Софи Морган

НЕобычная любовь. Дневник «подчиненной»

Sophie Morgan

No Ordinary Love Story: Sequel to The Diary of a Submissive

First published in Great Britain in Penguin Books 2013

Copyright © Sophie Morgan 2013 The author has asserted her moral rights. All rights reserved

Перевод с английского З. Журавлевой

Художественное оформление Е. Гузняковой

© Журавлева З.Т., перевод на русский язык, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Знакомство

Я опаздывала. Большую часть жизни я опаздываю или, если опаздываю не по-настоящему, то боюсь, что это случится. Я — журналистка, и когда в этом кроется профессиональный риск, ничего хуже нельзя придумать, за исключением, может быть, перехвата сообщений. Хотя вообще-то я работаю в местной газете, и мы там не вытворяем того, что можно видеть в сериалах. Вне работы опоздания меня раздражают — как мои, так и чьи бы то ни было. Чтобы свести к минимуму опасность опоздать, везде, где только можно, я появляюсь на пять минут раньше и болтаюсь без дела. Думаю, со стороны я выгляжу, как будто шпионю за кем-то, но это та цена, которую я готова платить.

Тем не менее в этот раз не было никакой возможности так сделать. Когда я добралась до бара, мои друзья, Томас и Шарлотта, уже оккупировали столик и как ненормальные махали мне, чтобы заставить войти вовнутрь. На Шарлотте была надета эльфийская шляпа, потому что через четыре дня наступало Рождество. Праздничное настроение совершенно не коснулось меня, отчасти потому, что на работе был завал, и, кроме того, я еще не зализала раны после самого мучительного разрыва в моей жизни. Единственной причиной, по которой я согласилась прийти на эту вечеринку, было то, что я не смогла бы выдержать нравоучений Томаса и Шарлотты, если бы стала отказываться. К тому же бар был недалеко от моего офиса, а Шарлотта заверила меня, что там будет толпа народу — достаточно, как я надеялась, чтобы была возможность незаметно сбежать, немного выпив и потусовавшись. Однако, как только я вошла внутрь бара, то увидела, что кроме них за столиком был только один человек. Я попала в западню.

Моя первая мысль была, что это Джеймс, мой бывший — свидетельство того, насколько он еще не выветрился из моей головы, хотя здравым умом я понимала, что Томас никогда не стал бы выпивать с ним, болтать и грызть сырное печенье. Я тоже совершенно не была уверена, что хочу выпить с Джеймсом.

Мужчина, стоявший ко мне спиной, обернулся, уверив меня в том, что я и так знала, и тут же от досады у меня засосало под ложечкой. Я не могу сказать вам, на кого я была так зла — на себя? На них? На него? Перед этим я долго злилась. Это было не похоже на меня и уже начинало надоедать. И к тому же изматывало. Сейчас я была бы гораздо счастливее, сидя дома, глядя кулинарное шоу по телевизору и ни с кем не разговаривая.

Однако сегодня шансов на это не было. Я буквально была связана по рукам и ногам моими так называемыми друзьями. Правда, Шарлотта немного поколебалась, прежде чем обнять меня, разглядев мое бешенство, зато Томас не выразил ни капли испуга. Он так набросился на меня, обняв медвежьей хваткой, что я чуть не потеряла равновесие.

— Софи! Ты пришла! Мы уже думали, ты не соберешься. Так не похоже на тебя — опаздывать!

Я выскользнула из его рук и стала расстегивать пальто.

— Ну да, да, работа — сплошное расстройство, туннели забиты.

Я не собиралась извиняться за опоздание. Пряча усмешку, я припомнила случай, когда из-за пробок приехала на двадцать три минуты позже Томаса, и он двадцать три раза ударил меня стеком. Это все, казалось, было в другой жизни, давным-давно. Теперь все по-настоящему изменилось, хотя память вдруг спровоцировала всплеск ощущений, которые каким-то образом пригасили мою злость

Я припомнила случай, когда из-за пробок приехала на двадцать три минуты позже Томаса, и он двадцать три раза ударил меня стеком.

Мужчина, которого я приняла за Джеймса, поднялся при моем появлении и ждал, когда я подойду к столу. Как только я наклонилась положить пальто в общую кучу, он протянул мне руку:

— Привет, София! Я — Адам. Приятно познакомиться с тобой, я столько о тебе слышал!

Темные волосы, карие глаза, глядящие сквозь очки. Крепкое рукопожатие, красивые кисти рук — я отметила это все, таков уж побочный эффект моей особой любви к порке. Должно быть, я переоценила своих друзей, понадеявшись, что они знают меня лучше. Позор! Они так и не узнали меня настолько хорошо, чтобы понять, что я не заинтересована ни в каких отношениях, ни с кем вообще в обозримом будущем.

— Неужели? — улыбнулась я ему, не будучи полностью уверенной, что глаза выражают то же самое. — Потому что я о вас ничего не слышала.

Я взглянула на Шарлотту, которая выглядела сконфуженной. Наступила неловкая пауза, и на мгновение я разрешила ей затянуться, пока, вздохнув, не плюхнулась на мягкую скамейку и не схватила меню. Я ненавижу противостояние и тягостную атмосферу, когда это связано со мной. Но я могу премиленько сыграть, а продержаться мне нужно всего лишь час, а то и меньше, прежде чем откланяюсь, сославшись на ранний подъем. Глазами я искала в меню глинтвейн и улыбалась про себя. Я могу хотя бы проникнуться праздничным настроением — все будет польза.

— Итак, кто что будет пить? Я угощаю.

Знаю, это прозвучало довольно бестактно, и, понятно, в этом не было вины несчастного Адама. Дело было в том, что, как говорится в любовных романах, мое сердце было разбито, и разбито не так давно. Нет, конечно, это не было сделано специально — люди, намеренно разбивающие сердца, относятся к категории наиподлейших ублюдков, и если бы вдруг я обнаружила, что влюблена в одного из таких ублюдков, было бы гораздо легче прервать отношения, взять себя в руки и двинуться дальше. Но Джеймсу удалось занять особое место в моей жизни и как другу, и как доминантному партнеру. А затем он резко прервал отношения, и я почувствовала себя выброшенной на свалку.

Не то чтобы отношения совершенно закончились, и не так, чтобы я была не в состоянии начать жить сама по себе. Если бы я захотела описать, что произошло, как говорят на телевидении, «ранее в жизни Софии», то по версии канала «HBO» это выглядело бы так: «Парень встречает девушку, он становится ее доминантом, девушка подсаживается на боль и унижения и влюбляется в парня; парень переполняется чувством вины по поводу того, как он издевается над девушкой и решает, что тоже влюблен; девушка замечает, что она наслаждается его господством. Вы воображаете, что скоро парень, смирившись с двойственностью своей натуры и возблагодарив свою счастливую звезду, придет к выводу, что девушка подходит ему как нельзя лучше»… Но, увы! Случилось не это. После недель переписки — шквала страстей и возбуждающей болтовни, которые сделали внезапно наступившее молчание еще более невыносимым — я пришла к выводу, что это надо прекратить ради моей же собственной безопасности. Последний раз я спросила его, может ли еще что-то быть между нами, и, приняв его молчание за весьма определенный ответ, сменила телефонный номер и поставила фильтр на электронную почту, так что все посланные им письма направлялись в корзину. Черт! После двух-трех недель я даже перестала проверять корзину по три раза в день на случай, если все же какие-то письма от него были. И это уже был прогресс, не правда ли?

Я осторожно, медленно попробовала идти своим путем. Но это было больно. И я почувствовала себя дурой. Страшной дурой. Поэтому на данном этапе я была счастлива существовать сама по себе, чтобы никто другой не пронюхал о моем идиотизме.

Сейчас я понимала лучше, чем когда-либо, что моя любовь к сексуальному подчинению была тем, что я определенно хотела видеть частью любых отношений — правда, стоит признать, только частью, — но для меня отсутствие этого основного соответствия портило бы любые отношения. Понимание этого и то состояние, в котором я была, когда Джеймс так подло поступил со мной, оказавшись эмоционально незрелой личностью, привели меня к решению отступить. Сексуальная совместимость была важным аспектом любых отношений, которых я желала, она была частью большого целого: я хотела кого-то заботливого, умного, веселого, кто смирился бы с моей зависимостью от телевизора (и неразрывного с ним DVD-проигрывателя), любящего свою работу достаточно сильно, чтобы его не раздражало, когда я работаю, как лошадь, и имеющего серьезные намерения насчет будущей совместной жизни, то есть пожениться, завести детей.

Я понимала, что хочу звезду с небес. Но суть в том, что возможность заполучить парня, соответствующего этим критериям (не всему списку, конечно, не настолько я оторвана от жизни), который к тому же был бы доминантным и захотел бы обладать женщиной, подобной мне, была равноценна выигрышу в крупной любовной лотерее. Но именно сейчас, после того, как я была выбита из колеи Джеймсом, у меня не было желания даже покупать лотерейный билет, чтобы потом не страдать от разочарования. Хотя бы потому, что я совершенно не разбираюсь, как определить доминанта, и если существует такая штука, как сексуальный радар, определяющий пристрастия, то я совершенно точно им не обладаю. Я подвела черту под случайным опросом парней на предмет того, не хочется ли им причинять мне боль. Посмотрим правде в глаза: те парни, которые сказали бы «да», такого сорта, что вы, вероятно, поспешили бы перейти улицу и скрыться от них подальше. Я могла бы воспользоваться веб-сайтами D/S [1], пообщаться и найти друзей, но я еще была не готова к такому трудоемкому и душераздирающему поиску свиданий, даже несмотря на то, что мой лучший друг и бывший доминант Томас нашел свою нынешнюю пассию именно так.

В последнее время я получала удовольствие только через загруженный эротической литературой планшет, и ниоткуда больше, и была счастлива. У меня не хватало сил на что-то большее, особенно сейчас, когда все были маниакально увлечены предстоящим праздником. Все было спланировано. Я возьму паузу, настолько большую, насколько позволит моя работа, просиживая на большем количестве бесконечных заседаний совета гораздо дольше, чем способен выдержать любой здравомыслящий человек. Я нашла время, чтобы побывать у родителей на рождественских каникулах. Я буду работать в Рождественский сочельник и первый день Рождества. Я буду проводить жизнь в работе, чтении и сне — и это будет прекрасно.

В последнее время я получала удовольствие только через загруженный эротической литературой планшет, и ниоткуда больше, и была счастлива.

К несчастью, ни проклятая Шарлотта, ни Том, казалось, не считали, что этопрекрасно.

Я допила глинтвейн настолько быстро, насколько смогла без того, чтобы не обжечь небо, и, извинившись, убежала в туалет, на ходу репетируя объяснения, которые предъявлю по случаю моего раннего ухода. Но когда я вернулась к столу, то обнаружила, что за время моего отсутствия Шарлотта успела купить для меня еще один бокал. Я поблагодарила ее сквозь зубы, и она не посмела встретиться со мной взглядом. Но, даже находясь в самом худшем расположении духа, я не смогла бы наплевать им в душу и уйти. Я выпила немного медленнее, чем в прошлый раз, и заставила себя прислушаться к разговору, который вертелся вокруг моей персоны.

Адам оказался довольно интересным. Веселым. Умным. И остроумным. И ироничным. Он как-то по-особенному обращался со словами — играл ими, каламбурил — скорее всего потому, что работал копирайтером. Он был именно таким человеком, с которым я с большим удовольствием провела бы время, будь я в нормальном состоянии. Но только не этот вечер, конечно. Я понимаю, это показывает мое упрямство, но по мере того, как он нравился мне все больше, я все меньше хотела показать это и ему, и, что гораздо важнее, Шарлотте и Томасу, которые думали, что знают лучше меня, что мне нужно, и, казалось, страдали от выбранной ими миссии, когда сложившаяся пара старательно пытается свести всех своих одиноких друзей. Но даже если бы Адам и хотел этого, я была против.

Я обнаружила, что мне нравится говорить с ним, но, поймав себя на этом, умышленно вернулась к показному безразличию.

Хотя он был хорош. Всей компанией мы болтали о телепрограммах, которые смотрели, советовали друг другу разные шоу. Из его рекомендаций для себя я отметила сериал «Щит» — фильм о полиции, выпущенный командой, снявшей мой любимый сериал «Обмани меня» и который я обошла своим вниманием. Также Адам рассказал грандиозную историю о политической компании, на которую когда-то работал, и я, прежде чем поняла, что делаю, успела рассказать о своих боевых подвигах, которые до сих пор скрывала. Я обнаружила, что мне нравится говорить с ним, но, поймав себя на этом, умышленно вернулась к показному безразличию.

В конце концов я допила глинтвейн и отправилась домой. Ярость моя немного поутихла, но я все еще сдержанно попрощалась с Шарлоттой и Томом. Адаму я только помахала перед уходом, просто не желая прощальным поцелуем в щеку поощрять вмешательство Шарлотты и Томаса в мою личную жизнь из опасений, что это будет неправильно истолковано.

К тому времени, когда я добралась домой и приняла любимую нерабочую позу, усевшись с ногами на диване, в пижаме, с кружкой чая и последними новостями в руках, мой телефон успел несколько раз пропиликать.

И Шарлотта, и Томас прислали эсэмэски, якобы проверить, нормально ли я добралась домой, но на самом деле оба с вариациями на тему «прости, если тебе показалось, что ты в западне». Я не собиралась дарить им легкое прощение. К тому же я получила уведомление с Фейсбука. Адам вычислил меня и прислал сообщение.

Я ухмыльнулась, когда открывала его послание

От: Адам

Кому: София

Я хотел послать короткое сообщение с извинениями по поводу сегодняшнего вечера. Не за то, что познакомился с тобой (это было здорово), а потому, что ты явно не ожидала увидеть меня.

Я расстался со своей старой подругой сравнительно недавно, и, думаю, Шарлотта просто хотела поддержать меня и подыскать мне кого-то нового в своей обычной бесцеремонной манере. Не сомневайся, я не тот человек, который под ложным предлогом ходит на свидания. Приношу извинения за причиненные неудобства.

Всего хорошего, Адам

Неожиданно все обрело смысл. Мне хотелось прибить Шарлотту. По ее представлению, это должен был быть блестящий план — двое ее одиноких друзей увлекаются друг другом, но теперь я чувствовала себя еще более неловко. «Всего хорошего»?! Ой! Я криво улыбнулась. Надо же быть такой эгоисткой! — не слишком ли большая честь для меня быть крупным уловом?

От: София

Кому: Адам

Чертова Шарлотта! Мне так жаль. Я не перестаю думать, что это могло быть неловко и для тебя. Наверное, ты просто лучше держишь себя в руках. Я была слегка раздражена. Извини! Это никак не относилось к тебе лично.

Надеюсь, попытки Шарлотты «помочь» не заставили тебя почувствовать свой разрыв еще более горьким, чем обычно.

София

PS. Не волнуйся, ты не выглядишь человеком, с которым можно встречаться только по принуждению.

Его ответ был быстрым, интригующим и дал ясно понять, что он заинтересован во мне не больше, чем я в нем.

От: Адам

Кому: София

Разрыв назревал долгое время и прошел безболезненно, насколько это вообще может быть. Мы встречались год почти каждый день и достаточно много развлекались, но изначально хотели разного. Она любит путешествия и мечтала совершить поездку по Америке. Я люблю праздники, но не хотел надолго уезжать далеко от дома, чтобы иметь возможность жениться, завести детей и т. д. Обычная история. Как раз вчера она прислала мне сообщение. Сейчас она работает на кассе в тату-салоне где-то в Сан-Франциско. Мы оба в порядке. Просто обычно после разрыва все вокруг считают, что ты готов прямиком броситься с головой в новые отношения. Но иногда расставание бывает полезно.

А.

P.S. Ты была немного сварливой. Хотя, как ни странно, это было привлекательно. Я не принял это на свой счет.

Я посмеялась про себя.

От: София

Кому: Адам

Я чувствую, ты отдыхаешь от отношений. Иногда быть одному проще.

Софи

Я закрыла ноутбук, уверенная в том, что это было последнее, что я слышала о нем, и счастливая от ощущения, что все расставила по своим местам и явно дала понять, что не заинтересована ни в каких ухаживаниях, даже если они будут.

На следующее утро он прислал мне сообщение, увлекая меня новой историей о политике, которого мы обсуждали накануне.

Еще не осознавая, что делаю, я отпечатала короткий ответ. Он ответил, одновременно спрашивая, не получала ли я что-нибудь от смирившейся Шарлотты. Я получала. В ответ я спросила его, не приложил ли он руку к ее новообретенным сожалениям. Да, так и было. Неожиданно мы стали переписываться по крайней мере пару раз в день.

Это было безопасно. И просто. Мы болтали о нейтральных вещах: о планах моей мамы засесть в Интернете на выходных (военное вторжение отбирало меньше рабочего времени), о его поездке в Йоркшир на домашнюю свадьбу. По его настоянию я разыскала и посмотрела парочку серий «Щита», и они потрясли меня, а так как они не произвели впечатления больше ни на кого, мы были в восторге еще и от этого. Я посоветовала Адаму пару политических биографий, которые прошли мимо него. От раза к разу нам было все интереснее общаться.

А еще я (не судите строго), воспользовавшись тем фактом, что его личные настройки в Фейсбуке были более доступны, чем мои, изучила его профиль. Я просмотрела некоторые его фотографии (в основном праздники, семейные поездки и вечеринки) и бегло прочитала последние сообщения — в большинстве это были новостные заметки с соответствующими разглагольствованиями, комментарии к только что просмотренным телепередачам и фильмам и отвратительные интернет-мемы, многие из которых мне показались интересными, хотя я и не осмелилась отметить их иначе, как «лайком», опасаясь, как бы Томас или Шарлотта не увидели и чего-нибудь не подумали. Ну и первый шаг современной интерактивности — зафрендить Адама в Фейсбуке — ясно, тоже ни-ни.

Затем, однажды вечером, тон его сообщений слегка изменился. К этому времени мы переписывались по электронке в те вечера, когда оказывались рядом с компьютером — ну хорошо, когда онбыл рядом, потому что во внерабочее время я всегда находилась в добровольном домашнем заточении. Мы обсуждали другие попытки некоторых его друзей устроить его личную жизнь, на этот раз с учительницей физики в средней школе. Я тихо смеялась про себя над очевидным ужасом, сквозившим в его небольшом рассказе, когда неожиданно на глаза попалась написанная им строка.

Адам:

Дело в том, что нет приличного способа обсуждать совместимость, как думаешь? По крайней мере, Шарлотта, сведя нас вместе, знала, что мы подходим друг другу в этом плане!

Я дернулась, мое сердце чуть-чуть сильнее застучало, руки задрожали… Потом я успокоилась. Знал ли он, как я пойму его слова, или это мое обостренное восприятие? Безусловно, Шарлотта из первых рук знала, что я сабмиссив. Но неужели она могла сказать это первому попавшемуся парню, с которым я никогда не встречалась?! Внутри меня все разрывалось, и я не могла решить: требовать разъяснений? А вдруг я нечаянно разоблачу себя, если она не говорила ничего подобного? В конце концов победило любопытство.

София:

Подходим друг другу как?

Его ответ подтвердил мои опасения.

Адам:

Я имею в виду сексуально. Это не обязательное условие для отношений, но это что-то такое, когда чувствуется необходимость начать знакомство заново. То, что я хотел бы видеть главным среди прочего.

У меня есть склонность к неожиданным всплескам фантазии. И я ничего не могу с этим поделать. Со временем здравое мышление берет верх, но сейчас мои мысли заметались. Он знает, что я сабмиссив. Знал с самого начала. Неужели это все просто такая длинная нелепая игра? Не думает ли он, что это я так долго и упрямо играла, чтобы получить свое?! Как Шарлотта могла рассказать ему и не поставить в известность меня?! Я прямо раскалилась от ярости.

Шарлотта из первых рук знала, что я сабмиссив. Но неужели она могла сказать это первому попавшемуся парню, с которым я никогда не встречалась?!

Кажется, мое молчание оказалось красноречивее любых слов.

Адам:

София?

Я отбросила в сторону ноутбук, схватила в кухне выпивку, не зная, что сказать в ответ. Когда я вернулась, экран был заполнен текстом.

Адам:

Я написал что-то не то? Обещаю, это не повторится. Чарли только упомянула мимоходом, что мы оба познакомились с ней в одном и том же месте, независимо друг от друга. Она не говорила мне о тебе больше ничего, но я прикинул, что если она нас сводила, то только в том случае, если ты сабмиссив или, по крайней мере, свитч. Извини, если я переступил черту.

Томас и я познакомились с Шарлоттой на манче — такой социальной тусовке для любителей экстравагантного секса (расслабьтесь, там нет кожи и цепей, просто встреча в пабе). Если и он познакомился с ней в таком месте… Ой!

Неожиданно мой мозг взорвался вопросами, мне стало любопытно, возникали ли у кого-нибудь мысли об Адаме в таком ключе. Воистину, составлять мнение о людях нужно очень осторожно! Похоже, он должен быть доминантом, судя по его предположению, что я сабмиссив или свитч (тот, кто может быть как сабмиссивом, так и доминантом).

София:

Хорошо, мне уже не так неудобно. Я не знала этого о тебе. Ты уложил меня на лопатки. Это замечательно.

Меня интересовало, не дала ли я ему под коленки. Даже для меня это было бы чересчур. Да и черт с этим. Проклятая Шарлотта! И, черт побери мое любопытство, я хотела знать о нем все.

София:

Часто ли ты ходишь на манчи?

Я знаю, что люблю совать нос не в свое дело. Но мое любопытство возникло в первую очередь оттого, что он привлек меня именно не как доминант. Вот оно, полное отсутствие радара отклонений! Хотя совершенно очевидно, что когда я познакомилась с ним, то не могла смотреть на него как на сексуальный объект никоим образом — ни душой, ни разумом.

Адам:

Бывало, заглядывал ненадолго. Там я встретил Кэтрин, мою бывшую. Она была сабой. Хотя бы некоторое время был не один. Несмотря на то, что это может тебя беспокоить, я, наоборот, в действительности не выискиваю, с кем бы начать встречаться. Если тебе неприятно, извини, что я поднял эту тему.

У меня появилось время все осмыслить. Значит, Шарлотта не посвящала его в интимные детали того, что мы делали друг с другом, чтобы нам было действительно хорошо.

София:

Это не неприятно — это замечательно. Я просто поражена, и это все. Шарлотта не упоминала об этом.

Его ответ был быстрым.

Адам:

Она ужасная штучка. Но мыслит в верном направлении.

Я знала, что он прав, но все еще чувствовала огромное желание сделать Шарлотте выговор за последнюю встречу. Я не успела ответить, как телефон пропиликал о новом сообщении.

Адам:

Еще один последний вопрос перед тем, как мы оставим эту тему, ладно?

София:

Я не уверена, что отвечу, но давай…

Адам:

Так кто же ты — саба или свитч? Это не дает мне покоя;)

В некотором роде неизбежно, что мы говорили о D/S не в последний раз. Спустя недели, в первый раз за все время, я могла с кем-то разговаривать о своих причудах открытым текстом. Никто из нас ничего не ожидал. Мы оба были непреклонны в своем нежелании встречаться. Не было ни единого намека, что это во что-то выльется или что мы как-нибудь встретимся. Просто было приятно поговорить о жизни с кем-то, для кого особенное положение вещей не было необычным — иногда мы что-то упоминали мимоходом, не придавая значения, не делая акценты.

Спустя недели, в первый раз за все время, я могла с кем-то разговаривать о своих причудах открытым текстом.

Он рассказал мне, как получал массу порочного удовольствия от своей подружки, хотя их отношения топтались на одном месте, потому что у них было мало общего, кроме сексуальных пристрастий. Я немного рассказала о том, что произошло у нас с Джеймсом, и сочувствие и доброжелательность Адама легли бальзамом на мою израненную душу.

В более игривых разговорах, чаще всего поздно ночью, мы немного обсудили наш опыт. Не в подробностях, а так, в целом, но достаточно глубоко, чтобы я была заинтригована: каким же именно доминантом он мог быть? Для меня было очевидно, что у него было больше опыта в этих делах, чем у меня, и что его больше интересовали психологические аспекты доминирования, чем причинение физической боли. Мне показалось это занимательным. Мне и Адам показался занимательным. И к тому же, он был невероятно вежлив. Он был внимательным и чутким, когда мы беседовали, говорили ли мы о повседневных делах или о глубоко личном.

Время от времени то один, то другой из нас мимоходом делал замечание, что неплохо было бы встретиться и выпить вместе. Но мы ни разу не обсуждали этот вопрос вплотную, вначале используя как оправдание загруженный период новогодних праздников, хотя в январе мы были уже свободнее. Я приняла отсутствие у него настойчивости как знак, что он не интересуется мною в этом качестве, что, конечно, приносило облегчение. Однако такое положение вещей было непонятно. Я не уверена, что имела право чувствовать себя оскорбленной, но в этой весьма нетипичной ситуации это было именно так.

Почему он не интересуется мною в романтическом плане? Я что, пустое место?

Знаю, я помешанная. Но только в мыслях, а их я держу при себе. Однажды после этого мы обсуждали последнюю идею Шарлотты взять Адама с собой и Томасом на манч. Что это за навязчивое желание свести его с кем-нибудь любой ценой?

Адам:

Я сказал ей, что мне это не интересно, но она попыталась убедить меня, что стоит сходить и подыскать кого-нибудь для того, чтобы выпустить пар.

София:

«Выпустить пар»? Попахивает клиникой.

Адам:

Согласен. Не пойми меня неправильно, иногда у меня возникает мысль о некотором мимолетном удовольствии, но я хочу, чтобы это было с человеком, с кем у меня есть хоть какая-то связь. Я хочу быть уверенным, что все пройдет естественно. Я не хочу играть ни с чьими чувствами, будто я использую человека только для секса.

София:

Ты хочешь получить удовольствие с кем-то, кто тоже не хочет отношений, поэтому и не подбиваешь никого ни на что?

Адам:

Точно.

София:

С кем-то, чьи чувства ты не ранишь ненароком, потому что человек хотел большего?

Адам:

Да.

София:

С человеком, во всех отношениях таким же, как и ты, с тем, кто готов к экспериментам и получает от этого удовольствие, но будет продолжать жить своей жизнью?

Адам:

Да, именно так.

Спорим, вы понимаете, к чему все идет? Я не понимала и даже не осознавала, что делают мои пальцы, пока не отпечатала и не отправила сообщение.

София:

С кем-то вроде меня?

