбрал себе в супруги Скалу, жизнь их потомков была бы вечной и прочной – подобно горам и камням. Но жених совершил неправильный выбор, польстился на кратковременную красоту, и потому жизнь его потомков, то есть всех японских людей, начиная от самих императоров и кончая простолюдинами, будет бурно прекрасной, но недолговечной – как весеннее цветение сакуры…

– Красиво, – заметила Майя.

– И глубокий смысл заложен, – сказал он. – Цветы сакуры – это метафора земной жизни: она непостоянна, эфемерна и быстротечна. И в твоем рисунке я вижу именно это.

«Надо же! – размышляла Майя. – Вот про что, про что, а про сакуру я вообще не думала в то время, когда рисовала эти пятна. Я про нее тогда и не слыхала! И правда, надо было приехать в Японию, чтобы понять тайный смысл некоторых своих работ!»

– Могу подарить, – неожиданно для себя предложила она.

Каору поднял на нее глаза. Он улыбнулся, правда, как показалось Майе, растерянно.

– Бери, чего ты? – непринужденно проговорила она.

– Домо аригато![17] – сказал Каору и поклонился.

Майя прыснула. Все происходящее показалось ей нелепым и явно забавным. Она хотела ответить что-нибудь наподобие «не за что, пожалуйста», но никак не могла вспомнить эти слова, хотя старательно ежедневно заучивала расхожие выражения.

– Охаё![18] – наконец произнесла она, думая, что это и означает «пожалуйста».

Каору перестал кланяться и с изумлением на нее посмотрел.

– Доброе! – ответил он. – Только уже давно не утро!

– Ой, я что-то не то сказала! – покраснела она.

– Ничего страшного! – улыбнулся он. – Я оценил твое желание ответить мне по-японски.

– Я пока плохо знаю даже самые общеупотребительные слова, – пояснила она.

– Так что будем говорить на твоем родном языке! – подытожил он. – И мне лишняя практика не помешает!

– Сегодня рисовать я уже точно не буду, – после паузы сказала Майя и начала складывать в сумку папку и карандаши.

Лист, подаренный Каору, аккуратно свернула в трубочку и протянула ему. Он снова начал кланяться. Она засмеялась.

– Прости, если это я спугнул твое вдохновение, – огорченно произнес он.

– Ты тут ни при чем! – отмахнулась она. – Просто мне неохота, вот и все! Пошли лучше прогуляемся!

– Как скажешь, – согласился он и легко двинулся по тропинке вверх.

Майя отправилась за ним. Они вышли на берег и остановились. Вид открывался очень живописный. Река была полноводной, вода казалась чистой и синей от отражающегося в ней солнечного неба.

– И почему ты не остановилась здесь? – поинтересовался Каору. – Смотри, какой пейзаж!

– Да, впечатляет! – согласилась она. – Но я ищу не красоты для глаз, мне нужны сильные эмоции.

– А здесь они разве не возникают? – удивился он. – У меня так очень сильные!

Майя украдкой на него глянула и в который раз удивилась его бледности. На ярком солнце она особенно бросалась в глаза. Кожа была почти прозрачной, даже проступали голубоватые жилки. Майя подумала, что, возможно, Каору недавно перенес какую-то тяжелую болезнь и поэтому так выглядит. К тому же ее занимало, что он настолько отлично владеет русским языком. Она даже акцента не замечала, можно было подумать, что он ее соотечественник.

– А у тебя в роду только японцы? – поинтересовалась Майя.

Каору внимательно посмотрел в ее глаза и заулыбался.

– Удивлена, что я так хорошо говорю на твоем языке? – уточнил он.

– А ты и мысли читаешь? – засмеялась она.

Он смешался и потупился. Майя замолчала. Ей вдруг стало не по себе. Парень казался ей все более странным.

– А тебя это напрягает? – ответил он вопросом на вопрос.

– Не-а, – равнодушно произнесла она. – Мне до тебя и дела нет. И вообще, чего ты ко мне привязался?

Лицо Каору потемнело, он сжал губы и быстро пошел прочь. Майя инстинктивно двинулась за ним, но потом остановилась. Она смотрела в его удаляющуюся спину и думала, что ей трудно понять психологию японского юноши, и, видимо, поэтому они так нелепо сейчас расстались. Она вздохнула, порадовалась, что он унес с собой ее рисунок, и медленно побрела домой.

Перед сном она вспомнила Каору. Перед глазами встало его утонченное бледное лицо, но отчего-то она видела не карие глаза, а водянисто-розоватые, и это было неприятно. Майя засунула наушники и начала слушать любимую группу.

Я хочу за юбку зацепиться

Для того, чтобы тебе присниться.

Нам сегодня будет очень-очень.

Эту ночь мы не забудем точно…[19] —

пел ей Гриша, и она жмурилась от удовольствия, слушая приятный голос и представляя лицо.

– Я люблю только его! – шептала Майя. – А другие парни меня в принципе не интересуют!

Она потянулась к прикроватной тумбочке и достала из верхнего ящика небольшой фотоальбом. Там были собраны фотографии Гриши Радуги. Она распечатывала их с различных сайтов, посвященных группе «Китай». Майя медленно листала альбом и вглядывалась в обожаемое лицо. Почти везде Гриша был в гриме, но ей очень нравился такой густой макияж. Черные как уголь волосы закрывали его лицо наполовину почти на всех снимках, большие, густо подведенные глаза смотрели на нее пронзительно и прямо в душу, как ей казалось, бледные губы притягивали.

«А он такой же бледный, как Каору», – вдруг подумала Майя и нахмурилась.

Впервые она сравнивала своего любимчика с посторонним парнем. И это ей не понравилось. Она не хотела, чтобы реальный человек вторгался в ее мечты. А вдруг он разрушит их? Майя опасалась любить, она инстинктивно отгораживалась от реальных чувств, ей больше нравилось страдать по ее герою, который был для нее недоступен так же, как звезда на небе. Майя нежно погладила кончиками пальцев лицо Гриши, мягко коснулась губами его приоткрытых губ и тихо вздохнула. Она закрыла альбом, вынула наушники и погрузилась в сон.

Наутро отец ушел очень рано, она даже не смогла с ним позавтракать. Майя выпила чай и вышла на крохотный балкон. Погода немного испортилась. Небо затянули перистые облака, солнце сквозь них светило мягко, порывы ветра обдували ее лицо. Но Майе очень хотелось отправиться на пленэр, она все больше втягивалась в процесс рисования и не выпускала листы бумаги из рук. Постояв на балконе, она вернулась в комнату и достала папку. Вчера вечером она начала одну картину и сейчас с изумлением ее рассматривала. Это были пятна, но не свойственных для нее сочетаний – нежно-розовые, густо-сиреневые и белые. Их мозаика выглядела сочной, Майя схватила кисточку и быстро накидала на этих пятнах профиль бледного юноши с раскосыми глазами и длинными, падающими ему на плечи волосами. Она рисовала стремительно, словно ее рукой кто-то водил. И когда закончила, то испугалась, так как увидела профиль Каору. Это был, несомненно, он. Майя скомкала лист и отбросила его. Еще вчера она решила, что выкинет из головы этого странного парня и их встречу, и вот сейчас неожиданно для себя нарисовала его портрет. Причем передала черты лица очень точно. Для Майи это было сюрпризом, ведь раньше она никогда портретами не увлекалась и вообще считала, что они ей не удаются.

– Пойду на реку, – пробормотала она, складывая чистые листы в папку.

Майя быстро оделась и остановилась возле зеркала. Она выбрала обычные, классического кроя синие джинсы, голубую водолазку и белую ветровку. Забрав волосы под белый обруч, она слегка коснулась губ розовым блеском, еще раз внимательно оглядела себя и осталась довольна своей внешностью.

«Пусть не думает, что я какая-то неформалка!» – мелькнула мысль.

И Майя вздрогнула, поняв, что снова вспоминает Каору и втайне надеется, что он придет и сегодня на берег реки.

Но когда Майя спустилась к наклонившемуся дереву, то увидела, что там никого нет. Она отчего-то огорчилась и тут же начала ругать себя, что снова думает о вчерашнем знакомом. Она уселась на ствол дерева и открыла папку. Сегодня Майя решила рисовать гуашью. По правде говоря, она редко использовала ее, но сейчас отчего-то захотелось очень ярких кислотных цветов. Скоро Майя увлеклась работой и уже ничего вокруг не замечала. Она водила кисточкой по бумаге, создавая странные переплетения линий, ядовитые цвета радовали ее глаз, ей казалось, что она создает на листе настоящую эйфорию красок, и восторг наполнял ее душу.

– Супер! – сказала она, закончив рисунок и отодвигая его от себя.

Полюбовавшись, она еще добавила пару линий и пятен, затем соскочила с дерева и поставила рисунок прямо на песок, прислонив его к камню.

– Вот это да! – услышала она и резко выпрямилась.

От неожиданности Майя вскрикнула, так как возле нее стоял… Гриша Радуга. В первую минуту она в этом не сомневалась. Бледное утонченное лицо с падающей черной неровной челкой, густо подведенные глаза, бледные губы, рваные джинсы с металлической цепочкой, черная футболка с кислотными надписями, короткая куртка с металлическими заклепками, снэпы на запястьях – это был образ Гриши с постеров, и сейчас он был прямо перед ее глазами.

– Ой! – только и сказала она и отступила на шаг от ожившего кумира.

– Я тебя напугал? – раздался голос Каору.

И Майя пришла в себя. Конечно, это был он, просто в новом имидже. Как она его сразу не узнала? Однако сходство с Гришей было поразительным, и она не сводила с него глаз.

– Но почему? – растерянно спросила она.

– Я тоже, как и ты, люблю группу «Китай», – признался Каору. – Вот, решил сделать тебе приятное. Был уверен, что ты снова придешь сюда.

– Но я тебе не говорила, что люблю эту группу, – с сомнением произнесла она.

– А и не нужно, – улыбнулся он. – У тебя в наушниках постоянно звучали их песни, так что я сделал выводы. И обрадовался, что наши вкусы так совпадают.

– Странно, что в Японии они тоже известны! – пробормотала Майя.

– Просто я увлекаюсь современной музыкой, – пояснил он. – Знаешь, сколько у меня записей?

– Понятия не имею! – пожала она плечами и снова уселась на дерево. – Но ты меня поразил! Это правда! Ты безумно похож сейчас на Гришу. Я глаз не могу оторвать, будто в сказку попала.

– Так его любишь? – тихо спросил он.

– Обожаю! – прошептала Майя.

Она ощутила невыносимую неловкость, словно позволила заглянуть в самые тайные уголки ее души.

– Могу стереть грим, – неожиданно предложил Каору. – Просто я так накрасил глаза, как это обычно делают стилисты Гриши.

– С фотки, что ли, копировал? – улыбнулась она.

– Ну да, – кивнул он. – И еще клипы на YouTube просмотрел. Мне особенно нравится ролик на песню «Твое сердце».

– Одна из моих любимых! – призналась Майя.

Я очень хочу, чтобы больше мне не было жаль.

Я просто найду и тебя, и остывшее солнце.

Мое сердце бьется до тех пор,

Пока я знаю, что ты любишь меня…[20] —

тихо запел Каору.

И Майя напряглась. Он был в точности как Гриша, даже тембр голоса совпадал, и ей снова показалось, что она попала в сказку, и ее кумир поет лично ей. Она засмотрелась в его карие глаза, обведенные черными линиями, и даже отвела челку, закрывшую ему пол-лица. При этом движении Каору замолчал и мягко взял ее за руку. Она смутилась до слез и отстранилась.

– Ты снова мешаешь мне рисовать, – заметила после неловкой паузы.

– Прости, – ответил он и отошел.

Каору сел на песок, подогнув ноги. Его лицо приняло непроницаемое выражение. Майя усмехнулась, но промолчала. Она взяла чистый лист и начала наносить линии. Но будто помимо ее воли они складывались в портрет юноши. И снова она узнала Каору. Правда, на этот раз он походил на Гришу. Она только контурами изобразила его упавшую на щеку челку, взгляд исподлобья, жирными линиями подвела глаза. И отчего-то сделала радужную оболочку бледно-розовой. От этого портрет получился жутковатым. В нем будто что-то проступило. И это что-то ужасно испугало Майю. Она вздрогнула, скомкала рисунок и отбросила его. Каору вскочил, схватил и быстро развернул.

– Не трогай! – закричала она. – Это неудачная работа!

Он не обращал внимания на ее слова и внимательно вглядывался в изображение. Затем посмотрел на нее. И Майе на миг показалось, что у него снова очень светлые глаза. Но когда она подошла, то поняла, что они обычного карего цвета.

– Ты рисовала меня, – констатировал Каору. – Только почему глаза такие?

И он так остро на нее глянул, что Майе показалось, будто две иглы пронзили ее зрачки. Она попятилась и начала извиняться.

– Сама не знаю, отчего так вышло, – бормотала она в полном смятении. – Я ведь особо не задумываюсь, когда рисую. Просто вожу рукой и наблюдаю, что получается. Мне так удобнее всего. Я никогда не заморачиваюсь композицией, не продумываю план работы. Да и лица не люблю изображать. Сама не знаю…

– Успокойся! – мягко произнес он и отдал ей лист. – Ты художник и имеешь право! Если тебе так захотелось, то чего извиняться? Я не в обиде!

– Правда? – обрадовалась она.

На душе сразу стало легко.

Каору необычайно волновал ее, она никак не могла разъединить два его облика – обычный, который она видела вчера, и обожаемого Гриши, в котором он появился сегодня. Это сбивало. Но эмоции захлестывали. Ей захотелось поверить в сказку, не разрушать иллюзию присутствия рядом с ней кумира. И Каору словно понял ее тайные желания. Он отбросил челку со лба, улыбнулся и предложил устроить «день ничегонеделания». Майя удивилась, но испытала восторг. Ей очень хотелось провести с ним как можно больше времени.

– Или ты по-прежнему жаждешь рисовать? – уточнил он.

Она замотала головой и торопливо начала складывать листы в папку.

Вначале Каору повел ее в кафе, правда сам ничего не ел. Но Майя с удовольствием выпила большую чашку какао со сливками и съела два пирожка с яблоками. Затем они отправились в торговый центр и дурачились там, примеряя одежду. Каору подшучивал над Майей, предлагал сменить стиль пай-девочки на неформальный. И в конце концов она купила немыслимых цветов рубашку и узкие, «в облипочку», черные джинсы. Каору остался доволен. Майя переоделась прямо в магазине, он снял обруч с ее волос и разлохматил челку, затем отвел ее в салон красоты и объяснил стилисту, какой сделать макияж. Из салона они вышли настолько похожими, что казались близнецами. Майя даже позволила подстричь ей короче волосы, а челку сделать «рваной». Каору уговаривал ее покраситься в угольно-черный цвет, такой же, как у него, но на это она не пошла. Майя вдруг вспомнила об отце и представила его лицо, когда он увидит ее в новом имидже. К тому же ей стало неудобно, что Каору везде платил за нее. Когда они вышли из салона красоты, она даже достала кошелек, но ее спутник нахмурился, его лицо приняло обиженное выражение. Майе не хотелось портить то безоблачное и озорное настроение, в котором они оба пребывали, и она убрала кошелек обратно в сумочку.

– Не беспокойся об этом, – заметил Каору. – Денег у меня больше, чем нужно. И давай не будем возвращаться к этому вопросу! Хорошо?

И он остановился и заглянул ей в глаза. И снова ей показалось, что они только что были розоватыми, правда цвет стремительно изменился на карий. К тому же она вдруг заметила, что бледная кожа его щек словно тоже слегка порозовела, но какие-то странные штришки портили ее гладкость, словно она отслаивалась… лепестками. Это было неприятно, и Майя даже моргнула. Но кожа выглядела гладкой. И она решила, что ей померещилось.

– В игровые автоматы? – предложил Каору. – Любишь азарт?

– Нет, – равнодушно ответила она.

– Тогда в город? – не унимался он.

– Н-не знаю, – засомневалась Майя.

Но Каору уже потащил ее на остановку маршрутного такси. Как раз подъехала машина до Саппоро.

– Тут ехать минут десять! – задорно говорил он, помогая ей забраться в маршрутку. – Не волнуйся, вернемся через пару часов. Ты была в Саппоро? Или так и сидишь все дни в Дзедзанкэй?

