Александр Григорьевич Звягинцев

На веки вечные. Роман-хроника времен Нюрнбергского процесса. Книга II. И воздастся вам…

Охраняется законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения правообладателей.

В оформлении книги использованы кадры из сериала «Нюрнберг. Контригра». В ролях: Артем Михалков, Юлия Снигирь, Сергей Астахов, Мария Порошина, Галина Польских, Михаил Пореченков, Сергей Гармаш и другие.

В страшном послевоенном Нюрнберге должен начать работу небывалый в истории судебный процесс над главарями поверженного рейха. Именно здесь наши контрразведчики ведут тайную войну с теми, кто намерен любой ценой не допустить вынесения справедливого приговора, которого ждет весь мир.

Практически снесенный с лица земли Нюрнберг становится ареной безжалостной борьбы, тайных и открытых схваток. Тут орудуют скрывшиеся в подполье нацисты, плетут интриги спецслужбы, торгуются политики и дипломаты, блистают кинозвезды. Громадная работа по разоблачению злодеяний фашистов, проделанная нашей делегацией во главе с Главным обвинителем от Советского Союза Романом Руденко, находится под угрозой.

И именно здесь, на территории, оккупированной американскими войсками, самоотверженно действует майор нашей контрразведки Денис Ребров — ему поставлена задача особой государственной важности.

Но причудлива судьба человеческая. В этом же старинном имперском городе, где среди развалин обитают тени людей, готовых на все ради пачки сигарет и куска хлеба, откуда на человечество ежедневно обрушивается правда о немыслимых преступлениях, которые невозможно представить, Денис Ребров встречает женщину своей жизни — княжну Ирину Куракину из семьи российских аристократов-эмигрантов. Но между ними пропасти, которые грозят гибелью обоим, ведь они принадлежат разным частям трагически расколовшегося русского мира…

На страницах книги кроме Главных обвинителей от СССР — Романа Руденко и его коллеги из США — Роберта Джексона, читатель встретит немало и других реальных исторических персонажей — главарей Третьего Рейха Геринга и Риббентропа, Гесса и Кальтенбруннера, кинодиву Ольгу Чехову, которую называли любимой актрисой Гитлера, и саму Марлен Дитрих, «вождя народов» — Сталина и его ближайших соратников: Молотова, Берию и Вышинского…

В основу романа положены неизвестные доселе факты и данные, которые автор, посвятивший изучению Нюрнбергского процесса многие годы, получил от его участников и свидетелей.

Часть первая

Тайные договоренности

Глава I

Сделай это!

Колоссальный маховик небывалого в истории международного судебного процесса набирал ход, раскручивался все стремительнее.

Он работал со скрипом, ибо был чрезвычайно громоздок и наскоро сконструирован, к тому же у него имелась масса противников, утверждавших, что юридически чистый и непредвзятый процесс в такой ситуации невозможен. И все-таки остановить его было уже практически невозможно — весь мир требовал суда. И даже обозначившиеся серьезные противоречия в подходах к функционированию трибунала двух главных действующих лиц — русских и американцев — не могли похоронить начатое дело.

Советские следователи, наконец, добившиеся согласия американцев на самостоятельные допросы обвиняемых — до этого их допрашивали только американские следователи, в таком же положении были и другие делегации, — занялись «живой» работой. Главный обвинитель от СССР Руденко лично утвердил опросные листы по которым следовало непременно допрашивать обвиняемых.

Кроме того, именно сейчас было очень важно понять, как будут вести себя непосредственно во время процесса фашистские бонзы, чего от них ждать, будут ли они действовать согласованно или каждый будет бороться только за себя и валить вину на других. Именно этим занимался Ребров, участвовавший по приказу генерала Филина практически во всех допросах в роли следователя-ассистента.

Тревожное напряжение в следственной группе, да и во всем аппарате главного обвинителя от СССР после совещания в Москве, где благодаря генералу Филину донос полковника Косачева остался без последствий, спало. Обстановка была вполне рабочей. Однако многомудрый Филин предупредил Реброва, что Косачев своего поражения не простит, и наверняка объектом его ненависти станут именно они — Филин и Ребров…

«Теперь он займется нами, так что не подставляйся, — предупредил Филин. — Намек понял?» Понять было нетрудно — речь шла об Ирине.

После того, что произошло у княгини Трубецкой, Денис и Ирина виделись мало, урывками. И не только потому, что было трудно встречаться без посторонних глаз, что оба оказались загружены навалившимися со всех сторон делами, а и потому, что оба понимали: случившееся у княгини Трубецкой было рубежом, который то ли прекращал их отношения, то ли делал уже совершенно иными. Нужно было каждому что-то решать для себя, причем необыкновенно важное, от чего зависела вся дальнейшая жизнь. И от этой нерешенности любая встреча, даже взгляд казались или последними, прощальными, или обещанием будущего, пусть не ведомого, но от которого нельзя отказаться.

Именно обо всей этой неопределенности, которая неизвестно чем разрешится, неотрывно думал Ребров в кабинете для допросов, где они с Александровым ждали, когда приведут Иоахима фон Риббентропа, бывшего министра иностранных дел Третьего рейха. Рядом с Александровым сидела новая переводчица, на днях прибывшая из Москвы, — очень красивая, ухоженная, модно одетая женщина лет тридцати.

Когда ввели Риббентропа, поразил его внешний вид — на нем, еще недавно щеголявшем в ловко сидящих смокингах и фраках или затянутом в форму эсэсовского генерала, была непонятного цвета жеваная рубашка с обтрепанным воротом, поверх которой болтался бесформенный коричневый пиджак. На ногах грубые башмаки без шнурков, которые им не разрешала иметь американская охрана. Худое лицо Риббентропа с запавшими щеками заросло пегой щетиной. Усевшись на стул посреди комнаты, этот человек, не так давно диктовавший волю Германии и Гитлера целым государствам, весь угодливо подался вперед, изображая абсолютную готовность отвечать на все вопросы.

В кабинете, как это было заведено у американцев, были посторонние люди, которые вели себя так, словно попали на театральное представление. Вслед за Риббентропом неожиданно появился не кто иной, как Крафт. Он устроился на стуле в углу и весело подмигнул Реброву: мол, давно не виделись…

— О, я всегда был верным другом Советского Союза, — преданно глядя в глаза Александрову, заговорил Риббентроп. — Чтобы добиться заключения Пакта о ненападении с Россией мне пришлось преодолеть большое предубеждение, существовавшее в руководящих кругах Германии. Очень большое! — Риббентроп для убедительности поднял указательный палец.

Александров кивнул головой и протянул руку к лежавшей на столе пачке сигарет. Достав сигарету, он рассеянно захлопал ладонью по столу в поисках коробка спичек, лежавшего чуть в стороне. Риббентроп вдруг быстро наклонился вперед, и протянул руку. Схватив коробок, он торопливо зажег спичку и поднес к сигарете Александрова. Тот удивленно посмотрел на него, прикурил и даже кивнул в знак благодарности. Риббентроп радостно улыбнулся.

— Кстати, господин Александров, а не встречались ли мы с вами в Москве? — уже как бы по-свойски спросил он. — Я хорошо помню, что среди русских дипломатов был человек с такой фамилией.

— Нет, — сухо ответил Александров. — Я никогда не работал в МИДе.

— О, как жаль! — расстроился Риббентроп. — У меня остались от визита в Москву самые приятные воспоминания. Вся история могла пойти совсем по-другому, если бы…

Александров хлопнул ладонью по столу.

— Господин Риббентроп, у нас не вечер приятных воспоминаний, а допрос. Какое отношение вы лично и ваше министерство имели к подготовке нападения на Советский Союз?

Риббентроп прикрыл глаза ладонью, слегка наклонился вперед, словно мучительно что-то вспоминая. Такое происходит всякий раз, когда ему нужно продумать свой ответ, потянуть время, отметил для себя Ребров. Но не только поэтому. Риббентроп сломлен морально, истерзан страхами, память действительно зачастую отказывает ему, хотя он готов бесконечно вспоминать какие-то ничего не значащие детали. И вообще, он слабый, зависимый от чужой воли человек.

— Я ничего не знал о планах войны с Россией, — наконец выдавил Риббентроп из себя. — Ровным счетом ничего. Гитлер все решал сам или с узким кругом приближенных, в который я не входил.

— Но ведь шла дипломатическая подготовка войны, обеспечивалось участие в войне союзников Германии…

— Я не принимал в этом участия.

— Как же так? Вы, министр иностранных дел, не принимали участия? — откровенно засмеялся Александров.

Риббентроп по-женски всплеснул руками.

— Уверяю вас, вы не найдете никаких официальных соглашений на сей счет за моей подписью! Никаких! Поддержка обеспечивалась путем устной договоренности между Гитлером и руководством стран-союзников.

— Но в плане «Барбаросса» прямо говорится, что Командование германских вооруженных сил совместно с министерством иностранных дел, которое вы возглавляли, обеспечивает участие в войне союзников…

— Мне не был известен план «Барбаросса»! — глядя прямо в глаза Александрову, произнес Риббентроп. — Он был вне моей компетенции.

Александров только удрученно покачал головой.

— Когда вы узнали, что принято решение напасть на Советский Союз?

Риббентроп опять прикрыл глаза рукой.

— Об этом мне стало известно только 22 июня 1941 года. Буквально за несколько часов до того, как германские войска по приказу Гитлера вступили на вашу территорию… Да-да, я понимаю, это может показаться вам странным, но при том режиме, что существовал в Германии, положение дел было таково, что министр иностранных дел многое — очень многое — не знал! А о многом узнавал последним.

— Слишком о многом! — усмехнулся Александров. — Прямо-таки обо всем.

— Вы правы, — не моргнув глазом, согласился Риббентроп. — Таков был режим.

— Но еще до нападения вы, как министр, созвали совещание различных ведомств рейха и дали пропагандистские установки: войну с СССР, для международного общественного мнения нужно освещать сугубо как превентивную, всячески обвиняя в ней Советский Союз.

Риббентроп вдруг громко шмыгнул носом.

— Я не помню такого совещания.

— Но тому есть документальные подтверждения…

— Возможно, есть документы, в которых что-то такое записано, но это вовсе не означает, что так было в действительности. Я был против войны с Советским Союзом, и потому от меня скрывали подготовку к этой войне.

— Скажите, вы знаете человека по фамилии Багратион-Мухранский?

— А кто это?

— В 1942 году съезд представителей грузинских эмигрантских организаций в Риме признал князя Ираклия Багратиона-Мухранского законным претендентом на престол независимой Грузии. Прошу вас обратить внимание на дату и место —1942 год, Рим, столица государства, где правит ближайший союзник и единомышленник Германии Муссолини… Германские войска рвутся к Сталинграду и Кавказу, самое время строить планы расчленения Советского Союза, и, в частности, посадить на грузинский престол своего царька.

— Не помню такого. Я вообще этими вопросами не занимался.

— Но существовал специальный штаб по отделению Кавказа от СССР после победы. Что, МИД Германии ничего о нем не знал?

— Этими вопросами занимался Розенберг!

— Но Розенберг утверждает, что вы активно помогали ему. Что, согласитесь, логично, учитывая вашу должность.

Риббентроп с мольбой и укором посмотрел на Александрова.

— Зачем вы меня мучаете? Вы не представляете, в каком я был положении… Не представляете! Это было так мучительно…

Ребров, обменявшись взглядами с Александровым, неожиданно спросил:

— Скажите, а если бы сейчас, после всего что произошло, здесь появился Гитлер и сказал: «Сделай это!»…

Риббентроп с изумлением посмотрел на Реброва.

— Господи, как вы догадались? Ведь я часто думаю об этом…

— Так как бы себя повели?

— О, я бы повиновался ему… Да, и после всего, что произошло! В нем была невероятная, поистине дьявольская сила. Вне всякого сомнения, он был наущаем самим дьяволом… Мы, обычные люди, легко поддаемся внушению. Поклоняемся силе, как идолу. Вот таким идолом был для немцев Гитлер…

— Хотите сказать, что Гитлер изнасиловал немецкий народ?

— О нет, он не изнасиловал наш народ, он его совратил и развратил. Как мужчина совращает и развращает женщину. Вы не представляете себе, что тогда на нас, немцев, нашло…

— На вас лично?

— И на меня, и на всех немцев… Это было безумие, сумасшествие! Вы не испытали эти горячечные денечки! Когда всех нас несла некая сила!.. Сначала Гитлер увлек нас, потом взбаламутил весь мир, а потом просто исчез и оставил нас тут отвечать за все, что было… Нас, обычных людей, «бацилл планеты»…

— Как вы говорите? — не сразу разобрал Александров, недоверчиво взглянув на красивую переводчицу. — «Бацилл планеты»?

— Да, именно так Гитлер именовал человечество… Именно так. Мы были всего лишь его тенью. А нас собираются судить… — голос Риббентропа стал еле слышен. — За что? Зачем нужен этот суд? Неужели нельзя отыскать более мирное решение, но победители собираются громоздить ненависть на ненависть. Эти горы ненависти погубят всех, накроют весь мир… Я готов принять любой приговор, но только без этого ужасного суда…

Риббентроп выглядел уже совершенно жалко, глаза его были полны слез.

Крафт, сидевший в самом углу, поднялся и направился к выходу. В двери он оглянулся и сделал Реброву знак, означавший, что есть разговор.

Когда плачущего, едва передвигающего ноги Риббентропа увели, Александров, Ребров и переводчица на какое-то время остались одни в пустом кабинете.

— Я свободна? — спросила переводчица, собирая свои бумаги.

Александров кивнул.

Когда за ней закрылась дверь, Александров задумчиво сказал:

— Новенькая. Только приехала. Фамилия Белецкая… Немецкий знает, как родной, но… — он наставительно поднял палец. — Есть муж. И не просто муж, а генерал.

— Ну и что? — удивился Ребров, который был еще под впечатлением допроса и поведения Риббентропа.

— Да ничего, — Александров улыбнулся каким-то своим мыслям. — Просто женщина очень красивая, майор. На нее тут сразу заглядываться стали… Есть на что…

Ребров пожал плечами и нетерпеливо спросил:

— Георгий Николаевич, вы думаете, на процессе он будет вести себя так же?..

— Кто?

— Риббентроп.

— A-а, этот… Да черт его знает! В том-то и заковыка, майор. И нам с вами надо в этом разобраться.

Постскриптум

«В первые часы утра 22 июня 1941 г. я ждал вместе с Риббентропом в его кабинете на Вильгельм-штрассе прихода советского посла Деканозова…

Я никогда не видел Риббентропа в таком возбужденном состоянии, как в те пять минут перед приходом Деканозова. Он метался по комнате, как зверь в клетке.

«Фюрер абсолютно прав, что нападает сейчас на Россию, — говорил он скорее самому себе, чем мне… — Русские, несомненно, нападут сами, если этого сейчас не сделаем мы…»

Из воспоминаний личного переводчика Гитлера Пауля Шмидта

Глава II

Встречные обвинения

Крафта, естественно, Ребров нашел в пресс-баре.

Перед ним стояли несколько бутылок пива, он курил, непрерывно с кем-то раскланивался, и был, как всегда, чрезвычайно доволен жизнью. — Не знал, что вы посещаете допросы, — сказал Ребров. — Зачем вам это?

— Ну, во-первых, просто интересно посмотреть вблизи на чудовищ, которые едва не захватили власть над миром, — засмеялся Крафт. — А во-вторых, бизнес. Я ищу материалы для своего издательства, причем такие, на которых можно заработать. А господин Риббентроп, как мне рассказали, непрерывно что-то пишет. Почему бы не приобрести, если это интересно?

— Ну, не знаю, кому это может быть интересно. Министр, холуйски подносящий спичку… Лакей! К тому же не скрывающий своего лакейства. Да еще непрерывно лгущий и очумевший от страха…

Крафт улыбнулся горячности Реброва.

— Вы еще не сказали, что до того как стать министром он весьма пошло торговал шампанским.

— Вот именно! Торгаш несчастный!

— Видите ли, не все так просто. Ведь Гитлер был в свое время никому не нужным бездомным психопатом. Безработным… И что из того? Кстати, Риббентроп, когда началась Первая мировая война, спокойно жил в Канаде и имел свой бизнес. Но он по своей воле отправился в Германию, чтобы воевать, скрыл, что у него удалена одна почка. Он был награжден Железным крестом, дослужился до обер-лейтенанта… Так что он не такой слизняк, как это могло показаться вам сегодня. Во всяком случае, не всегда был таким… Кстати, по моей информации, остальные подсудимые его не любят и даже презирают.

— Почему?

— Ну, видите ли, он среди них чужак… Он ведь и в нацистскую партию вступил достаточно поздно только в 1932 году, незадолго до прихода нацистов к власти. Для старых членов партии он был буржуй, примазавшийся к ним. Они-то еще в начале 20-х годов в мюнхенских пивных дрались с коммунистами, били друг друга скамейками и пивными кружками по головам, а тут появляется торговец, который еще и добавил к своей фамилии дворянскую приставку фон… Но он очень понравился Гитлеру, который как-то оказался в его доме. Это был такой уютный буржуазный дом, где за Гитлером очень трогательно, почти, как говорят, с материнской нежностью ухаживала фрау Риббентроп. Именно она учила фюрера правильно пользоваться ножом и вилкой… А сам Риббентроп много рассказывал Гитлеру о жизни в Канаде и Америке, где тот никогда не был.

— Но нацистом-то он стал!

— Не думаю, что настоящим, так сказать, подлинным. То есть в чем-то симпатизировал их взглядам, но антисемитом Риббентроп никогда не был. Среди его деловых партнеров, знакомых и друзей было очень много евреев. Вряд ли он поддерживал расовую теорию нацистов, потому как вообще не был фанатиком. Это не Геббельс, не Розенберг, не Гиммлер… Но вот Гитлер его просто заворожил и подчинил себе. А с другой стороны, он его страшно боялся. Гитлер однажды наорал на него, и ужас остался в нем на всю жизнь. Поэтому он беспрекословно выполнял то, что от него требовал фюрер. Он мог быть с ним не согласен, но перечить ему он был просто не в состоянии. Понимаете, физически не мог. Как и многие другие.

— Знаете, я иногда думаю: а может, Гитлеру действительно это самое Копье Судьбы помогало? Иначе как объяснить, что эти ничтожества, которые сейчас твердят, что ничего не знали, ни к чему не причастны, во главе с ним стали для немцев сверхчеловеками? Как в это можно было поверить, глядя на них? Действительно мистика…

— Ну, вы с мистикой полегче! Знаете, наши американские психологи сейчас очень увлекаются тестированием — проверяют уровень интеллекта с помощью всяких вопросов. Протестировали они и этих ничтожеств, как вам кажется. Так вот у всех этих жалких, как вы выразились, людишек достаточно высокий интеллект…

— Верится с трудом.

— И тем не менее. 120 пунктов, набранные при тестировании, считаются средним интеллектуальным уровнем. Так вот ниже он оказался только у трех подсудимых.

— Не помните, у кого?

— Ну, почему же… У Штрейхера, Заукеля и Кальтенбруннера… У остальных — выше. У Геринга, Шахта, Зейс-Инкварта и Деница — исключительно высокие баллы. Исключительно!

— А у Риббентропа?

— Весьма высокий. Так что не надо думать, что это ослы и психопаты. Эти люди сумели воспользоваться исторической ситуацией, как говорится, оседлать волну… Но сейчас каждый из них сбит с толка, озабочен лишь своей судьбой. И думает только о том, как бы выжить. Любой ценой. Ради этого готовы на все. Но не знают, как именно это сделать и можно ли сделать вообще… К тому же психика человека после такого сокрушительного падения с высот власти в бездну не выдерживает. Да и тюрьма непривычных к ней людей ломает. Впрочем, черт с ними! Что с нашей милой красавицей Ириной? Вы не знаете?

— Нет, — с трудом выговорил Ребров. — А что?

— Она выглядит усталой и задумчивой. Ну, вам, русским, это свойственно… Но мне показалось, что она было задумчива как-то особенно.

Ребров пожал плечами, встал. Он старался не смотреть в глаза Крафту.

— Мне пора. Много дел…

— Да-да, я понимаю — чем ближе начало процесса, тем больше забот.

Крафт смотрел на него понимающе и даже с сочувствием, но это понимание Реброву было невыносимо. Не говоря уже про сочувствие.

Генерал Филин слушал отчет Реброва о допросе Риббентропа. Слушал внимательно, но ни на секунду не переставая думать о своем.

Ребров, которого не переубедил разговор с Крафтом, не жалел красок, расписывая ничтожество Риббентропа, не стесняющегося своего ужаса перед судом, заискивающего перед следователями и охраной, всем своим видом показывающего, как он подавлен страданиями, выпавшими на долю человечества из-за преступных, как он сейчас понимает, действий нацизма, но тут же принимающего позу безвинно оклеветанного человека, когда речь заходит о его собственной вине…

А Филин, слушая разгоряченного Реброва, думал о том, что именно от раздавленного и поверженного в прах Риббентропа, которого теперь открыто презирают даже его подельники, во многом зависит, может быть, судьба всего процесса. Москва категорически требовала, чтобы договор о ненападении между Германией и СССР если и упоминался на процессе, то только в нашей редакции. Например, так, как говорилось в телеграмме Молотова: «22 июня 1941 г. гитлеровские заговорщики, вероломно нарушив договор о ненападении, без объявления войны, напали на советскую территорию, начав, тем самым, агрессивную войну против СССР». И больше ни слова. Ни в коем случае. Стоять на этом любой ценой. Упоминание «секретных протоколов» к договору, вокруг которых может быть поднято множество спекуляций, не допускать. Как и политическое толкование событий, относящихся к заключению договора, которое предлагают англичане.

С политическим толкованием все было ясно. Его можно было развернуть в какую угодно сторону. Это тогда, еще до начала войны, все искали способа избежать столкновения с почувствовавшей свою силу Германией. Но сделать это за чужой счет. Все попытки СССР заключить союз с Западом против Гитлера кончились ничем. Запад крутил, тянул время, рассчитывая в конечном счете оставить Советский Союз один на один с Германией. Кстати, даже Черчилль назвал такую политику «величайшей глупостью», и признал: «Кремль потерял веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами. Россия обязана позаботиться о себе». Но с тех пор прошло много времени, Гитлер разбит и теперь много желающих доказывать, что и они пахали… А вот в действиях русских можно найти при желании много чего, что не укладывается в ваши «цивилизованные» представления о добре и зле. Где вы были со своими представлениями, когда мы захлебывались кровью под Москвой и Сталинградом!..

— Товарищ генерал, вы меня слышите?

Ребров удивленно смотрел на Филина.

— Извини, задумался. Ладно, с Риббентропом, с одной стороны, все ясно…

— А с другой стороны?

— А с другой, непонятно, все-таки непонятно, как он себя поведет во время процесса? Чего от него ждать? Передай Гектору, что нас интересует именно этот момент.

— А мне с ним все понятно — будет лебезить и выворачиваться. Врать. Делать вид, что ничего не помнит. Вот и все. Больше от него ждать нечего.

— Хорошо если так. А вдруг он способен выступить со встречными обвинениями? Или его к этому подтолкнут…

— А какие у него могут быть встречные обвинения? — не понял Ребров.

— Ладно, об этом в другой раз, — вздохнул Филин. — Мне надо срочно заглянуть к Покровскому, а ты готовь шифровку для Гектора.

Постскриптум

«Информация, которую посредством секретных операций смогли добыть советские разведчики во время Второй мировой войны, содействовала военным усилиям Советов и представляла такого рода материал, который являлся предметом мечтаний для разведки любой страны».

Аллен Даллес, директор ЦРУ США

Глава III

Секретные договоренности

Рабочий стол заместителя Главного обвинителя от СССР полковника юстиции Юрия Владимировича Покровского был завален бумагами так, что в них, казалось, уже не было возможности разобраться. Худощавый, седой, в круглых очках, с усами квадратиком, какие носили тогда многие советские руководящие работники, Покровский явно нервничая перечитывал бланки телеграмм, которыми его в отсутствие Руденко засыпала Москва.

Когда в кабинет один за другим вошли, весело переговариваясь Александров, Филин и помощник Главного обвинителя от СССР генерал-майор Николай Дмитриевич Зоря, красивый, темноволосый, сорокалетний мужчина, Покровский встал. Во время войны он был военным прокурором армии, затем помощником военного прокурора фронта, а перед назначением в Нюрнберг работал начальником юридического отдела советской части Союзной Контрольной Комиссии в Австрии, но оставался всего лишь полковником. Все же вошедшие были генералами, и потому он чувствовал некоторую неловкость. Филин эту неловкость почувствовал и поспешил перейти к делу.

— Как прошло совещание Комитета обвинителей?

— Разругались, — удрученно развел руками Покровский. — Когда я сказал, что мы просим отложить процесс на небольшой срок из-за болезни Руденко, Джексон чуть из штанов не выпрыгнул от возмущения. А потом заявил, что Соединенные Штаты начнут процесс в намеченное время, даже если им придется сделать это в одиночку.

— А англичане? — поинтересовался Зоря.

— Ну, те как всегда, поближе к американцам — мол, пусть Советский Союз официально объявит о том, что берет на себя всю ответственность за дальнейшие задержки. Французы зато на нашей стороне. Даже пригрозили, что возьмут самоотвод, если процесс начнется без советского обвинителя. В общем, шум поднялся большой.

— Ну и на чем остановились? — озабоченно спросил Александров.

— Договорились еще раз встретиться вечером.

— В Москву уже доложили? — спросил Филин.

— Доложил… Вот последняя телеграмма: «Если на заседании обвинителей будет складываться мнение большинства обвинителей против нашего предложения об отложении процесса, то Вы должны заявить, что Вами не получено полномочий участвовать на процессе в случае, если процесс начнется без Главного обвинителя от СССР. И что Вы вынуждены будете довести до сведения Советского Правительства об отклонении предложения Советского обвинителя и о создавшемся в силу этого положении…» Вот такие указания. Что теперь делать?

— Да уж, задачка на вычитание, — насмешливо покачал головой Филин.

— Тут еще разъяснение: «Наше предложение содержит в себе угрозу отказа от участия в начинающемся процессе, но еще не является отказом. Таким образом, наше предложение является способом давления на других обвинителей для достижения нашей цели»…

Наступившая пауза длилась довольно долго.

— Да, попал ты, Юрий Владимирович, — поднял брови Александров. — Тут не задачка, тут логарифм какой-то!

Покровский обвел всех взглядом, явно прося поддержки.

— Тут ведь дело-то еще в чем… Джексона можно понять. Порядок выступлений предусмотрен следующий. Первая речь — Джексона. Называется «Общий план или заговор» и будет построена на документах, на анализе доказательств и потому займет два-три дня. После речи Джексона его помощники будут зачитывать суду все документы, на которые Джексон будет ссылаться в речи. Это еще несколько дней. Вторая речь — английского обвинителя. Она займет минимум одно полное заседание. Затем будут зачитываться документы. Третья речь — француза. А там Рождество и Новый год. Руденко будет выступать последним, в завершение. Англичане и говорят: зачем откладывать, если Руденко должен будет выступить через месяц в лучшем случае?

— Оно, конечно, — развел руками Александров, — только попробуй Москве это объясни. И ее тоже можно понять — как же процесс начнется без нас? За что мы кровь проливали?

— Я думаю Москву больше интересуют нежелательные вопросы, — задумчиво сказал Филин. — И давление на Комитет связано именно с ними. Москва хочет исключить возможность провокаций на сей счет.

— Ну, тут многое сделано, еще когда товарищ Руденко был на месте, — с облегчением доложил Покровский. — Окончательно принято общее решение Комитета обвинителей. Обвинители намерены энергично избегать скользких вопросов и не давать возможности подсудимым заниматься дискуссиями или вовлекать суд в дискуссии. В этой связи признали желательным обменяться списком вопросов, которые не должны обсуждаться на суде, с тем, чтобы иметь возможность во время процесса их отводить немедленно.

— Москва об этом уже знает?

— Я сегодня сообщил ей об этом.

В кабинет, постучав, вошел офицер с бланком очередной телеграммы, протянул ее Покровскому. Тот, прочитав, обвел глазами присутствующих.

— Москва не возражает против начала работы трибунала в отсутствие Руденко. Сам он прибудет в Нюрнберг при первой возможности.

— Москва, Москва… — ни к кому не обращаясь, заключил Филин. Его коронную присказку каждый мог понимать по своему разумению.

Оставив Покровского и Зорю решать какие-то свои дела, они вышли с Александровым из кабинета. В коридоре Филин спросил:

— Ты тоже, как и Ребров, считаешь, что Риббентроп ни на какие сюрпризы не способен?

Александров спешить с ответом не стал.

— По тому, как он выглядит сейчас, нет. А что может случиться? Кто его знает… Если на него надавят и надавят хорошо… Вопрос — кто?

— Ну, варианта два. Или американцы, или — свои. Из своих это может сделать только Геринг, который сейчас разыгрывает из себя лидера подсудимых, этакого тюремного фюрера. И ставку он делает на то, чтобы рассорить нас с союзниками. Риббентроп, по своей привычке подчиняться, его слушает, но не до такой степени, чтобы бросаться на амбразуру.

— Пожалуй, — согласился Александров. — Во всяком случае, пока…

— Второй вариант — американцы. Мы не знаем, какую работу они ведут в тюрьме. Вернее, знаем, что ведут, но не знаем, какую именно. Они записывают все разговоры заключенных между собой, когда те думают, что их не слышат. И потом, эти так называемые тюремные психиатры и психоаналитики… На самом деле, они, скорее всего, штатные разведчики, обученные вести доверительные беседы, колоть собеседников, оценивать их моральное состояние, находить их слабые места. Для заключенных они — свет в окошке. Отчеты о беседах в камерах сразу поступают к американским обвинителям и в спецслужбы… Ну и, понятное дело, можно не только слушать, но и давать советы, направлять. И посоветовать, например, поставить вопрос о секретных договоренностях.

Постскриптум

Молодой американский врач и психиатр Леон Голденсон наблюдал за психическим состоянием заключенных и главных свидетелей. Все они, по его утверждению, еще вчера паладины дьявола, теперь, напуганные, старались произвести на любого американца хорошее впечатление, добиться маленьких преимуществ и тем самым, возможно, спасти свою жизнь.

Как правило, они не скупились давать информацию, особенно если она отягощала вину других. Себя же самих они представляли совсем не значимыми и невинными.

Голденсон, хороший слушатель и наблюдатель, понимавший даже язык жестов, беседовал с ними на немецком языке. Это были беседы с персонажами «из ледяной вселенной», напишет он позже…

Глава IV

Ты с нами?

В этой полуподвальной пивной в сохранившейся части Нюрнберга, судя по всему, собирались все спекулянты, шлюхи и прочие темные личности города. Дым тут, несмотря на мерзкое пиво, стоял коромыслом. Олаф сунул хозяину несколько долларов, тот услужливо тут же приволок для него из подсобки отдельный столик, три стула и установил в углу. Обмахнув столик полотенцем, он почтительно осведомился, чего подать.

— Настоящее пиво у тебя есть? — поинтересовался Олаф, усевшись спиной к стене так, чтобы видеть весь галдящий зал и входную дверь.

— Есть, для особо почетных гостей, но… — многозначительно протянул хозяин.

— Деньги пусть тебя не волнуют, — бросил Олаф, выкладывая перед собой пачку настоящих американских сигарет.

Парочка размалеванных девиц с жадными глазами сразу стала подбираться поближе к его столику.

— И скажи своим шлюхам, чтобы они меня не беспокоили, — твердо сказал Олаф, глядя в глаза хозяина пивнушки немигающим взглядом.

Тот понимающе кивнул головой и сразу же отмахнулся от девиц, как от мух, полотенцем. Девушки, тяжело вздохнув, с разочарованным видом стали выглядывать других клиентов.

Олаф смотрел на всю эту мерзкую публику и думал, что при Гитлере, тут надо отдать ему должное, этих людей словно и не было. Они то ли не существовали, то ли не высовывались. Суровая имперская плита висела над их головами и грозила раздавить в любой момент без всякой жалости каждого. Теперь эту плиту разнесли орудия и бомбы союзников, и немцы превратились в стадо распущенных и жадных млекопитающих. А может и в голодных, перепуганных овец. Кому что по силам и по душе.

Хозяин поставил перед ним кружку пива, но уходить не спешил — ждал, когда Олаф оценит его качество. Олаф отхлебнул глоток — пиво было настоящее, немецкое.

— Порядок, — кивнул Олаф. — То, что надо… Когда ко мне придут, принесешь еще такого же.

Хозяин по-военному кивнул и удалился. «Этот порядок помнит», подумал Олаф.

В последнее время, благодаря барону, он научился смотреть на происходившее вокруг гораздо спокойнее. Поражение Германии подняло наверх грязную и мутную пену, считал барон, но скоро все уляжется, немцы вспомнят свои извечные национальные добродетели и примутся за работу. Ситуация полной катастрофы и национального унижения, как после Первой мировой войны, когда Германию топтали, поставив на колени, не повторится. Американцы вовсе не стремились превратить Германию в «картофельное поле», потому пришли к выводу, что ее полный крах послужит на пользу только России. Больше того — мощь Германии очень скоро может понадобиться Западу для уравновешивания неимоверной советской мощи. Так что Германия не будет уничтожена, ей дадут подняться, а дальше будет видно. Сегодня никто не может сказать, каким будет новый послевоенный мир, ясно только, что это будет противостояние Запада и Советов. Оно уже идет и с каждым днем набирает силу. И только предстоящий процесс над нацистской верхушкой пока объединяет их…

— Вы Олаф Тодт?

У его столика стояла молодая темноволосая девушка в наглухо застегнутом плаще с решительно сжатыми губами. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не чрезмерно суровое, даже ожесточенное выражение болезненно бледного лица.

— Допустим.

— Я — от Гюнтера.

— А где он сам?

— Скоро будет.

— Отправил вас на разведку, — усмехнулся Олаф. — А сам сидит в засаде…

Девушка его шутки не оценила, она смотрела на него холодными глазами, изредка бросая настороженные взгляды по сторонам.

— Садитесь, — кивнул на стул Олаф. — А то вас примут за проститутку, набивающую цену.

Девушка села.

— А я что, похожа на проститутку? — без особого интереса спросила она.

— Не очень. Хотя сегодня слишком много немок, которые ведут себя именно так…

— Я не из них.

— Это я понял. Как вас зовут?

— Гизела.

Около их стола возник хозяин с двумя полными кружками в руке.

— То самое, — многозначительно сказал он, поставил кружки на столик и почтительно удалился.

— Попробуйте пиво, — предложил Олаф. — Не пожалеете.

Девушка ничего не ответила, но пива отведала. Она была чертовски неразговорчива. И к тому же сильно занята какими-то своими мыслями. Как это и положено фанатику. Интересно, какие у них отношения с Гюнтером и что их связывает?

За соседним столиком какой-то пожилой господин грохнул пустой кружкой по столу и громко воскликнул:

— Разве это пиво? Это же вода!.. До чего довели Германию эти нацистские мерзавцы! Когда же, наконец, русские и американцы вздернут их? Пусть поболтаются на виселицах!

Гизела бросила на мужчину быстрый взгляд. И взгляд этот был полон презрения и ненависти, отметил Олаф. Видимо, девушка прошла школу гитлерюгенда и поработали там с ней на совесть…

— Привет, Олаф! Рад тебя видеть, дружище.

Перед ним стоял Гюнтер Тилковски. Он был в пальто с поднятым воротником и шляпе, надвинутой на глаза.

— О господи, ты похож на американского шпиона! — засмеялся Олаф.

— Я бы им стал, да не знаю, возьмут ли меня, — хмыкнул Гюнтер, усаживаясь напротив него.

Он взял полную кружку и отхлебнул большой глоток.

— Ого, вот это пиво! Обычно здесь подают полное дерьмо. Такое же дерьмо, как вся Германия теперь!.. Впрочем, у вас там во Дворце юстиции, наверное, пиво всегда настоящее?

Олаф согласно кивнул.

— Нам надо поговорить с глазу на глаз.

— Не думаю, что Гизела нам помешает, но… Раз уж ты так хочешь…

Гюнтер повернулся к Гизеле:

— Иди погуляй, я скоро вернусь.

Гизела все с тем же непроницаемым лицом встала и вышла из пивной.

— Где ты сейчас живешь? — поинтересовался Олаф.

— Да какая разница! — отмахнулся Гюнтер, снова припадая к кружке. — Ну, у Гизелы. И что из этого? Ты давай говори, что тебе надо.

— Я хочу знать, что ты собираешься делать? У меня есть сведения, что готовится акция…

— А я тут при чем?

— Брось, Гюнтер, я говорю серьезно. Ты хочешь освободить жирного Германа и компанию…

Гюнтер наклонился вперед и с вызовом сказал:

— Нет, Олаф, я хочу показать этим американским воякам, что они в Германии, а не у себя в Алабаме. Я хочу показать им, что Германия еще жива, и в ней есть люди, с которыми надо считаться. Есть у меня такие мысли.

— И как ты намерен это сделать?

— Как? — Гюнтер помолчал. — Ты же знаешь, что о таких вещах не болтают посторонним. Но Олафу Тодту я могу это сказать… Если Олаф Тодт продаст меня, значит, мне нечего делать на этом свете. А план очень прост. Мы проникнем во Дворец юстиции, возьмем заложников из американцев или англичан и потребуем взамен освободить пленных…

— Ты уверен, что это стоит делать?

Гюнтер со смаком допил пиво.

— Уже все решено. Неужели ты думал, что Гюнтер Тилковски будет смирно перебирать кирпичи и выпрашивать бесплатную похлебку? Ну и к тому же, на проведение этой акции нам выделены хорошие деньги. Если все пройдет успешно, нас сразу же переправят в Южную Америку.

Олаф помолчал.

— А Гизела?

— Она со мной. Она часть нашего плана. Важная часть. Я знаю ее давно.

— Она что — фанатик? Поклонница фюрера?

— Она немка и любит Германию.

— Понятно. Школа гитлерюгенда…

— Вся ее семья погибла во время бомбежки Дрездена, когда англичане стерли город с лица земли вместе со всеми, кто там был…

— Кстати, Геринг, которого ты собираешься спасать, клялся, что ни одна бомба не упадет на немецкую землю.

Гюнтер пожал плечами.

— Мы с тобой тоже кое в чем клялись… Времена меняются.

— Да, времена меняются и это надо видеть.

Гюнтер серьезно посмотрел на Олафа.

— Не надо объяснять мне, что к чему и на каком свете мы сейчас пребываем. Я это знаю не хуже тебя. Но я уже принял решение. А Гизела уже добыла пропуск во Дворец. Через одного из офицеров американской охраны. Сейчас она изучает все здание, входы, переходы, запасные выходы… Она уже установила, что наиболее удобным моментом для нападения может служить время обеда или ужина, когда их ведут в столовую по узкой лестнице, около запасного выхода… Охрана в это время незначительна. К тому же на кухне работают наши пленные… С ними нужно установить связь, часть наверняка согласится нам помочь… Ты же работаешь сейчас во дворце, как тебе наш план?

— Очень рискованный. Очень много неясностей и допущений. К тому же сейчас, после вашего побега охрана настороже. Если действовать, то чуть позже, когда американцы успокоятся.

— Значит, ты с нами?

Олаф какое-то время молчит.

— Во всяком случае, я не против вас, Гюнтер.

Постскриптум

«Трудно описать или представить гипнотический эффект, который Гитлер оказывал на тех, кто с ним сталкивался. Даже те, кто находился в непримиримой оппозиции к фюреру, признавали силу излучаемой им энергии и чувствовали его непреодолимую привлекательность, хотя позднее переживали замешательство и чувство вины. Это качество присуще, как правило, очень сильным личностям, и именно харизма, а не эманация зла, была наиболее проявленной чертой Гитлера».

Гертруда Юнге, самая молодая из трех секретарей фюрера

Глава V

Должностное преступление

Ребров лежал на кровати в своем номере отеля, бесцельно уставившись в потолок. Мысли его путались, он то думал об Ирине, то пытался заставить себя анализировать последнее донесение Гектора, в котором тот давал свой расклад игр, ведущихся с Риббентропом.

Оказывается, взбодрившийся и все больше набирающийся наглости в последнее время Геринг убеждает Риббентропа уделить особое внимание «секретным протоколам» и заявить о них при первой же возможности. Его поддерживает Франк, утверждающий, что Риббентроп должен сказать, что был заговор между Гитлером и русскими, и потому Сталина и Молотова следовало бы посадить на скамью подсудимых рядом с ними. Риббентроп отмалчивается или говорит, что все этим договорам придают слишком большое значение, что они ничего не решали… Разошедшийся Геринг пугает его, что если у него самого «не хватит на это пороху», то он, Геринг, сам заявит об этом на весь мир. Но Риббентроп понимает, что заявить о «секретном сговоре», значит взять всю ответственность на себя — Гитлера-то уже нет! И зачем ему, Риббентропу, злить русских? Тем более, что подлинников договора нет…

Ребров встал, подошел к окну. В зловещих красных отблесках заходящего солнца перед ним громоздились груды камня и искореженного железа. И хотя он уже давно привык к этой картине, на сей раз она показалась ему особенно зловещей и страшной. На подоконнике валялся найденный им накануне в ящике стола бланк отеля с надписью готическим шрифтом, горделиво извещавшей, что Нюрнберг — город «партайтагов», то есть съездов нацистской партии…

Как обычно, ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы заставить себя думать о ситуации с Риббентропом и довоенными протоколами. Потому что война, все, что он увидел и пережил на ней, отодвинуло предвоенную жизнь куда-то так далеко, что с трудом верилось в ее реальность. А тем более — в важность того, что было тогда. Господи, да какая разница, что было тогда, когда все знали, что война неизбежна и только надеялись, что это случится не завтра, а хотя бы немного позже…

Среднюю школу Ребров закончил с «золотым», как тогда говорилось, аттестатом. Учился он легко, потому что обладал замечательной памятью — получив до начала учебного года учебники, просматривал их и многое запоминал с первого раза. Ему еще не исполнилось тогда семнадцати лет, потому в армию его не призвали, и он сразу поступил в университет. Все студенческие годы думалось об одном — успеет он доучиться или раньше начнется война. Причем тогда почти все были уверены в том, что война будет именно с Германией и поэтому Ребров усиленно занимался немецким. Когда подписывали с Германией договор о ненападении, все понимали, что это лишь попытка отодвинуть войну и только. Об этом Ребров не раз говорил с отцом и никаких заблуждений на сей счет у него не было. И вот теперь, когда ценой немыслимых жертв и страданий, победили, надо разбираться, что там было, какие договоры кто заключал. Как тогда говорил Реброву отец, все пытаются договориться друг с другом или с Гитлером, но все понимают умом, что это не спасет, но надеются еще немного протянуть мирную жизнь…

От мыслей о прошлом его отвлек стук в дверь. Ребров открыл, увидел Гаврика.

— Входи.

Гаврик зашел в номер, нервно огляделся.

— Что у тебя с лицом, Гаврюха? — удивился Ребров. — Что-то случилось?

— Кое-что, — хохотнул Гаврик.

Он походил по комнате и вдруг выпалил:

— Я совершил должностное преступление.

— Ты?

— Вот.

Гаврик достал из кармана галифе конверт и протянул Реброву.

— Что это?

— Письмо руководству советской делегации.

— Ну, я в нем не числюсь. Зачем ты принес его мне?

— Хочу, чтобы ты его прочитал. Не бойся, оно уже вскрыто… Да читай же, наконец! — взорвался Гаврик.

— Хорошо, — успокаивающе сказал Ребров. — А ты воды, что ли, пока выпей…

Пока Гарик наливал себе воды, Ребров быстро пробежал глазами послание. «Доводим до сведения командования Советской делегации, что ее сотрудник Д. Ребров вступил в тесные контакты с переводчицей французской делегации… Их отношения таковы, что возможна утечка любой, даже самой важной информации…» Подписи не было.

Ребров сложил бумагу, вложил обратно в конверт.

— Откуда оно у тебя?

— Письмо принес американский курьер вместе с пакетами стенограмм допросов, — объяснил Гаврик. — Швырнул, как обычно, на стол. Расписку не брал. Так как письмо необычное, я вскрыл его как дежурный офицер… Больше его никто не видел! Я сразу после дежурства к тебе.

— Спасибо, Гаврюха, — вздохнул Ребров. — Но ты можешь попасться… Если узнают. А особенно если пронюхает наш друг Косачев.

— Я тебе говорю — никто не видел. Никто о нем ничего не знает. Курьеру, сам понимаешь, это до лампочки… Так что письмо мы можем просто уничтожить. Но!.. Ты же понимаешь, что о ваших отношениях с Куракиной говорят уже все. Счастье, что Косачев еще не знает.

— Знает.

— Знает?.. Тогда странно, что ты еще здесь!

— Просто есть обстоятельства… В общем, Филин сказал ему, что я встречаюсь с Куракиной по служебной надобности.

— И ты думаешь, он поверил?

— Думаю, не до конца. Во всяком случае, я чувствую, что его люди за мной присматривают.

— Еще бы!

— Но дело не во мне. За себя я не боюсь.

— Я понимаю. Если такое письмо поступит во французскую делегацию, бедной княжне не поздоровится.

— Да в том-то и дело, Гаврюха! У меня прикрытие, а у нее ничего!

— Какая же падла это строчит? — выругался от избытка чувств интеллигентный Гаврик. — Знаешь, судя по всему, это писал не наш человек…

— Ну, сия тайна невелика есть, — усмехнулся Ребров. — Действительно, не наш. Но такого я от него не ожидал!

— Ты уверен, что знаешь его?

— На девяносто девять процентов… Но все равно нужно проверить.

— Что делать будешь?

— А у тебя есть совет?

— Ты его все равно не послушаешь, — махнул рукой Гаврик. — Но заткнуть этот фонтан надо. Если нужна моя помощь… По-моему, она очень хороший человек.

— Кто? — рассеянно спросил задумавшийся Ребров.

— Ее светлость княжна Куракина, вот кто!

Ребров удивленно посмотрел на Гаврика.

— Слушай, Гаврюшка, а ты часом не влюбился, а?

Гаврик вдруг залился краской и отчаянно замотал головой.

— Дурак ты, Ребров. И язык у тебя без костей! Мелешь ерунду!

Постскриптум

Оперативники ГУКР «Смерш», работавшие в Нюрнберге, обратились в Москву с просьбой о выдаче им заграничных паспортов, так как в связи с большим наплывом иностранцев американцы ужесточили режим пребывания, осуществили ряд полицейских мер. Одновременно они усилили разведывательную и контрразведывательную работу среди советской делегации. Отсутствие загранпаспортов затрудняло передвижение по городу и решение оперативных вопросов.

Из документов ГУКР «Смерш»

Глава VI

Речь идет о вашей чести

Барона Розена он дожидался в коридоре, ведущем в отсек французской делегации. Розен шел, опустив голову, словно не видя ничего вокруг. Ребров догнал его и крепко взял за руку. Розен, вздрогнув, обернулся и уставился, ничего не говоря, на Реброва расширившимися безумными зрачками.

— Господин барон, нам надо поговорить, — голосом, не терпящим возражений, сказал Ребров.

— Позвольте! — попытался вырвать руку барон. — Какого черта! Мне не о чем разговаривать с вами, господин чекист! — Это в ваших интересах, господин барон. Иначе…

— Не стоит меня запугивать!

Бешеным усилием Розен, наконец, освободил руку.

— Не трудитесь! Я вас не боюсь. Мы не в подвалах Лубянки, где вам все позволено!

— Я жду вас через четверть часа у фонтана на площади, — спокойно сказал Ребров. — Учтите, речь идет о вашей чести… Ровно через четверть часа.

Нудный дождь то переходил в снег, то вдруг неожиданно прекращался. Ребров стоял у фонтана, засунув руки в карманы, и тяжело смотрел на скульптуру нагой женщины, в виде которой был сделан фонтан. Каким-то чудом она осталась цела, и ее нагота была особо несуразна среди развалин.

Он даже не услышал, как подошел Розен. Барон останавливается в шаге от Реброва и смотрит на него, выставив вперед подбородок. Похоже, он был готов ко всему.

— Зачем вы пошли на эту подлость? — холодно спросил Ребров.

— Во-первых, я не понимаю, о чем вы говорите, — высокомерно сказал барон. Но голос его дрогнул. — Во-вторых, в отношении таких людей, как вы, понятие подлость неуместно и неприменимо.

— Ну да, я же кровавый чекист…

— Вот именно. Это ваши предшественники объявили моих родителей вредными насекомыми, которых можно уничтожать любым способом. Любым. И уничтожили.

— Послушайте, барон, по этому вопросу мы с вами уже объяснялись. Но я готов напомнить вам еще раз, что во время революции мы с вами еще и не родились…

— Это ничего не меняет, — сцепил зубы Розен.

— Хорошо, — кивнул Ребров. — Со мной все понятно. В отношении меня вам дозволено все, любые действия, любые мысли. Но Ирина… Ведь вы же любите ее. И идете на подлость, способную погубить ее…

— Не смейте касаться моих чувств в отношении княжны Куракиной! Слышите — не смейте!

Ребров вдруг почувствовал жалось к Розену. Он действительно любит Ирину, давно и отчаянно, и ничего не может с собой поделать… Но ведь вовсе не Ребров виноват в том, что Ирине нечем ответить на его чувства — просто так сложились жизнь и судьба…

— Я пытаюсь спасти ее, — вдруг сорвался Розен. — Хотя это уже бесполезно. Вы уже погубили ее… Ваше исчезновение — единственное, что может хоть как-то спасти ее. Вот почему мне надо, чтобы вы исчезли. В Сибирь вас отправят или Магадан — мне все равно. У меня нет по отношению к вам ни обязательств, ни жалости. Вы испоганили ее жизнь, и единственное, что мне остается — уничтожить вас. Любой ценой… И я не успокоюсь. Слышите, не успокоюсь!

Ребров смотрел на его исказившееся злобой лицо и думал, что этот человек не оставляет ему выбора. Ему можно посочувствовать, его можно понять, но его надо остановить.

— Успокоитесь, господин барон. Успокоитесь и остановитесь. Перестаньте делать подлости, за которые вам же потом будет стыдно… Иначе я уничтожу вас.