Вот черт! Не успела я его отправить, как уже хотела бы вернуть назад. Чем я думала?! Понятно, у меня много месяцев не было вообще никакого секса и еще меньше D/S удовлетворения, но он-то этим не интересовался. Дерьмо! Вот это неловкость! Я начала печатать что-то другое, что могло бы превратить предыдущее сообщение в шутку, но не успела дописать предложение, как на экране вспыхнул его ответ.

Адам:

Да, именно с таким человеком, как ты.

О-о-о-о-о-о!

Глава 2

Первый раз

Дело в том, что сказать что-то под влиянием момента и впоследствии иметь желание или мужество действительно сделать это — две совершенно разные вещи. И это в очередной раз было доказано, когда я читала ответ Адама, заставивший меня улыбнуться и испытать легкое головокружение. А все потому, что он подтвердил: влечение, растущее между нами на основе переписки, не одностороннее. Но это совсем не значит, что мы захлопнули ноутбуки, он прилетел кувыркаться, и мы успели за воскресенье потрахаться пятнадцатью способами. Не то чтобы у меня были какие-нибудь моральные препятствия — какого черта? — мы переписывались достаточно долго, чтобы узнать друг о друге гораздо больше, чем любая пара, подцепившая друг друга в клубе субботним вечером. И я хорошо представляла себе, кто он такой. И, возможно, это не совсем нормально, но именно эти знания заставляли меня перестраховываться, особенно после того, как я так легко и быстро сдалась Джеймсу.

Честное слово, я не знала, что ему ответить. Я редко теряю дар речи, но потом тема секса стала регулярной в наших с Адамом беседах.

Адам:

Мне очень жаль, если ты подумала, что это немного преждевременно (ха! прямо многосерийная драма от ВВС с моим участием), но ты действительно мне нравишься. Я думаю, ты яркая и интересная. За время нашей переписки я пришел к выводу, что мог бы делать жестокие вещи с тобой. И для тебя.

София:

Возможно, это и преждевременно, но я прощаю тебя. Хорошо, что ты не сказал мне это в лицо. По крайней мере, ты не увидел, как я покраснела.

Адам:

Я хочу видеть, как ты краснеешь.

Я разрывалась. Разум все еще говорил мне, что рано снова пытаться идти на какие-либо отношения, тем более по общему соглашению, «для здоровья». Но мое сердце (ну ладно, будем честны, места, расположенные слегка пониже) находило Адама приятным и сексуальным, а поскольку тон его сообщений стал более игривым, чем раньше, я все больше и больше задумывалась: а почему бы и нет?

Мы переписывались достаточно долго, чтобы узнать друг о друге гораздо больше, чем любая пара, познакомившаяся в клубе субботним вечером.

Адам не подгонял с ответом насчет встречи, но наши разговоры все больше и больше приближались к больной теме. Сейчас я могу сказать, что тогда это воспринималось как лекарство, даваемое им в предвкушении того удовольствия, которое мы могли бы испытать вместе, и интригующего меня достаточно, чтобы попробовать. Да и как могло быть по-другому: как копирайтер, он был чрезвычайно изобретателен, когда мы беседовали о том, что могли бы делать. Как-то незаметно со временем наши беседы сместились от вещей, которые мы делали или хотели бы сделать, к вещам, которые мы могли бы делать вместе, и я все чаще обнаруживала, что по ночам, лежа в постели, размышляю о созданных им сценариях.

Диалог наш так и продолжал виться между темами причудливых фантазий и реальной жизни. Однажды на неделе у меня выдались два тяжелых дня, совершенно забитые вечерней работой, и наши имейлы были короткими. Мы обсуждали в основном новости дня. Однако когда на третий день я открыла письмо Адама, то обнаружила длинные абзацы — он выслал мои случайные комментарии по поводу секса без обязательств в виде полноценной истории о нас как главных героях.

Тем не менее понадобилась пара секунд, чтобы я это осознала. Я сидела на работе, за своим столом, и когда просмотрела сообщение, почувствовала, что залилась яркой краской. Я закрыла письмо на случай, если кто-то из нашего офиса вздумал бы подсматривать через мое плечо.

Потом Адам прислал следующее сообщение, чтобы узнать, понравился ли мне рассказ. Я сказала, что еще как следует не прочитала, но была слегка шокирована, получив такое посреди рабочего дня. Его ответ предполагал, что меня потенциально должно волновать его намерение смутить меня.

Адам:

Это заставило тебя покраснеть?

Я почувствовала, что улыбаюсь, несмотря на то, что до сих пор ощущала, как горят щеки. Как будто я собиралась сказать ему об этом!

София:

Хрен тебе.

Ладно, может быть, задним числом я и рассказала ему…

Все это еще больше заставило меня задуматься: каким же доминантом он может быть, как будет контролировать меня?

После этого рабочий день показался мне самым длинным в мире, но в конце концов я попала домой и начала читать историю. Это было потрясающее сочинение. Сценарий был горяч и очень хорошо написан — возможно, это не самый существенный фактор, но поверьте, для меня это важно. К тому времени, когда я дочитала до конца, мои руки уже двигались внутри трусиков.

Поразительно, но он сосредоточился на восприятии женщины-сабы, исследуя ее мысли. В сущности, это была эротика, которой я наслаждаюсь в любом случае, но помимо этого я нашла интересным выбранный им стиль изложения — глубокое проникновение в суть чередования страха и возбуждения, понимание и объяснение ее образа мышления, ясно показывающее, насколько он проницателен. Все это еще больше заставило меня задуматься: каким же доминантом он может быть, как будет контролировать меня? И конечно, как легко он сумел разобраться в моих собственных реакциях, если мы никогда не были вместе? Он определенно был умен.

Как только я завершила чтение, сразу же открыла почту и послала ему сообщение.

София:

Наконец мне удалось уединиться и прочитать до конца. И я просто хочу сказать тебе громаднейшее спасибо за эту историю. Она восхитительна. Никто и никогда еще не писал для меня ничего подобного (вот в чем опасность быть профессиональным сочинителем).

Адам:

Ты слишком доброжелательна. Я рад, что тебе понравилось. Ты протекла?

Руки замерли над клавиатурой. Конечно же, я протекла. И мы оба это знаем. Так почему же так трудно написать об этом?

София:

Да.

Адам:

Хорошо.

С того момента в нашей переписке по электронке появилось некоторое количество непристойностей. Адам не выставлял никаких требований, не действовал как какой-то сверхдоминант, но делал такие супервежливые замечания, что у меня не было сил отказать — и в это время я мысленно проклинала необходимость угождать, так присущую моей натуре. Но я знала, что это было нечто большее. Все сильнее и сильнее мне хотелось угождать именно ему.

Для него я тоже написала историю, вложив в нее множество мыслей, возникавших у меня ночью в постели, по поводу того, чем мы могли бы заниматься вместе. Он прислал мне сообщение, рассказывающее, какое удовлетворение он от этого получил и что у него возникла эрекция. И то и другое вызвало у меня дрожь возбуждения. Потом он предложил несколько вещей, которые мы могли бы осуществить, из того сценария, который я набросала, и в итоге у нас получилась творческая непристойная беседа.

Это было огромнейшее удовольствие. Ничто не имело пределов — отчасти из-за спокойной открытости Адама, отчасти оттого, что наша дружба была относительно недавней, не возникало опасности сказать что-то грязное, что могло бы навсегда ее разрушить — и мы могли говорить обо всем: о фантазиях, ограничениях и поощрениях. Для меня это был новый уровень общения, и он был действительно прекрасным и раскрепощающим. Часто он был и просветительским, например, когда стало очевидным, что мы оба достаточно непредвзяты в своем отношении к D/S.

Адам:

Я нахожу весь этот вздор с именованием «Мастер» или «Господин», по сути, немного стесняющим. Ты не обязана награждать меня специальными титулами, чтобы выразить уважение в подобной обстановке.

Я не успела даже начать печатать ответ, как пришло следующее сообщение.

Адам:

Я люблю D/S и его динамику, но не отношусь к тому типу мужчин, которые желают жить таким образом все время. Я знаю некоторых людей, которые одержимы идеей полного послушания и подчинения сабмиссива, но, честное слово, мне кажется это слишком скучным. Для меня «покорный» не означает «пассивный». Должна быть какая-то изюминка. Частично это касается противостояния: как я могу заставить тебя сделать то, что мне хочется? Чем и как ты ответишь? Но большей частью еще и потому, что хочу получать удовольствие от бесед с партнером — спорить о политике, о разных делах (любых, кроме секса), которыми мы оба увлечены. Суть в том, где и от чего получать удовольствие, в какой ситуации.

Мотивации Адама были очень созвучны моим собственным, и его идеи по поводу желаемого им образа сабы полностью мне подходили.

Эти сообщения вызвали у меня улыбку и облегчение — мотивации Адама были очень созвучны моим собственным, и его идеи по поводу желаемого им образа сабы полностью мне подходили. Он мне нравился, но я не собиралась быть «с постоянно опущенными глазами, именуя себя в третьем лице» — тем видом сабмиссива, который так любят некоторые доминанты. Адама это тоже не интересовало. Уф! Я всегда была совершенно уверена, что у него не возникают комплексы, когда с ним не соглашаются или высмеивают, но всегда лучше быть уверенным на сто процентов.

София:

По иронии судьбы я наслаждаюсь противостоянием сабмиссива. Я не могу понять, что это значит: мы действительно совместимы или нет.

Адам:

А не может быть и то и другое? Это, несомненно, будет интереснейший эксперимент.

Мы обсуждали мои ограничения наравне с его — еще одно утешение; я никогда не была с доминантом, который так много говорил бы о своих ограничениях — обычно это не имеет особого значения. Адам спрашивал, не возражаю ли я против игр с удушением и пощечин. У меня был ограниченный опыт по первому пункту, а вторым я была заинтригована, но объяснила, что хотя мне любопытны оба, и они кажутся мне возбуждающими, теоретически это вещи, которые я опасаюсь попробовать в первый раз.

Адам:

Не беспокойся. Мы не будем злоупотреблять новым. Если мы и займемся этим, то будем делать медленно и постепенно.

Я успокоилась.

Мы переписывались так каждую ночь в течение нескольких недель, доводя друг друга до легкого сумасшествия от страсти, хотя не все разговоры были о сексе — иногда наши мысли мгновенно меняли направление, например, когда мы смотрели одну и ту же телепередачу, каждый в своей квартире. Однажды Адам сказал, что на следующий вечер у него запланирована большая вечеринка с друзьями, и он не сможет быть на связи.

Я признаю, мысль, что я не поговорю с ним, показалась необычной, но я пожелала ему хорошо провести время и сказала, что смогу побеседовать с ним через день. Невозможность поговорить с ним странно повлияла на меня, я была не в духе. Моего решения оставить Адама в покое и не писать ему ни сообщений, ни на почту придерживаться было трудно. Вряд ли даже забавный комикс, который я сию минуту читала, смог бы удержать меня до утра.

Около 7.30 вечера мой телефон тренькнул, и я решила, что выдержать такое трудно не только мне. Это был текст от Адама:

Привет, красавица. Как

поживаешь? Хорошо ли ты

добралась домой

со своего совещания? Х

Я практически поздравила себя, удостоверившись, что он обо мне думал. Ненормальная? Да. Но я и была такой.

Все в порядке. Добралась

недавно. Прямо сейчас

смотрю телевизор и ужинаю. Х

Признаю, это не самое захватывающее из посланий, но это была правда. К тому же я не пыталась вовлечь его в длительную беседу, поскольку он был не дома, а с друзьями.

В течение следующего часа он прислал еще несколько SMS. Его сообщения становились более частыми.

Я знаю, ты можешь подумать,

что это говорит хмель, но мне

не хватает нашего сегодняшнего

разговора. Разврат и прочее. Х

Втайне опасаясь, что, возможно, дело все же в алкоголе, я ответила; но если и была хоть какая-то мудрость, которую я постигла в университетские годы, так это не спорить с пьяным, пока он не протрезвеет. Поэтому я сообщила ему, что чувствую то же самое, но что он должен сосредоточиться на общении с друзьями. Он ответил быстро, отметив, что у них большая компания, там много всяких разговоров, поэтому то, что он делает, не выглядит слишком невежливо. Я не была в этом убеждена, но я вообще отношусь к тому типу людей, которые звереют в то время, когда кто-то достает в ресторане телефон, если только он не врач «Скорой помощи», великий вождь свободного мира или кто-нибудь в этом роде. В то же время я была польщена, что он все еще хочет поговорить со мной. А он действительно хотел. Грамматика Адама становилась все хуже по мере того, как он пьянел, речь — непристойнее, к концу это уже определенно был, говоря печатным языком, секстинг [2].

Было горячо и, как ни странно, еще горячее от того, что он сидел с компанией в пабе, в то время как я удобно расположилась дома на диване и могла делать что угодно в соответствии с любыми похотливыми желаниями. Он только прислал мне сообщение, в деталях описывающее, как он сжимает мои соски, и я тут же испытала прилив вдохновения, как использовать преимущество своих условий. Я воспользовалась камерой телефона, чтобы сфотографировать грудь, показывая, как мои соски затвердели.

Я воспользовалась камерой телефона, чтобы сфотографировать грудь, показывая, как мои соски затвердели.

Ну, я не безрассудна, по крайней мере, настолько. После этого я сразу удалила картинку, а лица моего на ней и не было — тороплюсь добавить, не потому, что у меня были особые опасения насчет благоразумия Адама, а больше оттого, что если вдруг кто-нибудь из нас потеряет телефон, то я бы не хотела, чтобы фото моей ухмыляющейся рожи и голых сисек стало достоянием какого-то случайного человека, нашедшего трубку.

Когда телефон звякнул, оповестив о новом сообщении, я разнервничалась перед тем, как его прочесть. Только что, чисто из собственного великодушия, я отправила Адаму фото своих грудей. Кто нашел это свидетельство похоти? Что, если его увидел кто-то из его друзей? Сообщение открылось:

Ты восхитительна. Х

Я не смогла решить, касается это конкретно моих грудей или было сказано о моей новообретенной склонности к секстингу, но в любом случае это был комплимент, и я была счастлива.

С этого момента и по мере того, как разгоралась вечеринка, общение становилось все жарче и непристойнее. В итоге я получила сообщение, что он уже дома, чувствует себя немного пьяным, но лежит в постели и радуется, что наконец у него есть возможность заняться мастурбацией.

После несколько развязного сообщения о том, как я была потрясена его самообладанием и что наверняка это хорошая вещь, потому что иначе он прибил бы таксиста, мой телефон неожиданно зазвонил.

Это было не сообщение. Он звонил мне по-настоящему.

Я понимаю, что после всего этого надо быть дебилкой, чтобы почувствовать себя неловко, но так и было. Я ответила с некоторой тревогой. Может быть, это мои комплексы, может быть, знак большей раскрепощенности на письме, но я действительно разговаривала с ним, испытывая смущение после всех этих похабных текстов. Да, печатать определенно проще.

Я даже не успела убедиться, что он имел в виду, как оргазм обрушился на меня; но потом услышала его стон и все поняла.

Когда он поздоровался, то первое, о чем я подумала, что забыла, а может, и вообще не обратила внимания на то, какой у него притягательный голос — глубокий, успокаивающий. Второе — уже с немалым облегчением — хотя и было слышно, что он выпил, но чувствовалось, что не до поросячьего визга. И в самом деле, он начал говорить со мной очень связно и с еще более творческим подходом к непристойностям. Пока мы разговаривали, по его совету я запустила руку в трусики, и вскоре почувствовала, что оргазм на подходе. Он, должно быть, слышал, как изменилось мое дыхание, потому что неожиданно его голос выдал мне в ухо самое неподходящее моменту заявление.

— Не кончай пока, София, пожалуйста!

Что? Он разыгрывает меня?! Я попросила его повторить только что сказанное. Увы, я не ошиблась.

Я оттягивала так долго, как только могла, меняя движение пальцев, но, откровенно говоря, это было трудно хотя бы потому, что до этого мы завели друг друга до безумия.

Наконец он заговорил снова, попросив кончить сейчас, кончить вместе с ним. Я даже не успела убедиться, что он имел в виду, как оргазм обрушился на меня; но потом услышала его стон и все поняла. От этого я улыбнулась.

Мы переписывались утром после этого. Немного экстравагантных фантазий, немного реальности. Это было приятно и дарило ощущение, что не все между нами построено на сексе. Хотя большая часть — да, и это было хорошо.

Под конец он спросил, не хочу ли я обсудить с ним наше предстоящее D/S развлечение. Моя задача была облегчена, потому что мы переписывались до этого, и я знала, каким будет мой ответ. Это не означало, что мне неинтересно немного поиграть с ним перед тем, как отвечу.

— Вряд ли уместно задавать такой вопрос кому-то, кто только что испытал оргазм.

Он засмеялся, и такая почувствовалась теплота и доверительность в этом, что я улыбнулась в темноте своей спальни.

— Все же будет лучше спросить после, чем передтем, как я позволю тебе кончить.

Я недовольно хмыкнула.

— На самом деле это не было «позволить», речь шла не о разрешении. Ты попросил меня подождать, и я сделала это. Ты пока еще мне не хозяин.

— Пока нет.

Я не могла определить, был ли он согласен со мной или указывал на скрытое согласие в моих словах.

— Ты права, я просил тебя. Конечно же, я мог и не быть настолько вежливым, если бы действительно являлся твоим хозяином.

Сердце мое забилось сильнее только от одной мысли об этом. Правильно, давай сделаем это.

— Возможно, нам надо это выяснить.

И мы начали строить планы, что он заглянет ко мне на следующих выходных.

Итак, интересно, какой же этикет надо соблюдать, когда кто-то заглядывает в гости исключительно ради секса? Должна ли я запастись вином? Вдруг он захочет поужинать? А не будет ли он рассматривать еду как отвлекающий маневр? Голова моя целый день раскалывалась от противоречивых мыслей. Было воскресенье. Адам пошел со своей семьей праздновать день рождения, а его приход ко мне был запланирован на начало вечера. Теоретически у меня был выходной, но после того, как я послонялась по квартире и была на грани нервного срыва, то решила заглянуть в офис, чтобы записать парочку интервью перед тем, как отправлюсь в магазин, раз уж я решила угостить Адама приличествующими случаю закусками и напитками.

Я купила вино и решила испечь хрустящее шоколадное печенье на случай, если он попросит чаю. Я надеялась, что хлопоты по выпечке и приготовлению крема, которые я делала миллион раз, успокоят меня, умиротворят и приведут в чувство. То, что мне предстояло, не было чем-то экзотическим, чего я бы не делала раньше, и поэтому мне не давало покоя, что я получу взамен. Я пыталась собрать воедино то, что я о знала об Адаме, и на что он намекал, чтобы почувствовать, каким же человеком он окажется — каким доминантом, — который, вне всяких сомнений, превзойдет всех доминантов, отношения с которыми у меня были до этого.

Для начала я быстренько выполнила все предварительные ритуалы, которые позволяли мне чувствовать себя комфортно перед человеком, который увидит меня голой, — и бритье, и эпиляцию, и очистку, и увлажнение. Я почувствовала острую боль, вспомнив, что последний раз я так тщательно готовилась к приходу Джеймса в те последние и самые значимые выходные, воспоминания о которых до сих пор тревожат мои сны, и я просыпаюсь разбитой, раздраженной и до проклятия влажной. Я пыталась разобраться в себе, понять, стоило ли это делать — если по договоренности (да ладно, какая договоренность? — вспомним, что предложение исходило от меня) о том, что мы встречаемся по-дружески, я возвращаюсь на тот путь, который проделала вместе с Томасом, и в итоге решила, что это не для меня. И потом, если я знаю, что я хочу D/S в отношениях, но не хочу отношений, плохо ли желание получить с кем-нибудь, явно порочным и заслуживающим доверия, немного безграничного удовольствия без обязательств? Жизнь действительно ничему меня не научила? Это ужасная ошибка? Или резкое помутнение рассудка?

Но между этими, честно говоря, пугающими мыслями, от которых я не могла избавиться, было еще и немалое количество вожделения от процесса созидания. Чем больше я переписывалась с Адамом, тем больше мне становилось интересно. Я все еще была недовольна тем фактом (спасибо посредничеству Томаса и Шарлотты), что он знал о моих сексуальных наклонностях задолго до того, как я узнала о его, прямо-таки несправедливое преимущество с самых первых разговоров. Но довольно и того, что речи Адама заинтриговали меня, настроили на соответствующие мысли и заставили с интересом ожидать, как он пойдет на сближение и как сможет ввести меня в динамику господства и покорности.

Я знала, что Адама не настолько волнует боль, насколько она была интересна другим доминантам, с которыми я была раньше. Он больше сосредоточивается на получении удовлетворения от унижения, и мысль об этом интриговала и слегка щекотала нервы. Я делала массу унизительных вещей перед этим, в особенности с Томасом и Шарлоттой, однако акцент в основном был на боли. Я знаю, с болью я могу справляться. Что, если унижение будет таким же сильным? Что, если он разозлит меня? Если я покраснею? Ну ладно, понятно же, я буду краснеть, но вдруг это будет чересчур сильно?

Я знала, что Адама не настолько волнует боль. Он больше сосредоточивается на получении удовлетворения от унижения.

Я пыталась успокоиться. Если сотня ударов деревянной ложкой прямо между ног была тем испытанием, которое я могу выдержать, то я, несомненно, смогу справиться с тем, что Адам принесет с собой, верно? Ничего из того, что он мог бы сказать, сделать или заставить сделать меня (непрошеные мысли лезли в голову и поднимали целые вихри новых вопросов), не могло бы потребовать с моей стороны больших усилий, чем эта невыносимая боль, правильно? Я не была так уверена, особенно потому, что не имела никакого представления, что Адам может с собой принести. Неизвестность делала меня нервной, у меня подкашивались ноги, от чего, конечно, я становилась влажной, а потом раздраженной. Через некоторое время он постучал в мою дверь, и я почувствовала облегчение — еще пятнадцать минут, и, наверное, мое самоедство вылилось бы в головную боль.

Когда я открыла входную дверь и увидела улыбающегося Адама, первым моим чувством было замешательство. Как же я не заметила, как у него резко очерчена линия подбородка и как сексуальна его улыбка? В угаре ярости от необходимости улаживать это свидание вслепую, все, что я в мыслях видела перед собой, — это его растрепанные темные волосы и слегка самодовольный вид. Первое можно было наблюдать и сейчас, а от второго не осталось и следа, ну, по крайней мере, на данный момент. Еще, простите мне пристрастие к таким вещам, одет он был в костюм. И сидел он на нем хорошо.

Мы поздоровались, и я отступила назад, чтобы пропустить его внутрь, неожиданно почувствовав неловкость. Адам прошел мимо меня и остановился, не уверенный, куда идти дальше. Я засмеялась, как мне послышалось, тонким голоском, показала на коридор в направлении гостиной и начала болтать какую-то ерунду, чтобы избавиться от неожиданно возникшего неловкого молчания (по крайней мере, я чувствовала себя неловко):

— Я так никогда раньше не делала, в смысле, никто раньше так не приходил ко мне. И я не вполне уверена, как надо себя вести. Не хотите ли чашечку чаю, или кофе, или…

Сейчас я думаю, что, возможно, хорошо, что Адам своими действиями прервал мой монолог, иначе я перечислила бы все напитки, которые были на тот момент в моей кухне. Он двигался так быстро, что я совершенно не успела понять, как очутилась прижатой им — губами к губам — спиной к стене. Я задохнулась от неожиданности, и он этим воспользовался, приоткрыв мой рот и осторожно проникнув в него языком.

У поцелуя был вкус мяты с нотками кофе. Наверное, это было затянувшееся воспоминание об обеде, который только что закончился. Когда мое удивление прошло, я начала в ответ целовать Адама более агрессивно. Внезапно наши языки начали поединок, и он прижал меня к стене сильнее, удерживая бедрами на месте, в то время как его ладони ласкали мои руки, заставив меня слегка затрепетать, прежде чем он мягко коснулся моего лица. Он заправил мне за ухо непослушную прядь волос, и я тихо заскулила, когда его палец коснулся ушной раковины. Он улыбнулся и протянул руку обратно, чтобы сделать то же самое, а я боролась за контроль над своими реакциями, пытаясь получить от поцелуя свое, даже в тот момент, когда извилистое кружение пальца Адама заставляло мои ноги подкашиваться.

— Ты готова? Ты уверена, что хочешь этого? Если нет, я буду совершенно счастлив просто попить чаю.

Я не знаю, сколько мы так простояли. Через какое-то время он прервался, чтобы оглядеть меня на мгновение — мои соски затвердели внутри лифчика, а на щеках был румянец. Он нежно погладил мои волосы и поцеловал в переносицу.

— Ты готова? Ты уверена, что хочешь этого? Если нет, я буду совершенно счастлив просто попить чаю, — он улыбался мне, но в словах чувствовалась насмешка. — Или кофе. Молочный коктейль, если у тебя есть, или…

Я сильно тряхнула головой.

— Я готова. Я уверена. Определенно. — Я усмехнулась нелепости нашего диалога, осознавая, как убедительно прозвучали мои слова.

Он внимательно посмотрел на меня, как будто хотел для себя убедиться, что сказанное мною — правда. Наконец кивнул.

— Хорошо. Вспомни, что мы говорили по поводу стоп-слова и ограничений. Сейчас я собираюсь воздействовать на тебя легко, потому что мы вместе в первый раз, и мне необходимо изучить твои реакции; но если тебе потребуется остановить меня или замедлить, ты знаешь, что сказать?

Я кивнула, снова помрачнев и немного нервничая. Но потом он снова наклонился, и его последнее «хорошо» прошелестело около моей нижней губы, когда он куснул ее, прежде чем снова начать целовать.

Почти сразу, как его губы воссоединились с моими, сила поцелуев Адама изменилась. Они уже не были такими изысканными, как вначале; теперь губы Адама почти сминали мои своим напором, придавливая вниз, пока его язык прокладывал путь. Его руки скользнули к моей заднице, оставив верхнюю часть туловища плотно придавленной к стене, в то время как талию и бедра он прижимал к себе.

Я обхватила руками шею Адама, привлекая его ближе, но он фыркнул мне в рот, быстро сменил положение, чтобы схватить меня одной рукой за оба запястья, заведя их за голову. Минуту я поборолась, чтоб освободить их, но его руки остались неподвижны; и осознание того, что он полностью подчинил меня, быстро накрыло меня всплеском похоти. Адам был ненамного выше меня, но в нем была жилистая крепость — я не могла получить свободу иначе, как с его разрешения. Я снова пошевелила запястьями, пытаясь сдвинуться, но он был непреклонен.