– Была, конечно! – засмеялась она. – С отцом несколько раз ездили, гуляли по бульвару Одори, были в ботаническом саду, и в зоопарке, и в Айнском музее.

Каору промолчал. Маршрутка в этот момент повернула довольно резко, Майя невольно навалилась на него. Он крепко обнял ее за плечи и прижал к себе. Что она испытала в этот момент? Майя сама не могла понять, отчего так сильно забилось ее сердце, а дыхание перехватило. Она смутилась, но прижалась к нему. И ощутила легкий поцелуй в висок, но сделала вид, что ничего не произошло.

Они вышли на бульваре Одори. Каору взял ее за руку. Она не сопротивлялась. После их невольного объятия в маршрутке Майя все еще чувствовала смущение, но прикосновение его руки было ей приятно. Каору периодически сжимал ее пальцы, касался плечом ее плеча. Она ощущала аромат, исходивший от него, его развевающиеся на ветерке волосы иногда касались ее щеки, она слышала его голос и уже не думала, что рядом с ней оживший кумир Гриша Радуга. Раздвоение закончилось, она видела только Каору, странного, но милого парня, о существовании которого до вчерашнего дня даже не подозревала. Но внутри нее все будто таяло, и чем дольше они находились вместе, тем сильнее она ощущала притяжение к нему, будто Каору опутывал ее невидимыми прочными нитями. Но и это было ей приятно. Она уже не представляла, как жила без него до сих пор. Но Майя никогда не анализировала то, что с ней происходило, она из-за своей инертности и лени обычно плыла по течению жизни и особо не задумывалась, к какому берегу ее прибьет. Сейчас ей было необычайно хорошо, и разрушать всевозможными опасениями и размышлениями это состояние она совершенно не хотела и просто наслаждалась обществом милого ей парня.

– Майя?! – вдруг раздался удивленный голос.

И она упала с небес на землю. Из ближайшего магазина вышла девушка, нагруженная бумажными пакетами, она с изумлением смотрела на них. Это была Ариса. Каору замер, его пальцы похолодели. Майя смутилась до слез. Она испугалась, что Ариса все расскажет отцу, а тому навряд ли понравится, что Майя разгуливает без его спроса по Саппоро, да еще и в обществе неизвестного ему парня.

– Привет, – растерянно проговорила она. – Ты здесь?.. Познакомься, это…

Но Каору вдруг задрожал, его пальцы выскользнули из руки Майи, она глянула на него и снова заметила едва видные линии на щеках, словно кожа превратилась в лепестки. Майя потрясла головой и подумала, что ей мерещится черт-те что, тем более лицо Каору снова приняло нормальный вид.

– Итай! Итээ![21] – забормотал он. – Ханасэ![22]

Майя ничего не поняла и с испугом на него посмотрела. Каору не стал ждать ответа и стремительно пошел прочь. Он завернул за ближайший угол, Майя оцепенела, провожая его взглядом. Затем бросила «извини» и кинулась следом. Она завернула за угол, но Каору не было видно. Улицы Саппоро выстроены параллельно-перпендикулярно, они прямые, довольно широкие и отлично просматриваются. Но Каору словно исчез. Майя решила, что он забежал в какой-нибудь дом и поэтому она его не видит. Она пожала плечами и побрела обратно. Ариса по-прежнему стояла возле магазина. Ее лицо выглядело бледным и встревоженным. Она без конца теребила какое-то круглое украшение, висящее у нее на груди.

– Извини, – снова сказала Майя. – Сама не понимаю, что с ним!

– Кто это? – немного осипшим голосом спросила Ариса.

Ее глаза были расширены, губы дрожали.

– Мой друг, – кратко ответила Майя.

– А-а-а, – протянула она с задумчивым видом и опустила руку.

Майя как завороженная смотрела на ее украшение. Это был кулон в виде серебряного на вид круга, внутри которого была стеклянная вставка с высохшим черным бобом.

– Что это? – полюбопытствовала Майя и протянула руку к украшению.

– Это подарила мне бабушка, – тихо пояснила Ариса. – Ей досталось от ее мамы. Фамильное украшение-оберег от… демонов. По преданию, они не выносят даже его вида. К тому же я безошибочно могу узнать, кто передо мной: демон или человек.

– Как это?! – изумилась Майя.

– Кулон в присутствии демона начинает нагреваться, – сказала она.

– Надо же! – заметила Майя и потрогала кулон.

Он был теплым, и она вздрогнула. Но возможно, металл нагревался от тепла Арисиного тела. Скорее всего, так и было.

– Что у тебя за вид? – после паузы сухо поинтересовалась Ариса. – Ты похожа на девочек-эмо. И почему ты в Саппоро? Отец тоже здесь?

– Не-а, – неохотно ответила Майя. – С другом решила прокатиться, сейчас отправляюсь обратно. Ты только подскажи мне, на какую маршрутку сесть.

– Хорошо, – кивнула Ариса, и они двинулись вдоль дороги. – Здесь недалеко есть остановка. Папа твой где? – снова спросила она.

– На работе, – ответила Майя. – Где ж еще ему быть!

– Он знает, где ты сейчас находишься?

– Нет! – угрюмо произнесла Майя. – Я уже взрослая и не обязана отчитываться! И тебя попрошу не сообщать ему, что видела меня в городе. Если я решу, что он должен знать, то сама все ему расскажу.

– Но он твой отец, так что должен! – сказала Ариса.

– А вот тебя-то это точно не касается! – разозлилась она. – Ты вообще кто?

У Майи с языка чуть не сорвалось крепкое словцо, но она вовремя себя остановила. Она понимала, что злится только из-за того, что Ариса своим неожиданным появлением разрушила ее сегодняшнюю сказку, а ее «принц» исчез в неизвестном направлении.

Ариса явно смешалась. До остановки маршрутки они шли молча. Когда Майя уже забралась в машину, ее начало мучить раскаяние. Она смотрела в окно на расстроенную Арису. Та стояла возле маршрутки и не сводила с нее глаз. Майя замахала ей рукой и заулыбалась. Ариса сразу оживилась и махнула в ответ.

Глава 4

Лепесток белый

с иероглифом «Си»[23]

Осыпались вишни,

Напрасно бродит мой взгляд.

Кругом все поблекло.

Весенний дождь без конца

В опустевшем небе…

Сикисси Найсинно

Приехав домой, Майя с облегчением увидела, что отец все еще не вернулся с работы. Она первым делом тщательно смыла вызывающий макияж, затем спрятала купленные вещи поглубже в шкаф. Пока готовила ужин, решила все рассказать отцу. Майя даже позвонила Арисе. Та ответила сразу, ее голос был встревоженным.

– Хорошо, что ты набрала мой номер! – сказала она. – Я волнуюсь, как ты добралась!

– Все отлично! – с улыбкой проговорила Майя. – Отец, правда, все еще на работе, а я уже и ужин ему приготовила! Знаешь, ты не беспокойся. Я решила, что действительно он должен знать правду, так что сегодня же все ему расскажу!

– Это хорошо, хорошо, – облегченно заговорила Ариса. – Мне не нравится вся эта история. И друг у тебя… крайне странный!

– Нормальный! – весело сказала Майя. – К тому же видела, как он умчался. Может, я его больше никогда и не увижу!

– Надеюсь! – быстро произнесла Ариса.

Но Майя все-таки в этот день ничего не рассказала отцу. После мучительного раздумья она решила, что, скорее всего, Каору больше не появится в ее жизни, а значит, и незачем тревожить понапрасну отца. После ужина они посмотрели какое-то время телевизор, Майя привалилась плечом к отцу и чувствовала себя так спокойно и уютно, что нарушать эту гармонию ей совсем не хотелось. А потом он сказал, что очень устал сегодня и хочет пораньше лечь спать. И довольно быстро отправился к себе. Майя вышла на балкон. Ночь была тихой и синей. Звезды казались нереально крупными и будто подмигивали ей. Майе стало немного грустно, она беспрерывно думала о Каору. Его внезапное исчезновение волновало, но особо не тревожило. Она вообще не любила копаться в чужих проблемах и пытаться выяснять мотивы действий других людей. Каору решил удрать, значит, на то были веские причины. Конечно, она помнила осторожные слова Арисы про ее талисман-оберег, ее намеки были весьма прозрачны. Но представить, что ее новый друг может быть демоном, было для Майи настолько абсурдным, что она начинала невольно улыбаться. Она даже в детстве не верила ни в одного сказочного персонажа и высмеивала подруг, которые рассказывали ей о том, что Дед Мороз существует, что домовые есть в каждом жилище и так далее. Да и читать она никогда не любила, поэтому сказок и легенд знала совсем немного.

Майя любовалась чистым небом, вдыхала влажный воздух и вдруг ощутила тонкий аромат каких-то незнакомых цветов. Это был именно тот запах, который всегда исходил от Каору. Она не могла ошибиться! И Майя вгляделась в темную улицу. Далеко стоящие друг от друга фонари давали тусклый желтоватый свет, несколько прохожих, идущих по своим делам, влюбленная парочка, на которую Майя обратила самое пристальное внимание, но парень был светловолосым, и она это отлично увидела с балкона, женщина, выгуливающая двух псов, – вот и все люди, попавшие в поле ее зрения. Каору среди них точно не было, однако его запах она продолжала ощущать.

Майя усмехнулась, удивляясь сама себе. Мало ли что это был за аромат и откуда он шел! Почему она решила, что это непременно от прячущегося неизвестно где Каору? К тому же откуда он мог знать, где она живет? Насколько она помнила, адреса она ему не давала. Хотя он мог и выследить ее! Но все это показалось ей глупым. Однако с балкона она не уходила, хотя уже начала мерзнуть. И по-прежнему думала только о Каору. Ее сердце билось все сильнее, ей хотелось лишь одного: чтобы он сейчас оказался рядом, обнял ее, прижал к себе. Майя подняла лицо и закрыла глаза. Она все еще ощущала приятный сладковатый цветочный аромат и вдыхала его с наслаждением. Подул ветерок, и вдруг ее губ что-то коснулось, мягкое и быстрое. Она вскрикнула и открыла глаза. Но это был лепесток неизвестного ей цветка. Он пролетел мимо ее лица, нечаянно коснулся ее губ и упал на балкон. Майя наклонилась и подняла его. Лепесток был маленьким, округлым, нежным, почти прозрачным, бледно-розовым. Она вдохнула его аромат. Он пах, как Каору. Майя чего-то испугалась, бросила его и быстро ушла в комнату. Она даже плотно затворила дверь, хотя любила свежий воздух и обычно спала с приоткрытым балконом.

«Я веду себя как идиотка, – рассуждала она, пытаясь успокоиться, – мало ли откуда прилетел этот лепесток! Деревья, конечно, пока не цветут, но, возможно, его сдуло с какого-нибудь балкона и принесло ко мне. А я невесть что уже вообразила!»

Майя улеглась в кровать, но уснуть долго не могла. Обычно она любила слушать песни группы «Китай» перед сном, но сейчас, едва воткнула наушники и голос Гриши нежно зазвучал ей в уши, она мгновенно увидела бледное лицо Каору, вздрогнула и выключила плеер. То, что она так быстро «подменила» обожаемого долгое время кумира на малоизвестного парня, казалось ей своего рода изменой, и это ее нервировало. Майя не привыкла анализировать свое поведение, но сейчас пыталась это сделать. И когда поняла, что однозначно влюбилась, то испугалась.

«Нет, нет, этого быть не может! – твердила она про себя, лежа на спине и закрыв глаза. – Он мне просто понравился! А то, что во вторую нашу встречу он так похож был на Гришу, сыграло свою роль. Вот я сейчас и думаю о нем беспрерывно! Какая уж тут любовь?»

Но в глубине души Майя знала, что возникшее и стремительно нарастающее чувство очень похоже именно на любовь. А она так хотела испытать ее! Почти все ее подруги уже давно весьма серьезно встречались с парнями. Правда, и меняли их довольно часто. Но все равно это была полноценная жизнь, а не прозябание, как думала про себя Майя. Ей безумно хотелось серьезных отношений, но парни из ее окружения мало ее волновали, а уж чтобы увлечь по-настоящему, об этом и речи не могло быть. Они все казались ей одинаково скучными, но озабоченными. И это отталкивало. И вот Каору! Непонятный ей и поэтому такой притягательный. Майе хотелось разгадать эту загадку, а его сегодняшнее поведение только усилило магнетизм его личности. Она понимала, что это вовсе не плохие манеры, что причина его бегства должна быть очень серьезной. Майя вдруг вспомнила осторожные намеки Арисы на тему демонов и невольно рассмеялась. Она мало жила в Японии, но уже успела понять, что местные жители придают слишком большое значение «потустороннему миру». Именно так Майя называла про себя всех этих духов и демонов, по мнению японцев, живущих во всем и даже в обычном стуле или столе, не говоря уже о деревьях, воде, солнечном свете и так далее. Но представить, что парень может быть демоном? Ей казалось, это всего лишь излишки ее бурного воображения. Одно дело сказки, другое – реальная жизнь. И в то же время она смутно понимала, что попала совсем в другую реальность, что здесь наверняка действуют несколько иные законы, поэтому нужно быть более осторожной и внимательной.

Но когда перед ее внутренним взором вновь появилось бледное утонченное лицо Каору, Майя улыбнулась. В душе словно начали таять какие-то маленькие, но очень острые осколки льда, ей становилось все легче, все приятнее, внутри потеплело, тяжесть сомнений сменила нежность, Майя улыбалась все шире и уже начала посылать воздушные поцелуи воображаемому Каору. Она так и заснула, видя его перед глазами. И наутро была полна любви и нежности.

Когда Майя умылась и выпила чаю, к ней заглянул отец. Он был явно готов к выходу.

– Ой, ты уже на работу? – удивилась она и глянула на часы. – И правда, что-то я заспалась сегодня!

– Дочка, – ласково начал он, – ты не возражаешь, если сегодня я съезжу после работы в город и там переночую?

– У Арисы остановишься? – уточнила она. – Я знаю, что она сейчас в Саппоро.

– Мы взрослые люди, – заметил он.

– Я просто спросила, – улыбнулась Майя. – И конечно, не возражаю! К тому же Ариса мне нравится.

Она увидела, как чисто выбритые щеки отца залил румянец, и опустила глаза.

– Но откуда ты знаешь, что она здесь? – удивился он. – Ариса приехала всего на неделю, так как в Университетском музее она организует выставку.

– Просто она вчера мне звонила, – придумала на ходу Майя. – Мы так… поболтали немного.

– Ясно! – ответил он.

– Пап, ты так не напрягайся! Понимаю, что ты хочешь воспользоваться моментом и провести со своей девушкой как можно больше времени! Ты не беспокойся обо мне! Можешь вообще там остаться хоть на всю неделю! Я же понимаю!

– Спасибо! – явно обрадовался он. – Позвоню!

И отец скрылся за дверью.

– Хорошо, – прошептала она.

Майю не огорчило то, что отец не позвал ее с собой в Саппоро, она отлично понимала, что он влюблен, и в чем-то это ее даже устраивало. Майя надеялась, что отец переключит все свое внимание с нее на Арису, и это несколько ослабит его контроль. А сейчас ей это было необходимо. Она жаждала остаться одна. Она только и думала о Каору и никак не могла избавиться от этих навязчивых мыслей.

Убрав со стола, Майя вышла на балкон. День обещал быть ясным и теплым. Весна стремительно завоевывала все новые территории и явно входила и в северные районы. Майя подставила лицо мягким солнечным лучам и зажмурилась. И снова увидела лицо Каору. Легкий цветочный аромат поплыл откуда-то сверху, и она подняла голову. Над ней действительно находился еще один балкон, она даже заметила какие-то зеленые хвойные веточки, свешивающиеся за перила, но никаких цветов не наблюдалось. После небольших раздумий Майя взяла телефон и набрала номер Арисы. Когда та ответила, она быстро заговорила:

– Знаю, что отец сегодня поедет после работы к тебе. Но я так и не сказала ему про Каору. К тому же он больше не появлялся, и я решила, что незачем зря тревожить отца. И тебя прошу, молчи о нем, хорошо?

– Хорошо, – после паузы ответила Ариса. – Но обещай мне, что как только на твоем пути вновь появится этот странный парень, ты сообщишь обо всем папе.