— Как? Пуля в затылок? Петля на шею? Это же ваши методы!

Ребров покачал головой.

— Есть кара и пострашнее для вас господин барон. Вы — дворянин, у вас должны быть понятия о чести. Если вы продолжите писать бредовые доносы, то о вашей подлости станет известно не только здесь, но и в Париже… Вы предстанете перед всеми вашими друзьями и близкими как персонаж, который выдал княжну Куракину советским органам.

Ребров повернулся и, не прощаясь, пошел прочь.

— Ненавижу! — затравленно прошептал, глядя ему вслед, Розен. — Ненавижу!

На глазах его выступили слезы.

Обнаженные, они стояли у окна в комнате княгини Трубецкой, и смотрели на таинственно мерцающие ветви деревьев, закованные после прошедшего вечером ледяного дождя в прозрачный панцирь. Ледяной сад казался чем-то нереальным, то ли выдумкой, то ли фантазией, как и все, что случилось между ними…

Ирина провела легкими пальцами по шраму на его плече.

— Что с тобой сегодня? — обернулся к ней Ребров. — Что с тобой?

— Мне сказали, что у тебя могут быть из-за меня неприятности… Тебя могут отправить в Москву или даже в Сибирь…

— И кто это тебе сказал?

— Неважно.

— Это Розен?

— Какая разница!

— Не обращай внимания — он просто ревнует. Мне даже его жалко…

— Да?

— Представь себе. Кстати, а у тебя? У тебя не может быть неприятностей? Ты хоть представляешь, с кем связалась?

— Не знаю, как-то не думала… Ну, меня могут отправить в Париж… Но это не самое страшное, что может быть в жизни. Подумаешь, потеряю зарплату! Нам, русским княжнам, к бедности не привыкать…

Постскриптум

В конце 1944 года де Голль совершил поездку в Советский Союз. Прежде всего, он хотел установить контакт со Сталиным. Главной целью было подписание союзного договора между СССР и Францией. Де Голль говорил, что необходимо «восстановить в какой-либо форме франко-русскую солидарность, которая соответствует естественному порядку вещей. Как перед лицом немецкой угрозы, так и перед лицом попыток установить англо-американскую гегемонию».

Константин Мельник, сын русского эмигранта, при де Голле, фактический руководитель французских спецслужб

Глава VII

Женщина мечты для тех, кого ждала смерть

Зал на третьем этаже нюрнбергского Дворца юстиции выглядел даже не строго, а мрачно, если не зловеще. Темно-зеленый мрамор на стенах, закрытых панелями темного дерева, даже на взгляд казался пронизывающе холодным, все окна были плотно зашторены, чтобы в зал не проникал дневной свет.

На специальном возвышении был установлен длинный стол для судей Трибунала, за их креслами — большие государственные флаги стран-победительниц — СССР, США, Великобритании, Франции.

Скамья подсудимых в два ряда располагалась в другом конце зала напротив, так что судьи и подсудимые постоянно смотрели друг на друга. За подсудимыми стояла целая шеренга американских солдат в белых касках, белых портупеях с дубинками в руках. Перед ними, словно защищая от судей, на скамьях в три ряда нахохлились адвокаты, в черных и лиловых мантиях очень похожие на стаю воронов.

Ребров, провозившийся с очередной шифровкой от Гектора, к началу первого заседания опоздал. Он пробрался на гостевой балкон, когда Главный американский обвинитель Джексон уже говорил.

— Господа судьи! Честь открывать первый в истории процесс по преступлениям против всеобщего мира налагает тяжелую ответственность. Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как она погибнет, если они повторятся…

Приподнявшись на носки, чтобы лучше рассмотреть Джексона, Ребров вдруг заметил в первом ряду гриву Пегги, которая сегодня была в военной американской форме. Положив руки на барьер, она внимательно смотрела в зал. И что удивительно, рядом с ней было пустое кресло.

Денис, не долго думая, пробрался вперед и нахально уселся рядом с Пегги.

— Здравствуйте Пегги, — негромко сказал он, наклоняясь к ней. Его сразу обдало волной дорогих духов. — Что-то мы с вами давно не виделись…

Он еще говорил, но уже понимал, что рядом с ним не Пегги. Это была сама Марлен Дитрих, о прибытии которой на процесс взахлеб писали все газеты. Она посмотрела на него с веселым изумлением. Ребров закашлялся от смущения.

— Простите, госпожа Дитрих… Я ошибся. Я принял вас за другую женщину…

Марлен даже руками всплеснула от удивления.

— Давненько меня ни с кем не путали. Это даже интересно!

— Извините еще раз.

Дитрих, не сводя с Реброва глаз, вдруг достала из нагрудного кармана тюбик с пастилками, положила одну в рот, другую протянула ему. Ребров благодарно кивнул и послушно принялся жевать. Пастилка была мятная.

«Ну, ты даешь, — думал Ребров, — не узнал саму Марлен Дитрих, всемирно известную кинозвезду». Кстати, ее, урожденную немку, пытался уговорить вернуться в Германию даже лично Риббентроп, будучи министром иностранных дел, но она просто выставила его и демонстративно отказалась от германского гражданства. А когда началась война, отправилась на фронт петь для американских солдат, которые ее обожали. Она была женщиной мечты для тех, кого ждала смерть.

— Это судебное разбирательство приобретает значение потому, что эти заключенные представляют в своем лице зловещие силы, которые будут таиться в мире еще долго после того, как тела этих людей превратятся в прах, — говорил Джексон. — Они в такой мере приобщили себя к созданной ими философии и к руководимым ими силам, что проявление к ним милосердия будет поощрением того зла, которое связано с их именами…

— Послушайте, а вы кто? — весело спросила Дитрих, когда в заседании был объявлен перерыв.

— Меня зовут Денис Ребров. Я из делегации СССР.

— О, русский! А почему вы не в мундире? Другие русские в своих мундирах с золотыми погонами выглядят так, как и подобает победителям. Вы что — не воевали?

— Воевал, но сейчас…

Но Марлен не слушала его. Она была занята своими мыслями.

— Знаете, я никогда не чувствовала себя такой счастливой, как в армии! Моя немецкая душа, видимо, встрепенулась на фронте… Немцы — нация военных. Я воспринимала трагедию войны с какой-то мрачной сентиментальностью. Борьба, смерть, долг — это мое. Это то, что способен почувствовать каждый немец.

— Но вы были в американской армии, — мягко напомнил Ребров. — Выступали для американских солдат, воевавших с немцами.

— Разумеется. А для кого же я должна была выступать? Не для этих же… — брезгливо кивнула она в сторону зала, из которого американские охранники выводили подсудимых на обед.

— А вот Ольга Чехова пела для немецких солдат, — зачем-то напомнил Ребров.

— Что ж, у каждого своя конюшня, — равнодушно пожала плечами Марлен. — Каждый выбирает ту, что ему подходит.

— Знаете, недавно немецкая девушка плюнула ей в лицо…

— Ну, если учесть, что Гитлер называл ее своей любимой актрисой…

— Как раз не за это.

— А за что же?

— Она набросилась на Чехову потому, что теперь ходят слухи, будто она была русским агентом.

— А она действительно им была? — с явным интересом спросила Марлен.

— Не знаю. Я с ней не работал.

— А зачем вы мне это рассказали?

— Вы не боитесь, что немцы сейчас относятся к вам так же, как к Чеховой? Как к предательнице, а не как к героине?

— Это их проблемы. Немцы сами выбрали Гитлера. И были с ним до самого конца. Им не на кого жаловаться. Но, уверяю вас, в меня они плюнуть не посмеют. Немцы знают как вести себя с победителями.

И тут на них налетела Пегги. Она на сей раз была в строгом деловом костюме.

— Привет, Марлен! Боже, как я рада!.. Мы столько не виделись!..

Марлен обняла Пегги.

— Последний раз это было в Париже, моя дорогая. Сразу после освобождения…

— Ты надолго сюда, в Нюрнберг? Может быть, собираешься сделать фильм про этот процесс?

— Нет, пока все это выглядит совсем не кинематографично… Надеюсь, когда будет выступать русский обвинитель… Кстати, в каком он звании, Денис?

— Генерал.

— Я надеюсь, ваш генерал будет в мундире и сапогах. И в какой-то момент достанет из своих галифе пистолет и пристрелит какого-нибудь Геринга!.. Вот это было бы кино!

— Да, это была бы сенсация, — согласилась Пегги.

— Ну, вряд ли это случится, — улыбнулся Ребров. — Это совершенно невозможно, уверяю вас. Генерал Руденко умеет держать себя в руках.

Тут Марлен принялась раздавать автографы и улыбки окружившей их со всех сторон публике.

— Пойдемте в бар, выпьем что-нибудь, — потянула Реброва за руку Пегги. — Хорошо, что я сегодня не надела свою солдатскую форму, а то бы выглядела как жалкая подражательница Марлен. И тогда мне пришлось бы застрелиться.

В баре Пегги, прищурившись, посмотрела на Реброва.

— А где же наша княжна? Я ее давно не видела.

— Она приболела.

— О, я надеюсь, ничего серьезного! Она очень мила. Очень! В аристократах все-таки что-то есть… Я люблю аристократов, — с вызовом сказала Пегги. — Хотя вам, представителю пролетарского государства это, наверное, не по вкусу.

— Ну, американское общество тоже не назовешь аристократическим, — отбился от наскоков Ребров. — А сами вы, Пегги, не голубых кровей?

— Я? Увы… Мой папа был простой ирландский пьяница и безжалостно лупил мою бедную мать. И меня с братьями заодно. В детстве я все время была голодна, мороженое было для нас недостижимой мечтой… Но потом я разобралась, что к чему в этом мире.

— И как он устроен, этот самый мир?

— О, весьма сложно. Но есть одно правило, которое надо соблюдать, — уже совершенно серьезно сказала Пегги.

— И какое?

— Не давать себя в обиду, — жестко сформулировала Пегги. — Никому и никогда не давать себя в обиду. Люди сразу чувствуют, кто может дать сдачи, а кто нет. С кем можно связываться, а с кем не стоит. Я из тех, с кем связываться не стоит. Но для друзей я готова на многое…

Пегги многозначительно посмотрела на Реброва.

— Подарили бы мне какую-нибудь сенсацию от русской делегации, а? Я бы сумела вас отблагодарить…

— Пегги, за вами и так должок, — засмеялся Ребров. И напомнил: — Кто подарил вам сенсацию с эсэсовцами?

— Я помню и скоро преподнесу вам ответный подарок… Но неужели русские не готовят какой-нибудь сюрприз? — напирала Пегги. — А мне кажется, ваш Сталин любит всевозможные сюрпризы.

— Пегги, я уверен, вы знаете секретов гораздо больше, чем я. Я занимаюсь здесь лишь скучными юридическими консультациями, копаюсь в бумагах, перевожу документы…

— Так я вам и поверила. Вы очень скрытный, господин Ребров, и таинственный. Прямо шпион какой-то! — подмигнула Пегги.

— Ну, какой из меня шпион! — отмахнулся Ребров.

— Ладно-ладно… Но вы можете быть уверены, что Пегги болтлива только тогда, когда ей это надо.

— Учту.

— Кстати, как вам живая Марлен Дитрих? Наверняка вы видели ее так близко впервые…

— Она настоящая звезда.

— Да-да, Марлен знает толк в этом ремесле. Я знакома с ней уже много лет. Так уж случилось, что чуть ли не первое мое интервью для газеты было именно с ней. Подруга каждого солдата Америки — лучшая из сыгранных Марлен ролей, и самая любимая. Именно она принесла ей самый больший успех. Но… Если верить всему, что говорит Марлен, можно подумать, что она провела на фронте под огнем несколько лет. И все время рисковала быть убитой. Или, что еще хуже, попасть в лапы к нацистам, которые тут же принялись бы ее насиловать. Она сначала убедила в этом публику, а потом поверила сама. В действительности же со всеми приездами и отъездами наша звезда была в Европе чуть больше года, а между концертами перед солдатами летала в Нью-Йорк и Голливуд.

— Уж не завидуете ли вы ей, Пегги? — удивленно поднял брови Ребров.

— Я? Нет. Но я журналист и должна знать правду. Я могу что-то выдумать для сенсации, но для себя я должна знать правду. Правда — страшная штука. Она совсем не многим по силам. Но она затягивает. Тебе все время хочется знать ее больше и больше, хотя она приносит одни тревоги и неприятности. Но если ты уже знаешь ее вкус, то не спутаешь его ни с каким другим.

Пегги помолчала.

— А что касается Марлен… Она сделала для американских солдат, что могла, но… Было много других женщин, которые делали все, что в их силах, и они не получили за это ничего. А она стала символом победы. Понимаете меня? Я хочу сказать, Марлен из тех, кто умеет получать за свою работу. И никогда не продешевит.

В этот момент рядом с ними возник Крафт. Как всегда, веселый и улыбающийся.

— А вот и я! О чем разговор? Хотя, погодите, я сам угадаю. Пегги вытягивает из вас, Денис, какие-то секреты о деятельности русской делегации?

— Ты не угадал, Алекс, — остановила его Пегги. — Просто я рассказывала нашему русскому другу кое-что о Марлен, рядом с которой он оказался и был просто ослеплен ее красотой и величием.

— Да? А мне показалось, что вам нравятся совсем иные женщины, — игриво посмотрел на Реброва Крафт. — Я имею в виду — другого плана.

— Мне нравятся разные, — буркнул Ребров.

— Ого! И это правильно!

Заметив, что Реброву неприятен этот разговор, Крафт тут же сменил тему.

— Кстати, о Марлен. У нее есть сестра Элизабет. Англичане нашли ее в одном из самых страшных концлагерей — Берген-Бельзене. Из 60 тысяч узников, содержавшихся в бараках, 10 тысяч были уже мертвы, а еще несколько тысяч умерли в течение нескольких дней после освобождения… А сестра Марлен и ее муж, как выяснилось, просто держали при лагере кафе, где столовались палачи из Берген-Бельзена… Элизабет с мужем были тихие и добропорядочные граждане рейха, которые делали свое дело. Элизабет представляла из себя красивую, здоровую, хорошо упитанную даму, хотя рядом с ней умирали от голода и пыток тысячи… Но эта история вовсе не про Марлен. Эта история про немцев. Руководителей, которых сейчас судят.

— Ты закончил? — осведомилась Пегги, которая сама любила солировать.

— В принципе, да. Но есть еще одна история. Она будет очень интересна нашему русскому другу… На днях американскую делегацию со скандалом покинул один из ее членов. И знаете почему? Он заявил, что в американской делегации слишком много евреев, которые стали американскими гражданами совсем недавно — или перед самой войной или даже во время нее. Эти эмигранты из Германии, бежавшие от нацистов, думают не о правосудии, а о мести, заявил этот человек… И поэтому он не хочет участвовать в пародии на суд, где не будет места справедливости и закону.

После небольшой паузы Пегги сказала:

— Сдается мне, в этой истории чего-то не хватает.

— Да, — согласился Крафт. — Не хватает фамилии героя. Так вот это хорошая немецкая фамилия. Он сам из семьи немецких эмигрантов.

— Как и ты, — показала Крафту язык Пегги.

— Увы, — склонил голову тот. — Не всем же выпало счастье родиться ирландцами.

Постскриптум

«Предлагаю устроить в крыле для свидетелей просмотр фильма о злодеяниях нацистов, чтобы несколько сбить с них спесь перед выходом к свидетельскому барьеру. Я имею в виду таких людей, как секретарша Гесса фрейлейн Шпеер — фанатичную нацистку, упорно настаивающую на том, что нацисты не совершали ничего предосудительного, а все ужасные вещи — лишь происки пропаганды.

Я имею в виду и прочих милитаристов, полагающих, что честь Вермахта осталась незапятнанной их беспрекословным подчинением Гитлеру».

Густав Гилберт, американский психолог, работавший с подсудимыми на процессе

Глава VIII

Она принесет себя в жертву

Прием в честь начала процесса, который американцы закатили в ресторане «Гранд-отеля» был в самом разгаре. Напитки лились рекой. Разгоряченные гости уже принялись за танцы. Блистательная Марлен Дитрих была, разумеется, в центре внимания. Группа советских переводчиц вдруг дружно затянула «Из-за острова на стрежень…». Американцы и англичане шумно зааплодировали. Ребров, рассеянно наблюдавший за происходящим из-за мраморной колонны, вдруг заметил, что княгиня Трубецкая пробирается к выходу, и устремился следом.

— Добрый вечер, Татьяна Владимировна, — негромко окликнул он ее в пустынном фойе.

— A-а… это вы, молодой человек, — обернулась княгиня. — А я вот решила покинуть сие торжество. Утомилась, знаете ли… Отвыкла. И потом все французы ушли, мне неловко оставаться, ведь я все-таки здесь от лица Франции. — А что случилось?

— Случилось, что ваш большой начальник, господин Вышинский, обидел Францию. Он сказал, что поднимает бокал за самых лучших и благородных союзников СССР — англичан и американцев… Французов то ли забыл, то ли нарочно не упомянул. Они обиделись и покинули зал. А я вот задержалась, заболталась со старыми знакомыми.

Ребров помог княгине надеть весьма скромное на вид пальто.

— Татьяна Владимировна, я хотел спросить вас… Как Ирина Юрьевна?

— У нее сильный жар, бедняжка вся горит. Но американцы помогли с лекарствами, так что все будет хорошо. Со временем, конечно.

— Я мог бы отвезти вас домой… У меня машина.

— Бог ты мой, какая роскошь! Свое авто! Ну что ж, если вы не шутите… А то в городе такая погода, что хороший хозяин и собаку на улицу не пустит.

Сумрачные улицы и переулки Нюрнберга были пустынны.

— Татьяна Владимировна, я хотел… — нерешительно начал Ребров.

— Ах, Денис — ведь вас, кажется, так зовут? — не стоит ничего говорить. Я все понимаю, но…

— Но почему два человека, молодых и свободных, не могут просто любить друг друга? — упрямо воскликнул Ребров. — Не понимаю! Почему всех это раздражает? Почему все хотят помешать? Лезут им в душу?

— Да все вы понимаете, мой дорогой, — вздохнула княгиня. — В том-то и дело, что вы оба не свободны. Вы скованы по рукам и ногам. Цепями неимоверной тяжести и крепости. Потому что за каждым из вас другой мир. И не просто другой, чужой, а — враждебный, с которым не может быть примирения.

— Господи, да мы русские люди!

— Русские. Да не те…

— И что же делать?

— Не знаю. Только Ирину мне безумно жаль, потому что поступит она, как и должно русской женщине.

— То есть?

— Пожертвует собой.

— Но почему она должна жертвовать собой? Зачем?

— Потому что она не может иначе. Доля наша такая, доля русских баб…

— И что она сделает с собой?

— Не знаю. Помните, как у Ивана Алексеевича Бунина в рассказе? Герой получает письмо. Это была ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть… Бесполезно длить и увеличивать нашу муку… Это про нее, про Ирину. Она поступит именно так.

— Как?

— Принесет себя в жертву.

Постскриптум

Бывшие служащие вишистской милиции, выполнявшие во время оккупации Франции задания гестапо, теперь примазывались к партизанам. Участие в наказании женщин, которые вступали в связь с немцами, казалось самым очевидным способом проявить свою лояльность новой власти. Наказать беззащитных женщин — значит войти в круг победителей. Остричь легкомысленную женщину наголо и выставить на поругание — означало зачислить себя в число борцов Сопротивления. А толпа с удовольствием наблюдает за издевательством.

Из воспоминаний французского партизана

Глава IX

Это был американец

Распрощавшись с Трубецкой, Ребров, подумав, решил вернуться в «Гранд-отель»: в конце концов, задачу наблюдать за происходящим и делать выводы никто не отменял. Припарковав машину, он вдруг ясно услышал два выстрела.

От громоздкого черного автомобиля, стоящего совсем недалеко от входа в отель, в сторону развалин бежал человек с пистолетом. На мгновение остановившись, человек обернулся и тут же пропал среди обрушенных стен…

Когда Ребров подбежал к машине, он увидел, что правая дверца распахнута, а шофер, сержант Советской армии, лежит головой на руле.

— Живой? — спросил Ребров, осторожно откидывая тело на спинку сиденья.

Сержант застонал.

— Кто стрелял? Кто это был?

— Американец, — еле слышно прошептал сержант. — Форма американская…

От отеля к автомобилю, рядом с которым стреляли, уже неслась американская военная полиция. Когда они подбежали, сержант был уже мертв.

— Американцы звонят, извиняются, — сказал Руденко, положив трубку телефона. Он обвел взглядом присутствующих. На утреннее совещание в кабинете Руденко, едва успевавшего отвечать на звонки, были приглашены Покровский, Зоря, Александров, Филин и Ребров, как непосредственный свидетель происшедшего.

— Не верят они, что это мог сделать американец, — разводит руками Руденко. — Говорят, что ваш сотрудник ошибся или не расслышал… Товарищ Ребров, так ты точно расслышал, что сказал сержант?

— Точно. Ошибиться я не мог, — Ребров встал, чтобы его ответ звучал как можно убедительнее, по-официальному.

— Да ты сиди, — махнул рукой Руденко.

— Но, товарищ генерал, — вмешался Филин, с которым Ребров поздно ночью обсуждал ситуацию. — Это не значит, что это был именно американский военнослужащий. На кой им это нужно?

— То есть?

— Это мог быть немец, раздобывший американскую форму. Кстати, убежал-то именно в сторону развалин, где раньше работали военнопленные… Это мог быть один из них.

— Мог-то он мог, да поди теперь разбери… Главное, на кой ему это было нужно?

— Все говорят, что это было покушение на вас, Роман Андреевич. Журналисты уже передали эту версию в газеты… — вмешался Покровский. — А покушение на вас, главного обвинителя от СССР, это уже очень серьезно. И очень многим на руку.

— Многим — это не разговор, — отрезал Руденко. — Кому именно? Что я Москве докладывать буду? И главное — как это может отразиться на процессе? Вот что меня тревожит.

— Ну, давайте еще раз подумаем, что же именно произошло. С самого начала, — спокойно сказал Филин. — Стрелять именно в сержанта Бубнова — кому это нужно? Какой тут смысл?… Можно допустить, что стреляли просто в члена советской делегации — неважно в кого. Просто из слепой ненависти к русским. Но тогда зачем это делать прямо у «Гранд-отеля» и именно во время приема по поводу начала процесса?.. Скорее всего, рассчитывали, что в машине находился кто-то, кроме шофера. А нападавший просто не разобрался в темноте и спешке, что в ней никого нет… Вы этой машиной часто пользуетесь, Роман Андреевич?

— Несколько раз ездил.

— Значит, вариант покушения именно на вас в принципе реален…

— Да все тут ясно, — рубанул воздух ладонью Покровский. — Покушались именно на Романа Андреевича. А смысл очень простой — прервать работу трибунала или вовсе сорвать ее!

— Могли рассчитывать поссорить делегации, — вступил в разговор Александров. — Главный советский обвинитель убит в американской зоне оккупации. Сразу возникает миллион вопросов. Что — прошляпили? Или сознательно допустили? На глазах у сотен журналистов со всего мира! Тут такой скандал развернется, что ого-го!

— Да, — вздыхает Руденко, — небо покажется с овчинку.

— Шум уже поднялся, а мы молчим, — подал голос Зоря. — Может, надо сделать какое-то заявление? Выразить протест?

— А что это даст? — не согласился Филин. — Американцы и так землю роют — вон Реброва чуть не загребли, мы его еле отбили… Наш протест в данной ситуации будет выглядеть только как нагнетание обстановки. А нам нагнетание вокруг процесса ни к чему.

— Согласен с тобой, Сергей Иванович, — подвел итог Руденко. — Думаю, спешить не надо. Для нас главное — процесс. Он должен идти нормально, столько сил в него вложено, такое значение весь мир ему придает… Пусть американцы занимаются расследованием, посмотрим, что они выяснят, кого поймают…

— Думаю, никого, — откинулся на спинку кресла Филин. — Им это не выгодно. Если убийца немец — налицо разгильдяйство с их стороны. Если американец — еще хуже.

— Ну, пусть тогда чувствуют себя перед нами виноватыми, — усмехнулся Руденко. — Это не помешает. В случае чего — напомним, что за ними должок имеется.

— Идиоты! Сто раз идиоты! Тысячу раз идиоты! Миллион!.. Убили русского шофера… Зачем? Чего они этим хотели добиться?

Барон был в гневе. Его буквально трясло.

— Только разозлили американцев! Русские теперь могут потребовать более жесткого отношения к немцам! Твой друг, которого ты так расхваливал, имеет отношение к этому маразму?

Олаф покачал головой. Он сидел в кресле, а обычно спокойный барон как тигр метался по своему кабинету.

— Это, конечно, глупо, господин барон, но…

— Что? Какое тут может быть «но»?

— Многие немцы просто в отчаянии. Когда я вижу их на улицах с какими-то узлами в руках, что-то везущих на телегах и велосипедах, они представляются мне призраками, которым уже нет места на земле Германии… Призраками с пустыми глазами. Люди просто сходят с ума от унижения, которому, кажется, уже никогда не будет конца!

— И поэтому надо убивать русского шофера в звании сержанта?

— Думаю, целью все-таки был русский генерал. Если бы это удалось, то…

— Если бы! — сардонически засмеялся барон. — Если бы Германия выиграла войну, сейчас бы она диктовала условия! Кстати, не представляю себе, что случилось бы, если бы убили главного русского обвинителя? Что изменилось бы?.. Русские назначили бы нового обвинителя и удесятерили свою жесткость. И им бы никто не возражал. Но убили простого шофера! Непростительная глупость! Я убеждал американцев, что мы контролируем все немецкие силы здесь, что никаких сюрпризов и эксцессов не будет… А теперь я выгляжу перед ними как хвастливый петух, который ничего не может сделать. А значит, ничего не может требовать!

— Можно сказать им, что это был свихнувшийся фанатик. Одиночка! Такие есть.

Барон укоризненно посмотрел на Олафа.

— Именно так я и сказал им. Потому что больше сказать просто нечего. Но этого слишком мало, катастрофически мало!.. Мы должны доказывать, что без нас американцам не справиться! После того, что случилось, нам теперь нужно продемонстрировать им свою значимость и незаменимость. Кое-что я уже предпринял.

Олаф вопросительно взглянул на барона.

— Американцы прислали в Германию специальную группу экспертов, которые должны отыскать все, что относится к экспериментам медиков СС и гестапо с применением мескалина.

— Мескалина?

— Да. Это препарат, который получали из эссенции какого-то редкого кактуса. Медики СС искали средство подавить волю человека, парализовать психику, изменить его поведение в нужном направлении.

— Я слышал, что эти опыты проводились над заключенными в лагерях, в первую очередь русскими пленными. Об этом, кстати, говорят на процессе русские обвинители. Это одно из самых тяжелых обвинений.

— Знаю. Но при этом в Америке создано «Подразделение 19», которое должно, используя полученные СС результаты, создать препараты для особо засекреченной американской агентуры. Речь идет об оружии специального назначения — химических, биологических и психологических средствах воздействия… Пришлось выдать американцам часть документов, которые находились у меня на хранении.

Олаф не смог скрыть изумления.

— Да-да, они хранились у меня, и я не собирался их никому отдавать. Но… После этого дурацкого покушения мне пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы набить цену перед американцами. Но этого мало. Надо дать им что-то еще…

— Если бы мы знали, где спрятано «альпийское золото»… Можно было бы откупиться им. Ну не всем конечно… Только маленькой его частью.

— Нет, с золотом мы спешить не будем, — задумчиво сказал барон. — Золото мы прибережем. Ты рассказывал мне про группу этого твоего друга Гюнтера Тилковски… Ну, про их план захвата членов трибунала и освобождение подсудимых…

— Не думаю, что у них что-то получится.

— У них не получится ничего, — решительно отрезал барон. — Ровным счетом ничего. Потому что они будут арестованы американцами.

— Американцы вышли на них?

— Пока еще, слава богу, нет. Но скоро выйдут.

Барон загадочно улыбнулся. Олаф, глядя на его улыбку, заметно побледнел.

— Но, господин барон…

— Да, мой мальчик, да! Американцы выйдут на них, потому что мы с тобой сдадим их американцам, — барон говорил жестко, не выбирая выражений. — Мы сдадим их вместо золота. Золото нам еще понадобится самим, если мы его отыщем. Оно понадобится будущей Германии. А эти сумасшедшие с их идиотскими планами никому не нужны.

Барон брезгливо махнул рукой.

— Они только мешают. Пора пришла избавиться от них. Но не просто избавиться, а с выгодой для себя. Пусть послужат великому делу возрождения Германии. В конце концов, они немцы.

Олаф встал, голос его дрогнул.

— Вы предлагаете мне предать друга… Я не могу, господин барон. Вместе с Гюнтером мы рисковали жизнью, мы дружим с детства!

— Я понимаю твои чувства, мой мальчик.

Барон подошел к Олафу вплотную и положил руку ему на плечо. Сильно, так, чтобы Олаф почувствовал, сжал пальцы.

— Но я предлагаю тебе не предать его, а спасти! Понимаешь — спасти. Если они предпримут что-нибудь, их просто перебьют, как щенков. А если американцы арестуют их раньше, еще до того, как они что-то предпримут, до того, как они наделают кровавых глупостей, они останутся в живых. Мало того, через какое-то время выйдут на свободу. Достаточно быстро. Потому что их вина в таком случае будет детской шалостью на фоне других. Пойми это, Олаф! Я не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь чувствовал себя предателем. Ты просто спасешь их от смерти. Причем смерти глупой и ненужной Германии. И заодно поможешь нашему делу. Найди мне этого Гюнтера и его группу. Найди. Это приказ.

Постскриптум

«Лионский мясник» (Клаус Барбье — шеф гестапо в Лионе) был известен французам своими изуверскими методами ведения допросов… Барбье обратился в армейскую контрразведку США и был сразу взят на роль платного информанта… Так началась роковая двойная игра, в ходе которой, с одной стороны, агенты США продолжали охоту за военными преступниками в интересах Нюрнбергского трибунала, а с другой за кулисами в молчаливом единодушии ревностно заботились о том, чтобы «ценные люди не предстали перед ликом своих обвинителей».

Гвидо Кнопп, известный немецкий историк и писатель

Глава X

Истинные германцы

Советский обвинитель Лев Смирнов показал судьям и залу большую книгу в кожаном переплете, напоминавшую своими объемами средневековые инкунабулы.

— Перед вами отчет генерал-майора Штрумпфа своему начальству об успешной ликвидации варшавского гетто. Тут только имена умерщвленных. Ваша честь, — обратился он к председателю суда, — прошу вас приобщить эту книгу к вещественным доказательствам. А теперь я хочу привести цитаты из дневника генерал-губернатор Польши Ганса Франка, находящегося на скамье подсудимых. Вот что он пишет… «То, что мы приговорили миллионы евреев умирать с голоду, должно рассматриваться лишь мимоходом… С Польшей нам надо вести себя как с колонией. Все поляки станут просто рабами Великого германского рейха…»

Франк, сидящий на скамье подсудимых сгорбился и напрягся.

— Именно Франк отдал приказ «со всей жестокостью и безжалостностью ликвидировать варшавское гетто», — продолжил Смирнов. — Описывая начальству выполнение этого приказа, генерал Штрумпф пишет: «Я решил уничтожить всю территорию, где скрывались евреи, путем огня, поджигая каждое здание и не выпуская из него жителей». Эсэсовцы и приданная им в помощь военная полиция и саперы заколачивали выходные двери, забивали нижние окна и поджигали здание. Тех, кто пытался выбраться из огня, убивали. В отчете говорится: «Солдаты неуклонно выполняли свой долг и пристреливали их, прекращая агонию и избавляя их от ненужных мук». Тех, кому удавалось все-таки уползти и скрыться в руинах, разыскивали с собаками… Тех, кто искал спасения в канализации, выкуривали газовыми шашками…

«В один только день, — свидетельствует Штрумпф, — мы вскрыли 183 канализационных люка и бросили туда шашки. Евреи, думая, что это смертельный газ, пытались спасаться наружу. Большое количество евреев, которое, к сожалению, точно не поддается учету, было истреблено также путем взрыва канализационной системы. Саперы показали себя при этом мужественными людьми и мастерами своего дела»…

Прошу обратить внимание суда на следующее признание… «Чем больше усиливалось сопротивление, тем более жестокими и беспощадными становились люди СС, полиции и вооруженных сил… Они выполняли свой долг в духе тесного сотрудничества и показывали при этом образцы высокого солдатского духа… Работали без устали с утра до поздней ночи. Солдаты и офицеры, полиция, в особенности те из них, кто побывал на фронте, также доблестно и прекрасно проявили при этом свой германский дух». Вот он — идеал гражданина нацистского государства. Вот образец того, как все те, кто сидит сегодня на скамье подсудимых, воспитывали «истинных германцев»…

Смирнов отложил книгу в сторону, прокашлялся и продолжил:

— Представляя суду доказательства по разделу «Преступления против мирного населения», хочу предъявить следующий предмет…

Он повернулся к столу, стоявшему рядом с трибуной. Стол был накрыт белой простыней. Обвинитель откинул простыню, и в зале наступила мертвая тишина.

На столе, под стеклянным колпаком, на изящной мраморной подставке стояла человеческая голова с темными, длинными, аккуратно зачесанными назад волосами. Но размером она была всего лишь с большой кулак…

— Такого рода чудовищные «сувениры» изготовляли нацистские изуверы в концентрационных лагерях, по специально разработанным там после чудовищных экспериментов технологиям. Начальник лагеря дарил «изделия» в качестве сувениров своим высокопоставленным посетителям.

На гостевом балконе истошно вскрикнула женщина. У молодого американского солдата в очках, стоявшего за подсудимыми, закатились глаза и подкосились ноги. Сослуживцы быстро вывели его из зала.

Все подсудимые сидели как каменные. Вдруг кто-то из них истерически то ли закашлял, то ли захохотал.

Постскриптум

Когда смотришь на скамью подсудимых, невольно возникает сравнение с открытым вольером зоологического сада, куда из темных клеток выпускают на дневной свет диких зверей. Они теперь безопасны, можно без страха изучать их ужимки, но мороз проходит по коже, если подумать о возможной встрече с этими опасными хищниками, когда они были на свободе и, оскалив зубы, выходили на добычу.

Роман Кармен, газета «Известия», 28 ноября 1945 года

Глава XI

Я жил в другом мире

Ливший с утра мелкий бесконечный дождь, походивший на туман, прекратился, и выглянувшее солнце залило пустынный пригород Нюрнберга ослепительным светом.

Ребров остановил машину у скромного особнячка, казавшегося под солнцем декорацией на театральной сцене.

— Вот и приехали, — повернулся он к Ирине, сидевшей рядом. — Кажется, здесь.

Они выбрались из машины и какое-то время просто стояли, пораженные тишиной, покоем и отсутствием страшных черных развалин, к которым так привыкли глаза в центре Нюрнберга.

— Как тихо и красиво, — вздохнула Ирина. — Как будто нет никакого трибунала, никаких нацистов, лагерей… Ничего.

Ребров подошел к калитке, позвонил. Через несколько томительных минут из дома вышел высокий худой мужчина в просторной вязаной кофте с длинными седыми волосами. Когда он, тяжело передвигая ноги, подошел к калитке, стало видно, что он уже совсем старик. Но горбоносое лицо с изрезанными морщинами щеками было значительно и по-своему красиво, словно на рисунке Дюрера.

— Чем обязан? — церемонно спросил он. В глазах его было знакомое беспокойство, с каким большинство немцев смотрело на своих победителей.

— Господин Гланц? — подчеркнуто вежливо осведомился Ребров.

— Совершенно точно.

— Мы — журналисты, аккредитованные на процессе.

— Американцы? — спросил Гланц, внимательно оглядев Реброва и задержав взгляд на Ирине.

— Нет. Мы из Франции.

— Вот как. Из Франции… А чем я могу быть вам интересен, господа?

— Господин Гланц, многие люди считают Адольфа Гитлера вашим учеником и последователем…

Гланц покачал головой. Было непонятно, соглашается он или протестует.

— Нам бы хотелось узнать ваше мнение о том, что произошло с немцами и Германией?

— Давно уже никого не интересовало мое мнение о немцах и Германии, — словно разговаривая сам с собой, пробормотал Гланц. — А зачем это вам?

— Нам кажется, сейчас очень важно разобраться во всем, что произошло с Германией и немцами. И возможно ли повторение?

— Ну, если вам угодно… Хотя, как вы понимаете, этот разговор не доставит мне удовольствия. Но вы — победители сегодня…

Старик открыл калитку и пригласил Реброва и Ирину в дом.

Он провел их в типичный кабинет книжного человека — массивный письменный стол у окна, прикрытого тяжелыми шторами, стены плотно увешаны старинными картинами и оружием. Гланц сел в кресло с высокой прямой спинкой, Ирина и Денис устроились на громоздком и неудобном диване.

— Простите, мне нечем вас угостить, — развел руками старик. — Итак, с чего начнем?

— Видимо, с вашего знакомства с Адольфом Гитлером, — предложил Ребров, раскрыв блокнот.

— Ну, конечно… Но он не был тогда тем Гитлером, которого сегодня знает весь мир. Он был совсем молод, придавлен бедностью, даже нищетой, но его очень интересовала история, вернее, мир древних германцев, их верований, законов…

— Простите, а почему он пришел именно к вам? — спросила Ирина.

Гланц посмотрел на нее с укоризненной улыбкой.

— Потому что это был мой мир. Я был один из тех, кто его увидел в своих мечтах. Увидел, а потом рассказал о нем другим немцам.

— А с чего началось ваше увлечение древними германцами? — решил уточнить Ребров.

— С неприятия того пошлого и грязного мира, который окружал меня. Еще в детские годы я страстно интересовался средневековым прошлым Европы и религиозными рыцарскими орденами. Это был прекрасный мир сказочных героев, совершенных и неотразимых в своем величии. Я с головой ушел в их историю, легенды, предания… Увлечение было настолько сильным, что я даже решил принять послушание в аббатстве недалеко от Вены, хотя семья была категорически против. Я стал братом Георгом. Белый камень церковных залов с готическими сводами, белые плиты надгробий, строгий романский стиль, белые сутаны братьев, уединенный монастырский сад, мозаика цветных стекол и могилы двенадцатого века герцогов Баденбергов… Я словно вернулся в те времена, я почувствовал себя приобщенным к священной элите германской древности. Я стал писать о том, что чувствую и переживаю. Самая первая из моих опубликованных работ — размышления об изображении на могильном камне, извлеченном из-под монастырских плит. На камне был изображен воин, поражающий неизвестное мерзкое животное…

— Это весьма распространенный сюжет того времени, — пожал плечами Ребров. — Рыцарь, поражающий змея или дракона.

— Да, но я вдруг ясно увидел в этой сцене истину — аллегорическое изображение вечной борьбы между силами добра и зла, которой нет конца. К тому времени я уже был готов это увидеть. Меня особенно увлекла бестиальная интерпретация зла на этом древнем камне.

— То есть вы увидели зло как злобное животное, угрожающее миру? — тихо спросила Ирина.

— Вот именно. Есть страшный зверь, который живет во многих людях и является корнем всякого зла в мире.

Гланц сидел, откинувшись на спинку кресла, спина его была прямой, глаза полуприкрыты. Он явно увлекся своими воспоминаниями, которые давно уже были никому не интересны. Время от времени он открывал глаза и смотрел на Ирину. Было видно, что он обращался только к ней. И Ребров подумал, что любой мужчина в конце-концов мечтает только о том, чтобы быть понятым прекрасной женщиной.

— Я был страстно увлечен своими мыслями. Начал заниматься зоологией. Изучал Священное писание, апокрифы, современную археологию и антропологию… И в какой-то момент мне вдруг стало ясно, что доброе и светлое начала в мире воплощены в арийской расе, а различные темные отклонения, злые начала воплощены в негроидах, монголоидах, семитских жителях Средиземноморья…

— Вряд ли эти откровения соответствовали христианскому вероучению, — возразила Ирина.

Гланц ничуть не смутился.

— Да, эти убеждения были, мягко говоря, неортодоксальными, и вызвали серьезные трения между братом Георгом и его наставниками в аббатстве. К тому же я тогда полюбил женщину, полюбил страстной плотской любовью. Меня призвали «отвергнуть соблазны мира и плотской любви», но мое стремление к свободе мыслить и чувствовать оказалось сильнее, и я покинул аббатство. Мир, в который я вернулся, оказался ужасен и убог одновременно, несмотря на технические достижения. Миллионы людей гибли в убийственной войне, развязанной ради чьих-то личных целей. Люди убивали друг друга, рвали на части, травили ядовитыми газами, и никто не знал, зачем и ради чего. Дикость звероподобных людей означала конец культуры и конец того человека, который был прекрасен…

Я снова вернулся мыслями к рыцарским орденам, которые сражались против варваров. Они тогда оказались внутри страшного и безжалостного кольца из исламских сил Северной Африки, Среднего Востока, Балкан, аморфных монгольских орд. Их мир мог выстоять только сохраняя свою арийскую чистоту. Ведь тогдашнее христианство представляло из себя воинственный аристократический монастырь, из которого рыцари-монахи уходили прорывать окружение темных агрессивных сил.

— То есть Средние века представлялись вам Золотым веком арийцев? — уточнила Ирина.

— Да, это был завораживающий мир. Мир отважных рыцарей, благочестивых монахов, великолепных замков, богатых монастырей, прекрасных, чистых и верных женщин… Он поддерживался расово-рыцарским культом религиозных и военных орденов. Старые княжеские династии Германии культивировали в своих замках и дворцах искусство и таланты, они были для них единственным историческим инструментом прогресса. И, напротив, всегда существовал мертвый груз низших каст, подвергавший развитие нации опасности своими вульгарными требованиями раздела власти. Эти касты низших человекоподобных тварей совершенно не понимали свою расовую, природную неспособность к делу управления. Они были способны только разлагать и опошлять.

— И все-таки они тоже были людьми, — заметил Ребров.

— Нет, они были лишь человекоподобными существами, способными только разрушать. Так что ариогерманцы обладали абсолютной правотой, когда распространяли свою власть по всему миру. Германия уже не могла себе позволить лишиться «золотого руна мира», поскольку вся планета была ее естественной колонией…

— В наше время в соответствии с принципом расовой чистоты это право означало ферму для каждого смелого германского солдата и поместье для каждого офицера в Крыму? — подвел итог грезам Гланца Ребров. — А рабы из низших рас должны были работать на ариогерманцев?

Гланц прикрыл засиявшие было молодым блеском глаза.

— Конкретные формы меня не волновали.

— Ну да, ими занялись Гитлер и воинство СС!

— Но где же тут христианство? Христианские добродетели? — горячо вмешалась взволнованная Ирина. — Вы же христианин!

— Вы говорите об их нынешнем понимании, а религия того времени не была столь безвкусно человечной и вялой, — потер висок пальцами Гланц. — Это был крайне аристократичный культ истинных арийцев, осознающий свою силу и свой долг. Строгая, военизированная экономическая и политическая организация, рассчитанная на героических людей. Религия тогда безжалостно искореняла человеческие подвиды, несущие страшные звериные начала… Или же гуманно содержала их в еврейских гетто, чтобы они не заражали прекрасный мир! Это был величественный и прекрасный расцвет героической религии, искусства и культуры, носителями которого были истинные арийцы…

— Это вы так считаете — не выдержал Ребров. — К тому же ваш мифический мир проиграл свою битву.

— Увы… Уничтожение тамплиеров в 1308 году стало сигналом конца этой эпохи и началом торжества низших расовых сил. С этого момента расовые, культурные и политические достижения Европы стали медленно угасать. То, что приходило на смену, было ужасно. Рост городов, собиравших все нечистоты мира, распространение бездуховного торгашеского капитализма, возникновение рабочего класса, ни к чему не привязанного, скомпрометировали аристократические принципы и идеи расовой чистоты.

— Они просто оказались несовместимы ни с новой жизнью, ни с идеями христианства.

— Христианство, — поморщился Гланц. — Из суровой самоотверженной веры оно превратилось в сентиментальную альтруистическую басню, утверждавшую, что все люди равны, что нужно любить своего соседа, независимо от того, какой он расы и какие начала в нем заложены… Европа стала жертвой длительного процесса разложения, закончившегося торжеством темных народных масс и демагогов, которые ублажали их слух болтовней о равенстве и братстве. Но отважный воин, поражающий зверя, не может быть ему равен! Тем более, он не может быть ему братом.

— То есть для вас мир разделяется на светлую сторону голубоглазых и светловолосых арийцев и темные владения неарийских демонов? За одними добро, спасение, порядок, а другие способны только на зло, хаос и разрушение? Я правильно формулирую ваши идеи? — поинтересовался Ребров.

Гланц вздохнул.

— Примерно, молодой человек, весьма приблизительно. Они были не столь грубы, в них было много чувства — чувства прекрасного, даже невыразимо прекрасного…

— И тем не менее. Арийцы представлялись вам источником и инструментом всякого блага, аристократизма, творческих достижений, тогда как неарийцы механически связывались с порчей, разложением, с разрушительными стремлениями. А в чем конкретно должно было выразиться это противостояние? В каких действиях?

— Тогда мной владела мысль о необходимости современного крестового похода против политической эмансипации народных масс, против парламентской демократии и социалистических революций, построенных на идее всеобщего равенства.

— То есть мир сверхлюдей, чистокровных арийцев, столь непохожий на то, что вы видели вокруг, должен был всеми возможными способами противостоять неарийцам? Отсюда следовала необходимость установления ариогерманской империи, не имеющей никаких моральных обязательств перед остальным миром…

— В вашем изложении эти идеи выглядят очень грубо и жестко, — задумчиво сказал старик. — Для меня же тогда это были скорее мечтания, если хотите, сны об утраченном прошлом… У меня не было никаких идей и надежд по поводу претворения их в жизнь. Так человек, оскорбленный в своих лучших чувствах грязной и уродливой реальностью, уходит в грезы. В грезы, где все понятно определенно. Это была мечта о совершенном человеке, к которому надо стремиться.

— И поэтому нужно обеспечить расовое превосходство арийцев, — настойчиво уточнил Ребров. — Для чего нужны законы о запрещении межрасовых браков, размножение чистокровных германцев путем полигамии и создание материнских домов, где незамужние германские женщины хороших кровей смогут зачинать детей от чистокровных героев…

— Еще раз говорю вам, что это все были лишь мечтания кабинетного ученого и фантазера, каковым я был тогда. Был и остаюсь до сих пор.

— Но идея домов материнства Lebensborn для молодцов из войск СС разве не оттуда?

— Вероятно, — не стал спорить Гланц. — Вероятно, когда Гитлер и Гиммлер придумывали их, они опирались на какие-то мои мысли, но ведь я не имел никакого понятия об СС, гестапо, концлагерях!.. Кстати, если вы так хорошо осведомлены о моих взглядах, вы должны знать, что, когда Гитлер пришел к власти, издание моих трудов было запрещено! Научные кружки, которые я вел, были распущены по приказу гестапо, журналы закрыты.

— Видимо, Гитлер уже почувствовавший себя тогда сверхчеловеком, не хотел, чтобы кто-то знал, что за его взглядами не воля богов, а мечтания кабинетного ученого, над которыми многие смеялись.

— Наверное, — пожал плечами Гланц. — Но не старайтесь меня обидеть. Вам не понять, что двигало мной тогда… Что терзало мою душу, какие страхи за страну раздирали ум! Германия была унижена и оскорблена поражениями, хаосом, нищетой, высокомерным издевательством Запада… На Гитлера, конечно, повлияли мои описания древнего Золотого века, эти идеи были широко распространены тогда, но это лично он превратил абстрактные чувства и меланхолическую ностальгию в радикальное движение, которое привело к национальной революции и государственному перевороту. Я о таком не мог и думать! Я мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, а услышал чудовищный рев взбесившихся мясников.

— Скажите, а Гитлер действительно верил в силу Копья Судьбы, о котором столько говорят?

— В какой-то момент он мог верить в его силу. Он мог внушить себе эту веру, потому что больше у него ничего не было. В каждом человеке живет желание верить. Только желание это может быть сильнее или слабее в зависимости от обстоятельств.

— А может, он просто понимал, что с этим Копьем и вашими видениями Золотого века он предстает перед толпой не как некий политикан, а как «великий и посвященный», наделенный огромными силами и поддерживаемый демоническими силами?

— Вполне возможно. Он знал, как обращаться с толпой и что ей надо говорить.

— Послушайте, но неужели вы не понимали, что происходит в Германии в действительности? Оказалось, что Гиммлер и Геббельс — вот ваши воплощенные в жизнь идеалы.

— Я еще раз повторяю — не пытайтесь меня оскорбить. Вы просили рассказать о прошлом — я рассказал. К моей сегодняшней жизни это уже не имеет никакого отношения. Я живу мыслями о том, как согреться и поесть. Вот и все. Все мои близкие погибли во время бомбежек. Или вам хочется и меня потащить на ваш суд? Пожалуйста, я не боюсь его — присылайте своих солдат.

Они уже уходили, когда Гланц вдруг сказал, глядя на Ирину:

— В вас чувствуется аристократизм. Меня не обманешь. Ради таких женщин мужчины совершают подвиги.

— Но во мне нет ни капли германской крови, — возразила Ирина.

Гланц ничего не ответил.

— Вот еще один ни в чем не повинный, ничего не знавший, ничего не подозревавший… — прищурившись, сказал Ребров, когда они с Ириной вышли на улицу, и добавил: — Все великие идеи безжалостны…

Солнца уже не было, опять сеял мелкий дождь.

— Но ведь людям нельзя запретить думать и мечтать, — мягко возразила Ирина. — А все-таки зачем ты его отыскал?

— Все пытаюсь понять, как крохотная партия мрачных фанатиков сумела захватить власть в огромной европейской стране, подчинить себе всю Европу, открыто провозглашая необходимость уничтожения целых народов. Это история, которую человечество не забудет. Любопытство к этой идеологии, исполненной мрачной ярости и ритуальной свирепости, будет долго еще привлекать людей. Но вот как они ее будут воспринимать?

— Ну, я думаю, после всего что произошло, вполне определенно — как людоедское учение.