Вдруг другая его рука перестала нежно гладить мое лицо. Она двинулась — на ощупь, сминая одежду, поочередно сдавливая груди, заставляя меня задыхаться, выворачивая пальцами через одежду мои соски. На секунду мои мысли застыли от неожиданности, я не знала, стоит ли пытаться сильнее оттолкнуть Адама, даже когда мое тело изогнулось от его прикосновений, помня о том, как сильно возбуждает меня грубое обращение. На мгновение я улыбнулась. Было забавно, что даже сейчас, после всего, что я испробовала, у меня до сих пор остался этот первобытный инстинкт освобождения, мой мозг протестует против правды моего тела, но каждая клетка моего существа знает: это то, чего я хочу. Умоляет об этом. Тоскует по этому. И я не могу дождаться, чтобы посмотреть, как это произойдет.

Мне не пришлось ждать долго, чтобы обрести желаемое. Неожиданно мы начали перемещаться. Адам протащил меня по коридору, продолжая крепко сжимать запястья, на мгновение остановился, чтобы определить, где спальня — точно так же я не могла выбрать, какую купить еду, — а затем открыл дверь и зашвырнул меня внутрь. Он отпустил мои запястья и сел на край кровати, а я стояла напротив, не зная, что делать дальше.

— Раздевайся!

О! Хорошо. Ну, на самом деле не «хорошо». Кто хочет оказаться быть раздетым таким образом в первый раз? Понимаю, это звучит глупо, но я вообразила, что снять сначала юбку будет менее стыдно. Я редко ношу юбки, но он упомянул, что любит чулки на резинках, поэтому я решила произвести впечатление. Прекратив возню с молнией, я, наконец, позволила юбке свалиться; шелестя, она скользнула вниз по ногам и упала на пол. Я уставилась в одну точку поверх левого плеча Адама, смущенная настолько, что не могла смотреть ему в глаза. Но все же не смогла справиться с собой, чтобы не взглянуть украдкой, не получили ли мои черные чулки одобрения. Я успела уловить проблеск в его глазах и выпуклость в штанах, прежде чем снова уставилась на стену, и знание, что ему было приятно, сделало меня смелее. Я принялась за пуговицы на кофточке.

К тому времени, как мои пальцы, неуклюжие от смеси нервозности и предвкушения, достигли низа, и я уже была готова распахнуть рубашку, мое мужество стало иссякать. Я нерешительно распахнула полы рубашки, и потом, после нескольких секунд тишины, высвободила руки из рукавов и уронила ее на пол.

Я знала, чего он теперь от меня хочет, но была не в состоянии это сделать. Я чувствовала непреодолимую внутреннюю преграду.

Я стояла там в трусиках и лифчике. Возможно, я была одета так, как могла бы одеться на пляж, но ощущала себя гораздо менее комфортно и уверенно. У меня не было желания устанавливать с Адамом зрительный контакт, и я не представляла, что делать теперь. Ну ладно, я знала, чего он теперь от меня хочет, но была не в состоянии это сделать. Я чувствовала непреодолимую внутреннюю преграду.

Его голос заставил меня вздрогнуть.

— Белье тоже! Шевелись!

Я посмотрела на него — взгляд был обнадеживающим, несмотря на то, что руки были сложены так, что, казалось, он не допустит никаких возражений.

— Давай!

Сначала я расстегнула лифчик, освободив груди, открывая пристальному взгляду Адама свои затвердевшие соски — подтверждение того, что если сама я считала сложным возвращение к рабскому мировоззрению (разве это что-то, что вы можете искоренить?), мое тело утверждало абсолютно обратное. Я чувствовала, как горит мое лицо. Интересно, насколько красной я была? Как свекла? Как семафор? Как помидор?

Адам наклонился вперед, его голос звучал по-доброму, с состраданием, но по-прежнему непререкаемо.

— Трусы тоже. Живо! Прекрати изворачиваться. Я хочу видеть твою манду. Хотя резинки можешь оставить. Это я люблю. — Он улыбался мне. — Гадкая девчонка.

Это совсем не согнало краску с моих щек.

Медленно я подцепила пальцами резинку на трусиках и опустила их вниз к коленям, прежде чем снять полностью. Я стояла перед Адамом, голая; комната погрузилась в тишину на долгие мгновения, пока он разглядывал меня.

Смущение становилось болезненным. Я мало уделяю внимания своей внешности, здесь требуется более уверенная и спокойная женщина, чем я, чтобы не чувствовать ничего, кроме застенчивости и небольшого смущения, когда стоишь голая перед объектом своих желаний, который полностью одет и уперся в тебя взглядом.

Он переместился на кровати, стянул с себя пиджак и медленно и деловито закатал рукава.

— Повернись и стань ко мне спиной.

Я должна была почувствовать облегчение — едва ли я могла смотреть ему в лицо, пока это все происходило — но вместо этого ощутила знакомую внутреннюю борьбу, обостренную неожиданной яростью от того, как обыденно он сейчас возился с чем-то в кармане своего пиджака и даже не смотрел на меня, настолько уверенный в моем послушании, что даже не считал нужным смотреть. Я медленно повернулась, судорожно сглатывая, чтобы постараться сохранить самоконтроль и не показать, как сильно он давит на меня.

Адам слез с кровати, и неожиданно я смогла уловить запах его лосьона и почувствовать тепло его тела: он оказался сзади меня, его дыхание щекотало мне ухо. Мне удалось побороть побуждение к дрожи, но я не настолько хорошо могу контролировать свое тело. Мои руки покрылись мурашками. Теперь сердце бьется сильнее; тайна того, что случится дальше, делает меня тревожной, взвинченной, но робкой — ожидание становится таким, как перед началом поездки на американских горках. Я знаю, это особенный аттракцион, с гораздо большим количеством наготы, чем обычно, но я ему верна.

Он снова схватил меня за запястья, завернул их за спину, скрестив и удерживая так, что они покоились на моей заднице. Так же быстро, как оказался рядом, он отошел, и у меня возникло резкое желание сдвинуть руки, но хотя я и знала, что могу это сделать — и он тоже это знал — я не собиралась. Я собиралась покорно ждать в этой позе, что бы ни случилось потом.

Очень быстро мягкая веревка скользнула по рукам вверх, обвив мои обнаженные плечи. Адам затянул ее, и я не могла двинуть руками, даже если бы и захотела. Он быстро работал ловкими пальцами, обвивая веревку вокруг моих рук с интервалами, выше локтей, на предплечья, затягивая петли. Мои руки вытягивались назад еще дальше, а грудь выгибалась вперед. Адам обездвижил меня способом, который я еще не пробовала до сих пор. Это заставляло мою кровь играть. Когда он добрался до запястий, то стал туго оборачивать веревку вокруг них, еще и еще, пока я не почувствовала что-то вроде наручников, а уж это я пробовала много раз. Я проверила, насколько сильно Адам меня связал — незаметно, для себя, а не для него — и когда я осознала, насколько надежно я закреплена, то пришла в ужас от жара, который затопил мою матку. Никто не связывал меня крепче, чем он, однако мои чувства были выпущены на свободу. И от этого я стала влажной.

Послышался глухой удар — Адам отпустил конец веревки, и тот упал на пол, а он стал прохаживаться передо мной, выводя меня из задумчивости. Я потупила глаза, еще не готовая посмотреть ему в лицо, но он думал иначе. Он взял меня пальцем под подбородок и поднял его, пока я не уперлась взглядом в его глаза. Никто из нас не разговаривал. Он насмехался надо мной. Потребовался серьезный самоконтроль, чтобы подавить желание пнуть его. Я все еще фантазировала на эту тему, когда он опустился на колени. Неожиданное движение смутило меня и на секунду заставило забеспокоиться, не лягнула ли я его в действительности. Затем он подобрал веревку и пропустил ее между моими ногами. Когда он поднялся, то подмигнул мне, сильно натягивая веревку, так что она стала сильно давить. Два жгута расположились по обе стороны моей щелки, плотно сдавливая ее. Он закончил тем, что привязал конец веревки к первоначальному узлу на плечах. Это выглядело так, как будто я в дьявольской подарочной упаковке. Давление веревки между ног, эротичность, бессилие — все это давало чувство особенной дрожи в коленках, но я была полна решимости не показывать свою слабость. Я не собиралась давать ему даже намека на то, скольких усилий мне это стоит и как он доводит меня до исступления, хотя думала, что, возможно, за его улыбкой что-то последует.

Он отошел в сторону, любуясь произведением — то ли своим веревочным плетением, то ли моим телом, а может, сочетанием того и другого — перед тем, как снова начал прогуливаться позади меня. Вдруг невозможность видеть его и его действия стала меня нервировать, потом вдруг его руки вытянулись по обе стороны моего тела, появившись в поле зрения, и снова резко схватили меня за груди. Он грубо щупал и мял их, щипал соски пальцами так сильно, что я вздрагивала, хотя изо всех сил старалась дышать носом, чтобы он не услышал предательского вздоха. Я знала, что это бессмысленно — он и так все знает, — но сопротивление все еще казалось важным.

Он отошел в сторону, любуясь произведением — то ли своим веревочным плетением, то ли моим телом, а может, сочетанием того и другого.

Он наклонился, прошептав мне на ухо, что я красивая и смелая, но к тому же исключительно порочная, раз позволяю ему делать с собой такие вещи. Я на секунду закрыла глаза, борясь за самообладание, прежде чем повернулась и сердито уставилась на него. Моя ярость довела его до смеха, а слова, которые последовали за этим, заставили меня снова закрыть глаза, на этот раз от смятения и ужаса.

— Давай, София, мы же оба знаем, что это правда. Если нет, то веревка между твоих ног не была бы мокрой, а?

Ублюдок.

Он знает, и я знаю, что протекла. Поцелуй и состояние бессилия и униженности способствовали повышению температуры между ног. Но внезапно мне захотелось сделать что-нибудь, что в моей власти, чтобы остановить его в обнародовании этого непреложного факта.

Его руки проследовали вниз по моему телу, скользя по обеим сторонам, двигаясь к бедрам. Я отчаянно старалась увернуться, сдвинуть ноги, но равновесие было неустойчивым, и я чуть не упала. Он схватился за веревочную петлю, удерживающую мои ноги вместе, и толкнул меня назад, в вертикальное положение, прежде чем вернуть свои руки мне на грудь. Затем снова наклонился.

Его голос звучал в моих ушах негромко, но был строгим и сердитым.

— Не валяй дурака. Делай, что говорят, или пожалеешь.

Я не могла ничего сделать.

— Ты же мне ничего не говоришь. Я бы подчинилась.

Не знаю, чего я ожидала, но его смех удивил меня и наполнил всплеском теплоты.

— Я считаю, само собой разумеется, что ты держишь ноги раздвинутыми, пока я пытаюсь просунуть туда руку.

Я сглотнула снова и кивнула. Я изо всех сил старалась устоять, когда его руки бродили у меня между ног. Я парадоксальным образом и желала его, и хотела, чтобы его и близко там не было. Но, к моему большому разочарованию, он так и не дотронулся до главного. Вместо этого он повозил пальцем по веревке с обеих сторон, несомненно ощущая, насколько сырой сделало ее мое возбуждение. Он снова засмеялся, и меня окатила волна ярости и унижения. Я никогда не встречала никого, кто бы настолько сбивал меня с толку, как он, и невероятно расстроилась: неожиданно пришло понимание его стиля доминирования, и это довело меня до белого каления.

Он схватил меня за волосы и потащил в сторону кровати. Снова отсутствие возможности двигать руками и веревка между ног помешали удержать равновесие, но в этот раз я не упала. Мне удалось оставаться в вертикальном положении достаточно долго, Адам успел швырнуть меня на кровать лицом вниз, и возможности смягчить падение связанными руками не было.

Я жадно смотрела, как он раздевается, снимая одежду без смущения, можно сказать, с удовольствием.

Затем он перевернул меня лицом вверх. Это было не намного комфортнее, учитывая, что веревка врезалась в ляжки, но это означало, что наконец-то я смогу увидеть его раздетым. Я жадно смотрела, как он раздевается, снимая одежду без смущения, можно сказать, с удовольствием. В своей позе я чувствовала себя еще более беспомощной. Я сжала кулаки, насколько было возможно, желая дотронуться до него, помочь и даже, если получилось бы, толкнуть.

А потом он стоял передо мной, и его член демонстрировал мне жемчужину предэякулята на самом кончике. Заманчиво. Ах, как заманчиво! Он был полностью выбрит — что-то, чего я не пробовала ни с одним любовником, но от чего — я сразу определила — готова получить удовольствие.

Он молчал, но от того, как он складывал свою одежду на кровать, я бессознательно, отчаянно открыла рот: невыносимое желание попробовать его затмило все в моем мозгу. Он не стал мешкать и быстро задвинул мне в рот. Я попыталась сосать, но он так же быстро выдернул перед тем, как снова податься вперед, не желая давать мне контроль даже в этом единственном аспекте. Вместо этого он принялся трахать мое лицо, все быстрее и грубее, и, схватив меня за волосы, вдавливал под свой член, пока я не почувствовала, что он своим весом передавил мне горло, заставив меня подавиться и сопротивляться, чтобы дышать.

Когда я захрипела, он приподнялся на мгновение, дав мне передышку, буквально лишь для того, чтобы набрать воздух в легкие. Его член был на уровне моих глаз, покрытый смесью слюны и предэякулята, которые он и вытер о мое лицо. Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться, но чувствовала, что они полны слез стыда и ярости.

Неожиданно я почувствовала, что он двигает меня — переворачивает лицом вниз. Меня накрыла волна облегчения от перспективы зарыть лицо в одеяло, пряча замешательство от того, сколько унижений мне досталось. У меня возникла передышка на пару секунд, пока он шевелился позади, но красноречивый звук рвущейся обертки презерватива давал ясно понять, что это временное явление. Затем руки Адама оказались на моей заднице, раздвинули ягодицы и потянули веревку, которая надавила на влагалище настолько сильно, что мне пришлось прикусить губу, чтобы подавить стон.

Он забрался на меня, отбросил в сторону веревку и стиснул своими ногами мои, так что я почувствовала еще большую скованность, чем до этого, так как его член давил на промежность. Наклонившись вперед, он вошел внутрь. Руки Адама, расставленные по обе стороны от моей головы, приняли на себя его основной вес, но тело все еще давило на мои связанные руки, а дыхание разрывало слух. Он подавил меня, лишил возможности двигаться, а теперь использует, проталкиваясь все глубже и глубже. Это было интенсивно, плотно, я была на грани клаустрофобии. Его тело еле двигалось над моим; он пригвоздил меня к месту — еще один способ обездвиживания вдобавок к остальным.

Больше я не могла терпеть. Я переместилась прямо под ним, двигая бедрами в молчаливом приглашении: пожалуйста, трахни меня! Я не могла заставить себя попросить вслух, а он не отвечал; вместо этого он игриво шлепнул меня по заднице, без слов давая приказ оставаться на месте.

И я осталась неподвижной, но это была пытка. Руки начали ныть, а при том, что он удерживал меня всем телом, вряд ли я смогла бы ими пошевелить. В какой-то момент просветления я пришла в ужас, заметив, что бессознательно сжимаю и разжимаю пальцы на ногах — по-видимому, оттого, что только они и не были связаны. Вдруг я осознала, что мои бедра изнутри влажные, и я отчаянно нуждаюсь, чтобы начать движение, хотя и была уверена, что нет никакого смысла пытаться заполучить Адама, пока он сам не созреет.

Его дыхание в моих ушах, голос, отражавший получаемое им удовольствие, приближали меня к концу еще больше.

Наконец он принялся трахать меня, жестко и грубо, с ударами, которые сводили на нет все мои попытки соблюдать тишину, так как иногда я громко стонала, особенно когда он немного сдвигался, и веревка, проходившая между ног, раздирала клитор. После всего предыдущего растравливания и предвкушения оргазм подкатился быстро, и я неожиданно почувствовала, насколько близка, чтобы кончить, чувствуя, как от напора дрожат мои бедра. Он понял неизбежное на пару секунд позже, но не собирался оставлять мне власть даже над этим.

— Еще нет, пока я не скажу, — шептал он мне в ухо.

Я старалась отогнать приближение потока, контролировать себя, доставить ему удовольствие, показать, как я умею дожидаться, но он затруднял это; его неумолимый темп еще ближе подводил меня к оргазму. Его дыхание в моих ушах, голос, отражавший получаемое им удовольствие, приближали меня к концу еще больше.

Наконец, он сжалился.

— Можешь кончить, — сказал Адам, и я выполнила приказ, почувствовав, как он, кончая, дергается внутри меня, в то время как меня накрыл собственный оргазм. Все это снова заставило пальцы ног сжаться, но тут я опустилась с небес на землю и почувствовала и смущение, и испуг, и раздражение: до какой же степени он способен меня контролировать!

Дыхание Адама было все еще тяжелым от собственного оргазма. Он поднялся и начал меня развязывать, и я почувствовала себя странно и от освобождения, и от того, что он уже не на мне. Его лицо было подкупающе серьезным, когда он рассказывал мне, что не хотел держать меня связанной так долго в первый раз. Он проверил мои руки на покалывание, затекание и подвижность после такого длительного перевязывания. Я честно отвечала на его вопросы, но была в каком-то сонном помутнении: возбуждение от всего произошедшего в сочетании с силой оргазма, понимание, что я гожусь на большее, чем просто лежать, уставившись на перекрестья веревок, оставивших отпечатки на моих руках, подергивание пальцев, любящих эти ощущения… Наконец, когда я была уже развязана и Адам удостоверился, что ничего не оказалось слишком болезненным или чересчур сильным, он вытащил меня на ковер и чмокнул в нос. Я почувствовала прилив нежности; мне до сих пор было хорошо, и я искренне наслаждалась всеми чувствами, которые ему удалось извлечь из моего тела.

Я почувствовала некоторое несоответствие, в первую очередь от того, что я до сих пор так мало знаю о его повседневной жизни. Как он пьет чай? За какую футбольную команду болеет? Но каким-то образом казалось, что мы очень хорошо подходим друг другу.

Мы долго, лежа, болтали после всего этого. Так как я медленно приходила в себя, то спрашивал он: что мне понравилось больше всего, что показалось самым трудным, чего бы я больше никогда не хотела делать и что обязательно повторила бы. У меня никогда не было никого, кто обсуждал бы это настолько основательно сразу после, и это было так интимно. Я могла бы довериться ему в этом вопросе.

Мы часто прерывались на поцелуи. Он благодарил меня за послушание, податливость, удовольствие. Я улыбалась, краснела и пыталась не смотреть ему в глаза, когда он говорил об особенно неприличных вещах. С неожиданной злостью на себя я начала думать о неуклюжем сватовстве, организованном Томасом и Шарлоттой.

Мы согласились, что ему не стоит оставаться на всю ночь, но он был со мной до двух часов и ушел только потому, что у нас обоих рабочий день начинался рано, а ему еще предстояло ехать через весь город в часы пик. Мы даже не попробовали печенье. Я отправила Адама домой с этим печеньем, упакованным в пластиковый контейнер. С одной стороны, я чувствовала себя немного глупо, делая это, но с другой стороны, мне хотелось, чтобы у него было это печенье, которое я пекла именно для него. На следующий день он прислал мне свое фото с кружкой чая на работе. Я улыбнулась и ответила. Неожиданно мы снова начали переписываться.

Глава 3

Фантазии и реальность

Помню, еще до того, как эта ночь закончилась, я захотела видеть его снова. Да, я знаю! Вот они, все мои «никаких обязательств, просто развлечение»! Ну что тут скажешь? Адам мне нравился. Он был веселый, сам над собой посмеивался, с ним было приятно поговорить. Между сексуальными утехами мы лежали в темноте и обсуждали политику и телевидение, рабочие моменты и фильмы. И хотя я злилась, не желая признавать их правоту, и до сих пор не одобряла их поступок, но Шарлотта и Томас нашли именно такого парня, с которым мне хотелось бы встречаться.

Это «пряничное сообщение» было первым среди многих, присланных им в последующие несколько недель, и я была действительно счастлива ответить не него. Мы болтали о множестве самых разных вещей — от сюжетов, над которыми я трудилась, до вопросов, которые он решал с коллегами по работе, — и он начал заходить ко мне после работы в течение недели, если мы оба были свободны. Мы прилипали друг к другу, как только он переступал порог, и немедленно начинали целоваться, срывая друг с друга одежду, отчаянно спеша удовлетворить наш сексуальный аппетит. Это было замечательное, порочное, первобытное веселье. После этого мы пили чай и болтали обо всем и ни о чем, и это было и расслабляюще, и непринужденно, и естественно. Я ждала его визитов с нетерпением и начинала понимать, что он больше всего соответствует моим представлениям об идеальном порочном любовнике.

За исключением, конечно, того, что мы вроде бы уже договорились, что не собираемся встречаться, что у нас случайная связь.

Чушь.

Конечно, были в этом и положительные стороны, все эти «мы не собираемся встречаться» открывают дорогу полному и открытому обсуждению таких вещей, о которых, возможно, не очень удобно говорить с тем, с кем предположительно может возникнуть долгая крепкая связь. Мы фантазировали о том, как он будет врываться в мой дом, чтобы пугать меня, когда я сплю.

Ладно, я слегка преувеличиваю. Но не намного. Я начинала понимать, что он больше всего соответствует моим представлениям об идеальном порочном любовнике.

Мы обсуждали давние фантазии. Вещи, которые всегда хотели попробовать, но которые по тем или иным причинам было невозможно осуществить. Я была менее опытна, чем он, в частности, в D/S терминах, поэтому мой список был длиннее, а если учесть, что мы лежали в постели, беседуя об этом, и он пробегал пальцами по моей руке вверх-вниз, мне показалось, он отчасти заинтересовался моим страстным желанием быть захваченной во сне — проснуться от того, что кто-то придавливает меня, бьет и трахает.

Как и все остальное, это было из области фантазий. Что касается безопасности, я очень мнительный человек. Оконные защелки у меня всегда закрыты, я не горю желанием, чтобы дверь в мое жилище взломали, а сама я была атакована и изнасилована в собственном доме какими-то грабителями. Это должен быть кто-то, кому я доверяю, кто-то, кого я хочу видеть в своей постели, и в рамках предварительно согласованных (хотя определенно в грубом D/S стиле) границ. Но я лелеяла мысль о том, чтобы меня застали врасплох.

Мы долго беседовали на эту тему, так что даже сами разговоры разогрели меня. Я говорила сбивчиво, таинственным голосом — даже при всей моей открытости для фантазий и зная, что Адам понимает контекст, в котором мы должны будем действовать, — это все равно оставалось для меня особым табу: говорить о желании быть разбуженной кем-то, трахающим меня. Адам говорил громче, менее интимно, к тому же явно наслаждался разговором, если даже мой зад ощущал его возбуждение, когда он шептал мне на ухо, что произойдет дальше. Так как он начал задавать больше вопросов, а я, отвечая ему, запиналась, то решила, что он издевается над моим смущением и неловкостью, и, зная, как я намокла, наслаждается мелким унижением, которое мне доставляет обсуждение этой темы. Я уже немного привыкла к его ни на что не похожему стилю доминирования, и, казалось, он ставит меня на задние лапки быстрее, чем это было в прошлом. Если в хорошем настроении Адам был не против небольшого пощипывания сосков или трепки, то в остальном его доминирование было психологическим — больше словами и действиями, чем болью. Это неизменно поражало — как он смог так глубоко подчинить меня и изменить мышление без боли, которая до этого составляла ключевую часть моего опыта?

К тому времени, когда мы закончили все это обсуждать и он уже рассказал мне, как это можно осуществить, он успел просунуть руку между моих ног, рассказывая, как я была отвратительна, когда мне в голову пришла эта мысль. Это уже напоминало какой-то план.

У меня не было запасного ключа. Если бы он имелся, все было бы намного проще. Я долго заставляла себя крепко заснуть накануне ночи, в которую, по договоренности, это должно было случиться.

Мы условились, что я могу положить ключ от входной двери в конверте внутрь мусорного бака для бумаги, который стоял около входной двери. Даже если кто-то подберется к моей двери, чтобы порыться в коробках из-под хлопьев и старых газетах, была надежда, что старый конверт из-под рекламных рассылок, по-видимому, случайно прилипший к обрывку скотча на стенке бака, не будет замечен. Было бы слишком сложно предположить, что в нем находится ключ от моей двери — по крайней мере, так я успокаивала себя, лежа в постели и старательно пытаясь заснуть, после того как в полночь пробралась на темную и пустынную улицу, чтобы прилепить ключ на место.

Чтобы подготовиться ко сну, потребовалось много времени. Я нарядилась в кружевные сексуальные трусики вместо того, что надеваю обычно — как правило, либо ничего, либо флисовая пижама, в зависимости от погоды. Несмотря на то, что время года, безусловно, соответствовало пижамному фасону, в этот раз я выбрала не его. Мне было совершенно некомфортно, а еще я нервничала по поводу ключа, который находился снаружи (несмотря на то, что я знала, что с ним все в порядке, и даже если кто-нибудь увидел, как я выходила, то все, что он мог заметить — как я выбрасываю старые газеты), и, конечно, что сделает со мной Адам, когда заберется в дом. Он просил меня не доводить себя до оргазма перед сном, и в то время, как одна моя половина была недовольна приказом, вторая считала, что было бы невежливо препираться, коль уж он согласился исполнить такую давнюю фантазию. Однако мое тело привыкло засыпать в послеоргазменной дымке, и это сделало процесс отключения еще более трудным. Я лежала, наблюдая изменения светящихся цифр на экране часов, мозг отсчитывал время, воображение и нервы рисовали все более фантастические картины, а я становилась все более раздраженной. Больше я не собиралась таким образом отходить ко сну.

У меня зачесался нос, а может, что-то попало на лицо. Я попыталась вынуть руку из-под теплого одеяла, чтобы избавиться от этого, но оказалось, что она запуталась. С минуту я боролась, однако снова сонно перевернулась лицом в подушку. Двигаться оказалось трудно.