– Не появится! – засмеялась Майя. – Пока!

И она не стала слушать, что еще скажет ей Ариса, и положила трубку.

– Майя! – раздался в этот момент снизу голос, она вздрогнула и опустила взгляд.

И буквально не поверила своим глазам.

Каору стоял под балконом и смотрел на нее, задрав голову. Сегодня он выглядел как среднестатистический японский паренек, ученик старших классов, и Майя мгновенно успокоилась. Она махнула ему рукой и свесилась через перила.

– Выходи! – крикнул он.

– Сейчас! – ответила она и бросилась в комнату.

Майя лихорадочно натянула на себя первые попавшиеся под руку футболку, джинсы, схватила куртку и выскочила из квартиры. Уже на лестничной площадке достала из сумки зеркальце и быстро себя оглядела. Поправив челку и приняв невозмутимый вид, вышла из подъезда. Каору сидел на лавочке, болтал ногами и что-то напевал себе под нос. Когда появилась Майя, он встал и широко улыбнулся. Несмотря на его по-прежнему болезненный бледный вид, Майе он показался более оживленным и полным сил.

– Скоро, совсем скоро зацветет сакура, – сказал он. – И тогда ты поймешь, что нет прекраснее зрелища на этой земле.

– Ну, еще не скоро, – с улыбкой ответила она. – И потом это северный остров, здесь наверняка она цветет позже, чем, к примеру, в Токио.

– Двадцать седьмое марта является началом праздника цветения сакуры, который обладает общенациональным статусом, – сбивчиво и явно волнуясь, проговорил Каору. – Но начало и продолжительность цветения меняются из года в год. Официально считается, что в Саппоро она цветет в период с двенадцатого марта по двадцатое апреля. А вот в Токио уже с двадцать седьмого марта до седьмого апреля.

– А ты, смотрю, знаешь точные цифры! – удивилась Майя.

– А какой японец их не знает? – пожал он плечами.

Ей хотелось задать ему множество вопросов. Она изнывала от желания узнать, куда он так быстро исчез, когда они случайно встретились с Арисой, откуда взял ее адрес, но она промолчала, так как боялась, что Каору снова убежит. Он все еще оставался для нее загадкой, и она не могла предположить, как он поступит.

– Пошли в парк? – предложил он.

– Хорошо, – согласилась она.

И когда Каору взял ее за руку, то не стала сопротивляться и даже сжала его прохладные пальцы. Он глянул на нее с непонятным выражением, но тут же заулыбался. Они медленно пошли по улице.

– А у вас что, отслеживается, когда она цветет? – уточнила Майя. – Вот было бы странно!

– Вообще-то у нас большой популярностью пользуются прогнозы цветения сакуры, которые ежедневно сообщают по радио, телевидению и в других СМИ, – серьезно ответил он.

– Да ладно! – не поверила Майя.

– Я не шучу! Сообщают, в каких городах и провинциях деревья уже в полном цвету, а где они только готовятся раскрыть бутоны. Многие японцы перемещаются по стране вслед за волной цветения сакуры, чтобы иметь возможность любоваться этим волшебным зрелищем в течение всей весны.

– Странные вы какие-то! – тихо заметила она.

Но Каору не обратил внимания на ее слова. Он выглядел необычайно возбужденным. Майе даже показалось, что на его обычно бледных щеках появился румянец.

– Когда она начнет цвести, ты можешь съездить в парк Маруяма, это в западной части Саппоро, – торопливо продолжил он. – Там самые красивые вишневые и сливовые деревья, а их цветы достойны отдельных поэм и песен.

– Ладно, там видно будет, – неопределенно ответила она.

У Майи странно начало портиться настроение. Она так хотела увидеть Каору, мечтала, думала о нем беспрерывно все это время, и вот, когда они, наконец, встретились, он говорит только о сакуре! Ей это уже начало казаться обидным. Но Каору словно почувствовал изменение ее настроения.

– Хочешь, поедем в город? – неожиданно предложил он. – А то здесь ты уже наверняка везде побывала, все видела!

Они как раз вышли на проспект, где сновали маршрутки.

– Ничего я здесь еще не видела! – сухо ответила она. – К тому же мы уже съездили с тобой в Саппоро! Не хочешь объяснить, куда ты тогда так стремительно исчез? К тому же бросил меня одну! – не выдержала она.

И Майя остановилась и надула губы. Каору погладил ее по волосам. Она замерла. Он нежно коснулся губами ее щеки и прошептал на ухо извинения. И Майя тут же растаяла. Она смотрела на него уже не так сердито и даже начала улыбаться.

– Извини еще раз! – мягко проговорил Каору. – Просто я подвержен приступам болезни, это что-то типа эпилепсии. И в тот раз я ощутил, что приближается подобный приступ, испугался, что упаду сейчас прямо вам под ноги, поэтому скрылся.

– Ах, вот в чем дело! – пробормотала она, окончательно успокаиваясь. – Бедненький! Но я же не знала! Мог бы заранее предупредить!

– Но у меня это бывает крайне редко, – тихо ответил он. – Зачем же я буду заранее пугать понравившуюся мне девушку?

– Значит, я тебе нравлюсь? – лукаво произнесла Майя.

– Очень! – ласково сказал он и обнял ее.

– Но как ты оказался возле моего дома? – после паузы поинтересовалась она. – Что-то я не помню, что говорила, где живу.

– Если девушка мне нравится, то я легко найду ее, – уклончиво ответил он. – А уж как это происходит, неважно! Главное, результат! А ты недовольна, что я явился без приглашения?

– Нет, что ты… – прошептала она.

Его повторное заявление, что она ему нравится, окончательно растопило в сердце Майи остатки холода.

Они медленно двинулись по улице. Майя чувствовала, как сильно бьется ее сердце, но была на седьмом небе от счастья. Как только лед непонимания растаял, любовь захлестнула ее, и она с трудом сдерживала эмоции. И ей уже не казалось странным, что она так стремительно увлеклась этим, в сущности малознакомым, парнем. За пару дней он стал ей близким, она сама не понимала, отчего это произошло, но по-прежнему анализировать ситуацию не хотела. Она просто отдалась своим чувствам и упивалась ими, ничего не желая знать о причинах их возникновения. К тому же Майя всегда была уверена, что истинная любовь только так и приходит – с первого взгляда, один раз и навсегда.

Они шли в сторону парка, правда, вел ее Каору, а она даже не задумывалась, куда они двигаются. Они болтали обо всем, Майе было необычайно легко, ей казалось, что она знает этого парня много лет. Увидев свободную скамью, они уселись на нее. Каору прижал ее к себе, Майя спрятала лицо в его волосах и глубоко вдохнула свежий, сладкий цветочный аромат. Он ее невыносимо возбуждал. Какое-то время они сидели молча. И вот Каору вздохнул. Майя подняла на него глаза. Его лицо было бледным и печальным. Она испугалась и осторожно спросила, о чем он думает.

– О синдзю, – пробормотал Каору.

– А что это? – полюбопытствовала она, так как решила, что это название какого-нибудь блюда и он просто проголодался.

– Да так… ничего… – уклончиво ответил он.

И выпустил ее из объятий. Майя выпрямилась, на душе стало грустно, словно ей передалось его настроение.

«А может, он чувствует, что снова приближается приступ этой его странной болезни? – вдруг замелькали мысли. – И просто не хочет пугать меня?»

– Как ты? – спросила она. – Все в порядке?

– В полном, – улыбнулся он и откинулся на спинку скамьи, подняв лицо к небу и закрыв глаза.

Майя какое-то время изучала его длинные черные трепещущие ресницы, затем достала из сумочки блокнот и карандаш и быстро набросала контуры запрокинутого лица с закрытыми раскосыми глазами и тенями от ресниц. И вдруг ее рука словно помимо воли нарисовала летящие на это лицо лепестки. Именно они будто закончили картину, и Майя ощутила, что гармония достигнута. Она с изумлением смотрела на свой рисунок. Каору открыл глаза. Он взял лист из ее задрожавших пальцев. Его лицо приняло замкнутое выражение. Печаль, заполнившая его глаза, поразила Майю в самое сердце. Навернулись непрошеные слезы, душа сжалась от непонятной тоски. Она приписала это предполагаемой болезни Каору и невольной жалости, которую к нему испытывала из-за его недомогания.

– Красиво, – прошептал он. – Ты рисуешь сакуру.

– Вообще-то тебя, – уточнила она. – Твое лицо кажется мне настолько интересным, что рука так и тянется его изобразить.

– Как надоела мне эта игра! – непонятно сказал он и поскучнел.

– Игра? – удивилась Майя. – Ты о чем?

– Отпустить тебя? – спросил он, глядя ей прямо в глаза. – Скажи! И я сделаю так, как ты захочешь.

– Я тебя совсем не понимаю, – после паузы ответила она. – Зачем отпускать? И куда? Мой отец уехал на несколько дней в Саппоро, и я совершенно свободна! А он будет проводить время со своей девушкой. Кстати, мы ее встретили тогда… Помнишь?

Каору вздрогнул и сжал руки. Он явно разволновался, правда причину Майя понять не могла.

– Она вообще-то мне нравится, – продолжила Майя. – Зовут ее Ариса, папа в нее влюблен, так вот!

– Ну и отлично! – сухо ответил Каору и встал. – Не отпускать? – вновь повторил он свой казавшийся Майе странным вопрос.

– Я люблю тебя! – вдруг сорвалось с ее губ.

Но она сама настолько испугалась своего неожиданного признания, что соскочила со скамьи и быстро пошла прочь. Слезы все-таки брызнули, но она даже не вытирала их и все ускоряла шаг. Каору нагнал ее, когда она углубилась в одну из аллей парка, которая вела к обрывистому берегу реки. Он схватил ее за руку, Майя резко остановилась и повернулась к нему. Его глаза по-прежнему выглядели печальными, но губы улыбались. Майя замерла. Ей казалось, что от следующих его слов зависит вся ее жизнь.

– И я полюбил тебя с первого взгляда, – спокойно проговорил Каору. – Ведь только так и бывает, да?

– Да! Да! – взволнованно ответила она.

Он схватил ее в объятия и крепко прижал к себе. Она запрокинула лицо. Его губы коснулись ее. Они были нежны, словно шелковые лепестки цветов, но и так же холодны. Майя страстно ответила на поцелуй. Она была в этот миг абсолютно счастлива.

Когда она пришла в себя, то отстранилась от Каору и быстро поправила растрепавшиеся волосы. Он крепко взял ее за руку. Они медленно подошли к обрывистому берегу. Вдали Майя заметила старое толстое искривленное дерево. Оно изогнулось над водой, и Майе захотелось запечатлеть этот живописный пейзаж. Она достала блокнот.

– Что ты делаешь? – хмуро спросил Каору.

– Вон, видишь то дерево? – ответила она и показала рукой вдаль. – Так красиво склоняется над водой.

– Это старая вишня, – тихо произнес он, – но она все еще цветет.

– Хочу ее нарисовать! – восторженно заметила Майя. – Подойдем поближе?

Но Каору словно оцепенел. В его глазах плескался ужас, мало того, они снова начали светлеть. И вот уже радужка бледно-розовато-серая. Майя вгляделась, ошибиться она не могла.

– Что у тебя с глазами? – спросила она. – Мне страшно! Ведь это вовсе не цветные линзы!

– Это последствия все той же болезни, – сказал Каору. – Не обращай внимания!

– Странная какая-то болезнь! – прошептала она, но решила ничего не выяснять.

Она подумала, что для Каору, возможно, эта тема крайне неприятна.

– Я не хочу идти к той вишне, – тихо проговорил он.

Его голос дрожал, и Майя не могла понять его странного волнения.

– Почему? – удивилась она. – Старое, но весьма живописное дерево!

– Да, ему уже больше ста лет, но оно словно застыло во времени, – напряженным голосом произнес Каору. – И оно все стоит и стоит… и каждую весну упорно зацветает.

– Заколдованное какое-то дерево! – заметила Майя.

– Именно! – прошептал он и резко пошел прочь.

Майя пожала плечами и двинулась за ним. Каору увел ее совсем в другую сторону. Он снова был нежен, его глаза приобрели нормальный цвет, и постепенно Майя успокоилась. В глубине души она жалела его и приписывала все его странности именно этой таинственной болезни. Они провели вместе несколько часов, и Майя засобиралась домой. Ей безумно хотелось пригласить Каору в гости, но она боялась того, чем все это может закончиться. Ее чувство было сильным, она с трудом контролировала себя, при одном взгляде на Каору все внутри нее начинало пылать, и Майя решила, что им лучше расстаться до следующей встречи. Она сказала, что ей пора. Каору глянул грустно, но промолчал. Он проводил ее почти до подъезда. Они еще постояли какое-то время, затем он обнял ее и нежно поцеловал.

– Люблю тебя! – услышала она шепот и зарделась.

– Увидимся завтра! – ответила Майя.

Каору лишь улыбнулся и быстро пошел прочь.

Майя взлетела на свой этаж и ворвалась в квартиру. Она была в состоянии эйфории и ни о чем не могла думать, только о своей новой любви. Она даже забыла про ужин, а сразу схватила папку с чистыми листами и бросилась рисовать. По привычке Майя пыталась охладить себя проверенным способом и изливала свои эмоции в рисунки. И это был исключительно Каору. Она изображала его и в полный рост, и только лицо, и в профиль, и зарисовывала одни глаза. Время летело так незаметно, что когда в дверь постучали, она вздрогнула, вернулась в реальность и увидела, что уже почти девять вечера. Стук повторился. Майя изумилась, так как никого не ждала. Она сгребла рисунки в кучу и открыла дверь. Это был отец, и выглядел он чрезвычайно встревоженным. Из-за его плеча выглядывала Ариса.

– Ты одна? – спросил он и ринулся в комнату.

– Привет! – растерянно проговорила Майя смущенно улыбающейся Арисе. – Проходи!

Та переступила порог и сразу начала кланяться и извиняться. Из ее сбивчивых объяснений Майя поняла, что та все рассказала отцу о встрече с ней и Каору. Ей стало понятно и его волнение, и их внезапный приезд.

– Прости! – покаянно говорила она. – Я не хотела вмешиваться в ваши семейные дела! Это не в моих правилах. Прости!

– Ничего страшного! – улыбнулась Майя, хотя чувствовала себя раздосадованной. – И хватит стоять в коридоре!

Они зашли в гостиную. Отец уже явно успокоился. Он кивнул на рисунки, лежащие на диване, и спросил:

– Ты весь день, что ли, этим занимаешься?

– Почему же! Я гуляла в парке, который неподалеку, потом пришла домой.

– Ты была одна? – настойчиво продолжил он.

– Да! – солгала Майя, не моргнув глазом.

Она решила, что ни за что не расскажет правду, так как инстинктивно понимала, что отец будет категорически против ее встреч с Каору.

– Может, чаю? – тоном любезной хозяйки осведомилась она.

– Да, – явно обрадовалась Ариса.

Когда они устроились на кухне и начали пить чай, Майя спокойно заявила, что знает причину внезапного возвращения отца и не удивляется. Он перестал жевать печенье. Ариса покраснела, положила руку на его локоть и сжала.

– Это я рассказала, что ты в курсе, – тихо произнесла она.

– Об этом я еще поговорю с тобой! – сухо сказал он, не сводя глаз с Майи. – Разве можно было уехать в Саппоро без моего ведома?! И тем более с каким-то неизвестным мне парнем! Ты еще несовершеннолетняя и обязана мне подчиняться!

Майя ощутила, как накатывает раздражение. Она хотела напомнить отцу, что еще до недавнего времени знать его не знала, и не по своей вине, и что сейчас, когда они вместе, он обещал избавить ее от излишней опеки, но, сделав усилие, смолчала. Не хотелось при Арисе выяснять отношения. И она решила перевести разговор на другую тему. Она все помнила странное слово «синдзю», которое сегодня произнес Каору, и подумала, что неплохо бы выяснить у Арисы, что это такое. И если вдруг окажется, что это название болезни, то плавно перейти к ней и таким образом объяснить той же Арисе странное поведение ее друга в ту встречу в Саппоро.

– Как изучение языка? – весьма кстати спросил отец.

Он, видимо, тоже решил снять возникшее напряжение и перевел разговор в другое русло.