— Не знаю. Этот старик может показаться даже милым и трогательным в своих воспоминаниях, но ведь это именно он объявил низшие классы общества потомством низших рас, обвинил их в упадке немецкого величия. Он осмелился сказать, что они должны быть попросту искоренены. Он объявил ложью христианскую традицию сострадания к слабым, угнетенным, несчастным.

Ирина помолчала, а потом вдруг призналась:

— И все-таки в нем есть обаяние, правда?

— Правда. Обаяние зла — это извечная проблема для людей. Он смотрел на тебя восторженными глазами, но ведь именно он рассматривал женщин как проблему, поскольку считал, что они гораздо более склонны к животным влечениям, нежели мужчины… Так что только строгое подчинение их арийским мужьям могло, как он выражался, гарантировать успех расового очищения и обожествления арийской расы. А ускорить процесс искоренения низших рас можно и гуманными методами — при помощи стерилизации и кастрации.

— Ужас, — зябко передернула плечами Ирина.

— Так что как бы сей старичок не открещивался от Гитлера с Гиммлером — они его ученики. У них бы не хватило фантазии и ума додуматься самим до такого.

Они сели в машину, Ребров завел мотор. Чуть помедлив, повернулся к Ирине.

— О чем ты думаешь? Тебя что-то гнетет, я же вижу…

— Завтра должна выступать свидетельница… француженка… Она будет рассказывать про то, что творилось в Освенциме, куда ее отправили. Я слышала какие-то обрывки… Это было невыносимо.

— Могу себе представить.

— Но я слышала, как она сказала своей подруге, что принесет в зал пистолет… И когда начнется допрос, будет стрелять в них, в подсудимых, пока не кончатся патроны.

— Думаю, это был просто нервный срыв. И потом пронести в зал пистолет невозможно — свидетелей обыскивают, — успокоил ее Ребров.

Ребров и Ирина стояли у входа в зал заседаний трибунала. В нескольких шагах от них стоял полковник Эндрюс с двумя офицерами охраны. Они о чем-то разговаривали, поглядывая внимательно по сторонам.

Из комнаты свидетелей вышла очень худая темноволосая женщина лет тридцати в сопровождении судебного пристава. Она шла прямо на Реброва, наклонив голову и обхватив себя руками за плечи. Ирина схватила Реброва за руку. Тот кивнул Эндрюсу, и полковник решительно преградил темноволосой женщине путь.

— Полковник американской армии Эндрюс, — официально представился он. — Свидетельница, если у вас есть оружие — сдайте его. Вход в зал с оружием строжайше запрещен.

— У меня нет оружия, — затравленно пробормотала женщина. — И вообще, что вам от меня надо? Я гражданка Франции! Вы не имеете права меня задерживать!

— Мадам, я еще раз прошу сдать оружие. У нас есть основания считать, что оно у вас есть. Вы не пройдете с ним в зал суда. Нам придется подвергнуть вас процедуре обыска.

— Вы не смеете! Слышите, вы не смеете!.. Это фашисты мучили меня в лагере, неужели и здесь вы посмеете!

Женщина вдруг выхватила спрятанный под одеждой пистолет и направила его прямо в грудь Эндрюсу.

— Пропустите меня, я сделаю то, что должна! Я должна сама сделать это! Пропустите или я буду стрелять!

Эндрюс и офицеры замерли от неожиданности. Ребров, оказавшийся чуть позади женщины, неслышно метнулся к ней, перехватил руку с пистолетом, крепко прижал ее к себе, не давая шевельнуться.

Женщина захлебнулась в рыданиях, а Ребров свирепо заорал:

— Врача! Быстрее врача!..

Постскриптум

«Много русских девушек и женщин работают на фабриках „Астра Верке“. Их заставляют работать по 14 и больше часов в день. Зарплаты, они, конечно, никакой не получают. На работу и с работы они ходят под конвоем. Русские настолько переутомлены, что буквально валятся с ног. Им часто попадает от охраны плетьми. Жаловаться на охрану и скверную пищу они не имеют права. Моя соседка на днях приобрела себе работницу. Она внесла в кассу деньги, и ей представили возможность, выбрать по вкусу любую из только что пригнанных сюда женщин из России».

Из письма на Восточный фронт матери немецкого солдата Вильгельма Бока, 221 пехотная дивизия

Глава XII

Ждать и верить

Пора, — сказала Ирина. — А то я опоздаю на самолет и не попаду в Париж на Рождество. Оно, конечно, католическое, но все-таки рождественский Париж стоит того, чтобы его увидеть.

— Погоди, так ты верующая? — удивился Ребров. — Ты веришь в бога?

— Разумеется. А что ты так испугался?

— Просто я опять вспомнил этот рассказ Бунина… Он мне теперь не дает покоя. Ты его помнишь?

— Конечно.

— Там героиня в конце уходит в монастырь…

— Да. Чтобы не длить муку…

— Я надеюсь, у тебя нет таких мыслей?

— Нет. Пока нет. Хотя после всего, что я здесь узнала… Жаль, что ты не можешь поехать со мной. Рождество в Париже!.. Господи, хотя бы несколько дней не видеть эти развалины, глаза немцев, в которых только страх и ненависть. Не слышать их показаний, их рассказов, не переводить отчеты о зверствах… Ребров обнял ее.

— Это ты предупредил охрану? — вдруг спросила она. — Про то, что у свидетельницы будет пистолет?

— Да.

— А Павлик Розен сказал, что я не должна была никому об этом говорить.

— Почему?

— Он сказал, что эта женщина после того, что пережила, имеет право делать то, что считает нужным. И ее никто не посмел бы осудить. Он уверен, что ее бы отпустили.

— Понятно. И видимо, ты с ним согласна?

— Не знаю. От всего, что здесь происходит, я будто отупела. Не знаю, как со всем этим жить. А что ты будешь делать здесь?

— Ждать твоего возвращения. Ждать и верить. Сколько бы ни пришлось.

Постскриптум

«Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними вся в белом… идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь… И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие?»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник»

Глава XIII

Моя рука не дрожит

Поверженная Германия отмечала Рождество 1945 года и встречала новый 1946 год. На разбомбленных улицах жалобно играли шарманки, где-то даже крутились карусели, бродили Санта-Клаусы, голодные дети жадно смотрели на это подобие праздника, тянули руки за жалкими подарками, а их родители не хотели ни вспоминать, ни думать о совсем недавнем прошлом. Они думали только о том, как выжить и не дать своим детям умереть с голода. Когда их спрашивали о Гитлере и фашизме, они просто отворачивались и брели прочь.

Доктор Гилберт шел по широкому коридору тюрьмы мимо часовых, стоящих теперь у каждой камеры. В заседаниях Трибунала был объявлен двухнедельный перерыв, все, кто хотел, покинули уже изрядно надоевший им Нюрнберг. Доктор Гилберт тоже мог уехать, но он не стал этого делать. Он прекрасно понимал, что судьба дала ему шанс, которым он не имеет права не воспользоваться по полной. Рождество в его жизни еще будет и не одно, а вот другого Нюрнберга нет. И тот уникальный материал, который он тут имеет возможность собирать, принесет ему славу, положение и достаток. Именно поэтому он вел негласную войну с военным психиатром доктором Келли, в котором угадывал прямого конкурента по будущим сенсационным публикациям о тайнах Нюрнберга. Убрать Келли мог полковник Эндрюс, и Гилберт настойчиво внушал ему мысль, что источником всех сенсационных подробностей жизни тюрьмы, появляющихся в газетах, является именно Келли. Эндрю уже провел несколько неприятных разговоров с Келли и, судя по всему, развязки было ждать недолго. К тому же Гилберт поставлял спецслужбам куда более интересную информацию о замыслах подсудимых. Его донесения высоко ценил сам Джексон, порой дававший прямые указания выведать ту или иную информацию. Правда, для этого ему приходилось зачастую напрягать фантазию и кое-что додумывать за главарей рейха, но его это не смущало.

Потому что работал он на совесть, не заботясь об отдыхе. Во время судебных заседаний Гилберт постоянно находился рядом со скамьей подсудимых, стараясь не отлучаться ни на минуту, чтобы не пропустить ничего важного. Он не только заносил в блокнот реплики, которыми они обменивались друг с другом, но и следил за тем, что называется «языком тела» — реакциями, жестами, мимикой. А после заседаний шел в тюрьму, в камеры и снова слушал, выведывал, задавал нужные вопросы. И был еще один момент, в котором доктор Гилберт даже не сознавался себе — ему нравилось, что все эти фельдмаршалы, адмиралы, рейхсмаршалы, министры не просто говорят с ним на равных, а радуются возможности поговорить, а порой и заискивают перед ним.

Вот почему доктор Гилберт проводил рождественские каникулы в тюрьме. К тому же он психологически точно рассчитал, что в это время заключенные, сентиментальные немцы, чувствуют себя по-особому тоскливо и одиноко и потому могут быть откровенны больше обычного.

Он остановился у камеры, над дверью которой висела скромная табличка «Герман Геринг». Часовой, отдав честь, лязгнул замком и открыл дверь.

Геринг сидел на топчане, который заменял ему кровать. Выглядел он мрачным, но не подавленным. Гилберт устроился на единственном стуле.

— Как ваше настроение, рейхсмаршал?

— Я не получаю писем от жены и дочери, доктор.

Геринг указал пальцем на фотографии в рамочках, стоящие на столе.

— А ведь перед тем, как добровольно, — Геринг сделал многозначительную паузу, — сдаться американцам, я обратился лично к командующему американской армией генералу Эйзенхауэру с просьбой позаботиться о моей семье. И мне это было обещано. Но сейчас ваши прокуроры и судьи, лишая меня общения с семьей, видимо, таким образом пытаются сломить мою волю… Это напрасный труд.

— Я постараюсь выяснить, в чем тут дело, — пообещал Гилберт.

Геринг не знал, что письма задерживаются по рекомендации именно Гилберта. Джексон, который считал, что предстоящий в скором времени допрос Геринга, безусловно, главного обвиняемого на процессе, будет самым важным моментом суда, ждал от Гилберта постоянных донесений о моральном состоянии Геринга. Глядя на насупившегося рейхсмаршала Гилберт подумал, что этого чертова толстяка превратить в кающегося хлюпика будет совсем не просто. Спесь Геринга никак не убывала, несмотря на все старания Гилберта.

— Вы должны понимать, что в американской армии достаточно людей, которые считают, что в отношении вас и других пленных, после того, что вы совершили, все дозволено. Знаете, какое предложение поступило президенту США из Англии? Использовать немецких военных преступников вместо подопытных животных во время атомных испытаний на Тихом океане…

Геринг уставился на Гилберта, а потом скривился в усмешке.

— Все люди одинаковы. Только фантазии у них разные.

— Тем не менее, вы должны хорошо представлять себе, как к вам относятся в мире. Но я обещаю вам прояснить ситуацию с письмами от вашей семьи, — пообещал Гилберт и подумал, что надо разобраться, что полезнее — чтобы рейхсмаршал не видел писем дочери и жены и злился или чтобы он их получал и почувствовал доверие к нему, доктору Гилберту и стал еще откровеннее…

— Благодарю, — кивнул Геринг. — Буду вам очень обязан.

— Скажите, рейхсмаршал, сейчас вы не жалеете о том, что ради удовлетворения имперских амбиций, Германия развязала столько агрессивных, завоевательных войн? — перешел к серьезному разговору Гилберт.

— Не смешите меня. Америка, Англия, Франция и Россия всегда делали то же самое ради удовлетворения своих имперских амбиций. Сильные государства всегда ведут себя так. Но поскольку мы проиграли, то действия Германии теперь квалифицируются как преступления. Вот и все. Посмотрим, как поведет себя Америка теперь, когда ей очень многое дозволено…

— Неужели вы, готовя войну, не придавали никакого значения тому, что в ней погибнут миллионы людей? В том числе и немцев — молодых, сильных, полных жизни?

— Война есть война. Конечно, люди не хотят войны. С какой стати какой-нибудь свинопас или слесарь захочет рисковать своей жизнью, когда лучшее, что он может получить в результате войны — это вернуться обратно на свою ферму или завод одним куском?

— Куском?

— Я хочу сказать целым — с руками и ногами, а не без них. Естественно, простые люди не хотят войны ни в России, ни в Англии, ни в Америке, ни в Германии. Но, в конце концов, политику определяют не они, а лидеры стран. Они ведут. Кстати, это всегда просто сделать — потащить за собой людей. И не важно демократия в стране, диктатура или парламент.

— Но при демократии люди имеют некоторое влияние на происходящее через избранных представителей. В США, например, только Конгресс может объявить войну.

— Неважно, есть у людей право голоса или нет. Их, этих людей, всегда можно склонить к мнению лидеров. Это очень просто делается. Все, что нужно, — это сказать им, что на них напали, и обвинить пацифистов в непатриотизме. Сказать, что они подвергают страну опасности. Это работает одинаково в любой стране.

— Вы не слишком высокого мнения о людях. И о немцах тоже.

— Они все одинаковы, — высокомерно отмахнулся Геринг.

— Но Гитлер объявил немцев высшей расой.

Геринг пожал плечами и скорчил презрительную физиономию.

— Люди верят, когда им говорят приятное.

— Но Гитлеру вы не возражали…

— А кто ему возражал? Запад? Когда мы делили Чехословакию, французы и англичане просто одобряли то, что говорил Гитлер. Никаких возражений. Я был просто поражен тем, как легко можно решить судьбу целой страны… Гитлер требовал, а в ответ — ни писка. Мы получили все, что хотели. Получили вот так! — Геринг с удовольствием щелкнул пальцами.

Было видно, что он словно вернулся в то время и вновь чувствует себя победителем, у ног которого лежит весь мир.

— Чехов тогда даже не спросили ни о чем. Просто сказали им, дожидавшимся за дверью, что они теперь, по сути, принадлежат Германии. Черт, я тогда даже подумал: а может, это самое Копье Судьбы, с которым носится Гитлер, действительно работает?.. Ведь все происходило как в сказке, было похоже на чудо.

— А как вы смотрите на это сейчас? Когда вы все проиграли?

— Точно так же. Англичане и французы тогда больше всего боялись войны. Им страшно не хотелось воевать. Им очень нравилось жить своей буржуазной жизнью. Они были моральными пораженцами. Им хотелось жить и пить вино, а не сражаться! А еще они все время ждали, когда же мы, наконец, двинемся на русских и потопим друг друга в крови. Вот таков был их гуманизм — пусть льется чужая кровь.

— У вас всегда были такие планы — напасть на русских?

Геринг поерзал на топчане, устраиваясь поудобнее.

— Было понятно, что столкновение с русскими неизбежно. Но мы не собирались действовать по указке Запада. У нас была своя последовательность и свои планы… Мы руководствовались интересами Германии, а не хитроумными расчетами этих жалких и трусливых импотентов. Мы были тогда живыми, из нас била энергия, а они были истощенными и вялыми сибаритами…

В развалившемся на тюремном топчане Геринге уже снова был ясно виден тот самодовольный, наглый, надменный тип, к которому привык весь мир до краха рейха.

— То есть тогда, после подписания Англией и Францией пакта в Мюнхене, вы восприняли это как их прямое согласие на расширение границ Германии на восток за счет России? — уточнил Гилберт.

— Разумеется! А как это еще можно было воспринять? — Геринг уставился на Гилберта. — Англичане всем сердцем желали, чтобы мы начали войну с Россией. И как можно раньше… Их замыслы читались как в раскрытой книге.

Гилберт встал.

— Мне пора. О письмах от вашей семьи я поговорю с начальством. С Рождеством и Новым годом, рейхсмаршал!

— Хотите сказать — с последним Новым годом, — зло блеснул глазами Геринг.

— Это зависит не от меня.

Гилберт уже подошел к двери, когда Геринг его окликнул.

— Доктор!

— Да.

— Смотрите.

Геринг вытянул вперед руку практически в фашистском приветствии, но кулак его был сжат.

— Вы видите, рука не дрожит. Она еще достаточно сильна. Пусть ваши обвинители знают это. Я готов к битве. К настоящей битве.

Идя по коридору доктор Гилберт подумал, что надо как-то усилить моральное давление на Геринга. Например, изолировать его во время обедов и ужинов, для чего пересадить за отдельный стол, чтобы он не мог разговаривать с другими заключенными и чтобы у него не было возможности раздавать им свои указания.

Постскриптум

«Однажды к нам пришел американский шеф-фотограф и сказал, что если у нас есть при себе вспышки, то мы можем пройти с ним. Нас привели в помещение, примерно 40 квадратных метров. У стены стояли столы, света не было. За каждым столом сидело по четыре человека. За одним — Геринг, Розенберг, адмирал Денитц и фон Ширах. За ближайшим ко мне столом Кейтель сидел вместе Йодлем. Я поснимал их со вспышкой. Кейтель закрыл лицо рукой. Затем я подошел к столу с Герингом.

Пока снимали другие фотографы — американцы и французы — он ничего не говорил. Но как только увидел мою русскую форму, то начал кричать: «Что такое, уже нельзя спокойно поесть!»

Тут подошел американский лейтенант и спросил: "В чем дело? Почему Геринг орет?" Понятия не имею, говорю, я хотел всего лишь сфотографировать их. Лейтенант подошел к Герингу и сказал, чтобы он прекратил орать. Но тот не унимался. Тогда лейтенант поднял дубинку и слегка дал ею Герингу по затылку. После этого стало тихо».

Евгений Халдей, советский фотокорреспондент

Глава XIV

Не надо длить муку

Заседания трибунала возобновились 2 января 1946 года. Уже на следующий день начались допросы обвиняемых и свидетелей. Перед трибуналом предстал «свидетель» Отто Олендорф, обер-группенфюрер СС.

Этот человек словно сошел с плакатов, воспевавших образчики «истинно германской красоты». Он производил впечатление человека думающего и интеллигентного, обладающего незаурядными способностями, имел высшее образование, причем окончил университет сразу по двум факультетам — права и экономики. Карьера его была фантастической — в 34 года он стал начальником III департамента службы безопасности рейха и получил чин генерала СС. Правда, войну Олендорф закончил в другом ведомстве — не поладив с заместителем Гиммлера Эрнстом Кальтенбруннером, он перешел в Министерство экономики на должность эксперта по вопросам внешней торговли. Его обожали женщины. Письма и открытки от них он получал и в тюремной камере. Но именно этот человек, как спокойно рассказал он сам, лично руководил уничтожением десятков тысяч людей на оккупированных территориях и восточном фронте. «Неполноценное население», как выразился Олендорф, подлежало «ликвидации» — людей расстреливали айнзатцгруппы, травили газомв специальных фургонах, сжигали целыми деревнями…

В кресле перед микрофоном сидел, положив ногу на ногу, высокий элегантный мужчина, который мог бы служить эталоном «нордической красоты». Он превосходно владел собой, давал четкие и исчерпывающие ответы на вопросы, которые перед ним ставили американский и советский обвинители. Еще полупустой после веселых рождественских каникул зал погрузился в мертвую тишину. Отто Олендорф, командир айнзатцгруппы «D», хладнокровно рассказывал, что к реализации поставленных перед ними задач айнзатцгруппы приступили в начале июля 1941 года. В инструкциях, определявших круг их обязанностей, на первом месте стояла программа ликвидации «лиц еврейской национальности и советских комиссаров». Все «неполноценные лица» назывались «партизанскими бандами». К таковым относили также случайных прохожих или жителей населенных пунктов, чем-либо не угодивших эсэсовцам. Айнзатцкоманды не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. «Моральное воздействие ликвидаций на мирное население было просто поразительно. Особенно из-за большого количества уничтоженных детей в возрасте до 5 лет и даже младенцев…»

Обергруппенфюрер СС Отто Олендорф спокойно поправил и без того безупречный пробор.

Геринг свирепо засопел и хрипло пробурчал сидевшему рядом Гессу, безучастному ко всему, что происходило вокруг:

— Еще один запродавший душу врагу! Эта свинья рассчитывает, что его помилуют, но ему все равно висеть…

Денис сидел за столиком в баре, рассеянно мешал ложечкой сахар в чашке кофе. По радио шла трансляция из зала суда. Олендорфу теперь задавали вопросы адвокаты других подсудимых. Цель их была одна — доказать, что их подзащитные не имели никакого отношения к «ликвидациям». Адвокат имперского министра вооружения Альберта Шпеера поинтересовался знал ли Олендорф, друживший с министром, что тот в 1945 году готовил уничтожение фюрера для спасения Германии и немецкого народа, а Гиммлера за все его преступления планировал выдать союзникам… Ответа Ребров не расслышал, да и ему было совершенно наплевать, что они там планировали, когда стало ясно, что конец близок. Каждый пытался просто спастись, вместо того, чтобы пустить пулю в свой фашистский лоб.

Кто-то сел за его столик. Ребров поднял глаза и увидел Пегги.

— Привет, — кивнул он. — С возвращением в Нюрнберг.

— Спасибо, хотя, признаться, возвращаться ради того, чтобы слышать все это… Как вы думаете, почему этот красавец-генерал столь откровенен сегодня?

— Не знаю.

— Неужели прозрел?

— После таких прозрений, нормальный человек должен застрелиться или повеситься.

— Пожалуй… Вы видели, какой гам поднялся среди подсудимых, когда Шпеер сказал, что готовил покушение на Гитлера? Геринг просто взбеленился. Он стал обвинять Шпеера в предательстве, в том, что он перешел на сторону врага, а тот послал его к черту!.. Я думаю, доктор Гилберт очень доволен.

— Чем?

— Тем, что ему удалось расколоть ряды подсудимых, поссорить их.

— Какая разница!

— Для нашего героя Джексона, на которого работает Гилберт, очень важно не просто вздернуть их, а заставить покаяться, продемонстрировать их свое ничтожество.

— Ну-ну…

Пегги изучающе посмотрела на Реброва.

— У меня к вам разговор…

— Опять про тайные замыслы русских? — натянуто улыбнулся Ребров.

— Нет. Вы, я вижу, не в настроении, но…

Пегги положила перед Ребровым небольшую книжку.

— Это вам.

— Что это?

— Посмотрите.

Денис, пожав плечами, взял книгу. Это был сборник рассказов Ивана Бунина. Он удивленно поднял глаза на Пегги.

— Я прилетела прямо из Парижа. Виделась там с нашей княжной. Она просила передать эту книгу вам. Сказала, что вы все поймете.

— С ней… С Ириной что-то случилось? — с трудом выдавил из себя Ребров.

— Просто она не вернется в Нюрнберг.

— Не вернется? Почему?

— Ирину уволили. Сказали, что французская делегация больше не нуждается в ее услугах. Ее заменят другие переводчики, которые не будут вступать в сомнительные отношения с советскими агентами. Вы же знаете, что сейчас творится во Франции вокруг женщин… Горизонтальный коллаборационизм! Какая гадость!

Ребров, оглушенный этим известием, молчал, глядя на книгу. Пегги наклонилась к нему и яростно зашептала.

— Насколько я поняла, на нее написали донос. О ваших отношениях. Мол, ее завербовал советский агент и получал от нее секретную информацию. Какая чушь! Слава богу, это все еще не просочилось в газеты. Они бы подняли большой шум. Если бы речь шла обо мне, я бы просто послала всех куда подальше, но Ирина… Она другая. Она все ужасно переживает. И чувствует себя виноватой, хотя это не так. И потом русские эмигранты — это особый мир. У них там свои законы и представления о чести.

— Вы не знаете, кто это сделал?

— Что?

— Написал донос?

— Насколько я понимаю, кто-то из здешних. Из тех, кто работает здесь, в Нюрнберге.

Пегги затянулась сигаретой.

— Я посоветовала ей уехать. Куда-нибудь подальше, например, в Америку или в какую-нибудь Касабланку… И даже предложила денег. Потому что она совсем небогата, эта ваша княжна, скорее даже бедна.

Ребров молчал.

— Денис, — вдруг назвала его по имени Пегги, — я тут с помощью Алекса выучила одну русскую поговорку.

— Какую?

Пегги с трудом выговорила:

— Слезами горю не поможешь.

В кабинете, где работали французские переводчики, была только княгиня Трубецкая. Она куталась в теплый платок и выглядела изрядно простуженной.

— Татьяна Владимировна, я могу увидеть господина Розена? — резко спросил Ребров.

Трубецкая совсем не по-великосветски высморкалась в платок, а потом покачала головой.

— Почему?

— Он здесь больше не работает, мой друг. Остался в Париже… Вернее, я ему посоветовала это сделать, чтобы не встречаться с вами. Да и не надо вам его видеть. Павлик, конечно, повел себя мерзко, но он считал, что это единственный способ разлучить вас с Ириной.

— Значит, это он написал на нее донос.

— Бог ему судья.

— Ну почему же только Бог? А люди?

Трубецкая подняла на него покрасневшие от болезни глаза.

— Вы помните наш разговор об Ирине? — спросила она. — Я еще вам тогда сказала, что на вас с ней оковы, цепи неимоверной тяжести и крепости, которые вам не разорвать. Так вот, дело даже не в Павлике, не в его ужасном письме… Ирина все равно не вернулась бы.

— Но почему? — не хотел понимать ее Ребров.

— Потому что об этом ее просила Маша.

— Какая Маша?

— Мария Алексеевна, ее мать, моя старинная подруга. Она слишком настрадалась во время революции и гражданской войны… Вы даже не представляете, что ей пришлось пережить. Она не сможет этого ни забыть, ни простить. Хотя вы тут и ни при чем. Господи… Да воздастся каждому по делам его…

Княгиня поправила платок, вздохнула и решительно продолжила:

— Да, признаться, и я посоветовала Ирине не возвращаться в Нюрнберг.

— И вы? — поразился Ребров.

— Да и я. Потому что не надо длить муку. Ничем хорошим для Ирины это не кончилось бы.

— Что же она, проклята что ли!?

— Это судьба, молодой человек. Не только ее, но и ваша. Вы же не бросите свою Россию? А она не может оставить свою…

— И вместе им не сойтись, — обессиленно пробормотал Ребров.

— Кто знает? Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас.

Постскриптум

«Вскоре после нашего сближения она сказала мне, когда я заговорил о браке: — Нет, в жены я не гожусь, не гожусь, не гожусь… Это меня не обнадежило. „Там видно будет!“ — сказал я себе в надежде на перемену ее решения… Что оставалось мне, кроме надежды на время?»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник».

Глава XV

Изменить ничего нельзя

Генерал Филин смотрел на осунувшееся лицо Реброва с жалостью, с какой он смотрел бы на своего сына, будь он жив. Он считал, что войну во многом выиграли такие мальчики, как Ребров — вчерашние десятиклассники и студенты. Без них не было бы летчиков, танкистов, артиллеристов, офицеров штабов. Именно они с поразительной быстротой покрывали непрерывные потребности армии в младших и средних командирах, а это был один из важнейших факторов победы. И именно они, был уверен Филин, вернее, те из них, кто выжил в страшной мясорубке войны, двинут страну вперед. Он потерял сына, но если что-то случится еще и с Ребровым, он не простит себе этого никогда.

Они дошли до знаменитого фонтана «Кладезь добродетели», остановились.

— Здесь нас никто не услышит и не запишет, — скрипучим голосом сказал Филин. — Я все знаю о том, что произошло с Куракиной… Изменить ничего нельзя. Во всяком случае, сейчас.

Ребров ничего не ответил.

— Но ты должен запомнить одно, — уже сердито выговорил Филин. — Ты встречался с Ириной Куракиной по моему заданию. Ты использовал ее в качестве агента и получал от нее важную информацию. Вот так. Слово в слово. Запомнил?

Ребров нехотя кивнул.

— И никаких чувств между вами не было. Во всяком случае, с твоей стороны. Сегодня у меня уже был разговор с Косачевым. О тебе… По-моему, он хочет доложить в Москву, что раскрыл шпиона в составе нашей делегации. Ты догадываешься — кто этот шпион?

— Ну я, — криво усмехнулся Ребров.

— Да-да, ты. И тут нет ничего смешного. Уверен, Косачев уже все продумал и состряпал лихую версию: тебя соблазнила и сделала своим информатором представительница белогвардейских, эмигрантских кругов. Когда я сказал ему, что французы арестовали Куракину как нашего агента…

— Арестовали! — вскинулся Ребров. — Она что — арестована?

— Ну, я немного преувеличил. Никто не арестовывал, но надо же мне было дать Косачеву по голове. На всякий случай, подумай, какую точно информацию мы могли получать от нее. Можешь перевести на нее часть информации, которую передавал Гектор. От него не убудет, а ее героизируешь. Что молчишь?

— Противно все это. В чем мне оправдываться, Сергей Иванович? В чем? И перед кем? Не хочу.

Филин тяжело уставился на него.

— Не хочет он! Ну-ну… Хочешь, чтобы Косачев оформил тебя как предателя Родины? Ну, давай. Иди — сдавайся. Только учти вот еще что… Если тебя возьмут, то я пойду следом, как твой непосредственный начальник и как человек, который за тебя лично поручился. И не только я. Загребут и других. Того же Гаврика. Учти это, когда захочешь разыгрывать из себя блаженного.

— Простите, Сергей Иванович.

— Ладно, чего уж тут! — отмахнулся Филин. — Я же понимаю, такие девушки встречаются нечасто. Может быть, и раз в жизни. Ну, да вы же молодые совсем, вся жизнь впереди. Все еще может случиться.

— Ну, Георгий Николаевич, рассказывай, — сказал Руденко, обращаясь к Филину. — Что у тебя там за срочности? Яка така заковыка?

Руденко любил иногда вставлять в свою речь украинские выражения, чтобы подчеркнуть неформальность, дружеский тон разговора.

Филин это оценил, но сам решил придерживаться серьезного тона.

— Да тут не заковыка, Роман Андреевич, тут ситуация весьма неприятная. Что-то надо предпринимать, или вся советская делегация станет посмешищем в глазах союзников.

— О как! — Руденко почесал пальцем большие ранние залысины.

— Как известно, полковник Косачев, давно уже вовлек в сожительство нашу молодую переводчицу Лидию Корзун. Об этом шепчется вся наша делегация. Что-то разнюхали иностранцы, скоро об этом начнут писать — вот чем занимаются русские на процессе века…

— А может, она сама в него влюбилась? — пожал плечами Руденко, который терпеть не мог заниматься такими делами. — Мы же не знаем.

— Во-первых, там не любовь, а принуждение к сожительству, — жестко сформулировал Филин. — А во-вторых, дело зашло слишком далеко.

— В смысле?

— Лидия Корзун забеременела.

— От он пакостник! — взорвался Руденко. — Так отправить ее немедленно в Москву! Этого нам еще тут не хватало!

— Поздно.

— Что значит поздно? Путь летит домой и там рожает!

— Дело в том, что Косачев принудил ее сделать аборт, что, как вы знаете, запрещено советскими законами.

— Да знаю я закон! Он что — с ума сошел?

— Не думаю. Просто решил, что ему теперь все дозволено и все сойдет с рук.

— Ну, это он зря так думает. Смерш, конечно, это Смерш, но всему есть границы! А этот аборт, он сам что ли его делал? Я думаю, ни один наш врач на это бы не пошел.

— Он к нашим врачам и не обращался. Его сотрудники нашли немца-врача и отвезли к нему Лидию Корзун. Операция прошла неудачно. Судя по всему, в организм Корзун занесена инфекция. Она сейчас очень плоха. С каждым днем состояние все хуже. Но Косачев не пускает к ней врачей, боясь огласки. Выставил у дверей комнаты охрану. Если Корзун умрет, можете представить, что нас ждет…

— Этого нам только не хватало! — вскочил Руденко. — Нет, он видно совсем с глузду съехал!

— Ситуация скверная, — подвел итог Филин. — По законодательству СССР, запрещающему аборты, Корзун надо отдавать под суд. Мы, правда, не в Союзе, но…

— Ты советуй, Сергей Иванович, что делать! Советуй! — тяжело вздохнул Руденко. — А законы это уже по моей части.

— Я думаю, их надо обоих из Нюрнберга убирать. Корзун доставить в больницу в советской зоне, лечить, а вот с Косачевым сложнее… Смерш нам с вами не подчиняется. Но и держать его тут дальше нельзя. Он ведет себя совершенно неподобающе. Это бросает тень на всю советскую делегацию. Представляете, как это подадут западные газеты?

— Представляю. Очень даже хорошо. Но сами мы с тобой отправить его в Москву не можем! А отозвать его может только сам Смерш, вернее, Абакумов.

— Но терпеть дальше эту ситуацию нельзя, — стоял на своем Филин. — Корзун очень плоха, нужны лекарства и новая операция. Девушку нужно спасать.

— Действительно, терпеть такое мы не можем, — согласился Руденко. — За девушкой я вышлю свою машину и моего охранника — их остановить не посмеют. Пусть они сразу везут ее в аэропорт и — в советскую зону. Не дай бог помрет!.. Сергей Иванович, а ты отправь с моей охраной своего парня. И пусть все делают аккуратно, чтобы никто ничего не знал и не заподозрил. Еще нам не хватало стрельбы среди своих. Ты представляешь, что тут поднимется?

— Вполне, — кивнул Филин. — А что с Косачевым будем делать? Ведь он начнет мстить — с него станет.

— Ну это мы еще посмотрим. Ишь разошелся, кобели-на!.. На днях сюда прилетает прокурор Союза Горшенин, и я доложу ему о создавшейся ситуации. Он может напрямую переговорить с Абакумовым. Хоть мы и за границей сейчас, а нарушать советские законы и тут не позволено. Вот такой у нас будет аргумент. Очень даже весомый.

Руденко походил по кабинету, что-то бормоча себе под нос. Филин достал из папки, которую держал в руках, бумагу.

— Роман Андреевич…

— Что, еще кто-то забеременел? — скривился Руденко.

— Пока вроде нет, — успокаивающе улыбнулся Филин. — Мы получили по своим каналам информацию о том, как американский обвинитель готовится к допросу Геринга. Хотел вас ознакомить.

— Ну, интересно! Что там наш заокеанский коллега удумал?

— Они много работают с Герингом. В частности этим занимается доктор Гилберт.

— Есть такой.

— Еще недавно Геринг, кажется, был занят одной мыслью — тянул время, пытался увильнуть от ответственности и строил из себя невинную овечку. Видимо, в последнее время с ним произошли определенные перемены. Тюремный парикмахер рассказывает, что Геринг все чаще использует в своих высказываниях об американцах исключительно непечатные выражения. Он уверен, что сумеет поставить на место «какого-то пропитавшегося виски американского провинциального юристишку».

— Это он о Джексоне так? — поразился Руденко. — От ведь бисов сын!

— Этот человек, который не мог жить без наркотиков, сейчас явно осмелел. Строгая тюремная жизнь явно пошла ему на пользу. Он снова способен анализировать, размышлять, предпринимать неожиданные, дерзкие ходы. Знаете, как назвал его один из адвокатов сейчас? Это опять полный сил «Mordskerl»!

Руденко вопросительно посмотрел на Филина.

— «Mordskerl» — по-немецки значит молодец, сорвиголова. В общем, я думаю, Джексону придется трудно. И потребуется наша помощь.

— Ну что ж, откроем второй фронт, — усмехнулся Руденко. — Сколько раз во время войны мы приходили на помощь, когда немцы наступали им на хвост.

— Доктор Гилберт снабдил Джексона углубленным анализом личности Геринга. Где он рассказывает о его сильных сторонах, тактике защиты и наиболее уязвимых местах. В общем, американский психолог характеризует Геринга как агрессивного экстраверта. Как человека без духовных интересов, заботящегося только о личном благополучии. Геринг — бессердечный и циничный прагматик. На процессе он будет доказывать, что был против войны с Англией и за спиной Гитлера стремился к переговорам. План «Барбаросса», план нападения на Россию, он будет называть преждевременным. Он будет пытаться выступать в роли героя, честного патриота и образцового офицера, верного своему воинскому долгу.

— Ну-ну, пусть попробует.

— Дыр в хорошо продуманной защите Геринга две — зверства нацистов, которые он поддерживал, и его собственная неуемная алчность и стремление к обогащению. Он будет упорно отвлекать внимание на другие менее опасные для него лично обвинения. Например, будет проводить параллели между действиями нацистов и действиями других государств. Следует постоянно задавать Герингу жесткие и конкретные вопросы, чтобы не позволять ему уходить в бесконечные абстрактные рассуждения.

— Ну что ж, советы грамотные. Посмотрим, как Джексон сумеет воспользоваться ими, — сказал Руденко. — Со своей стороны, я думаю, нам надо подготовить для Геринга и других несколько сюрпризов. Таких сюрпризов, к которым они будут не готовы — ни умственно, ни морально. И такие сюрпризы у нас для них есть.

Руденко довольно потер руки.

Постскриптум

«Еще 15–18 декабря 1943 года в Харькове, только освобожденном от оккупации, открылся судебный процесс над немецко-фашистскими преступниками. Невелики были чины этих рядовых палачей Третьего рейха, и совершенные ими злодеяния были лишь частью той чудовищной цепи преступлений, о которых впоследствии узнало человечество. Но это был первый суд над фашизмом, ставший историческим прецедентом, — впервые в мировой практике судили за преступления против человечности…

Процесс освещали советские и зарубежные СМИ, в том числе лондонская "Таймс" и "Нью-Йорк таймс", "Санди экспресс" и "Дейли экспресс", радиовещательная компания "Колумбия". Советскую прессу на процессе представляли Алексей Толстой, Константин Симонов, Илья Эренбург, Елена Кононенко и Леонид Леонов.

Еще далека была Победа, еще долгих 705 дней оставалось до открытия Нюрнбергского процесса, когда в Харькове, пережившем 22 месяца оккупации, прозвучали суровые слова о неотвратимости расплаты за чудовищные преступления. Слова, которые с нетерпением и надеждой ждал весь мир: "Встать, суд идет!"»

Из материалов о первом в истории процессе над нацистскими преступниками в харьковском Музее Холокоста

Глава XVI

Без глупостей, полковник!

Чернявый и смуглый сержант Гросман, один из охранников Руденко, был совсем молод, расторопен и, судя по ухваткам, большой хитрован. Он сидел рядом с водителем Руденко и постоянно вертел головой, морщил нос, хмыкал, и явно хотел поговорить с Ребровым, который по-начальственному устроился на заднем сиденье, но не решался.

— Тебе сколько лет, сержант? — спросил Ребров.

— Двадцать два, товарищ… Простите, не знаю вашего звания…

— Денис Григорьевич меня зовут. И откуда ты?

— С под Одессы.

— С под Одессы, — улыбнулся Ребров. — Давно воюешь?

— С сорок второго года.

— Ого! Да ты ветеран.

— Я с 1943-го в полковой разведке, командовал взводом. До Берлина дошел, даже на Рейхстаге расписался.

— А как сюда, в Нюрнберг попал?

— Да очень просто. Вызывает меня как-то начальник политотдела дивизии и говорит: от нашей дивизии на Нюрнбергский процесс, где будут судить главных гитлеровских преступников, решили направить для охраны советской делегации тебя, товарищ Гросман. Я и растерялся… Говорю, а почему я? Может, кого другого? А мне полковник в ответ: я бы на твоем месте туда рядовым поехал. И вообще, это приказ. Так что иди к портному, сошьют тебе новую форму, чтобы ты соответствующим образом выглядел.

— Видать, лихим ты разведчиком был, сержант, раз тебя одного из целой дивизии выбрали.

— Командиры не жаловались.

— А стреляешь ты как?

— Подходяще. Если в мишень, то девятка, редко восьмерка…

— И пистолет у тебя всегда с собой?

— А как же? Я же товарища генерала охраняю.

— Ну, это все знают… А пистолет ты, сержант, не доставай, потому что стрелять нам ни в коем случае нельзя… Там все свои будут. Ну, вот вроде и приехали…

Они вошли в большой четырехэтажный дом, поднялись на второй этаж, остановились перед дверью нужной квартиры.

— Значит так, сержант, объясняю задачу, — проинструктировал Ребров буквально бившего копытами от нетерпения Гросмана. — Нам надо забрать больную девушку и отвезти ее сразу на аэродром, чтобы отправить в Берлин… Дело простое, но рядом с ней наш офицер, которому поручено никого к ней не пускать. Еще раз повторяю — наш с тобой товарищ. Так что действовать надо спокойно и деликатно.

— А если он?

— Постараемся убедить его.

— А если не получится?

— Тогда аккуратно нейтрализуем. Только очень нежно, по-семейному… Это я беру на себя. Ты страхуешь, понял? Главное не дать ему сдуру стрелять…

Ребров позвонил. Через какое-то время из-за двери раздается суровый голос.

— Кто там?

— Свои, командир, — спокойно Ребров. — Мы прибыли по приказу генерала Руденко. Знаешь такого?

— А чем подтвердите?

— Со мной его охранник сержант Гросман.

Дверь приоткрылась. За ней стоял старлей с круглым мальчишеским лицом сурово нахмуренным. Руку он держал на расстегнутой кобуре. Что Реброву совсем не понравилось. Парень выглядел усталым, явно нервничал и на взводе мог натворить дел.

— В чем дело?

— Ты нас узнал старлей? Вот сержант Гросман из охраны генерала Руденко, — Ребров кивнул в сторону Гросмана, который грамотно занял позицию не за спиной Реброва, а на шаг в стороне, что давало ему возможность быстро действовать самому, если дело дойдет до столкновения. — Узнал?

— Узнал, — кивнул сбитый с толку несчастный старлей.

— У нас приказ генерала Руденко немедленно отвезти больную Лидию Корзун в больницу. Как она?

— Бредит. Жалко девчонку. Но у меня приказ полковника Косачева: никого к Корзун не пускать… Никого.

— Даже от генерала Руденко?

— Про товарища генерала мне ничего не говорили, — насупился старлей.

— Ну и что делать будем, командир?

— Без личного приказа товарища полковника не имею права никого к ней допускать.

— А у нас приказ генерала, — развел руки Ребров.

Старлей яростно мотнул головой.

— Ищите товарища полковника. Без него не могу. У меня приказ — стрелять на поражение, если кто…

Ребров вдруг ткнул пальцем в спину старлея.

— Она встала!

Офицер обернулся. Ребров стремительно одной рукой закрыл ему рот, а большим пальцем другой нажал на шею чуть пониже уха. Старлей все-таки попытался выхватить пистолет из кобуры, но Гросман, одним кошачьим движением бросившись вперед, перехватил его руку. Вдвоем они внесли обмякшего офицера в коридор, аккуратно посадили на стул.

— Ловко вы его, — сказал Гросман с горящими глазами. — Надолго он вырубился?

— Минут через десять придет в себя, поднимет шум… Времени у нас в обрез.

Они вошли в небольшую комнату, где на кровати лежала худенькая девушка с запекшимися губами. Глаза ее были закрыты. Ребров легко поднял ее на руки и быстро направился к выходу. Гросман схватил висящее на деревянной вешалке пальто и помчался следом.

Самолет уже взмыл в воздух, когда прямо на взлетную полосу вылетели два автомобиля. На ходу из них выскочили полковник Косачев и три офицера Смерша. Косачев бросил взгляд на пропадающий уже в небе самолет, потом в бешенстве повернулся к стоящим чуть в стороне Филину и Реброву. Некоторое время они стояли друг против друга молча, а потом рука Косачева потянулась к кобуре…

— Держите себя в руках, полковник, — спокойно сказал Филин. — Давайте без глупостей. Какой пример вы подаете своим офицерам?

В этот момент из машины Руденко, стоявшей тут же, выскочили Гросман и водитель и рванули в их сторону. Подбежав, встали рядом с Филиным и Ребровым.

Косачев, не сказав ни слова, развернулся и сел в машину. За ним отправились его офицеры. Проводив взглядом отъехавших, Филин спокойно сказал:

— Ну, вот и все.

С улыбкой посмотрев на разгоряченного Гросмана, одобрительно сказал:

— А вы, сержант, молодец! В самый нужный момент появились.

— Мы же фронтовики, товарищ генерал, нас не проведешь, — довольно шмыгнул носом Гросман. — Свое дело знаем.

— Вижу. Скажу генералу Руденко, что охрана у него подходящая.

Филин повернулся к Реброву.

— Да, а мы с тобой завтра летим в Берлин, оттуда в Москву.

Постскриптум

Начальник 2-го отдела ГУКР «Смерш» С. П. Карташов после возвращения в Москву из Нюрнберга доложил, что он установил контакты с американской оккупационной администрацией, ознакомился с порядком содержания военных преступников в городских тюрьмах. Им были высказаны замечания о слабом наблюдении за арестованными во время нахождения их в камерах. Американцы заверили, что режим будет усилен. Однако последующие события показали, что заверения не были полностью выполнены.

Из документов ГУКР «Смерш»

Глава XVII

Вы очень переменились…

В доме Ольги Чеховой за время, что Ребров тут не был, ничего не изменилось.

И сама она была все та же — элегантная, невозмутимая, знающая себе цену.

— Мне кажется, что мы не виделись очень давно, — вдруг вырвалось у Реброва. — Хотя с последней нашей встречи прошло не так много времени.

— Это потому, что вы очень переменились за этот срок, — внимательно глядя на него, сказала Чехова. — Я это чувствую. Вы пережили какое-то очень серьезное потрясение. Не знаю, личное это или служебное, но вам хорошо досталось… Я права?

— Пожалуй, — не стал скрывать Ребров. — А как вы тут?

— Благодарю. Что касается моей нынешней жизни в Берлине… Русские со мной очень добры. Солдаты просят у меня фотографии с автографом и дают взамен водку, сахар, крупу. Многие об этом могут только мечтать.

— А немцы?

— О, эти немцы!.. По-прежнему шлют мне письма с проклятиями. Причем в огромных количествах.

— Но до эксцессов больше не доходит?

— Вы имеете в виду ту девушку, что плюнула в меня как в предательницу? Нет, такого больше не было. Кстати, я тут прочла в газете, что большинство немцев, которым Гитлер принес столько страданий, и сегодня не одобряют полковника фон Штауфенберга, организовавшего на него покушение. Они считают, что фон Штауфенберг нарушил присягу. А для немца присяга — это святое. Не важно, кому она принесена.

— Марлен Дитрих многие немцы тоже считают предательницей. Но ей наплевать на это. Я, кстати, встретил ее в Нюрнберге на процессе. Она считает себя врагом Гитлера и фашизма и гордится этим.

— Ну, Марлен никто в Германии уже не считает немкой. Она для немцев — американка.

— Понятно.

Чехова вдруг насмешливо спросила:

— Вы не влюбились в нее случаем?

— Нет. Но она внушает уважение.

— Я так понимаю, в отличие от меня.

— Я этого не говорил.

— Мы просто разные с Марлен. Как она выражается, из разных конюшен. К тому же я не люблю наряжаться мужчиной. Впрочем, бог с ней! Не Марлен же привела вас ко мне? Вас интересует что-то другое… Или кто-то другой. Кто?

— Мне надо спросить вас о Геринге. Скажите, как он будет вести себя во время суда? Как лучше вести себя с ним — давить на него, унижать, оскорблять?

— Многое зависит от того, в каком состоянии он сейчас пребывает, — задумчиво сказала Чехова.

— Знаете, тюрьма пошла ему на пользу. Он похудел, его потихоньку отучают от наркотиков… В общем, он поздоровел, порой выглядит даже чрезмерно бодрым и активным. Хотя время от времени мрачнеет и погружается в депрессию.

— Я уже говорила вам — Геринг большой актер. Он может разыграть из себя кого угодно — простака, весельчака, скромнягу… Но любимая его роль — герой, вождь, рыцарь. Геринг — летчик, а в Германии летчики были особой кастой. Их все любили, им поклонялись…

— Особенно женщины.

— Вы намекаете на Эрнста Удета? — спокойно уточнила Чехова. — Да, я любила его. Знаете, в детстве про него говорили, что у него «солнечный темперамент»… А потом он стал знаменитым асом, заместителем Геринга в Люфтваффе…

— Ольга Константиновна, но ведь Удет, как я слышал, на самом деле был пьяницей и наркоманом, — грубовато перебил ее Ребров.

— Довольно жестоко напоминать мне об этом. Ведь он застрелился.

— Хотя объявили, что он погиб, испытывая новый самолет?

— На самом деле он застрелился будучи совершенно подавлен происходящим с ним. Он был замечательным летчиком и никаким начальником. Но германскому народу предъявили героическую версию. Геринг пролил на его похоронах реки слез. Правда, потом говорил, что это Удет развалил Люфтваффе, а он, Геринг, тут ни при чем… Вот таков он, Геринг. Если он впадает в пафос, удержу ему нет. А в неформальных разговорах с ним лучше всего проявлять некоторую общительность и даже видимость откровенности. В разумных дозах, естественно. Он может посчитать, что на самом деле это он своим неотразимым обаянием расположил вас к себе и распетушится еще больше.

— Понятно.

Ребров помолчал, понимая, что Чеховой надо справиться с нахлынувшими воспоминаниями о страстном и долгом романе с Удетом.

— Еще я хотел поговорить с вами о фельдмаршале Паулюсе, — выдержав паузу сказал он.

— Вот уже герой не моего романа! Типичный пруссак. Этому, в отличие от бедняги Штауфенберга, никогда не пришло бы в голову попытаться убрать Гитлера, пусть Германия и валилась с ним в преисподнюю.

— У него есть слабые места?

— Жена. Елена-Констанция фон Паулюс, урожденная румынская графиня Розетти-Золеску. Это женщина совсем иного духа. Такой, знаете, средиземноморский темперамент!

— Когда он оказался в плену, она отказалась сменить фамилию и отречься от мужа.

— Да-да, предпочла тюрьму. Не знаю, заслуживал ли Паулюс такого героизма. Но ради нее он пойдет на многое.

— Ясно. Да, и помните вас шантажировал некий господин Фрейзер? Да-да, тот самый, что чуть не проломил мне голову… Он больше не возникал здесь? Не беспокоил вас?

— Нет, к счастью.

— Ну что ж, мне пора.

Ребров встал. Чехова протянула ему руку и довольно сильно сжала пальцы.

— Все-таки вы чем-то сильно потрясены.

— Неужели так заметно?

— Да.

— Ничего. Все уже позади. Все закончилось.

Чехова недоверчиво покачала головой.

Постскриптум

На первой странице штуттгартской газеты «Вохенпост» появилась фотография из старого фильма с участием Ольги Чеховой. Вместо статуэтки в ее руке советский орден. Подпись гласила: «Ольга Чехова с орденом Ленина. За верную шпионскую службу». Газета обещала также раскрыть «пикантные подробности о знаменитой актрисе».