Вдруг я полностью проснулась, сердце застучало — я решила, что кто-то лежит со мной на кровати и частично на мне, мешая выбраться из-под одеяла. Я знала — это он. Я была уверена, что это он. Это был его запах, запах привычного лосьона. Я так думала. Но не могла видеть его лица и нервничала от необходимости убедиться. А что, если это не он? А что, если кто-то другой видел, как я приклеиваю конверт внутри бака? А вдруг это тот парень, который живет через дорогу и однажды принял мою посылку? Или случайно забредшие подростки, которые прогуливались поздним вечером и увидели, как я украдкой роюсь в мусоре? Я знаю свою фантазию, и сердце уходило в пятки, но видеть его я не могла. Мне нужно было удостовериться. Я открыла рот, чтобы произнести его имя, прежде чем сонным сознанием поняла, что не могу это сделать: чья-то рука запечатала мой рот. Я была озадачена. Спальня была освещена утренними лучами. Думаю, было шесть или семь утра. После всех моих переживаний по поводу невозможности уснуть, оказалось, я выспалась просто отлично. По крайней мере, очень хорошо. Если бы только я смогла украдкой взглянуть на его лицо, чтобы убедиться, то могла бы наслаждаться гораздо больше. Вместо этого присутствовало чувство страха, ощущение опасности. Что, если это все-таки не он? Как я могу быть уверена?

Вместо этого присутствовало чувство страха, ощущение опасности. Что, если это все-таки не он? Как я могу быть уверена?

Я пошевелилась на кровати, пытаясь выбраться из своего кокона, перевернуться, увидеть его мельком, только чтобы знать для определенности. Он и дальше придавливал меня своим весом, и я фыркнула у него в руках, злясь на свое положение; хрип моего горла пытался выразить что угодно, лишь бы получить от него ответ. Если бы он заговорил, я бы его узнала, и все было бы в порядке. Ноздри переполнились запахом кожи от его перчаток, когда рука плотнее зажала мой рот, сильно надавив на губы, и неожиданно голос прошептал мне в ухо: «Тс-с-с-с-с-с». Был ли это тот мужчина, с которым я лежала несколько дней назад и обсуждала, как горячо это будет, или кто-то совершенно другой? Чем дольше мы лежали, тем больше я убеждалась, что это первый, а не второй, но от этих пяти процентов неуверенности у меня от страха сводило живот.

Он задвигался, но продолжал крепко зажимать рукой мой рот. Я попробовала вдавить зубы в его ладонь, но пространства для маневра не было, даже если бы я была в состоянии укусить настолько сильно, чтоб прокусить перчатку. Я подождала, что будет дальше. Стук сердца отдавался в ушах. Вдруг неожиданно меня окатило холодным воздухом — это одеяло отлетело в сторону. Мурашки побежали от внезапной смены температур, и я рванулась за одеялом — спрятаться и согреться. Он перевернул меня на спину и, в качестве предупреждения, сильнее надавил на рот. Так я и лежала, судорожно сглатывая, получив наконец возможность взглянуть ему в глаза. Это был он. Хотя я и понимала, что так и должно было быть, но облегчение оттого, что теперь я знаю точно, было сродни наркотическому опьянению. Однако нервозность не проходила. Его глаза смотрели оценивающе, я никогда не чувствовала себя настолько незащищенной. Я попыталась успокоить дыхание, чтобы груди не подпрыгивали так сильно, и ждала, что будет дальше.

Он ничего не говорил, но еще раз сильно надавил ладонью на рот перед тем, как немного ослабил хватку. Одна его рука все еще оставалась у моих губ, в то время как другая начала исследовать мое тело, и его прикосновения не были ни нежными, ни дружелюбными. Он лапал меня, нащупывая грудь. Его глаза были наполнены похотью, и я вдруг пожалела, что не надела пижаму. Он приподнял мне бедра, подсунул под них руку и крепко схватил за задницу, а я воспользовалась случаем и немного сдвинулась поперек кровати, пытаясь освободиться от худших из всех его карающих объятий, решив, что для меня это самая лучшая возможность сопротивляться.

Большая ошибка. Его рука снова сжала мне рот, и он так многозначительно посмотрел на меня, что я замерла и насторожилась. Неожиданно я испугалась, что могу разозлить его, и прокляла свой внутренний бунт. Он лапал мою задницу рукой. Когда я прикинула, что может быть дальше, у меня похолодело в животе от страха.

Он наклонился надо мной, его лицо было прямо над моим, и я думала, что он сделает мне выговор, предупреждение, выругает последними словами. Чего я не ожидала, так это того, что другой рукой он схватит меня за нос и сожмет ноздри. Я запаниковала.

Мы долго просто смотрели друг на друга. Я — осторожно, он — строго: он изучал мою реакцию, убеждаясь, что я в порядке.

Перед этим мы обсуждали игры с дыханием. Я читала об этом, но еще никогда не делала. Я знала, что ему это нравится, он знал, что мне любопытно попробовать; мы обсуждали, как это может происходить, как он может обеспечить мою безопасность, как он распознает сигналы, если этого будет слишком много или недостаточно. Когда мы болтали об этом после секса, уткнувшись друг в друга, это звучало мрачно, но горячо, как что-то, с чем я справлюсь — но сейчас, когда это случилось, мой рассудок немного повредился.

Я почувствовала страх. Я попыталась подавить растущую панику, но у меня перехватило грудную клетку, пока легкие боролись за глоток воздуха. Сердце билось изо всех сил. Его же руки были тверды и неподвижны, выражение лица — безжалостное, а вся поза выражала невозмутимость, в то время как каждая клеточка моего тела была переполнена паническим страхом. У него была власть абсолютно над всем, а в этот момент он проверял, способна ли я дышать. Это ужаснуло меня, я никогда не зависела настолько от кого бы то ни было, но время было неподходящее, чтобы раздумывать об этом. Наконец, он ослабил пальцы. Казалось, будто прошла вечность, но, возможно, все заняло не больше пары секунд. Я глубоко втягивала носом воздух, и этот громкий звук наполнял комнату.

Мы долго просто смотрели друг на друга. Я — осторожно, он — строго, но понимала: он изучает мою реакцию, убеждаясь, что я в порядке. До сих пор он не сказал ничего, но неожиданно наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Он до сих пор зажимал рукой мне рот, и странно было испытывать эту нежность в сочетании с угрозой насилия, но это заставляло меня таять. Я попыталась улыбнуться ему заплаканными глазами. Он задержался еще немного, пока не увидел того, что хотел, и, наконец, отпустил меня.

Облегчение, которое я почувствовала, длилось недолго. Он потянулся к полу и что-то поднял. Я не разглядела как следует, что это было, но, казалось, это было намеренно сделано вне поля моего зрения. Откуда он мог это достать так, чтобы я не заметила?

Он поднес кляп в виде большого красного шарика и стал засовывать его мне в рот. Я сглотнула, пытаясь подавить слюноотделение, потому что знала, что кляп в любом случае будет вставлен, и когда он уже проталкивал его внутрь, безропотно открыла рот. Я не раздумывала и даже не глянула на него — такова была степень моего послушания. Казалось, новая игра с дыханием и сонливость сделали Софи особенно покорной. Он нежно поднял мою голову, а значит, сумел затянуть кожаные ремешки кляпа, не слишком сильно зацепив мои волосы. Я про себя улыбнулась противоречивости мужчины, который наслаждается тем, что он может причинить мне боль, но хочет делать это только по желанию, а не случайно.

Он снова потянулся к полу. Я подумывала осторожно глянуть, чтобы увидеть, что именно он положил возле моей кровати. Я прямо сгорала от любопытства — сколько же времени он здесь провел, пока я спала? Слишком много для меня, если учесть, что сплю я чутко. Действительно я так крепко спала, или у него больший опыт, чем я думала, пробираться в дома к женщинам в ранние утренние часы? Однако я не осмеливалась пошевелиться, чтобы посмотреть — казалось, у Адама уже дьявольское настроение, а даже у меня есть основной инстинкт самосохранения. По большей части.

Пришла очередь короткой веревки. Он схватил мои запястья и быстро обвил их мягким хлопком. Это был не самый лучший из его узлов, но тоже надежный и тугой. Он привязал его к спинке кровати, и неожиданно я стала совершенно беззащитной в своих маленьких кружевных трусиках. Он посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся, но это была зверская улыбка, и выглядело это так: «я тебя имею там, где хочу». Я занервничала, хотя почувствовала, что между ног стало мокрее; он определил это тоже, заставив меня покраснеть.

Адам снова наклонился и что-то взял, а потом вернулся к спинке кровати. Он вложил мне в руку маленький колокольчик, вроде тех, что бывают на кошачьих ошейниках. Это была гарантия моей безопасности: если я уроню его — он остановится, приняв его в качестве стоп-слова, поскольку говорить я не могла. Я крепко сжала колокольчик руками, цепляясь за свою драгоценную жизнь, хотя и не знала, то ли потому, что хочу уронить его, то ли от испуга, что могу сделать это случайно. Ох уж эти противоречия между повиновением и моим своевольным разумом!

Адам взобрался на кровать, перешагнув через мое тело. Он расстегнул молнию и вывалил свой налившийся член, поместив его между грудями, в нескольких сантиметрах от моего рта (хотя это носило до некоторой степени академический характер, учитывая кляп, туго втиснутый между моими губами).

Секундой позже я поняла, что он выбрал кое-что другое. Не было времени сопротивляться, и некуда было бежать, даже если бы я и могла. В его руках оказалась цепь, блеснувшая под случайным солнечным лучом. Это был набор зажимов для сосков. Он начал прикреплять их к моей груди. Я тревожно смотрела на свирепого вида металлические зажимы, а Адам наслаждался моей осторожной мимикой и попытками нервно сглатывать с кляпом во рту. Затем он ощупал грудь, подергал соски, выкручивая их пальцами, тихо посмеиваясь над моим приступом стыда от того, как они были возбуждены и тверды благодаря закрученному сценарию, разыгрывавшемуся между нами. Когда, наконец, он приделал зажимы, боль оказалась меньше, чем я опасалась, но в целом эксперимент был впечатляющим. Это было странное чувство — Адам был сконцентрирован не на садистском причинении боли, как это делал Джеймс; казалось, он тащится от смущения, которое я испытываю от того, насколько сильно боль возбуждает меня. Это был совершенно другой вид руководства соитием, и я не могла в нем разобраться, хотя, посмотрим правде в глаза, любой из этих способов — просто чудо, будившее чувства еще до первой за день чашки кофе.

С того момента, как Адам прикрепил зажимы и один раз сильно потянул за них, чтобы убедиться, что они надежно зафиксированы, он лежал рядом со мной на кровати. Должно быть, мы представляли собой странную картину: он, одетый в джинсы и темный шерстяной свитер, выглядевший скорее так, как будто готов с утра прогуляться в Starbucks, лежал на боку, подложив под голову руку и уставившись на меня. Рядом с ним я — почти полностью раздетая, залитая краской стыда, привязанная к спинке кровати, со слюной вокруг рта и невероятно торчащими сосками. Нелепость этого зрелища заставила меня улыбнуться, в то время как я осторожно наблюдала за Адамом, чтобы увидеть, что случится дальше.

Медленно, лениво он начал забавляться со мной. Не такой грубый, как перед этим, Адам дразнил щекочущими прикосновениями.

Медленно, лениво он начал забавляться со мной. Не такой грубый, как перед этим, Адам дразнил щекочущими прикосновениями, наслаждался тем, как я вздрагиваю, чувствуя его обтянутые кожей пальцы, которые двигались по моему телу, наблюдал за увеличением количества мурашек, улыбался, когда я глубоко втягивала носом воздух, и пытался регулировать мое дыхание. Он задел бедра, провел пальцем по цепочке между грудями перед тем, как осторожно потянуть за нее. Затем нежно убрал волосы с моего лица, тихо хохотнул, когда я залилась краской, заметив, что он видит струйку слюны в уголке рта, пролившуюся из-под кляпа. Он был похож на ребенка с новой игрушкой, и единственное, что я могла сделать — это лежать и принимать все это, сжимая в руке колокольчик и ожидая, что он будет делать дальше.

Потом Адам несколько раз погладил мои бедра, изнутри и снаружи, а также кружевной край трусиков, и, наконец, просунул руку между ног, поверх кружев. Я знала, что сейчас стану теплой и влажной, несмотря на холод в спальне: приключение в целом возбуждало меня и заставляло постоянно краснеть. Адам надавил ладонью на влагалище и одновременно смотрел на меня; и то, как он самодовольно улыбался и явно развлекался при виде моего смущения, заставило меня фыркнуть с кляпом во рту. В приливе досады я сдвинула ноги, приподняла бедра и попыталась отодвинуться, свирепо глядя на него. Он шлепнул меня — довольно сильно, так, что секундой позже я заметила красный отпечаток руки. Его голос звучал нереально, откуда-то издалека. Это было первое, что я услышала с тех пор, как проснулась.

— Веди себя прилично!

Я посмотрела на него, чувствуя, как раздуваются ноздри, как нарастают ярость и возмущение, зная, что борюсь я не только с ним — с частью себя, той, которая явно возбуждается от этого, наслаждаясь каждой порочной минутой.

Он ущипнул внутреннюю часть бедра — жесткий, болезненный щипок предупреждения. Я тихо всхлипнула. Он посмотрел на меня, еще не полностью уверенный, какой может быть моя реакция, по-видимому, готовый выбрать линию поведения в зависимости от того, что последует дальше. Неприятно, но я точно знала, какой она может быть, и это было неизбежно, даже когда часть меня восставала против этого. Я глянула на него, пытаясь сглотнуть скопившуюся за кляпом слюну. А потом посмотрела в сторону, не в силах выдержать его победный взгляд так близко — это действительно было гребаное самодовольство, — и медленно раздвинула ноги.

Его рука возвратилась к трусикам, поглаживая их вверх и вниз и заставляя ткань намокать. Он до сих пор игрался. Времени было предостаточно, и он наслаждался тем, что дразнил меня. Иногда он немного надавливал на клитор, и я стонала сквозь кляп. Напряжение от этого и отсутствие оргазма перед сном накануне сплели мои нервы в клубок отчаяния. Я с нетерпением ожидала, отчаянно пыталась продолжать, но нервничала оттого, что все это значит. Я хотела сделать его гордым, счастливым, сбросить с кровати и — кончить.

Через некоторое время мне показалось, он решил, что сделал мои трусики достаточно мокрыми. Адам переместился из своего положения ближе ко мне, встав на кровать на колени, у меня между ног, откуда, я не сомневаюсь, он мог великолепно рассмотреть мое блестящее от влаги, некогда шикарное, а теперь невероятно распутного вида белье. Я снова закрыла глаза. Просто это помогало справляться со стыдом.

Он поднял мои колени и толкнул их назад, к груди. В белье я чувствовала себя совершенно голой; даже с закрытыми глазами я ощущала, как он пристально смотрит мне между ног. Я чувствовала, как он движется по кровати, продолжая удерживать меня вверху в раскрытом положении, его пальцы немного впивались в мое тело, пока я лежала неподвижно. Он полизал мое бедро до самого края трусиков. Я вся трепетала. Он перешел на другое бедро и сделал то же самое, и в это время я обрела контроль над своими реакциями, хотя плыла против течения чувств. Он двигал ртом и останавливал его в нескольких сантиметрах от влагалища, дыхание его было теплым и ровным — гораздо ровнее моего, определила я с разочарованием.

И напоследок. Долгий взгляд на мою промежность, снизу доверху. Поверх трусов. И хотя это не могло быть так же ощутимо, как когда он что-то делал, но, черт побери, на самом деле — было. У меня прямо задрожали бедра от этого взгляда. Со стороны могло показаться, он так раздразнил Софию, что она переутомилась. Он вернулся к игре и снова начал лизать, опять и опять, но все еще поверх чертовых мокрых трусиков. Мне потребовалось все мое самообладание (и немалая доля самосохранения), чтобы не поддаться искушению и не пнуть его в плечо, поэтому я с отчаянием продолжала чувствовать его язык на своем теле. Я приподняла бедра в нетерпеливом приглашении, молча — правда, не совсем изысканно — умоляя его взять ртом больше меня. Все было бесполезно. Он посмотрел на меня, и блеск в его глазах, так же как и выпуклость в паху, означали, что он доволен собой. Скотина.

Я потеряла счет тому, как долго я была на грани отчаяния. Он взялся руками за верх трусиков, и я, исполненная благодарности, поспешно приподнялась, так что он смог стянуть их вниз по ногам и снять. Он отшвырнул их в сторону и снова приник ко мне ртом, но сейчас не для того, чтобы дразнить — он фактически выпил меня, просунув язык внутрь и двигая головой из стороны в сторону, так что его нос терся о клитор, до тех пор, пока я отчаянно не заскулила из-под кляпа. Тогда он взял клитор прямо в рот и начал сосать его, сжимая губами все крепче и крепче, ударяя по нему языком снова и снова, пока долгожданный оргазм не уничтожил меня, в судорогах поднимая над кроватью; мои крики заглушил кляп — так что, вероятно, все сложилось только к лучшему, иначе соседи стали бы волноваться.

Это было сильно. Все событие в целом было сильным. Но расслабляться было рано. Когда мое дыхание начало успокаиваться, он поднялся, разделся и вытащил презерватив из кармана джинсов, прежде чем бросить их на пол к перчаткам и остальной одежде. Ненадолго замерев, пока надевал его, он вернулся на кровать и глубоко протолкнулся внутрь меня, пока я все еще трепетала от последствий оргазма.

Он лег, так что его основной вес приходился на верхнюю часть моего тела, а лицо было близко к моему, и улыбался даже в то время, когда получал удовольствие, медленно двигаясь внутрь и наружу, проталкиваясь так глубоко, что ударял лобком по клитору, и это заставляло стонать меня снова. Каждое движение задевало сосковые зажимы, и это постоянное действие заставляло соски ныть так, что я отвлеклась: смесь боли, наслаждения и того, что я была связана, каким-то образом пригасили мои спонтанные попытки к бунту, оставив только отчаянное желание угодить ему, доставить — хотя, понятно, совершенно другим образом — такое же удовлетворение, какое он только что доставил мне. В этот момент я готова была сделать или вытерпеть все, чего бы он ни захотел от меня, и лучший способ это доказать — продемонстрировать, как маняще поднимаются мои бедра.

Затем Адам потянулся, чтобы развязать кляп. Я сглотнула самую горькую в моей жизни слюну, когда он вынул кляп изо рта, и посмеялась над его извинениями, когда он нечаянно задел волосы, расстегивая пряжку. Он поднял брови, и я мгновенно почувствовала небольшую досаду.

— Извини, мне это показалось смешным. Ты считаешь нормальным истязать соски, а случайно зацепив волосы, приносишь извинения.

— Это извинение не за невежливость, — сказал он, сгребая мои волосы в пучок и откидывая их гораздо сильнее, чем сделал это случайно минутой раньше. Я снова засмеялась, но смех утонул в поцелуе, когда его рот накрыл мой. Я улыбнулась и начала жадно двигаться вперед-назад, но вкус моей слюны на его губах снова заставил меня покраснеть — казалось, цель его жизни была в том, чтобы я постоянно была в смущении и влажная.

В этот момент я готова была сделать или вытерпеть все, чего бы он ни захотел от меня.

После поцелуя он начал трахать меня сильнее, высовываясь медленно, а обратно возвращаясь с такой силой, что мне оставалось только ловить ртом воздух. Через некоторое время он отстранился от меня и посмотрел прямо в глаза. Выражение его лица неожиданно стало мрачным. Балансируя на одной руке, он переместил часть своего веса мне на горло.

Это была совершенно непроизвольная реакция, но все мое тело онемело. Одно только прикосновение его пальцев к моему горлу заставляло меня нервничать. Я закрыла глаза, пытаясь скрыть нервное напряжение, но его голос звучал твердо:

— Смотри на меня!

Понадобилось пару раз вздохнуть, глубоко и спокойно, прежде чем я отважилась открыть глаза и встретиться с ним взглядом. Когда я все же это сделала, его взгляд был серьезным, но мирным.

— Ты мне доверяешь?

Я неоднократно разрешала ему связывать себя, дала ключ от квартиры и открыто пригласила его прийти и напасть на меня во время сна. Скажи я «нет», и буду выглядеть полной идиоткой. Но даже после всего этого признаться вслух для меня было серьезным шагом.

Я начала размышлять обо всех остальных вещах, которые мне хотелось попробовать, благо у меня был партнер, с которым я могла их совершать.

— Да, я доверяю тебе, — сказала я тихим голосом, немного покраснев оттого, что все-таки сделала это, и какая-то часть меня удивилась: как, черт побери, это могло случиться, если я и познакомилась-то с ним сравнительно недавно.

Он кивнул и опять надавил на горло, так что мне стало трудно дышать. Я задыхалась и хрипела, стараясь втянуть в легкие воздух, наблюдая, как он следит за мной, чтобы убедиться, что я в порядке. Когда спустя пару секунд он снова отпустил меня, я почувствовала прилив адреналина и удивилась.

Мы продолжали трахаться, чередуя медленные расслабления с моментами, когда он хватал меня за горло. Адам держал мою шею дольше, поскольку я уже начала немного привыкать к этому, но все же не больше считаных секунд за раз. Я улетала от этого ощущения — бессилие, ограниченность в сочетании с его похотливым жадным взглядом и тем способом, которым он двигался, размалывая меня почти до боли, но в то же время приближая ко второму оргазму. Наконец он придушил меня в последний раз — с большей силой и дольше, чем до сих пор, — и новый оргазм взорвался во мне. Спина выгнулась от его силы — и он ослабил хватку вокруг горла, так что я смогла глубоко вздохнуть и до головокружения наполнить легкие в тот момент, когда кончила. Казалось, мои бешеные движения помогли ему преодолеть какую-то преграду, и он тоже кончил внутрь меня через несколько секунд, стеная от собственного удовлетворения. К счастью, после всего он не рухнул на зажимы — вместо этого осторожно лег рядом.

Мы оба все еще тяжело дышали, когда он развязал мне руки и осторожно снял зажимы, нежно растирая и приводя в чувство мои ноющие соски.

Наконец он нагнулся, вытащил одеяло, накрыл нас обоих и заключил меня в объятия. Мы болтали о том, как все прошло, и насколько мне понравилось быть придушенной, а потом я провалилась в дрему и проснулась только от запаха бекона и свежесваренного кофе: Адам принес завтрак в своей хозяйственной сумке.

То, как фантазии воплотились в реальность, было чертовски ошеломительно. Я начала размышлять обо всех остальных вещах, которые мне хотелось попробовать, благо у меня был партнер, с которым я могла их совершать. Хотя и неправильнымспособом, потому что, очевидно, мы не собирались встречаться. Мы так решили. Очевидно, да.

Черт. Кого я обманываю?!

Глава 4

Сближение

В следующие несколько недель мы обменялись многочисленными электронными письмами и текстовыми сообщениями, разбавленными поистине незабываемыми полуночными телефонными звонками и неуклонно растущим количеством встреч. Адам мог неожиданно заскочить, мы проделывали некоторые скандальные вещи, а потом, когда оба были опустошены и пресыщены, он уезжал домой, чтобы уменьшить непродуктивность рано начинавшегося рабочего дня.

Но потом все понемногу начало меняться. Адам все еще забегал ко мне по вечерам, и мы могли поужинать вместе. Однажды он пригласил меня попробовать карри. Затем мы прямо набросились друг на друга (хотя предварительно съели страшное количество карри). Проводить время вместе, даже когда секса не было, становилось так же весело, как и в кровати. И на диване. И в душе. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Однажды я приготовила для него тушеную баранину с овощами в таджине — его всегда интересовало это блюдо, но не было случая попробовать. Готовка отняла много времени, ели мы поздно, и мне показалось, что имеет смысл остаться ему у меня. Я случайно предложила, а он согласился. Также случайно. И потом некоторое время мы хохотали друг над другом, как идиоты, пока не задремали.

Утром, после того, как мы провели вместе ночь (что тоже было чертовски потрясающе), я неожиданно стала задумываться о наших оживленных дебатах по поводу политики или спорах о лучшем за все время фильме про Бонда настолько же сильно, насколько о том, как он привязывал меня к кровати и лизал, пока я не начинала скулить.

Адам начал наведываться по выходным, часто приходя поздно в пятницу, так что мы проводили вместе всю субботу перед рабочими или общественными обязанностями по воскресеньям. Это были чудные полуотношения — мы не встречались; и хотя я никогда не была девушкой типа «мы, как сиамские близнецы, должны все делать вместе», но начала ожидать каждых следующих выходных с их установленным порядком, во время которых я старалась делать все возможное, но и не продумывала их наперед, а просто наслаждалась тем, что есть.

Конечно, как всегда бывает, когда точно не знаешь, что собой представляют отношения, я время от времени чувствовала себя неуверенно, особенно после того, как он мимоходом упомянул, что несколько раз спал с Шарлоттой.

Мы обсуждали гостиницы, когда он проговорился об этом. Не в неприличной форме — одна из замечательных черт Адама, надо отдать должное. Когда он не был невероятно грубым, у него были прекрасные манеры. Мы обсуждали поездку на концерт, а когда он начал понимать, как именно должна быть мне компенсирована поездка на аттракцион лицезрения какой-либо группы на большой сцене и как трудно будет после этого попасть домой, то предложил попробовать найти отель где-нибудь поблизости. Мы гуглили в поисках свободных мест, когда он наклонился к экрану, чтобы посмотреть, что вышло наверху списка. Тут-то бомба и взорвалась.

— Нет, только не этот. Мы с Чарли однажды там останавливались, полная развалюха.

Я была обескуражена. Я должна знать, кто это? Я что, не слушала, когда он рассказывал о своем друге?

— Чарли? Кто такой Чарли? Вы были на каком-то концерте?

— Это определенно был не концерт. Но какой-то элемент представления присутствовал. — Он улыбался воспоминаниям. — Чарли, Шарлотта… Это был праздник фетиш-клуба.

Надеюсь, мои глаза не сделались карикатурно-круглыми, но был момент, когда они чуть не вылезли на лоб.

— Шарлотта Томаса? — Том никогда не называл ее Чарли. Честное слово, я никогда не слышала, чтобы ее кто-то так называл, кроме Адама.

— Да, именно она. — Он поднял руки вверх. — Но она тогда еще не была знакома с Томасом. Это произошло случайно для нас обоих. И было всего несколько раз. — Он смотрел мне в лицо, и мне страшно было подумать, что он там видит, но он прояснил чуть больше: — Этого уже нет целую вечность.

Я не знала, что сказать. Я понимала — это безрассудно, принимая во внимание, что тоже видела Шарлотту голой, но я ощущала ужас, чувствуя, как сосет под ложечкой, и была уверена, что это ревность. Он тревожно смотрел на меня.

— Софи, мне так жаль! Я думал, она говорила об этом.

Его беспокойство было искренним, казалось, шло от сердца и убедило меня, что он не какой-то там плейбой. Я улыбнулась и попыталась перестать думать на эту тему.