И Майя обрадовалась. Она оживленно начала рассказывать, что дала себе слово ежедневно заучивать несколько выражений и по тридцать японских слов и что постоянно занимается этим перед сном. Отец слушал и кивал.

– И раз уж Ариса здесь, вот хотела спросить, что точно означает слово «синдзю», – добавила она.

Та вздрогнула так сильно, что пролила чай. Ее глаза расширились, словно Майя спросила о чем-то ужасном.

– Синдзю? – изумился отец. – Это вроде двойное самоубийство. А зачем тебе?

Майя от такого толкования даже побледнела, ведь она думала о совершенно другом.

– Так… случайно услышала это слово на улице… засело в память… Хотела сегодня посмотреть, – растерянно ответила она.

– Ариса, наверное, объяснит лучше, – сказал отец.

– Это слово состоит из двух иероглифов, – явно волнуясь, начала та, – «сердце» и «середина», что означает буквально «внутри сердца», или еще можно перевести как «единство сердец». Этим словом у нас называют, твой отец прав, двойное самоубийство.

– Непонятно! – встряла Майя.

– Ты не дала мне договорить, – мягко ответила Ариса. – Речь идет об отчаявшихся влюбленных. Смысл в том, что влюбленная пара умирает, ибо силою обстоятельств не может соединиться брачными узами в этом мире. Тогда она переносит свою любовь в иной мир в надежде на новые рождения мужем и женою.

– Ужас какой! – прошептала Майя.

– Синдзю происходит, как правило, вне человеческого жилья. Влюбленные убегают глубокой ночью в какое-нибудь безлюдное место и на рассвете посреди пробуждающейся природы гибнут, – тихо продолжила Ариса. – Обычай синдзю был настолько распространен в конце семнадцатого – начале восемнадцатого века, что правительство повело с ним активную борьбу. Но искоренить его так и не удалось. Даже в наше время он имеет место быть. Наш знаменитый писатель Дадзай Осаму утопился вместе со своей возлюбленной, а известная актриса Сумако Мацуи покончила…

– Может, хватит? – резко оборвал ее отец. – Мне не нравится эта тема! К тому же на моей дочке лица нет.

– Почему же? – еле слышно сказала Майя. – Все это безумно интересно! Никогда бы не подумала, что у вас тут так спокойно относятся к самоубийствам.

– Не так и спокойно! – ответила Ариса. – Но, конечно, совсем по-другому, чем на Западе. У нас вообще к смерти относятся проще…

– Хватит! – строго произнес отец. – И вообще нам пора!

И он встал. Ариса испуганно на него посмотрела и тоже поднялась из-за стола. Она молчала, опустив глаза.

– Вы вернетесь в Саппоро? – изумилась Майя. – Так ведь уже поздно!

– Нет, переночуем у меня, – ответил он. – Спокойной ночи!

Когда за ними закрылась дверь, Майя отправилась в гостиную. Она никак не могла прийти в себя после рассказа Арисы о синдзю и не могла понять, почему Каору думал именно об этом.

«Что же с ним происходит?» – спрашивала она себя, но ответа, конечно, не было.

Майя только сейчас удивилась, что они все еще не обменялись телефонами. Ей безумно захотелось поговорить с ним, у нее было столько вопросов. И просто хотелось услышать его голос. Она забралась в кровать, обняла подушку и закрыла глаза.

– Приснись мне, – прошептала она. – И приходи завтра!

Наутро Майя была полна решимости расспросить Каору об этом самом синдзю, ей хотелось знать о любимом все. Ведь не просто так он думал о таких вещах, да и глаза у него были слишком печальны. Майя так и видела их.

«Наверняка в его жизни была какая-нибудь трагичная история, связанная с девушкой, – начала она фантазировать. – Иначе чем объяснить этот грустный и задумчивый вид? И кто знает, что за непреодолимые препятствия разлучили их? Возможно, его болезнь! Но я даже и внимания не хочу обращать на это! Разве для любви это помеха?!»

Она встала, заварила свежий чай, затем спустилась в квартиру отца. Конечно, лучше было вначале позвонить, но словно проказливый чертик толкал ее. И она постучала в дверь. Он быстро открыл и, к ее удивлению, уже был одет для выхода, хотя было еще очень рано.

– А мы как раз думали зайти к тебе перед отъездом, – улыбаясь, сказал он. – Только я был уверен, что ты еще спишь.

– Не-а, – засмеялась она. – Это я была уверена, что вы все еще спите, даже звонить не стала.

– Но мы уже уходим, – услышала она голос Арисы, и та появилась в коридоре. – Мне нужно сегодня раньше в музей, завтра открытие выставки, и я должна все проверить лично.

– Ясно! Тогда будем прощаться? – сказала Майя.

Она обняла отца, чмокнула его в щеку и пожала руку Арисе.

– Ты можешь мне дать слово, что даже если этот парень снова появится здесь, то ты не будешь с ним встречаться? – сухо спросил отец.

– Могу! – уверенно ответила Майя. – Но он больше не появится! – добавила она.

– Через два дня я вернусь, – сказал он.

– Не волнуйся за меня, – с улыбкой проговорила она.

Когда они ушли, Майя поднялась к себе. Ей было немного стыдно за свою ложь, но по-другому она поступить не могла. Рассказать все отцу? Но смысл? Чтобы он еще больше волновался, следил за ней и не выпускал из дома? А она была уверена, что отец вел бы себя именно так, если бы узнал правду. А возможно, вообще отправил бы ее обратно к матери. А этого Майя хотела меньше всего.

Она вышла на балкон, отец и Ариса только что показались из подъезда. Но и Каору стоял неподалеку от дома. Майя напряглась, когда увидела его стройный силуэт. Она махнула ему, но он уже увидел Арису и сразу спрятался за толстое дерево. Отец поднял голову, Майя растерянно улыбнулась. Он закивал, затем взял свою спутницу под руку и повел ее к машине. Но Ариса внезапно забеспокоилась. Майя отчетливо видела, что она теребит что-то на груди и без конца оглядывается. И она вспомнила о ее талисмане – обереге против демонов. Смутное волнение охватило Майю, словно разгадка какой-то тайны была близка. Но вот они уселись в машину и уехали, а Каору вышел из-за дерева. И она, увидев его поднятое к ней лицо и милую улыбку, тут же забыла о тревожащих ее мыслях. Он выглядел как обычно, но даже то, что сегодня он не был похож на ее любимца Гришу, не расстроило Майю. Она видела только Каору и знала, что любит именно его. Он приблизился и остановился под ее балконом. Она не знала, что делать. Он молча ждал, и после краткого раздумья Майя махнула ему рукой, приглашая подняться. Она быстро спустилась вниз и открыла магнитный замок подъезда. И столкнулась с взглядом Каору. Он стоял прямо напротив нее и выглядел напряженным. Майя чего-то испугалась, но любовь диктовала ей манеру поведения, и она отступила назад и пригласила его в гости. Он сразу расслабился и заулыбался.

– Ты одна? – уточнил Каору, поднимаясь за ней в квартиру. – Я видел… эту женщину… твою знакомую. И мужчину.

– Это мой отец. Ариса его подруга. Ну, я тебе говорила!

Она открыла дверь и пропустила его внутрь.

– И они уехали, – пробормотал он, заходя в коридор и оглядываясь.

– Именно! – засмеялась Майя. – Так что мы совершенно одни! Чаю?

– Нет, нет, я уже пил, – мягко отказался он и прошел в гостиную.

Увидев папку, сразу взял ее и начал рассматривать рисунки. Майя покраснела, так как на всех верхних был он. Каору сел, его лицо снова стало напряженным.

– У тебя талант! – сказал он. – Но странно, что почти везде цветочные лепестки. Почему?

И он поднял на нее глаза. Майя и сама хотела бы знать ответ на этот вопрос, ведь она рисовала, особо не задумываясь.

– Это красиво, – после паузы пояснила она. – И ты красивый! Вот мне и казалось, что сочетание твоего лица и прекрасных лепестков смотрится гармонично. Наверное, так…

Каору промолчал, однако улыбка тронула его губы. Видно было, что его вполне устроило такое объяснение.

– Чем займемся? – спросил он.

Этот обычный вопрос отчего-то заставил Майю покраснеть. Она пожала плечами и опустила глаза.

– Иди ко мне! – позвал Каору.

По ее спине побежали мурашки. К физической близости она была совершенно не готова, да и опыт полностью отсутствовал. Ее прежние парни пытались заставить Майю пойти им навстречу, но она была слишком юна и старалась избегать подобных контактов. Возможно, поэтому ее отношения были такими краткосрочными. Майя хоть и не любила заниматься самокопанием, но понимала подоплеку своих неудач «на любовном фронте», однако уважения к парням ей это не прибавляло. И вот сейчас, глядя на Каору, она вдруг подумала, что, возможно, и ему нужен лишь секс. Ее настроение резко упало, а ведь она была уверена, что ее посетила настоящая любовь. Причем взаимная! Неужели снова ошибка? И в основе его чувства лишь физическое влечение? Майя отвернулась к окну, ей хотелось плакать от острого разочарования. И когда она ощутила, что руки Каору обнимают ее сзади, то не выдержала и всхлипнула. Он развернул ее к себе и с явным испугом заглянул в глаза.

– Что ты, любимая? – встревоженно спросил Каору. – Что тебя так расстроило?

– Ты меня совсем не любишь! – сказала она, едва сдерживая всхлипывания, и уткнулась мокрым лицом ему в плечо. – Тебе нужно лишь одно! Как и всем парням!

– Ты думаешь, что любовь сводится лишь к простым сексуальным упражнениям, – задумчиво произнес он и отстранился.

– Как раз я так не думаю! – запальчиво произнесла она и вытерла слезы. – Это точка зрения всех парней!

– Ты не суди обо всех по своим прошлым отношениям, – тихо ответил он. – Любовь – это прежде всего самопожертвование!

– Вот как? – удивилась она и перестала всхлипывать.

Она пристально вгляделась в его лицо, но Каору явно говорил серьезно.

– Да, я так считаю! – продолжил он. – За любимого человека можно отдать даже жизнь! А ты все свела к обычной зарядке в кровати! Не ожидал!

Каору отошел и уселся на диван.

– «Вначале больно, потом приятно… наутро стыдно…»[24] – пропел он с легкой издевкой и опустил голову.

Майя ощутила, как загорелись щеки. Ей вдруг стало до того неловко, что она не знала, как себя вести, что сказать. А исправить впечатление очень хотелось.

– Прости! – после паузы сказала она. – Я не хотела тебя обидеть!

– Знаешь, мне пора! – ответил он и встал.

– Но подожди!

Майя пыталась остановить его, но Каору быстро вышел в коридор. Он мгновенно обулся, накинул куртку и покинул квартиру. Она осталась стоять возле двери совершенно опустошенная. Майя не чувствовала себя виноватой, ей даже льстило, что ее избранник оказался в вопросах любви настолько неординарным по сравнению с ее прежними парнями, но и то, что он так внезапно оставил ее, угнетало. Она боялась, что он больше не вернется. И опять-таки, Каору уверял, что тоже полюбил ее, а значит, не мог вот так просто уйти из ее жизни. И Майя решила ждать, когда он вернется.

Глава 5

Лепесток бледно-фиолетовый

с иероглифом «Тикара»[25]

Цветами сакуры на голых ветвях

Любуются люди.

Цветы, скрытые от взгляда, опадают всуе…

Император Мэйдзи

От Каору не было никаких вестей, и сам он не возвращался. Около восьми позвонил отец, Майя постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно. Они поговорили о пустяках. Но в конце он все-таки спросил, не появлялся ли ее странный друг. Майя ответила отрицательно, и отец окончательно успокоился.

– А то Ариса не дает мне покоя, – добавил он. – Очень ей не нравится этот самый Каору, она видит какие-то опасности для тебя в этом знакомстве, но ничего определенного не сообщает. Думаю, все это ваши женские нервы!

– Конечно, папочка! – ответила она. – Ну какая может быть опасность в обычном парне? Что, мне теперь и знакомиться ни с кем нельзя?

– Да-да, – согласился он.

Затем посоветовал позвонить матери и пожелал спокойной ночи. Она пообещала, что свяжется с мамой. По правде говоря, общались они сейчас редко, Майя сама не хотела говорить с ней, потому что это словно разрушало ту сказочную атмосферу, в которую она попала с приездом в Японию. Она слушала по телефону рассуждения матери о том, как она себя должна вести, новости о ребятах из их двора, кто что ей передавал, и окуналась в старую жизнь. А этого ей сейчас совсем не хотелось. Майя, естественно, понимала, что вечно она здесь жить не будет, что придется вернуться в родной город, но старалась не думать об этом и наслаждаться сегодняшним днем.

Когда она закончила разговор с отцом, то вышла на балкон и внимательно оглядела окрестности. Но Каору видно не было. Она вздохнула и вернулась в комнату. Немного посмотрела телевизор, затем попыталась заучить еще с десяток японских слов, но настроение оставляло желать лучшего.

– Иттэ кимас[26], – повторяла она. – Иттэ ирасяй… Иттэ ирасяй…[27]

Но настроение окончательно испортилось, к тому же Майя прислушивалась к каждому шороху на улице. Тогда она включила плеер, улеглась на диван и погрузилась в мечты.

Я хочу за юбку зацепиться

Для того, чтобы тебе присниться,

Нам сегодня будет очень-очень.

Эту ночь мы не забудем точно…

Сначала больно, потом приятно…[28] —

пел ей Гриша, и она повторяла вслед за ним, закрыв глаза…

…Майя очнулась на улице. Она ничего не могла понять. Было темно, стояла явно глубокая ночь. Ломтик желтой луны висел прямо над ней и отражался в воде. Майя находилась на берегу реки возле старой наклонившейся вишни, которую они видели с Каору. Про себя она прозвала ее «заколдованной», ведь, по словам Каору, вишня не менялась вот уже много лет, будто застыла во времени. Ее изогнутый силуэт она сразу узнала. Но как она здесь очутилась? Майя испугалась настолько, что начала кричать. Но она была совершенно одна. Она осмотрела себя, на ней были надеты джинсы, футболка и куртка, но ведь Майя точно помнила, что легла спать.

«Может, я стала лунатиком? – метались мысли. – Как я тут оказалась?! Что происходит? Я уснула, затем во сне встала, оделась и пришла сюда? Именно так ведут себя лунатики! Но ведь они вроде ничего не помнят, да и не соображают! А я в полном сознании! Нужно мне выбираться отсюда».

И Майя повернула в сторону дома. И вскрикнула от ужаса, потому что за ее спиной стояла девушка. Она была бледна настолько, что ее лицо в ярком свете луны казалось серым.

– Ты кто? – задрожавшим голосом спросила Майя.

– Аска[29], – ответила девушка.

Майя ясно расслышала это слово, хотя видела, что синие губы девушки даже не шевельнулись. От нее веяло влажным холодом, ее большие раскосые глаза были белыми. На смертельно бледном лице это выглядело страшно. На ней было надето что-то вроде длинного серого балахона, полностью скрывающего ее фигуру.

– Посмотри туда! – глухо проговорила Аска и показала рукой на «заколдованную» вишню.

Майя больше не обращала внимания на странную неподвижность ее губ, она лишь слышала слова, поэтому обернулась. Она уже и так чуть не кричала от ужаса, а увидев на склоненном стволе вишни две качающиеся фигуры висельников, едва не лишилась сознания.

– Что это? – охрипшим голосом спросила она.

– Это я и Каору, – рассмеялась Аска.

И от ее смеха Майя затряслась так, что зуб на зуб не попадал.

– Иди, рассмотри поближе! – предложила та. – А то, смотрю, ты мне не веришь! Глупая, глупая девчонка! Я хочу помочь тебе, предостеречь! А то ты почти попала в ловушку, словно бедная голодная мышка, забежавшая в красивый домик за кусочком сыра.

Майя на трясущихся ногах подошла к вишне. Веревка была намотана вокруг ствола. На ее концах были сделаны скользящие петли. В одной из них болталось тело Аски, она сразу узнала черты ее лица, хотя они были искажены мукой, в другой висел Каору. Она закричала и побежала к нему. И Каору вдруг сорвался с вишни и упал в воду возле самого берега. Майя замерла, вглядываясь. И вот он пошевелился и начал выползать на песок.