А пока там можно было прочесть следующее: «Гитлер так и не сумел раскусить прекрасную Олли и, как видную представительницу немецкой культуры, приглашал на все балы, во время войны на дипломатические приемы, потчуя ею иностранцев. Лишь Геббельс с его юридическим чутьем всегда высказывал предостережения. Но Гитлер полагал, что маленький доктор потерпел с ней фиаско и желает отомстить. Фрау Чехова оспаривает получение ордена Ленина. Что же, ей лучше знать!

К сожалению, мы не просматривали наградные бумаги в кремлевской канцелярии! Фрау Чехова также оспаривает, что она занималась шпионажем среди окружения Гитлера. И это мы не можем опровергнуть, так как не вращались в среде Гитлера в отличие от выдающихся деятелей культуры тысячелетнего рейха…»

Глава XVIII

Как он мог сдаться?

Машина катила по подмосковным дорогам, заваленным большими, настоящими русскими снегами. Крещенские морозы взяли свое, в застывшем воздухе словно треск стоял. Все вокруг казалось застывшим и занемевшим, будто на картине. Ребров, сидевший на переднем сиденье рядом с шофером, смотрел на белое безмолвие, столь отличное от теплой и мокрой нюрнбергской зимы, и ни о чем не думал. Просто повторял про себя одно и то же: «Мороз и солнце… Мороз и солнце…»

Расположившиеся на заднем сиденье генералы Гресь и Филин тоже молчали.

Проехав дорожный указатель с надписью «Лунево» шофер привычно свернул и через несколько минут они подъехали к воротам обнесенного забором дачного поселка. У ворот топтались часовые в белых тулупах и валенках с автоматами за спиной. Въехали во двор по аккуратно расчищенной дорожке и сразу наткнулись на группу немецких офицеров в шинелях без погон, которые торопливо шли по каким-то делам без всякой охраны.

Возле штабного корпуса их встретил предупрежденный часовыми командир этой необычной войсковой части в звании полковника. Он дождался пока генералы с удовольствием, покряхтывая, разомнут затекшие после дальней дороги ноги, и почтительно спросил:

— Доставить его прямо сейчас, товарищ генерал?

— Чуть позже, — распорядился Гресь. — А пока пусть сделают нам чаю.

В кабинете командира части генералы устроились на просторном кожаном диване, а Ребров скромно отошел к окну и принялся рассматривать заваленный ослепительным снегом двор.

Между высоченных, с человеческий рост, сугробов по дорожке шли два немецких офицера. Один был в пенсне. Они о чем-то оживленно говорили.

— Ну, я думаю, вы уже сообразили, где находитесь? — усмехнулся за его спиной Гресь. — Этакий лагерь с удобствами для высших военнопленных, которые согласились сотрудничать с нами. Кстати, с их помощью удалось подготовить немало документов для наших обвинителей в Нюрнберге.

— И Паулюс, я так понимаю, тут? — уточнил Филин.

— Здесь.

Гресь встал и с видимым удовольствием поводя плечами, прошелся по просторному кабинету.

— Итак, что мы имеем… Господин фельдмаршал после долгой работы с ним написал свои показания, которые будут оглашены на процессе в Нюрнберге.

— И что в них? — поинтересовался Филин.

— Все, что нам нужно. Это показания человека, который лично принимал участие в разработке плана нападения на Советский Союз в качестве заместителя начальника германского Генштаба. Это уже, сам понимаешь, серьезно. После этих показаний разговоры о превентивном ударе, угрозе с нашей стороны, о которых кукуют обвиняемые и их адвокаты, становятся просто болтовней…

Видно было, что Гресь показаниями Паулюса очень доволен и придает им действительно самое важное значение.

— Наверху, — ткнул Гресь толстым пальцем в потолок, — тоже так считают.

Филин откинулся на спинку дивана, помолчал, потом криво усмехнулся.

— Но немецкие адвокаты будут доказывать, что показания написаны в подвалах НКВД, под пытками или во глубине сибирских руд на жутком морозе, где бедного фельдмаршала держали без теплых подштанников. И потребуют доставить его в Нюрнберг, чтобы он, так сказать, сам сказал то, что написано. А это уже совсем другой сюжет.

— Правильно, — не стал спорить Гресь. — Но не ты один такой умный, мы тут тоже кое-что соображаем. И потому возникла идея…

Филин с подчеркнутым любопытством поглядел на Греся.

— Идея такая… В нужный момент пойти навстречу этим самым адвокатам и доставить Паулюса в Нюрнберг, чтобы он там повторил свои показания вживую. Ну как?

— Идея смелая, — оценил план Филин. — Только возникают вопросы. Очень непростые.

— Знаю, — махнул рукой возбужденный Гресь. — И первый вопрос — согласится ли сам Паулюс выступить в Нюрнберге и разоблачить своих вчерашних коллег?

— Да.

— Работа с ним в этом направлении ведется. И уже давно.

— И?

— Колеблется наш фельдмаршал. Поэтому я и привез тебя сюда. Хочу, чтобы ты поговорил с ним как человек, который видел то, что происходит в Нюрнберге, своими глазами. Как человек, который представляет, что там может случиться. Кстати, попробуй оценить его психологическое состояние со стороны. Нам надо понять, насколько это рискованно — везти его в Нюрнберг. А ты видел его в разных ситуациях…

В семь утра из подвала разрушенного универмага, где располагался штаб Паулюса, выполз немецкий офицер с белым флагом и доложил командиру стоявшего вблизи советского танка о готовности немцев капитулировать. Тот доложил выше. Группа наших офицеров, среди которых был Филин в шинели пехотного капитана, отправилась в штаб 6-й армии. В холодной комнате, освещенной тускло горевшей лампочкой и огарком свечи, начальник штаба армии генерал Шмидт подписал приказ о прекращении сопротивления и сдаче оружия. Паулюс, которому Гитлер накануне присвоил звание фельдмаршала, был в мундире с погонами генерал-полковника. Но когда его при аресте назвали генералом, строго заявил, что он носит звание фельдмаршала и просит обращаться к нему соответствующим образом… Филин тогда невольно улыбнулся.

Тысячи и тысячи завшивевших, обмороженных немцев, уже мало похожих на солдат, потянулись в плен. Они брели, съежившись от мороза, в драных и грязных шинелях, поверх пилоток и фуражек было намотано какое-то женское тряпье, на сапогах и ботинках болтались боты из соломы… Рядом с ними почти не было видно конвоиров — наших бойцов, которых ничего не стоило отличить по шапкам-ушанкам, полушубкам и валенкам. Потом выяснилось, что некоторые колонны пленных шли и вовсе без охраны. Колонну обычно вел назначенный старшим немецкий унтер-офицер, в руках которого был белый листок бумаги с надписью по-русски «Бекетовка». Это был пункт назначения сбора пленных. Наши регулировщики, увидев такой листок, указывали направление, и немцы брели дальше, сохраняя строй.

Немецкий разведывательный самолет, пролетавший над Сталинградом 2 февраля в 2:46 дня, радировал на свой командный пункт: «Никаких признаков боев в Сталинграде нет».

А в это время на совещании в своей ставке Гитлер вопил:

— Как он мог сдаться большевикам?! Как? Это совершенно невозможно…

— Это нечто такое, что совершенно непостижимо! — сконфуженно бормотал в ответ начальник Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер, отводя глаза.

— Он должен был застрелиться! Как настоящий немецкий солдат! Это же так просто сделать! — метался по ставке Гитлер. — Пистолет — это же легкая штука. Какое малодушие испугаться его! Ха!.. Неужели лучше дать похоронить себя заживо. И именно тогда, когда он точно знал, что его смерть помогла бы удержать другие «котлы», в которые попали наши войска. А теперь… когда он подал такой пример, нельзя ожидать, чтобы солдаты продолжали сражаться!

Гитлер обвел присутствующих обиженным взглядом.

— Тут нет никаких оправданий, мой фюрер, — услужливо сказал Цейтцлер. — Паулюс обязан был застрелиться.

— Они сдались! А ведь можно было поступить иначе: сплотиться, образовав круговую оборону, оставив последний патрон для себя…

Гитлер подошел к Цейтлеру и, как в бреду, стал захлебываясь рассказывать:

— Знаете, одну очень красивую даму — о, она была красавицей в полном смысле слова! — однажды оскорбили… Оскорбили только одним словом. Из-за сущего пустяка! Но она сказала: «Если ко мне так относятся, я могу удалиться!» Ее никто не стал удерживать. Она ушла, написала дома прощальное письмо и… застрелилась!

Цейтцлер молчал, сбитый с толку нелепым рассказом.

— Понимаете, — горячо втолковывал ему Гитлер, — у женщины оказалось достаточно гордости, чтобы, услышав только несколько оскорбительных слов в свой адрес, выйти, запереться у себя и немедленно застрелиться… Это сделала женщина! Разве можно уважать солдата, который в страхе перед почетной смертью предпочитает сдаться в плен?

Гитлер подошел к столу, положил на него руку и торжественно поднял голову.

— В эту войну никто больше не получит от меня звания фельдмаршала. Никто! Ни при каких обстоятельствах! Фельдмаршалы у нас появятся только после победы! Я верю в нее, несмотря на позорную трусость Паулюса.

Узнав о том, что Паулюс капитулировал, Гитлер попытался отменить свой Указ о производстве его в фельдмаршалы, но было поздно — текст Указа уже прозвучал по радио и был опубликован в газетах. За два дня до капитуляции Паулюса Германия отмечала национальный праздник — 10 лет пребывания национал-социалистов у власти. Немцам в эти дни твердили о поголовном желании героической 6-й армии лечь костьми во имя фюрера. Да и сам Паулюс накануне торжеств прислал Гитлеру верноподданнейшую телеграмму, в которой говорилось «о величественно развевающемся над Сталинградом знамени со свастикой». Берлинские пропагандисты немедленно водрузили упомянутое знамя «на самую высокую руину Сталинграда» и сочинили надлежащие слова о непобедимом немецком солдате… А примерно 100 тысяч оставшихся еще в живых в подвалах разрушенного Сталинграда солдат, практически потерявшие человеческий облик, получавшие пятьдесят граммов дрянного хлеба в день, в это время думали только о том, как бы выжить… Любой ценой! И плен представлялся им лучшим выходом из ледяного и огненного ада, в котором они пребывали.

30 января Паулюс отправил фюреру радиограмму: «Конец нельзя оттянуть более чем на 24 часа». В ночь на 31 января по радио передали приказ Гитлера о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Повышения получили еще 117 генералов и офицеров его армии. На окруженных ливнем хлынули рыцарские и железные кресты, которые, как ожидали в Берлине, придадут им силы то ли для сопротивления, то ли для самоуничтожения. «В истории не было случая, чтобы германский фельдмаршал сдался в плен», — многозначительно заметил Гитлер, объясняя свое решение.

А в Сталинграде в грязи, копоти и вони штаб Паулюса доживал последние часы. Начальник штаба генерал Шмидт остановил офицеров, направившихся было к Паулюсу с поздравлениями: «Пусть спит. Он может узнать о своем повышении в звании и завтра утром». Паулюс, проснувшийся поутру генерал-фельдмаршалом, задал окружающим уже ставший привычным вопрос: «Не нужно ли мне застрелиться?» Замызганные, потерявшие всякий лоск штабисты хором повторили также уже избитый ответ: «Не надо. Господин фельдмаршал должен разделить до конца судьбу солдат». На том и порешили.

3 февраля по германскому радио раздался приглушенный рокот барабанов, затем диктор замогильным тоном прочитал сообщение Верховного командования вермахта, полное сентиментальных фраз о гибели 6-й армии. В сообщении говорилось и об «образцовом командовании» фельдмаршала Паулюса…

Когда диктор замолк, зазвучала Пятая симфония Бетховена. В первый и последний раз за всю войну в рейхе были объявлены «дни национального траура» по разгромленной и плененной 6-й армии. Были приспущены флаги в городах, деревнях, на кораблях и даже в комендатурах концлагерей. Как писала в тот день «Фелькишер беобахтер», «они пали, чтобы жила Германия». «До последнего вздоха верная присяге 6-я армия под образцовым командованием генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса пала перед лицом превосходящих сил врага и неблагоприятных обстоятельств. Под флагом со свастикой, укрепленным на самой высокой руине Сталинграда, свершился последний бой. Генералы, офицеры, унтер-офицеры и рядовые сражались плечом к плечу до последнего патрона…»

Фюрер лично принял участие в символических похоронах генерал-фельдмаршала Паулюса, «павшего на поле чести вместе с героическими солдатами 6-й армии». Он даже возложил на пустой гроб фельдмаршальский жезл с бриллиантами. Гитлер, судя по всему, страшно боялся, что пример популярного в войсках командующего станет заразительным.

У шефа абвера адмирала Канариса в те дни созрел план выкрасть Паулюса из плена и вывезти его в Германию.

Но пока в Берлине на набережной Тирпицуфер в штаб-квартире абвера строили смелые планы, пленный Паулюс со своими генералами был доставлен сначала в Бекетовку, южный район Сталинграда, а затем в небольшой степной хутор Заварыгино. Для охраны высоких пленников был отряжен батальон войск НКВД.

Едва прибыв на хутор, Паулюс потребовал встречи с представителем советского командования. В деревенский дом, в котором он содержался, отправился начальник Сталинградского управления НКВД Александр Воронин, лично отвечавший за жизнь пленника. Филин, уже начавший работу с пленными, прибыл туда вместе с Ворониным. При виде Воронина Паулюс, сидевший за столом, даже не поздоровавшись, начал с ходу выкладывать свои претензии и обиды. Они заключались в следующем: пленным подается один завтрак, тогда как они привыкли и ко второму, во-вторых, ни разу не было сухого вина, и, в-третьих, не представляется никакая информация о положении на фронтах…

Все это звучало и нагло, и комически одновременно. Но так как было ясно, что Паулюс понадобится для очень серьезной политической игры, выслушали его спокойно. Воронин, чуть выждав, хладнокровно ответил:

— Отвечаю по всем вашим пунктам, господин фельдмаршал. Напоминаю вам, что в данный момент вы находитесь не на курорте, а в плену. Я подчеркиваю: в плену! Вино, в данном случае сухое, производится в Крыму, а он пока что захвачен вашими войсками. Вместо вина вам ежедневно выдается, как мне известно, водка. Вашему адъютанту и другим генералам норма выдачи составляет сто граммов в сутки. Кормят вас довольно сытно. Так что, думаю, хватит и одного завтрака. Что касается информации… Вам будут доставлять газеты, наши, советские, немецкие мы тут не получаем.

— А кофе? Я не могу без кофе по утрам.

— Кофе? — усмехнулся Воронин. — Поищем. Если найдем, то…

Филин, внимательно наблюдавший все это время за Паулюсом, подумал, что работать с этим человеком будет сложно. Гонор прусского офицера, считающего себя венцом творения, не бог весть какой кругозор, умение мыслить лишь шаблонами и догмами, были слишком очевидны. Но глупым его, конечно, назвать нельзя.

В те дни немцы все-таки стали предпринимать попытки выкрасть фельдмаршала. Были уничтожены несколько небольших десантных групп численностью до сорока человек, пробиравшихся в Заварыгино. Над самим хутором были засечены разведывательные самолеты. В Заварыгино для усиления охраны перебросили еще один батальон. А спустя сутки пленных вообще отправили подальше в глубь России. Сначала в Саратов, а затем генералов и высших офицеров во главе с Паулюсом доставили в Суздаль, где в бывшем монастыре располагался лагерь для высшего командования. И не только немецкого, но и их союзников — итальянцев, венгров, румын, испанцев и прочих. Жили они в монашеских кельях, но вот в грехах своих каяться не спешили.

Тогда Филину поработать с Паулюсом не пришлось — его срочно вызвали в Москву, где он получил новое задание. Но он знал, что все это время с Паулюсом шла серьезная и упорная работа. Еще в сентябре 1943 года из пленных немецких офицеров и генералов был создан «Союз немецких офицеров», руководителем которого стал генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц. Союз призывал немецких офицеров выступить против Гитлера или сложить оружие ради будущей Германии. Паулюса настоятельно «уговаривали» примкнуть к Союзу и даже предлагали возглавить немецкие воинские части — одно время планировалось сформировать их из числа военнопленных. Замысел этот по многим причинам не осуществился, а Паулюс, несмотря на длительную обработку, политической активности не проявлял, постоянно уклонялся от конкретных решений.

Примерно год спустя после поселения в Суздале Паулюса пригласил к себе в кабинет начальник лагеря полковник Новиков. Он передал пленнику письмо от… жены. Как это письмо во время боевых действий, минуя границы, попало из Берлина в Суздаль — отдельная повесть. Наши разведчики, рискуя жизнью, сумели сообщить жене правду о положении ее мужа. Семья до этого пребывала в полном неведении относительно судьбы Паулюса. Нацистская пропаганда распространила на весь мир три версии о Паулюсе. Первая — фельмаршал принял яд кураре, который постоянно носил с собой. Вторая — он попал в плен тяжело раненным, и русские мучают его, требуя показаний. Третья — Паулюс погиб как солдат на боевом посту. Нашли даже летчика, который якобы 2 февраля пролетал над центром Сталинграда и своими глазами видел, как было взорвано здание универмага, в подвале которого сидел штаб Паулюса. Наш разведчик сумел убедить жену фельдмаршала в своей правоте, и она даже решилась передать через него письмо мужу.

Может быть, именно письмо жены стало последней каплей, приведшей Паулюса к решению, от которого он так долго уклонялся. 3 августа 1944 года он заявил лагерному начальству, что серьезно настроен пересмотреть свое отношение к публичному выступлению против гитлеризма, но «ищет удобную форму, которая не была бы истолкована в Германии как удар в спину германской армии». Уже 8 августа 1944 года Паулюс выступил по радио, вещающему на Германию, с призывом к немецкому народу отречься от фюрера и спасти страну. Для чего необходимо немедленно прекратить проигранную войну… Тогда семье Паулюса нацистские власти предложили публично осудить его как предателя, отречься от него, а заодно сменить фамилию. Когда семья отказалась выполнить эти требования, жена фельдмаршала Елена-Констанция была отправлена в Дахау, а сына, капитана вермахта Эрнста-Александра Паулюса, заточили в крепость Кюстрин. Они дожили до конца войны, и теперь Паулюсу можно было даже обещать встречу с ними…

В кабинет ввели Паулюса. Он был в добротном гражданском костюме, сух, подтянут, но сильно напряжен. Филин подумал, что после Сталинграда фельдмаршал ничуть не постарел. Скорее даже поправился, видимо, и вина, и кофе ему теперь хватает. Но форму, надо отдать должное, держит.

— Присаживайтесь, господин фельдмаршал, — кивнул на стул Гресь и повернулся к Реброву:

— Давай, майор, переводи.

Ребров отошел от окна, встал чуть сбоку от Филина и принялся за работу.

— Хочу представить вам наших сотрудников, которые только что прибыли из Нюрнберга, — сказал Гресь, усаживаясь на диван. — Думаю, вам будет полезно узнать от них самую свежую информацию.

Паулюс коротко кивнул головой и глухо спросил:

— И как сегодня выглядит Нюрнберг? Я его хорошо помню… Прекрасный старинный город. Очень много цветов.

— Нюрнберг выглядит как город, который подвергся массированным бомбардировкам авиации союзников, — холодновато произнес Филин. — Правда, есть районы, которые практически не пострадали. В основном окраины.

— А какая там сейчас погода?

— Уже несколько дней идет дождь, мокро, висит туман. Мы с трудом вылетели.

— Понятно.

— Что же касается самого процесса, то… И Геринг, и другие подсудимые твердят одно и то же. Что все они были против войны с СССР и не принимали участия в ее подготовке. Все затеял лично Гитлер. Ну, и Гиммлер с Геббельсом, куда ж без них — они же покойники. Что же касается ваших коллег военных…

Паулюс заметно напрягся.

— Они заявляют, что Германия всегда опасалась нападения соседних стран и потому готовилась к войне… Генерал Манштейн, который будет выступать как свидетель, заявил, что военная доктрина Германии строилась на том, что соседи имели притязания на германские территории. Когда подсудимым говорят о нападении на Польшу, они заявляют, что Польша сама начала войну, и потому Германия вынуждена была наступать, но только с целью обороны. Нападение на Норвегию? Германский флот на севере Европы стремился лишь предотвратить захват Норвегии войсками Англии…

Филин сделал паузу, ожидая реакции Паулюса, но тот молчал.

— Вторжение в Бельгию и Голландию? — продолжил Филин. — У ваших коллег и тут есть ответ. Хорошо известно, что Англия и Франция давно имели план использования территорий этих стран в качестве плацдарма для нападения на Германию. Если бы Германия не захватила их, они были бы захвачены противником… Ну и так далее. По всем позициям. Советский Союз был готов вот-вот напасть на Германию. И потому Германия лишь упредила удар противника.

Паулюс по-прежнему тяжело молчал. Ребров даже осведомился, все ли он понимает. Паулюс только кивнул.

— Хочу обратить ваше внимание на один очень важный момент, — остановился в шаге от него Филин. — Подсудимые все время оперируют понятиями «Германия», «германский народ», «германская армия»… То есть получается, что это не нацисты, захватившие власть в Германии, грезили о мировом господстве и хотели поставить на колени весь мир. Нет, получается, что такова воля и желание всех немцев, что такова природная суть Германии как государства. Вы понимаете, каковы будут последствия, если возобладает такой подход? — с нажимом спросил Филин.

Молчание Паулюса стало его раздражать. В конце-концов, он в плену и должен отдавать себе отчет, что это значит. Однако Филин быстро подавил в себе растущее недовольство. Игра шла слишком серьезная, чтобы можно было позволить себе дать волю настроениям.

— Я вам объясню, что все это значит. Среди стран-победительниц борются две точки зрения. Первая. Разделить гитлеризм и немцев, отделить их друг от друга. Вторая. Доказать всему миру, что Германия — это извечно агрессивное государство, угрожающее всему миру, и потому нужно сделать все, чтобы лишить ее возможности быть таковой впредь. Для этого расчленить на части, уничтожить ее промышленность, превратить в аграрную страну…

Паулюс непроизвольно сжал кулаки.

— Германия всегда представляет угрозу для других — вот их кредо. И подсудимые в Нюрнберге делают все, чтобы доказать справедливость такого отношения. Любой ценой спасая себя, они готовы пожертвовать всей Германией. Трибунал в Нюрнберге намерен судить нацистских преступников, совершавших чудовищные злодеяния, овладев Германией, навязав ей свою волю, подчинив немецкий народ. Но они, спасая свою жизнь, доказывают, что они и Германия — одно и тоже.

— Я вас понял, — с трудом выговорил Паулюс. — Но коллизия, моя личная коллизия, не так проста.

— А на мой взгляд, достаточно проста. Либо нацисты будут осуждены как преступная организация… Либо они подведут под приговор всю Германию. И у вас есть возможность помешать этому. Если долг перед Германией и немецким народом для вас не просто красивые слова.

— И, тем не менее, я должен подумать, — сжал губы Паулюс.

— Думайте. Но не забывайте, что времени у вас уже немного.

В машине, катящей в Москву, Гресь спросил:

— Ну, как впечатления?

— Он колеблющийся человек, — вздохнул Филин. — Совсем не политик. Пример образцового служаки, всегда действующего в рамках своей компетенции и полномочий. А мы предлагаем ему выйти за эти рамки…

— Может, надавить на него посильнее? Кстати, поставить в известность, что мы можем судить и его самого. Материалы на него у нас собраны…

— Запугать? Сломать?

— А что такого? — фыркнул Гресь. — Он что, из особого теста сделан?

— Ну, во-первых, насколько я знаю, есть планы предложить ему высокий пост в послевоенной Германии. Чуть ли не министра обороны… Американцам это, кстати, совсем не понравится. У них свои министры готовы.

— Ну, планы… Планов у нас всегда громадье. Важно, чтобы они были выполнимы.

— А во-вторых, если его взять на испуг, где гарантии, что он будет вести себя нужным образом на суде? — не сдавался Филин. — Выдержит ли он встречу со своими бывшими сослуживцами? Сможет ли там выступить против них? Выдержит ли он допрос с пристрастием, который ему устроят защитники? Ведь они постараются просто размазать его по трибуне. Объявят его предателем и трусом. Человеком, который изменил присяге, капитулировал, погубил солдат, которых ему доверила родина… Если он поплывет там, в Нюрнберге, впадет в истерику или раскаяние, дело будет непоправимо испорчено. Лучше уж тогда вообще его туда не везти.

— Думаешь, не выйдет уговорить его выступить в Нюрнберге?

— Да нет, почему… Надо только внушить ему, что от него очень многое зависит, пусть проникнется сознанием своей миссии.

Ребров, сидевший на переднем сиденье, кашлянул. Генералы посмотрели на него.

— Ольга Константиновна Чехова считает, что он пойдет на многое ради встречи с женой, — бесстрастно доложил Ребров. — Можно пообещать ему, что ее доставят в Нюрнберг. А потом разрешат приезжать к нему и в Советский Союз…

— Хорошо, мы учтем этот момент, — подумав, произнес Гресь. И заключил: — С Паулюсом будем работать дальше. И в направлении жены тоже. Но если он согласится, а мы решим, что он готов, возникнет другой вопрос — как доставить его в Нюрнберг в целости и сохранности? Все-таки американская зона оккупации, мы там гарантий дать не можем.

— Да, у американцев возникнут разные вопросы, если обратиться к ним напрямую, — согласился Филин. — И кто его знает, что им придет в голову? И кого они о прибытии Паулюса поставят в известность? Интересно, они про нашу с ним затею уже знают?

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Гресь.

— Утечку информации, — вздохнул Филин. — Как там агент Шпиц поживает? Не прорезался больше?

Гресь аж зубами скрипнул.

— Работает, сволочь!

— Если он каким-то образом пронюхает о наших планах и сообщит им про Паулюса, можем его просто не довезти…

— Вот и думай, как его в Нюрнберг доставить так, чтобы не прихлопнули, — отрезал Гресь. — Вам там виднее.

Самолет в Нюрнберг улетал рано утром, и Филин, которому, как всегда, не хотелось ехать в свою пустую квартиру, где им овладевала тяжелая и неодолимая тоска, решил ночевать на работе, в небольшой комнате отдыха рядом с кабинетом. Он уже собирался прилечь, когда в кабинет заглянул хмурый Ребров и, помявшись, сказал, что просит разрешить ему не возвращаться в Нюрнберг. Что готов к работе в любом другом месте, кроме Нюрнберга. Готов, если надо подать рапорт.

Филина это не удивило, мало того, он ждал такого разговора.

— И что ты собираешься делать? — резко спросил он. — Надеюсь, не запьешь? Не начнешь пропадать по грязным кабакам, опускаясь все ниже…

Ребров удивленно вскинул голову.

— Что ты на меня так смотришь? Не ты один рассказы Бунина читаешь.

Филин посмотрел на потухшего, обиженно нахохлившегося Реброва и подумал, что зря он так начал разговор — грубо получилось, бестактно. Ведь человек страдает, по-настоящему мучается… Он помолчал и уже совсем другим тоном продолжил.

— Не надо тебе этого делать, Денис, не надо. По многим причинам. Во-первых, мне тебя там заменить некем, а дела заворачиваются серьезные, можно сказать, решительный момент настает. А во-вторых, не могу я тебя тут оставить. Потому что тут с тобой может нехорошее случиться.

— Да не собираюсь я спиваться! — глухо буркнул Ребров.

— Я не об этом.

— А о чем?

— О том, что полковник Косачев отделался простым выговором, и уже приступил к работе — получил назначение здесь, в Москве — в следственную часть… Я знаю, что это за человек… Он предпримет все, чтобы отомстить тебе. А за одно и мне. Ну, я ладно… Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! Не хочу и не допущу этого. Ты меня понял?

— Так точно.

— Ну вот, а теперь давай чай пить.

Постскриптум

«…Фактически, в каждом министерстве рейха, среди лиц, занимавших ответственные посты, имелись агенты русской секретной службы, которые могли использовать для передачи информации тайные радиопередатчики».

Вальтер Шелленберг, руководитель внешней разведки рейха

Глава XIX

Разговорчики в строю

Утро было теплое, туманное. В саду, окружавшем коттедж, на Айхендорфштрассе, когда туман рассеивался и выглядывало солнце, уже чувствовалось приближение весны. Руденко пил чай на кухне, поглядывая в окно. Напротив сидела жена — Мария Федоровна. Она смотрела на мужа жалостливо, по-бабьи пригорюнившись. Время от времени супруга чуть заметно покачивала головой, обращаясь к каким-то своим тревожащим ее мыслям.

На кухню неслышно вошел вальяжный серый кот. Скосив на него глаза, Мария Федоровна с некоторой даже гордостью сказала:

— А Мурзик-то наш без тебя спать никогда не ложится. Ждет. Вчера вот до самой ночи в кресле сидел, пока ты не приехал.

— Молодец, наш человек, — засмеялся Руденко и почесал замурлыкавшего кота за ухом. — Пойду пройдусь чуток по саду, что ли. А то в этом суде сидишь, как грешник в преисподней. Лица у всех синие, как у утопленников.

Мария Федоровна понятливо кивнула.

— Дочкам в Киев звонила? — спросил Руденко, натягивая шинель.

— Звонила. Говорят — скучают. А так все хорошо. Отметки в школе хорошие.

— Вот и добре… Где там моя охрана? — поинтересовался уже в дверях Руденко.

Из комнаты у входа в коттедж, где располагались личные охранники главного обвинителя, чертом выскочил сержант Иосиф Гросман, что-то на ходу дожевывая.

— Не составите мне компанию во время прогулки, товарищ сержант? — вежливо поинтересовался Руденко.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — без задержки выпалил Гросман.

— Правильно отвечаете, товарищ сержант, — похвалил его Руденко с чуть заметной усмешкой. — Ибо указания начальства, как известно, подлежат исполнению, даже если они неисполнимы.

Гросману даже показалось, что он подмигнул ему в этот момент и расплылся в улыбке.

В саду Гросман пристроился чуть сзади Руденко, внимательно поглядывая по сторонам. Мокрый сад был прозрачен и пуст.

— У вас ведь, товарищ сержант, я думаю, есть личный счет к тем, кого мы судим? — вдруг остановился Руденко и повернулся к Гросману.

— Есть, товарищ генерал. Как у всех советских людей. Отец погиб на фронте, дядя, Иосиф Нахманович, после побега из плена два года партизанил в одесских каменоломнях, а потом погиб. Дедушку Пиню и бабушку Маню, немцы сожгли живыми во время карательной операции. Я когда первый раз в зал попал и увидел этих фашистов так близко… У меня все внутри переворачивалось, голова кругом… Взял бы автомат и…

— А вот этого не надо, — мягко сказал Руденко. — Они теперь свое получат.

Он уже собрался продолжить прогулку, когда Гросман решился на вопрос:

— Товарищ генерал, разрешите спросить?

— Спрашивайте, конечно, товарищ сержант.

— А правду говорят, что Гитлер жив и прячется где-то в Тибете?

— В Тибете? Ишь ты, в Тибет уже отправили, — покрутил головой Руденко. — Нет, в Тибете он не прячется. У нас теперь есть доказательства, что Гитлер отравился. Труп его опознан. А разговоры о том, что он жив, это просто слухи или… политические спекуляции. Кое-кому они выгодны.

— Товарищ генерал, а вот говорят, что были какие-то силы таинственные, которые ему помогали, — решил выложить, пользуясь моментом, все мучившие его вопросы Гросман. — Что иначе бы он такого безобразия не натворил, без этих вот сил?

— Мистические силы, говорите? — Руденко снял фуражку, привычно почесал залысины. Потом решительно вернул фуражку на место. — Если бы они были, эти самые мистические силы, мы бы с вами тут, товарищ сержант, сейчас не гуляли. Другое дело, что он морочил немцам головы этими самыми силами, чтобы добиться от них полного послушания. А может, и сам в них верил, потому как был психопатом…

В этот момент раздались гудки подъехавшей машины.

— Так, — вздохнул Руденко, — вот и погуляли.

У коттеджа рядом с машиной, за рулем которой сидел Ребров, стояли Филин и Александров. Дышали, подставляли лица под выглянувшее солнце.

— Ну, здоровеньки булы! — приветствовал их подошедший Руденко. — Пойдем в дом или погуляем?

— Погуляем, конечно, — весело сказал Филин.

— Ну, тогда пошли, — махнул рукой в глубь сада Руденко. — А вы, товарищ сержант, — обернулся он к Гросману, — подождите нас здесь. Не беспокойтесь, совсем далеко мы не уйдем, все время будем у вас на глазах.

— Товарищ генерал, — насупился Гросман. — Мне строго приказано сопровождать вас везде…

— Вы помните, что нужно делать, получив указания начальства? — чуть напряг голос Руденко.

— Так точно, — вытянулся Гросман, уловив недовольство в голосе генерала.

— Вот и выполняйте.

— Вчера пришло сообщение из Москвы. Принципиальное решение о доставке свидетеля в Нюрнберг принято. Он готов давать показания трибуналу, — сообщил Руденко, когда они с Филиным и Александровым остались втроем.

— И когда его доставят? — уточнил Филин.

— Когда и как — это предстоит решить нам с вами, — усмехнулся Руденко. — Так что вся ответственность за успех операции на нас ложится. Есть одно жесткое условие: на все про все нам дается пара дней. Доставили — выступил — отправили. Вот такой график.

— Это понятно. У него среди немцев множество врагов — считают, что он предатель, погубил тысячи солдат… Поэтому каждый день его пребывания здесь увеличивает опасность какой-либо провокации, — озабоченно сказал Филин. — Ему в Москве обещали выкроить время для его свидания с женой и сыном, которых он давно не видел.

— Ну, это уже по вашей части, — отмахнулся Руденко. — Я лично не возражаю, но когда, как, вы уж сами решайте. Мое дело допрос провести так, чтобы без сучка и задоринки.

Какое-то время они шли молча, но каждый думал о том, что ход с Паулюсом, конечно, выигрышный и эффектный, но вот в случае срыва или неудачи… Москва объяснения слушать не будет — надает по шапке со всеми вытекающими последствиями.

— А теперь давайте пройдемся по пунктам плана, — нарушил молчание Руденко. — Пункт первый. Доставка свидетеля в Нюрнберг.

— Делать это открыто, легально с разрешения американцев, опасно, — решительно сказал Филин. — Здесь до сих пор полно упертых нацистов, преступников и просто темных личностей, готовых на все. Действовать без разрешения американцев — тоже риск. Помните, недавно они задержали наш самолет и арестовали его экипаж, поскольку он приземлился без их разрешения?.. Сразу после победы они еще закрывали на такое глаза, но с тех пор ситуация переменилась. Американцы могут потребовать и предварительного допроса Паулюса, узнав о его появлении. И нам трудно будет им в этом отказать. А что может случиться во время допроса и после…

— Да все, что угодно, — фыркнул Александров. — У них там, в комнате для допросов, в это время кто только не появляется! Какие-то люди все время бродят — заходят, выходят… Прямо как в зоопарке!

— Так как действовать будем? — в упор посмотрел на Филина и Александрова нахохлившийся от тяжелых мыслей Руденко. — Или еще не придумали?

— Ну, кое-какие мысли есть, — не стал томить начальство дальше Филин. — Думаю, доставлять его в Нюрнберг надо тайно, соблюдая конспирацию и все меры предосторожности, но с формального разрешения американцев… Чтобы все приличия соблюсти.

— Согласен. Но как именно это можно сделать?

— Лучше всего доставить его сначала самолетом в Берлин, в нашу зону оккупации, а потом на нашу базу в Плауэн. А уже оттуда на машине в Нюрнберг. Это всего несколько часов. К тому же из Плауэна очень много наших машин ходит, американцы к ним привыкли, если досматривают, только для проформы. Ну, а если подарить несколько банок икры и бутылок водки…

— Что, клюют? — удивился Руденко.

— Еще как! — усмехнулся Филин.

— От, бисовы дети!.. Хорошо, Сергей Иванович, доработайте с товарищем Александровым план и действуйте. Теперь пункт второй. Как и когда предъявить свидетеля суду? Уж коли это наш крупный козырь, то и играть им надо наверняка.

— Я думаю, тут нужен, как говорят, наши американские друзья, элемент шоу, — предложил Филин.

Руденко вопросительно посмотрел на собеседника.

— Что за шоу такое?

— Я хочу сказать, что его появление должно произойти очень эффектно, зрелищно, чтобы весь зал вздрогнул от неожиданности, а корреспонденты раззвонили о сенсации на весь мир…

— Ох, Сергей Иванович, доведут вас эти американские фокусы, — засмеялся Александров. — Тлетворное влияние Запада ощущается.

— Да нет, тут он прав, — оживился Руденко. — Момент надо выбрать самый-самый! И какое там тлетворное влияние? Мы еще в июне сорок пятого на процессе Окулицкого всегда учитывали, что суд освещают наши и западные газеты, а некоторые заседания транслируются по радио на всю страну. И добрые сюрпризы готовили обвиняемым. Хорошая драматургия нужна! Вообще, этот момент я беру на себя, есть у меня одна задумка…

— Тут вот еще какая заковыка, — задумчиво сказал Филин.

— Еще одна! — развеселился Руденко. — Не было у бабы забот, так привезли порося. Аж из Москвы!

— Мы должны быть на сто процентов уверены, что Паулюс выступит так, как надо. Одно дело согласиться на такое в Москве, и другое — выступать здесь. Увидит разрушенный Нюрнберг, своих начальников, хоть и бывших, услышит обвинения адвокатов, которые начнут его топтать и провоцировать… Как бы не расквасился, не поплыл. Не хотелось бы сесть в лужу!

— Начальство, Сергей Иванович, и об этом подумало, — непонятно улыбнулся Руденко.

— И?

— И считает, что окончательное решение — выступать или не выступать? — мы должны принять на месте. Самостоятельно. Исходя из его состояния. В конце-концов, если он пойдет на попятную, обойдемся и без него… Отправим обратно, если он будет не в состоянии выступать. В общем, Москва оставляет последнее слово за нами. Ну и, соответственно, полная ответственность тоже на нас.

— Москва, Москва… — привычно вздохнул Филин.

Александров остро взглянул на него, растянул губы в улыбке.

— Разговорчики в строю.

— Стихи, — развел руками Филин. — Михаила Юрьевича Лермонтова, между прочим.

Постскриптум

Как признал генерал фон Швеппенбург, участники созданной американцами группы из германских высших офицеров по составлению документальных отчетов о военных компаниях вермахта, получили возможность «изымать из обращения те или иные разоблачительные документы, которые могли быть использованы на Нюрнбергском процессе».

Генерал-фельдмаршал Кюхлер, как старший по званию в группе, указывал на недопустимость «какой-либо критики германского командования» и поставил задачу «соорудить памятник германским войскам».

Глава XX

Тевтонский рыцарь

У входа в бар во Дворце правосудия Ребров увидел Пегги, мило беседующую с помощником одного из немецких адвокатов. Этот молодой «ариец» с явно военной выправкой давно уже привлекал внимание Реброва, уж слишком он не походил на всю остальную адвокатскую братию.

— Хеллоу, Денис, — весело помахала ему Пегги. — Встретимся через пять минут. Есть новости!

«Ариец» в сторону Реброва намеренно не повернулся, что-то этим демонстрируя.

— Ну и что вам поведал этот тевтонский рыцарь? — поинтересовался Ребров, когда Пегги уселась напротив.

— Ого! Уж не звуки ревности слышу я в вашем голосе? — подняла безупречно прорисованные брови Пегги. — Наконец-то!.. Но почему вы решили, что он, этот молодой немецкий юрист, тевтонский рыцарь?

— Ну, судя по выправке, до того, как стать адвокатом, сей красавец прошел хорошую строевую подготовку. И, наверняка, боевую тоже.

— Вы наблюдательны. А он действительно хорош… — хищно потянулась Пегги. — Но, чтобы вы знали, я встречалась с ним только как журналистка. Интересовалась, как он воспринимает слова французского обвинителя, что германский народ надо перевоспитывать? Нет, не просто перевоспитывать, а сделать его другим.

— И что он ответил?

— Сказал, что перевоспитанием германского народа уже занимался господин Гитлер. И что немцы, узнав всю правду о Гитлере, сами способны решить, какими им быть. Сказал, что от таких заявлений попахивает желанием объявить немцев порочным народом, привить им на долгие годы комплекс вины и воспользоваться этим для собственной выгоды.

— Грамотно излагает.

— Да, неплохо. Но вы мне нужны вовсе не для того, чтобы обсуждать судьбу германского народа.

— А для чего же? — состроил непонимающую физиономию Ребров.

— Сенсация, Денис, мне нужна сенсация! Не могу же все время писать только о том, как полковник Эндрюс ужесточает режим содержания подсудимых!.. Этак мои читатели начнут сочувствовать несчастным стариканам, что ютятся на скамье подсудимых и содержатся в самых суровых условиях!.. Неужели ваш генералиссимус, этот ваш дядя Джо, не заготовил какой-то хорошей бомбы?

«Эта чертовка что-то пронюхала, — подумал Ребров. — Ее американские информаторы на что-то ей намекнули…»

— И учтите, если вы мне откажете, то мне придется придумывать сенсацию самой! — задорно выставила вперед подбородок Пегги.

— Представляю себе! — засмеялся Ребров. — Не гоните коней, Пегги. Уверяю вас, когда наши обвинители начнут излагать реальные факты, то все выдумки рядом с ними поблекнут.

— Я так и знала, что ничего от вас не добьюсь, — разочарованно вздохнула Пегги. — Вы не человек, а истукан. А вот я не такая! Учтите, вы сами толкаете меня к этому тевтонскому рыцарю. И уж он-то мне не откажет.

Когда Пегги умчалась, Ребров погрузился в размышления. Что-то американцы знают… Вопрос — что именно? Насколько конкретно? Этот чертов агент в Москве!

— Не помешаю?

Ребров поднял глаза. У столика стояла красавица Белецкая с чашечкой кофе на подносе.

— Нет, конечно.

— Спасибо.

Белецкая присела.

— Эта американская журналистка, она забавная, — сказала она, размешивая ложкой сахар в чашке. — А главное, по-моему, человек хороший. В душе…

— Пожалуй. А вы хорошо разбираетесь в людях.

— Знаете, вообще-то я психолог, — улыбнулась Белецкая. — Так что мне положено. У меня большой опыт общения с людьми, пребывающими в тяжелом психологическом состоянии…

— Вы работали с психами?

— С душевнобольными, — мягко поправила Белецкая. — Но даже мне здесь очень тяжело, а ведь я человек, повторяю, привычный… Но порой просто нет сил справиться с отрицательной энергией, которой тут все пропитано.

— Вы имеете в виду подсудимых?

— Не только. У меня такое ощущение, что весь город накрыт черными клубами зла и горя.

— Очень образно. Простите, мне надо идти, — встал Ребров.

— Конечно, — улыбнулась Белецкая. — Конечно, идите. Только не поддавайтесь…

— Чему?

— Отчаянию. Оно не вечно. К тому же весна скоро.

Из последнего сообщения Гектора следовало, что американские спецслужбы извещены о возможности прибытия Паулюса в Нюрнберг. Более того, они примерно представляли и маршрут, по которому его планируется доставить — через Плауэн.

Когда Ребров доложил об этом Филину, тот только раздраженно махнул рукой. Но сделать уже ничего было нельзя. План был одобрен лично Сталиным, и просить отменить его означало довести до сведения вождя, что в Москве давно действует агент, которого никак не удается выявить. Другу Филина генералу Гресю такой поворот событий ничего хорошего не сулил, последствия могли быть самыми печальными. Поэтому Филин решил на свой страх и риск в Москву о сообщении Гектора ничего не сообщать, а продумать на месте операцию по безопасной доставке Паулюса в Нюрнберг.

Гектор сообщил также, что, судя по всему, сами американцы ничего предпринимать не намерены. Выставлять своих свидетелей есть право у каждой стороны, так что силовой вариант с их стороны вряд ли возможен… Но среди американцев есть люди самых разных взглядов, поэтому реальной представляется ситуация, что кое-кто из спецслужб, ведущий свою игру, может сообщить о прибытии Паулюса скрывающимся в подполье эсэсовским бандам. А вот они уже могут пойти на самые крайние меры… Времени было уже в обрез. План, который Филин продумал сразу после возвращения из Москвы, был таков. В Плауэн, где размещается оперативная группа Генпрокуратуры, о чем американцам прекрасно известно, отправится Георгий Николаевич Александров. Как начальнику Следственной части советской делегации ему позволено больше многих других. На него американская администрация выпишет пропуск, разрешающий выезд с американской территории и въезд обратно. Пропуск будет оформлен лично на него и на нескольких сопровождающих его лиц без указания фамилий. Это — обычное дело, и у американцев в таких ситуациях возражений обычно не возникало.

Но раньше в Плауэн выедет Ребров с двумя сотрудниками. Один из которых с большого расстояния вполне сойдет за Паулюса — он одной с ним комплекции. Туда этот человек поедет в военной форме, а обратно — в таком же гражданском костюме, в котором будет и свидетель… В Плауэне есть парикмахер, который сделает из него практически двойника Паулюса. Они поедут из Плауэна на полчаса раньше, чем Александров со своими людьми и Паулюсом, и будут выполнять роль подсадной утки… Примут возможный удар на себя.

Чтобы внимание вероятных нападающих было сосредоточено на первой машине, Филин предложил Руденко отправить в Плауэн и своего охранника сержанта Гросмана. Его хорошо знают, и если он будет в машине, нападающие это истолкуют, как верный знак, что происходит что-то необычное и сосредоточат внимание именно на этой машине.

Когда Филин рассказал об этом Руденко, тот с сомнением покачал головой:

— Вы же понимаете, что я не могу сержанту Гросману такое приказать. Тут риск, а человек прошел фронт, остался в живых…

— В том-то и дело, что Гросман — человек опытный, разведчик, ходил за языками за линию фронта… Если что-то случится, он сможет действовать по ситуации, — настаивал Филин.

— Приказать я ему такое не могу, — непреклонно сказал Руденко.

Сошлись на том, что Гросману предложит участвовать в операции Ребров, с которым они уже работали вместе, когда спасали Лидию Корзун.

Постскриптум

«Я испытал нечто наподобие шока, услышав, как российская делегация отзывается о нашей англо-американской практике обвинения, считая ее несправедливой по отношению к подсудимым… Так как она не дает подсудимому представления о полном объеме доказательств, собранных против него. Русские считают, что наш подход превращает уголовное судопроизводство в игру. В этой критике определенно есть рациональное зерно».

Из воспоминаний Роберта Джексона, Главного обвинителя от США на Нюрнбергском процессе

Часть вторая

Навстречу судьбе

Глава I

«Фюнф хаузен ГПУ»

Наша стрелковая дивизия в городе Плауэн размещалась в старинных кайзеровских казармах из красного кирпича, которые почему-то назывались казармами Тухачевского. Рядом находился зеленый островок из пяти трехэтажных коттеджей среди фруктового сада, обнесенного чугунной оградой с большими воротами, пропускным пунктом и полосатым шлагбаумом. Раньше в них размещалось какое-то иностранное представительство. Немцы эти коттеджи называли «Фюнф хаузен ГПУ», боялись их как огня, и почему-то со страхом сравнивали с гестапо. На самом деле здесь была резиденция оперативной группы Генеральной прокуратуры СССР. Она служила как бы перевалочной базой между Москвой и Нюрнбергом.

Машина, за рулем которой был Гросман, лихо затормозила у ворот.

— Прибыли, — доложил Гросман.

Сидевший рядом с ним Ребров рассеянно сказал:

— Ты, я вижу, здесь бывал раньше. Все знаешь.

— Да сколько раз! — похвастался Гросман. — Сопровождал товарища генерала.

Расположившиеся на заднем сиденье два офицера с интересом рассматривали уютный военный городок.

Комендант базы, майор Емелин, нескладный мужичок, внешне похожий на только что призванного запасника, лично встретил их во дворе и провел в отведенные комнаты.

Оставшись один в небольшой комнатке на третьем этаже, откуда был хорошо виден весь двор, Ребров распахнул окно и вдохнул кружащий голову свежий воздух уже оживающего от зимней спячки сада. Потом он достал из чемоданчика тот самый томик Бунина, что привезла из Парижа Пегги, раскрыл на первом попавшемся месте, прочитал последние слова рассказа: «.. чувствуя себя постаревшим на десять лет». Какое совпадение. Именно постаревшим чувствовал себя и Ребров, вернувшись в Нюрнберг из Москвы. Ему уже было окончательно и предельно ясно, что расставание с Ириной — это уже навсегда. И все эти разговоры об их молодости, о том, что всякое может случиться и вообще вся жизнь впереди, ничего не стоят…

Его отвлек стук в дверь. Это был майор Емелин. Он сообщил, что самолет с гостем задерживается по погодным условиям Москвы, вероятное время прибытия — завтра после обеда. Так что придется ночевать. Ребров ничего против не имел, только спросил:

— С оружием поможете?

— Это — без проблем, — махнул рукой Емелин. — Наше, трофейное — какое предпочитаете?

— А вот завтра с утра сходим на ваше стрельбище и отберем подходящее.

Оружие на стрельбище было на любой вкус.

— Ну, сержант, покажи-ка, как вы там в разведке стрелять умеете, — подначил Ребров азартного Гросмана с удовольствием перебиравшего автоматы и пистолеты.

Тот, решительно шмыгнув носом, выбрал себе немецкий «вальтер», и выпустил всю обойму в мишень. Потом сбегал проверить, куда легли пули. Вернулся страшно довольный собой:

— Я же говорил — девятки, восьмерки… Разведка порожняк не гонит!

Гросман покрутил головой, потом вкрадчиво спросил:

— А вы как, Денис Григорьевич? Постреляете или не будете? Если, конечно, давно не стреляли, то и срамиться не стоит. Тут привычка нужна.

Ребров поглядел на его хитрованскую рожу, усмехнулся, взял два пистолета и открыл огонь с обеих рук. Даже с места стрельбы было видно, как пули раздирают в клочья центр бумажных мишеней.

Гросман задумчиво почесал нос.

— Могем. Очень даже…

Ребров отложил пистолеты.