— Все нормально, я просто не знала. Но в любом случае, это не мое дело. — Тишина затягивалась, но до меня вдруг дошел смысл его последней фразы, и я расхохоталась. — Держите меня! Фетиш-вечеринка! Я даже не знаю, что это такое. Я как деревенская садомазо мышь, которая пришла в гости к городской, к тебе, чтобы вместе потусоваться.

Он захохотал и обнял меня.

— Держись меня, мышка. Уверен, я смогу показать тебе все грани новых впечатлений.

И он не обманывал.

Адам, бесспорно, расширил мои сексуальные горизонты. Казалось, не было ничего, чего бы он не пробовал или не хотел попробовать. Он был творцом и экспериментатором, а его способность заставить меня краснеть от предложений насчет того, чем мы могли бы заняться, достойна легенд.

Я не чувствовала себя неадекватной во время наших непристойных разговоров. Я была более чем счастлива, что могу гнуть свою линию в бесстыдном диалоге, а он часто замечал, как его радует возможность так открыто говорить о сексе. Но я хотела большего; я хотела показать, что не он один обладает воображением. Потребовалась небольшая подготовка, но через неделю или около того у меня появилась парочка идей насчет эротических сюрпризов. Спасибо хорошо отлаженной работе некоторых интернет-магазинов.

Так как мы были парой новостных ботанов, то неизменно субботним утром, после некоторых предрассветных забав, оказывались сидящими на уютном диванчике в местном кафе — пили кофе, ели выпечку и обменивались газетными листами.

Адам расширил мои сексуальные горизонты. Казалось, не было ничего, чего бы он не пробовал или не хотел попробовать.

В одну из таких суббот я и осуществила свой план действий. Мы заказали билеты в кино на утренний сеанс, наслаждались, убивая время, чтением вслух статей, которые казались нам интересными, и высмеивали друг друга за выбор газет.

Я ужасно нервничала, когда извинялась, чтобы пойти в туалет. Но он этого не заметил, поскольку был поглощен репортажем с отборочных игр по крикету, проходивших накануне.

Через несколько минут я вернулась с маленькой коробочкой в руках. Она была перевязана изящной ленточкой, а под бантик была вставлена коротенькая записка: если игры с Адамом меня чему-то и научили, так это тому, что мелочи имеют значение.

Я сунула коробочку ему на колени и улыбнулась над тем, как он посмотрел на меня и смутился.

— Что это? — спросил он. — Вроде у меня не день рождения.

Я знала, когда день его рождения. Он случайно упомянул о нем несколькими неделями раньше, и на следующий день я записала дату в свой электронный календарь. Я не была уверена, что будет уместно в этом признаваться, поэтому проигнорировала вопрос.

— Ты должен открыть это, — я покраснела. — Для разнообразия.

Все еще ошеломленный, он снял ленточку и поднял крышку. Затем вынул пластиковую вещицу с парой кнопок на ней. Она мало отличалась от устройства для открывания гаражных ворот. Очевидно, я поставила его в тупик. Он явно был не умнее меня. Я почувствовала прилив самодовольства.

Мне не удалось совладать со своим голосом, и, когда я заговорила, он прозвучал немного хрипло.

— Ты должен прочитать записку.

Он развернул лист бумаги и прочитал то, что я собственноручно написала аккуратными буквами.

Я думаю, мы оба знаем о твоей способности нажимать на мои кнопки всевозможными забавными способами. Теперь ты можешь делать это буквально. Ты держишь в руках пульт дистанционного управления вибрирующим яйцом. Я уверена, ты сможешь догадаться, где оно сейчас. Кнопки включают и отключают вибрации и регулируют скорость.

Не хочешь ли поиграть?

Его лицо засияло, как у перевозбужденного ребенка рождественским утром, и я про себя усмехнулась, зная, как будет привлекать его эта штуковина.

Ты держишь в руках пульт дистанционного управления вибрирующим яйцом. Я уверена, ты сможешь догадаться, где оно сейчас.

Его шепот выражал наполовину размышление, наполовину уверенность, что все окружающие захотят участвовать в нашей игре.

— Это гениально. Ты великолепна. Я никогда даже не слышал о таком, не то что не использовал.

Он аккуратно сложил записку в коробочку с лентой перед тем, как положить ее обратно ко мне в сумочку. Пульт управления он опустил в свой карман.

Ему не понадобилось много времени, чтобы найти переключатель. Я как раз начала пить кофе и чуть не вылила его на себя, когда почувствовала вибрации глубоко внутри. Я посмотрела на него — он ухмылялся.

Адам оставил вибратор включенным и медленно увеличивал скорость. Я попыталась читать газету, но это было невозможно. Я не могла ни на чем сосредоточиться, к тому же руки мои тоже тряслись, так что поднимание кофейной чашки превратилось в опасный вид спорта.

Я наклонилась, положив голову ему на плечо, как будто читаю газету вместе с ним, но на самом деле я просто цеплялась за свою жизнь. Не было никакой возможности получить оргазм здесь, прилюдно — по крайней мере, я так надеялась, — но я неотвратимо становилась мокрой и сконфуженной. Я проклинала себя за свою дурацкую идею. И вдруг четко представила кадры «Когда Гарри встретил Салли».

Я вонзила ногти ему в руку, и неожиданно все закончилось. Я поняла, в каком напряжении была, возвращаясь на свою сторону диванчика. Я тяжело дышала, грудная клетка вздымалась и падала. Слава богу, никто не сидел рядом. Окружающие могли бы забеспокоиться, что у меня приступ астмы.

Он вытащил руку из кармана, чтобы перевернуть газетный лист, и начал беседовать со мной как ни в чем не бывало. Я медленно приходила в себя и начала расслабляться, когда мы допили кофе.

Затем мы встали и направились к выходу. Когда Адам взялся за дверь, чтобы открыть ее передо мной, я не обратила внимания, что он держит руку в кармане. Как только я вышла на залитый солнцем тротуар, сразу почувствовала пульсацию внутри, и чуть было не споткнулась, испустив короткий пронзительный визг. Казалось, никто этого не заметил, но он смеялся. Его могущественный взгляд сумасшедшего тоже вызвал у меня смех. Меня интересовало, как именно я собираюсь высидеть фильм и сосредоточиться. По счастью, мы выбрали киношку для попкорна, с большим количеством взрывов, а не что-то заумное.

Меня поджидала пара небольших сюрпризов, пока мы шли к кинотеатру, но в целом Адам не тревожил меня. Затем он поблагодарил меня за вручение такого средства контроля, но предупредил на всякий случай, что не собирается нести ответственность за все, что с этим связано.

Мы заняли свои места. Меня и так обычно бесит реклама, которую показывают перед фильмом, но из-за Адама, использовавшего это время, чтобы мучить меня, я была более нетерпима к трейлерам, чем когда-либо. Он спрашивал меня, что я чувствую в то время, когда он нажимает разные кнопки — постоянная вибрация, пульсирующая и т. п. Я объясняла, как могла, шепча сквозь сжатые зубы, пока он пробовал все программы.

Я думаю, было бы легче сосредоточиться, если бы он оставил в покое вибрирующую игрушку, но следующие два часа он изводил меня. Адам приспособился изменять настройки до того, как я привыкала к ощущениям, сводя меня с ума и заставляя хвататься за него раз за разом.

Адам спрашивал меня, что я чувствую в то время, когда он нажимает разные кнопки.

В какой-то момент, когда взрывы были особенно громкими, так что люди, сидящие в зале рядом с нами, не могли подслушать, он нагнулся и, шепча в ухо, спросил, не промокла ли я. Я уткнулась лицом в скрюченные руки, когда кивала.

Он положил руку у меня между бедрами и подвинул ее выше — слава богу, кинозрители субботним утром, как правило, набиваются в залы на детские и семейные фильмы, поэтому в нашем ряду, кроме нас, никого не было. Он медленно двигал мизинцем вверх и вниз по шву джинсов и говорил мне, что действительно может чувствовать вибрацию.

Именно в этот момент я пнула его в голень. Мне уже было все равно, даже если бы этот поступок навлек на меня неприятности, хотя позже он признал, что, возможно, заслужил это замечание. Он освободил руку и положил ее мне на плечи, удерживая пульт другой рукой, и сделал все, чтобы я не успокаивалась. Фильм прошел мимо меня — позже он купил мне диск с ним в подарок — и к тому времени, когда закончился, у меня на уме была только одна вещь. Наконец зажглись огни. Он ухмылялся мне.

— Итак, что ты хочешь делать дальше?

У меня на минуту пропал дар речи. Что, скажите на милость, он думает, я хочу делать?!

— Обедать? — он явно развлекался. Я не была уверена, казался он мне привлекательным или бесил. Пульсация между ног не способствовала решению вопроса.

Наконец я решила, что дипломатия может сработать в мою пользу.

— Мы можем сейчас пойти домой? Пожалуйста…

Он легко провел пальцами по моей руке, и меня затрясло. В таком состоянии мне просто не удалось бы поесть, не разбрасывая еду вокруг. После длинных беспокойных секунд он сжалился надо мной.

— Конечно, можем.

Он не менял настройки яйца на протяжении всей дороги домой, но оно все еще пульсировало, когда я шла, и я все еще, казалось, была не в состоянии это игнорировать, хотя бы потому, что, когда двигалась, весомое яйцо смещалось внутри меня, излучая острые волны удовольствия.

Когда мы добрались до моей квартиры, я почувствовала, что оно отключено — в первый раз за несколько часов. Я осознала, насколько мокрая, и размышляла, удастся ли мне привести себя в порядок и сменить белье, прежде чем он решит сделать со мной еще что-то дьявольское. Ни единого шанса. Наивная оптимистка.

Как только мы вошли в комнату, он оказался сзади меня. Он обхватил мое тело, нащупывая грудь, в то время как губами исследовал шею и плечи, целуя и нежно покусывая. Это выглядело так, как будто он не мог дождаться, когда мы запрем дверь и останемся наедине. Вдруг я поняла, что неумышленно дразнила его долгое время так же, как он дразнил меня.

Он расстегнул мои джинсы, спустил их, сунул руку мне между ног и тихо засмеялся:

— Твои трусики пропитались.

Я попыталась сжать ноги, но он легонько шлепнул меня, и я не стала этого делать. Он толкнул меня вперед, перекинув через подлокотник дивана и опуская трусики вниз на бедра, к джинсам.

Затем потянулся вперед, схватил тонкий пластиковый шнурок, который торчал из моего влагалища, и выдернул его. Я задохнулась, когда яйцо выскочило ему в руки.

Через секунду я снова задыхалась. Я не слышала, как он расстегивал брюки, не слышала предательского звука разрываемой обертки презерватива, и он без предупреждения ворвался в меня на всю глубину. Я была настолько влажная, что он проскользнул легко, но вскрикнула от неожиданности и впилась ногтями в диванную подушку, когда он начал двигаться.

Его рука возилась у моего рта, чем-то затыкая его. Секунду я старалась понять, что это — и это оказалось яйцо, которое так долго пробыло внутри меня. Я крепко сжала зубы.

На мгновение он замер, а затем предупреждающе откинул мои волосы. Я открыла рот и приняла влажную игрушку, пробуя себя на вкус.

Он продолжал жестко трахать меня, и скоро я почувствовала, как он напрягся, когда его поразил оргазм. Он тяжело дышал, когда уходил, чтобы снять презерватив, затем вернулся, протянул руки, и я открыла рот, выплевывая яйцо в подставленные ладони.

Он помог мне сесть на диван, вытянул вперед мои ноги и раздвинул их, стоя на полу на коленях передо мной. Несколько секунд он лизал меня; но, как и во время секса, это была не прелюдия, не раздразнивание — только неослабевающее плотное давление на клитор, когда он лизал и сосал его. Я чувствовала его пальцы между ног, а потом ощутила, как он заталкивает игрушку обратно, внутрь меня.

Надо отдать должное, он тоже был доволен, и это дало мне ощущение счастья и чувство того, что я мало чем отличаюсь от богини.

Он включил яйцо, и я взбрыкнула, усмехаясь про себя и глядя на его лицо, в то время как он занимался моим клитором. Он увеличил скорость вибрации яйца внутри меня, а языком ударял сверху, снова и снова. Я вцепилась в его волосы. Я растворялась.

— Пожалуйста, можно мне кончить? — простонала я.

Я знаю, это не то, о чем я имею привычку спрашивать, но не хотела рисковать без причины, чтобы не остановить его.

Он кивнул в знак разрешения, а сам продолжал лизать. Я снова дернулась вверх и продолжала держаться за его волосы. Я чувствовала, что его язык как будто вибрирует, кончила, громко закричав, и повалилась спиной на диван.

Он отодвинулся, вынул яйцо из меня и упал рядом. Я устроила голову у него на коленях и поздравила себя с отлично реализованным планом. Адам, надо отдать должное, тоже был доволен, и это дало мне ощущение счастья и чувство того, что я мало чем отличаюсь от богини. В общем, выиграл каждый.

Конечно, не все мои планы срабатывали так, как я предполагала.

Я большая любительница приобретать секс-игрушки через Интернет. Есть, конечно, несколько вещей, которые я покупала лично, но в основном я пользуюсь Интернетом. Никакого стеснения (которое, как вы поняли, является моей основной чертой: как ни печально, но даже поход по магазинам Ann Summers [3]вынуждает меня краснеть), громадный выбор, порой бывают большие скидки и распродажи, и, как правило, приличное количество отзывов, которые поведают вам, как другие люди оценивают предмет, на который вы положили глаз. Бесценная информация.

Иногда я могла не читать мелкий шрифт, хотя, возможно, стоило бы.

Мы с Адамом много спорили по поводу анальных игр. В этом у него было гораздо больше опыта, чем у меня, и первоначально я очень беспокоилась, потому что мой первый эксперимент был смесью дикой похоти и жуткой боли. Я решила, что можно заказать для нас такую пробку, которой мы могли бы пользоваться вместе, что-то, способное показать Адаму, что я доверяю ему делать с моей задницей немного большее, чем мы делали до этого.

Как всегда, будучи жертвой соблазнения дополнительными функциями, я нашла одно приспособление, которое могло надуваться при помощи маленькой груши. У него была адекватная цена, к тому же со скидкой, и то качество, что его размеры можно было увеличивать, казалось особенно полезным, поскольку я приобретала его для своей задницы.

Когда этоприбыло, возникла одна проблема.

Я не знала, для чьей задницы оно было предназначено и кому могло подойти, потому что в мою оно не влезало.

Оно было нелепое и заставило меня сильно посмеяться. Я послала Адаму сообщение: рассказала о своей ошибке и о том, что я хочу отправить устройство обратно в магазин (неиспользованное, спешу добавить), чтобы вернуть деньги. Я чуть не подавилась, когда получила ответ.

Сохрани его. Оно не может быть совсем бесполезным. Х

Ха!

Он приехал в пятницу, и, как часто случалось, после раннего ужина мы провели остаток вечера в постели.

В какой-то момент он попросил меня показать этот гаджет, внимательно осмотрел его и заметил, что эта штука явно велика, чтобы влезть в мой зад, но это не значит, что она больше никуда не поместится. Затем он просто положил устройство на тумбочку, и мы вернулись к дебатам на тему «кто создал лучший комикс о Бэтмене» (естественно, Тим Сэйл, хотя он говорил, что Миллер).

Постепенно мы возбудились, и тридцатью минутами позже я уже держала его член во рту, стоя на коленях на кровати, а он прятал руки у меня между бедрами.

Я задрожала, когда он просунул руку, а потом запустил палец внутрь моей щелки.

Он отдернул палец, и через несколько мгновений я почувствовала между ногами что-то еще. Он заталкивал в мое влагалище эту штуку, по-видимому, вознамерившись показать мне, что это — не напрасная трата денег.

Устройство было похоже по форме на конус и расширялось по мере того, как он заталкивал его внутрь. Я охнула, когда он протолкнул в меня самую широкую часть, чувствуя себя надетой на эту штуку. Только тонкая ручка и основание выступали наружу. К устройству были прицеплены два кабеля: один к регулятору вибраций, а другой — к груше, которая его надувала.

Адам немедленно включил вибрации по максимуму, заставив меня закричать от неожиданного воздействия. Потом сжал грушу. Я почувствовала, как гаджет внутри меня расширяется. Это было странное ощущение, не то чтобы неприятное, но я почувствовала себя переполненной.

Но Адам еще сделал не все, что мог. Он продолжал надувать, громко отсчитывая вслух, сколько раз сжал грушу, а в это время игрушка медленно расширялась внутри меня. К тому же он все время держал рукой базу, чтобы она не упала, и к моим ощущениям добавлялось и это давление.

Когда Адам добрался до восьми, меня трясло. Его член все еще был у меня во рту, но я отказалась от всякой надежды на возможность доставить ему удовольствие. Я просто знала, что он хочет от меня одного — не дать ему выскользнуть.

— Посмотри на себя: две из твоих дырок заняты одновременно. Тебе нравится быть распутной и заполненной?

Мне действительно нравилось. Воздействие гаджета было на грани боли, но в сочетании с сосанием (которое остается одной из моих любимых вещей в сексе) довело меня почти до оргазма. Тем не менее монотонность голоса Адама немного досаждала мне. Поэтому я его проигнорировала.

Он отшлепал меня по заднице, достаточно сильно, так, что я была совершенно уверена, что на ней остались отпечатки его руки, и повторил свой вопрос.

Я нехотя кивнула, непроизвольно глянув на него, прекрасно зная, что он способен понять, насколько сильно мое наслаждение, просто проверив, как намок чертов гаджет.

Я все еще была наполовину убеждена, что большинство обычных женщин не способно это выдержать, что бы ни показывали в порнофильмах.

— Как ты думаешь, не будешь ли ты наслаждаться еще больше, если будут использоваться все твои дырки?

Я замерла. Нервозность. Неуверенность. Мы говорили о тройном проникновении, мне было очень любопытно, но я все еще была наполовину убеждена, что большинство обычных женщин не способно это выдержать, что бы ни показывали в порнофильмах.

В этот раз он не настаивал на ответе, но я чувствовала его палец, который двигался вокруг игрушки и собирал мою влагу — столько, сколько мог. Затем он начал кружить пальцем по заднему проходу, увлажняя его. Я ничего не могла поделать и напряглась.

Он гладил нежно, даря мне странное чувство защищенности.

— Все хорошо, София. Я не собираюсь унижать тебя, но если ты решилась это сделать, тебе надо расслабиться, иначе может быть некомфортно.

Его палец вернулся к раскрыванию меня, там и остался.

— Подайся назад ради меня, милая.

Я тихо зарычала над его членом, и он засмеялся.

— Ну прости, я же обещал, что не буду этого делать в качестве унижения. Мои слова значили просто, что ты сама должна это сделать.

Возможно, у него и не было мысли унизить меня, но я воспринимала это именно так, когда начала сдвигаться назад. Чувствовалась невероятная стесненность, несомненно, по причине переполненного влагалища, но я сумела сделать это, и, поскольку была необыкновенно влажной, палец Адама проскользнул внутрь.

Как только его палец оказался там, стало казаться, что вибрации игрушки проходят и по нему. Ощущения были необыкновенно сильны. Любое, даже малейшее, движение вызывало волну наслаждения, пульсировавшего внутри меня; даже колебания моего тела, когда я вдыхала и выдыхала, казались мощными.

Адам подал бедра вверх к моему рту. Я вспомнила, что он все еще здесь, и принялась лизать его снова, пытаясь сосредоточиться, насколько это было возможно. Это было очень трудно. Он продвинулся к моему горлу, и я чуть не подавилась перед тем, как принять его глубже, так глубоко, как только возможно.

В этот момент он начал двигать пальцем вперед-назад, сначала медленно, а потом все быстрее и жестче. Я застонала, когда он начал рассказывать, какой дрянью я была, отлынивая от использования всех дырок зараз. И я бы покраснела в этот момент, если бы уже не была ярко-красной.

Он трахал меня в рот, продолжая этот непристойный монолог. Вдруг запнулся на полуслове и испустил крик. Я чувствовала, как наполняется мой рот. Когда первая струя ударилась о мой язык, я тоже дошла до конца, сопротивляясь игрушке и его руке, и стиснула рот, так что мои крики были заглушены членом. Я рухнула на кровать. Он вытащил палец, быстро сдул и выключил пробку, вытащив ее из меня.

Эта штука плохо подходила мне, однако она стала для Адама игрушкой, которую он особенно любил использовать. Мои чувства к этой штуковине колебались между любовью и ненавистью (в зависимости от того, насколько Адам надувал ее). Когда она пришла в негодность по причине поломки управления, я поняла, что печалиться по ней не буду — жизнь скучнее не стала.

Как говорится, было мало шансов, чтобы жизнь стала скучной. Я сменила должность, мой рабочий день немного увеличился, и засиживаться на работе допоздна приходилось чаще. И если учесть поездки к родителям каждую неделю, максимум через две, а также регулярные встречи с друзьями, то жизнь у меня была весьма насыщенная. Она была полной и до появления Адама, но скоро я поняла, что хочу расчистить в ней соответствующее место и для него. Я замечала, что он получает удовольствие, перешучиваясь с моими друзьями на торжественных вечеринках, рассуждая о сотне лучших дисков всех времен и народов. Я видела, что он нравится моим родителям. Все чаще и чаще моим первым порывом, когда я читала или смотрела что-то интересное, было рассказать ему.

Это было странно.

Это было приятно.

Это меня нервировало.

После разрыва с Джеймсом для себя я решила, что я не в том положении, чтобы рассчитывать на отношения. И все же я была в некоторой нерешительности. Не в части отношений, и, уж конечно, не в части отношений с Джеймсом. Но Адам… Прямолинейный, веселый, умный, непристойный Адам. Это совершенно разные вещи.

Единственная вещь, о которой мы не говорили в нашем странном союзе, — это наши отношения.

Я попыталась придушить чувства, насколько было возможно — и не в последнюю очередь потому, что чувствовала себя виноватой. Все начиналось как секс без обязательств, и пока это не было сознательным выбором, я понимала, что изменения в моих чувствах могут все запутать, если он не чувствует того же. Но, по иронии, единственная вещь, о которой мы не говорили в нашем странном союзе, — это наши отношения; предыдущие отношения — да, секс — да, даже то, о чем давно мечтали. Только не о наших собственных отношениях. Поэтому я спрятала голову в песок, как страус, и просто поддерживала простые и непринужденные отношения, насколько мне это удавалось. Я умела скрывать свои чувства, правда?

По словам Томаса, совершенно не умела.

Мы с Адамом встретились с Томасом и Шарлоттой за воскресным ужином. Это был веселый вечер — много выпивки, хороших шуток, немного вкусной еды. И Томас, и Шарлотта были в хорошем настроении, и к тому времени, когда я попрощалась со всеми троими (Адаму нужно было рано вставать, поэтому был тот редкий вечер, когда мы не могли пойти домой вместе), у меня кололо в боку от смеха.

Когда я уже добралась до машины, телефон тренькнул, и я решила, что это Адам хочет пожелать мне спокойной ночи (да, мы, как правило, так делали, но это ничего не значит). Однако это был не он.

Томас:

И ты хранила это в тайне! Я не думал, что все так далеко зашло. Хотя на самом деле рад за вас обоих. До встречи.

Я почувствовала, как мое лицо перекосилось от смеси презрения и смущения. Когда я так делаю, мама всегда предупреждает меня, что это может вызвать ранние морщины. О чем он говорит?! Как он может знать, что это серьезно?! И серьезно ли это? По чьим меркам? Адам что-то ему рассказал?

Учитывая свою способность безо всяких усилий погружаться в пучину собственных фантазий, я решила, что самое лучшее — потребовать разъяснения немедленно.

София:

Что ты имел в виду, когда писал «серьезно»? Тебе Адам сказал что-нибудь?

Хм. Сейчас может показаться, что я чересчур увлеклась, но тогда любопытство пересилило. К счастью, Томас не стал слишком долго держать меня в неведении.

Томас:

Адам не стал бы мне ничего говорить, и, насколько я знаю, Шарлотта его не спрашивала. Хотя я могу уточнить, если хочешь.

Ужас! Я ответила так быстро, как смогла напечатать.

София:

Не надо, нет необходимости, но почему ты так решил?

Ответ пришел почти немедленно.

Томас:

Вы оба явно очень счастливы. Шарлотта говорит, что никогда не видела Адама настолько откровенно увлеченным какой-либо женщиной. И, понятно, я знаю тебя слишком хорошо, поэтому рискну сказать то же самое и про тебя.

Я не могла сдержать улыбку. Я понимаю, что неразумно полагаться на слова оптимистически настроенных друзей, чтобы убедиться в существовании отношений, но, черт, я получила, что хотела. Хотя не стану утверждать насчет него.

София:

Да вы просто хотите, чтобы все миловались, как вы.

Теперь ответ был не мгновенным — да он и не требовался, — поэтому я в конце концов отложила телефон в сторону, пристегнула ремень безопасности и поехала домой. К тому времени, когда я была дома, меня ждали два сообщения.

Томас:

Как бы я хотел, чтобы мы любили друг друга. Но дела не всегда идут так, как хочется.

Я ответила, спросив, все ли у него в порядке, и напомнила, что если он когда-нибудь захочет поговорить, то я к его услугам — будем откровенны, после всего, через что мы прошли, я знаю его лучше, чем многие, знаю все о его темной стороне и не сужу ни за что. Он не ответил.

Ведь это же глупо, что я чувствую тепло и головокружение всякий раз, когда он называет меня «милая».

Что касается другого сообщения, то когда я печатала короткий ответ, искренне надеялась, что это то самое.

Адам:

Скучаю по тебе, милая. Мне правда очень хотелось остаться с тобой сегодня. Дай мне знать, что ты благополучно добралась домой. Х

Ведь это же глупо, что я чувствую тепло и головокружение всякий раз, когда он называет меня «милая», правда? Так я и думала.

Глава 5

Необычный опыт

Как говорила слегка помешанная на разрывах Бриджит Джонс, первые выходные, проведенные вдали от дома, — это краеугольный камень любых новых отношений. Хотя, насколько я помню, она не использовала для этого Андреевский крест [4]и не любовалась своим отражением в зеркальном потолке.

Мы с Адамом проводили вместе очень много времени. Были и нелепые утренние подъемы, когда я упаковывала ему в дорогу печенье и кофе в дорожной кружке для полуторачасовой поездки на работу через весь город. Вкупе с поздними ночами, переполненными болтовней и грязным сексом, это означало, что мы постоянно были на грани радостного истощения.