– Предатель! – раздалось позади нее.

Она вскрикнула и обернулась. Аска стояла за ее спиной и с ненавистью наблюдала за движениями Каору.

– Он выжил и нарушил клятву! – продолжила она. – А это карается тяжко! Такого клятвопреступника все презирают и стараются с ним не общаться!

– Но если ты умерла, – прошептала Майя, – то ты…. призрак?

Аска глянула на нее и снова рассмеялась. От ее смеха мурашки побежали по коже, и Майя отскочила в сторону.

– Ты привидение? – пробормотала она. – Что тебе от меня нужно?!

– Говорю же, глупая мышка, я явилась, чтобы предупредить тебя! – ответила Аска.

– Но раз Каору выжил, то он человек! – заметила Майя. – Так это и есть синдзю! – дошло до нее. – Почему вы с ним совершили двойное самоубийство и повесились на этом дереве?

– А тебе интересно? – засмеялась Аска и поднялась в воздух.

Майя невольно следила за ее полетом. Но Аска вдруг зависла прямо над ней. Ее одеяние развевалось, и она выглядела как классическое привидение из фильмов ужасов. И вдруг целый дождь из белых лепестков посыпался из нее. Она будто растаяла в воздухе. Майя вздохнула с облегчением. Она посмотрела на вишню, но та выглядела как обычно. Каору видно не было.

«Это был не он! – успокаивала себя Майя. – А всего лишь его проекция! Все это сделала Аска, чтобы напугать меня до смерти! Но зачем? Что она хотела мне сказать?»

Один из лепестков плавно опустился перед ней, и Майя машинально подставила ладонь. И как только его прохладная округлая поверхность коснулась ее горячей кожи, лепесток исчез, а перед Майей вновь вырос силуэт призрака. Она вскрикнула и отскочила в сторону.

– Интересуешься нашей историей, – глухо произнесла Аска. – Хотела я оставить тебя, но вот решила вернуться.

– И какая ваша история? – спросила Майя.

– Она настолько стандартна, что особо и рассказывать нечего – богатый парень, а Каору был из очень обеспеченной семьи директора банка, полюбил бедную девушку. Я в то время работала служанкой онсен… здесь…

– Онсен? – переспросила Майя.

– Так у нас называют горячие источники, они во все времена были популярны. Это было почти сто лет назад. Семья Каору приехала отдыхать, я их обслуживала, мы полюбили друг друга с первого взгляда, нам было по шестнадцать. Каору обладал пылким нравом, к тому же был избалован и привык исполнять все свои желания. Они пробыли здесь десять дней. И этого времени хватило, чтобы мы обменялись клятвами в вечной любви.

– И что дальше? – испуганно спросила Майя, хотя ответ она и так знала.

– Я же тебе показала! – раздраженно ответила Аска. – Ты наверняка уже наслышана о нашем обычае синдзю. Каору поговорил с отцом, тот был категорически против, мало того, нажаловался моему начальнику, меня выгнали с работы, родителей у меня не было, я жила с нищей старухой, моей дальней и единственной родственницей… Да что говорить! Ты из другого века, да и из другой страны, тебе все равно не понять до конца. Кончилось тем, что после возвращения с курорта Каору через какое-то время сбежал из дома, добрался сюда… я была на седьмом небе от счастья, что любимый снова рядом. Но его отец принял меры, его подручные скоро появились здесь. Каору прятался, тогда они поймали меня… Но мне удалось удрать… Мы были в отчаянии…

– И решили покончить с собой, – прошептала Майя. – Неужели не было другого выхода?

– Тебе не понять, – ответила Аска. – К тому же меня восхищала сама мысль уйти из этого мира, соединившись в смерти навсегда.

– Значит, ты была инициатором? – уточнила Майя.

И ощутила приступ гнева. Ей показалось очень подлым толкать любимого на такой поступок. Но она уже знала, что японцы совершенно по-другому воспринимают смерть, и самоубийство вовсе не считается грехом.

– Да, я! – с вызовом ответила Аска. – А ты, я вижу, чем-то недовольна?!

– И что было дальше? – ушла от ответа Майя.

– Ты видела, – сурово произнесла Аска. – Я умерла на этой вишне, а веревка Каору оборвалась. И он выжил.

– И разве это плохо? – не выдержала Майя. – Ты должна была радоваться на том свете, что твой любимый жив!

– Ненормальная! – раздраженно ответила та. – Где логика? Чему я должна была радоваться, если мы разъединились после смерти? А должны были стать вечными мужем и женой! Но я ждала, ждала почти полмесяца, что он все-таки исполнит свой долг. Знаешь ли ты, глупая девчонка, что нарушение подобной клятвы считается у нас одним из самых страшных преступлений! И выживший по каким-то причинам после синдзю просто обязан довести дело до конца! Если он не делает этого, то его презирают все, он становится изгоем. Часто такие вот клятвопреступники вынуждены были даже менять место жительства, так как все, кто знал их историю, отравляли им жизнь. Таковы неписаные законы!

– Это вы ненормальные! – нервно проговорила Майя. – И обычаи у вас какие-то… бесчеловечные. Но…

Страшная догадка заставила ее похолодеть. Если все это произошло почти сто лет назад, а Каору все еще был жив и выглядел как шестнадцатилетний парень, то он… никак не мог быть человеком. Едва Майя поняла это, как стремительно пошла прочь. Ей хотелось убежать от всего этого, ничего не знать или как можно скорее забыть.

– Неужели он призрак?! – твердила она. – Иначе почему он все еще жив? Но разве призрак может так выглядеть?

– Не может! – раздалось у нее над ухом.

Майя вскрикнула и повернулась. Рядом с ней летела Аска.

– Отстань от меня! – закричала она и побежала со всех ног.

И снова каким-то неведомым образом оказалась возле вишни. Майя остановилась, с трудом переводя дух. Она растерянно смотрела на склонившееся дерево. Две пустые петли болтались по обе стороны нависающего над водой ствола. Майя взяла себя в руки. Она повернулась к парящей над ней Аске.

– Что ты хочешь? – спросила она и скрестила руки на груди.

– После того как я не дождалась, что Каору исполнит свой долг, я отправилась к царю мертвых. Эмма-о[30] любезно меня принял, я поведала ему о преступлении моего любимого, я молила наказать его по заслугам.

– И что?! – дрожащим голосом спросила Майя, так как призрак замолчал и завис над вишней.

– Мы повесились по весне, – тихо продолжила она, – вишни вот-вот должны были распуститься. Эмма-о обладает специфическим чувством юмора, человеку этого не понять. Он решил превратить Каору в демона сакуры и тут же наложил заклятье: как только Каору приблизится именно к этой вишне, и она в этот момент будет в цвету, так он сразу обратится в ее лепестки. Но и дерево понесло своего рода наказание. Вишня, на которой было совершено такое неудачное синдзю, замерла во времени, с тех пор ее развитие остановилось. Она пребывает именно в этом виде вот уже более ста лет. Даже об этом позаботился Эмма-о! И пока вишня цветет, предатель Каору может существовать только внутри ее лепестков. Все знают, насколько быстро они облетают, если начинаются дожди. И это зрелище рождает в душе каждого японца грусть. По преданию, сама сакура испытывает невыносимую боль, когда роняет лепестки под тяжелыми каплями дождя, а потом наблюдает, как они киснут и умирают в лужах. И каждую весну Каору должен облетать в виде лепестков на землю, так же как он упал с этой вишни, когда оборвалась веревка. И так же как он потом выполз на берег, он возрождается из опавших лепестков и становится обычным демоном. Такое наказание наложил на него Эмма-о. А заманить Каору к этой вишне мне не составило труда! После неудавшегося самоубийства он был буквально не в себе, – злорадно добавила она.

– Это происходит с ним каждую весну? – уточнила Майя.

– Конечно! Вот уже почти сто весен подряд! – с удовлетворенным вздохом проговорила Аска. – Так ему и надо! Он не может избежать заклятья. Как только вишня начинает готовиться к цветению, демон, где бы он ни находился в этот момент, словно магнитом притягивается к ней. И не может отойти от дерева. Он наблюдает, как начинают набухать почки, как первые полоски лепестков прорезаются из них. И никуда не может убежать! Как только лепестки полностью освобождаются от почечных чешуек, Каору тут же входит в них и проживает короткую жизнь до их облетания.

– Но ведь совсем скоро начнется период цветения сакуры, – продолжила Майя. – Бедный, бедный Каору!

– Я тебя предупредила! – засмеялась она. – Скоро твой любимый станет ворохом лепестков на дереве!

– Для этого ты заманила меня сюда! – сказала Майя.

– Думаю, ты сразу откажешься от такого знакомства, – засмеялась Аска. – Зачем обычной девушке возлюбленный-демон? Сама посуди!

– Незачем! – глухо ответила Майя. – Ты довольна? А теперь отпусти меня!

Аска зависла перед ней, ее силуэт колыхался и смазывался, лицо выглядело страшным. Особый ужас вызывали белые глаза.

– Возвращайся на родину! – сказала она. – Тебе больше нечего здесь делать! И не вздумай мешать мне!

…Майя очнулась в своей кровати. Она резко села и огляделась, но спальня выглядела обычно. К тому же было уже утро. Она вскочила и подбежала к зеркалу. Ее вид тоже был вполне обычным, да и чувствовала она себя сносно, только немного болела голова. Майя отлично помнила свой… сон. Или это был не сон? Все выглядело так реально. Она бросилась в коридор и вздрогнула, заметив валяющиеся на полу джинсы, футболку и куртку, словно она впопыхах сняла их и кинула на пол. Никогда Майя так не делала, она отлично помнила, что вчера вечером эти вещи находились в шкафу. Майя подняла их, расправила и убрала на вешалки. Ей стало так страшно, что она захотела немедленно покинуть Японию. Но это было невозможно. Умывшись и постепенно успокоившись, она выпила две большие чашки черного чая. Тревога уже ушла.

«Чего я так испугалась? – рассуждала Майя, выходя на балкон и оглядывая местность. – Каору не сделает мне ничего плохого, пусть он даже и демон! Но во все это верится с трудом!»

Ясный день, безоблачное голубое небо, ласковое солнышко сделали свое дело. Майе все произошедшее ночью уже стало казаться игрой ее воображения, каким-то нереально убедительным сном. Ее страх полностью исчез, а в душу вернулась любовь. Майя сама не понимала, отчего это, ведь то, что она узнала сегодня ночью, должно было отвратить ее от демона раз и навсегда. Если, конечно, это было правдой. Ей захотелось немедленно с ним увидеться и все спросить напрямую. Но она все еще не знала ни номера его телефона, ни адреса, где он живет. Обычно Каору сам появлялся возле нее, и она привыкла к этому. Она постояла еще какое-то время на балконе, но так ничего и не произошло. Тогда Майя вернулась в комнату. И сразу уселась рисовать. И снова ее рукой словно кто-то водил, и на листах появлялись все новые изображения Каору. Только он выходил из-под ее карандаша, только его глаза появлялись среди разноцветного вороха лепестков сакуры, только его силуэт проступал под изогнутой вишней. Время летело незаметно, Майя даже не заметила, что наступил вечер. Каору так и не появился, но она чувствовала себя спокойно, словно, рисуя его, провела в его обществе весь день.

Поздно вечером вернулся отец и сразу зашел к Майе. Он выглядел встревоженным. Но когда узнал, что она весь день просидела дома, то явно успокоился.

– Парень этот не появлялся? – напрямую спросил он, когда уже собрался уходить к себе.

– Нет, – ответила Майя и ясно на него глянула. – И вообще и тебе и Арисе лучше забыть о нем. Уверяю, что мы с ним больше никогда не увидимся! Ты же сам видишь, что он больше не пытается встретиться со мной! Обычное мимолетное знакомство, такое типичное для нас, подростков!

– Но ты уже далеко не подросток! – с улыбкой возразил отец. – Ты красивая юная девушка!

Майя покраснела от удовольствия.

– И я рад, что все недоразумения с твоей мамой закончились и мы можем столько времени проводить вместе. Ты ей звонила?

– Ах да! – спохватилась она. – Забыла совсем. Но могу сейчас пообщаться! Только разница во времени! У мамы уже очень поздно!

– Хорошо, тогда позвони ей утром! – сказал он. – А то еще напугаешь таким поздним звонком. Спокойной ночи!

Когда отец ушел, Майя снова вышла на балкон. Она ощутила легкий цветочный аромат и посмотрела вниз. Но Каору не было.

– Все к лучшему, – прошептала она.

Легла Майя уже на рассвете по одной простой причине – она боялась засыпать, так как решила, что, вполне возможно, последует продолжение ее ужасного вчерашнего сна. Если Аска действительно существовала в виде призрака, то никто не мог помешать ей снова вызвать Майю на берег реки. Поэтому, только когда начало светать, она наконец смогла закрыть глаза. Она была уверена, что призраки днем не могут быть так же активны, как ночью. Подобные знания Майя черпала из фильмов мистического жанра.

Прошло почти две недели, и ничего не происходило. Майя больше не видела ни Каору, ни призрак Аски. Но это не успокоило ее. Наоборот, ее чувство разрослось до таких немыслимых размеров, что ей иногда было трудно дышать при одной мысли о любимом. Она сама не понимала, как такое произошло с ней. Любовь засела, словно раскаленная игла, и ее сердце часто болело. Она хотела лишь одного – чтобы Каору вернулся. Разум сопротивлялся, но душа звала любимого. Майя дошла до того, что ей было все равно, кто он: демон ли, ангел, привидение, для нее он был только воздух, без которого она задыхалась. Видимо, чтобы облегчить это состояние, она начала вести что-то наподобие дневника, но записи были короткими, всего из нескольких предложений или даже слов, и делала она их обычно на оборотной стороне листа с очередным рисунком. Майя боялась, что отец может случайно наткнуться на них, и начала тщательно прятать рисунки с такими записями.

Однажды ей снова приснился удивительно яркий и достоверный сон. И это был Каору. Она лежала в кровати и будто бы проснулась, словно от толчка. В ее ногах сидел он и пристально смотрел на нее. Его глаза в темноте светились розовато-серым, но это уже не казалось Майе неприятным. Она резко села и протянула к нему руки.

– Любимый! – прошептала Майя. – Ну куда же ты исчез?! Это невыносимо! Я не видела тебя вот уже две недели!

– Я так решил, – грустно ответил он. – Я совсем не хотел так сильно влюбляться в тебя! Это произошло помимо моей воли. Что ждет тебя со мной? Зачем все это? Ты сама не понимаешь, в какую историю ввязалась!

– Я видела Аску, – взволнованно перебила его Майя. – Она рассказала мне о том, что с вами случилось! Но я не считаю, что это правильно! Твоя бывшая возлюбленная большая эгоистка! Она всегда думала только о себе!

Каору вздрогнул и отодвинулся. Его лицо посерело, глаза стали почти бесцветными.

– Ты многого не можешь понять в нашей культуре, – тихо произнес он. – А вот ты сама… если бы ты решила, что мы должны одновременно уйти из этой жизни? Но я бы из-за малодушия, хотя тогда это скорее был шок, из-за которого мгновенно произошла переоценка, выжил и уже не захотел вновь повторить самоубийство? Ты бы разве не захотела отомстить предателю нашей любви? Загляни в свое сердце. Только сердце дает верные ответы.

Майя закрыла глаза. И ясно представила, что повесилась на той вишне, что Каору выжил, что она – призрак, а он простой парень. Боль пронзила ее, боль невыносимой утраты, мысли побежали дальше, она уже видела его влюбленным в другую и вполне счастливым. Но, увидев его румяное, довольное лицо, ощутив радость в его живом сердце, Майя вдруг в один миг отпустила любимого, боль сразу ушла, она четко знала, что живым – живое, а мертвым – мертвое. И тут же осудила Аску. И когда открыла глаза, то увидела, что Каору пристально на нее смотрит. Майе показалось, что он ясно прочитал ответ на свой вопрос в ее мыслях, и слова уже не нужны.

– Ты удивительная девушка! – ласково сказал Каору.

Майя опустила глаза. Ее сердце ныло.

– Аска призрак, – после паузы тихо проговорила она, – и она постоянно болтается возле тебя…

– Да, меня тоже это раздражает, – ответил он. – Но такова ее участь, ведь мы пока словно связаны нашей историей. Она попросила для меня наказания и постоянно находится рядом, этакий вечный наблюдатель.