— Может, еще пару шмайсеров возьмем? Ты с ними как, имел дело?

— А то! — выгнул брови Гросман. — Мы в разведку только с ними ходили. Ловчее с ними-то.

— Пожалуй, — согласился Ребров. — А главное, если американцы вдруг остановят и начнут досматривать, скажем, что нашли по дороге.

Когда они вернулись на базу, там царили суета и напряженность. У штаба стоял озабоченный Александров, рядом с которым подпрыгивал от возбуждения майор Емелин. Когда Ребров подошел к ним, Александров успокаивал разволновавшегося Емелина.

— Вы, товарищ майор, не дергайтесь особо, ничего лишнего делать не надо. Все должно быть максимально буднично. Будет гость и с ним один сопровождающий немец. Ну и наших двое — охрана. Комнаты для них готовы?

— Так точно. Там у нас есть квартира с отдельным входом, туда гостя и определим.

— Ну и отлично. И вообще мы вас долго тут напрягать не станем, — еще раз успокоил его Александров. — Какой у нас распорядок, товарищ Ребров?

— Отдых, ужин, потом здоровый, но короткий сон. Тронемся на рассвете. Сначала мы, потом, где-то через полчаса, вы с гостем.

Услышав шум моторов во дворе, Ребров, лежавший одетым на кровати, подошел к окну.

Паулюс в каком-то гражданском плаще выбрался из машины — дверцу ему, как положено, распахнул подтянутый адъютант в штатском — и не торопясь огляделся. Уже вечерело, так что выражения его лица из окна третьего этажа разглядеть было трудно. Из помещения штаба вышел Александров, подошел к Паулюсу, что-то сказал. Тот коротко, по-военному кивнул.

Где-то через час Ребров и Александров решили прогуляться по саду, чтобы спокойно обменяться впечатлениями.

— И как он вам? — спросил Ребров. — Готов к работе?

— Выглядит он спокойным. Видно, что человек принял серьезное решение и представляет, что его ждет. Мне кажется, он выдержит. Хотя в зале, перед своими… Кто его знает, как на него все это подействует…

— В конце-концов, он должен понимать, что из свидетеля очень легко может превратиться в обвиняемого.

— Я думаю, ему в Москве на это настойчиво намекали. Хотя, что там у него на душе творится, какие кошки скребут… Он ведь долго колебался, боялся, что его показания могут быть восприняты как удар в спину Германии…

Возвращаясь к коттеджам, они увидели торопящегося к ним навстречу майора Емелина. Он размахивал руками и выглядел растерянным.

— Там такое дело… Не знаю прямо, что теперь… — причитал Емелин.

— Что случилось? — жестковато, чтобы привести его в чувство спросил Александров.

— Наш повар понес ему ужин, а он ужин не принял.

— Это еще почему? — изумился Александров. — Боится, что отравят? Можно подумать, именно для этого его сюда из Москвы и доставили!

— Нет, — замотал головой Емелин. — Представляете, заявил: «Я солдат и принимаю пищу только из солдатских рук»! А у нас повар — женщина! Где я ему тут официанта мужчину возьму?

Ребров с Александровым быстро переглянулись и невольно расхохотались.

— Вот что значит немецкий солдат! Орднунг прежде всего, — важно поднял палец Александров. — Когда в Сталинграде к нему обращались «генерал-полковник», он всегда поправлял — «фельдмаршал». Потому что — орднунг!

— Так что же делать? — жалобно уставился на них Емелин. — Кого я к нему пошлю? К фельдмаршалу этому?

В этот момент в дверях коттеджа показался веселый Гросман с бархоткой в руке и принялся начищать свои и без того сияющие сапоги.

— Будет ему солдат, — улыбнулся Ребров. — Настоящий советский солдат!

Он помахал рукой Гросману и, когда тот птицей подлетел к ним, пряча улыбку сказал:

— Есть задание, сержант. Особой важности! Нужно отнести ужин самому фельдмаршалу Паулюсу.

Лицо у Гросмана вытянулось.

— Так я вроде не слуга ему… Чего, больше некому? Почему я?

— Потому что ты — разведчик. И считай, что в разведку идешь. Только тебе не языка брать надо, а понаблюдать — как он себя ведет? Чего от него ждать можно? Понял? Других разведчиков тут нет. На тебя вся надежда.

Гросман покрутил головой, махнул рукой: надо так надо. На него надели белую куртку, поварской колпак и вручили тяжеленный поднос с бутылками. Молодая женщина шеф-повар объяснила, с какой стороны подойти, что куда поставить…

Гросмана не было минут десять. Майор Емелин весь извелся от беспокойства.

— Что он там делает так долго?

— Да вы не беспокойтесь, он без оружия, — успокоил его Ребров. И не удержавшись, пошутил: — Ну, в крайнем случае, возьмет в плен. Так далеко не уведет же…

Через несколько минут на ступеньках крыльца появился Гросман.

— Ну, докладывай, сержант, — приказал Ребров. — Что разведал?

— В общем так. Вхожу — они сидят за столом. Я поздоровался, они тоже. Я все расставил на столе, как было велено, он поблагодарил и вдруг предложил мне присесть… Ну, я не стал этого, конечно, делать, а он вдруг стал спрашивать меня: «Как вас зовут? Сколько вам лет? Откуда вы родом?».. А я почему-то возьми да ляпни, что из Сибири…

— Почему из Сибири? — не понял Александров.

— А сам не знаю, что на меня нашло! — пожал плечами Гросман. — Он весь съежился и говорит: «О-о, Сибириен… Кальт!» Холодно то есть. А потом вдруг спросил: «Вы были в Сталинграде?» Я говорю: «Нет». А он: «Это очень хорошо. Главное, что война закончилась…» А потом вдруг: «А как вы относитесь к немцам? Вы хотите им мстить?» Я говорю: «Немцы, они разные. Те, кто развязал войну и совершал преступления, должны понести наказание. Но это относится не ко всем немцам». Видимо, ему это понравилось, потому что он вдруг говорит: «Я хочу подарить на память о встрече одну вещь». И протягивает мне вот…

Гросман вынул из большого кармана куртки круглую пепельницу из коричневого мрамора с позолоченным ободом, на котором готическим шрифтом была выгравирована надпись «Фельдмаршал ФР Паулюс».

— Я ему говорю, что не курю. А он: «Я тоже. Но больше мне подарить вам нечего». Ну и чего мне теперь с ней делать?

Александров покрутил в руках тяжелую пепельницу.

— Фельдмаршал Паулюс… Видимо, это был подарок из Берлина ко дню рождения. Немцы сбросили с самолета в Сталинграде. Вполне возможно, лично от Гитлера… Историческая вещица. Подарок вам, товарищ сержант, вы и решайте.

Постскриптум

К началу войны разведывательная сеть СССР охватывала около 50 стран. В ней насчитывалось более 300 легальных и нелегальных резидентур. Разведдеятельность очень хорошо финансировалась и располагала передовой научно-технической базой.

С июня 1940 года внешняя разведка НКВД и военная разведка передали в Москву около 450 сообщений о готовящейся против СССР агрессии со стороны Германии.

Из рассекреченных архивных документов

Глава II

Эсэсовцев у них хватит

Утренний туман белыми сугробами лежал на траве, которая оставалась зеленой всю баварскую зиму, путался в безлистных ветвях деревьев сада. Еще только светало, но во дворе базы уже все пришло в движение. Ребров ждал у машины, когда от парикмахера прибыл загримированный капитан Столетов. Высокий, сухопарый, в таком же плаще, как у Паулюса, он издалека действительно мог сойти за фельдмаршала. Бивший рядом в нетерпении копытом Гросман даже присвистнул от удивления.

Из подъезда коттеджа, позевывая, вышел Александров и тоже оценивающе окинул взглядом загримированного…

— А что, похож… Может его и на процесс выпустить, чтобы не волноваться? Доложит все, что надо.

— Я по-немецки знаю только «Хенде хох!» — улыбнулся капитан Столетов, смущенный тем, что все его пристально разглядывают. — Расшифруют сразу.

— Ну, тогда вперед, — уже серьезно сказал Александров, пожимая руку Реброву. — Значит, мы выезжаем через полчаса после вас?

— Как договорились, — подтвердил Ребров. — Если вдруг услышите впереди стрельбу, немедленно возвращайтесь назад.

— А вы?

— О нас не беспокойтесь, — успокоил его Ребров. — Мы к встрече готовы.

До поста на границе советской и американской зоны по пустынной дороге докатили быстро. Заспанный американский сержант посмотрел документы, взглянул мельком на пассажиров и поднял шлагбаум. Потом вдруг спросил:

— Вы работаете в Нюрнберге на процессе?

Ребров кивнул:

— Да, разбираем документы. Возим их грузовиками.

— Надо было давно перестрелять всех этих разбойников, — сплюнул сержант. — Все бы только спасибо сказали.

— Хотят все сделать по закону, — пожал плечами Ребров.

— Есть твари, для которых закон не писан, — пробурчал американец.

Когда отъехали, Гросман с уважением посмотрел на Реброва.

— А ловко вы с ним по-английски шпарили… Завидно даже.

— Так учи язык, сержант, пока молодой да память хорошая.

— Ага, а потом в шпионы запишут. Для чего это ты, дорогой товарищ Гросман, иностранный язык учишь? А ну, как военную тайну продавать собрался?

— Много ты их знаешь, военных тайн! — засмеялся сидевший сзади «Паулюс».

Дорога была совершенно пустынная, только раз навстречу попался пожилой велосипедист с трудом крутивший ногами. На багажнике у него была прикреплена вязанка хвороста. Опасности он никакой не представлял, и Ребров подумал даже, что, наверное, зря они всполошились и придумывали всю эту громоздкую операцию…

И как раз в этот момент длинная автоматная очередь ударила по машине. Гросман вскрикнул и схватился одной рукой за плечо, другой продолжая выкручивать руль машины, которую уже сносило в кювет.

— Все из машины! — проорал Ребров.

Гросман, замысловато матерясь, жал изо всех сил на тормоз. Машина ткнулась капотом в землю. «Паулюс» и второй офицер вывалились из машины. Реброву показалось вдруг, что Гросман потерял сознание, но тут он открыл глаза.

— Сержант, ты как?

— Крови много…

— Ладно, зато живой!

Ребров распахнул обе дверцы.

— Тебе помочь?

Гросман помотал головой.

— Тогда вперед, — подтолкнул его Ребров.

Гросман кулем плюхнулся на землю и пополз от машины.

Ребров нашарил под ногами два шмайсера и, прихватив их, мягко вывалился следом.

Тишина стояла такая, что он слышал, как дышит лежащий рядом Гросман. «Паулюс» и второй офицер залегли в паре метров от них.

— Стрелять сможешь? — чуть слышно спросил Ребров Гросмана.

— Одной рукой вполне.

— Чем бы тебя перевязать?

— Это потом, сначала отбиться надо.

Позиция была — хуже некуда. Лежишь в кювете и не видишь, что там сверху происходит. Если нападавшие подберутся поближе, они с дороги перебьют их как цыплят, подумал Ребров. Правда, еще вопрос — будут ли добивать?

Может, они уже и смылись. Смотря какой у них приказ. Но времени лежать и гадать не было. Скоро должны были появиться машины Александрова.

Ребров жестами показал офицерам и Гросману, чтобы они оставались на месте, а сам поднялся и в два прыжка оказался на обочине. Залег. Потом, на мгновение высунувшись, оглядел кусты на той стороне шоссе, из которых вели огонь. И хотя ничего не было видно, он тут же прицельно полоснул по ним длинной очередью из шмайсера. В кустах как-будто кто-то вскрикнул… Если они еще там, надо дать им уйти, решил он, пусть уносят ноги, не до боев тут.

Чуть выждав, Ребров снова полоснул по кустам из второго автомата. А потом быстро отбежал метров на двадцать в сторону. С той стороны шоссе не доносилось ни звука. Судя по всему, нападавшие затевать позиционный бой не собирались. Сделав сильный выдох, он, пригнувшись, перебежал через дорогу. Все было тихо. До кустов было метров тридцать, и если бы там кто-то был, то давно бы уже обнаружил себя.

В кустах он наткнулся на два трупа в пятнистой форме без погон и петлиц.

В этот момент к нему подошли оба офицера с пистолетами в руках и держащийся за плечо, Гросман.

— Что с этими делать будем? — кивнул на трупы «Паулюс».

— А чего с ними делать? — удивился Ребров. — Пусть лежат, тут не наша зона оккупации, вот пусть американцы и разбираются. Сейчас наши подъедут — подберут нас и подбросят до Нюрнберга. Только вот что — про нападение ни слова. Не надо волновать клиентов. Говорим, что просто заглох мотор. Ну, а ты как, сержант с под Одессы? — повернулся он к Гросману. — Жить будешь?

— А-а, — отмахнулся тот и все-таки болезненно сморщился. — И не такие дырки терпели!

— Ну, терпи тогда… Только перевязать тебя надо.

Генерал Филин внимательно слушал Реброва, буквально полчаса назад доставившего Паулюса в Нюрнберг. Операция, к счастью, прошла успешно.

— Ну и что этот сержант, который Руденко охраняет? — поинтересовался он. — Сильно его зацепило?

— Да ничего страшного, крови только много потерял. Но он парень живучий. С под Одессы как никак, — устало пошутил Ребров.

— Ну, и хорошо. А то бы Руденко устроил нам с тобой!.. А гость? Он как реагировал на происходящее.

— По-моему, никак. Даже ничего не заметил. Он, как Александров говорит, все по сторонам смотрел. На родные поля и нивы… И предавался сентиментальным размышлениям.

— Ну что ж, его понять можно — три года он тут не был… А вообще, я тебе скажу, интрига закручивается. Гектор сообщил, что англичане предлагают американцам не очень давить на Шахта, потому что они не считают его военным преступником. Наш дорогой коллега Джексон регулярно получает анонимные послания, где его предупреждают, что осудить крупного банкира ему не удастся, потому что он принадлежит к касте неприкасаемых… Да что англичане! Среди американской делегации такая борьба идет! Джексон буквально враждовал с генералом Донованом из управления стратегических служб. Донован беседовал с Герингом с глазу на глаз, причем без всякого протокола! Договаривался с Шахтом, что тот получит возможность заслужить освобождение, если даст нужные показания… Вот такие вот брат обстоятельства.

Джексон, правда, добился, чтобы Донована отозвали. Тот уехал, но прихватил с собой важные документы и пообещал, что Джексон еще пожалеет о том, что с ним связался…

— Понятно. Джексону теперь не позавидуешь… Ну, а какие будут указания по Паулюсу.

— С Паулюсом, пока он в Нюнберге, тебе придется быть рядом. Не получилось на дороге, могут попробовать тут. Эсэсовцев у них для этого дела хватит. Комната в доме, где он будет жить, для тебя готова. Так что располагайся.

— Мы там одни будем?

— Ну вот еще! В доме наши люди живут — следователи, переводчики, эксперты. Так что незаметно туда пробраться трудно.

Постскриптум

Многочисленные источники подтверждают, что в 1946–1947 годах, несмотря на тяготы последствий войны, население советской зоны жило, в целом, существенно лучше, чем в западной части Германии.

Вот как описывал тогдашнюю ситуацию очевидец событий, известный английский исследователь Джордж Неттл: «Сравнение между Западной и Восточной Германией свидетельствует об относительном успехе русских. Значительные массы потребительских товаров, которые в Западной Германии появились лишь после денежной реформы 1948 года, гораздо раньше были выброшены на рынок в советской зоне. Общим состоянием в Восточной Германии в первой половине 1946 года были экономическая активность и надежда». Аналогичные оценки есть и в анализе других английских и американских исследователей.

Глава III

Розы ему подавай!

Паулюсу отвели комнату на третьем этаже в самом конце коридора направо от лестницы. Напротив поселились прилетевшие с ним из Москвы офицеры охраны. Реброва устроили в первой комнате налево от лестницы. Предчувствуя очередную бессонную ночь, он хотел вздремнуть пару часов, но тут объявился нежданно Гаврик. Причем вид у него был не непривычно встревоженный, а встревоженный чрезмерно, с избытком.

— Случилось что, Гаврюха? — не стал дожидаться, когда Гаврик соберется с духом и выложит все сам, Ребров.

— Случилось. Ты представляешь, как работают наши синхронные переводчики?

— Ну, примерно… У каждого в зале наушники и он может, переключая кнопки, слушать по выбору одновременный перевод с четырех языков.

— Я не про тех, кто в зале! — нервно взвился Гаврик. — Я про наших переводчиков. Они сидят в кабинке прямо над скамьей подсудимых за стеклянной перегородкой и переводят с немецкого, французского и английского на русский, причем на троих у них один микрофон. Знаешь как трудно переводить на слух живую речь? Да еще разных людей! Да еще переводить максимально точно юридические термины! Напряжение страшное. Да еще надо не отстать от говорящего!..

Ребров, глядя на разволновавшегося Гаврика, подумал, что уж больно глубоко он вник в трудности работы синхронных переводчиков. И это неспроста. И вполне вероятно, что дело в том, что переводчицы были молодые симпатичные женщины.

— Ну вот сегодня, когда выступал немецкий адвокат, наш переводчик перевел его слова так: «Это было тогда, когда советские войска оккупировали такие-то немецкие области…» К трибуне буквально бросился Руденко и гневно сказал судье Лоуренсу: «Ваша честь, я протестую! Советские войска не оккупировали немецкие земли!» Адвокат тут же заявил: «Ваша честь, я не говорил оккупировали — okkupierten, я сказал заняли — besetzten…» Лоуренс тогда говорит: «Очевидно, надо было сказать освободили — liberated.. Это была ошибка переводчика».

— Ну, и?

— А ты что — не понимаешь? Ты представляешь себе, что было с переводчиком!?. Это же политическая ошибка! Да полковник Косачев за такое мог сразу под арест! Приписал бы вредительство. А человек просто устал, вымотался!

— Ну, Косачева теперь с нами нет, — попытался успокоить разволновавшегося друга Ребров.

— Она чуть в обморок не упала, побледнела, руки дрожат… Хорошо, что перерыв объявили.

— И звали ее… — улыбнулся Ребров.

— Соня Ряжская ее зовут, а то ты не знаешь!

О трепетном отношении Гаврика к худенькой с мальчишеской стрижкой Соне Ряжской, которая была готова работать сутками, в выходные, никогда не отказывалась помочь письменным переводчикам, буквально погибавшим под грудами документов, действительно знала вся советская делегация.

— Ну а что ты так переживаешь, Гаврюха? Ну, ошиблась, с кем не бывает? Никто ее за такую ерунду не тронет.

— Думаешь?

— Уверен. Руденко нормальный мужик, думаю, он уже забыл про все.

— А вот Хасис, это заместитель руководителя группы перевода, не забыл! И написал докладную на имя Руденко, в которой утверждает, что это была не случайная оговорка или ошибка, за ней — политический облик переводчицы Ряжской, которая позволяет себе чуть ли не антисоветские высказывания…

— Вот гад! Откуда такие берутся? Выслуживается, что ли?

— Он не гад, Денис, он просто сломленный, раздавленный страхом и ужасом человек.

— В смысле?

— Он до войны был арестован как член какой-то контрреволюционной организации… Сидел. Потом его выпустили. Он там много чего пережил. Интенсивные допросы, сам понимаешь… Тут уже, в Нюрнберге, однажды, выпив, вдруг сказал ни к кому не обращаясь, как бы про себя: «А вам на голову мочились во время допроса?» Соня случайно оказалась рядом, и он понял, что она услышала… Ну и возненавидел ее. От страха, понимаешь, что она теперь знает и может рассказать. Он до смерти боится снова оказаться там… И поэтому готов заложить кого угодно, без всякого повода, лишь бы самому не попасть под подозрение. И жалко его, но Соня-то тут при чем?

— Ну и какие предложения?

— Поговори с Филиным, а? Может, они с Руденко этого Хасиса как-то остановят. Ведь он завтра на кого угодно донос напишет. На меня, на тебя, да на того же Руденко… Просто от страха. А уж если какой-нибудь новый Косачев на него насядет и начнет веревки вить…

Гаврик так же неожиданно, как и появился, исчез. Видимо, помчался к Ряжской. Оставшись в одиночестве, Ребров с досадой подумал, что ситуация мерзкая, с какой стороны ни посмотри. Жалко ни в чем не виноватую Соню Ряжскую, но жалко и несчастного Хасиса, переломанного судьбой и ставшего просто опасным для окружающих. Но поговорить с Филиным все равно надо.

Он лежал на кровати одетый с томиком Бунина, когда в коридоре поднялся какой-то шум. Вылетев из комнаты с пистолетом в руке, Ребров наткнулся на охранявшего комнату Паулюса капитана. Вид у того был растерянный.

— Что? — резко спросил Ребров. — Что с ним? Нападение?

— Истерика, — развел руками капитан. — Плачет! Его всего трясет.

— Чего вдруг? Вроде все время держался нормально…

— Откуда я знаю!

Черт, ему завтра выступать, ругнулся про себя Ребров, нашел время!.. Но что-то же вывело его из себя? Или кто-то? И что теперь делать? Идти успокаивать, вытирать слезы? Или просто коньяку дать?

— Разрешите, я попробую успокоить господина фельдмаршала? — раздался за его спиной ровный женский голос.

Ребров, вздрогнув от неожиданности, обернулся. Перед ними стояла красавица Белецкая. Он даже не сразу узнал ее — она была не в обычном строгом костюме, а в цветастом шелковом халате, никак не скрывавшем, а, наоборот, подчеркивавшем все несомненные достоинства ее фигуры.

— А вы кто еще такая? — насторожился капитан, сбитый с толку неожиданным появлением такой великолепной женщины.

Белецкая чуть заметно усмехнулась.

— Я переводчица советской делегации Елена Белецкая. Но вообще-то я психолог, снимать истерики и купировать тревожные состояния — моя специальность. Вот товарищ Ребров подтвердит.

Капитан ошарашенно посмотрел на Реброва. Тот, пожав плечами, согласно кивнул. Потом негромко спросил:

— Как вы здесь очутились?

— Очень просто. Я здесь живу. Вон в той крайней комнате справа. Услышала шум… Ну, так мы будем успокаивать господина фельдмаршала?

— Откуда вы знаете, кто этот человек?

— Фельдмаршал Паулюс? Видите ли, дело в том, что, мне не раз приходилось переводить во время его допросов в России. К тому же я видела столько его фотографий в немецких газетах, столько кинокадров с ним, когда готовила материалы о нем для наших органов…

— Он вас узнает?

— Думаю, да. И это тоже подействует на него успокаивающе, уверяю вас.

— Понятно. Странно, что никто не предупредил нас об этом…

— О чем?

— О том, что вы с ним знакомы…

— Ну, какое там знакомство! Я просто переводила.

В разрезе халата была видна глубокая ложбинка на ее груди. Ребров сглотнул вдруг образовавшийся в горле ком.

— Вы что — прямо в таком виде к нему?

— Ну, во-первых, наряжаться некогда. А потом, уверяю вас, такой вид произведет на него нужное впечатление — собьет с навязчивых мыслей. Так я пошла?

Офицер, чуть поколебавшись, открыл дверь в комнату Паулюса и пропустил Белецкую, которая с порога произнесла длинную фразу на немецком.

Дверь осталась приоткрытой, и Ребров мог достаточно хорошо слышать, о чем говорят в комнате.

— Чего он там? — нетерпеливо спросил Реброва капитан, пытаясь заглянуть в комнату.

— Говорит, что он хорошо помнит Нюрнберг до войны… — шепотом перевел Ребров. — Это был сказочный старинный город, утопающий в цветущих розах, с чудесными средневековыми зданиями… А сейчас это не город, а сплошные руины, над которыми витает неистребимый трупный запах…

— Можно подумать, он не был в Сталинграде, — зло выговорил капитан. — Розы ему подавай!

Белецкая выплыла из комнаты где-то через полчаса. Поправив волосы, спокойно доложила:

— Он пришел в себя.

— А что с ним было? — сухо и деловито спросил Ребров.

— Обычный нервный срыв. Он довольно утомлен перелетом, да и впечатлений слишком много. Единственное, что нужно любому мужчине в такой ситуации… — Белецкая обворожительно улыбнулась, — это женщина рядом. Лучшее лекарство. Ну, я пошла.

Офицер, приоткрыв рот, смотрел ей вслед. Белецкая в своем ярком халате выглядела посреди мрачноватого коридора диковинной птицей.

— Я бы тоже хотел, чтобы рядом со мной была такая женщина, — пробормотал офицер.

— Станешь фельдмаршалом, будет, — усмехнулся Ребров.

— Нам и генерала хватит, — засмеялся капитан. — Ну, будем надеяться, что после такого визита наш фельдмаршал заснет как убитый.

Ребров дошел до двери своей комнаты, чуть поколебался и двинулся дальше. Дойдя до двери, за которой скрылась Белецкая, поколебавшись какое-то мгновение, постучал. Дверь открылась моментально, словно Белецкая стояла прямо за ней.

— Я так и знала, — засмеялась она.

— Что? — рассерженно спросил Ребров. Он понимал, что женщина ведет с ним какую-то свою игру, но злило его не это, а то, что он послушно в этой игре участвует. — Что вы знали?

— Что у вас будут ко мне вопросы. Итак? Может, зайдете?

Она чуть посторонилась.

— У меня только пара вопросов, — зачем-то уперся Ребров, хотя разговаривать, стоя в коридоре, было неудобно. Да и глупо — могли услышать. — В каком состоянии он будет утром?

— Не знаю, — уже серьезно сказала Белецкая. — Он потрясен. Наверное, он в плену много раз представлял себе, как приедет в чудесный сказочный Нюрнберг… И вот приехал, увидел…

— Понятно. Он сможет завтра давать показания?

— Думаю, да. Он довольно холодный и сдержанный человек. Такой срыв почти невероятен для него. Но все, что произошло с ним в последнее время… И еще. Он очень боится, что ему не удастся встретиться с женой и сыном. Хотя ему вроде бы обещали?

— Обещали.

— Обманули?

— Почему обманули? Просто сделать это не так легко.

— Для него это будет удар.

— Я понимаю. Извините, что мешаю вам отдыхать.

— Пустяки, я жуткая сова. Ночь — мое время. Самое мое…

Она вдруг обняла Реброва, и ее глаза оказались совсем рядом с его глазами, и ее запах, запах неотразимо прекрасной женщины, окутал его всего, и он, подхваченный им, перестал сопротивляться зову женщины и ее желанию, потому что это было выше человеческих сил, и в данное мгновение важнее и значительнее всего на свете.

Постскриптум

Над столом склонившись низко,

Заблудившись в лабиринте слов,

Пишет летопись стенографистка,

Может быть, для грядущих веков…

Шаланды скучных документов

в зал обвинитель привозил,

он с парой дюжих ассистентов

на стол судейский их грузил.

Я вас не спрошу о всем процессе

Все в процессе мне не разобрать

Только знать хочу: чтоб их повесить,

Сколько лет тут надо нам страдать?..

Мы переводчики, мы правим стенограммы

Но в новогодний вечер, здесь пред вами — только дамы.

И милостиво просим Вашу честь,

Запомнить это и учесть.

Коллективное творчество работников советской делегации на Нюрнбергском процессе

Глава IV

Суд вызывает фельдмаршала

— Господа судьи! Моей обязанностью является представление документальных доказательств агрессии против Союза Советских Социалистических Республик, организованной фашистскими военными преступниками, сидящими ныне на скамье подсудимых… Среди множества преступных войн, которые вел германский фашизм в своих грабительских целях против свободолюбивых народов, нападение на Союз Советских Социалистических Республик занимает особое место. Можно с уверенностью сказать, что захватническая война против Советского Союза являлась ключевым вопросом всего фашистского заговора против мира…

Доказательства представлял помощник главного обвинителя от СССР Николай Зоря, молодой, ему еще не исполнилось и сорока лет, красавец-мужчина с копной закинутых назад темных волос, в мундире с генеральскими погонами и орденскими планками. Руденко сидел чуть сзади за столом советских обвинителей и внимательно наблюдал за подсудимыми. Геринг, закутавши ноги в теплое шерстяное одеяло, делал вид, что он просто спит и ничуть не интересуется происходящим. Он вообще в последнее время всячески демонстрировал, что мнение русских его не интересует. Когда несколько дней назад Руденко произносил свое вступительное слово, он демонстративно снял наушники и отложил их в сторону. Но правда вскоре, когда Руденко назвал его фамилию, не выдержал, воровато зыркнул по сторонам глазами и снова надел их. «Ничего, — со злым азартом подумал Руденко, — скоро ты у нас проснешься, поймешь, что тут тебе не люлька для сна, а скамья для самых страшных преступников, которая будет погорячее даже той сковородки, на которой черти в аду злодеев жарят…»

Когда Зоря дошел до показаний генерала Вальтера Варлимонта, которые тот дал во время допроса его Александровым здесь же в нюрнбергской тюрьме, лорд Лоуренс его перебил:

— Генерал Зоря, трибунал узнал, что вы собираетесь зачитать показания генерала Варлимонта… Вы должны быть готовы к тому, чтобы генерал Варлимонт был вызван в суд для того, чтобы защита могла подвергнуть его перекрестному допросу.

«Ах, Ваша честь, — усмехнулся и, чуть наклонив голову к бумагам, подумал Руденко, — мы готовы, мы ко всему уже готовы, да так готовы, что вы и представить себе не можете… И как поведет себя защита, мы тоже прекрасно себе представляем. Потому как ведет она себя все время одинаково — все показания и документы, которые представляет советская сторона, подвергаются сомнению, выдвигаются требования, чтобы все свидетели подтверждали свои показания лично, в уверенности, что сделать это невозможно. Даже аффидевиты, показания и заявления, данные под присягой и юридически безупречно оформленные, их не устраивают. Но, надо думать, скоро у них пропадет желание сомневаться в их достоверности…»

— Я думаю, что значительную помощь при исследовании вопросов, относящихся к плану «Барбаросса» может оказать свидетельство такого человека, как Фридрих Паулюс, бывшего фельдмаршала германской армии, бывшего заместителя начальника генерального штаба в дни, когда план «Барбаросса» разрабатывался, — сказал в этот момент Зоря. — Он принимал, как известно, самое непосредственное участие в разработке планов нападения на Советский Союз на всех этапах. Я представляю заявление Паулюса, датированное 9 января 1946 года и написанное в лагере для военнопленных, № СССР-156, и прошу принять это заявление в качестве доказательства…

Вот тут-то господин Геринг изволил проснуться. А к микрофону уже бросился защитник Кейтеля доктор Отто Нольте. В привычных уже для всех замысловатых выражениях он заявил, что показания Паулюса не могут быть допущены в качестве доказательств. И вообще с такими заявлениями вопрос надо решить принципиально, чтобы Советское обвинение знало об отношении высокого суда к подобным заявлениям и перестало их использовать…

Нольте обвел зал победоносным взором. Лорд Лоуренс добродушно обратился к Зоре:

— Не хотите ли ответить на то, что сказал доктор Нольте?

Зоря краем глаза посмотрел на Руденко. Тот прикрыл глаза и кивнул: давай, мол, как договаривались…

— Мы знали, что свидетели, которых собирается представить советское обвинение, представляют значительный интерес, и защита, возможно, захочет их подвергнуть перекрестному допросу… Советская сторона предприняла меры по доставке их в Нюрнберг. В частности и заявление Паулюса, о котором только что говорил представитель защиты, может быть проверено, когда Фридрих Паулюс будет доставлен в зал судебного заседания.

В зале сначала установилась тишина, а потом стал нарастать шум. Задвигались, зашептались все присутствующие — и на скамье подсудимых, и в отсеке журналистов, и на гостевых балконах. Лоуренс немедленно зажег красную лампочку, означавшую «Полная тишина в зале».

— Из того, что вы сказали, генерал, я понял, что фельдмаршал Паулюс будет вызван как свидетель, чтобы защита подвергла его перекрестному допросу?

— Да, ваша честь.

— Сколько же времени потребуется для доставки сюда вашего свидетеля, генерал?

— Думаю, это можно сделать сегодня. И очень скоро, — подчеркнуто деловито ответил Зоря. — Свидетель уже здесь, во Дворце юстиции. Он сейчас в апартаментах советской делегации.

В это мгновение по холлам, залам, коридорам, столовым и барам разнеслись тройные сигналы для журналистов, возвещающие, что в зале суда назревает большая сенсация. Корреспонденты понеслись на свои места из баров, дожевывая на ходу сэндвичи, стирая с губ пивную пену.

Руденко спокойно смотрел, как бросились к своим подзащитным адвокаты, как подсудимые взволнованно зашептались между собой. Ну что, теперь никому спать не хочется? Да, сдается, и наши аффидевиты вам теперь придутся вполне по вкусу… Потому как лично Паулюс может сказать и такое, что туда не уместилось…

— Доктор Нельте, — обернулся к защитнику Лоуренс. — Ответ на ваше возражение вас удовлетворяет?

Нельте, тревожно переговаривавшийся с Кейтелем, пустился в путанные объяснения, из которых вдруг выяснилось, что защита вполне осознает трудности советского обвинения, когда речь идет о доставке свидетеля и вообще не очень заинтересована в формальностях и хочет лишь иметь материальные доказательства…

В ложе журналистов образовалось некоторое бурление. Одни еще слушали, другие уже бежали, расталкивая всех по пути, передавать сенсационное сообщение…

— Суд вызывает свидетеля Фридриха Паулюса, — объявил лорд Лоуренс. И тихим домашним голосом, но с изрядной долей сарказма добавил: — А сейчас, мне кажется, самое подходящее время для того, чтобы объявить перерыв…

В галдящем коридоре Ребров столкнулся со спешащей к телефонам Пегги. Она посмотрела на него презрительно, покачала головой, а потом еще погрозила кулаком.

— Как вы могли утаить от меня такое? Вы — чудовище! Это просто бесчеловечно!

— Пегги, я ничего не знал! — стал отпираться Ребров. Но получилось как-то неубедительно.

— Я вам не верю — отрезала Пегги. — И вы еще об этом пожалеете!

На сей раз зал, который в последние дни, случалось, и не был заполнен целиком, оказался набит задолго до окончания перерыва. Наконец, появились судьи. Лорд Лоуренс неторопливо накрыл наушниками свою сверкающую лысину. Зоря подошел к трибуне.

— Господин председатель, в соответствии с заявлением, сделанным советской делегацией, я прошу ввести в зал для допроса фельдмаршала бывшей германской армии Фридриха Паулюса. Допрос произведет Главный обвинитель от Союза Советских Социалистических Республик генерал Руденко.

Лоуренс кивнул судебному приставу:

— Прошу вас, введите свидетеля Фридриха Паулюса.

Обрамленная зеленым мрамором дубовая дверь в противоположном конце зала открылась и в ней показался Паулюс в ладно сидящем на нем синем штатском костюме. Заблистали вспышки фотоаппаратов, глухо затрещали кинокамеры. Все присутствующие с напряжением следили за тем, как Паулюс в сопровождении американского солдата подходит к свидетельской трибуне, как судебный пристав надевает ему на голову наушники. Внешне он выглядел абсолютно спокойным.

Зато на скамье подсудимых поднялось волнение и гам, как в очереди за продуктами. Что-то раздраженно кричал Гессу забывший про свое теплое американское одеяло Геринг. Кейтель и Йодль, словно окаменев, уставились на своего коллегу, который был теперь словно по другую линию фронта.

— Не скажите ли, как вас зовут? — вежливо осведомился Лоуренс.

— Меня зовут Фридрих Паулюс.

— Не повторите ли вы за мной слова присяги?

— Да, конечно.

Паулюс с поражающим всех спокойствием положил руку на Библию и, подняв два пальца правой руки, твердо произнес торжественное обещание — говорить правду и только правду…

Что-то громкое, но не очень понятное прорычал Геринг.

— Прошу вас, генерал, — почтительно кивнул Лоуренс в сторону Руденко, который давно уже занял место на трибуне и хладнокровно наблюдал за всем происходящим.

Постскриптум

«Мне трудно забыть смятение, которое охватило после допроса Паулюса защиту. Обычно защитники торопились к перекрестному допросу, если он давал какие-то контршансы. Но в этот раз и адвокатов и скамью подсудимых охватила своеобразная прострация».

Аркадий Полторак, руководитель Секретариата Главного советского обвинителя на Нюрнбергском процессе

Глава V

Он говорит правду

— Вас зовут Фридрих Паулюс?

— Да.

— Какого вы года рождения?

— 1890.

— Вы родились в деревне Брейтенау района Кассель в Германии.

— Так точно.

— Вы по национальности немец?

— Так точно.

Паулюс сидел перед микрофоном в вольной позе. Сухие фразы, которые он произносил, звучали отточено, твердо. Хотя он говорил по-немецки, и слова его в зале хорошо слышны, многие из подсудимых для чего-то надели наушники.

— Вы генерал-фельдмаршал бывшей германской армии?

— Так точно.

— Ваша последняя должность — командующий 6-й армией под Сталинградом?

— Так точно.

— Скажите, господин свидетель, что вам известно о подготовке гитлеровским правительством и немецким верховным главным командованием вооруженного нападения на Советский Союз?

— По моим личным сведениям, я могу сообщить по этому поводу следующее…

3 сентября 1940 года во время моей работы в главном штабе командования сухопутных сил я нашел еще неготовый оперативный план, который касался нападения на Советский Союз… Нужно было произвести анализ возможностей наступления на Советский Союз… Цели операции — во-первых, уничтожение находящихся в Западной России русских войск и пресечение возможности отступления войсковых частей в глубь России… Конечной целью являлось достижение линии Волга-Архангельск… Я также хочу сказать, что все приготовления для совершения этого нападения на СССР, которое имело место 22 июня 1941 года, велись уже осенью 1940 года…

— Фельдмаршал, где молодые немцы, которых тебе доверила Германия? — вдруг выкрикнул один из защитников.

Лицо Паулюса осталось спокойным. Руденко обернулся к лорду Лоуренсу:

— Ваша честь, я протестую против таких провокационных вопросов. К тому же адвокат позволяет себе вмешиваться в процесс допроса свидетеля! Это недопустимое нарушение регламента.

— Поддерживаю, — говорит Лоуренс. — Господа адвокаты, держите себя в рамках закона.

Паулюс спокойно продолжил:

— Нападение на Советский Союз состоялось после длительных приготовлений и по строго обдуманному плану. При этом не существовало опасений, что противник внезапно попытается перейти границу.

— Как вы определяете цели нападения Германии на Советский Союз?

— Конечная цель нападения, заключавшаяся в наступлении до Волги, превышала силы и способности германской армии. И эта цель характеризует не знавшую пределов захватническую политику Гитлера и нацистского государства…

Геринг что-то яростно зашептал Гессу.

— Со стратегической точки зрения достижение этой цели означало бы уничтожение вооруженных сил СССР. Захват этой линии означал бы захват и покорение главных областей России, в том числе Москвы, политических и экономических центров Советской России… Указанные цели означали завоевание с целью колонизации русских территорий. Они должны были дать возможность завершить войну на Западе, чтобы окончательно установить господство Германии в Европе.

— Кто из подсудимых являлся активным участником развязывания агрессивной войны против Советского Союза?

Паулюс холодно и отрешенно оглядел скамью подсудимых.

— Из числа подсудимых, насколько я их здесь вижу, я хочу назвать следующих важнейших советников Гитлера: Кейтеля, Йодля, Геринга — в качестве главнокомандующего военно-воздушными силами Германии и уполномоченного по вопросам вооружения…

— Заканчивая допрос, я резюмирую. Правильно ли я заключил из ваших показаний, что еще задолго до 22 июня 1941 года гитлеровское правительство и верховное главнокомандование планировали агрессивную войну против Советского Союза с целью колонизации его территорий?

— Для меня в этом не существует никаких сомнений…

— У меня все вопросы, господин председатель, — деловито закончил Руденко.

Когда лорд Лоуренс осведомился у защиты, не хотят ли адвокаты задать вопросы, за всех ответил защитник начальника Генштаба Латернзер. И из его ответа следовало, что адвокатам нужно время для подготовки, так как свидетель появился крайне неожиданно. К тому же свидетель чрезвычайно важный… было очевидно, что защита в растерянности и ей надо собраться с силами и мыслями.

Выдержав заметную, но вполне корректную паузу, Руденко пообещал, что если так будет угодно Трибуналу, свидетель и завтра будет доставлен на судебное заседание…

Подъезжая к дому барона, Олаф думал о том, что разговор предстоит тяжелый. История с Паулюсом обернулась полным провалом и торжеством русских. Об этом кричали газеты всего мира. Все сразу пошло наперекосяк. С большой долей вероятности можно было сделать вывод о том, что русские были предупреждены о готовящемся нападении по дороге в Нюрнберг. Судя по тому, как они продумали план выезда, подготовили двойника, по количеству оружия, которое у них было с собой, они знали о возможности нападения. К счастью, русские не стали поднимать по этому поводу шум и скорее всего потому, что они и так добились своего.

Барон неважно себя чувствовал и ждал Олафа в небольшом кабинете на втором этаже. Он кутался в халат и выглядел усталым.

— Что с вами, господин барон?

Барон вяло махнул рукой.

— Обычное весеннее недомогание, мой мальчик. Вчера гулял по саду, дышал этим пьянящим весенним воздухом, наткнулся на распустившиеся крокусы — синие и желтые…

Жизнь берет свое. Поэтому не будем предаваться унынию. Значит, господин Паулюс выглядел на допросах неплохо?

— Да, он был спокоен, сдержан и говорил то, что нужно русским.

— После стольких лет в плену это неудивительно, — пожал плечами барон. — Тем более, что он говорит правду. Да-да, что ты на меня так удивленно смотришь? Разве неправда то, что Гитлер готовил нападение на Советский Союз? Что Россию хотели расчленить? А славян превратить в рабов, у которых будет только одно право — работать на доблестных германских хозяев?.. Все это — фантазии больного воображения и неустойчивой психики господина Гитлера. Я же всегда предпочитал совет великого немецкого канцлера Отто фон Бисмарка, который жил в России и знал ее. Так вот он предостерегал от войны с русскими!

Барон, поежившись, запахнул халат поплотнее.

— Кстати, я был вскоре после нападения на Россию на приеме у Геббельса, где этот хромой бес, больше всего похожий на загорелую мартышку, предложил выпить за встречу Рождества на Красной площади. Он почему-то был убежден, что в России начнется новая революция… Все аплодировали. И только один человек оказался способен возразить ему. Это была актриса Ольга Чехова. Она сказала, что русские только сплотятся перед лицом внешней угрозы и будут стоять до конца. А уж она-то знала Россию и русских получше этой мартышки!

— Теперь ходят слухи, что она была тайным агентом Сталина.

— Глупость, — брезгливо отмахнулся барон. — Гестапо ее вычислило бы моментально. Просто она весьма умная и расчетливая женщина. Кстати, хорошо понимавшая уже тогда, что можно делать, а что нельзя. Ладно, с ними, с этими газетными сплетнями. А что делали во время допросов Паулюса наши доблестные адвокаты? Им тоже не удалось поколебать спокойствие фельдмаршала?

— Боюсь, они согласны с вами, господин барон, — решил пошутить Олаф.

— В каком смысле? — удивленно скривил губы барон.

— Видимо, они тоже убеждены, что Паулюс говорит правду, и потому только и делают, что прибегают к аргументу «ad hominem».

— То есть?

— Они аппелировали не к фактам, а к личности фельдмаршала. Спрашивали, не считает ли он и себя преступником, раз немецкий Генштаб разрабатывал преступную войну? Где он живет в Москве? Как его кормят? Не преподает ли он русским офицерам в военной академии?.. Все выглядело довольно жалко. Как сказал один американский корреспондент: «Что за глупость — спрашивать, не учит ли он русских воевать! Чему может учить человек, оказавшийся со своей армией в окружении и сдавшийся в плен?»

— Что ж, вполне логично.

— Все вопросы наших адвокатов тут же испарялись, когда русские демонстрировали документальные кадры, снятые в их городах и деревнях после ухода наших войск. Или в концлагерях…

— Иногда я очень хорошо понимаю их… этих русских. Но мы с тобой немцы, и наш долг думать о Германии. В силу своего разумения. А разумение мне подсказывает, что сейчас все наши усилия должны быть направлены на отделение Германии от тех, кто сидит на скамье подсудимых. Большинство из них ждет виселица. Разве что Шахту удастся вывернуться, помогут его английские и американские друзья-банкиры. Но! — барон наставительно поднял палец. — У нас есть своя игра. Игру с Паулюсом мы профукали, так что нам надо сыграть новую партию с нашими американскими партнерами. И обязательно выиграть ее. Давай-ка вспомним твоего боевого друга…

Барон внимательно посмотрел на Олафа, и это не был взгляд больного человека. Глаза его были холодны, строги и непреклонны.

Постскриптум

«В 1945 году я сказал генералу Паттону, что Рейхсбанк во Франкфурте — идеальный депозитарий для золота, оцененного в 43 миллиона долларов. Но в соответствии с договоренностями, достигнутыми на совещании Большой тройки, эта часть Германии по окончании боев отойдет под контроль русских. Так что нам надо убрать все это отсюда до их прихода… Там были золотые слитки, монеты, ящики с тремя миллиардами рейхсмарок, саквояжи с добром, конфискованным немцами у узников концлагеря…»

Полковник Бернард Бернштейн, финансовый советник генерала Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего армией США в Европе

Глава VI

И тайное становится явным

Невидимые птицы наполняли лес своим беспечным щебетанием, запахи весны кружили, и если бы не дым от сигареты Белецкой, можно было бы забыть обо всем. Они сидели в машине, которую Ребров загнал на опушку как можно глубже, в самые кусты, рискуя завязнуть. Положив руки на руль, он смотрел прямо перед собой, не зная, как начать неминуемый и тяжелый разговор. Белецкая курила, изредка поглядывая на него и, кажется, о чем-то догадывалась. После той ночи, когда Паулюс впал в истерику, они встречались несколько раз. Эти встречи были торопливые, рискованные, неудобные, все было как-то наспех, второпях. Белецкая один раз даже пошутила, что чувствует себя школьницей, которая боится, что ее застукают родители. А у Реброва чуть не вырвалось, что ему все время кажется, что в ее отношении к нему иногда проглядывается что-то материнское и потому он чувствует себя не очень комфортно. Слава богу, хватило ума промолчать.

Но теперь надо было решительно прекратить эти странные отношения, ни с того ни с сего возникшие между ними, пока не разразился никому не нужный скандал. И надо было найти слова, чтобы объяснить ей все правильно, чтобы она поняла. Почему-то это казалось очень важным.

— Ему удалось встретиться с женой? — вдруг спросила она, выбросив сигарету.

— Кому? — не понял Ребров.

— Паулюсу.

— Вроде бы нет.

— Значит, мы его обманули?

— Почему обманули? Просто не смогли. Успели только привезти сына. В конце концов, здесь американская зона оккупации, они решают. Ему пообещали привезти жену в Союз…

— И как он это воспринял?

— А как он должен был это воспринять?

Ребров почувствовал легкое раздражение. Вот еще нашла тему!

— В конце-концов, он военнопленный, а не почетный гость. И вполне мог сидеть рядом с Герингом и Кейтелем и думать, повесят его или расстреляют.

— Как ты молод, — вдруг задумчиво сказала она. — Замечательно молод. Упоительно. Наверное, поэтому мне хочется давать тебе советы и предостерегать, как моего сына.

— У тебя есть дети? — удивленно спросил Ребров. Хотя чему тут, спрашивается, было удивляться?

— Да. Два мальчика. Мне их так не хватает — Белецкая посмотрела на Реброва и улыбнулась.

Она опять смотрела на него именно по-матерински. С любовью и желанием о чем-то предупредить…

— Ты явно хочешь мне что-то сказать?

— А ты разведчик! — Белецкая ласково погладила его по голове, растрепала ему волосы. — Все-то он знает, все-то он видит, все примечает! Да, я хочу тебе кое-что сказать. Про княжну Куракину…

Это было уже какое-то наваждение — она действительно говорила с ним так, как могла говорить мать с сыном о его подружке, которая ей чем-то не нравится.

— Так вот о княжне…

Белецкая снова закурила.

— Тебе надо забыть о ней, дружок. Забыть раз и навсегда. Потому что иначе она погубит тебя. Да-да, именно погубит. Она, конечно, славная, очень славная девушка… Но вы с ней из разных миров. Совершенно разных. Мир, о котором пишет Бунин, для тебя какое-то стародавнее прошлое, которого, может быть, и не было вовсе. А для нее это реальная жизнь. Ее жизнь. Тот мир, в котором живем мы с тобой, к которому мы принадлежим, она себе даже не представляет. Чтобы вам быть вместе, надо чтобы один полностью отказался от своего мира, ушел из него… Но это не значит, что он сможет жить в другом, станет там своим. Не станет. Будет вечно чужим.

Ребров ошеломленно молчал. Вот уж к чему он был не готов, так к разговору об Ирине.

— И почему именно сегодня ты решила сказать мне это? — с трудом выдавил он из себя.

— Потому что это наша последняя встреча, — легко улыбнулась Белецкая.

— Почему? — ошеломленно спросил Ребров.

— Потому что в Нюрнберг приезжает мой муж, генерал Белецкий… Что ты на меня так смотришь? Я что, такая страшная, что у меня не может быть мужа?

— Нет, конечно… А зачем? — беспомощно спросил совершенно сбитый с толку Ребров.

— Что за вопрос! — опять потрепала его по голове Белецкая. — А ты не допускаешь мысли, что он по жене соскучился?.. Эх ты, разведчик! Военную тайну хочешь выведать?

— Какую еще военную тайну?

— Такую — он приезжает по какой-то служебной надобности. А так как он генерал, то надобность эта военная.

Его направила сюда Москва. А я очень удачно оказалась здесь же. Вот такое удобное совпадение. Все будут думать, что он приехал ко мне. А он будет заниматься какими-то своими таинственными делами…

— Я вот все думаю, зачем к нам генерал Белецкий пожаловал?

Таким был вопрос, которым Реброва встретил Филин, когда тот вошел в его кабинет. Правда, ясно было, что и этот вопрос и последующий он задавал не столько Реброву — откуда тому было знать! — сколько сам себе.