Нашим убежищем была моя крошечная квартирка. А так как мы оба были в корне необщительны и все еще находились в том жарком периоде, когда были готовы запрыгнуть друг на друга при первой возможности, имело смысл скорее ему приезжать ко мне, чем мне к нему, потому что у Адама был сосед. Но мое жилье, прекрасно подходившее для одного человека, неожиданно стало казаться тесным. Я не имею в виду, что мне не нравилось делить свое жизненное пространство с Адамом — даже наоборот, я была удивлена, как легко мне было принять кого-то и проводить с ним столько времени после того, как много лет я жила одна. Квартирка была маленькая; ну, скажем, для секса было мало подходящих мест — кровать, еще диван, а в гостиной вообще негде развернуться. Хотя, на самом деле, все могло быть и к лучшему — это стимулировало.

Однажды ночью мы лежали в постели, и Адаму пришла в голову идея съездить куда-нибудь на выходные. Как человек, который, несмотря на множество поездок по работе, все еще испытывает патетическое волнение от перспективы поселиться в гостинице (ах, бесплатные туалетные принадлежности! завтрак в ресторане! газеты в номер! мини-бар с дорогим, но таким заманчивым арахисом!), я согласилась еще до того, как он полностью объяснил, что имеет в виду. А после того, как он это сделал, моя голова прямо распухла.

Надо сказать, я не была невинной барышней, однако никогда не слышала о таком понятии, как «коттедж для развлечений». Я знала, что можно снять настоящую темницу на пару часиков, если захочется, но поточное производство такого характера (учитывая мою брезгливость в отношении гигиены) было мне действительно не по нутру, даже для того, чтобы удовлетворить давнее любопытство и старые фантазии.

Я была увлечена мыслью поиграть в темнице, но, честно говоря, если бы я была владелицей большого дома, то первое, что я сделала бы с пустующим помещением в подвале — это оборудовала самый лучший домашний кинотеатр, если бы, конечно, зарплата позволяла, но уж никак не темную комнату боли. Но, по-видимому, с этим нет проблем. Можно просто арендовать целые дома отдыха, предназначенные для любителей особенных развлечений. Я была очарована. И еще заинтригована. Мы выбрали выходные, и Адам забронировал такой коттедж. Детали он опустил, я думаю, отчасти потому, что знал, что я забросаю его вопросами о том, чем мы будем заниматься, если заранее буду слишком много знать об удобствах. Но он сказал, что обстановка там полностью приватная, много возможностей для грязного секса и даже есть укромный садик, если мы захотим порезвиться на воле. Как женщина, чей маршрут между работой и домом находится под неусыпным наблюдением видеокамер, я заинтересовалась еще больше.

Я не была невинной барышней, однако никогда не слышала о таком понятии, как «коттедж для развлечений».

Шел снег. Но погода была не такой, когда хочется бросаться снежками, пить горячий шоколад и веселиться. Это был слякотный снег, колючий, противный, такой, что можно сломать шею, идя пешком на работу, и не быть найденным до весны. Мы обсудили погоду и стоит ли ехать вообще, но, посмотрев дорожные сводки, пришли к выводу, что в худшем случае доберемся туда часа за два, и решили ехать хотя бы потому, что в коттедже зимой, вероятно, теплее, чем в моей квартире, да и бронирование не подлежало отмене.

Поездка на машине была сплошной нервотрепкой. Мы почти не разговаривали, пока Адам сосредоточенно всматривался в дорогу. Хотя состояние дороги было не настолько коварным, вследствие плохой погоды водители вели себя, как идиоты, а притом что путь был незнакомый, Адаму приходилось быть еще более бдительным, чем обычно. Стояла тишина, а значит, мысли мои блуждали, и я начала думать о том, что я себе позволю, будет ли это одно длинное приключение или ряд коротких сексуальных эпизодов.

Мы нашли коттедж, спрятанный в конце тихого жилого проезда (я хотела, чтобы соседи ничего не заподозрили), уединенный, как и было обещано. Припарковали машину, взяли ключ, спрятанный в цветочном горшочке у порога (ах, эти маленькие радости сельской жизни), и разгрузили багажник. У меня была довольно увесистая для одной ночи сумка, но в ней было только чистое белье и одежда для поездки обратно, пакет с принадлежностями для ванной и телефонная зарядка. Я втащила ее внутрь, и мы побродили вокруг дома, обследуя территорию.

В гостиной у стены разместился Андреевский крест. Я подошла к нему так, как обычно подходят к экспонату в художественной галерее.

Каждая комната, которую мы осмотрели, казалось, имела некий налет извращенной направленности, как, смею предположить, вы и ожидали. В гостиной у стены разместился Андреевский крест. Я подошла к нему так, как обычно подходят к экспонату в художественной галерее. Я смотрела на него с замиранием сердца и, видя, какой он крепкий, попыталась представить, каково это — быть привязанной к нему. Адам пристально наблюдал за моей реакцией, возможно, даже слишком пристально. Он взял меня за руку и повернул к лестнице.

— Может быть, потом.

Я почувствовала, как зарделись мои щеки, а он улыбнулся; я улыбнулась в ответ, уверенная в том, что у меня будет возможность поразвлекаться здесь с ним, что, независимо от того, насколько сильно воздействует обстановка, он не превратится в сверхдоминанта, который ввергнет меня в пучину того, что я не смогу выдержать.

Хорошо, что эта мысль возникла у меня прежде, чем я добралась до верха лестницы, потому что у меня пересохло в горле от того, что я увидела с лестничной площадки. Три закрытых двери вели в разные комнаты, но глаза мои не отрывались от клетки, аккуратно поставленной наверху лестницы — дверца призывно открыта, сверху лежат подушечка и одеяльце.

Адам толкнул первую дверь и открыл ее. Мне потребовались все мои усилия, чтобы заставить себя следовать за ним. Ванная комната с ванной, рассчитанной на двоих человек (ладно, не на двоих — больше, и уж, конечно, предостаточно для нас). Вторая дверь скрывала огромнейшую спальню, в которой стояла кровать из темного дерева с пологом, оснащенная (ничего не могу с собой поделать, чтобы особо не отметить) металлическими кольцами, прикрепленными с интервалами вдоль всей главной перекладины и предназначенными для целей подчинения. Адам открыл третью дверь. Перед тем как он снова плотно ее закрыл, я успела мельком увидеть большое количество оборудования, и это выглядело совсем не как домашний спортзал.

— Потом, — снова сказал он, и его нежный поцелуй в носик противоречил знакомому голодному взгляду его глаз. — Давай сначала распакуем сумки.

Мы спустились вниз по лестнице, по пути обнаружив кухню. Кухня была просто кухней, в ней не было особенного оборудования или игрушек, но что меня поразило, так это то, насколько хорошо она была оборудована. Духовка из нержавеющей стали, плита и вытяжка, большая столешница для готовки, кофемашина, соковыжималка. Я заглянула в духовку. Все пространство дома было девственно-чистым, что развеяло мои сомнения насчет гигиены, однако кухня была гораздо чище любой из комнат. Надеюсь, в этом был заложен какой-то смысл, но все же это казалось расточительством — ну кто, проводя выходные в такомкоттедже, станет вместо этогоготовить жаркое? А потом я повернулась, увидела лицо Адама — и все мысли о готовке вылетели у меня из головы.

Я нервничала и была взвинчена, осторожно глядя на его лицо. Адам стоял передо мной, выжидая. Он привез с собой две сумки. Одну, со сменной одеждой, он оставил внизу. Другая же, из черной мягкой кожи, в которой, я уже хорошо знаю, хранятся все его игрушки, сейчас была зажата в его руках.

Он пристально смотрел на меня. Не дожидаясь, пока я отведу взгляд, он расстегнул ширинку и вытащил член, манящий меня больше, чем любое приглашение. Я улыбнулась, сделала шаг к нему, но остановилась как вкопанная, когда он прорычал:

— Нет. Ползи.

Внезапно тишина стала поистине оглушительной. Я могла услышать, как быстро забилось мое сердце. Я одарила его мрачным взглядом, но встала на четвереньки и поползла через вымощенный плиткой кухонный пол, чувствуя себя немного нелепо в джинсах и свитере. Когда я доползла до него, меня одолели сомнения. Его член был прямо передо мной, но я не осмеливалась рискнуть и самовольно взять его в рот. Я посмотрела на него снизу вверх.

Он засмеялся и потрепал меня по волосам.

— Молодец. Можешь пососать.

Я почувствовала, что залилась краской, смущенная тем, что он принял мою заминку за молчаливую просьбу разрешить, хотя даже я сама понимала, что так оно и было в действительности.

Я нежно взяла член в рот, мягко посасывая, и Адам застонал, опершись о барную стойку. Его вздохи удовольствия, когда я подключила язык, немного восстановили мое равновесие. А чувство собственной силы вернулось, когда я увидела, как он на мгновение отключился, и веки его, дрожа, закрылись, пока он наслаждался ощущениями.

Тем не менее это было еще не все. Он открыл глаза и, не глядя на меня, отвернулся от стойки. Я двинулась за ним, но он продолжал идти вперед спиной, и, медленно пройдя через все помещение к дверному проему, вышел из кухни.

Он не говорил мне продолжать держать его член во рту, но я уловила намек на это в его медленных движениях. Я сама, честно говоря, не хотела его отпускать, и это привело к тому, что я ползла вслед за ним, хотя чувствовала себя неуклюжей и несколько неизящной. Он провел меня через гостиную, а потом направился к лестнице. На мгновение мне показалось, что он собирается подниматься по ней так же, спиной вперед, и я стала мысленно прикидывать, должен ли такой неуклюжий человек, как я, действительно рискнуть и проползти целый лестничный марш, не переставая делать минет (а если я поскользнусь? В лучшем случае пропадет все настроение, в худшем — несчастный случай и гарантированная поездка на «Скорой» обеспечены). Внезапно он протянул руку, схватил мои волосы, оторвал меня от члена и поставил на ноги. Я даже пикнуть не успела.

Затем отвернулся, чтобы подняться по лестнице, и потянул меня за волосы, заставляя следовать за ним. Кожа на голове горела, я торопилась за ним в комнату особого назначения. Едва ли я могла воспринимать окружающее и все предметы вокруг меня, когда он тащил меня по направлению к окну и позорному столбу.

Первое, что следует сказать о позорном столбе, так это то, что многие люди называют его «колодки». Технически — говорю вам как истинный ботан — это неверно. Такие формы наказания, как колодки (которые приковывали ноги к одному месту) и позорные столбы (удерживавшие голову и запястья) использовались для публичного порицания воров и бродяг. Часто им бросали гнилую еду, жители деревень собирались посмеяться над ними — своего рода эксперимент по связыванию и вечернее развлечение, когда все шли поглазеть на одного парня, прикованного к месту и находящегося в центре всеобщего внимания. Я была очарована позорным столбом с тех пор, как первый раз услышала о его существовании на уроке истории Средних веков в начальной школе. К тому времени, когда я начала изучать историю в высшей школе, я могла ночь напролет, лежа в кровати, тщательно продумывать свои сексуальные фантазии, в которых я была прикована к столбу, унижена и оттрахана бессчетным количеством людей, которые жаждали сделать это.

Позорный столб был одной из моих давних сексуальных фантазий. Я вскользь говорила о нем Адаму месяцем раньше, запинаясь и шепча в темноте, смущенная не столько мерзостью действия, сколько его своеобразием. Но это была такая причуда, которую я никогда не рассчитывала испытать на практике. Когда-то давно я видела его в музее, но столбы теперь такая редкость, и, как правило, все они древние. Экскурсоводы обычно не предлагают девушкам с широко раскрытыми глазами испытать их на себе, но, честно говоря, даже если бы и предложили, то совсем не для того, чтобы доставить им удовольствие в центре музейной экспозиции или на исторически обставленной шумной вечеринке.

Этот экземпляр был из прочного красного дерева. Выглядел он вполне добротно. Мне он показался необычайно красивым, и, проведя пальцем по гладкой лакированной поверхности, я внутренне возрадовалась. Адам поднял верхнюю перекладину, демонстрируя три полукруглые выемки — большую для шеи и две другие поменьше, по одной на каждое запястье. Он снова ухватил меня за волосы, пристраивая мою шею в нужном положении. Я поколебалась минуту, прежде чем устроить руки в меньших выемках, позволив ему защелкнуть верхнюю часть, пригвоздившую меня к месту.

Первое, что я почувствовала, — это волна паники, второе — прилив похоти. Адам вставил деревяшку, скреплявшую между собой половинки, и я оказалась в капкане, как следует зажатая неподатливым деревом. Из-за веса, давившего на шею, было трудно поворачивать голову, поэтому поле моего зрения ограничивалось моими же ступнями и маленькой областью вокруг них. Спина была согнута, и поза моя было мало того что неудобная, но еще и делала меня крайне беспомощной. Задница торчала, и я просто чувствовала, как Адам смотрит на нее, а он пялился так сильно, что заставил меня почувствовать себя голой. И я была жутко благодарна, что это не так. Пока не так.

Он обошел вокруг столба и стал передо мной. Его член был так близко к моему лицу, что я дышала на него. И вдруг стало понятно, почему этот столб ниже тех, которые я видела раньше. Он, конечно же, вызывал приступы боли в спине от неудобного положения, которое неожиданно показалось практичным.

Это была такая причуда, которую я никогда не рассчитывала испытать на практике.

Адам положил свою кожаную сумку на пол, как раз туда, где я могла ее видеть, открыл ее и начал в ней рыться, хотя делал это таким образом, что я, к своему разочарованию, как ни старалась, не смогла увидеть ничего из ее содержимого, кроме веревки.

Наконец он вынул маленький серебряный цилиндр. Сначала я подумала, что это пуля-вибратор, но потом он снял колпачок. Это была помада. Обычно я не использую много макияжа, и в большинстве ситуаций вполне довольствуюсь блеском для губ, кроме тех случаев, когда мне надо выглядеть шикарно. Я не любительница помады, поэтому очень удивилась.

Он покрутил основание и продемонстрировал ярко-красный цвет тюбика. Я посмотрела на него с подозрением, а затем он склонился ко мне, отбросил непослушные пряди волос с моего лица и нежно поцеловал в лоб. Его прикосновения были мягкими и успокаивающими. Все так и говорило о том, что сейчас он сделает что-то из ряда вон выходящее.

Он взял помаду и написал что-то поперек лба. Я начала дрожать, мысли завертелись в водовороте замешательства. Можно было спорить на все сто, что написал он что-то ужасное, и я, без сомнения, выглядела нелепо. У меня были немалые опасения, что он купил одну из тех несмываемых помад, которые могут оставить меня с какой-то унижающей достоинство надписью через весь лоб навеки. В нарастающей истерии я принялась размышлять, не придется ли мне самой отрезать челку перед тем, как я отправлюсь в понедельник на работу.

— Хочешь знать, что тут написано?

Я качнула головой, скорее попытавшись стряхнуть волосы на лицо, чтобы он не мог видеть оскорбительную надпись, чем отрицательно ответить на его вопрос.

— Здесь написано «шлюха».

Он снова опустился на колени, поднял мое лицо и зачесал волосы назад. Но атмосфера в комнате изменилась. Я больше не чувствовала нежности, только одно желание: побольнее унизить. Адам начал покрывать мои губы бесстыдной помадой, дергая рукой подбородок, пока возил ею по моим губам снова и снова. К тому времени, когда он закончил, я, должно быть, выглядела как клоун. Губы были липкими и опухшими. Я их не чувствовала.

Он зашел сзади, но облегчение, которое я почувствовала с его исчезновением из поля зрения, вряд ли продлилось дольше секунды. Его руки обвили мою талию, расстегнули брюки и вместе с трусами опустили их до колен. Я потопталась, пытаясь освободиться и вылезти из них, но Адам шлепнул меня по заду, предостерегая от этого. От того, что я была раздета наполовину, я чувствовала себя более уязвимой, чем если бы была совершенно голой. А когда Адам начал писать на заднице, стало щекотно, и у меня начали дергаться ноги.

— На случай, если полюбопытствуешь, здесь написано «шалава».

Я ощутила прилив ярости. Он вернулся к моему лицу, безо всякого предупреждения схватил меня за волосы и надел ртом на член, проталкивая себя и натягивая мои волосы, пока не оказался так глубоко, что я захрипела, пытаясь дышать. В отчаянии я могла только сжимать пальцы на обездвиженных узкими отверстиями руках, пытаясь извернуться и оттолкнуть его.

Так же быстро он вырвался назад, предоставив мне возможность любоваться его членом, измазанным помадой и блестевшим от слюны. Он подвинулся ближе, и я открыла рот, ожидая, что он снова ворвется в меня, но вместо этого он показал на линию, где кончались следы помады — примерно на три четверти длины ствола.

— Ты должна лучше стараться, — сказал он, заталкивая себя обратно внутрь.

Я приняла игру и старалась открывать рот как можно шире, чтобы пропустить его поглубже, но после нескольких секунд нарастающей паники снова стала задыхаться, и глаза наполнились слезами. Он вышел, оставив паутинку слюны, тянувшуюся от моего рта до кончика его члена. Я закрыла глаза, когда увидела ее, и заскулила от смущения. Он посмотрел вниз, чтобы увидеть причину моего расстройства, и снова подался вперед, мимоходом вытерев ее о мою щеку, прежде чем опять проверить, где находится отметка. Я решительно не открывала глаза, не желая доставлять ему удовлетворение от того, что испытываю настолько сильное унижение, что глаза мои не просто мокрые — я готова разрыдаться. К моему великому облегчению, он не стал возражать. Пока.

— Уже лучше, но пока еще не вполне хорошо. Еще одно усилие. Ну, давай, милая.

Его слова подстегнули меня. Я глубоко вдохнула за мгновение до того, как он пронзил мне рот. Я ощутила рвотный рефлекс, пытаясь подавить растущую панику от невозможности дышать, и каким-то образом, несмотря на неподходящий угол и мою неустойчивость, его член проскользнул в мое горло. Он громко застонал, и я почувствовала прилив гордости. Я полностью контролировала себя, пытаясь дышать носом, который уткнулся в его пах. В течение нескольких секунд мне это удавалось, но в конечном счете я опять начала задыхаться, и он вышел, как ни в чем не бывало вытирая смесь слюны и предэякулята о мое лицо. Когда он оказался ближе к щекам, я смогла увидеть помаду по всей длине ствола. Мой состязательный дух засчитал это за победу, что было удивительно, если вы помните мою позу. Но я думаю, что мы должны ценить наши победы, где бы мы их ни одерживали. Я постаралась не заострять внимание на том, что представляло мое лицо после этого.

Я думаю, что мы должны ценить наши победы, где бы мы их не одерживали.

Он опять начал вталкиваться в мой рот, грубо, жестко. Он сгреб мои волосы, запрокидывая мне голову настолько, насколько разрешал позорный столб, удерживавший меня на месте. Он мог толкать меня туда и обратно, глумясь над тем ритмом, в котором он хотел трахаться со мной. Временами я давилась и задыхалась, но гораздо чаще он сам выскальзывал из моего горла и перед тем, как через некоторое время вернуться туда, начинал удовлетворять себя сам, очень быстро двигая рукой прямо перед моим лицом. Я знала его слишком хорошо, чтобы понять, когда оргазм стал неотвратим, и, к моему расстройству и досаде, он с глубоким стоном кончил. Я закрыла глаза, но не могла помешать ему кончить мне на лицо и волосы.

Когда я открыла глаза, он надевал брюки и смотрел на меня сверху вниз. Потом нагнулся и освободил меня. Я медленно встала, распрямляясь понемногу, чтобы облегчить боль в плечах. Я была сбита с толку. Что, и это все на сейчас? Но он снова схватил меня за волосы и, остерегаясь испачкать спермой руки, поволок через всю комнату и прихожую, позволив мне, наконец, на ходу выбраться из брюк и трусиков, одновременно одернув и поправив лифчик и блузку от офисного костюма. Я чувствовала, как со щек на грудь капает сперма. Адам привел меня к клетке.

Мы долго стояли, глядя на нее. Я давно интересовалась клетками и камерами, с тех пор, как зачитывалась историями о деве Мэриан [5], плененной Гаем Гисборном и шерифом Ноттингемским во время их непрекращающейся борьбы за поимку Робин Гуда. Но, стоя перед одной из них и зная, что Адам ждет, когда я туда залезу, я занервничала. Неожиданно я почувствовала, что влезть в нее — все равно что прыгнуть через пропасть. И сделать это с большим желанием. Я посмотрела на Адама, увидела, как он смотрит на клетку, и попыталась представить, о чем он думает. А потом он сверкнул глазами в мою сторону, и мгновения передышки иссякли.

Он дернул меня за волосы, подтягивая к клетке, и указал на нее головой. Медленно я встала на четвереньки и замерла на секунду, чтобы прикинуть, как туда забраться так, чтобы было удобно.

Это была небольшая клетка. В высоту она доходила до метра двадцати, длина и ширина были немного меньше. Прутья были толстые, выполненные из прочной на вид стали, с просветами, сквозь которые едва ли могли пролезть два пальца, не больше.

Адам открыл дверцу, швырнул на пол подушку и пнул меня ногой в направлении входа. Я продвигалась медленно, повернувшись так, чтобы вползать задом и иметь возможность видеть его лицо, одновременно пытаясь блюсти свою скромность и не выставлять напоказ то, какой влажной сделала меня обработка у позорного столба.

Я пробралась в клетку и устроилась на четвереньках на подушке, ожидая увидеть, что он собирается делать дальше. Ответ был — ничего. Он просто прикрыл и запер дверцу снаружи, а потом спустился по лестнице вниз.

— Позовешь, если что-нибудь понадобится.

Его слова смутили меня. Было же совершенно ясно, что больше, чем что-либо, мне нужна возможность кончить. Или он учел это? Или хотел, чтобы я сама попросила? Или мне надо тихо сидеть и просто ждать? Сколько я смогу ждать?!

Я постояла на коленях несколько минут. Определенно, он вернется с чем-нибудь из той сумки с гаджетами или сделает со мной что-нибудь еще, продолжая игру. Вместо этого я услышала его шаги в кухне, хлопки открываемого и закрываемого холодильника, а потом звуки включенного телевизора. Он явно решил оставить меня здесь на неопределенное время. От этих мыслей я взбесилась — от предположения, что он мог попользоваться мной, а потом основательно запереть, пока не будет готов делать еще какие-то дьявольские штуки, как будто я игрушка. Но чем больше я так думала, тем влажнее становилась, и в итоге смутилась настолько же сильно, насколько и возбудилась. Я свернулась калачиком, продолжая смотреть на лестницу, но вдобавок наслаждаясь покоем и свободой от всего. Понимаю, это может прозвучать глупо, но было что-то умиротворяющее и высвобождающее в этой клетке. Полы были теплые, у меня имелась подушка, добавлявшая удобства. Я поймала себя на том, что пристально рассматриваю прутья клетки, и протянула руку, чтобы дотронуться до них.

Через некоторое время я закрыла глаза, оживляя в памяти все, что происходило, как я чувствовала себя у позорного столба. Я немножко покраснела, вспомнив, как это меня возбудило. Всплеск адреналина от интенсивности обработки у столба, траханье в рот, оскорбления — все это начало рассеиваться, и я почувствовала, что засыпаю в тепле коридора. Я погрузилась в дрему, наслаждаясь тем, что мне некуда больше идти, нечего больше делать. Я буквально лежала там и ждала, пока он вернется, а значит, у нас будет еще больше грязного секса. Не то чтобы я хотела постоянно быть центром собственной вселенной, но на этом отрезке времени трудно было придумать место хуже.

Он застал меня врасплох, когда открыл дверцу. Не знаю, сколько я проспала, но совершенно не слышала шагов по лестнице, когда он возвращался. Он поманил меня наружу, предложил руку, чтобы помочь встать на ноги, и заботливо провел по лестнице на всякий случай, вдруг у меня онемели ноги, долго находившиеся в согнутом положении. Я шла за ним, нервничая, смущенно и стеснительно, помня, что на волосах у меня высохшая сперма, а по лицу размазана помада.

Андреевский крест был выдвинут на середину комнаты, а рядом с ним лежал стек. Вид всего этого великолепия поразил меня.

Мое сердце сильно застучало, когда я увидела декорации, представшие перед моим взором. Андреевский крест был выдвинут на середину комнаты, а рядом с ним лежал стек. Вид всего этого великолепия поразил меня. Когда Адам прибыл сюда с двумя сумками, я решила, что он привез нечто иное, потому что понимала: стек не мог поместиться ни в одну из них. Должно быть, он прятал его где-нибудь в машине и принес позже. Дерьмо.

Я украдкой взглянула на его лицо. В его глазах не было и тени шутки, просто оценивающий безжалостный пристальный взгляд. Он как будто прикидывал, подхожу ли я для его целей. Мимоходом я подумала и забеспокоилась: вдруг он признает меня негодной. Прошло уже много времени с тех пор, как я была бита по-настоящему. Адам был гораздо большим специалистом по психологии и унижениям, чем по боли. Он только однажды использовал стек, и то недолго. Он пошутил, что у него устала рука еще до того, как я почувствовала себя некомфортно, так что моя репутация девки для битья, по-видимому, не пострадала.

Он повернул меня лицом к кресту и закрепил манжетами запястья и лодыжки, так что я оказалась в позе с развернутыми и широко расставленными ногами и руками.

Я старалась подготовиться к боли, прекрасно зная, что если он захочет большего, чем несколько формальных шлепков, это приведет к ушибам. Однако он не спешил. Он замахнулся стеком и ударил сзади между ляжками, засмеявшись, когда я дернулась. Он оставил стек в этом положении на несколько пугающих секунд, и у меня задрожали мышцы на бедрах, когда я попыталась сдвинуть ноги. И, конечно, не смогла. Он убрал стек.

— К нему пристали твои выделения. Я думаю, это и есть ответ на вопрос, насколько тебе понравились позорный столб и клетка.

Я вспыхнула. Он был прав. В другой ситуации (возможно, позже, за чашкой чая с пирожным) я и была бы способна признать то, что мы уже оба знали: такое обращение — ушибы, унижение, запирание — необыкновенно возбудили меня. Я даже была бы в состоянии разумно порассуждать о том, что было наиболее жарким, наиболее вызывающим. Но только не сейчас. Сейчас, слушая его строгий, высокомерный голос, я была смущена, пылала и жутко бесилась от того, как он злорадствовал, и какой мокрой становилась я от этого. Даже несмотря на то, что я увлажнялась все больше и мы оба получали удовольствие, я чувствовала непреодолимое желание наброситься на него с кулаками.

Оказывается, не я одна собиралась наброситься.

— Ты будешь считать от пятидесяти до одного.