– Ее тоже можно пожалеть, – пробормотала Майя. – Какая жуткая ситуация!

– Да, это моя история, – грустно сказал Каору. – Моя и Аски. Так что тебе лучше забыть о нас раз и навсегда! Это не твой путь!

– Ты все еще любишь ее? – прошептала она.

– Люблю? – засмеялся Каору. – О чем ты?! По прошествии времени я думаю, что и тогда не любил ее. Это было всего лишь сильное увлечение. К тому же нам так препятствовали, а это лишь разжигало мое желание. Знаешь, если бы я любил по-настоящему, я бы повторил попытку самоубийства.

– Вернись ко мне! – жалобно проговорила Майя. – Я умираю без тебя. И мне все равно, кто ты! Пусть демон! Но я люблю тебя!

– И я люблю! – тихо ответил он. – Сейчас я могу сказать с уверенностью, что именно люблю! Я желаю тебе только счастья… и поэтому не вернусь! Не ищи меня!

Каору встал. Майя не шевелилась. Он вышел на балкон. Но она словно оцепенела. И когда пришла в себя, то побежала за ним. Но балкон был пуст, только крохотный розовый лепесток лежал на перилах. Но как только Майя вышла, он сразу улетел, словно его сдул ветер.

Наутро она четко помнила свой сон. Сердце таяло от признаний Каору, она уже не сомневалась в его любви и понимала, на какую он пошел жертву, расставшись с ней. Но и боль не оставляла ее. Она решила, что будет его искать, тем более что знала, где он скоро окажется непременно.

Майя хорошо помнила рассказ Аски и ждала поры цветения сакуры. Она была уверена, что Каору на время превратится в лепестки на той вишне, и надеялась, что тогда хоть как-то сможет с ним общаться. И внимательно следила за сводкой новостей на эту тему. Отец с любопытством за ней наблюдал и даже подшучивал, говоря, что она стала почти японкой, раз с таким нетерпением ждет поры цветения. Арису она видела еще раз. На выходные они снова слетали в Токио и побывали у нее в гостях. Она просила привезти работы Майи и внимательно их изучила. И тут же отметила, что стиль несколько изменился за последнее время. Появилось намного больше «пятнистых» картин, и все они были в розовато-сиреневых тонах. Майя умышленно не взяла изображения Каору среди лепестков, она по-прежнему прятала их, так как на обороте почти каждого такого рисунка были ее записи. Но вот фантазии на тему цветущей или облетающей сакуры прихватила с собой. И Арису необычайно впечатлили эти работы. Она долго их рассматривала, затем задумчиво сказала, что Майе удалось ухватить сам дух сакуры и передача различных оттенков настроений в ее работах настолько точна, что ей кажется, будто это рисовал японец, а не русская девушка, приехавшая сюда совсем недавно.

– У меня есть знакомый в одном издательстве, – добавила Ариса, – они как раз сейчас затевают переиздание одной антологии танка и хокку. Там будет раздел, посвященный исключительно теме сакуры и ханами[31]. Мне кажется, что твои рисунки могут служить отличными иллюстрациями к стихам.

Майя изумилась, а отец очень обрадовался. Ариса попросила оставить несколько особо понравившихся ей работ. Майя отдала всю папку и довольно равнодушно предложила использовать ее по своему усмотрению. Отец внимательно на нее посмотрел, и она тут же натянула на лицо привычную маску «хорошей девочки», которую практически не снимала последнее время.

– Ты должна благодарить Арису! – с легким укором проговорил он. – Это редкий шанс для такого юного и никому не известного художника.

– Я благодарна! – улыбнулась Майя.

Она обняла и поцеловала Арису, та зарделась.

И уже дома отец более резко начал выговаривать ей за явное равнодушие, с которым она восприняла такое замечательное предложение. Майя сразу начала раздражаться и без промедления дала отповедь отцу, что если бы Ариса не была его девушкой, то навряд ли она обратила бы внимание на рисунки непрофессионала.

– Как ты не права! – возмутился он. – Ариса прежде всего деловая женщина, и личные мотивы не играют никакой роли для нее! Плохо же ты знаешь японцев! И можешь быть уверена, что раз она взялась рекомендовать твои работы, то они действительно достойны издания!

Майе на миг стало приятно, она извинилась перед отцом, признала, что была не права, и пообещала, что позвонит Арисе и еще раз выразит свою горячую благодарность. Отец остался доволен.

Когда в новостях местной радиостанции сообщили, что первый бутон в парке Маруяма уже набух, Майя сразу побежала к вишне. Но та была старой, ее бутоны только-только начали наливаться силой, к тому же парк Маруяма был расположен у подножия холма с одноименным названием, который находился в западном конце Саппоро, и, естественно, климатические условия там были несколько другие, чем в Дзэдзанкэй.

Майя, раз уж оказалась здесь, приблизилась и начала изучать бутоны. Она все это время старательно избегала этого места, так как безумно боялась, что снова увидит здесь призрак Аски. Да и лицезреть вишню, на которой пусть и сто лет назад, но пытался повеситься ее любимый, было выше ее сил. Она склонилась над веточкой с многочисленными бутончиками, ее взгляд упал вниз на берег, и Майя оцепенела. На большом валуне возле самой воды сидел Каору. Он читал какую-то книгу, его черные волосы развевал легкий ветерок, поза выражала глубокую печаль. Майя тихо вскрикнула и сбежала вниз. Едва она приблизилась, как Каору поднял руку, словно хотел остановить ее. И Майя оцепенела, хотя задыхалась от жуткого волнения. Он мягко улыбнулся ей и медленно прочитал:

«Смерть легче, чем позор! Умрем вдвоем!» —

Так он сказал.

«Умрем! – я обещала. —

Такая жизнь постыдна».

И теперь смерть – наш неотвратимый долг.

Так и безумцы,

Не знающие удержу в любви,

Всегда к печальному концу приходят…[32]

Каору закрыл книгу. Майя подошла и уселась прямо на песок возле его ног.

– Почему ты не приходил все это время? – спросила она, жадно глядя на его бледное исхудавшее лицо. – Только один раз… во сне…

– Я все объяснил тебе, – печально произнес Каору. – И просил не искать меня. И ты ни разу не пришла сюда, а я последнее время словно прикован к этой вишне. Я не могу ее покинуть до определенного срока. И ведь ты всегда могла найти меня здесь. Но раз не появилась ни разу, то я подумал, что ты все поняла и отказалась от меня. Майя, я был только рад этому! Ты должна быть счастлива! Но без меня!

– Я никогда не откажусь от тебя! – взволнованно ответила она.

– Откажешься, – тихо проговорил он и опустил голову.

Каору отложил книгу и сел рядом с Майей. Он обнял ее за плечи, она прижалась к нему. Любовь жгла так, что ей было беспрерывно больно. Майя знала, что не сможет жить без Каору. Ей уже давно было все равно, кем он является на самом деле, она хотела быть всегда вместе с ним.

К тому же многие ее подруги были помешаны на книгах и фильмах о любви вампиров, оборотней, демонов к обычным девушкам. Они не видели в таких связях ничего экстраординарного, так мода на этот жанр повлияла на их сознание. И Майя тоже в свое время прочитала пару историй. И даже обсуждала их с подружками. И вот фантазия и реальность странно переплелись в ее жизни. Она никогда особо не мечтала ни о вампире, ни тем более о демоне, но сама мысль о подобной любви не казалась ей такой уж чудовищной. Возможно, поэтому, когда она узнала правду о Каору и поверила в нее, ее любовь не исчезла. Но сейчас Майя вдруг ясно осознала, что обнимает демона. Она отстранилась и внимательно вгляделась в его бледное лицо. Но видела лишь любимые черты, по которым истосковалась за эти недели.

– Ты демон, – прошептала она. – Но почему я этого совсем не вижу?!

– А что ты видишь? – спросил Каору.

И его глаза посветлели и начали приобретать розоватый оттенок.

– Симпатичного парня, только с глазами… кролика! – ответила она и попыталась улыбнуться собственной неловкой шутке.

Он засмеялся, его глаза снова стали карими.

– Странно, что тебя это не пугает! – заметил Каору. – Вот уж поистине – «любовь слепа и нас лишает глаз…»[33].

– Я люблю тебя, – прошептала Майя. – И мне все равно, что ты демон! Я уверена, что ты никогда не причинишь мне зла.

– Милая, какая же ты милая! – еле слышно проговорил он и погладил ее по щеке.

– И я буду любить тебя всю жизнь! – уверенно произнесла она. – Мне все равно, где буду жить я, где будешь ты, ведь главное, что любовь всегда будет соединять нас невидимыми нитями.

– Но мы никогда не сможем существовать как обычная пара, во всем объеме этого понятия, – с сомнением сказал он. – Тебя это начнет раздражать. Ведь ты совсем еще юная и достойна хорошего обычного парня и нормальных отношений.

– Но я люблю тебя! И мне никто больше не нужен! – упрямо ответила она.

– Скоро я стану лепестками, – прошептал Каору.

И его лицо исказила мука.

– Я буду приходить каждый день к этой вишне, вдыхать аромат лепестков и разговаривать с ними. Обещаю!

– А потом я умру, когда они облетят, – продолжил он, словно ее не слышал. – И это так невыносимо! Словно маленькая смерть, которая повторяется со мной из года в год.

– Но ведь ты потом снова возродишься! – ласково произнесла она.

– Да, снова буду демоном и смогу принимать человеческий облик, – тихо ответил он.

– Неужели так будет бесконечно? – после паузы спросила Майя.

Каору спрятал лицо в ладонях. Она решила, что он плачет, и испуганно спросила:

– Что с тобой?

– Я не могу ни есть, ни спать, ни даже плакать, – еле слышно ответил он. – Я всего лишь имитация обычного парня. Неужели тебя это не отталкивает?

– Я вижу лишь твою сущность, – серьезно проговорила она. – И она вовсе не демоническая, в обычном понимании этого слова.

– Это европейское понятие, что демон – непременно зло, – сказал Каору и поднял лицо.

Его глаза выражали столько нежности, что Майя не смогла сдержаться и поцеловала его прохладные губы.

– Я сразу знала, что ты совсем не злой! – улыбнулась она, отстраняясь и заглядывая ему в глаза.

– Демон сакуры, в которого меня превратил великий Эмма-о, – это всего лишь несчастный дух, который постоянно мучается от раскаяния, это средоточие боли, это вечное искупление того, что я нарушил клятву любви и смерти. Снова и снова я прохожу через смерть, каждую весну я умираю… и будто я снова висельник на этой вишне…

Каору вскочил. Майя с трудом сдерживала слезы. Любовь нахлынула с такой силой, что она была готова на все.

– Но неужели нет конца такой жизни? – спросила она, содрогаясь про себя от ужаса подобной мысли.

Ведь получалось, что если только смерть может избавить Каору от таких мук, то тогда она потеряет его навсегда. Но сейчас она была готова даже к вечной разлуке, лишь бы любимый освободился от этого жуткого существования.

– Когда я впервые превратился в лепестки, а затем они погибли от дождя, я испытал такую невероятную муку, что решил найти средство покончить с собой. Но увы, как сказал наш великий писатель Акутагава[34], боги не могут покончить жизнь самоубийством. Так и демонам это недоступно.

Майя села на валун. Она дрожала. Каору приблизился. Он положил руки ей на плечи. Майя замерла. Она ждала продолжения.

– Тогда я отправился в дзигоку[35], решив вымолить у Эмма-о прощение. Я узнал, что подземный мир разделен на восемь огненных и восемь ледяных адов. Смерть человека начинается как путешествие через пустынную равнину и горы. У входа в иной мир течет река, которую можно пересечь в трех местах. Брод предназначается для совершивших незначительные прегрешения, мост – для хороших людей, а закоренелые грешники должны преодолевать поток, кишащий чудовищами. Но я уже не был человеком, так что смог легко преодолеть этот путь. На другом берегу реки стоит страшная старуха. Она обнажает покойных, и в таком виде они предстают перед Эмма-о, который в магическом зеркале видит все их земные дела, но судит только мужчин, согласно увиденному. Женщин судит его сестра. Бросился я в ноги царю, но он лишь посмеялся над моей просьбой и отправил меня обратно на землю, сказав, что я буду существовать демоном вечно.

Майя повернулась к нему и сжала его холодные руки. Его рассказ ранил ее, ей было больно и страшно, но она решила выслушать до конца.

– Тогда я обратился к его сестре, – тихо продолжил Каору. – Я умолял… Она все-таки сжалилась и поведала мне…

– Что?! Что она тебе сказала?! – не выдержала Майя, видя, что он замолчал и отвернулся. – Пожалуйста! Иначе я сойду с ума!

– Есть средство, – глухо проговорил он. – Если найдется девушка, которая полюбит меня всем сердцем и сделает то, что я ей скажу.

Он снова замолчал, его взгляд блуждал.

Майя вскочила и обняла его. Она повернула Каору к себе. Его глаза были опущены, губы сжаты.

– Что я должна сделать? – быстро спросила она. – Говори! Я готова на все, чтобы тебе стало легче!

– Ты сама не понимаешь, о чем просишь! – ответил он.

– Ты должен мне все рассказать! – упрямо произнесла она.

– Нет! Я не могу! – твердо проговорил он. – Никогда ты не узнаешь условий освобождения моей души! Кто угодно, только не ты, моя любимая! Оставь меня! Уходи! Мне и так плохо! Представь, что я сейчас готовлюсь к очередной смерти, которая повторяется снова и снова. Не усугубляй моего состояния! Аска и так приходит ко мне каждую ночь и мучает меня издевками. И я не могу прогнать ее сейчас, так как уже наполовину стал лепестками. Я сейчас слаб, нежен, раним… я такой же, как и цветы сакуры. И Аска каждую весну пользуется этим и мучает меня. Тем более она знает правду о…

И Каору замолчал, так и не договорив.

– Пожалуйста! – заплакала она. – Расскажи мне! И я сделаю все, чтобы избавить тебя от такого жуткого существования раз и навсегда!

– Нет! Никогда! – глухо ответил он. – Как же я слаб, если не смог удержаться и чуть не проговорился! Прости меня! И уходи навсегда!

– Я не оставлю тебя! – всхлипнула Майя.

– Я слишком люблю тебя! – ответил он. – Поэтому мы должны расстаться. Иди своим путем, живи своей жизнью и забудь несчастного демона сакуры. Не приходи сюда больше, не тревожь мой дух понапрасну. Я полюбил тебя, впервые за эти сто лет полюбил по-настоящему, но молчал до последнего, так как отношения между нами невозможны.

И Каору опустил лицо в лодочку ладоней, спрятав его от Майи. Она пыталась говорить с ним, обнимала его, но он словно застыл. Поняв, что ответа от него не добьется, Майя убежала, едва сдерживая рыдания.

Как только она оказалась дома, так сразу упала на кровать. Плакала она долго. Но постепенно начала успокаиваться. Когда почти пришла в себя и села, то увидела, что за окном начало темнеть.

– Чего это я так раскисла? – прошептала она. – Сейчас не время рыдать! И раз есть средство вернуть душу любимому, то я должна узнать, как это сделать! Узнать любым путем!

Майя вскочила и бросилась в ванную. Лихорадочно умывшись, она долго пила воду прямо из-под крана, пока у нее не заломило зубы. Затем привела себя в порядок. Отец скоро должен вернуться с работы, и ей необходимо выглядеть как обычно.

Когда он постучал в дверь, Майя уже полностью успокоилась. Она приготовила ужин, накрыла на стол. Отец выглядел уставшим, но когда поел, то слегка оживился.

– Вот что, дочка, – решительно проговорил он, – собирайся! В эти выходные мы полетим в Токио!

– Зачем? – настороженно спросила она. – Если ты соскучился по своей девушке, то ведь я буду только мешать! Тебе лучше отправиться одному.

– Дело в том, – со значением сказал он, – что Ариса хотела переговорить с тобой лично. Рисунки необычайно понравились в издательстве, поэтому решили их использовать в оформлении книги.

И отец с ожиданием посмотрел на нее. Но Майю даже эта новость не могла сейчас обрадовать. Она изнывала от нетерпения узнать об условии освобождения души Каору, все ее мысли были заняты только одним – как спасти любимого. Однако она понимала, что не может выдать себя ничем, поэтому навесила на лицо радостную улыбку и выказала удовольствие от такой замечательной новости.