— Что ему тут делать? Неужели действительно только для встречи с женой…

— Он не поэтому приезжает, товарищ генерал, — отрапортовал Ребров. — Не для свидания с женой.

Филин удивленно уставился на него.

— Что значит не поэтому! Ты откуда можешь это знать? А ну-ка, колись давай, да до самого дна!

— Белецкая, его жена, проговорилась своей подруге, что генерала прислала Москва…

— Москва? — перебил его Филин. — Погоди… Белецкий — политический советник руководителя Советской военной администрации в Германии. И Москва направляет его из Берлина в Нюрнберг… Не ставя здесь никого в известность, даже Руденко… Под видом свидания с женой, а на самом деле совсем с другой целью… Москва, Москва… — привычно уже покачал головой то ли укоризненно, то ли изумленно Филин. — Ладно поехали к Руденко. Мало нам Белецкого, так еще Черчилль свинью подложил!

— А что Черчилль?

— Что Черчилль!? Ты что же — ничего не знаешь? Ну, ты, брат, даешь? Где же это тебя носит, что ты про дедушку Черчилля ничего не слышал? Знал бы такие места, сам туда отправился.

По дороге Филин рассказал Реброву, что случилось. Сэр Черчилль, выступая в заштатном Вестминстерском колледже в городке Фултоне, что в американском штате Миссури, куда его пригласили для присуждения почетной ученой степени и чтения лекции о международном положении, фактически объявил, что существовавшей с 1941 года коалиции США, Великобритании и Советского Союза больше нет. И, более того, теперь братские англосаксонские государства должны противостоять СССР. Обращает на себя внимание нарочитая грубость его заявлений. «Нет ничего, чем они, русские, восхищались бы больше, чем силой…» «Объединяйтесь, чтобы остановить Россию!». Об этом кричат все газеты и радиостанции. «Сэр Уинстон Черчилль призывает к созданию единого фронта против Москвы», «Коммунизм — самая большая опасность современности», «Западный мир должен дать отпор советской экспансии».

— Хорошо еще к крестовому походу не призвал, — покачал головой Филин.

— Ну, кто он сейчас, этот Черчилль, — пожал плечами Ребров, который никак не мог забыть расставание с Белецкой и продолжающий про себя что-то договаривать и объяснять ей. — Старичок в отставке! Отставной козы барабанщик…

— Да нет, Денис, тут все гораздо серьезнее, — хмуро возразил Филин. — И ты-то должен это понимать. Во-первых, Черчилль фигура для западного мира особая. Во-вторых, в университет на лекцию его доставил лично американский президент, который сидел в зале и аплодировал словам Черчилля. К тому же президент был прекрасно осведомлен, о чем будет говорить Черчилль. Так что можно смело считать, что он поддерживает сии мысли. Официально американцы еще не готовы их провозглашать, а вот устами частного человека, каковым сейчас вроде бы является Черчилль, сделать это очень удобно. В общем слова сказаны, команда дана…

— И что теперь?

— А теперь новое противостояние. Вопрос только — в каких формах? Хочется, конечно, верить, что до войны не дойдет…

— А что же теперь с процессом будет?

— Посмотрим, как братья англосаксы себя поведут. Не думаю, что они так быстро всерьез отыграют назад, но… На днях Джексон начнет допрос Геринга, и тогда многое прояснится. Джексону отступать нельзя. Некуда. Он слишком много поставил на этот процесс. Если он отступит, его карьера будет погублена. Он уверен, что в битве с Герингом ему удастся переплюнуть впечатление, которое произвело на всех появление Паулюса. Он видит себя в роли героя, который откроет миру всю бездну нацистского зла… Он восторжествует над главным злодеем и заставит его каяться перед всем миром! Американцы в предвкушении собираются транслировать допрос Геринга в прямом эфире радио на весь мир. Америка должна утвердить себя как высший моральный авторитет, которому дано право судить, карать, а самому при этом быть неподсудным.

— Ну, не знаю, что у них получится…

— Я тоже. Но сегодня скамья подсудимых была как улей, куда сунули спичку. Они выглядели людьми, которым теперь бояться нечего. А Геринг выразился так: летом сорок пятого года я не надеялся увидеть осень, а теперь мне кажется, я увижу еще не одну осень и не одну зиму… Так что Джексону с ним придется нелегко. Газетчики приучили всех в последнее время к тому, что он жалкий фигляр, законченный наркоман, но, думаю, их ждет жестокое разочарование.

Постскриптум

6 сентября 1946 года в Штутгарте Государственный секретарь США Джеймс Бирнс произнес речь, которая зримо обозначила резкий поворот в послевоенной ситуации в мире. Согласно его концепции, изменилась суть военного присутствия западных союзников в Западной Германии — оккупационная и контрольная власть превратилась в «защитную». Защищать ее надо было от Советского Союза. По инициативе Великобритании и США, которые преодолели сопротивление Франции, контролируемые ими три зоны оккупации были объединены в одно экономическое пространство — прообраз будущей Федеративной Республики Германия.

Глава VII

Один на один

Поприсутствовать на битве между Джексоном и Герингом набралась масса народу. Битком были набиты залы, балкон, бары, в которые шла трансляция. К телефонам в пресс-центре заранее организовалась огромная очередь, чтобы успеть передать самые горячие подробности. Интерес к процессу, который в мире в последнее время заметно снизился, потому как недели шли за неделями, а конца судебным заседаниям не было видно — советский судья Никитченко даже был вынужден обратиться к своим западным коллегам с письмом с выражением озабоченности по поводу всевозможных задержек и неблагоприятного воздействия этого на общественное мнение — в предвкушении поединка Джексона и Геринга снова вырос.

Ребров едва протиснулся на балкон. Глядя, как Геринг занимает место, где недавно сидел Паулюс, он подумал, что «наци № 2», как его называли, держится весьма спокойно. Во всяком случае, старается. И это несмотря на то, что в последнее время американцы, как передавал в своих сообщениях Гектор, сделали все для того, чтобы вывести его из себя. Например, они даже запретили ему общаться с другими подсудимыми во время обеда — он теперь ел в одиночестве в крохотном отсеке, что приводило его в бешенство. К тому же там было весьма холодно и туда не проникал дневной свет. Кроме того, на его беседах со своим адвокатом теперь обязательно присутствовал представитель американской администрации, владевший немецким языком и демонстративно фиксировавший все их разговоры.

В зале суда Ребров вдруг заметил Гросмана. Обычно он сопровождал Руденко только до двери, а тут, видимо, решил лично поучаствовать в процессе, и вид у него был вполне суровый. Интересно, он сдал свой пистолет, или этот одесский пройдоха умудрился пронести его в зал?

Допрос сразу пошел не так, как его планировал провести Джексон. Геринг выглядел вызывающе уверенным в себе, даже дерзким. Он демонстрировал удивительную осведомленность в содержании захваченных документов, острил, вызывая смех у тех, кто занял места для зрителей и гостей. В зале, за столами обвинителей лица становились все напряженнее.

Джексон, явно не ожидавший такого поведения от подсудимого, который по его расчетам должен был пасть пред величием американского обвинителя, занервничал. Временами он выглядел одновременно рассерженным и сбитым с толку. Весь его план, все его надежды рушились. Однако он не сдавался.

— Вы осознаете, что вы единственный оставшийся в живых человек, который может полностью рассказать нам о действительных целях нацистской партии и о работе руководства внутри партии?

— Да, я это ясно осознаю, — гордо подбоченился Геринг, которому каждое упоминание о значительности его роли было в радость.

— Вы и другие сотрудничали для того, чтобы сосредоточить всю власть в германском государстве в руках фюрера, не так ли?

— Я говорил только о своей работе в этом направлении. Всего лишь.

— В 1940 году вы были информированы о том, что германская армия готовится напасть на Советский Союз?

— Да я говорил об этом.

— Германский народ был втянут в войну против Советского Союза. Вы были за этот шаг?

— Германский народ узнал об объявлении войны с Россией только тогда, когда война началась, — усмехнулся Геринг. — Германский народ не имеет ничего общего с этим делом. Его не спрашивали ни о чем. Он только узнал о фактическом положении вещей.

— Как вы считаете, в чем причина гибели германской империи и краха фашистского государства?

— Это воля рока. Мы ошиблись в противнике. Мы не знали и не понимали русских. Они были и остаются загадкой для Запада. Поэтому даже наша, самая отлаженная в Европе агентура оказалась не в состоянии раскрыть истинный военный потенциал Советов.

Джексон, помедлив, решил резко сменить тему и вернуться к временам, когда Гитлер и его подручные еще только планировали свои действия. Видимо, он считал, что тут у него больше шансов припереть Геринга к стене.

— Из этого документа, опубликованного еще в 1935 году, следует, что вы уже тогда планировали милитаризацию Германии… Причем этот документ обозначен грифом «Совершенно секретно»! — патетически воскликнул Джексон.

Геринг укоризненно покачал головой.

— Что-то я не могу припомнить, чтобы Объединенный комитет начальников штабов США публиковал когда-либо свои секретные планы. Неужели вы думаете, что германский штаб занимался такими глупостями. Это не документ, а явная фальшивка!

С балкона донеслись смешки, и Геринг обвел зал победным взглядом.

Уязвленный Джексон неожиданно сорвал с себя наушники и швырнул на стол. И по-детски обидчиво обратился к судьям:

— Я прошу суд призвать подсудимого к порядку. Я прошу обязать его отвечать на вопросы строго по существу, а не пытаться заговаривать суду зубы длинными речами, не относящимися к делу!

Лорд Лоуренс посмотрел на него с сочувствием.

— Уже поступила информация от нашего агента. Джексон настолько обескуражен и раздосадован, что он предложил англичанам вообще отказаться от перекрестных допросов Геринга. Слава богу, те объяснили ему, что это будет расценено как победа рейхсмаршала. И не только его личная победа, а победа всей нацистской идеологии. И тут они правы. В лагерях для военнопленных немецкие солдаты и офицеры, слушая как «Большой Герман» сражается с американским прокурором, каждую его удачную реплику встречали хохотом и криками одобрения. Трансляции затевались американцами, чтобы перевернуть их сознание, а эффект получался противоположный… В одном лагере в толпе военнопленных раздались крики «Хайль Гитлер!». Трансляцию пришлось выключить, а охрана вынуждена была разгонять возбужденных пленных по баракам. В тюрьму уже поступают письма, поддерживающие Геринга…

Руденко, слушавший Филина, стоя у окна своего коттеджа, обернулся. На лице его было выражение искренней досады.

— Вот уж чего не ожидал от Джексона, так это такой слабины. Если Герингу дать вести себя так и дальше, его примеру последуют другие, потому как он для них — авторитет. И тогда все решат, что трибунал не владеет ситуацией, не обладает нужными фактами. А ведь документов — горы! Горы!

Филин согласно кивнул. Для него сокрушительная неудача Джексона тоже стала сюрпризом.

— И ведь Джексона предупреждали, как вести себя с Герингом. Нельзя давать ему почувствовать себя героем. Он человек позы — если он принимает ее, то его надо немедленно оттуда сбивать. Правда, есть у меня одно наблюдение.

— Какое?

— Создается впечатление, что Джексон с судьями что-то не поделил…

— Ну, с нашими ему делить нечего!

— Я имею в виду американцев и англичан. Почему они позволяют Герингу вести себя так развязно? Не обрывают его? Почему не ставят сразу на место?

— Ну, это их проблемы, — махнул рукой Руденко. — Скоро мне этого борова допрашивать, нам отступать не положено.

— Его надо будет сразу взять за горло и не давать спуску. Факты, факты, документы, свидетельства… — жестко сформулировал Филин. — Причем неоспоримые. Удар за ударом, удар за ударом. Никаких двусмысленных толкований, никаких интерпретаций…

Руденко согласно кивнул.

Первый, кого встретил Ребров, подъехав к коттеджу Руденко, был Гросман. Он блаженно грелся на солнышке, сидя на крыльце.

— Эй, разведчик с под Одессы, — помахал рукой Денис. — Ты как?

— Здравствуйте, Денис Григорьевич, — радостно улыбнулся Гросман. — В порядке я. В полном. На мне все как на собаке заживает. Так что, если еще надо куда-то по делам прокатиться, я готов. А что, мне понравилось!..

— Все, договорились. Как только, так сразу, — засмеялся Ребров.

— Я вот еще что подумал, а может, когда здесь все закончится, возьмете меня к себе?

— Куда? — не понял сразу Ребров

— Ну, я знаю? Куда надо, туда и возьмите. Я же действительно разведчик по натуре своей. Если честно, даже не знаю, что мне там в мирной жизни делать. Воевать могу, а больше ничего не умею. Куда мне там идти?

— Надо подумать.

На крыльце появился Филин.

— Случилось что?

Денис Григорьевич кивнул.

— И?

— Есть интересная информация…

Филин, подумал, потом кивнул:

— Ну, пошли, пройдемся…

Когда отошли на приличное расстояние, Филин спросил:

— Пришло что-то от Гектора?

— Нет, я по поводу генерала Белецкого…

— Вот оно как! Интересно.

— Ситуация выглядит так, — стараясь не обращать внимания на иронию Филина, бодро стал докладывать Ребров. — Его жена рассказала…

— Совсем интересно! И кому же она рассказала? Опять подруге? — подозрительно осведомился Филин.

— Подруге, — невозмутимо подтвердил Ребров. — Рассказала, что генерала неожиданно вызвали в Москву и передали приказ с самого верха. Вылететь в Нюрнберг как бы для свидания с женой, а на самом деле понаблюдать, как работает советская делегация. Потому как вроде бы в Москву поступают сведения, что работа ведется неактивно, процесс сознательно затягивают, не дают должного отпора проискам врагов…

— Опять, — вздохнул Филин. То, о чем говорил Ребров, слишком походило на правду. — Это все?

— Практически. Но есть одна деталь. Очень любопытная. Белецкий не получил никакого задания.

— То есть как?

— Ну, перед ним не поставлена задача что-то обязательно найти, непременно выявить вредителей и саботажников. Ему поручено просто — понаблюдать и доложить объективно.

— Интересно — кем?

— Товарищем Молотовым.

Филин остановился, прищурившись, посмотрел на Реброва.

— Вот оно как… То есть за ним не Берия… А ты не допускаешь мысли, что тут дезинформация? А что если Белецкая разболтала это по приказу мужа?

— А смысл?

— Смысл в том, что задание есть. А нас просто хотят успокоить.

— Не думаю.

— Ишь ты, не думает он! А почему это ты не думаешь?

— На самом деле она на нашей стороне.

— Кто она?

— Белецкая. Она за нас.

— Что значит — за нас? Против мужа что ли?

— Нет, просто она считает, что мы здесь в Нюрнберге вместе делаем одно дело и хочет нам помочь… Вот и все.

— Благородно. Эта подруга, которой она все это рассказывает, человек надежный? Ей верить можно?

— Пока не подводила, — туманно сказал Ребров.

Постскриптум

«Первое напутствие фашистской партии ее заграничным членам гласило: „Соблюдай законы страны, в которой ты являешься гостем“. Правда, теперь на процессе доказано, что Гесс в своих показаниях опускал вторую часть этого требования: „Пока ты не станешь хозяином“. Деятельность заграничных немцев сводилась к тому, чтобы стать хозяевами в чужих странах».

С. Крушинский, газета «Известия», 29 марта 1946 года

Глава VIII

Перестрелять без суда и следствия!

В пресс-баре Дворца юстиции из динамиков доносились приглушенные голоса — шла трансляция допроса Геринга. Ребров, сидя в одиночестве, пил остывший кофе. Большинство журналистов были в зале. Все понимали, что в работе трибунала наступил критический момент. Казалось бы, раздавленный, поверженный Геринг позволяет себе пререкаться, причем неслыханно дерзко, как заметил сам Джексон, ни с кем-нибудь, а с самими Соединенными Штатами! Это может привести к восстановлению престижа нацистской идеологии, объяснял он своим сотрудникам, потому что вызывает восхищение у всех нацистов, которых еще полным-полно в Германии. Мало того, Геринг подстрекает и других обвиняемых к подобному поведению. Как стало известно, уязвленный Джексон даже признался, что во время допроса у него «чуть было не возникло ощущение, что было бы гораздо разумнее просто взять их и…» А это уже попахивало нервным срывом.

Тут в бар вошли Пегги и Крафт, увидев Реброва, замахали руками и направились к его столику. Крафт, как всегда, был улыбчив и небрежно элегантен, а Пегги на сей раз щеголяла в костюме то ли туристки, то ли альпинистки. На ней был толстый вязаный свитер, спортивные брюки, заправленные в белые носки, бутсы на толстой подошве. А за спиной даже болтался небольшой рюкзачок, чьи лямки еще больше подчеркивали красивые выпуклости ее груди…

Подойдя к столику, Пегги сбросила рюкзак на пол, шлепнулась в кресло и капризно крикнула бармену:

— Нельзя ли сделать потише эту чертову трансляцию! Не могу больше слышать, как этот хряк Геринг издевается над представителем Соединенных Штатов!

— Могу сделать только потише, — извиняясь сказал бармен. — Мне запрещено отключать трансляцию.

— Ну, хоть это! Мне нужно срочно выпить, иначе я просто взорвусь от возмущения. Нет, сколько спеси, сколько самолюбования! И обвинитель ничего не может с ним поделать!

— Да, наш дружище Джексон, судя по всему, несколько поотвык от резких и хитроумных выступлений обвиняемых, — весело заметил Крафт, пожимая Реброву руку. — Все-таки он только нормальный провинциальный американский парень…

— К тому же его явно подставили, — заметил Ребров.

— Что вы имеете в виду? — не понял Крафт.

— Обратили внимание — когда Геринг очередной раз пустился в пространные рассуждения, а Джексон приказал ему отвечать только «да» или «нет» на конкретные вопросы, ваш судья Биддл наклонился к председателю Лоуренсу и что-то шепнул ему на ухо. И тут же Лоуренс предупредил Джексона, что свидетель может отвечать на вопросы так, как считает нужным… Геринг просто засиял от радости. Ему только это было и надо. Теперь он мог издеваться над обвинителем сколько угодно, ничем не рискуя. И теперь весь мир слушает пространные речи господина рейхсмаршала…

— Да, старина Биддл не очень-то жалует Джексона, — согласился Крафт. — Он считает его речи высокопарными сентиментальными разглагольствованиями. И даже не скрывает этого. Знаете, он отказался от проживания с ним в одном шикарном доме, хладнокровно объяснив, что такое соседство ему совсем не по нраву.

— За что же он его так? — удивился Денис.

— Какие-то старые счеты, — пожал плечами Крафт. — Ну и самая простая зависть. Биддл себя считает куда более крупным государственным деятелем. А у Джексона здесь все больше — машина, офис, дом… Как говорит Биддл, для того, чтобы Джексон прислушался к кому-либо, кроме себя, его надо хорошенько треснуть по башке. Вот он его и треснул с помощью Лоуренса…

— Черт подери, Джексону надо забыть свои манеры провинциального адвоката и вспомнить, что перед ним чванливый самонадеянный гангстер, которому наплевать на весь мир, — прикончив свой виски, выпалила Пегги. — Иначе он так и останется посмешищем.

— Может, ему стоить достать из кармана своих брюк пистолет и пристрелить гада? — усмехнулся Ребров. — Помните, как предлагала Марлен Дитрих?

— Во всяком случае, это было бы полезнее, чем его надувание губ, — не моргнув глазом ответила Пегги. — Потому что Геринг уже позволяет себе потешаться над ним, а значит, над победителями.

— Конечно, судья Лоуренс мог бы остановить Геринга, если бы опустил свой молоток председателя не на стол, а на лоб Геринга, — хитро прищурился Крафт. — Но для этого наш лорд староват и старомоден.

Постскриптум

Только небольшая часть немцев — политические заключенные, противники национал-социализма — рассматривали военное поражение Германии как освобождение, отмечали журналисты. Для подавляющего большинства это было крушением и катастрофой. Образ врага, созданный национал-социалистской пропагандой, продолжал оказывать на них свое воздействие. Страх перед Красной армией был чрезвычайно велик. Многие бежали на Запад, немецкие солдаты стремились попасть в плен к англичанам и американцам. Даже если бы русские, по словам немецкого исследователя Эриха Куби, вели себя как «небесное воинство» или как ангелы, это вряд ли могло изменить позицию немецкого населения.

Глава IX

Последний друг

Уже стемнело, когда Олаф подошел к одному из бесчисленных домов в центре Нюрнберга, от которого остались только стены. Американцы и новоявленные немецкие полицейские и днем-то не жаловали такие места, в которых клубилась своя жизнь, а уж с наступлением темноты они и вовсе не совали сюда свои носы.

Он спустился в подвальную комнату, где на грязном ободранном диване в углу дрых, свесив руку на пол, Гюнтер Тилковски. Он именно дрых, потому как, судя по количеству разбросанных бутылок, был смертельно пьян. Слава богу, он не храпел. Это было бы совсем отвратительно.

Олаф взял единственный стул, обмахнул сиденье перчатками, которые сжимал в руке, и устроился в паре метров от Гюнтера. В этом заросшем многодневной щетиной лице лишь с великим трудом можно было отыскать черты его лучшего друга со школьных времен Гюнтера Тилковски. Даже если бы у Олафа был брат, он бы не мог быть ему ближе и дороже… А уж таких солдат, как Гюнтер, он встречал в своей жизни лишь несколько, а видеть ему пришлось их очень много. Глаза Гюнтера вдруг открылись и уставились на Олафа. — О, мой преуспевающий друг Олаф Хольт пожаловал! — без всякого удивления с пьяной усмешкой прохрипел он. — Извини, что принимаю тебя в таком дерьме… Зато у меня есть виски. Ты же теперь любишь виски, Олаф? Твои друзья-американцы научили тебя любить это пойло? Может быть ты теперь предпочитаешь его с содовой?

Олаф слушал друга молча. Он понимал, что ему надо выговориться, выплеснуть накопившуюся злость и разъедающие душу обиды.

Гюнтер спустил ноги на пол.

— А знаешь, через кого я достал виски? Через Курта… Ты помнишь Курта, нашего с тобой одноклассника? Красавчика Курта? Он еще лучше всех метал ножи? А теперь Курт — большой человек, он швейцар в ресторане, куда немцам вход запрещен. Он стоит у двери в ливрее и открывает двери перед американскими и английскими победителями. Я видел, как он работает, наш друг Курт. Я видел его взгляд, Олаф! Это взгляд в никуда, даже не в прошлое… Просто в никуда.

— Он же потерял руку, — негромко сказал Олаф.

— Да, правую, теперь ему нечем метать ножи. А пустой рукав его замечательной ливреи теперь заправлен за ремень. Левой рукой он открывает и закрывает двери перед нашими хозяевами. Как автомат — открыл, закрыл… И за это он получает свои гроши. Его выпотрошили, Олаф! От него ничего не осталось!

— Кстати, вот, — Олаф достал из внутреннего кармана бутылку коньяка. — Французский.

Гюнтер брезгливо поморщился.

— Ну да, как теперь выясняется, мы и французам проиграли войну… Теперь и они нас судят.

Мгновение поколебавшись, Гюнтер протянул руку и буквально выхватил бутылку из рук Олафа. Вытащив пробку, тут же принялся жадно пить. Кадык его ходил ходуном, коньяк растекался по подбородку, тек по волосатой шее на грудь. Олаф брезгливо отвел глаза. Когда он снова посмотрел на Гюнтера, по лицу того гуляла пьяная усмешка.

— Как ваш план? — быстро спросил Олаф. — Помнишь, ты рассказывал про захват заложников во Дворце юстиции?

— Наш план? А тебе-то он зачем, а?.. А впрочем, какая разница! На днях идем на штурм! — Гюнтер победно поднял руку с бутылкой.

— Ты не в таком состоянии, чтобы идти на серьезное дело, Гюнтер, — серьезно сказал Олаф.

— Зато умирать в таком состоянии самый раз.

— Но стоит ли умирать, если война кончена?

— У тебя есть другие предложения?

— Жить. И бороться. Но по-другому.

— Зачем ты пришел, Олаф? — вдруг совершенно трезвым голосом поинтересовался Гюнтер. — Тебе что-то надо… Но что я могу тебе дать, кроме воспоминаний о том, какими мы были?

— Я хочу, чтобы ты отменил операцию.

— Поздно, — махнул рукой Гюнтер. — Дай зачем?

— Слушай, Гюнтер, кого вы собираетесь спасать? Ради кого хотите рисковать жизнью? Я вижу этих людей на скамье подсудимых каждый день и все время думаю: как мы могли подчиняться этим ничтожествам?!. Они уже разрушены, уже изъедены червями, но изо всех оставшихся жалких сил цепляются за свою жизнь. И больше ни о чем не думают. Даже если вы освободите несколько человек, они ни на что не способны!..

— Но ведь ты же защищаешь их там, во Дворце юстиции? Ты же адвокат!

— Я защищаю не их, а Германию и немцев. Я старюсь отделить их от Германии и немцев.

Гюнтер опять основательно приложился к бутылке, и Олафу вдруг показалось, что он не пьянеет, а наоборот, становится как будто трезвее.

— Ты думаешь я не понимаю, что такое Гесс и Кальтенбруннер? — сплюнул он прямо на пол. — Но я не остановлю операцию, Олаф.

— Но почему?

— Не могу. Потому что эти ребята, которым я согласился помочь, Гизела и ее друзья, они не откажутся… Гизела была в «Гитлерюгенде», она — blitzmadchen.

— Из девочек, которых специально обучали стрельбе из скорострельного оружия. Причем по живым мишеням…

— Вот именно. Так что отговорить ее мне не удастся… Они до сих пор верят в фюрера… А если я попробую приказать ей ничего не предпринимать, она просто пристрелит меня. У них горят глаза, Олаф, как горели они когда-то у нас с тобой. Они мечтают пожертвовать собой, и смерть их не пугает. Мне даже кажется, что они просто сами хотят умереть, видя, что происходит вокруг. Бедные дети!

Олаф встал, прошелся по подвалу, зло пнул оказавшуюся под ногой пустую бутылку.

— Есть другой выход, — наконец, сказал он. — Их можно спасти от ненужной никому гибели.

— Как?

— Сдать американцам.

Гюнтер в изумлении уставился на него.

— Да-да, и не смотри на меня как на предателя. Американцы их просто арестуют на какое-то время, и жизнь их будет в безопасности… Я думаю, они отсидят совсем немного и их выпустят — их просто не в чем будет обвинить. Ведь они пока ничего не успели сделать.

— А какую судьбу ты приготовил мне?

Гюнтер смотрел на друга мертвыми, застывшими глазами.

— Ты тоже можешь сдаться американцам. Если для тебя это не выход, можешь уехать из Нюрнберга, оставив мне адреса и список группы.

— Понятно. Все-таки предать…

— Спасти, Гюнтер! Спасти молодых немцев, которые могут погибнуть из-за каких-то жалких старых пердунов, которые наложили в штаны от страха! Если ты этого не сделаешь, они, эти немецкие мальчики и девочки, будут убиты. Ты сам это прекрасно понимаешь. А так они смогут жить! Ты же сам говоришь, что они еще совсем молодые. После всех жертв, что понесла Германия, молодым немцам надо жить!

— Ты веришь в то, что говоришь, Олаф? — задумчиво спросил Гюнтер. — Только не ври мне. Вспомни, кем я был для тебя, а ты для меня.

— Да, Гюнтер, я говорю тебе правду.

— Это хорошо. Но ты же знаешь меня, друг. Ты же знаешь, что я не могу это сделать. Что бы ты ни сказал!

— Подумай, Гюнтер! Подумай! Это говорю тебе я, Олаф Тодт!

— А там, наверху, — Гюнтер ткнул в потолок, — уже стоят джипы с американцами?

— Там никого нет. Я пришел один. Можешь пойти и проверить.

— Ну что ж, спасибо на этом.

Гюнтер взял лист бумаги, карандаш и что-то быстро написал.

Закончив писать, он неожиданно достал из-под подушки пистолет. Улыбаясь, посмотрел на Олафа.

— Мы были крепкими ребятами, а, Олаф? Сильными и смелыми…

Олаф, напряженный, готовый ко всему, кивнул. Он понимал, что совершенно не представляет, что у Гюнтера на уме. У него тоже был пистолет, но он знал, что не успеет его выхватить — Гюнтер, если захочет, опередит его…

— Только мы поверили не тем людям. Но ведь других не было. Вот в чем наша трагедия, Олаф, других не было. Был только Гитлер и никого больше…

— Так что ты решил? — сглотнув комок в горле, спросил Олаф.

— Не надо делать то, что ты не должен делать, — покачал головой Гюнтер. — Все равно, ничего хорошего не выйдет. Запомни это, Олаф. А чтобы ты не забыл мой совет, я сделаю вот что…

В одно мгновенье Гюнтер поднес пистолет к виску и выстрелил.

Олаф машинально отшатнулся назад, затем бросился к другу и схватил его обмякшее тело. Он был мертв. Олаф нагнулся и поднял упавший на пол лист бумаги. На нем были написаны несколько адресов и фамилий.

Через два дня Гизела Зелински и Петер Лайнц, давно и безнадежно влюбленный в нее, встретились неподалеку от кладбища Святого Иоганна. В сумочке Гизелы лежал пистолет, из которого застрелился Гюнтер Тилковски. Его тело она нашла в подвале накануне вечером, и с тех пор ее била нервная дрожь, с которой она не могла справиться. Когда Петер робко сказал, что, может быть, от операции стоит отказаться, она посмотрела на него сумрачно исподлобья так, что ему стало сразу не по себе. Он понял, что она готова на все. И не столько из-за желания освободить заключенных, сколько из-за любви к Гюнтеру, которая в их группе уже давно не была ни для кого тайной и стала причиной мучительных страданий Петера. Ему-то смерть Гюнтера подарила надежду, что все-таки Гизела со временем ответит на его чувства и тогда они смогут быть вместе. Теперь Петеру страстно хотелось жить и он верил, что все возможно.

Гизела вдруг остановилась и, открыв сумочку, сунула туда руку.

— За нами следят, — чуть слышно сказала она. — Этот американский джип сзади, он давно уже едет за нами… А впереди нас ждет еще один…

Петер, занятый своими мыслями, обернулся. Сзади действительно ехал джип с американскими солдатами.

— Бежим! — вскрикнула Гизела и выхватив из сумочки пистолет несколько раз выстрелила в сторону джипа.

Петер, ничего не понимая, достал пистолет и, не целясь, тоже стал стрелять на бегу.

Обе американские машины, набирая скорость, мчались прямо на них. Надо было где-то укрыться.

До железных ворот кладбища было всего несколько шагов, и они успели нырнуть в открытую калитку.

Ребров, забрав очередное послание Гектора, уже собирался уходить с кладбища, когда впереди загрохотали выстрелы. Пока он прислушивался, пытаясь понять, что происходит, выстрелы зазвучали уже совсем близко, причем били теперь из автоматов. Несколько пуль впились в ствол дерева, за которым он на всякий случай укрылся.

Когда Ребров на мгновение высунулся из-за ствола, он увидел, что прямо на него бежит девушка с пистолетом в руке… Следом за ней парень. В следующую секунду девушка споткнулась и упала.

А потом на дорожке появились американские солдаты с автоматами. Они вовсе не собирались жалеть патроны, и Ребров опять спрятался за ствол, который, к счастью, был достаточно могуч.

Когда стрельба вдруг оборвалась, он снова выглянул.

Девушка из последних сил ползла к могиле Дюрера, видимо, пытаясь укрыться за ее массивной плитой, поднимавшейся над землей, но сил у нее уже не было. А парень стоял с поднятыми руками у кирпичной ограды. Потом он бросил на землю пистолет, который был у него в руке, опустился на колени и забился в истерике и рыданиях.

Американцы осторожно приближались, держа автоматы наготове.

Ребров снова спрятался за дерево. Было ясно, что его все равно обнаружат, поэтому надо было честно сдаваться. Он вытащил из кармана свое удостоверение, глубоко вздохнул и громко крикнул по-английски:

— Не стреляйте! Я без оружия! Я представитель русской делегации!

Подняв руки, он вышел из-за дерева.

— Я русский сотрудник Международного трибунала. Вот мое удостоверение…

— Выходите, только медленно! — приказал сержант со щегольскими усиками явно испанского происхождения.

Ребров подошел к американцам, один из солдат взял у него удостоверение и протянул сержанту.

Тело девушки казалось совсем маленьким, каким-то детским, рядом с массивным могильным камнем, под которым покоился великий немецкий мастер.

Сержант, наконец, протянул ему удостоверение назад.

— Значит, русский?

— Да.

— А что вы тут делаете?

— Гулял. Пришел посмотреть на могилу Дюрера…

— А кто это?

— Великий немецкий художник. Шестнадцатый век… А кто эта девушка? — кивнул Ребров на тело Гизелы.

— Гитлерюгенд, — поморщился сержант. — Готовили нападение на тюрьму. Хотели освободить своих фюреров. Мы должны были их задержать, а они принялись стрелять.

— Совсем молодые…

— Мы не хотели их убивать, — пожал плечами сержант. — Только арестовать. Но и самим подставлять голову под их пули после войны…

— Понимаю, — вздохнул Ребров.

— Мы даже не успели ничего сказать, как они принялись стрелять, — все более возбуждаясь, продолжал объяснять сержант. — Малолетние идиоты! Этот Гитлер умел прочищать мозги!

Постскриптум

«Ирма Грезе… Это крестьянская дочь из Тюрингии, прошедшая нацистскую школу. Иностранные журналисты, богато представленные на процессе, наперебой раскричали ее как „хорошенькую белокурую бестию“… Это горгона, загримированная под Гретхен, самая лютая в лагерях Бельзена и Освенцима, где она долгое время заведовала одним из смертных цехов. Недовольная старинными способами уничтожения, имея вкус к делам такого рода, она изобретала новые виды казней. Ее брови сведены, намертво стиснуты губы, ее водянистые, воспаленные и навыкат глаза, как бы набухшие ужасными видениями, смотрят подолгу и не мигая, как наведенный пистолет. Наверно, дети падали замертво под этим взглядом… Когда ее уводят из здания суда в тюремный грузовик, кто-то из этих приличных, лакированных немцев, шпалерами стоящих вдоль улицы, кричит ей: Боишься, Ирма? И она роняет сквозь зубы: Нет».

Леонид Леонов о Люнебургском процессе, 1945 год

Глава X

Русский обвинитель не даст ему спуску

Всем было ясно, что главному американскому обвинителю не удалось разложить Геринга, — он не раздавил его, не припер к стенке, не заставил каяться, признаться в преступлениях.

«Джексон не только не произвел какого-либо впечатления, но еще больше укрепил уверенность этого толстого парня в себе. Я думаю, я собью с него спесь», — писал в эти дни своей жене заместитель Главного британского обвинителя сэр Дэвид Максвелл-Файф, который сам должен был приступить к перекрестному допросу после Джексона.

Пройдут годы, но Джексон будет постоянно возвращаться мыслями к своему поединку с Герингом и пытаться разобраться, что же он сделал не так. Как скажет его недоброжелатель судья Биддл, все дело в том, что Джексон хотел быть не умным, жестким, хорошо изучившим дело прокурором-обвинителем, а римским папой, перед которым все валятся ниц и ждут от него моральной проповеди и благословения. Геринг в его благословении не нуждался, усмехался Биддл, у этого закоренелого преступника были свои цели.

Сэр Максвелл-Файф не был любителем фантазий, он родился в простой семье, был опытным юристом старой школы и понимал, что в лице Геринга имеет перед собой жестокого драчуна, который начисто лишен каких-либо предрассудков и не будет стесняться, защищая себя. Он решил задавать Герингу только ясные простые вопросы, отвечая на которые нельзя было пуститься в демагогию. И первым делом осведомился, какое отношение имеет Геринг к казни 50 английских летчиков, исчезнувших из немецкого лагеря в марте 1944 года… И это был, как признал даже Джексон, удар не в бровь, а в глаз.

И тем не менее, хотя британцу удалось несколько обескуражить Геринга и прижать его своими вопросами, всем было ясно, что главная битва впереди. Она начнется, когда в дело вступит главный обвинитель от СССР, и исход ее не был ясен. Особенно, если учитывать впечатление от речи Черчилля в Фултоне, которая привела Геринга в воодушевление. Между русскими и англосаксами теперь яма, с которой Черчилль убрал настил, и теперь надо эту яму расширять и углублять, доказывать, что ее существование исторически обусловлено, неизбежно и будет существовать вечно. Геринг считал, что именно тут его шансы.

— Подсудимый Геринг, я внимательно выслушал ваши предыдущие показания. Правильно ли я понял вас, подсудимый Геринг, что все основные решения в области внешнеполитической, военно-стратегической в окончательном их виде принимались Гитлером самостоятельно?

Руденко сразу повел допрос предельно жестко, холодно, деловито. Разве что особо выразительно произносил слово «подсудимый», которое явно раздражало Геринга.

— Да, правильно. Для этого он и был фюрером, — попытался пошутить как во время допросов Джексона, рейхсмаршал, который чувствовал, что надвинулось решающее время.

— Подсудимый Геринг, кого персонально вы можете назвать ближайшим сотрудником Гитлера?

— Ближайшим сотрудником фюрера был в первую очередь я. Затем ближайшим сотрудником был доктор Геббельс. В конце сильнее всего к нему был приближен Борман. И Гиммлер, но только по определенным вопросам.

— Сотрудники оказывали влияние своими советами и консультациями на решения Гитлера?

— Влияние они имели лишь в той степени, в какой их точка зрения совпадала с точкой зрения фюрера.

Руденко продолжил все так же напористо:

— Ясно. Перейдем к следующей группе вопросов. Когда именно лично вы, подсудимый Геринг, начали разработку плана действий германской авиации против Советского Союза в связи с планом «Барбаросса»?

— План был разработан моим генеральным штабом после первого указания фюрера, то есть после ноябрьского указания.

— 1940 года?

— В 1940 году.

— Таким образом, еще в ноябре 1940 года, то есть более чем за полгода до нападения Германии на Советский Союз, уже был разработан план этого нападения при вашем участии?

— К этому времени уже был разработан план на случай возможного изменения политического положения…

Геринг попытался было порассуждать о превратностях политики, но Руденко тут же прервал его:

— Я прошу вас, подсудимый, ответить коротко на этот вопрос: «да» или «нет»? Вы можете коротко ответить на этот вопрос?

Геринг сдаваться не собирался и принялся неловко объяснять:

— Да, но не в том смысле, в каком вы это хотите представить…

— Я совершенно ясно поставил вопрос, и никакого двойного смысла в нем нет, — пожал плечами Руденко. — Вы признали тот факт, что это нападение было предрешено за несколько месяцев до осуществления?

И тут Геринг уже покорно согласился:

— Это правильно.

— Итак, вы признаете, что как командующий ВВС и рейхсмаршал принимали участие в подготовке нападения на Советский Союз?

— Я еще раз подчеркиваю — я просто провел приготовления…

Руденко, словно не услышав его, продолжал забивать свои гвозди:

— И вы не отрицаете, что этот план был разработан еще в ноябре 1940 года?

— Да.

— Признаете ли вы, что целями войны против Советского Союза был захват территорий до Урала? Присоединение к империи Прибалтики, Крыма, Кавказа, Волжских районов? Подчинение Германии, Украины, Белоруссии и других областей?

Геринг прикусил губу.

— Я этого ни в коем случае не признаю.

— Вот как, — саркастически усмехнулся Руденко. — Разве вы не помните, что на совещании у Гитлера 16 июля 1941 года, на котором присутствовали вы, Борман, Кейтель, Розенберг и другие, Гитлер определил цели войны против СССР именно так, как я изложил в предыдущем вопросе? Этот документ был предъявлен Трибуналу, он достаточно известен. Вы помните это совещание?

— Я примерно помню это совещание…

— Я напомню вам некоторые места из протокола совещания. На второй странице этого документа, второй абзац, пункт 2, относительно Крыма говорится: «Крым должен быть освобожден от всех чужаков и населен немцами…» Через один абзац ниже сказано: «Фюрер подчеркивает, что и Волжские районы должны стать областью империи, точно так же, как и Бакинская область должна стать немецкой концессией, военной колонией. Фюрер хочет сравнять Ленинград с землей, с тем, чтобы затем отдать его финнам»… Вы нашли это место?

— Да, — уже послушно пробормотал Геринг.

— Это совещание подтверждает основной план захвата территорий Советского Союза Германией, правильно это?

— Это правильно. Но я должен еще раз подчеркнуть… Разрешите мне это сделать? — вдруг жалобно попросил Геринг.

Руденко молча кивнул. Пусть просит разрешения — это полезно для понимания своего положения.

— Как отмечено в протоколе, я не разделял эти безграничные предположения. Если бы мы победили…

— То вы бы все это осуществили, — уже не спросил, а просто безжалостно закончил за него Руденко.

Геринг ничего не сказал.

Барон, наблюдавший за допросом рейхсмаршала с балкона для гостей, прикрыл глаза. Все было ясно, можно было уходить. Никакой любви к толстяку, обожавшему белые мундиры и бесчисленные ордена, он не питал, но и смотреть, как советский обвинитель выбивает из него все, что нужно русским, большого желания у него не было. Дождавшись перерыва, он спустился к выходу, где его ждал Олаф.

Они вышли из Дворца и неторопливо пошли по улице. Чуть сзади за ними следовал автомобиль барона.

— Ну что, — словно продолжая начатый разговор, сказал барон, — как сказал один американский господин, «этот гусь все-таки спекся»… Геринг продолжает сопротивляться, но русский обвинитель загнал его в угол.

— Да, он совершенно не похож на себя сегодня, — согласился Олаф. — Когда его допрашивал американец, он был совсем другим.

— Да-да, я слышал восторженные рассказы о его подвигах в битве с американцем. Этакие легенды в духе песни о Нибелунгах…

— Может быть, он еще найдет в себе силы?

— А тебе этого хочется? — удивился барон.

— Все-таки он немец, — ответил Олаф. — И хотелось бы, чтобы он сохранил какое-то достоинство.

— Достоинство, — растянул губы в усмешке барон, обведя глазами окружающие их развалины.

В этот момент мимо них пронесся военный грузовик, в котором американские солдаты что-то отчаянно горланили, и они невольно посмотрели ему вслед.

— Достоинство, — повторил барон. — В нынешнем Нюрнберге это звучит как-то не очень уместно. Даже Ялмар Шахт не выглядит воплощением добродетели. Но ему-то есть на что надеяться. А что касается Геринга… Думаю, этот советский обвинитель уже не даст ему спуску. Он его не отпустит, как они не отпустили когда-то Паулюса. Но вернемся к нашим делам. Мы здорово поправили свою репутацию, выведя американцев на этих несчастных заговорщиков, и теперь, думаю, с их помощью пора нам и русских товарищей поставить на место. Не все же им торжествовать! Да и господин Черчилль подал нам самый недвусмысленный сигнал.

— Швырнем им ту самую дохлую кошку, о которой вы говорили?

— Да, ту самую… И посмотрим, что они с ней будут делать?

Вечером Руденко прямо в том же кителе, в котором выступал на процессе, заснул в кресле, не прикоснувшись к ужину. На коленях у него дремал кот. Мария Федоровна, поглядев на него с жалостью, на цыпочках ушла на кухню, где Гросман лакомился пирогами.

— Устал, — вздохнула Мария Федоровна. — Ладно, пусть вздремнет, сапоги потом снимем.

— Ох, товарищ генерал сегодня этому гаду Герингу навтыкал! — потряс сжатым кулаком Гросман. — Прижал его к стенке, а тому и сказать нечего. Знай наших! Это с американцем можно было дурачиться, а тут нет — шалишь! Геринг туда, сюда, хвостом виляет!.. Это не так, да тут перевод неправильный, да записали не то… А товарищ генерал его как кнутом хлещет — а то, а это?.. Вот тебе! Врешь, гад, не уйдешь!

Мария Федоровна слушала с тихой гордостью за мужа.

Постскриптум

«Оправдание финансиста Ялмара Шахта может быть истолковано лишь в том смысле, что нацистские промышленники и финансисты, субсидировавшие нацистскую партию и создавшие экономическую базу, без которой Гитлер был бы бессилен, не разделяют вины за агрессию и преступления против человечества… Подлинный смысл оправдания Шахта становится понятным, если рассматривать его только как часть всей политики США и Англии в отношении Германии».

Секретарь Национальной гильдии юристов США

Глава XI

Верность Нибелунгов

Во Дворец правосудия Ребров на сей раз ехал вместе с Гавриком на машине, которую вел шофер-немец. Когда подъезжали, немец вдруг спросил: — Можно задать господам вопрос?

— Давайте, Вольфганг, — кивнул Гаврик, который уже не раз ездил с этим водителем.

— Скажите, а это правда, что на заседании суда генерал Руденко выхватил пистолет и застрелил Геринга?

Денис и Гаврик переглянулись.

— Неужели господа об этом не слышали? — удивился шофер. — Об этом сегодня говорит весь Нюрнберг.

— Этого не может быть! — смеется Гаврик. — Какие-то дикие сплетни! Вас кто-то разыграл, Вольфганг.

— Все говорят, что это было написано в американской газете. Вообще-то я не имею ничего против. Этот Геринг всегда внушал мне отвращение.

— Ты что-нибудь понимаешь? — повернулся Гаврик к Реброву.

Тот только пожал плечами.

Уже во Дворце они отыскали номер американской газеты «Звезды и полосы», а в нем материал, отчеркнутый синим карандашом.

— «Трагическое происшествие в Нюрнбергском суде. Советский обвинитель генерал Руденко стреляет в Германа Геринга… Не выдержав вызывающего и оскорбительного поведения Германа Геринга, Главный советский обвинитель генерал Руденко прямо во время перекрестного допроса выхватил пистолет и выстрелил в бывшего рейсхс-маршала…» Подписи нет, — перевел Ребров. — Пошли-ка в пресс-бар, там, наверняка, все расскажут!

В пресс-баре их встретили хохот и крики.

— Есть английская пословица: «Бойтесь быка спереди, лошадь — сзади, американского корреспондента — со всех сторон!» — провозгласил один из британских журналистов, размахивая газетой. — Я думаю, надо добавить — бойтесь и сверху, и снизу!

Ребров, наконец, отыскал Пегги, скромно стоявшую у барной стойки, и, поймав ее взгляд, укоризненно покачал головой, на что Пегги лишь невинно улыбнулась. Потом она подошла к Реброву вплотную, взяла за руку и, привстав на цыпочки, шепнула на ухо:

— Только не выдавайте меня!

Ребров сделал страшные глаза.

— Пегги, вы — чудовище. Вы не просто наврали, но вы еще и стырили эту идею у Марлен Дитрих!

— Ну и что? Ни от Марлен, ни от вашего генерала не убудет! И вообще вы сами во всем виноваты — надо было рассказать мне что-нибудь интересное! И тогда бы мне не пришлось ничего выдумывать!

Она смотрела на него сияющими, совершенно бесстыжими глазами.

А Руденко, вдоволь и от всего сердца посмеявшийся над дурацкой сенсацией, продолжал допрос заметно сникшего Геринга. Тот теперь постоянно путался между уверениями в своей верности фюреру в духе «клятвы верности Нибелунгов» и желанием снять с себя лично всякую ответственность за конкретные преступления. Как язвительно заметил сидевший неподалеку от него на скамье подсудимых Альберт Шпеер, чуть его припрут, он тут же начинает утверждать, что, мол, плел интриги против Гитлера, что он ни о чем не знал, а если бы и знал, то ни за что на это не согласился… А перед этим хвастал, что он был самым верным палладином фюрера.

— Подсудимый, вы признаете, что в качестве уполномоченного по четырехлетнему плану вы непосредственно руководили подготовкой и разработкой планов экономической эксплуатации всех оккупированных территорий? — начал допрос Руденко.

— Я уже признал, что я несу ответственность за экономику в оккупированных странах.

— Вы выступали на совещании 6 августа 1942 года всех рейхскомиссаров оккупированных областей и представителей военного командования. Я напомню вам некоторые места из этих выступлений.

— Дайте мне, пожалуйста, протокол.

— Пожалуйста. Прошу обратить внимание на страницу 111 стенограммы. Вы говорили следующее: «Вы посланы сюда не за тем, чтобы работать на благо вверенных вам народов…» И дальше: «Раньше это называли разбоем. Победитель имел то, что завоевано. Теперь формы стали гуманнее. Но я намереваюсь грабить и именно эффективно грабить». Вы нашли эту цитату?

— Да, я нашел.

— Это вы сказали?

— Я могу предположить, что я это сказал, — пробормотал Геринг.

— Предположить… — Руденко с усмешкой обвел глазами зал. — Хорошо, подсудимый, перейдем к следующему вопросу. Вы признаете, что вы лично руководили насильственным угоном в рабство многих миллионов граждан оккупированных стран?

— Я несу ответственность за это в такой степени, в какой я был осведомлен в этой области… — путано принялся объяснять Геринг.

— Вы не отрицаете, что речь идет о миллионах людей насильственно угнанных в Германию на рабский труд? Вы не отрицаете, что это было рабство?

— Рабство я отрицаю. Принудительный труд, само собой разумеется, частично использовался.

— Здесь уже был оглашен ряд немецких документов, из которых явствует, что граждане оккупированных территорий отправлялись в Германию насильственно. Их собирали путем облав и отправляли в эшелонах под военной охраной. За отказ ехать в Германию, попытку уклониться от мобилизации мирное население расстреливалось и подвергалось всяким истязаниям. Правильно?

— Их привозили в Германию не в рабство, а для работы, — сказал Геринг, сам понимая, как беспомощно это звучит.

— Ну что, Сергей Иванович, похоже, операция проходит успешно, а? Бьем врага на его территории!

Руденко пил чай в своем кабинете, дожидаясь конца обеденного перерыва. Выглядел он вполне по-боевому, говорил весело. Филин, получивший новое донесение Гектора, и зашедший обсудить его, улыбнулся, видя Главного обвинителя в таком боевом расположении духа.

— Этого врага надо обязательно добивать, Роман Андреевич. До конца и без всякой жалости.

— Журналисты сегодня упрямо расспрашивали меня о надеждах подсудимых на то, что в ходе процесса союзники перессорятся с нами, что процесс может быть скомкан…

— Ну, они же все читали фултонскую речь Черчилля. И что же вы им ответили?