Что?! Вот дерьмо! И тут начался ужас. Удары стека порождали сильную боль. Я никогда не получала пятидесяти ударов. Я не представляла, как это выдержу, манжеты делали мои ноги неподвижными. Потом на несколько секунд я почувствовала вспышку нездорового оптимизма. Может быть, он имел в виду, что я должна отсчитывать от пятидесяти перед тем, как он начнет хлестать меня, может быть, он морочил мне голову, усиливая ожид…

Первый удар обрушился на мой зад. Черт! Ладно. Адреналин начал бушевать. Прекрасно. Сделаем это.

— Пятьдесят.

Он ударил снова. И снова. И снова, и снова…

Первые десять ударов ощущались не сильно, но было ясно, что он сдерживается. Я начала думать, что, возможно, смогу это выдержать, если он будет продолжать в том же духе.

Но, конечно, он не стал продолжать так. Теперь, оглядываясь назад, я даже думаю, что я идиотка, хотя в душе явно оптимистка.

Следующие десять были сильнее.

Пять после них заставили меня вскрикнуть. Следующие — заплакать, и слезы потекли по лицу так сильно, что, как я потом оценила, оно стало выглядеть хуже помойки, хотя в то время у меня не было сил переживать по этому поводу, я только пыталась справиться с болью от ударов.

Выдержать последние двадцать было огромной проблемой. Он ударял сильнее и сильнее, звук стека свистел в ушах, наполняя меня страхом. Задница и бедра горели, а когда я называла число недостаточно быстро, захлебываясь в тихом плаче, он заставлял меня называть его еще раз. И еще раз, если было нужно. К тому времени, когда он наконец завершил свое дело, я получила, наверное, более семидесяти ударов.

Когда я, наконец, дошла до единицы, мое тело опало. Адам быстро снял меня с креста и бережно положил на пол, так что мне удалось избежать сидения на горящей заднице. Он сидел рядом со мной и гладил меня по волосам, пока моя голова лежала у него на коленях, позволив реакции, подобной по своей скорости и интенсивности тропическому ливню, распространиться по всему телу.

Он говорил мне, как я была великолепна, как он доволен мной, моей стойкостью. Как прекрасно выглядят отметины на моей попе.

Он шептал мне в ухо, пока мое дыхание восстанавливалось, и его голос успокаивал. Он говорил мне, как я была великолепна, как он доволен мною, моей стойкостью, столь милой ему. Как прекрасно выглядят отметины на моей попе. Как он мною гордится. Как впечатлен моей смелостью. Его слова согревали и умиротворяли меня, пока эндорфины распространялись по моему телу, и я испытывала облегчение не просто потому, что я вытерпела, но и потому, что сделала это хорошо. Я успокоилась. И неожиданно оказалось, что я просто очень растрепанная женщина с приятно покалывающим задом и необыкновенно мокрым влагалищем.

Он улыбался мне сверху.

— Хотелось бы тебе кончить сейчас?

Я быстро кивнула, тут же смутившись от своего рвения.

— Да. Пожалуйста.

Он галантно помог мне подняться, подал мне руку и повел обратно по лестнице в спальню.

Он повалил меня на кровать и страстно поцеловал. Наши языки сплелись, наши руки были повсюду. Действие сменило характер на игривый. В этом весь Адам, каким я его знаю: спокойный в угрожающие моменты, но в основном милый и чувственный. Нежный. На мгновение он оторвался от меня, чтобы улыбнуться сверху, я увидела красный отпечаток на его губах и вспомнила про помаду на своем лице. В комнате были большие зеркала на каждой стене и потолке, и я украдкой посмотрелась в то, что поближе, тихо охнув, когда увидела красные пятна, сухую сперму и бледную надпись «шлюха» через весь лоб, отразившуюся задом наперед.

Я всегда считала, что зеркала слегка тянут на особняк Playboy. Но в этой комнате они давали обзор почти на все триста шестьдесят градусов, что мне понравилось, хотя при этом было трудно игнорировать вещи, казавшиеся мне вызывающими (как, например, мой разрисованный лоб), по крайней мере, пока я не начала наблюдать в зеркало за тем, как раздевается Адам. Он наконец снял с себя одежду и предоставил мне возможность беспрепятственно любоваться своим стоящим членом, а потом и задницей, когда наклонился, чтобы вынуть из сумки презерватив.

Когда он окончательно разделся и подготовился, то поставил меня на четвереньки и вошел сзади. Я испустила долгий стон удовольствия, когда он начал грубо трахать меня — после большого количества раздражителей и серьезных испытаний за такое относительно короткое время я была более чем готова к этому.

Он схватил в охапку мои волосы и стал пользоваться ими как рычагом, подтягивая меня назад, к себе, в то время как сам подавался вперед. Его толчки давали мне парадоксальную смесь боли и удовольствия. Задницу и ляжки еще покалывало после стека, и ощущение его ударов по ним с каждым движением приносило волну жгучей боли от рубцов, но это сливалось с удовольствием чувствовать его внутри. Это было потрясающе.

Он запрокинул мою голову назад, выгибая мне спину дугой, и это значило, что я опять могла видеть свое лицо в зеркале. Я вспыхнула от распутного взъерошенного месива, которое собой представляла, потрясенная видом похоти в глазах и улыбки радости. Меня чуть не стошнило от выражения собственного лица; это было редкостное визуальное прозрение, что я собой представляю в период своей покорности. Для меня было неожиданностью, насколько счастливой я выгляжу — ни капли злости на лице, — а еще насколько моложе и беззаботнее кажусь.

Неожиданным движением сзади я оказалась повернутой наоборот. Мои глаза сияли Адаму — моему мучителю, сообщнику по преступлениям, мужчине, который совершенно спокойно делает все возможное, чтобы исполнить мои давние фантазии. Я смотрела на него, в то время как он действовал, наслаждаясь видом сосредоточенности и вожделения в его глазах, чувствуя его движения внутри себя.

Через некоторое время он вынул член и развернул мое тело поперек кровати, прежде чем снова заняться мною. Своим весом он вдавил мой зад в простыни, и во время нашего движения рубцы терлись о мягкий хлопок, что причиняло еще большую боль, но в таком положении я не могла избежать ее. И я сосредоточилась на том, что видела в зеркало поверх его плеча, наблюдая его движения внутрь меня и наружу, смотрела на точку, в которой мы соединялись особенно близко.

Сочетание боли, удовольствия и вуайеристских чувств от разглядывания себя в зеркале привели к тому, что я так близко подошла к оргазму, что у меня дрожали бедра от усилий по его оттягиванию. В моем покорном сознании это воспринималось как нечто, для чего нужно было получить разрешение. И я спросила. Мой голос звучал отчаянно даже для собственных ушей, и облегчение, когда он сказал «конечно», было почти что материально.

Я кончила. Это было сильно. Я сразу перестала дрожать, он слез с меня и лег рядом на бок, пока я приходила в себя. Он гладил ладонями мои руки и, наконец, помог вернуться с небес на землю.

Я повернулась, чтобы спрятаться в его руках, но как только сделала это — увидела его член, твердый, покрытый моими выделениями.

Я хотела сделать для него что-нибудь такое, что ему понравилось бы наверняка.

Я знала, один раз он уже получил свое и оставил меня, неудовлетворенную, в клетке, но я, конечно, более добросердечное существо, чем он, и не могу видеть его отвергнутым. Ну, хорошо: в целом его член выглядит заманчиво, и я на самом деле хочу, чтобы он кончил мне в рот — так что не такая уж я и альтруистка. Я посмотрела вокруг, проверила, нет ли у него других планов, и не собирается ли он мне препятствовать. Он улыбался, подложив руки под голову — молчаливый показатель того, что он не собирается меня прерывать. Пришла моя очередь поиграть.

А так как я знала, что он получил удовольствие от того, чем мы занимались днем, и понимала, скольких усилий ему стоило организовать это для меня, сердце мое забилось быстрее. Я хотела сделать для него что-нибудь такое, что ему понравилось бы наверняка.

Я сползла с кровати и взяла его в рот; и если я старалась спрятать свое растущее возбуждение и униженность, когда оказалась в клетке, то сейчас наслаждалась, демонстрируя ему это. Я разместилась так, чтобы он мог лицезреть мою красную разбитую задницу, пока я буду отсасывать, так что он мог увидеть не только то, какая влажная я сейчас, но и как то, что я с ним делаю, заставляет меня становиться еще влажнее.

Сейчас шквал насилия и грубости улетучился. Он не трахал меня в лицо, не давил голову вниз. Он просто лежал, сосредоточенно глядя на меня — у меня было тайное подозрение, что он мог подсматривать в зеркало, — пока я его сосала. Я отдавалась ему страстно, беря в рот так глубоко, как только возможно, и мне удавалось самостоятельно проталкивать его в горло. Каждый раз, когда это делала, я внутренне радовалась, слыша его стоны. Я приходила в восторг от того, что своим горлом чувствую пульсацию его члена. И когда он, наконец, кончил, я была уверена, что проглотила все до последней капли. Потом, только потом, я вернулась в его руки, поцеловала его грудь и стала засыпать.

Когда я снова зашевелилась, разбуженная Адамом, высвобождающимся и осторожно выбирающимся наружу, в комнате почти совсем стемнело. Я полежала подольше, наслаждаясь теплом одеяла, а потом встала и пошла на разведку. Обнаружила я его в ванной, с мокрыми после душа волосами, готовящим мне ванну. Он помог мне влезть в нее, мягко поцеловав, и улыбнулся, когда я вздохнула от приятных ощущений, которые дарила теплая вода, успокаивавшая боль.

Он вышел, чтобы одеться, и вернулся, принеся мне мешочек с банными принадлежностями, в котором были шампунь и гель для душа, а еще книжку, которую я постоянно носила в сумке для редких моментов затишья. Он стал на колени рядом с ванной и снова поцеловал меня, а потом сказал, что собирается заняться ужином и что я могу не торопясь помыться, прежде чем оденусь и спущусь к столу.

Я была обессилена и счастлива, наслаждаясь простыми удовольствиями от принятия ванны после насыщенности всего, что было до этого. Я кивнула и улыбнулась, а он, наклонившись, прошептал мне на ухо:

— Ты должна убедиться, что оттерла те надписи на лице и попе.

И ушел, насвистывая. Я могла бы швырнуть в него книжкой, но что бы я потом читала? После того как я прочла добрую половину глав и хорошенько отмылась, приняв непозволительно долгий душ, какой вы никогда не станете принимать дома, чтобы не израсходовать месячную норму горячей воды, я влезла в брюки и свитер и спустилась по лестнице.

— Ты идеально рассчитала время, — отозвался он из кухни. — Садись на диван. Я подам туда.

Горел огонь, занавески были задернуты, на заднем плане мигал телевизор. Я сидела на черном кожаном диване (по-видимому, такой легче отмыть до чистоты, хотя мне не хотелось думать, что будет потом) и наблюдала, как Адам, пританцовывая, возвращается в комнату, неся две тарелки. Он манерно поставил их и засмеялся, видя, как я нацелилась на два бумажных свертка с рыбой и чипсами, купленными на вынос, дополненными гороховым пюре и предназначенными для меня. Он исчез, чтобы снова вернуться, на этот раз со столовыми приборами, солью, бутылкой шампанского и двумя фужерами. Он повозился с телевизионным пультом, и на экране возникла хорошо знакомая заставка лицензионного DVD — я засмеялась, увидев, что он додумался взять с собой комплект дисков «Щита».

Мы ели рыбу с чипсами прямо с бумаги, запивали шампанским и сидели рядышком, свернувшись на диване, болтая обо всем подряд. Это было так весело, прекрасно, незатейливо и, после интенсивности всего, что происходило перед этим сегодня, просто идеально. Последними моими мыслями перед тем, как провалиться в сон, были только радость и благодарность Адаму за его грубость и доброту.

Большую часть оставшегося времени мы провели, сношаясь, как кролики. На земле лежал снег, и, к моему большому разочарованию, было совершенно ясно, что развлекаться на улице слишком холодно. Но у нас был секс и в наполненной ванне (не так удобно, как я себе представляла, причем не только потому, что после пришлось вытирать вылившуюся воду), и перед камином (немного в духе порнофильмов 70-х годов, но все равно прекрасно). Мы вернулись к позорному столбу, где я испытала сильный оргазм, хотя пришли к выводу, что возникают некоторые практические трудности с тем, чтобы поиметь женщину, чьи ноги подкашиваются, когда она оргазмирует, будучи как следует привязанной за шею и запястья. Выглядело не очень обольстительно, когда Адаму пришлось меня поддерживать, спасая от случайного удушья. Мы играли в доктора и пациента со стулом, снабженным скобами для ног и регулируемыми ремнями, которые не одобрило бы здравоохранение. Он привязывал меня к кровати и держал под ней в клетке, которую мы обнаружили на следующую ночь, хотя проявил жалость и разрешил вернуться к нему под одеяло, чтобы спать по-настоящему. Мне нравилось засыпать у него в руках, но очень хотелось остаться здесь подольше, чтобы я смогла испытать больше. Испытать все.

Мне очень хотелось остаться здесь подольше, чтобы я смогла испытать больше. Испытать все.

Мы просмотрели больше серий «Щита», чем было нужно, чтобы отдохнуть от жестокостей. Я не могла поверить, что пропустила этот фильм, такой добротный и с таким количеством серий. Я приготовила большой ирландский завтрак. Адам сделал фахиту с домашней сальсой, такую вкусную, что я пришла в экстаз. Мы пили чай. Читали газеты. Эти маленькие моменты совместной жизни воспринимались естественными, уютными, замечательными. Что меня тревожило — они казались похожими на начало серьезных отношений, тех самых, про которые мы оба говорили, что в них не заинтересованы. Мой внутренний голос пытался предостеречь меня, но, как обычно, я не обращала на него внимания.

В одно прекрасное воскресное утро я все-таки вляпалась. Я приготовила завтрак и подавала его на стол, а Адам в это время раздвигал стопки газет, чтобы освободить на нем место.

— Как ни смешно, но, возможно, самое лучшее в отношениях — то, что не нужно много усилий, чтобы накрыть стол. Раздвинул газеты — и готово.

Он поднял глаза, сворачивая спортивное приложение, и я вдруг осознала свой промах. Я дернулась в кухню за кофе, отчаянно бормоча что попало, лишь бы замять случайно вырвавшиеся слова.

— Ясно, это не к тому, что мы состоим в отношениях. Мы же договорились, что это мимолетная связь.

Он положил газеты, и, нежно поцеловав, забрал у меня кружку.

— Ты права, мы действительно говорили, что это будет мимолетная связь.

Полная задница! Я поставила свой кофе на стол и пошла за томатным соусом, чтобы получить время прийти в себя.

Когда я вернулась, он произнес:

— Но для меня она совсем не мимолетная. Ненавязчивая — да. Забавная — бесспорно. Но, по-моему, она уже вышла за рамки мимолетной, как думаешь?

Я пристально посмотрела на него, прежде чем ответить. И хотя была более чем уверена, что вопрос не содержит подвоха, все же помедлила, прежде чем ответить.

— Да.

Он усмехался мне.

— И что, мы как-то по-другому должны себя вести потому, что у нас обозначенные отношения? Оттого, что теперь мы партнеры, или бойфренд и герлфренд, или как ты там хочешь это назвать?

Я тряхнула головой.

— Прекрасно. А теперь, когда мы с этим разобрались, мы можем позавтракать? — спросил он, удивляясь стоящей перед ним ненормальной женщине, с блуждающей улыбкой обнимающей бутылку кетчупа.

Я кивнула.

— Ну, тогда давай, ешь свой завтрак.

Я так и сделала. Надо же мне было, в конце концов, как-то поддержать силы на остаток выходных.

Глава 6

Пара

Ну вот, теперь мы официально были парой. Я говорю «официально», но это не значит, что мы где-то поставили отметку об этом или в наших отношениях что-то кардинально изменилось. Мы стали проводить вместе больше выходных, благо наши семьи и общественные обязанности это позволяли. В остальном мы продолжали видеться, трахаться до бесчувствия, если было время и соответствующая обстановка, переписываться по электронной почте и эсэмэсками, обсуждая политику и телевидение, и, при случае, в течение дня болтали по телефону о жизни.

Не появлялось причин для истерик и переживаний, не нужно было беспокоиться, позвонит ли Адам, или искать в его словах скрытый смысл, потому что он был настолько искренним, что и отвечать ему хотелось тем же. Мы говорили обо всем и про все: про наши семьи, про неприятности на работе (включая и то очень сложное время, когда я, как и большинство работающих в области журналистики, последние несколько лет рисковала попасть под сокращение штатов), о том, как хотели прожить свои жизни. А еще мы очень откровенно говорили о сексе, гораздо откровеннее, чем с кем бы то ни было раньше. Знаю, вы напуганы. Но, в любом случае, вряд ли я буду подробно говорить на эту тему заранее.

Хотя это раскрепощало — иметь бойфренда (несмотря на то, что это звучит несколько по-детски, но называть его просто «партнер» как-то язык не поворачивается), который не только восприимчив к моим сексуальным особенностям, но и упивается этим. Он любил рассказывать мне о том, что меня заводит. Когда потом я мастурбировала ночью в постели, я думала об этом. Я рассказывала ему все. Такое, от чего сама краснела. Такое, от чего становилась влажной. Фантазии настолько мрачные, что я, скорее всего, никогда не воплотила бы их в жизнь, но мы могли перешептываться о них под покровом темноты, не только потому, что были в безопасности, зная, что не осудим друг друга, но и потому, что считали их возбуждающими. Раньше я много размышляла о том, как найти парня, который не взбесился бы от моей, мягко говоря, темной сексуальности (хотя я до сих пор убеждена, что, по общим меркам, я не особенно развратная, просто немногие из нас решаются говорить об этом открыто), что теперь было просто поразительно иметь возможность наслаждаться этой стороной жизни с Адамом, а потом вместе пересматривать «Чужой среди своих» на DVD, печь оладьи в смешных формочках или до утра играть в скребл [6].

Я рассказывала ему все. Такое, от чего сама краснела. Такое, от чего становилась влажной.

Мы погрязли в повседневности, и это было прекрасно. Но однажды, незадолго до пасхальных каникул, мне позвонила мама. Она плакала. Моя мама никогда не плачет, что бы ни случилось. Объявления или те жуткие передачи, которые специально снимают для телевидения и показывают после обеда на Пятом канале — все сплошь про родителей-алкоголиков или детей, заболевших раком, — это да, но в реальной жизни она самая сильная и наиболее самостоятельная из всех женщин, которых я знаю.

Случилось несчастье: выгребая листья из канавы, она сломала колено. Ее положили в отделение экстренной хирургии, но что будет дальше, она не знала.

В обычное время это не было бы проблемой. Мои родители женаты уже почти сорок лет и до сих пор преданы друг другу. Но в это утро папа улетел на неделю в деловую поездку по Гонконгу, а подготовка к ней занимала месяцы. Обычно в таких случаях на помощь приходит мой брат — хотя бы потому, что он живет ближе, — но он был на месячной стажировке в Штатах, серьезно работая над продвижением по службе. Мама, которая никогда в жизни ни для кого не была обузой, пришла в смятение от одной мысли попросить кого-нибудь из них изменить планы.

Я необыкновенно привязана к своим близким. У меня даже вопросов не возникло, что я должна делать. По счастью, мне предстояли несколько нерабочих дней, уже отведенных под долгие выходные, и достаточно часов сверхурочной работы (а также достаточно любезный редактор отдела новостей), так что после небольшой перестановки у меня вдруг оказалось девять полных свободных дней, чтобы вернуться в родительский дом. Я заскочила домой взять немного одежды, туалетные принадлежности и ноутбук и задержалась ровно настолько, чтобы успеть позвонить папе и брату, дать им знать, что с мамой все будет нормально, а я уже по дороге в больницу и буду с мамой после того, как ей сделают операцию. Еще я позвонила Адаму, чтобы предупредить, что наши непристойные планы на выходные откладываются. И отправилась в путь.

Что касается операции — это просто многочасовое ожидание. Не помня себя, я ворвалась в приемное отделение больницы, и тут выяснилось, что мама не покинет операционную по крайней мере несколько ближайших часов. Я сидела в комнате ожидания, в голову лезли тревожные мысли, напряжение нарастало, и — наконец, наконец — кто-то подошел и сообщил, что операция закончилась. Думаю, что я выглядела так, как будто свихнулась, потому что мне сказали, что когда мама отойдет от наркоза и ее на ночь перевезут в палату, мне разрешат повидаться с ней, невзирая на то, что приемные часы уже закончились.

Увидеть ее было блаженным облегчением. Внезапно я осознала то, что приходит в голову, только когда вплотную столкнешься с чем-то подобным: и я, и мои родители стареем, и, возможно, уже недалеко то время, когда их не будет рядом. Я держала ее руку, а она сонно улыбалась мне, бледная и слабая, но мне достаточно было света ее глаз, чтобы мои страхи развеялись. Я нежно поцеловала ее и отправилась на ночь в отчий дом, чтобы обзвонить членов семьи и друзей и сообщить об изменениях в мамином состоянии (в какой-то момент мне захотелось, чтобы мама зарегистрировалась на Фейсбуке — как бы это облегчило работу!). Я собрала ей на утро сумку и начала готовить дом к ее возвращению, чтобы ей легче было справляться.

Ее выписали раньше, чем я ожидала. На мой взгляд, слишком рано, но я не могу жаловаться на качество медицинского обслуживания в больнице только на том основании, что ее, казалось, стремились вышвырнуть, чтобы положить на это место другого человека. Через два дня после операции я уже помогала ей — ох, как медленно — дойти на костылях до машины и везла домой, проклиная каждый ухаб, на котором машина подпрыгивала, и мамино колено дергалось так, что она вздрагивала. Ей было очень больно, и она принимала пять видов обезболивающих в разных сочетаниях четыре раза в день. Было больно ходить, больно сидеть, и даже лечь или встать с кровати она не могла без посторонней помощи. Она то раздражалась от своей беспомощности, то рыдала от благодарности, потому что знала, что ничего не смогла бы без меня.

После операции, в первые беспросветные дни, мы были единым целым. Я спала рядом — так у меня была возможность помочь ей ночью спуститься с кровати и добраться до ванной, когда было нужно. Я просыпалась, когда просыпалась она, и шла в кровать, когда она это делала (хотя спать я не могла — сон не приходил подолгу), готовила ей еду, подавала лекарства, беседовала, несмотря на ее перепады настроения, утирала слезы, успокаивала, если она переживала, когда что-то не получалось. Это было изматывающе, и говорю я это не ради красного словца. Единственное, что я поняла за неделю, так это то, что, невзирая на всю мою любовь, я не прирожденная нянька. Я слишком нетерпелива и легко выхожу из себя. А недостаток сна делал меня вообще сумасшедшей.

На развлечения и фривольности не хватало времени. Даже моя одержимость текущими событиями куда-то улетучилась, и я обнаружила, что читаю газеты после десяти вечера, если читаю вообще. Пару раз ночью я коротко разговаривала по телефону с Адамом, но поймала себя на том, что слишком подробно и со слезами рассказываю, как тяжело водить маму туда-сюда в ванную и вдобавок следить за приемом таблеток. После этого я решила больше не грузить его своими проблемами, потому что ему нужно работать, отдыхать и вообще жить нормальной жизнью. К тому же, если быть честной, меня напугало, насколько один звук его голоса заставил меня смотреть на все проще. Не та это ситуация, когда я должна рассчитывать на его помощь. Я должна быть способна справиться сама. Ну, по крайней мере, я так думала.

Это давало мне силы.

Со временем дела пошли на лад. Мама начала делать успехи. Она уже увереннее наступала на ногу. Путешествия на костылях по лестнице вверх и вниз стали быстрее. Она начала выздоравливать, и боли уже не так ее мучили, а это означало, что она возвращается к своей обычной самостоятельности. Ее аппетит возрос, так что я уже не чувствовала себя кандидатом в шеф-повара, чьи кулинарные творения, в которые он вложил душу, выбрасываются после пары ложек. А потом вернулся домой папа, и на лице мамы отразились радость и облегчение.

К тому времени, когда я загрузила машину и поехала домой, готовая к возвращению на работу, я была истощена. Напряжение не ушло, я все еще беспокоилась за бедную маму. А когда зашла в квартиру и увидела в раковине немытую посуду девятидневной давности и рабочую одежду, ожидающую стирки, у меня оборвалось сердце. Я набросилась на домашние дела и пошла спать, ругая себя за неорганизованность, только в час ночи, притом что вставать надо было в семь утра.

Но все к лучшему. Никогда после выходных я не возвращалась на работу с облегчением, но в тот раз это было именно так. Когда я вернулась к повседневной работе, напряжение, которое поселилось во мне, почти спало. Тем не менее случилась одна странная вещь, я никак не могла разгадать, когда, где и почему это произошло, но начинала беспокоиться.

Я — чрезвычайно сексуальная особа. Эта книга — лучшее тому доказательство, даже с оговоркой, что она вообще о моей сексуальной жизни, а не о чем-то другом, чем я занимаюсь (я могла бы написать книгу о том, как люблю пить чай, разгадывать судоку или по нескольку раз пересматривать передачу про теорию большого взрыва, но не думаю, что она имела бы широкую популярность). С тех пор, как у меня появилась возможность видеться с Адамом, нам удавалось заниматься сексом по крайней мере дважды в день, когда мы были вместе, а иногда и больше. Но даже когда я не встречалась с определенным мужчиной, у меня всегда был рядом кто-нибудь, кто шел со мной в ногу на этом фронте, и это было обычное дело. Каждую ночь, лежа в постели, я вызывала у себя оргазм перед тем, как уснуть. Вы можете выпить чашку горячего молока или подсчитывать овец, или делать еще что-то, что делаете вы; но для меня намного более надежный способ проспать всю ночь — это оргазм.

Все эти дни у меня не было оргазма. Я пересчитала их. Девять дней. Вначале это было потому, что я спала на одной кровати с мамой, и это было бы, мягко говоря, вызывающе. Но даже потом, когда она достаточно поправилась и я перебралась в свою старую детскую, у меня его не было. Я валилась на кровать обессилевшая, спала чутко, но даже когда пыталась, ничего не получалось.

Я отнесла это на счет стресса и напряжения и старалась не переживать по этому поводу. Но однажды, после возвращения домой и через пару дней после выхода на работу, я перепробовала все уловки (горячая ванна, бесстыдная книга на планшете, фривольные письма Адама), и ничего не сработало. Все это было необыкновенно занятно, но ни к чему не привело. Я мастурбировала точно так же, как и всю свою жизнь, каждую ночь (за исключением общих спален и прочих неудобных или неподходящих обстоятельств), буквально с тех пор, как стала достаточно взрослой и открыла для себя оргазм, но неожиданно мое тело стало как будто чужим. Ничего не помогало.