И на выходные отец улетел один. Майя уперлась, сказала, что устала, что двойной перелет за два дня ее совсем не обрадует и что ей лучше побыть дома. Отец поворчал, но потом все-таки согласился. Майя была уверена, что в глубине души его это даже устраивает, так как он мог провести время наедине с Арисой. На всякий случай они сделали нотариально заверенную доверенность на ведение всех дел от ее имени. Отец обещал уладить все формальности с подписанием договора в издательстве.

Когда он уехал в аэропорт, Майя вздохнула с облегчением. Она любила отца, но сейчас хотела только одного – получить интересующие ее сведения. Тем более время поджимало. Сакура уже вот-вот должна была зацвести. И она решила действовать немедленно.

Дождавшись наступления ночи, Майя покинула квартиру и устремилась к заветной вишне. Она рассчитывала на Аску. Именно у нее Майя решила выведать тайну, правда, совершенно не знала, каким способом. Но подумала, что сориентируется на месте и будет действовать по обстоятельствам. Она помнила слова Каору, что в это время Аска каждую ночь появляется у вишни. И как только подошла к берегу, сразу увидела призрак. Аска зависала над скорчившимся на берегу Каору. Он закрыл голову руками, а призрак летал над ним и что-то беспрерывно говорил. Майя решила затаиться и услышать, о чем говорит Аска. Но та мгновенно ощутила ее приближение и полетела навстречу. Майя остановилась и сжалась от страха. Призрак завис над ней, заглядывая в лицо белыми глазами.

– Зачем явилась? – спросила Аска.

Каору поднял голову. На его лице был написан ужас.

– Уходи, Майя! – крикнул он. – Тебе здесь не место!

– Пусть девчонка сама решает, где ей место! – расхохоталась Аска. – Так что тебе нужно? Давай начистоту!

– Я хочу узнать условия освобождения Каору, – четко проговорила Майя.

Аска явно задумалась. Она висела над землей почти без движения, только ее серый балахон шевелился, словно полосы легкого тумана.

– Не говори ей! – закричал Каору.

– Почему же? – усмехнулась Аска. – Пусть и она пострадает! Отчего только я должна мучиться все эти сто лет?

– Так ты сама себя мучаешь! – сказал Каору.

– Говори! – четко сказала Майя.

– Какая ты хитрая! А плата? Ты должна заплатить за такую тайну!

– Не-е-ет! – с мукой в голосе закричал Каору.

– Я готова на все!

– Хорошо, что демон сейчас не может отойти от вишни даже на шаг, – тихо проговорила Аска, – так что нам никто не помешает. И вот что я придумала. Ты отдашь мне цвет своих глаз! Это и будет плата за тайну.

– Что?! – изумилась Майя.

Мороз побежал по коже, она понимала, что призрак не шутит.

– Видишь ли, я ведь была хорошенькой девушкой, а после смерти уже не могу похвастаться какой-то особой красотой. К тому же всегда бесило, что у призраков глаза белые.

– А ты что, можешь видеть себя в зеркале? – удивилась Майя.

– В обычном зеркале нет, но вот в спокойной воде в ясную лунную ночь я вижу свое отражение! И мне так не нравятся эти белые глаза! Да и в подземном царстве имеются слюдяные зеркала, они так отполированы, что еще лучше обычных. Там все могут себя видеть. Жена Эмма-о любит устраивать балы, и мы бываем приглашены. Вот я и хочу, чтобы у меня отныне были красивые голубые глаза.

– Если я отдам свой цвет, то у меня… – в смятении начала Майя.

– Да! – засмеялась Аска. – У тебя они станут белыми. Но тебе уже будет все равно, уверяю, – добавила она зловещую фразу. – Так что, по рукам?

– Не делай этого! – закричал Каору и дернулся на песке.

Но Майя видела, что он не может сделать даже шагу.

– Я готова на все! – ответила она. – Надеюсь, это не больно.

– Минутное дело! – расхохоталась Аска. – Раз ты добровольно отдаешь такую красоту, то препятствий не будет.

И призрак подлетел к ней и словно прошел сквозь ее тело. Майя невольно зажмурилась, но ничего не ощутила. И когда открыла глаза, то увидела, что все вроде бы без изменений. Аска возникла прямо перед ней. На ее сером туманном лице сияли голубые глаза. Она ринулась к воде и склонилась над ней.

– Какая я красавица! – довольно закричала она. – А, Каору?

Он беспомощно смотрел на замершую Майю.

– Ну как, – смеялась Аска, – ты все еще любишь эту безглазую дурочку?

Майя сбежала к воде. Но отражение было плохо видно, хотя луна светила ярко и небо было безоблачным. Тут она вспомнила, что в кармашке куртки всегда носит маленькое зеркальце, и вынула его.

– Не смотри! – с мукой в голосе проговорил Каору.

Но она уже поднесла зеркальце к лицу. И от испуга зажмурилась. Пустые белки глаз без радужки выглядели страшно. Майя перевела дух и открыла глаза. Сжатые зрачки казались черными точками на поблескивающем белке. Майю чуть не вырвало от собственного уродства. Она убрала зеркальце и прикрыла глаза челкой.

– Я люблю ее, как бы она ни выглядела! – сказал Каору.

– Так она же сейчас уродина! – злобно произнесла Аска.

– Может, хватит? – оборвала ее Майя. – Я отдала тебе то, что ты хотела, так что говори!

– Нет! – крикнул Каору.

– Говори! – повторила Майя.

– Что ж, ты сама этого хочешь, – сказала Аска. – Девушка должна убить Каору, а затем покончить с собой. Вот такое синдзю. Тогда его путь демона будет завершен, душа вернется в то состояние, в котором должна быть после естественной смерти. Такова плата.

– А как его можно убить? – после очень длительной паузы спросила Майя.

Ее голос дрожал, она была на грани истерики, но из последних сил держала себя в руках.

– А убить демона сакуры очень легко, – ответила Аска. – Нужно всего лишь поджечь цветы сакуры, в которые он обратится.

– Ужас! – прошептала Майя.

– Тогда он исчезнет в пламени навсегда, а душа освободится. К тому же после того, как девушка покончит с собой, их души навсегда соединятся в смерти. И все исполнится. Но ты ведь все равно не сможешь сделать этого! – добавила Аска. – Так что твоя жертва напрасна, глупышка с белыми глазами!

– Убирайся! – крикнул Каору.

Аска расхохоталась. Она покружила над ним туманным облачком, потом рассыпалась серыми лепестками, которые упали в воду.

Майя спустилась на берег. Она боялась поднять глаза на любимого, все еще помнила свое уродство, отразившееся в зеркале. Каору посмотрел на нее с такой мукой, что она не смогла сдержать слез.

– Все равно ты самая прекрасная девушка на земле! – прошептал он и протянул к ней руки.

Майя бросилась в его объятия и спрятала лицо у него на плече.

– Твоя жертва напрасна, – тихо сказал он. – И зачем, зачем ты пришла сюда?!

– Я хотела узнать, – ответила она.

– Я понимаю, что для японки такой вариант еще мог бы быть допустимым, но для тебя никогда. Мы с детства приучены к мысли, что обязательно умрем, к тому же самоубийство ради любви считается у нас чуть ли не подвигом. Таков уж менталитет японцев!

– Да… да… – прошептала Майя. – Наслышана и о харакири. Но разве может хоть один японец поджечь ваше священное дерево, тем более когда оно в полном цвету?

– Тут ты права, – задумчиво ответил Каору. – Это практически невозможно, поэтому девушка должна безумно меня любить и хотеть освободить мою душу. Но я не могу даже представить, что это будешь ты.

Майя больше не могла сдерживаться, рыдания душили ее, она развернулась и убежала прочь. Дома она упала на кровать и плакала до тех пор, пока не дошла до полуобморочного состояния. Совершенно обессиленная, она погрузилась в забытье.

Майя очнулась глубокой ночью. Она села на кровати. Ее горе было так велико, боль так сильна, что ей хотелось умереть немедленно. И мысль, что она может поджечь сакуру, а затем покончить с собой, уже не казалась такой ужасной. Майя встала и ушла на кухню. Она пила чай и все раздумывала, затем вернулась в гостиную и прибегла к привычному уже средству достичь хоть какой-то внутренней гармонии: достала листы и начала рисовать. Каору проявлялся на бумаге, его глаза были печальны, лепестки застревали в его черных волосах. Майя перевернула законченный рисунок и начала писать. Впервые она довольно подробно изложила последние события, записала и условия освобождения души Каору.

«Я могу пойти на такое! – бежали из-под ее пальцев неровные строчки. – Я так люблю его! Какой смысл в жизни, если в ней не будет любимого?! И мы соединимся на небе! Ведь наше чувство вечно! Оно совсем не такое, как у обычных людей! И я готова на все ради моего Каору!»

Когда Майя закончила писать, то почувствовала, что начинает успокаиваться. Ей явно становилось легче, боль почти ушла, но окончательного решения она пока не приняла. Она убрала листы в папку и улеглась в кровать. Уснула на удивление быстро. Следующий день она не выходила из квартиры и избегала подходить к зеркалам.

Отец вернулся в воскресенье во второй половине, хотя должен был приехать в понедельник. Но он еще с утра почувствовал сильное беспокойство, просто места себе не находил, поэтому решил вернуться раньше на день. Ариса поехала с ним. Они были так близки, что он ничего не утаивал от нее, они часто обсуждали странного знакомого Майи. И хотя она уверяла их, что он исчез из ее жизни, они были постоянно начеку. Ариса даже рассказала про непонятный случай с ее оберегом, который при появлении Каору буквально раскалился и жег ей грудь. Отца это насторожило еще больше. Он давно жил в Японии, хорошо знал обычаи, предания, мифологию и то, что демоны, духи, целый сонм богов существуют и могут влиять на жизнь обычных людей, даже не подвергал сомнению.

Когда они вернулись, Майи в квартире не было. Она так устала сидеть взаперти и предаваться тяжким раздумьям, что решила выйти и подышать воздухом. Надев черные очки, она покинула квартиру. Но далеко не ушла, а расположилась в небольшом сквере, который был разбит за их домом. Майя сидела под молоденькой вишней и наблюдала за ее начинающими раскрываться цветами. Они были нежно-розового цвета и восхитительно пахли. Майя уже окончательно решила, что выполнит условия освобождения души Каору. Она все продумала. Сакура начала цвести, японцы собирались вокруг деревьев и праздновали это событие. И днем и ночью они любовались цветами. В это время даже устанавливали дополнительное освещение, чтобы и с наступлением темноты была видна красота цветущих деревьев. Но Майю это не смущало. Она решила, что сегодня, как только начнет темнеть, отправится к старой вишне и подожжет ее цветы. А потом выпьет большое количество снотворного. Другого способа покончить с собой Майя не нашла. А запас снотворного у нее был, она об этом позаботилась заранее. Майя плохо представляла, как скоро оно подействует, но решила, что когда подожжет лепестки, то сразу убежит подальше в парк и где-нибудь в укромном местечке выпьет таблетки. А потом будь что будет!

Она сидела и ждала, когда солнце начнет садиться. Оно уже клонилось к горизонту. И вдруг Майя увидела, что по дорожке быстро идет отец. Его лицо выглядело взволнованным, за ним бежала Ариса. Майя привстала, провожая их взглядом. Она была в таком состоянии, что вначале решила, что это мираж, ведь она знала, что отец еще в Токио. Но тут же пришла в себя и осторожно отправилась следом за ними. Малейшая помеха в исполнении ее плана вызывала жуткое раздражение, и если отец действительно вернулся, то он точно мог помешать ей. Когда Майя прошла между домами, то уже не сомневалась, что действительно видит отца и его подругу. Они шли очень быстро и направлялись в сторону парка, где находилась заветная вишня. Майя задрожала от предчувствия беды. Она ясно видела, что в руках отца канистра от бензина, но никак не могла понять, куда он ее несет. Дальше все произошло мгновенно. Отец и Ариса прямиком направились к вишне. Она росла в довольно уединенном месте, к тому же цвела не так пышно, как другие деревья, однако и возле нее находились зрители. Несколько человек сидели на ковриках неподалеку, пили саке и тихо о чем-то переговаривались. Отец ни на кого не обращал внимания. Он уже бежал к вишне. Майя устремилась за ним. Он открыл канистру, облил цветы и поджег. Дерево вспыхнуло мгновенно, его лепестки внезапно окрасились в багровый цвет и, словно капли крови, брызнули в разные стороны, в облаке дыма появилось лицо юноши, который кричал от муки. Раздался дружный вопль ужаса, зрители побросали вещи и кинулись врассыпную. Над горящей вишней появился силуэт девушки. Она зависла над пылающими лепестками.

– Аска! – закричала подбежавшая Майя. – Это решила сделать я!

– Да я тебя саму утащу в ад! – закричало привидение и полетело на Майю.

Но тут вперед выбежала Ариса. Она резко подняла круг медальона-оберега и направила его на призрак. Серебряные лучи вылетели из него и вонзились в Аску. Она задрожала, затем ее силуэт развеялся, словно туман под действием сильного ветра. Отец схватил Майю и прижал к себе.

– Все хорошо! – быстро говорил он и гладил ее по волосам. – Прости, прости, я не увидел другого выхода! Я прочитал твои записи, я не мог допустить, чтобы моя девочка погибла так ужасно. И решение пришло само собой. Я освободил тебя от демона! Все закончилось!

Майя тряслась у него на плече от рыданий.

Странно, но вишня осталась цела, сгорели лишь лепестки. Как только они исчезли, огонь сам сабой погас. Отец поспешил увести Майю с места происшествия. Когда они вернулись в дом, он уложил ее в кровать. Затем обыскал карманы ее куртки и изъял запас таблеток.

Душа Каору вылетела, как только все лепестки сгорели. Аска встретила его, и они отправились к Эмма-о. Царь был удивлен, что нашлась девушка, способная отдать свою жизнь за любимого. И он простил Каору.

– Хочешь, я верну тебя на землю в обычное тело? – неожиданно предложил он. – В течение трех дней у тебя имеется такая возможность. И ты проживешь оставшееся земное время как положено.

– Но… – начала Аска.

– А ты помолчи! – грозно оборвал ее Эмма-о. – Хватит уже испытывать мое терпение! Ты получила сполна!

– Но… – упрямо продолжила она, – ведь условие до конца не выполнено, девушка жива!

– И что? – грозно спросил царь. – Она отдала свою красоту призраку! Это ли не подвиг! Она сполна заплатила за освобождение любимого! И такая цена меня вполне устраивает! К тому же мне важны ее намерения! А девушка так сильно полюбила демона, что готова была на смерть. И раз ей помешали, то таков ее путь, и все правильно. Я больше не вмешиваюсь. А ты, Аска, оставь Каору навсегда. Вы уже сто лет как не пара, ваша история завершилась. И я крайне зол на тебя, ты вмешалась в ход событий, чего делать не имела права. Ты открыла Майе правду об условии освобождения демона, а это мог сделать лишь сам демон.

– Но ведь Каору должен быть благодарен мне! – заныла Аска. – Если бы не я, девушка так бы ничего и не узнала, и неизвестно, как события развивались бы дальше!

– Вот именно! – раздраженно сказал Эмма-о. – Кто знает, выдержал бы Каору… кто знает, не покончила бы Майя с собой, а ведь тогда я смог бы получить ее душу! Но ты влезла и все испортила! Так что наказание неизбежно!

– Но, господин! – испугалась Аска.

– Лишаю тебя памяти о прошлом! – грозно проговорил царь. – Ты больше не будешь следовать за Каору, ваша вечная связь закончилась. Отныне ты просто призрак и принадлежишь моему царству. И на земле тебе не место!

Аска замерла, ее бледное лицо выражало изумление, словно она не понимала, что здесь делает. Она уже явно ничего не помнила.

– Простите, господин! – торопливо проговорила она. – Сама не понимаю, зачем явилась перед вами.

– Отправляйся прочь, я тебя не задерживаю, – ласково проговорил Эмма-о.

– Прощайте! – ответила она и исчезла.

– Так, с этим все! – улыбнулся удовлетворенно царь. – Сейчас с тобой, Каору. Так что ты решил?