— Ответил философски. История, мол, совершает порой и неожиданные повороты, но если судить по тому, как процесс идет сейчас, ничего такого пока не предвидится… Что все стороны лояльно сотрудничают и все строится на основе взаимного уважения. Что мы едины в своем стремлении установить истину. А еще спрашивали, не идет ли процесс слишком уж медленно? Ведь того, что уже обнародовано, вполне достаточно, чтобы осудить их вместе с отсутствующим Борманом. Я им объясняю: это первый международный процесс, не так ли? Нет ни прецедентов, ни опыта. Все надо создавать заново. Правильно?

— Но и затягивать тоже нельзя, Роман Андреевич. На Западе интерес к процессу падает, он перестал быть новостью номер один. Вот сейчас был всплеск интереса в связи с Паулюсом и Герингом, а потом опять начнется рутина, и…

— Ну, Сергей Иванович, я юрист, а не артист, — развел руками Руденко. — У нас суд, трибунал, а не спектакль.

— Да я-то все это понимаю, но…

— Ладно, Сергей Иванович, уговорил, — засмеялся Руденко. — Думаю, сегодня же мы с Герингом и закончим.

— Но сопротивляться он будет до конца. Как зверь, способный отгрызть себе лапу, лишь бы выбраться из капкана. Знаете, что он сказал американцу после просмотра фильма о том, что они творили на нашей территории?

— И что?

— Сказал, что такой фильм о «зверствах» можно сделать о ком угодно. Достаточно лишь выкопать побольше трупов из могил, а потом показать, как бульдозер спихивает их в общую могилу… И вообще, мол, русских он очень хорошо знает и они, эти русские, могли специально перебить для съемок несколько сотен немецких военнопленных, а потом переодеть их в советскую военную форму.

— Вот гад! Фашист проклятый!

Филин и Руденко удивленно обернулись. В двери стоял Гросман с пакетом в руке. Он был необычно возбужден.

— Товарищ генерал, вам пакет срочный, — с волнением выговорил он. — Извините, товарищ генерал, не могу я такое слышать! Я же своими глазами все видел, как они… в концлагере…

— Ничего, товарищ сержант, ничего, — Руденко подошел к нему, ободряюще положил руку на плечо. — Он свое получит. Я вам лично обещаю. Русских он знает! Да нет, не знает он нас по-настоящему. Не знает.

Когда Гросман вышел, Филин, дождавшись, пока Руденко изучит содержимое пакета, продолжил разговор.

— Роман Андреевич, Геринг не просто так нападает на нас. По сообщениям нашего агента в последнее время и остальные подсудимые резко усилили нападки на Советский Союз и русских. Вот, что они о нас говорят, зачитываю… Геринг: «Русские, примитивный народ. Большевизм против частной собственности, а я за нее всей душой. Предположение, что все люди равны, просто смешно… Какая ирония в том, что грубые русские крестьяне, которые теперь носят форму генералов, судят меня…»

Филин, лицо которого сделалось брезгливо-суровым, посмотрел на Руденко. Тот тоже недобро усмехнулся.

— Ну, из крестьян я, да — Роман, крестьянский сын… Ишь, не нравится! Ничего, потерпишь еще чуток, недолго осталось.

— А вот что сказал Кальтенбруннер: «Гитлер всегда подчеркивал, что если бы Америка действительно боролась за демократию, то она покончила бы с антидемократической системой в Советском Союзе». Теперь Франк: «Осталась только одна сила в мире, которая может одолеть Россию — Америка. Наших сил не хватило». Гросс-адмирал Дениц: «Россия — самая преступная нация в мире. Альтернатива — содружество европейских наций, связанных вместе и удерживающих Россию на Востоке». Фельдмаршал Кессельринг: «У Европы только один враг — Россия».

— Они что же — между собой об этом говорят?

— Не только. Открыто заявляют американскому врачу-психологу, который с ними работает.

— И зачем? Душа что ли горит? Наружу рвется?

— Не думаю. Они прекрасно знают, что все их разговоры немедленно доносятся американским спецслужбам, а от тех во все инстанции. Тут прямой расчет на то, что американцы, испугавшись нас, увидят в них своих союзников.

— И помилуют.

— Ну, это само собой.

Руденко встал, посмотрел на Филина, озорно подмигнул.

— Ну что ж, пойду потолкую с этим рейхсмаршалом по-нашему… По-крестьянски.

— Подсудимый Геринг, в 1941 году был разработан ряд директив и приказов о поведении войск на Востоке и об обращении с советским населением. В частности, имеется в виду директива, которая предоставляла немецким офицерам право без суда и следствия расстреливать любое лицо, подозреваемое в неприязненном отношении к немцам. Эта директива объявляла безнаказанность немецкого солдата за преступления, совершенные против местного населения.

— Этот документ не был непосредственно послан мне. Я своим войскам давал очень строгие указания в отношении поведения солдат.

— Я обращаю ваше внимание на дату этого документа. «Главная квартира фюрера, 13 мая 1941 года». Стало быть, больше чем за месяц до нападения Германии на Советский Союз? Уже тогда было разработано распоряжение о применении военной подсудности в районе «Барбаросса». И немецкому офицеру уже тогда было предоставлено право без суда и следствия расстреливать… Следующий документ, от 16 сентября 1941 года. Здесь указывается, что «за жизнь немецкого солдата, как правило, подлежат смертной казни пятьдесят — сто коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия». Об этом документе вы тоже не знали?

— Этот документ не нравился мне. Во время войны я слышал о нем, но…

— Пятьдесят — сто человек за одного немца?

— Сначала там стояло пять — десять человек, а потом фюрер сам изменил это число путем прибавления нуля.

— Щедро. Известно ли вам о директивах «Об обращении с советскими военнопленными»?

— Я должен сначала просмотреть их…

— Пожалуйста. Здесь говорится: «По совершающим побег военнопленным следует стрелять без предупредительного оклика».

— Я не знал об этом документе.

Голос Руденко стал еще жестче.

— Большинство этих преступных приказов и директив было издано еще до начала войны против Советского Союза, в порядке подготовки войны с Советским Союзом. Что доказывает: германское правительство и Верховное главнокомандование имели заранее обдуманный план уничтожения советского населения!

— Мы рассматривали борьбу с Советским Союзом как чрезвычайно жестокую борьбу, не существовало никаких международных конвенций по этому поводу…

— Подсудимый Геринг, вам известно об установке Гиммлера, которую он дал в 1941 году, на уничтожение 30 миллионов славян?

— Да, но это был не приказ, а всего лишь речь.

— Известен ли вам приказ Верховного главнокомандования о клеймении советских военнопленных?

— Как я вижу из документов, на этом совещании не присутствовало ни одного представителя от ВВС…

— Подсудимый, я интересуюсь простым фактом: известен ли вам этот приказ?

— Нет.

— Известно ли вам, что германское командование предписывало использовать советских военнопленных и гражданских лиц на работах по разминированию и переноске невзорвавшихся снарядов?

— Мне известно то, что пленные русские саперы использовались для расчистки минных полей. В какой степени для этого использовалось гражданское население, я не знаю.

— Известен ли вам приказ об уничтожении Ленинграда, Москвы и других городов Советского Союза?

— Я не получал приказа об уничтожении Москвы.

— У меня к вам, подсудимый, несколько заключительных вопросов. О так называемой теории «высшей» расы. Я ставлю перед вами только один вопрос. Только один! Вы обязаны ответить на него прямо. Согласны ли вы были с теорией «высшей» арийской расы и воспитанием немецкого народа в ее духе?

— Различия между расами я, безусловно, признаю… Но я никогда не заявлял, что ставлю одну расу в качестве расы господ выше другой. Я указывал только на различия между расами.

— Считаете ли вы себя, как второго человека в Германии, ответственным заорганизованные в государственных масштабах убийства миллионов ни в чем не повинных людей? Ответьте коротко: «да» или «нет»…

— Нет, так как я ничего не знал об этих убийствах и не приказывал их проводить.

— Вы, второй человек в государстве, обязаны были знать эти факты! Миллионы немцев знали о творившихся преступлениях, а вы не знали… Вы заявили здесь, что гитлеровское правительство привело Германию к расцвету. Вы и сейчас так считаете?

— Катастрофа наступила только после проигранной войны.

— Значит, до этого все делалось правильно?

Не дождавшись ответа, Руденко припечатал:

— Подсудимый Геринг, вы и ваши коллеги привели Германию к полному и абсолютному краху.

Потом обернулся к судьям и абсолютно спокойно сказал:

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к подсудимому.

Постскриптум

«За последние месяцы немецкий народ испытал такие ужасные страдания и голод, что сообщение о самоубийстве Гитлера, избежавшего таким образом людского суда, не вызвало почти никакого интереса и даже не стало темой для разговоров. В то время народ находился в состоянии такой апатии и усталости, что у него оставалось только одно страстное желание — чтобы со всем этим было покончено раз и навсегда.

Однако многим немцам (и притом далеко не самым худшим из моих соотечественников) пришлось вынести еще одно испытание. Этим испытанием было жестокое открытие, что все огромные жертвы и беззаветная преданность войск были напрасными, что миллионы храбрых людей рисковали своей жизнью и погибали ради дела, которое, как теперь стало ясно, было нечестивым».

Генерал-лейтенант Зигфрид Вестфаль, 1946 год

Глава XII

Как генерал генералу

После эпических сражений с Паулюсом и Герингом, привлекших внимание всего мира, процесс словно решил несколько перевести дух и перешел вроде бы во вполне рутинное русло. Всем уже было ясно, что фултонская речь Черчилля суду ничем не грозит и он твердо намерен довести свое дело до конца. А предстоящие допросы Риббентропа сенсаций и особых разоблачений не сулили, всем было известно, что Риббентроп представляет из себя ныне довольно жалкое зрелище, и если на что способен, так это на бесконечную и бессмысленную ложь, которой он даже не старался придать видимость правдоподобия.

Однако у генерала Филина были на сей счет свои весьма основательные сомнения. Риббентроп, конечно, перепуган, способен лишь вилять и делать вид, что он ни к чему не причастен. Но по сведениям, поступающим от Гектора, на него давит Геринг, требуя, чтобы Риббентроп поставил в центр своего выступления так называемые секретные протоколы к договору о ненападении, который он подписал с Молотовым. Геринг, подавленный поначалу разгромом, который ему учинили Максвелл-Файф и Руденко, теперь снова налился злобой и вознамерился взять реванш руками Риббентропа. Он мечтает отомстить русским. Причем на сей раз его поддерживают и другие подсудимые. Риббентроп пока увиливает, мямлит, что этому договору придают какое-то особое внимание, но кто его знает, как все пойдет дальше… Тем более, что в дело могут вступить адвокаты, которые из-за чересчур джентльменского поведения председателя лорда Лоуренса, стали позволять себе черт знает что.

Обсудили еще раз ситуацию с Руденко, тот обещал быть постоянно начеку, но сказал, что суд какие-то сомнительные документы на сей счет уже отказался рассматривать, поэтому вряд ли пойдет на попятный. Да и никому это не нужно.

У Реброва тоже были свои заботы. Почему-то ему не давал покоя молодой помощник адвоката с выправкой и статью настоящего нордического воина Олаф Тодт. Над ним следовало бы хорошенько поработать, но что можно было сделать в зоне американской оккупации, где заокеанские ребята контролировали все и ни с кем не делились своими секретами, даже с англичанами? Ничего удивительно в том, что Тодт обладал военной выправкой не было — все молодые немцы проходили через спецподготовку. Но было в нем что-то подозрительное, от него исходило ощущение некоей опасности. Ребров даже подумал, не стоит ли поделиться своими соображениями с Филиным? А может, Гектор способен узнать что-то про этого самого Тодта? Но идти к Филину с неясными самому себе подозрениями, было глупо. Надо было что-то для начала предпринять самому…

Однако предпринимать Реброву ничего не пришлось, потому что позвонил Филин и сказал, что они срочно вылетают в Москву и он ждет Реброва на аэродроме.

Хмурого Филина он нашел уже у самолета, вылетающего в Берлин. Чуть в стороне курил летчик.

— Чего ждем, капитан? — спросил его Филин.

— Просили еще одного пассажира взять, — объяснил летчик. — Видимо, большой человек, приказали обязательно дождаться.

В это время прямо к самолету подъехала громадная черная немецкая машина, из которой не торопясь выбрался полноватый военный с генеральскими лампасами. А потом оттуда появилась Белецкая в светлом плаще и белом берете.

Генерал подхватил Белецкую под руку, подвел к Филину.

— Доброе вечер, Сергей Иванович, это из-за меня вас задержали, но вы уж простите, все никак с женой не могу распрощаться… Соскучился…

— Вы тоже в Москву? — поинтересовался Филин.

— Нет, я в Берлин. Нечего мне здесь делать — я ведь в вашей юриспруденции не специалист. У меня теперь свой фронт работ — лично контролирую ход земельной реформы в нашей зоне с упором на коллективное хозяйство.

— Дело интересное, — вежливо сказал Филин.

— Еще какое!

Белецкий обнял жену.

— Ленок, а может, ну его этот Нюрнберг, а? Не надоели тебе эти фашисты! Может, все-таки со мной? Я с Москвой обо всем договорюсь?

Белецкая, которая все это время старалась не смотреть на Реброва, засмеялась:

— Как говорят наши союзники американцы, я должна отработать контракт до конца.

— Ну, смотри, — вздохнул генерал, видимо, уставший уже говорить на эту тему.

Поднявшись в самолет, Ребров долго смотрел в иллюминатор на красивую женщину в белом плаще, которая кому-то махала рукой…

Когда самолет набрал высоту, Белецкий подсел к Филину. От него попахивало коньяком, и вообще он был размякшим и разомлевшим после нескольких дней, проведенных с женой.

— Слышь, Сергей Иванович, я тебе вот что хочу сказать… Я к твоему вызову в Москву никакого отношения не имею. Это я тебе как фронтовик говорю. Я ведь, по-честному если, даже точно не знаю, зачем меня сюда прислали.

— Бывает.

— Ну, как не знаю? — поправился Белецкий. — Сказали мне так: ты — человек посторонний, объективный, так что посмотри, как там наши люди в Нюрнберге работают…

— Просто так взяли и сказали? — прямо спросил его Филин.

— Ну как просто… Я так понял, что были сигналы, что вы тут чуть ли не затягиваете процесс. Ну, или не мешаете затягивать его с целью срыва, не противостоите решительно проискам врагов. И вообще — обуржуазились тут на американских харчах. Ну, сам понимаешь, как это делается, чего я тебе рассказываю.

— Понимаю.

— От кого сигналы и кому — сам думай. В общем, на самом верху решили посмотреть, что у вас тут творится. Вот я и посмотрел. Нормально вы тут работаете, я даже не знаю, как у вас нервов хватает с этими Герингами и Гессами валандаться. Мразь людишки-то!.. Вот такая история, генерал. Так что я на вашей стороне. А вот кто под вас копает, извини, не в курсе…

Белецкий блаженно прикрыл глаза, что-то вспоминая…

— А что твой офицер-то такой мрачный? — вдруг кивнул на Реброва. — Будто горем убитый? Небось, влюбился в кого-то, а? Расставаться не хотелось?

— Может быть, — не стал спорить Филин.

— Парень-то красавец!.. За такими девки сейчас в очереди стоят. Наша хоть? Или иностранка?

— Скрывает.

— Ну и правильно делает.

Постскриптум

Тогда остро стоял вопрос: в чем ехать в Нюрнберг? У меня, кроме шинели, никакой одежды не было. Лишь перед самым отправлением выдали отрез ткани на костюм, туфли и немыслимый берет. Я думала, что буду самой модной, но оказалось, что лучше всех были одеты американцы и англичане. Однако на продуктовые пайки и американские сигареты «Camel» мы быстро наменяли у немцев много модных платьев.

Нас поселили на окраине города в уцелевших после бомбежек союзников коттеджах. Мы с мужем жили в семье банкира. Продукты поставляли американцы, но обслуживали нас в столовой немцы. Давали различные соки, фрукты и шоколад, а вот под конец процесса якобы из-за дороговизны американцы нам отказали. Дня три мы вовсе голодали, так как купить продукты было негде… Однако нам вскоре начали поставлять пайки из советской зоны оккупации.

По вечерам мы ходили в ресторан «Гранд-отель», где можно было за марки поужинать и выпить шерри-бренди. Женщин туда без чулок не пропускали. Так мы научились у француженок — на ногах рисовали карандашами модные тогда чулки с черными швами.

Из воспоминаний Эры БОГДАНОВИЧ, сотрудницы документальной службы советской делегации

Глава XIII

Кошка, загнанная в угол

Адвокат Альфред Зайдль, защищавший Гесса, был молод и не обладал ни помпезной внешностью — был низкоросл, худ, вертляв; ни солидными манерами — говорил торопливо, взахлеб, слишком много сардонически усмехался, хотя его улыбка походила то на судорогу, то на тик. Но он был честолюбив, понимал, что участие в процессе дает ему шанс занять солидное место в адвокатском мире, и обладал храбростью дикого зверя, который будучи загнанным в угол способен броситься на кого угодно. А в угол его загоняло собственное честолюбие и тщеславные мечты. Поэтому Олаф выбрал его.

— Вы думаете, суд согласится обнародовать этот документ? — с сомнением потеребил кончик своего длинного носа Зайдль, когда Олаф изложил ему свое предложение.

В помещении Дворца, где адвокаты работали с документами, кроме них никого не было, и можно было говорить спокойно.

— Но вы же сами говорите, что на секретном заседании Комитета обвинителей приняли решение не идти навстречу защите и не обсуждать документы, связанные с внешней политикой стран-победителей, — выкладывал свои сомнения Зайдль.

— Да, но с тех пор многое переменилось, возникли новые обстоятельства… Вы, я надеюсь, слышали о речи господина Черчилля в Фултоне? — напомнил Олаф.

— Конечно, блестящая, вдохновляющая речь…

— И она не осталась без политических последствий, как вы понимаете.

— Конечно. Но по ходу данного процесса этого не скажешь.

— Это поверхностное впечатление. За кулисами идет совсем другое движение, действуют совсем другие силы. И мое предложение тому подтверждение. Вам надо понимать, что за ним стоят те, у кого сегодня власть в нашей зоне оккупации.

Зайдль опять принялся теребить свой нос.

— Но, господин Тодт, тут есть вот еще какое обстоятельство… Судья Лоуренс, конечно, стар, но он может вспомнить, что суд уже отказывался принимать этот документ к рассмотрению… А судьи очень не любят, когда им представляют уже отклоненный документ.

— Давайте не будем решать за судью Лоуренса, господин Зайдль, — уже холодновато сказал Олаф. И подумал, что достаточно ему протянуть руку и чуть сжать пальцы на горле адвоката, и никаких вопросов у господина Зайдля не останется. Но…

— Ваша задача проста — найти момент, чтобы продемонстрировать всему миру секретные протоколы к пакту Риббентропа-Молотова.

— Незаверенные фотокопии, господин Тодт! Ведь подлинник найти не удалось, больше того — его никто не видел. И мы имеем дело с незаверенными никакими подписями и печатями фотокопии…

— Я помню, о чем идет речь, — прервал его Олаф. — И потому сделать это надо в ходе допроса подсудимого или свидетеля, чтобы протоколы попали в официальную стенограмму процесса… Допрос Риббентропа — очень удобный момент для этого.

— Пожалуй, хотя Риббентроп, между нами говоря, пребывает в таком состоянии…

— Плевать на состояние Риббентропа! Плевать на то, что он скажет по этому поводу! Важно — предъявить всему миру.

— Понимаю. Но мне тут же зададут вопрос, как они ко мне попали! Что я отвечу?

— Скажите, что их вам анонимно передал офицер американской разведки.

Зайдль удивленно посмотрел на Олафа.

— Офицер американской разведки?

— Уверяю вас, это абсолютная правда.

— За исключением того, что их передали лично мне… Это-то абсолютная неправда.

— Не вижу принципиальной разницы, — отрезал Олаф.

И тут он все-таки протянул руку к Зайдлю. Но пальцы его сжали не горло, а цыплячье плечо адвоката. Олаф только чуть, как бы по-дружески сжал пальцы, и Зайдль поморщился от боли.

— Какая разница, кому их передали сначала? — сказал Олаф, глядя ему прямо в глаза. — Главное, что они у вас в руках!

— Да, конечно, — поежился под его взглядом Зайдль. — И все-таки у меня есть предложение.

— Какое?

— Давайте попробуем сначала более или менее официальный путь.

— То есть?

— Обратимся к представителю английского обвинения Максвеллу-Файфу, в чьи обязанности входит проверять подлинность используемых на процессе документов.

У него есть фотокопии всех существующих ныне оригиналов Министерства иностранных дел Германии… Попросим его удостоверить подлинность документов. Посмотрим, что он нам ответит.

— Судя по тому, как он ведет допросы, ничего хорошего. Он из тех, кто считает, что Германия должна быть навсегда опущена на колени.

— И все же стоит попробовать, — уперся Зайдль. — Зато мы всегда сможем сказать, что шли официальным путем. Для юриста это очень важно.

— Ну, хорошо, давайте попробуем, — согласился Олаф и положив руку на плечо Зайдля, твердо сказал — но что бы ни ответил этот англичанин, фотокопии должны быть предъявлены на заседании.

Зайдль послушно закивал.

На прием к сэру Дэвиду Максвеллу — Файфу, заместителю главного британского обвинителя, по существу исполнявшему его обязанности, Олаф отправился вместе с Зайдлем, чтобы видеть все собственными глазами.

Файф, коренастый, краснолицый мужчина с простецкими манерами, выслушав просьбу Зайдля удостоверить подлинность фотокопий, сердито и даже чуть брезгливо осмотрел их обоих. Всем уже давно было известно, что сэр Дэвид предпочитает выражаться смачно и образно, только по крайней необходимости прибегая к юридическим экивокам и казуистике.

— Послушайте, господин адвокат, вот что я вам скажу, — Файф по-бульдожьи выпятил нижнюю челюсть. — Мы тут сидим взаперти в разбомбленном городе, где на улицах еще недавно валялись трупы, и разбираемся в чудовищных преступлениях, которые творили ваши подзащитные. Эти мерзавцы типа наглого толстяка Геринга или патологического палача Кальтенбруннера… После того, что я тут увидел и узнал, нормальному человеку жить не хочется. И единственное мое желание — оказаться подальше и от Нюрнберга, и от Германии, и от немцев, которые теперь делают вид, что знать ничего не знали о том, что творилось у них под носом и с их полного одобрения.

Файф зло засопел.

— Но когда я вижу кипы одежды убитых в Освенциме младенцев и горы золотых зубов, выдранных у трупов из газовых камер, я думаю, что стоит отдать год жизни за то, чтобы навеки зафиксировать шок и ужас, который испытало человечество, изнасилованное вашими подзащитными… Зафиксировать и осудить, чтобы ничего подобного не повторилось впредь!

— Но, господин Файф… — попытался прервать сэра Дэвида несколько ошарашенный его напором и откровенностью Зайдль.

Но англичанин не обратил на его возражения никакого внимания.

— А вы приходите ко мне с какими-то фотокопиями, которые неизвестно кто вам передал, и желаете, чтобы я своими руками позволил вам увести процесс в сторону и затянуть еще больше… Какого черта я должен вам помогать?! Я считаю, что таким образом вы только хотите затянуть процесс и поссорить нас с русскими. Теперь вы хотите, чтобы с вашей преступной братией воевали в белых перчатках! Но нацистов нужно было уничтожить любой ценой. Только так! Поэтому ничего проверять я не намерен.

Файф брезгливо оттолкнул от себя пальцами фотокопии.

Зайдль понуро стал складывать их в свой огромный портфель. И тут вдруг сэр Дэвид Максвелл-Файф соизволил ухмыльнуться:

— Могу только дать хороший совет. Сходите-ка вы лично к генералу Руденко, и пусть он заверит подлинность этих бумаг.

И Файф еще раз откровенно ухмыльнулся. Он представил себе, что скажет Зайдлю генерал Руденко и куда пошлет его.

Но надо было отдать должное Зайдлю. Он не опустил руки, в нем заговорила та самая храбрость загнанного в угол дикого зверя, которую разглядел в нем Олаф. Хотя руки его дрожали, он захлопнул свой портфель и двинулся в сторону той части Дворца правосудия, что занимала советская делегация. Олаф даже с каким-то любопытством последовал за ним. Нет, в этом самом Зайдле что-то действительно было!

В приемной Руденко их встретил секретарь — молодой человек с добрым лицом сельского учителя в мундире, с аккуратным пробором, в круглых очках.

— Позвольте представиться — адвокат Зайдль. Мои подзащитные, как вы наверняка помните — Рудольф Гесс и Ганс Франк. Мы с моим помощником хотели бы увидеть генерала Руденко по очень важному вопросу, касающемуся хода процесса.

Секретарь, бросив на них неожиданно цепкий оценивающий взгляд, доброжелательно сказал:

— Генерала Руденко сейчас нет в городе. Но на ваши вопросы, если они действительно важны для процесса, может ответить его помощник генерал Зоря.

Генерал Зоря никакой радости по поводу неожиданного визита не выказал, наоборот, дал понять, что он очень занят и чем скорее визитеры покинут его кабинет, тем будет лучше.

Зайдль быстро, взахлеб заговорил:

— Господин генерал, в моем распоряжении находятся фотокопии двух секретных «дополнительных протоколов». Они были подписаны 23 августа и 28 сентября 1939 года после подписания Пакта о ненападении, заключенного рейхсминистром иностранных дел и вашим комиссаром иностранных дел…

— Насколько я помню, оба так называемых документа представляют собой незаверенные копии оригиналов, — прервал его Зоря. — Больше того — суд уже отказался рассматривать подобные доказательства.

— И, тем не менее, мы предлагаем советской делегации самой убедиться в подлинности этих вещественных доказательств и подтвердить ее, — выпалил Зайдль.

Зоря с удивлением посмотрел на него. Это была несусветная наглость. На месте Зори Олаф давно бы выгнал Зайдля из кабинета, но русский генерал почему-то этого не сделал. И значит можно попробовать давить на него дальше.

— Сэр Максвелл-Файф, представитель английской делегации, уже подтвердил их подлинность, — хладнокровно соврал Олаф.

Зоря задумался. Очевидно, это было для него полной неожиданностью. И он не знал, что делать. Наверняка, ему было очень любопытно взглянуть на бумаги, но и брать их в руки, проявлять к ним хоть какой-то интерес он не должен был.

— Я знаю, кто такой сэр Максвелл-Файф, — наконец, сказал Зоря. — Но не знаю, какие заявления он сделал вам. Повторяю, суд уже высказывался по данному вопросу. Считаю, что этот разговор не имеет абсолютно никакого смысла. Если у вас все, прошу покинуть мой кабинет.

Русский генерал сказал это весьма решительным тоном, но Олаф отметил в нем очевидное смятение.

Постскриптум

«Жизнь на вилле Конрадти неудержимо развращает меня. Прошлым вечером, например, у нас на ужин был совершенно восхитительный суп из цветной капусты, холодная форель под майонезом, тушеная телятина, свежесорванный горох, великолепный салат… И на десерт — пироги с крыжовником. Напитки были представлены сухим мартини Клико и бренди Мартель…»

Из письма члена международного военного трибунала от США Френсиса Биддла, 1946 год

Глава XIV

За ним кто-то стоит!

На следующий день Зайдль задавал вопросы свидетелю фон Вайцзекеру, бывшему статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии во время, когда там заправлял Риббентроп.

— Свидетель, прошу вашего особого внимания, — торопливо проговорил Зайдль, словно боясь, что ему не дадут договорить. — Я хочу задать вам вопрос, связанный с секретными документами, подписанными в 1939 году во время…

За столом, где сидели советские обвинители, решительно поднялся Руденко и раздраженно сказал:

— Ваша честь, я категорически возражаю — это не имеет никакого отношения к теме заседания. Это попытка увести суд в сторону!

Судьи принялись совещаться между собой. Было видно, что спор идет нешуточный и советские судьи спорят с американцами, англичанами и председателем. В конце-концов, лорд Лоуренс объявил:

— Суд разрешает защите продолжить допрос свидетеля. Просиявший Зайдль все так же торопливо продолжил: — Свидетель, сейчас я покажу вам текст, подлинность которого подтверждают другие сотрудники Министерства иностранных дел Германии…

Руденко бросил орлиный взгляд на адвоката, затем на Лоуренса и быстро встал: — Ваша честь, защита пытается предъявить бумаги, которые суд уже отказывался рассматривать. Это можно воспринимать только как провокацию и неуважение к суду.

Лорд Лоуренс, словно проснувшись, осведомился:

— Господин защитник, не является ли бумага, которую вы хотите предъявить свидетелю, тем же самым документом, который вы уже пытались продемонстрировать суду раньше? И которую суд отказался тогда принять к рассмотрению?

Зайдль закашлялся.

— Так не есть ли это тот же самый документ? — с нажимом насел на него Лоуренс.

— Это действительно тот же самый документ, — признался Зайдль. — Но на сей раз я хотел с его помощью оживить память свидетеля.

Руденко, который так и не садился, гневно бросил:

— Я хочу решительно напомнить суду и присутствующим, что мы здесь находимся для того, чтобы разобраться с преступлениями, совершенными главными немецкими военными преступниками против человечества. И в нашу задачу не входит расследование внешней политики других государств. Еще раз напоминаю: суд уже отверг этот так называемый документ как фальшивку! Его муссирование можно воспринимать только как крайнее неуважение к суду! Крайнее неуважение и заведомую провокацию!

Неожиданно поднялся помощник американского обвинителя Томас Додд.

— Я поддерживаю советского обвинителя. К тому же адвокат всячески уходит от ответа на вопрос: откуда и как к нему попал этот документ?

— Единственное, что я могу сказать, — пробормотал Зайдль, — что он передан мне заслуживающим доверия представителем союзников.

— Кем конкретно? — не отступал Додд.

— Этого я сообщить не могу, — поджал губы Зайдль. — Документ передан мне на условиях сугубой конфиденциальности.

— Суд удаляется на короткое совещание, — решительно объявил Лоуренс, видимо, понявший, что ситуацию нужно срочно выправлять.

За столом советских обвинителей в перерыве шел нервный разговор.

Руденко, барабаня пальцами по столу, чуть слышно сказал:

— За ним, этим Зайдлем, кто-то явно стоит… Кто-то им двигает… Кто? Неужели американцы? Черт, и Филина, как назло, нет! Что он там забыл в Москве!?

Лорда Лоуренса, когда суд вернулся после короткого перерыва, было не узнать. Он выглядел сердитым и решительным, каким его мало кто доселе видел.

— Суд постановляет, — сурово глядя на Зайдля, провозгласил он. — Означенный документ не может быть показан свидетелю и фигурировать на суде ввиду того, что его происхождение является не установленным. Продолжайте свой допрос, господин адвокат, но не вздумайте снова вернуться к данному вопросу.

Зайдль скосив глаза на скамью адвокатов, нашел Олафа. Тот едва заметно, одобрительно кивнул — дело сделано.

Постскриптум

Как писал в своих мемуарах премьер-министр Великобритании (1940–1945) Уинстон Черчилль, тот факт, что такое соглашение между Берлином и Москвой оказалось возможным, означал провал английской и французской дипломатии: не удалось ни направить нацистскую агрессию против СССР, ни сделать Советский Союз своим союзником до начала Второй мировой войны. Тем не менее, и СССР нельзя назвать однозначно выигравшим от пакта, хотя страна получила дополнительные два года мирного времени и значительные дополнительные территории у своих западных границ.

В результате пакта Германия в 1939–1944 годах избежала войны на два фронта, последовательно разгромив Польшу, Францию и малые страны Европы и получив для нападения на СССР в 1941 году армию, имевшую два года боевого опыта. Таким образом, главной выигравшей от пакта стороной, по мнению многих историков, можно считать нацистскую Германию.

«Советская историография», издательство РГГУ, 1992 год

Глава XV

Подсадная утка

А генерал Филин в это время попал в Москве в весьма напряженную и опасную ситуацию. Сталин, и без того придававший суду в Нюрнберге огромное значение, после речи Черчилля в Фултоне усилил свое внимание к процессу.

Черчилль явно вывел его из себя. Он даже дал интервью газете «Правда» на сей счет, что случалось с ним крайне редко. И Филин хорошо запомнил слова вождя, который сказал, что расценивает последнюю речь господина Черчилля, произнесенную в Соединенных Штатах Америки, как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество. Дальше Сталин был совсем суров: «По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. И господин Черчилль здесь не одинок, — у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки».

Что касается Нюрнберга, то здесь цель была одна: процесс должен быть успешно завершен. Те задачи, что поставлены перед советской делегацией, должны быть выполнены. Выполнены безусловно.

Поэтому когда Сталину донесли, что в Москве действует немецкий агент, работающий конкретно по Нюрнбергу, ярость его была велика. Или вы заткнете этот фонтан, или ваша бездеятельность и глупость будут расцениваться как предательство интересов народа. Такими были его слова.

И в первую очередь это относилось к другу Филина генералу Гресю.

Поэтому разговор у них в Москве с самого начала пошел невеселый.

— А тебя, Сергей Иванович, вызвал по вопросу этого самого крота, который у нас тут зарылся и которого мы никак выявить не можем, — не стал темнить Гресь.

— Паулюс, кстати, вполне мог до Нюрнберга не доехать. Его там ждали, — сказал Филин. Сказал не для того, чтобы нагнетать обстановку, а просто, чтобы показать, что он понимает и разделяет тревогу Греся.

— Знаю. Если бы это случилось, нам бы с тобой… Ведь идея с Паулюсом изначально шла от самого… — Гресь ткнул пальцем в потолок, имея в виду Сталина. — Но Шпиц этот самый законспирирован хорошо. Очень хорошо. Коли всю войну просидел и не попался… И пришла нам тут в голову кое-какая идея. Связанная, Сергей Иванович, между прочим, лично с тобой…

— Интересно, — подобрался Филин. — И каким же это образом?

— А вот каким…

Гресь сильно сцепил пальцы лежавших на огромном столе рук, словно собираясь огреть кого-то по затылку.

— Если мы правильно рассудили, что работает он где-то у нас, если перед ним поставлена задача работать по процессу, то лучшей кандидатуры для привлечения его внимания, чем ты, нет… Ты только что из Нюрнберга, по какому вопросу, не известно, можно нафантазировать что угодно, особенно, если фантазию подтолкнуть.

— И что я должен делать? — не понял Филин.

— Ничего, — усмехнулся Гресь.

— Ничего?

— Ты будешь у нас подсадной уткой. Надо просто плавать кругами и крякать как можно громче.

Гресь посмотрел на Филина с улыбкой и развел руками — мол, извини, брат, но сделать ничего не могу.

— Ничего себе роль!

Филин не то, чтобы обиделся на это необычное для генерала предложение, а просто не понял сразу, что имеется в виду.

— Ладно, ты только не обижайся, Сергей Иванович, не до того. План, значит, такой. Мы распространяем слух, что из Нюрнберга прибыл товарищ Филин со сверхсекретным докладом, в котором предлагается план действий, который вынудит американцев во всем соглашаться с советской делегацией. В общем, доклад совершенно секретный и архиважный. Содержащий доселе никому не известные, но убийственные документы.

— И какие же?

— Да какая разница! О сотрудничестве гестапо с американцами во время войны и после… Или о передаче немцами «альпийского золота» в обмен на жизни подсудимых и гарантии, что больше процессов, подобных Нюрнбергскому не будет… Это не важно. Важно напустить вокруг этого тумана. И чем гуще, тем лучше. Разумеется, Шпиц сообщит об этом своим. И разумеется, перед ним будет поставлена задача либо раздобыть план, либо узнать содержание. То есть он будет пытаться его достать. Во время этих попыток мы должны его обнаружить.

— А если он решит меня просто ликвидировать? — улыбнулся Филин.

— А что ему это даст? — серьезно ответил Гресь. — Нет, ему нужны будут именно документы, чтобы знать, чем мы обладаем.

Филин сидел в своем кабинете и пытался представить себя плавающим кругами и крякающим изо всех сил, когда без стука влетел Ребров. Вид у него был взъерошенный.

— Сергей Иванович, генерал Зоря застрелился! В Нюрнберге!..

Филин встал, вздохнул, молча подошел к вешалке и снял легкий плащ.

— Я знаю, Денис. Пойдем-ка пройдемся немного — погода сегодня замечательная.

Он уже с утра знал, что Зорю нашли мертвым в своем номере, рядом лежал его пистолет. Он знал и о заголовках западных газет, буквально вопивших: «Несчастный случай или самоубийство?» «Генерал был убит своими спецслужбами?» Судя по виду Реброва, он тоже был уже в курсе западных версий.

Тихая московская улочка за громадным зданием министерства вела на бульвары и была совсем пустынна и хороша так, как бывают хороши московские улочки и переулки весной, когда зелень деревьев еще ярка и словно отлакирована солнечным светом.

— Не могу себе представить, чтобы Зоря застрелился! — глухо сказал Ребров. — Не такой он был человек.

— Официальная версия — неосторожное обращение с оружием, — спокойно поправил его Филин. — Он чистил пистолет и забыл про патрон в стволе. Такое случается.

— Вы в это верите, Сергей Иванович? А вы знаете, что пишут западные газеты?

— Что пишут западные журналисты, я знаю. И знаю, что они могут написать. Например, что Руденко во время допроса застрелил Геринга… Что мы можем с тобой думать, находясь в Москве? Были бы мы в Нюрнберге… Ты знаешь, что там происходит в последние дни? Какая там, на процессе, обстановка? Адвокаты требовали рассмотрения копий якобы секретных протоколов к договору о ненападении. И открыто заявляли, что получили копии от американских спецслужб. Значит, документы сознательно и целенаправленно вложили в руки адвокатов. Хотя существует договоренность между обвинителями всех стран не позволять подсудимым и их защитникам заниматься расследованием политики других государств. Вот в чем суть происходящего. А вспомни, что сказал в Фултоне Черчилль! Вспомни, что сказал Сталин в ответ.

— Я помню. Он сказал, что нациям выставлен ультиматум: признайте наше господство добровольно, в противном случае неизбежна война… Их господство мы никогда и ни что не признаем.

Филин вздохнул, посмотрел на голубое совсем мирное небо.

— Вот такая оперативная обстановка сейчас. А Зоря… Он был и мне симпатичен, как и тебе, но его смерть сейчас — не только человеческая трагедия, но и политическое событие. С ее помощью пытаются нанести удар по всему процессу. И давай не забывать то, что я тебе сказал с самого начала — наша война продолжается. И становится все ожесточеннее. А где война, там и жертвы. В том числе и случайные… Филин помолчал и продолжил:

— Зоря мог просто не выдержать напряжения. Он ведь работал при Польском комитете национального освобождения во время Варшавского восстания, которое гитлеровцы разгромили. И многие поляки до сих пор упрекают нас в том, что мы им не помогли. Хотя вовсе не посчитали нужным советоваться с нами, когда начинали свое выступление. Да и не было у нас тогда возможности помочь им быстро, только ценой жизней наших измученных солдат… Их бы там пало бессчетно. Но у поляков свои расчеты…

Навстречу им мчался, крутя педали изо всех сил и самозабвенно звоня в звонок, вихрастый мальчишка на велосипеде. Филин сделал шаг в сторону и пропустил его. Потом долго смотрел вслед.

— Зоря тогда не выдержал, у него было такое сильное психологическое потрясение, что он ушел в отставку. Год нигде не работал — лечился, приходил в себя… Направляя в Нюрнберг, думали, что все уже позади, все-таки совсем еще молодой мужик, сорока нет. Но кто его знает, что у него в Нюрнберге стряслось с психикой? Он был человек совестливый, попав случайно в какую-нибудь сложную ситуацию, мог и свести счеты с жизнью… А там кто его знает…

Опять за их спинами отчаянно зазвонил велосипедный звонок — вихрастый гонщик мчался обратно все с той же счастливой улыбкой.

Постскриптум

«Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит господина Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира.

По сути дела господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война.

Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство Гитлеров господством Черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство».

Из интервью И. В. Сталина газете «Правда», 1946 год

Глава XVI

Атомный проект

— И что нам делать с этим чертовым Шпицем? — метался по своему кабинету Гресь. Одутловатое лицо его налилось кровью. — Затаился, не предпринимает ничего, гад… Не клюет он на нашу приманку! Мы про твой секретный доклад разве что по радио не объявили, а он пока никак не прорезался. Хитрая тварь!

Филин хорошо знал Греся и видел, что тот взведен до последнего предела. Видимо, с самого верха давление шло страшное.

— Я думаю, он работает только по командам и конкретным заданиям. Так что самостоятельно усердия он проявлять не будет, — рассудительно сказал он в надежде немного скинуть напряжение. — Судя по всему, задания ему поступают из Нюрнберга. Значит, нам нужно, чтобы ему дали команду раздобыть доклад.

— И как это сделать? — промычал Гресь.

— Можно подключить Гектора. Пусть забросит такую информацию. Там есть такая американская журналистка Пегги Батчер, очень популярная, мы с ее помощью американцев на пленных эсэсовцев напустили. Пусть Гектор ей подкинет информацию о секретных документах, которые готовятся в Москве… Наша Пегги молчать не станет.

— Наша Пегги? — вдруг хитро прищурился Гресь. — Ишь ты как там у вас все закручено! Небось, твой майор Ребров с этой самой Пегги работает, а?.. Ладно, действуй. Времени в обрез.

Через несколько дней на первых полосах сразу нескольких западных газет появились сенсационные сообщения. «На процессе в Нюрнберге русские могут рассказать о сотрудничестве американского бизнеса и гитлеровцев… Как американские промышленники создавали армию Гитлера… Кто вооружал Гитлера… Что американские спецгруппы ищут в шахтах Германии… Русские считают, что Запад намерен спасти подсудимого Шахта…»

Пегги, как всегда, добавила к информации, которую подбросил ей Гектор, еще и несколько своих забористых фантазий.

Ночью дверь в пустой кабинет Филина на мгновение приоткрылась и кто-то неслышно проскользнул внутрь. Луч фонарика обшарил кабинет, остановился на сейфе. Человек с фонариком подошел к сейфу, достал из кармана связку ключей и отмычек и стал поочередно вставлять их в замок сейфа. Работал он спокойно, не торопясь.

Но в следующее мгновение кто-то набросился на него сзади и повалил на пол. Связка отмычек звонко грохнулась о паркет, а выбитый из рук фонарик покатился в угол.

Тут же ворвавшиеся в кабинет, двое офицеров с пистолетами в руках зажгли свет.

На полу лежал какой-то человек, на нем сидел Ребров, больно завернув ему за спину руку.

Когда в кабинет вошли Гресь и Филин, Ребров быстро обшарил задержанного.

— Оружия вроде бы нет.

Мужчина лежал молча, лицом вниз.

— Поднимите его, — скомандовал Гресь офицерам. Офицеры схватили человека под руки, поставили перед генералами. Это был немолодой уже мужчина в рабочей спецовке. Он стоял прикрыв глаза, невыразительное, самое что ни на есть пролетарское лицо его ровно ничего не выражало.

— Ты кто? — с интересом спросил его Гресь.

На лице мужчины ничего не отразилось.

Ребров протянул руку и достал из нагрудного кармана спецовки красную книжечку удостоверения.

— Угаров Матвей Семенович… Телефонист…

— Телефонист, значит, — повторил Гресь. — Простой телефонист!.. Ну, Шпиц, давно ты телефонируешь своим?

Угаров поднял голову, словно желая что-то сказать, но вдруг лицо его исказилось, он сильно сжал челюсти, так что вспухли желваки… И тут же его начали бить конвульсии и он бессильно повис на руках офицеров.

— Черт! Яд! — кричит Филин. — Врача! Скорее! Врача!!!

Итоги беспокойной ночи генералы подводили уже в кабинете Греся за бутылкой коньяка.

— Судя по яду в зубе, немецкая работа, — благодушно сказал Гресь. — Это их, германцев, стиль… Черт! Простой телефонист! Уже двенадцать лет он сидел тут у нас и слушал все разговоры. При желании мог в любой кабинет войти — якобы, чтобы связь наладить. Как мы его проморгали?

— Ну, ищем обычно среди особ посвященных, — улыбнулся Филин. Он был искренне рад за друга, хотя представлял себе, сколько лет жизни забрал у него своими донесениями Шпиц. — Ищем среди начальства, допущенного к великим секретам. А тут скромный телефонист, ударник труда. Сидит себе где-то в подвале, никто его не видит, не знает. Зато он всех слышит, обо всем знает. По ночам проверяет аппараты, связь, а заодно и сейфы. Ну что, я свое честно отплавал и открякал, пора возвращаться в Нюрнберг…

Гресь засопел и молча опрокинул рюмку.

— Так, — протянул Филин. — Я так понимаю, что открякал я еще не все. У начальства новые мысли созрели?

— На то оно и начальство, чтобы мыслить, — важно поднял палец Гресь.

— Ну да, а страдать должны другие.

— Не понял?

— Ну, это у Пушкина — я жить хочу, чтоб мыслить и страдать… Ладно, замнем для ясности, будем считать, что шутка не удалась.

— Не удалась, — вдруг серьезно сказал Гресь. — У меня тут столько страданий намечалось, что…

Филин еще раз подумал, что Гресю действительно в последнее время сильно досталось, если он на обычные шутки так реагирует.

Но Гресь уже взял себя в руки — это был опять хваткий, крутой генерал.

— Нюрнберг подождет, — махнул он рукой. — Ты подключаешься к работе по «Атомному проекту». Насколько это важно, сам должен понимать. Выделены огромные средства, люди, хотя страна в развалинах и людям есть нечего. Но если мы очень быстро и любой ценой не создадим атомное оружие, то… У американцев уже готовы планы атомной бомбардировки наших городов. В общем, как всегда у нас, кровь из носу, а должны!

— Но я тут при чем? Я не физик…

— Не говори, глупости! А то я не знаю, что он не физик! Ты мне и нужен не как физик, а как профессиональный разведчик. Словом, задача такая. В США есть несколько наших агентов, работающих по атомной тематике. Люди очень перспективные, но работают сами по себе, многие не знают специфики дела, ведут себя крайне неосторожно, легко могут засыпаться… Поэтому принято решение внедрить туда нашего резидента именно по атомной тематике. Он будет руководить всей сетью, наладит надежную связь и с ними, и с центром. Нужно продумать и подготовить пути его легализации в Америке. Под видом кого? С какой легендой? Каким путем туда доставить?.. Ну да что я тебе это объясняю, ты тут больше меня знаешь, — устало зевнул Гресь.

На дворе уже занималось раннее майское утро.

— Подготовите резидента, и тогда поедешь в свой Нюрнберг. Там как раз к осени все будет уже завершаться, начнутся игры вокруг приговора… Вот как раз к этому моменту ты туда и вернешься.

— А Ребров?

— Останется здесь с тобой. Думаю, ему тоже полезно от Нюрнберга отдохнуть.

— Это намек на что-то?

— Намек, — не стал отпираться Гресь. — На то, что он пользуется слишком большим успехом у женщин.

— Ясно. И кто же поставляет такую информацию.

— А ты догадайся?

— Догадался. Косачев, он же теперь у вас тут…

— У нас, — холодно сказал Гресь. — Такое решение приняло начальство. И давай не забывать, что человек этот войну прошел и тоже имеет заслуги. А глупости по бабской части может натворить каждый.

— Это я знаю. Да, кстати, относительно Реброва… Для разведчика пользоваться большим успехом у женщин очень даже полезно.

— А я и не говорил, что это вредно. Я сказал — слишком большим. Чуешь разницу?

Все лето Ребров провел в Москве, выполняя бесконечные поручения Филина. Резидента, внедрение которого они готовили, он видел лишь пару раз, непосредственно с ним работали другие, а он лишь занимался аналитикой и подготовкой материалов, для чего приходилось перемалывать кучу информации, в том числе и из прессы. Так что о том, что происходит в Нюрнберге, знал хорошо. Процесс с великой добросовестностью и методичностью действительно шел к завершению. Где-то в июле прилетел на пару дней Гаврик, рассказывал, что там и как в деталях.

Баварское лето выдалось жарким, вдруг обнаружилось много буйно цветущей сирени, тополиный пух метался по развалинам как снег в метель, и больше всего хотелось валяться на солнце, ни о чем не думая. Многие журналисты, уже изрядно утомленные, просто засыпали на заседаниях. Для Реброва это была не новость. Как раз накануне он листал иллюстрированный американский журнал, с целым разворотом фотографий из Нюрнберга. Шапка разворота извещала: «Когда процесс перевалил за свое полугодие». И ряды фотографий спящих корреспондентов. Там оказалась даже Пегги. Гаврик со смехом рассказал, что наши журналисты провели даже собрание, на котором постановили: за обедом пива не пить, а если с кем и случится беда — заснет, соседям немедленно его разбудить, но незаметно, подергав за проводок наушников.

Гаврик посмеялся, но тут же посерьезнел, вздохнул. А так в Нюрнберге невесело. Жара, ветер несет от развалин тучи пыли, песка. Те, кто зимой и весной жили в подвалах, в подземных общественных уборных, теперь вылезли наружу, построили себе какие-то драные палатки, сколотили шалаши из обгорелой фанеры и покореженного железа, тут же что-то варили, стирали… Спекуляция уже достигла каких-то гомерических размеров, американцы за часть пайка могли приобрести что угодно, включая гравюры Дюрера. Зато в совершенно нетронутом районе аристократических вилл текла прямо курортная жизнь, — молодцеватые полицейские в высоких касках и белых нарукавниках, на тумбах веселенькие афиши с красотками, даже дамы с собачками попадались…

— Да, а Белецкая — ну, помнишь, красавица-генеральша? — уехала. Вдруг тяжело заболел муж.

— Понятно, — вяло откликнулся Ребров. — Слушай, а там был один помощник адвоката, такой, знаешь, плакатный ариец, белокурая бестия… Он все крутился на процессе?

— Вроде бы да. А что это ты им заинтересовался?

— Да так, запомнился что-то…

— И все?

— Пока все. А там видно будет.

Постскриптум

Уже через 12 дней после окончания сборки первой американской атомной бомбы в Москву из Нью-Йорка и Вашингтона были доставлены схемы и описание ее устройства. Затем были получены фотографии заводов в Ок-Ридже и секретной части доклада администрации и конгрессу США, информация об отдельных конструктивных элементах бомбы, дневниковые записи о первом испытательном взрыве в пустыне Аламогордо.