– Я с радостью! – ответил тот, думая лишь о том, что в каком бы виде он ни вернулся на землю, он обязательно найдет Майю.

Эмма-о легко читал его мысли. Он хитро улыбнулся и подозвал одного из слуг, Демона ночных преступлений. Тот явился с докладом:

– На одной из улиц Токио только что убили богатую старуху, она возвращалась из казино…

– Нет-нет, – забормотал испуганный Каору.

– Что-нибудь близкое по возрасту! – улыбнулся Эмма-о.

– Сейчас посмотрим… Ах, вот есть свежий труп… Адвокат, 30 лет, живет в Осако, отравлен ревнивой женой…

– И как ты себе это представляешь? – разозлился Эмма-о. – Что Каору будет делать в его теле? Поищи кого-то более подходящего, и желательно, чтобы он не был связан земными обязательствами!

– Ах, вот! Есть! – явно обрадовался слуга. – Нищий, без роду без племени, шестнадцать лет, родные отсутствуют, живет как перекати-поле, путешествует, документы в порядке. Зовут… гм… Хару…[36]

– Это знак! – обрадовался Эмма-о. – И что с ним стало?

– Только что убит на окраине Киото какими-то пьяными бомжами. Они ударили его по голове и сейчас обыскивают. Тело не пострадало… Они взяли у него из карманов мелкие монеты, больше ничего не нашли. Удостоверение личности в порядке, во внутреннем кармане… Подходит?

– Вполне! – потер руки Эмма-о. – Отправляйся, Каору!

– А он похож на меня? – взволнованно проговорил тот.

– Очень! – ответил слуга. – Вообще твой тип и лица и фигуры, да и возраст подходит!

– Каору, ты меня удивляешь! – заметил Эмма-о. – Общеизвестно, что душа проступает сквозь черты лица и даже формирует их. И лица пожилых людей ясно об этом свидетельствуют. Так что не волнуйся, твоя душа изменит черты лица Хару… Но тебе-то это зачем? Ведь ты все равно начнешь словно с чистого листа.

– А можно мне сохранить память?! – умоляющим голосом попросил он.

– Это не по правилам! – нахмурился Эмма-о. – Как ты сможешь жить с таким грузом? Сто лет демоном – это вам…

– Смогу! – пылко произнес Каору. – Но я точно не смогу, если не найду любимую!

– Так ты же все равно не будешь ее помнить! – встрял слуга.

– Умоляю! – взволнованно произнес Каору и упал на колени перед троном Эмма-о.

– Пусть будет по-твоему! – засмеялся он и махнул рукой.

– И еще!

– Это не все? – нахмурился царь, но тут же сменил гнев на милость: – Ладно, можешь не продолжать! Я легко читаю твои мысли! Вернуть цвет глаз твоей любимой? А не слишком ли многого ты хочешь?

– Но… – сказал Каору.

– Я верну тебе человеческое тело, я не лишу тебя памяти, а это нарушение моих же собственных правил… ты сможешь найти Майю. И что тебя смущает? – ехидно улыбнулся Эмма-о. – Ты не уверен, что сможешь любить белоглазую девушку? Такое внешнее уродство может разрушить великую любовь? И что тогда это за любовь?! – грозно пророкотал он и даже привстал с трона.

– Я все равно буду любить Майю! – хмуро ответил Каору. – Пусть она даже будет вовсе без глаз! – с вызовом добавил он. – Плохо же ты знаешь…

– Хватит болтовни! – раздраженно сказал царь. – Проваливай, пока я не передумал.

И Каору провалился во тьму.

Он очнулся от резкой боли и застонал. Открыв глаза, понял, что лежит в луже собственной крови в каком-то темном переулке.

«Первым делом поменяю имя Хару на Каору», – подумал он, с трудом встал и отправился искать ближайшую круглосуточную аптеку.

Эмма-о застыл на троне. Он какое-то время размышлял о судьбе Аски, Каору и Майи, но решил, что все правильно, все так и должно быть. Слуги замерли и не тревожили царя. И когда Эмма-о глубоко вздохнул, встал и уже хотел отправиться по своим делам, в зале появилось розовое свечение. Слуги закричали от ужаса и попадали на пол, зажав носы. Сладкое благоухание разнеслось, казалось, по всему подземному царству, а его жители не выносили божественный аромат цветущей вишни. Эмма-о тоже с трудом мог переносить этот запах, но он был царь и не мог уронить свой авторитет. Поэтому он задержал дыхание и вновь опустился на трон. Свечение сгустилось, проступил силуэт прекрасной девушки, одетой в розовато-белое длинное кимоно, словно сотканное из лепестков вишни, пронизанных утренней розовой зарей. В дзигоку спустился Дух Сакуры. Эмма-о с трудом натянул на лицо приветливую улыбку. Его мутило от такой совершенной, божественной красоты. Доза была слишком велика для его черной души. Сакура приблизилась. Они обменялись приветствиями.

– Чем обязан? – вежливо осведомился Эмма-о. – Верхние духи не очень-то любят заглядывать сюда, к нам.

– За тобой должок, царь, – ответила Сакура.

– Да-да, прости! Я совсем забыл о тебе! Но, конечно, дерево немедленно будет возвращено в нормальное состояние. И проживет отпущенный ему срок. Неужели ты могла сомневаться? Ведь история Каору и Аски завершена!

– А ты вообще представляешь, каково мне было эти сто лет?! – возмущенно проговорила Сакура. – С того злосчастного дня, когда влюбленные решили повеситься на одном из моих деревьев, я не знала ни секунды покоя и счастья. То, что ты поселил демона в лепестки, было самым настоящим наказанием именно для меня. Это было будто раковой опухолью, которая каждую весну набухала снова и снова. Наконец огонь очистил меня от этого жуткого заболевания! Но если бы не эта девочка, то неизвестно, сколько времени я бы еще болела, Эмма-о!

– Я и предположить не мог, что ты так мучаешься, – с раскаянием проговорил царь. – Чем я могу искупить свою вину? Чего ты хочешь?

– Верни цвет глаз Майе! – сказала Сакура. – Я олицетворяю собой гармонию, и я несу ее в мир. А без внешней красоты это невозможно. Уродливое тело в конце концов меняет и душу. И я не хочу, чтобы эта храбрая и красивая девушка стала безобразной и злой. Ведь, отказав в просьбе Каору, ты надеялся именно на это! Я отлично вижу твои черные мысли!

Эмма-о вздохнул и потупился.

– Не забывай, ты мне должен за все то зло, которое я терпела в течение ста лет! За мою боль ты должен расплатиться!

– Ну хорошо! – согласился Эмма-о. – Ведь, по сути, сакура ни в чем не виновата. А я справедливый царь, хоть и правлю адом! Я исполню то, о чем ты просишь…

Эпилог

Прошел год. Майя жила в Петербурге. Отец помог ей поступить в художественное училище, снял для нее квартиру. После того происшествия она около месяца не могла прийти в себя. То, что почти сразу вернулся ее цвет глаз, лишило ее остатков мужества. Майя про себя решила, что, возможно, что-то пошло не так, раз Аска вернула ей плату, что Каору по-прежнему мучается где-то в глубинах ада, ведь Майя не выполнила условие и осталась жива. И это беспрестанно мучило ее. Но отец и Ариса сделали все, чтобы девочка как можно скорее восстановилась. И они поклялись друг другу, что никто и никогда не узнает историю любви Майи и демона. Время сделало свое дело, и постепенно Майе становилось все легче. В начале лета она чувствовала себя вполне хорошо, больше не говорила о Каору и уже не плакала по ночам. Книга с ее иллюстрациями была издана, к ее работам проявили интерес и другие издательства и даже пытались заказать рисунки. Но Майя не могла держать карандаш в руках. Как только она пыталась рисовать и из-под ее пальцев снова и снова появлялся Каору, она начинала рыдать и бросала работу. Ариса переговорила с заинтересованными работодателями, объяснила, что девочка пока еще очень юна и ей нужно учиться, но что она обязательно будет сотрудничать с ними в недалеком будущем. И когда Майя окончательно пришла в себя, отец позаботился о том, чтобы ее приняли в училище. Изданная книга послужила отличной рекомендацией. И Майя переехала в Петербург. Правда, перед этим около двух недель она пожила дома. Но мама сразу поняла, что с дочкой что-то не так. Майя показалась ей необычайно грустной и задумчивой. И хотя девушка пыталась носить маску беззаботности и довольства жизнью, но мать не раз заставала ее со слезами на глазах. Однако Майя на откровенность не шла, и мать решила, что с отцом сложились не такие уж радужные отношения, как она думала, и все дело именно в этом. Она с большой неохотой отпустила Майю учиться, все еще считая, что профессия инженера подходит ей больше. Но изданная книга была весьма веским доводом, и Майя уехала в Петербург.

Прошло уже два месяца учебы. Майе очень нравился и сам процесс обучения, и преподаватели. Да и ребята-одногруппники тоже были ей симпатичны. Правда, общалась она с трудом, но задавакой не считалась. Ребята видели, что ее глаза постоянно грустны, словно Майя пережила какую-то трагедию, и особо не лезли ей в душу.

Как-то в начале первой пары в аудиторию вошел парень. Его карие раскосые глаза, черные волосы до плеч, стройная фигура сразу привлекли внимание девушек. Он растерянно остановился в дверях, слушая их замечания.

– Потише, пожалуйста! – пресек все разговоры преподаватель. – У нас новый ученик, он перевелся сюда из Токио… по семейным обстоятельствам, так что прошу любить и жаловать!

Майя сидела на последнем ряду и, как всегда, в одиночестве. Как только парень вошел в аудиторию, она оцепенела. Ее душа разрывалась от боли и радости. Она буквально не верила своим глазам. Парень будто бы не очень сильно походил на ее погибшего возлюбленного, но что-то настолько родное проступало в его лице и особенно глазах, что она не сомневалась, кто только что зашел в дверь. И когда на вопрос одной из девушек: «Как тебя зовут?» он, немного смущаясь, ответил: «Каору», она не выдержала.

– Можно мне выйти? – сорвавшимся голосом спросила она, с трудом сдерживая слезы.

Преподаватель удивился, но разрешил. Майя вылетела из аудитории, пронесясь мимо растерявшегося Каору.

– И я выйду! – торопливо сказал он.

Преподаватель лишь пожал плечами.

Каору догнал Майю в вестибюле. Он обнял ее. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, все еще не веря. Лицо Каору сияло от счастья.

– Голубые, – прошептал он, погружаясь в нежную глубину ее глаз.

– Да, снова стали такими почти сразу, – прошептала она, припала к нему и расплакалась. – Ты вернулся! Вернулся! – шептала она. – Этого не может быть! Но ведь это ты! Ты! Мне кажется, я схожу с ума!

– Любимая, любимая, – отвечал он и лихорадочно целовал ее губы. – Не бойся! Я с тобой! И я больше не демон! Огонь освободил меня, и я могу прожить обычную человеческую жизнь. Но как трудно мне было приехать сюда! Ну, я тебе все-все расскажу! Пошли!

Каору взял ее за руку и вывел из здания. Он обнял Майю за плечи, и они отправились бродить по улицам без всякой цели. Они говорили взахлеб, столько всего нужно было рассказать, поэтому часто перебивали друг друга, останавливались, смотрели в глаза и начинали целоваться, не в силах оторваться, не разжимая объятий. Задыхаясь, они опускали руки и снова шли по улице.

Откуда-то из открытой форточки вдруг донеслось:

Уходим на свет, и опять где-то рядом печаль.

Уходим за ней, зная то, что уже не вернемся.

Я очень хочу, чтобы больше мне не было жаль.

Я просто найду и тебя, и остывшее солнце.

Мое сердце бьется до тех пор,

Пока я знаю, что ты любишь меня…[37]

Они замерли, глядя друг на друга. Майя молча улыбалась. Его глаза были такими блестящими, живыми и настоящими, что она окончательно поверила, что Каору вернулся, что он человек и по-прежнему ее любит. Она глубоко вздохнула от затопившей ее нежности и полноты счастья.

– Мое сердце бьется до тех пор, пока я знаю, что ты любишь меня, – тихо пропел Каору, не сводя с нее глаз.

– …пока я знаю, что ты любишь меня, – повторила она.

Они снова начали целоваться и забыли обо всем на свете.

Примечания

1

Извините, я потерялась! (англ.)

2

Sat (лат.) – довольно, достаточно.

3

И освободи нас от зла (лат.).

4

Полина – героиня романов Екатерины Неволиной «Три цвета ночи», «Два шага до рассвета», «Один день тьмы» (примеч. ред.).

5

Цитата из фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

6

День, чаще всего суббота или воскресенье, когда в летний лагерь в гости к своим детям приезжают родители.

7

Герой популярной детской книги Дика Смита «Бейб».

8

Японский иероглиф «Сати» означает «счастье».

9

Группа «Китай», песня «Осень».

10

Японский иероглиф «Хара» имеет несколько значений: «душа», «живот», «тайные мысли».

11

Название аэропорта в Саппоро.

12

Татами – плотные маты толщиной 6 см из рисовой соломы. Размеры татами колеблются в зависимости от района Японии, например в Токио – 1,76.

13

«Китай», песня «После дождя».

14

«Белая нить».

15

«Парчовый».

16

Японский иероглиф «Ай» означает «любовь».

17

Домо аригато (Doumo arigatou) (японск.) – большое спасибо!

18

Охаё (Ohayou) – неформальный вариант сказать «доброе утро» по-японски.

19

Группа «Китай», песня «Выпускной».

20

Группа «Китай», песня «Мое сердце».

21

Итай! Итээ! (Itai,Itee) (японск.) – Ой! Больно!

22

Ханасэ (Hanase) (японск.) – Отпусти!

23

Японский иероглиф «Си» означает «смерть».

24

Из песни «Выпускной» группы «Китай».

25

Японский иероглиф «Тикара» означает «сила».

26

Иттэ кимас (Itte kimasu) – Я ушел, но еще вернусь.

27

Иттэ ирасяй (Itte irashai) – Возвращайся поскорей.

28

Группа «Китай», песня «Выпускной».

29

Женское имя Асука (Asuka) произносится как Аска из-за пропадающей гласной «у». Означает «аромат завтрашнего дня».

30

Эмма-о (санскр. Яма) – царь страны мертвых. Считалось, что Эмма-о определяет меру грехов и благодеяний того или иного человека и соответствующее воздаяние, причем акцент делается не на будущих рождениях, а переносится на данную жизнь человека.

31

Ханами – праздник любования цветущими деревьями.

32

Из пьесы Тикамицу «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей» (Синдзю тэн-но амидзима, 1721).

33

У. Шекспир, сонет 137.

34

Рюноскэ Акутагава (1892–1927) – японский писатель, классик новой японской литературы. Каору имеет в виду его произведение «Слова пигмея». Точная цитата: «Из всего, что свойственно богам, наибольшее сожаление вызывает то, что они не могут совершить самоубийства».

35

Дзигоку – подземное царство, ад.

36

Хаару (Haru) – мужское японское имя, означает «рожденный весной».

37

Группа «Китай», песня «Мое сердце».

Content

Екатерина Неволина
Сердце демона
Большая книга романтических историй о любви

Екатерина Неволина Мраморное сердце

Заметка № 1 Рим и еще раз Рим!

Заметка № 2 Один лишь взгляд

Заметка № 3 Чтобы родилось что-то новое, что-то старое должно погибнут

Заметка № 4 Тайна хранителя

Заметка № 5 Дьявольский круг

Заметка № 6 В песне метели

Заметка № 7 Знак обреченности

Заметка № 8 Свет моей любви

Эпилог

Елена Усачева Зеркальный демон

Глава 1 Бабушка – ведьма

Глава 2 Смерть и другие неприятности

Глава 3 Наследство

Глава 4 Демон с перекрестка

Глава 5 Второй

Глава 6 Я – ведьма

Ярослава Лазарева Демон сакуры

Глава 1 Лепесток розовый с иероглифом «Сати»

Глава 2 Лепесток сиреневый с иероглифом «Хара»

Глава 3 Лепесток красный с иероглифом «Ай»

Глава 4 Лепесток белый с иероглифом «Си»

Глава 5 Лепесток бледно-фиолетовый с иероглифом «Тикара»

Эпилог

Примечания