Информация о ядерном оружии, поступившая из США, стала во второй половине 40-х годов дополняться сведениями, полученными советской разведкой в Западной Европе, куда после окончания войны вернулись многие из европейских участников проекта «Манхэттен» и ученые-физики, находившиеся в эмиграции в Америке.

Глава XVII

Девушка мона из Питтсбурга

Двое молоденьких американских солдат из охраны брели по разогретой августовской улице Нюрнберга, не зная, чем себя занять. Один из них, в круглых очках, был похож на старшеклассника, который еще только мечтает потерять свою девственность, но не знает, как это сделать. Второй, постарше, нагловатый, уже явно был занят другими проблемами.

— Мы возьмем любую, Дик, — ухмыляясь сказал он, сплевывая на асфальт. — Слышал шутку? За американские чулки даже толстозадая и грудастая скульптура на Дворце правосудия снялась бы со своего места!.. А уж эти немочки… — он опять сплюнул, видимо, считая это особым шиком. — Они сделают нам все в лучшем виде… Это я, Патрик Келли, тебе говорю.

Навстречу им как раз шли две молодые немки в легких платьях. Шли явно с вполне определенной целью, призывно размахивая сумочками. Одна выглядела даже застенчиво, зато вторая, разбитная брюнетка, хищно стреляла глазами по сторонам. Они шли прямо на солдат, демонстративно не желая сворачивать. В двух шагах от них брюнетка призывно подмигнула солдатам, и Келли тут же бросился к ним.

— Bier… Strumpf… — подмигивая поинтересовался он. — Вы можете говорить по-английски, — весело сказала брюнетка, сама беря его под руку. — Мы с Моной хорошо понимаем наших американских друзей.

— Здорово! — поднял большой палец Патрик. — Не надо язык ломать этими вашими дурацкими словами, которые невозможно выговорить!

— Меня зовут Инге, — представилась брюнетка.

— А я — Патрик Келли. А это мой друг — Дик Старридж. Он немного стеснительный, поэтому будьте с ним поласковее. Договорились? Ну, выпьем пива для начала? — и Келли указал на двери пивного бара.

— Охотно, — захохотала Инге. — А что будет к пиву!

— Все, что угодно!

— Можно? — застенчиво спросила Мона, беря Дика под руку.

Тот залился краской и смущенно закивал.

В накуренной пивной Келли тут же начал откровенно лапать Инге, которая только заливалась довольно грубым хохотом. Келли достал пачку сигарет и положил на стол, потом сверху еще одну, потом еще… Инге смахнула пачки в сумочку и что-то прошептала Келли на ухо. Тот встал. От выпитого пива со шнапсом его заметно качало.

— Дик, нам надо прогуляться с этой немецкой милашкой. У нее здесь рядом комната. Я иду первым. Потом ваша очередь, — кивнул он на Мону. — Так что готовься!

Мона безучастно курила, словно не слыша ничего, а Дик смотрел на приятеля испуганными глазами. Когда Келли и Инге ушли, наступило долгое молчание. Наконец, Дик отважившись спросил:

— Извините, а откуда вы так хорошо знаете английский?

— А я можно сказать американка, — помахала сигаретой в воздухе Мона.

— Американка? — широко раскрыл глаза Дик.

— Да, я выросла в Америке, но за несколько лет до войны родители, они немцы, вернулись на родину…

— Уехали из Америки? — недоверчиво переспросил Дик.

— Да, получили наследство… Увы, совсем небольшое. От него давно уже ничего не осталось. Откуда они знали, что тут начнется? Они погибли в концлагере…

Мона отхлебнула немного пива и глубоко затянулась сигаретой.

— У меня здесь теперь никакого нет, кроме Инге. Я бы с радостью вернулась в Питтсбург, но как?

— В Питтсбург? — изумился еще больше Дик.

— Да, ведь мы жили там.

— В Питтсбурге? Но ведь я тоже оттуда! — пораженно восклицает Дик.

— Иди ты! — не поверила Мона.

— Не может быть! Господи, вот так встреча… Встретить здесь девушку из Питтсбурга! — Дик никак не мог прийти в себя.

— Рассказать — никто не поверит!

— Может, мы уйдем отсюда? Здесь столько пьяных…

Мона брезгливо поморщилась.

— А как же Келли? — вспомнил Дик.

— О, уверяю тебя, он вернется нескоро… Поверь мне, я знаю Инге.

Дик и Мона медленно шли по улице. Дик был совершенно счастлив и болтал уже без умолку.

— Значит, ты охраняешь подсудимых? — переспросила Мона. — Вот уж никогда бы не подумала, что ты охранник.

— Почему?

— Ты слишком милый для этого дела. Все охранники, по-моему, злые и страшные. Во всяком случае должны быть. Как представлю, кого ты охраняешь!..

— Вообще-то мы только сопровождаем их от тюрьмы до зала заседаний, — пояснил Дик. — И они вовсе не выглядят такими уж страшными.

— И ты видишь их всех так же близко, как меня? Нет, не верится!

— Я могу даже потрогать, если захочется, — засмеялся Дик. — Кстати, нам теперь даже разрешают переброситься с ними парой слов…

— Я ведь никогда их не видела живьем, — призналась Мона. — Только в кино. Для меня они что-то такое… Геринг был вторым человеком после Гитлера. Почти господь Бог!

— А у меня есть его автограф! — похвастался Дик.

— Правда?

— Да. Хочешь я покажу тебе его? Думаю, со временем он будет стоить больших денег!

— Наверное… И как они выглядят?

— Кто?

— Ну, эти… Геринг, Риббентроп…

— Знаешь, сейчас они все тихие и задумчивые. Очень вежливые. Никак не могу себе представить, что они творили все, о чем говорят на суде. А этот Геринг он вообще приятный парень. Довольно хорошо говорит по-английски. Мы с ним даже болтаем иногда.

— Ничего себе, — недоверчиво покачала головой Мона. — И о чем вы с ним говорите?

— О спорте, о самолетах. Он ведь знаменитый летчик, а я в детстве тоже мечтал стать летчиком. Таким, как Линдберг!

— А я слышала, он очень болен, — вдруг вспомнила Мона.

— Болен? — удивился Дик. — Не знаю, держится он бодро. Только сильно похудел. Ну, в тюрьме трудно поправиться. Да нет, он держится молодцом. Часто шутит. Я же говорю, нормальный парень.

Мона взяла его под руку.

— А о чем ты еще мечтал в детстве?

— А ты не будешь смеяться? — чуть замялся Дик.

— Клянусь!

— О хорошей скрипке, — вздохнул он. — Я учился играть, но у меня никогда не было хорошего инструмента… По-настоящему хорошего.

Через час Мона стояла у остатков фонтана на площади, напряженно поглядывая по сторонам. Она теперь выглядела совсем иначе, от ее застенчивости не осталось и следа. Было видно, что она при желании даст отпор кому угодно.

Наконец рядом с ней затормозила машина, распахнулась дверца и Мона нырнула внутрь, не забыв еще раз глянуть по сторонам. Автомобиль тут же тронулся с места.

— Ну, как этот очкарик из Питтсбурга?

Олаф Тодт, сидевший за рулем, вопрошающе глянул на Мону.

— Очень трогательный, — хмыкнула она. — По-моему, он еще девственник.

— Как все мы когда-то… Работать с ним стоит?

— По-моему, да. Геринг ему даже симпатичен. Он подарил ему свой автограф. Они болтают про самолеты, про летчиков, про спорт…

— Лишь бы он не заговорил с рейхсмаршалом про евреев, — усмехнулся Олаф. — Впрочем, если послушать, что говорит рейхсмаршал сейчас, лучшего друга у евреев просто не было…

— Самое смешное, наш американский девственник тоже недолюбливает евреев. Он с детства мечтает о хорошей скрипке, как у какого-то соседского мальчика из еврейской семьи, но его родители не могли ему купить такую — слишком дорого.

— И сильно мечтает?

— Да. Он даже не знает, чего ему больше хочется — хорошую скрипку или хорошую женщину?

— Ну, что ж, когда у человека есть мечта, с ним можно работать…

Постскриптум

Во Франции в 1944–1945 гг. за секс с вражескими солдатами было казнено 5 тыс. француженок, 20 тыс. были острижены наголо и приговорены к одному году тюрьмы, а также к лишению французского гражданства.

«Аргументы и факты», № 28 от 13–19 июля 2010 года

Глава XVIII

Снова Нюрнберг

Узнав о предстоящем возвращении в Нюрнберг, Ребров хотел даже идти к Филину с просьбой оставить его в Союзе, отправить хоть к черту на кулички, лишь бы не возвращаться в город, где все будет напоминать об Ирине. Хотя еще совсем недавно ему казалось, что боль расставания с ней не то что бы прошла, но как-то притупилась, отошла куда-то если не на задворки, то в глубину сознания, перестала терзать.

Но как только узнал, что надо возвращаться, причем на сей раз в роли журналиста — ему даже выдали удостоверение специального корреспондента центральной газеты — тоска вспыхнула с новой силой, обрушилась как удар. Причем теперь это было не просто мучительное чувство, появилось ясное осознание, что встреча с Ириной и все, что потом между ними произошло, было неслыханным счастьем, повториться которому невозможно, и потому утрата невосполнима и останется с ним на всю жизнь. При этом ему не в чем было винить себя, он ничего не мог сделать. Или все-таки мог? Но что, если над ними с Ириной висел рок?

Чем ближе подлетали к Нюрнбергу, тем больше говорили о процессе, который шел к концу. Уже были произнесены заключительные речи обвинителей и защитников, сказаны последние слова обвиняемых, а судьи совещались относительно приговора, оглашение которого ожидалось со дня на день. Филин рассказал, что между ними идут серьезные споры по поводу формулировок приговора и конкретного наказания каждому из подсудимых. И споры продолжаются уже месяц, с конца августа. Согласно договоренности обсуждения эти должны быть строго секретными, разногласия ни в коем случае не должны стать известны.

Ребров слушал, а сам думал о том, как он через несколько часов снова будет там, где увидел ее, где все это случилось…

Сентябрь в Нюрнберге был по-летнему теплым, но время от времени налетали сильные порывы ветра. В центре города они поднимали клубы пыли и песка с развалин, несли по улицам странный запах, который многие называли трупным…

Мона вскочила с постели, подошла к окну и с силой захлопнула его. Она была совершенно обнаженной, и Дик Старридж, лежавший в кровати, смотрел на нее безумными от счастья и восторга глазами.

Квартирка, где он благодаря Моне стал настоящим мужчиной, была крохотной и довольно замызганной, но Дик не замечал ничего. Он видел только Мону.

Мона хищно, по-кошачьи, потянулась, набросила легкий халат и отправилась на убогую кухню, по пути взъерошив Дику волосы. Он попытался затянуть ее в постель, но она легко освободилась.

— Вставай, сейчас должен прийти мой кузен.

Дик, дурашливо улыбаясь, принялся неохотно одеваться.

И потом, когда они уже пили кофе, которое он приносил с собой, Дик все время старался хоть случайно, но дотронуться до Моны.

Звонок в дверь раздался неожиданно. Мона встала.

— Это мой кузен. Готовься, тебя ждет сюрприз.

Кузеном оказался не кто иной, как Олаф. Он был в парике, с приклеенными усами, в руках держал какой-то сверток.

— Здравствуйте, господин Старридж, — церемонно сказал он. — Я счастлив приветствовать в вашем лице доблестных американских солдат, тех, кто освободил нас от фашизма.

— Да ладно, — смутился Дик. — Я же не генерал Эйзенхауэр.

— И тем не менее. Вы не представляете, что мы тут пережили. Родители Моны погибли в концлагере, за мной охотилось гестапо, потому что я не хотел идти воевать против таких американских парней, как вы. Так что вы для нас настоящий освободитель, господин Старридж. И поэтому, когда Мона рассказала мне о вашей мечте, я очень обрадовался, потому что я могу вам помочь в ее осуществлении. Вот, посмотрите…

Олаф протянул Дику сверток. Тот удивленно развернул его и увидел скрипичный футляр. Он недоуменно посмотрел на Олафа.

— Откройте, — торжественно сказал тот.

Дик открыл футляр и увидел скрипку. Сразу было понятно, что это старинный и дорогой инструмент.

— Возьмите ее в руки, господин Старридж, — все так же торжественно-проникновенно проговорил Олаф. — Возьмите ее в руки и вы поймете, что это инструмент, который создал великий мастер.

Дик с трепетом достал скрипку дрожащими пальцами и с восторгом уставился на нее.

— Это, правда, не Страдивари, — сказал Олаф, — но очень, очень хороший инструмент…

— А что вы за нее хотите? — спросил Дик, с трудом выговаривая слова. — Доллары? Еду? Одежду?

— Нет, господин Старридж, я просто выполняю просьбу Моны, которая хочет сделать вам приятное. Потому что вы ей очень нравитесь и к тому же вы, как я слышал, практически земляки.

— Да, я тоже из Питтсбурга.

— Вот видите. Я же просто хочу попросить вас об одном одолжении.

— Об одолжении? — переспросил Дик, не сводя глаз со скрипки.

— Да. Мона как-то случайно сказала, что вы охраняете Германа Геринга…

— Да, я сопровождаю его вместе с другими в зал суда. А что? При чем тут Геринг?

— Видите ли, я случайно встретился с его женой и маленькой дочкой. Она страшно переживает за него, говорит, что он очень тяжело болен…

— Ну да, тюрьма не курорт.

— В том-то и дело. Скажите, не могли бы передать ему от жены и дочери крохотную посылку?

Дик отвел глаза от скрипки и несколько напрягся.

— Посылку? Но это строго запрещено.

— Ах, я просто неудачно выразился, — поправился Олаф. — Какая там посылка! Речь идет всего-навсего об авторучке… Жена просит вас передать ему авторучку.

Олаф смотрел на Дика с обезоруживающей улыбкой.

— Авторучку? Но зачем она ему?

— Это не просто авторучка, господин Старридж. Это авторучка от его жены. Его любимая ручка, которой, как объясняет его супруга, он очень любил писать. Можете себе представить, как ему это будет приятно, когда узнает, что эта авторучка нашлась, и он сможет ею писать письма жене. Тем более сейчас, когда он ожидает приговор, который будет весьма суров.

— Да-да, он часто говорит, что у него нет ничего дороже, чем жена и дочь. У него в камере стоят их портреты.

— Вот видите, я думаю, ему было бы чрезвычайно приятно получить такую весть от жены и дочери, а затем написать им этой ручкой несколько теплых строк…

Мона подошла к Дику сзади, обняла за плечи, прижалась грудью, взъерошила волосы на затылке.

— Да, конечно, я могу сделать это, — моментально сдался Дик, почуявший запах женщины, которая сводила его с ума. — Я всегда говорил, что он нормальный, вежливый парень.

— Ну, тогда я пошел, — быстро сказал Олаф, кладя на стол черную авторучку. — Уверен, звучание этой скрипки произведет на вас сильное впечатление.

Дик, снова завороженно уставился на сказочный инструмент. Олаф и Мона обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

Постскриптум

«Моя любимая и единственная!

По зрелом размышлении и после многочисленных молитв моему богу я принял решение покончить с жизнью и, таким образом, не позволить казнить меня моим врагам. Казнь через расстрел я еще принял бы, но позволить повесить себя рейхсмаршал Великой Германии просто не может. Более того, эти казни должны были быть обставлены наподобие низкопробного представления с прессой и кинооператорами (чтобы показывать потом все это в кинотеатрах в журнальных выпусках новостей). Они озабочены только тем, чтобы сделать из этого сенсацию.

Я, однако, хочу умереть спокойно, чтобы на меня не таращилась при этом толпа зрителей. Моя жизнь все равно уже закончилась — в тот момент, когда я сказал тебе последнее "прощай"… Твой Герман».

Извлечение из предсмертного письма Германа Геринга

Глава XIX

И настал судный день

Вдень объявления вердикта Трибунала, 30 сентября 1946 года зал и ложи Дворца правосудия были забиты, как в первые дни работы, хотя пускали в них только по специальным пропускам. Гостевой балкон, казалось, вот-вот рухнет. В пресс-руме невозможно было найти место для работы из-за великого множества примчавшихся со всех концов планеты журналистов.

Полковник Эндрюс, пребывавший во время перерыва в отпуске, вернулся полный сил и энергии. Все дни перед объявлением приговора он проводил секретные совещания со своими офицерами и поклялся не допустить никаких чрезвычайных происшествий, которые могут нарушить столь важную церемонию. Никаких террористических актов, никаких самоубийств, никаких волнений, никаких покушений! — провозгласил он. В зал суда было запрещено приносить любые посторонние вещи. Было приказано максимально сократить число немцев во Дворце правосудия. Обыскивали даже адвокатов подсудимых. Были оцеплены все кварталы, прилегающие к Дворцу, блок-посты установили на всех дорогах, ведущих в Нюрнберг. Американские журналисты в приватных разговорах с добродушной усмешкой говорили Реброву, что полковник не столько заботится о безопасности, сколько демонстрирует свое усердие. Зачем эти танки? Зачем приказали покинуть Нюрнберг женам обвиняемых?..

Подсудимых на сей раз вводили в зал не вереницей, как обычно, а по одному, с некоторыми интервалами. Они привычно рассаживались на своих местах, стараясь не глядеть друг на друга, потому как уже были поделены на тех, чья жизнь еще продолжится, и тех, кого ждет скорая смерть.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как техники в радиорубке отсчитывают позывные, проверяя аппаратуру.

Тишину взорвал голос судебного пристава:

— Встать, суд идет!

Лорд Лоуренс держал в руках папку с приговором, который, как было объявлено, все судьи будут читать по очереди. И продлится чтение не один час.

Журналисты, не попавшие в зал, толклись в пресс-руме, слушая трансляцию, пытаясь сквозь формулировки приговора угадать самое интересное — каким будет этот самый приговор. Повешение? Расстрел? Пожизненное заключение? Оправдание? Тут же у стойки бара заключались азартные пари. Оказавшиеся здесь советские журналисты в них, конечно, не участвовали.

Центром самого большого кружка была Пегги во всем черном и черной шляпке с вуалью. Ребров, слонявшийся по коридорам, увидев ее, помахал рукой. Но Пегги его, кажется, даже не заметила. Она была слишком занята — упивалась всеобщим вниманием.

— Господа, внимание! — Пегги подняла руку, обтянутую черной кружевной перчаткой. — С тем, кто сообщит мне сейчас, каким точно будет приговор, я готова провести сегодняшнюю ночь! И я не шучу!

Мужчины разразились одобрительными криками, немногочисленные женщины поджали губы.

— Жаль, но я не вижу тут достойных! — разочарованно объявила через минуту Пегги, обведя взглядом присутствующих.

Пройдя мимо расступившихся мужчин она направилась прямо к Реброву.

— Черт, Денис, куда вы пропали! Я, правда, и сама пользовалась любой возможностью улизнуть из этого оставленного богом города, но я хотя бы возвращалась! А вы пропали, ничего не сказав! Я думала, что уже никогда вас не увижу. Ходили слухи, что вас упекли в Сибирь за какие-то провинности. Надеюсь, все это было не так?

— Совершенно не так, — рассмеялся Ребров. Смотреть на Пегги было сплошное удовольствие. — Мы теперь коллеги, я ведь тоже стал журналистом…

— Ну, не знаю, стоит ли вас поздравлять, — не выразила восторга Пегги. — В роли таинственного консультанта вы мне нравились больше. А теперь вы стали одним из этих пройдох, которые за сенсацию продадут мать родную.

Ребров от души расхохотался.

— Пегги, минуту назад вы предлагали, словно Клеопатра, свою ночь в обмен на подробности приговора!

— А что прикажете делать?!. Побудете в шкуре журналиста подольше, поймете, что за работенку вы взялись выполнять!

— Кстати, что касается вашего чудного предложения…

— Вам есть что сказать по поводу приговора? — вскинулась Пегги. — Ну, не томите же меня!

— Увы, Пегги, — развел руками Ребров. — Я просто хотел вам сказать, что вы обратились со своим завлекательным предложением не по адресу. Откуда журналистам это знать? Вам нужно было предложить это членам суда.

Пегги капризно сморщила носик.

— Я сделала такое предложение одному очень осведомленному человеку оттуда… Тем более, мне казалось, он ко мне давно неравнодушен.

— Ну и что же он?

— Свинья! Самая обыкновенная свинья. Сказал, что послезавтра он к моим услугам… Можно подумать, он мне будет нужен послезавтра, когда о приговоре будет знать уже весь мир!

— Кстати, а где наш друг Крафт? — поинтересовался Ребров.

— Вертится где-то поблизости. Он теперь очень занят — скупил столько мемуаров, что не знает, как их теперь все выгодно продать. Ну, ничего, за Алекса я беспокоюсь в последнюю очередь!

Мир узнал приговор на следующий день. Сначала были названы оправданные. Их оказалось трое — Шахт, Папен, Фриче… Освобожденные прямо в зале суда, они уже в перерыве заседания раздавали интервью и проводили пресс-конференции.

Затем началось последнее заседание. Скамья подсудимых была пуста. Они появлялись из тьмы бесшумно открывающейся двери по одному в сопровождении конвоиров в белых касках, и каждому председатель суда лорд Лоуренс зачитывал, какая мера наказания ему отпущена.

Первым ввели Геринга.

«Обвиняемый Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал приговаривает вас к смертной казни через повешение»…

Постскриптум

«Случилось так, что мне было поручено провести на Нюрнбергском процессе последний допрос. Это был допрос свидетеля Вальтера Шрайбера, профессора германской военно-медицинской академии, бывшего генерал-майора, специалиста по гигиене и бактериологии. Он рассказывал о подготовке германским главнокомандованием бактериологической войны с помощью возбудителей чумы и опытов над живыми людьми».

Георгий Александров, начальник Следственной группы при главном обвинителе от СССР на Нюрнбергском процессе

Глава XX

Когда все кончено

Барон и Олаф ужинали вдвоем как в старые добрые времена. Стол был тщательно сервирован — белоснежная скатерть, туго накрахмаленные салфетки, старинный форфор и серебро, прекрасное вино, изысканные блюда, которые подавал старый вышколенный слуга…

— Итак, смертная казнь через повешение для одиннадцати, — хладнокровно сказал барон, откладывая в сторону газету.

— А для остальных — пожизненное заключение или тюрьма на двадцать лет, — уточнил Олаф.

— Да-да, я помню, — рассеянно повертел в руке тяжелую вилку барон.

— Приговоренные к повешению направили апелляцию в Контрольный совет по Германии с просьбой заменить повешение расстрелом… Геринг, правда, не стал этого делать.

— Думаю, просто понимает, что это бесполезно.

— Но за него это все-таки сделал адвокат.

— Бесполезно, мой мальчик, это уже бесполезно. Дело закрыто. Я получил сообщение из Лондона… Лейбористское правительство рассмотрело на внеочередном заседании вопрос о ситуации в Нюрнберге.

— И?

— И член Контрольного совета, Главный маршал авиации Великобритании Дуглас, получил секретную телеграмму: не удовлетворять никаких прошений и не допускать никаких изменений в приговорах. Англичане не собираются прощать Герингу «ковентризацию».

— «Ковентризацию»?

— Ну, ты помнишь, как люфтваффе Геринга снесли к черту город Ковентри ударами с воздуха? С тех пор орлы Геринга очень полюбили этот термин — «ковентризация». Им это казалось очень забавным. Не знаю, как сейчас.

— Но ведь потом был Дрезден, когда англичане снесли город, в котором в отличие от Ковентри не было военных заводов, — решил напомнить Олаф.

— Да, — согласился барон, — там вообще никого не было, кроме беженцев. Но об этом должны помнить мы — немцы. А англичане помнят про Ковентри.

— Русские тоже настроены непримиримо.

— Разумеется. Меня беспокоит другое. Мы перестали получать информацию из Москвы. Боюсь, наш агент там раскрыт. Так или иначе вопрос с казнью Геринга закрыт. Его повесят. Остается другой вопрос: мы поможем рейхсмаршалу Герингу избежать позора петли?

— Этот американский паренек, с которым мы работаем, сказал, что он уже передал Герингу ручку.

— Ему можно верить?

— Он так влюблен в эту шлюшку, что готов на все. Но стопроцентных гарантий успеха я дать не могу.

— Значит, узнать, прошло ли все удачно, мы сможем лишь после казни. Что ж, пусть рейхсмаршал молится и надеется на лучшее. Лучшее для него теперь — избежать позорной петли. Это все, что у него, одного из правителей тысячелетнего рейха, осталось…

Барон поправил тугую белоснежную салфетку.

— А мы с тобой будем ужинать. Нам потребуются силы для работы на благо Германии. Немало сил.

Барон поднял бокал с вином, полюбовался глубоким рубиновым цветом, вдохнул аромат виноградных гроздьев, наполненных светом солнца и благотворными соками земли. Это был запах жизни, которая продолжалась несмотря ни на что, жизни, в которой он еще не сказал своего последнего слова. А главное — у него есть Олаф, молодой и сильный, которому можно доверить продолжение дела.

Постскриптум

Генеральный план «Ост» шел еще дальше всемерно осуществлявшегося еврейского холокоста. В рамках этого плана была разработана рациональная, включающая цифровые выкладки основа планирования свободной от славян Восточной Европы. То есть не еврейский, а другой, славянский холокост!..

Концепция уничтожения восточных народов-гелотов (рабов) рабским трудом дополнялась расчетами, как благодаря применению новых методов сохранить рабочую силу миллионов рабов на ограниченный срок, но при этом воспрепятствовать их размножению.

Отсюда вскоре возникло требование принудительной стерилизации большого количества людей.

Джиордано Ральф — немецкий журналист, писатель, публицист. Из книги «Если бы Гитлер победил»

Глава XXI

Тринадцать ступеней в ад

Четырехсторонняя комиссия по делам главных военных преступников» санкционировала присутствие на казни сорока офицеров и генералов союзников. По два журналиста от США, СССР, Англии, Франции. А так же отдельной группы из 24 американских офицеров. Разрешено присутствие двух немцев — представителей правительства Баварии…»

Филин отложил донесение, посмотрел задумчиво на Реброва и сказал:

— Одним из наших журналистов будешь ты, Денис. Мы должны быть уверены, что знаем все, что там произойдет.

16 октября к восьми часам вечера по берлинскому времени корреспонденты — четверо пишущих, четверо снимающих — приехали во Дворец правосудия, который был пугающе пуст и темен. У входа их встретил полковник Эндрюс, похлопывая стеком по голенищу сапога.

— Господа, сейчас вас разместят в комнатах, где обычно проходили переговоры подсудимых с адвокатами. Каждый из вас обязан не покидать здания тюрьмы и отведенных вам мест до особого указания Четырехсторонней комиссии. Ни с кем не общаться до особого указания… А сейчас вам будет представлена возможность осмотреть тюрьму и увидеть заключенных. Требование — соблюдать полную тишину.

— Господин полковник, подсудимые уже извещены, что их ходатайства о помиловании отклонены? — спросил американский корреспондент, стоявший рядом с Ребровым.

— Нет.

— А что приговор будет незамедлительно приведен в исполнение, они знают?

— Нет. Прошу за мной, господа. Сейчас вы увидите все своими глазами.

По узкой железной лестнице корреспонденты спустились вниз и по тоннелю дошли до тюрьмы.

В коридоре на первом этаже царил полумрак. Лишь у одиннадцати дверей горели яркие электрические лампы, свет от них отбрасывается рефлекторами прямо внутрь камер. У каждой двери стоял охранник, который неотрывно следил за поведением осужденного.

Журналисты молча, чуть ли не на цыпочках, подходили по очереди к каждой из камер и заглядывали в «глазок».

Кейтель зачем-то по-солдатски прибирал свою койку, разглаживая складки на одеяле…

Риббентроп разговаривал с пастором…

Йодль сидел за столом спиной к двери и что-то писал…

Геринг лежал на кровати с закрытыми глазами…

Фрик, укрывшись одеялом, читал книгу…

Кальтенбруннер тоже читал…

Штрейхер, казалось, уже спит…

Заукель нервно метался по камере…

Франк, сидя у стола, курил сигару…

Розенберг лежал, привычно уже вытянув руки поверх одеяла…

Зейсс-Инкварт чистил зубы…

Глядя на этих престарелых, явно нездоровых мужчин, занятых столь обыденными, немудреными занятиями, трудно, невозможно было себе представить, что это именно они несут вину за то не представимое в своих размерах зло, которое обрушилось на человечество. И Ребров вдруг подумал, что совершенно не испытывает сейчас того чувства справедливой мести, которое владело им во время войны.

Пройдет время и он узнает, что русский писатель Иван Бунин записал накануне в своем дневнике: «Все думаю, какой чудовищный день послезавтра в Нюрнберге. Чудовищно преступны, достойны виселицы — и все-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми. И совершенно невозможно представить себе, как могут все те, которые послезавтра будут удавлены, как собаки, ждать этого часа, пить, есть, ходить в нужник, спать эти последние ночи на земле…»

И прочитав эти слова, Ребров подумает: то, чего не мог себе представить великий писатель, все очень даже просто происходило. И чудовищные преступники спокойно справляли свои надобности, думая только о том, что вдруг все и обойдется и их оставят жить…

— Похоже не верят, что им хана, надеются на что-то, — горячо дыхнул Реброву в ухо наш фотокорреспондент. Это был отчаянный мужик, прошедший во время войны все фронты и повидавший столько, что на тонкие чувства в его душе места уже не оставалось.

В 21 час 30 минут мертвую тишину тюрьмы нарушил звон гонга.

— Сигнал официального отхода ко сну, — объяснил Эндрюс. — Все должны лечь спать. А вас, господа, я сейчас отведу к месту, где будет приведен в исполнение приговор.

Через тюремный двор они прошли к каменному одноэтажному зданию в глубине сада. Там, как знал Ребров, располагался небольшой гимнастический зал.

Теперь же прямо напротив двери в пустом помещении высились три эшафота, выкрашенных в темно-зеленый, отливающий чернотой цвет. Основания эшафотов высотой более двух метров были закрыты брезентом. Вверх вели деревянные ступеньки. «Тринадцать, — шепнул на ухо Реброву фотокорреспондент. — Тринадцать ступенек, я посчитал». С чугунных блоков к эшафотам спускались толстые веревки, оканчивающиеся петлей. У двух виселиц лежали черные колпаки…

— Капюшоны в последнюю минуту будут наброшены на головы казнимых, — объяснил Эндрюс. — Казни будут проходить на двух виселицах. Третья — резервная. На всякий случай. Веревки манильские, легко выдерживают до двухсот килограммов… Под каждой виселицей — люк с двумя створками, которые открываются нажатием рычага. Казненный падает в отверстие на глубину 2 метра 65 сантиметров. Смерть будут констатировать врачи. Приговор будет приводить в исполнение сержант Вуд.

Эндрюс указал стеком на коренастого мужчину с длинным носом и двойным подбородком, который деловито осматривает свое хозяйство. Впрочем, этого Эндрюс мог и не говорить. В последние дни сержант стал знаменитостью. Он заранее вызвался привести приговор в исполнение, и когда его просьба была удовлетворена, принялся раздавать автографы и интервью, улыбаясь, охотно позировал перед объективами.

— Господин полковник, а зачем вон тот угол отгорожен брезентом? — поинтересовался кто-то из англичан.

— Туда будут сносить тела казненных, чтобы они не падали друг на друга, — объяснил полковник. — Столы перед эшафотами — для представителей четырех армий-победительниц. Сзади — скамьи для переводчиков. А для вас, господа журналисты, особые столики — вон те четыре… А теперь вам надо вернуться в отведенные вам комнаты и ждать начала.

— Столько лет ждал я этого часа, — задумчиво произнес фотокор в отведенной им с Ребровым комнате, закуривая очередную папиросу. — Сказал бы мне кто в Сталинграде, что я вот так буду в Нюрнберге присутствовать на их казни… Жалко все-таки, Гитлера нет…

В коридоре вдруг загрохотали чьи-то шаги, послышались сдавленные отрывистые голоса.

— Шухер какой-то, — прислушавшись, сказал фотокор. — Сбежал, что ли, кто?

Ребров бросился к двери.

В коридоре высыпавших из комнат журналистов встретил полковник Эндрюс, хлеставший стеком по сапогу куда сильнее обычного. Лицо его пылало яростью.

— Господа, вынужден сообщить, что… — полковник запнулся, но продолжил: — Заключенный Геринг мертв. В результате совершенного им самоубийства… Он принял яд.

Помолчав, Эндрюс обвел всех взглядом, и удрученно добавил:

— Он должен был быть повешен первым.

Полковник выглядел довольно жалко. Ребров подумал, что это, конечно, страшный удар по его самолюбию и карьере. То, что он позволил Герингу совершить самоубийство, ему не простят. Эндрюс может теперь оправдываться сколько угодно, перекладывать вину на других, но ему уже ничего не поможет.

— И что теперь, господин полковник? — поинтересовался американский журналист. — Все отменяется?

— Ни в коем случае. Распорядок остается в силе. Скоро вас пригласят.

Где-то через час они сидели на расстоянии трех-четырех метров от эшафота.

Затем появились члены Четырехсторонней комиссии, офицеры американской охраны.

У виселиц на эшафоте, в ярком круге неестественно белого света заняли свои места палач Вуд и военный переводчик.

А потом в двери появился первый осужденный в сопровождении двух солдат…

В четыре часа утра гробы с телами казненных погрузили в два армейских крытых грузовика. В сопровождении джипа военной полиции с установленным на нем пулеметом выехали из ворот тюрьмы.

К ним тут же пристроились несколько частных автомобилей, дожидавшихся их в переулках поблизости. Они были битком набиты журналистами со всего мира. В первом пламенела грива Пегги Батчер. Странная колонна доехала до городка Эрлангена. Там джип резко развернулся и преградил путь журналистам, солдат у пулемета угрожающе взял их на мушку. Журналисты принялись шумно протестовать и ругаться.

Из джипа выпрыгнул американский офицер. Он поднял руку и громко сказал:

— Господа, я должен сообщить вам, что дальнейшее преследование автоколонны может быть опасным для жизни… Военной полиции отдан приказ в случае неповиновения стрелять на поражение.

Когда грузовики и джип исчезли во тьме во тьме, Пегги разразилась самыми грязными ругательствами и проклятиями, которые только знала.

Постскриптум

«Больше всего во время процесса поразило отсутствие у подсудимых и намека на раскаяние, на пусть запоздалое, но сострадание к миллионам убитых и замученных по их приказу людей… Но несмотря на это, возмездие не было нашей самоцелью. Мы, подводя черту под тем ужасом, что пережил мир по их вине, мечтали создать новый, гуманный уклад жизни человечества».

Бенджамин Ференц, обвинитель от американской стороны на судебных процессах по преступлениям нацистских«зондеркоманд»

Глава XXII

В чистый понедельник

Гектор сообщает, что гробы были доставлены в концлагерь Дахау и сожжены в тамошнем крематории, потом пепел ссыпали в жестяные урны. Их отвезли к мосту Мариенклаузен через канал неподалеку от Мюнхена и вытряхнули в воду…

Генерал Филин слушал доклад Реброва о событиях прошедшей ночи молча. Перед ним на столе лежали фотографии с места казни.

— А когда там появилось тело Геринга? — спросил он.

— Его принесли туда же на носилках, когда все уже было кончено. Носилки положили между виселицами, чтобы все могли убедиться, что Геринг мертв, а не сбежал…

— Как же он умудрился столько времени прятать яд? Их же обыскивали ежедневно. Перетряхивали все…

— Объявлено расследование, создана комиссия, ведутся допросы… Эндрюс уже назвал главными подозреваемыми каких-то немецких рабочих, что-то там делавших в тюрьме. Думаю, чтобы отвести подозрение от своих подчиненных…

— Ну, это понятно… Хотя мне, честно говоря, наплевать, как он отправился на тот свет, — отодвинул от себя фотографии Филин. — Главное, что отправился.

— А вы знаете, какой сейчас самый ходовой товар на здешних рынках? — усмехнулся Денис. — Веревки, на которых вешали! Сержант Вуд в награду за свои труды выпросил у полковника Эндрюса эти самые веревки и начал ими торговать. Причем кусками — длинными, поменьше и совсем короткими, в зависимости от того, кто сколько заплатит.

— Не удивлюсь, если скоро в продажу поступит и прах. Причем в развес. Ладно, Денис, будем считать, что наши дела в Нюрнберге закончены. Пора с ним прощаться.

Через полчаса Ребров сидел за столиком в углу пресс-бара, где было совсем малолюдно. Журналисты торопливо разъезжались. Он уже собирался уходить, когда неожиданно ввалилась веселая компания, в центре которой была Пегги. Рядом с ней сверкал своей вечной американской улыбкой Крафт.

— Бог ты мой, Денис, что вы такой кислый? — завопила Пегги, бросаясь Реброву на шею. — Все закончено! Какое счастье, что я больше не увижу этих рож, не услышу их постные голоса, уверяющие, что они ничего не знали! Нет, теперь меня долго не заманишь в Германию!

— Пегги, детка, — прервал ее Крафт, пожимая Реброву руку, — ты же хотела сообщить нашему русскому другу что-то очень важное?

— Важное? Не помню… Эта чертова казнь отшибла мне мозги!

— Ну, давай, Пегги! Очнись! Вспомни — Париж…

— Господи, какая я балда! — Пегги довольно звонко хлопнула себя по лбу. — Денис, ведь я была в Париже, делала интервью с Марлен Дитрих, было это в понедельник, и встретила… Ирину.

Ребров почувствовал, что на месте сердца у него вдруг образовалась огромная пустота.

— Да-да, нашу милую княжну… Я сказала ей, что, возможно, увижу вас, и спросила, не надо ли что передать?

Она сказала: только два слова. Чистый понедельник. Да-да, именно — чистый понедельник… Не знаю, что это значит! Говорят, для русских в этом скрыт какой-то особый смысл?

— Пегги, тебе этого не понять, — снисходительно сказал Крафт. — Чистый понедельник — это первый день Великого поста в православии. В этот день верующие стараются бороться с греховными страстями. Очищают себя.

— Господи, Алекс, а ты откуда это знаешь?

— Я несколько лет жил рядом с русской семьей — они мне все объяснили.

— Но это еще не все! Здесь работал переводчиком барон Розен. Помните такого? Павел Розен? Во французской делегации? Так вот он… повесился!

Пегги удивленно пожала плечами.

— Да-да, повесился. Мне сказали, от угрызений совести… Он совершил какой-то ужасный поступок и с ним его русские друзья перестали разговаривать. Ох уж эти русские! Повеситься после войны, когда все веселятся и танцуют…

Ребров, у которого теперь было одно желание — остаться одному, встал.

— Мне пора, друзья. Жаль, если мы больше не увидимся.

Пегги, умница Пегги, только обняла его. Потом Ребров пожал руку и отправился прочь. Надо было скорее выбраться из этого сумрачного здания, где навсегда сломалась его жизнь.

Денис шел по пустому плохо освещенному коридору, и вдруг откуда-то появился человек, шагающий ему навстречу. Он сразу узнал его — это был тот самый молодой помощник немецкого адвоката слишком похожий на истинного арийца с фашистского плаката.

Они неотвратимо сближались, глядя прямо в глаза друг другу. И было очевидно, что это взгляды врагов, непримиримых, беспощадных. Врагов навсегда.

Постскриптум

Знаменитый немецкий философ, психолог и психиатр Карл Ясперс призывал немцев к «обвинению изнутри». Но его призывы не желали слышать.

Пока готовился и шел Нюрнбергский процесс, дискуссии о нацизме и проблеме вины продолжались, но после его окончания в условиях разгоравшейся холодной войны и раскола Германии, эти дискуссии фактически прекратились. Немцы не хотели вспоминать о недавнем прошлом и отвечать на «проклятые вопросы»:

Была ли нацистская диктатура продуктом германской истории или же воплощением абсолютного разрыва связей с традициями прошлого, неким «особым» путем развития?

Можно ли было предотвратить установление нацистских порядков в Германии?

Кто несет ответственность за утверждение режима, за его преступления?

Почему стала возможной массовая поддержка немцами преступного государства?

Эпилог

Весной 1959 года в Восточном Берлине в здании госбезопасности ГДР проходило совещание представителей спецслужб стран социалистического лагеря, на котором говорили о борьбе с нацистским подпольем, которое действовало во многих странах, на разных континентах.

В темном зале на экране одна за другой возникали фотографии тех, кого искали уже много лет. Фотографии военных лет сменялись сегодняшними, звучал закадровый комментарий.

— Самый известный диверсант рейха оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Был арестован американцами 15 мая 1945 года. После многочасовых официальных допросов и тайных бесед американский военный трибунал оправдал его. Очевидно, в ответ на предоставленные сведения. Затем Скорцени арестовали в ходе процесса денацификации и поместили в лагерь для интернированных лиц в Дармштадте. Из лагеря он бежал при таинственных обстоятельствах… По некоторым данным бежать Скорцени помог бывший член его диверсионной группы Олаф Тодт…

На экране появляются фотографии Олафа разных лет, в том числе и сделанные во время Нюрнбергского процесса.

— Во время Нюрнбергского процесса Тодт действовал в роли помощника одного из адвокатов, вел двойную игру. Тесно контактировал с американскими спецслужбами и в то же время помогал своим бывшим сослуживцам скрываться от ответственности. В частности, есть основания считать, что он причастен к самоубийству Германа Геринга, которое помогло тому избежать петли…

Денис Григорьевич Ребров, сидевший на первом ряду, задумчиво смотрел на Олафа Тодта времен Нюрнбергского процесса.

— После Нюрнбергского процесса Олаф Тодт стал сотрудником западногерманской разведки. Одновременно, согласно сведениям израильского Фонда Симона Визен-таля, оказывал содействие руководимым Отто Скорцени тайным организациям «Братство», «ОДЕССА», «Паук». Благодаря этим организациям сотням бывших эсэсовцев удалось бежать и уйти от ответственности.

В дверь зала заседаний протиснулся молодой советский офицер в штатском, подошел к Реброву.

— Товарищ генерал, вас к телефону. Лично вас. Очень срочно.

Ребров кивнул. У входа в зал дежурный немецкий офицер протянул ему трубку.

— Генерал Ребров. Слушаю.

— Денис Николаевич, это генерал Свистун говорит. Тут нам позвонили с контрольно-пропускного пункта рядом с берлинским автобаном… Говорят, у них объявился мужчина, который заявляет, что он советский разведчик. Может, подошлете кого, пусть взглянет…

— Имя он не назвал?

— Нет. Просит о встрече с представителями нашей разведки.

— Хорошо. Я сейчас сам подъеду…

У контрольно-пропускного пункта на границе с Западным Берлином Реброва встречал немецкий офицер-пограничник.

— Я — генерал КГБ Ребров, — представился Ребров, выйдя из машины. — Где мужчина, о котором вы сообщали?

— Он завтракает. Прошу…

Ребров распахнул указанную ему дверь. В небольшой комнате за столом сидел заросший щетиной человек и с аппетитом пил кофе с бутербродами. Этого человека Ребров узнал сразу. Его трудно было не узнать. За прошедшие тринадцать лет он почти не изменился.

— Господи, Крафт, это вы! — радостно воскликнул Денис. — Ну, наконец-то! А мы уже совсем потеряли вас!..

— Денис? Ребров! А вы здесь как? — вскочил Крафт. — Вот уж не рассчитывал! Неужели прибыли специально для моей торжественной встречи?

— Да нет, это случай! Я в Берлине по делам, сегодня вечером должен был улетать… Это судьба!

— Хоть в этом мне повезло, — засмеялся Крафт.

— Мы забираем его, — обернулся Ребров к офицеру-пограничнику.

Тот молча козырнул…

В машине Ребров засыпал Крафта вопросами.

— Что с вами было? Куда вы пропали? Мы уже не знали, что думать!

— Где-то месяца три назад я вдруг понял, что мне сели на хвост, причем очень плотно. Пасли каждый мой шаг. И хотя никаких доказательств у них не было, стало ясно, что дела мои плохи. Они все равно меня возьмут… Рано или поздно. Я рванул в Европу, но меня и тут вычислили.

— Неужели не было возможности дать нам знать?

— Увы… В общем, я понял, что надо уходить совсем, и проще всего сделать это в Берлине. Я оторвался от хвоста и по британскому паспорту вылетел в Западный Берлин. А потом прибрел, как блудный сын, на контрольно-пропускной пункт…

— Господи, вы не представляете мое изумление, когда уже после процесса, находясь в Москве, я узнал, что нахальный американский бизнесмен Крафт, с которым я столкнулся в Нюрнберге, и наш агент Гектор — один и тот же человек! В Нюрнберге я был уверен, что вы на самом деле работаете на американскую разведку и пытаетесь выведать у меня какую-то информацию. Когда генерал Филин, уходя в отставку, сдавал мне дела и сообщил об этом, я своим ушам не поверил… Он очень смеялся тогда, глядя на мою вытянувшуюся физиономию.

— Кстати, как он?

— Сергей Иванович умер — у него было больное сердце…

Первый Московский международный кинофестиваль, проходивший в том же году, был событием незаурядным. Толпы людей осаждали кинотеатры, где шли фестивальные фильмы. По всей Москве были развешаны плакаты с кадрами из фильма «Судьба человека» — Сергей Бондарчук в роли пленника нацистского концлагеря.

Ребров и Крафт, неторопливо бредшие по шумной московской улице, остановились около одного из таких плакатов.

— Вы вспоминаете Нюрнберг? — спросил Крафт.

— Довольно часто. Особенно Пегги, — засмеялся Ребров. — Разве можно забыть такое?!

— Пегги уже нет, Денис.

Ребров, пораженный, остановился.

— Невозможно поверить. Пегги… А что случилось?

— Год назад она вдруг узнала, что в Боливии есть целый городок в горах, где обосновались, бежавшие из Германии нацисты. Она решила, что ее долг, долг человека, который видел Нюрнберг своими глазами, поехать и написать, что там происходит. Я видел ее перед отъездом, предупреждал, что это небезопасно. Но вы же помните Пегги — ее невозможно было остановить. Она все-таки поехала туда и… не вернулась.

— Ее убили?

— Неизвестно. Она просто не вернулась.

Несколько шагов они прошли в молчании.

— А княжну Куракину вы помните? — каким-то загадочным тоном вдруг спросил Крафт. — Ту самую, к которой Вы меня ревновали? Ладно-ладно, не смущайтесь! Между прочим, я тогда, в Нюрнберге, не понял, что она имела в виду, когда передала через Пегги вам всего два слова — чистый понедельник.

— Она имела в виду рассказ Бунина… Там героиня в конце жертвует своей любовью и уходит в монастырь.

— Вот оно что, — протянул Крафт.

Через несколько шагов он остановился, повернулся к Реброву и мягко, но настойчиво сказал:

— Жизнь не рассказ, Денис.

— В каком смысле?

— В прямом. Жизнь не короткий рассказ с однозначным концом, а длинный-длинный роман, где победа может обернуться поражением, а катастрофа — торжеством.

— К чему вы это?

— К тому, что я видел княжну в Париже, когда скитался по Европе.

— Когда?

— Полгода назад. Она преподает в Сорбонне историю русской культуры.

— Значит, она…

— Нет, она не ушла в монастырь. Была послушницей, готовилась к постригу, но поняла, что не готова к этому выбору. Кстати, она до сих пор княжна, потому что так и не вышла замуж. А знаете, почему я вам все это рассказываю?

— Агент Гектор привык поставлять в Центр секретные сведения, — неловко попытался отшутиться Ребров.

— Ну, пусть так… Так вот, агент Гектор сообщает: сегодня в Москву прибыла делегация французских кинематографистов. Среди переводчиков Ирина Юрьевна Куракина…

Пресс-конференция блистательных французских звезд проходила весело и шумно.

Княжна Куракина и еще одна переводчица — француженка порой даже не поспевали с переводом за стремительным обменом вопросами и ответами.

И все-таки в какой-то момент Ирина вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она обернулась и увидела Реброва. Он смотрел на нее, не отрываясь, и в этот момент она созналась себе в том, в чем боялась сознаться раньше — она прилетела в Москву только ради этой встречи, последствия которой она не могла и даже не пыталась себе представить.

Постскриптум

«Чем все должно кончиться, я не знал и старался не думать… и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании — вместе с тем был я несказанно счастлив…»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник» 2000–2011 гг.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
На веки вечные. Роман-хроника времен Нюрнбергского процесса. Книга II. И воздастся вам…

Часть первая Тайные договоренности

Глава I Сделай это!

Глава II Встречные обвинения

Глава III Секретные договоренности

Глава IV Ты с нами?

Глава V Должностное преступление

Глава VI Речь идет о вашей чести

Глава VII Женщина мечты для тех, кого ждала смерть

Глава VIII Она принесет себя в жертву

Глава IX Это был американец

Глава X Истинные германцы

Глава XI Я жил в другом мире

Глава XII Ждать и верить

Глава XIII Моя рука не дрожит

Глава XIV Не надо длить муку

Глава XV Изменить ничего нельзя

Глава XVI Без глупостей, полковник!

Глава XVII Вы очень переменились…

Глава XVIII Как он мог сдаться?

Глава XIX Разговорчики в строю

Глава XX Тевтонский рыцарь

Часть вторая Навстречу судьбе

Глава I «Фюнф хаузен ГПУ»

Глава II Эсэсовцев у них хватит

Глава III Розы ему подавай!

Глава IV Суд вызывает фельдмаршала

Глава V Он говорит правду

Глава VI И тайное становится явным

Глава VII Один на один

Глава VIII Перестрелять без суда и следствия!

Глава IX Последний друг

Глава X Русский обвинитель не даст ему спуску

Глава XI Верность Нибелунгов

Глава XII Как генерал генералу

Глава XIII Кошка, загнанная в угол

Глава XIV За ним кто-то стоит!

Глава XV Подсадная утка

Глава XVI Атомный проект

Глава XVII Девушка мона из Питтсбурга

Глава XVIII Снова Нюрнберг

Глава XIX И настал судный день

Глава XX Когда все кончено

Глава XXI Тринадцать ступеней в ад

Глава XXII В чистый понедельник

Эпилог