Все эти дни у меня не было оргазма. Неожиданно мое тело стало как будто чужим. Ничего не помогало.

Девять дней превратились в десять. Одиннадцать. На двенадцатый я ударилась в панику. Это было не похоже на меня. И дело было не только в том, что на работе я была раздраженной и сонной оттого, что проходила вечность, пока я засыпала; меня больше волновало другое. Хотя я знала Адама достаточно хорошо, чтобы понимать, что наши отношения состоят не из одного секса, он все же составлял одну из фундаментальных основ. Что произойдет, если твоя девушка не может испытывать оргазм?

Мне предстояло скоро это узнать.

Я все рассказала ему по телефону. Однажды он позвонил, чтобы узнать, как мои дела. Это было редкостью, потому что обычно мы общались посредством текста: электронными письмами или телефонными сообщениями, приберегая разговоры для выходных дней или случайных ночей в течение рабочей недели, когда мы были вместе (хотя последние сумасшедшие дни на работе означали, что он не скоро появится среди недели). Было такое удовольствие слышать его голос, хотя, надо сказать, я была напугана: как скажешь своему парню, что из высоколибидной, одержимой экстравагантным сексом эротической писательницы я превратилась в нечто, которое не может получить оргазм уже добрые две недели? И возможно ли вообще это сделать без слез? В моем случае, нет. Я рыдала перед ним и чувствовала себя мелодраматической идиоткой. А он так сердечно отнесся к этому, что сделал меня еще более сентиментальной.

Он приказал мне перестать пытаться мастурбировать, попытаться перестать переживать и приехать к нему на выходные, которые начинались уже этой ночью. Его сосед собирался уезжать до позднего вечера воскресенья на мальчишник, так что у нас появлялось место для встречи. Он бы немного присмотрел за мной, а я могла бы просто отоспаться, отдохнуть и попытаться восстановить равновесие.

Честно говоря, я не была уверена, что это сработает, но никаких планов у меня больше не было.

Я прибыла к его дому расстроенная и, буду до конца честной, уже сердитая. Работа была напряженной, а рабочий день переполнен досадными неприятностями. Значительная часть послеобеденного времени была посвящена обсуждению жалобы героя моей статьи, которая вызвала множество читательских откликов. Я смогла доказать, что он сказал то, что сказал, и я ничего не переврала. Но усилия, которые я потратила на розыски диктофонной кассеты, а потом проигрывание ее сначала моему редактору, потом главному редактору, а потом составление ответа на жалобу привели к тому, что когда я вышла с работы, то просто жаждала выпить бокал красного вина. Дома, наедине с собой, я много раз представляла нашу встречу и хотела быть общительной, дружелюбной, веселой и не выглядеть идиоткой хотя бы потому, что мы не виделись почти три недели.

Не уверена, что у меня было хоть одно из этих качеств, когда я пришла, но Адам действительно налил мне большой бокал красного вина. Глядя, как он открывает дверь, я почувствовала, что внутри у меня что-то поднялось. Это была не только обыкновенная похоть, но и теплое чувство привязанности. Я навалилась на него, заталкивая обратно внутрь квартиры, а он в это время крепко схватил меня, наклоняясь для пылкого приветственного поцелуя, открыл мой рот, чтобы проникнуть языком глубже…

Адам уделил мне много внимания и хлопотал вокруг меня. Он приготовил сосиски в тесте и картофельное пюре с горчицей — самый подходящий ужин для прохладного пятничного вечера. Мы говорили о пустяках, и было видно, что Адам старается рассмешить меня. Он предложил мне шоколадный мусс (и было бы невежливо отказаться) и хороший портвейн, и мы с бокалами устроились на диване смотреть фильм. Прошли минуты, я начала чувствовать усталость и пристроила голову у него на груди. Он прижал меня к себе, и все стало как надо. На самом деле, прекрасно.

Когда фильм закончился, он взял меня за руку и отвел в спальню. Я нервничала, но не по поводу наших обычных игр. Думаю, это было проявление тревожности. Я разрывалась. Это был Адам, милый, сексуальный, замечательный Адам, которого я не видела целую вечность. Мне хотелось слиться с ним воедино, но в то же время я отчаянно размышляла, смогу ли я оправдаться сонным состоянием или притвориться уставшей, чтобы избежать неминуемой неловкости от того, что может произойти дальше.

Он обхватил меня руками и снова принялся целовать. Прикосновения его губ, мягкие и нежные вначале, постепенно переросли в страстный поцелуй, язык пробрался ко мне в рот, а руками он гладил мне спину.

Он отстранился, чтобы через голову снять с меня футболку, а потом опять прижал, чтобы целовать снова, как будто не хотел останавливаться, пока не будет вынужден это сделать, или боялся разрушить чары. Я никого не целовала так сильно, как целовала Адама, и это было прекрасно, романтично и нежно. Наши губы оставались вместе и тогда, когда он расстегивал мой лифчик. А когда его руки добрались до моей талии, я повторила за ним это движение, и, все еще не отрывая губ, мы расстегнули друг другу джинсы.

Он еще раз прервал поцелуй, чтобы стянуть с меня лифчик и снять через голову собственную футболку. Я не могла перестать улыбаться ему, как будто пьянела от его наготы, и последнее, что я видела, прежде чем он вернулся к поцелуям, это его улыбка — отражение моей, — направленная на меня.

Это был Адам, милый, сексуальный, замечательный Адам, которого я не видела целую вечность.

Он проводил меня спиной вперед, пока я не наткнулась на кровать, а потом нежно надавил на плечи, сначала посадив, а потом и уложив меня. Пока я шла задом наперед, он следовал за мной, и головка его члена щекотала мне бедра, заставляя вздрагивать.

Когда наши губы, наконец, разъединились, он поцеловал меня в щеку, а потом взял зубами мочку уха, нежно покусывая, перед тем как спуститься ниже. Он целовал мне шею и плечи, заново знакомился с грудями, лаская их, неторопливо сосал и лизал соски.

Он продолжил и дошел до низа живота, убедившись, что не пропустил ни сантиметра моей кожи. Я протянула ноги в непристойном приглашении, но вместо этого он продолжал двигаться вниз, целуя мои бедра с внутренней стороны. Я стонала от удовольствия, но и от разочарования тоже. Я чувствовала, что влажнею (это было хорошим началом, правда?), и мне хотелось, чтобы он попробовал меня на вкус.

Целуя, он добрался до колена и, перейдя на другую ногу, двинулся в обратном направлении. Когда он приблизился к тому месту, которое так отчаянно жаждало его, я затаила дыхание. Влажной кожей я почувствовала его теплое дыхание, и по мне побежали мурашки. Я дрожала от предвкушения и, в конце концов почувствовала, как его язык прикоснулся ко мне. Одно длинное движение вдоль всей щели до клитора. Я почти кричала от радости и облегчения.

Он не торопился и лизал всей поверхностью языка снова и снова, пока не начал водить его кончиком по моим нижним губам верх и вниз. А потом он проник языком внутрь. Я закрыла глаза и откинула голову, когда он туда пробрался и пролез языком так глубоко, как только было возможно, а он прижимался ко мне лицом, утопая в моих соках.

Он двигал языком, и этот интимный поцелуй был отголоском другого страстного поцелуя, который минутой раньше оставил мои губы вспухшими. Это было великолепно, чувственно, я была потрясена тем, как это повлияло на мои ощущения. Я была невероятно влажной, звучно влажной. Мысль об этом могла заставить меня покраснеть вечером, чуть раньше, но я пыталась гнать ее прочь, чтобы просто лежать на спине и отдаваться тем прекрасным ощущениям, которые он во мне вызывал.

Не знаю, сколько это продлилось, знаю только, что долго, хотя мне все было мало. В конце концов он отнял рот и начал лизать клитор. Он лизал и сосал, и его действия становились все напористее. Я чувствовала, что подхожу к оргазму все ближе и ближе, но… вдруг в одно мгновение посторонние мысли заполнили голову, и чувства так же быстро рассеялись. Все тяжелые думы, которые постоянно крутились у меня в голове, снова были при мне: и беспокойство о том, сработает ли метод Адама, и бесконечная усталость. Я поняла, что не смогу кончить, и не имела понятия, почему так произошло и как это преодолеть. Я чувствовала, что разочаровала его, и ненавидела себя за это, потому что он был таким любящим и сделал все, что мог, чтобы эта ночь была особенной, но этого не хватило. Мне хотелось плакать.

Я чувствовала, что разочаровала его, и ненавидела себя за это, потому что он был таким любящим и сделал все, что мог, чтобы эта ночь была особенной.

Я отстранилась от него, и в первый раз за все время это была не игра и не каприз — это было по-настоящему. Я просто не могла. Но Адам был увлечен и не заметил изменений в моем сознании, а поэтому последовал за мной губами. Я толкнула его в плечо и приказала остановиться. Он посмотрел на меня, совершенно сбитый с толку.

— Извини. Я просто думаю, что не смогу. Не то чтобы я не хотела. Боже! Я на самом деле хочу, правда, хочу, только не могу, — мой голос срывался, а глаза были полны слез. Было нелепо так расстраиваться, но я была уставшая, вымотанная, неудовлетворенная и искренне озадаченная тем, что первый раз в жизни я оказалась не способной управлять ни собственными эмоциями, ни собственным телом.

Адам медлил и, казалось, что-то прикидывал, глядя на меня. Вдруг он изменился в лице. Оно больше не выражало удивление и озабоченность. Неожиданно Адам стал жестким и свирепым. Я знала этот взгляд. Но что за…

В одно мгновение он схватил мои волосы и хлестнул по лицу. Я была потрясена. Это была та самая первая пощечина, которая всегда опускала меня. В ней было что-то первобытное. Что-то содержащее не просто физическую встряску, но оскорбляющее и унижающее человеческое достоинство. В первые секунды после того, как звук шлепка разнесся по комнате — или это у меня в ушах зазвенело? — тишина показалась оглушительной, хотя все было по-прежнему. Мы просто смотрели, измеряя друг друга взглядами. Моя голова еще была переполнена тревогами, но они отступили назад, теснимые волной адреналина, которую я ощущала всегда, как только мы начинали этот танец.

— Не тебе решать, когда ты будешь кончать, а когда нет, — прошипел он.

Я злобно смотрела на него.

— Ты серьезно считаешь, что сейчас подходящее время превращаться в такого сверхчеловека? После…

Он заткнул меня поцелуем, но если перед этим он целовал меня чувственно и страстно, то теперь это был яростный, посягающий на мои права поцелуй. Его язык влез глубоко мне в рот, заставляя меня чувствовать мой собственный вкус на нем. Это смутило меня. Я почувствовала, как заливаюсь краской.

Пока Адам вторгался в мой рот, его рука насильно раздвигала мне ноги. Я попыталась скрестить их и зажать ее между бедер. Он зарычал от неудобства и раздражения. Затем прервал поцелуй и снова дал мне пощечину.

— Как ты смеешь! Раздвигай ноги, или, клянусь, ты пожалеешь об этом.

Выражение его лица действительно меня напугало, не потому, что я считала, что он по-настоящему способен нанести мне вред — я безоговорочно ему доверяла, — но мне показалось, что он действительно раздражен до крайности. Притом что это, несомненно, было в наших отношениях впервые, я решительно оставила ноги сведенными. Он пронзительно посмотрел на меня.

— Либо ты используешь стоп-слово, либо делаешь, что сказано. Нечего попусту тратить мое время.

Мне была ненавистна сама мысль разочаровать его. Я не хотела использовать стоп-слово. Неохотно я раздвинула для него ноги, и он принялся грубо тереть между ними.

— Либо ты используешь стоп-слово, либо делаешь, что сказано. Нечего попусту тратить мое время.

Потом лег рядом и перевернул меня на бок, обхватив своим телом; со стороны эта поза могла показаться интимной и безобидной, но предплечьем он передавил мне горло, а его шепот на ухо обрушил на меня шквал грязи и оскорблений. Время нежных поцелуев, казалось, ушло безвозвратно.

Он говорил оскорбляющие и унижающие слова — слова, от которых, он знал точно, я влажнею. Он заводил меня. Называл меня шлюхой, шалавой, говорил, что только он может приказать мне кончать или не кончать, что у меня нет права выбора. А затем последовали слова, которые переполнили меня страхом.

— Я собираюсь считать до пяти, и когда я досчитаю, ты, сука, кончишь, или я не знаю, что с тобой сделаю.

Я больше ни о чем не могла думать, всецело сосредоточившись на картине, которую он обрисовал словами: его рука между моих ног, в ушах отдаются числа, пока он считает. За неуловимо короткое время все, что роилось в моем мозгу, притихло. Были только я, он и счет. И это поглотило меня.

Как только он сказал «пять», все произошло. Честное слово, я не ожидала. Я уже начинала беспокоиться, как буду наказана за отсутствие оргазма, и пыталась к этому подготовиться, как вдруг оргазм поразил меня, как кувалдой. Я открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. На несколько секунд я окаменела, а потом меня стало трясти. Освобождение было неправдоподобным. У меня промелькнула мысль, что могут лопнуть кровеносные сосуды.

Я не знала, провалилась ли я в сон или просто была не в состоянии сосредоточиться и слушать, но первое, что я начала воспринимать после этого, снова был голос Адама в моих ушах. В этот раз он был мягкий и успокаивающий, спрашивающий, все ли хорошо со мной, рассказывающий, как я была прекрасна. Он снова гладил мои бедра, а рука, которая перед этим придавливала мою шею, теперь нежно ласкала мои соски.

Я повернулась и спрятала лицо у него на груди, не в состоянии смотреть на него в эти минуты, просто потому, что была переполнена всем вместе — и воздействием, и исцелением. Я благодарила его, что-то бормотала у него на груди, пытаясь скрыть то обстоятельство, что от облегчения плачу.

Он тихо засмеялся:

— Милая, за что ты меня благодаришь?

Он потянул одеяло, укрыл нас и, крепко прижав меня, поцеловал в макушку. Его тепло было таким приятным. Впервые за двухнедельный срок я чувствовала себя счастливой и таинственно-умиротворенной.

Когда я проснулась, свет все еще горел — должно быть, Адам уснул вместе со мной, вместо того, чтобы рискнуть выбраться из моих рук и выключить свет. Я не могла бы сказать, сколько проспала, но догадывалась, что немного. Я высвободила его руку из-под себя, полагая, что она может вскорости онеметь, если не восстановить кровообращение.

Пока он спал, я его рассматривала. Без очков он выглядел моложе, удивительно непорочным, совершенно определенно без комплексов — тот, временами безжалостный, мужчина, к которому я пришла, чтобы познать. Никогда до этого я не замечала, какие длинные у него ресницы. Мне стало смешно. Однако я почувствовала себя виноватой — он знал, как помочь мне кончить, хотя я даже не представляла, что это подействует, а я отблагодарила, уснув на нем, безо всяких попыток сделать что-нибудь для него. Я подумала, что для восстановления равновесия может потребоваться время. Но нам надо было кое-что наверстать, и, честно говоря, ни какие-либо мои стойкие опасения насчет способности получать оргазм, ни что угодно другое не было препятствием для того, что было у меня на уме.

Я осторожно скатилась с кровати. Задержавшись рядом с талией, я поцеловала Адама прямо в пах, а потом туда же с другой стороны. Он не шевельнулся. Я поудобнее устроилась на четвереньках и взяла губами член, работая языком по его нижней стороне. Он начал расти у меня во рту, и Адам пошевелился, тихо застонав сквозь сон. Я двигала ртом вперед и назад, ударяя языком по головке члена и нежно гладя пальцами яички.

Он дотронулся рукой до моего бедра, и я немного испугалась. Не выпуская его изо рта, я увидела, как Адам сонно улыбается мне. Я улыбнулась в ответ, насколько это можно было сделать с полным ртом.

Его палец заплясал у меня между ног и проскользнул внутрь меня, как только я взяла член глубоко в горло. Я подавилась им и рефлекторно сжала его пальцы — цепная реакция, которая меня смутила. Я стала быстрее двигать ртом.

— Подожди, — хрипло сказал он.

Я подняла глаза вверх, смущаясь и, буду честна, неохотно. Я получала удовольствие.

— Не так. Возьми меня.

О! Прекрасно. И я снова заулыбалась.

Я опустилась на него и наклонилась поцеловать, одновременно с тем, как наши бедра ритмично задвигались. Вдруг он прервал поцелуй и приказал мне сесть. В этом не было ничего нового, он любил смотреть на меня, играть с грудями и видеть мою улыбку, адресованную ему.

Когда я села и выгнулась назад, он потянулся вперед и, вставив палец между нашими телами, начал нежно массировать клитор. Я застонала и стала настойчивей двигать бедрами.

Затем он вынул руку и схватил меня за запястье. Не сильно, но чувствительно. Он опускал его, пока моя рука не оказалась рядом с тем местом, где только что была его. Он смотрел прямо мне в глаза, и его намерения стали ясны. Он хотел, чтобы я ласкала себя, пока он будет наблюдать.

Я закрыла глаза, сосредоточившись на прекрасных ощущениях и отсутствии стеснения от того, что он смотрит, как я мастурбирую.

Я делала некоторые постыдные вещи с ним и для него, но интимность этого действия, близость Адама, вплотную наблюдающего за моим лицом, когда я буду касаться себя, вызвали во мне сопротивление. Взгляд его был неумолим, хотя бедра замерли, пока я делала выбор.

Я очень стеснялась, но знала, какое удовольствие он получит, наблюдая за моими действиями, и это стоило первобытного смущения. Посмотрим правде в глаза, когда вы делаете что-то по-настоящему радующее, это действительно небольшой проступок в общем порядке вещей. К тому же, в свете предыдущих деяний, было бы немного грубо не сделать этого.

Я начала тереть клитор. Адам убрал руку. Он все еще не двигал бедрами, но был глубоко внутри меня, и это было замечательно. Я закрыла глаза, сосредоточившись на прекрасных ощущениях и отсутствии стеснения от того, что он смотрит, как я мастурбирую.

А потом он заговорил со мной. Он шептал неприличные вещи. Не унижающие отвратительные мерзости, как перед этим, а фантазии, которыми мы делились, те, которые меня заводит. Я терла себя все сильнее и чувствовала, как новый оргазм зреет внутри меня.

Я пересилила себя, открыла глаза и посмотрела на него.

— Я сейчас кончу, — сказала я, наполовину изумляясь, наполовину спрашивая разрешения.

Он улыбнулся, и кивнул мне, и неожиданно начал двигать тазом вверх-вниз, сильно трахая меня. Я видела, как его сразил оргазм, и чувствовала, как он пульсировал внутри меня. Ощущения довели меня до грани, мои бедра плотно сжали бока Адама, и я снова закричала.

После того, как мы стали дышать ровнее, я сползла на кровать и поцеловала его. Он обвил руками мою шею, и так мы лежали некоторое время и не хотели отрываться друг от друга. И в тот миг я поняла, что сделал Адам. Я изо всех сил старалась довести себя до оргазма и переживала, что никогда не смогу. Когда D/S способом он сумел заставить меня кончить, то хотел показать мне, что я все еще способна делать это. Я поцеловала его в ключицу. Мой совершенный, умный, восхитительный мужчина.

На следующее утро после самого крепкого за последние недели сна я лежала в постели, слушая его спокойное дыхание, и понемногу размышляла о разном. Почему я не воспользовалась стоп-словом? В тот момент возникла сложная смесь из нежелания разочаровываться в себе, нежелания разочаровывать его и желания узнать, чем все может кончиться. Внутренне я доверяла ему, и мне было интересно посмотреть (хотя, надо сказать, в тот момент я уже отчаялась), что еще он собирается сделать. Тот факт, что в ситуации, когда ничего не помогало, я среагировала на D/S секс, немало удивил меня. Это могло быть тревожным знаком, если бы очень скоро после этого мы не подтвердили, что я еще не перешла ту грань, когда D/S-окрашенный секс стал единственным видом секса, на который я реагирую, — чего я совершенно не хотела, так же как не хотела и того, чтобы Адам заработал связанное с поркой заболевание суставов или что-то подобное.

При этом я поняла еще кое-что, а именно — насколько хорошо Адам знал меня, как он учитывал мой характер и индивидуальность в действиях, которым я раньше не придавала особого значения. Причины, почему он был таким вызывающим, когда доминировал, несомненно, крылись в том, что он без риска мог совершенно точно угадать, как я буду реагировать в каждый определенный момент, что для меня окажется трудным и раздражающим, а что перенесу легче. Но я была не в состоянии оценить в полной мере его способность направлять эти знания в нужное русло и помочь мне.

Я не пытаюсь предугадать, как будут развиваться события; я просто реагирую. Терплю. Наслаждаюсь.

С тех пор не однажды бывали случаи, когда по разным поводам я была выбита из колеи и секс казался затруднительным. Если я по какой-то причине чувствую себя не способной к сексу, Адам не встречает трудности с каменным лицом, доминирует и добивается своего любой ценой. Все совсем не так, все происходит по-другому. Бывают случаи, когда кто-нибудь из нас болен или переутомился — тогда мы просто берем паузу. Но есть и другие случаи, когда невозможно легко избавиться от того, что засело у меня в голове и портит мое либидо. В этих случаях D/S — как слабительное, прекрасное и временами жестокое — способно пробить и прочистить мне мозги. Ненадолго я перестаю беспокоиться. Я перестаю задумываться над списком дел, которыми должна заняться, не пытаюсь предугадать, как будут развиваться события; я просто реагирую. Терплю. Наслаждаюсь. И это чертовски прекрасно.

Глава 7

Совместная жизнь

Постепенно мои чувства к Адаму крепли. Я знаю, у меня бывают периоды, когда я не обращаю внимания на душевное состояние, но даже при этом я никак не ожидала, что человеком, который поможет мне осознать эти изменения, станет Шарлотта.

Мы с Шарлоттой встретились за обедом рядом с моим офисом. Пару недель она работала неподалеку, и это было хорошей возможностью для встречи, хотя я знала, что мне предстоит выслушать приличное количество «а что я говорила» по поводу исключительности Адама.

У меня все еще не выходило из головы, что когда-то Адам с Шарлоттой спали вместе. Я осознавала, что это не должно меня беспокоить, что это было давным-давно, понимала, что он не захочет возобновлять с ней отношения и что она счастлива с Томом. Но почему-то мне это казалось фатальным. И я не могла объяснить себе почему. Когда Том и Шарлотта начали спать вместе, меня это так не волновало. В чем же отличие?

Признаюсь, даже для меня это был новый уровень забывчивости. Нам подали кофе и сэндвичи как раз тогда, когда Шарлотта завела разговор обо мне и Адаме — видимся ли мы и хорошо ли идут дела. Я постаралась обойти эту тему так деликатно, как только могла.

— Все по-настоящему хорошо. Мы получаем огромное удовольствие.

У Шарлотты глаза полезли на лоб. Я поняла, что прокололась, но отступать было некуда, и я расплылась в улыбке.

— Да-да, уйму удовольствия, — пришлось признать мне.

Она засмеялась.

— Я знала, вы должны были поладить. У вас одинаковый взгляд на вещи и, очевидно, вы нашли общий язык и в D/S теме, — пришла моя очередь поднять брови: это была не тот вопрос, который я могла обсуждать вслух. — И вы оба совершенно спокойно относитесь ко многим вещам, но вместе с тем развратные.

Я кивала (в конце концов, она права), хотя сдерживать улыбку было все труднее. Я старалась погасить это странное чувство. Что это, раздражение? Не хочу сказать, что это была ревность, потому что здравым умом я понимала, что у меня нет причин ревновать. Мне казалось, это больше похоже на то, как будто я все еще узнаю новое про Адама: как он реагирует на разные вещи, что любит (не только неприличное — когда мы вместе обедали неделей раньше, он мимоходом упомянул, что любит коричневый соус, и я припрятала на кухне несколько бутылочек, чтобы всегда были под рукой), и чувствую острую боль, когда вдруг понимаю, что Шарлотта может знать много такого или даже все. Черт. Это и правда выглядит, как ревность.

Я отломила кусочек сэндвича, якобы попробовать, но на самом деле пыталась скрыть свои эмоции. Понимаю, это сумасшествие. Я просто должна проработать эту тему, пусть даже это похоже на тестирование на пожизненном тренажере.

Я пропустила, о чем толковала Шарлотта в то время, когда мой внутренний монолог приобретал катастрофический характер, но мозг включился в работу, когда ее слова зависли в тишине, что подразумевало необходимость ответа.

— Так в чем ты пойдешь? Дресс-код не слишком строгий, но ты обязана надеть фетиш-одежду.

Я не имела ни малейшего представления, о чем она говорит, но точно знала, что место, где используется дресс-код, не для меня, даже если перед этим мы начинали говорить о нарядах. Я ничего не имею против фетишистской одежды. Некоторая мне даже кажется возбуждающей, но я не тот человек, кто чувствует себя свободно, нося подобную одежду везде и повсюду.

Она сидела и ждала моего ответа. Чушь какая-то. Я попыталась выкрутиться.

— Так, где, ты говоришь, это будет? — я замолчала, прикидывая, насколько в тему это звучит. — И, э-э-э, когда?

Шарлотта вздохнула:

— В следующие выходные в городском клубе.

Я почувствовала смутное облегчение. По части вранья я полный отстой. Честно-честно. Даже самое простое, вроде: «Да, бабуля, тот свитер неподходящего размера, который ты десять месяцев вязала из колючей шерсти, прекрасно на мне сидит, и я его обожаю» находится за пределами моих способностей. К счастью, мне больше ничего не пришлось придумывать.

— К сожалению, в следующие выходные я уезжаю на девичник к старой университетской подруге. Жаль, но придется вам идти без меня.

Шарлота нахмурилась.

— Досадно. А не знаешь, как Адам? Может быть, ему вздумается пойти с нами — там собирается приличная компания наших. Будет весело.

До этого Адам упоминал про свой поход на фетишистскую вечеринку с Шарлоттой; этот разговор — когда я выяснила, что они спали вместе — навсегда врезался в мою память. Он может захотеть пойти, и я не собираюсь поднимать шум по этому поводу — мы договорились соблюдать моногамность, и я ему верю — но я чувствовала невыносимую боль от одной мысли, что это может случиться.

Шарлотта посмотрела на меня долгим понимающим взглядом.

— Тебе по-настоящему нравится Адам, правда же?

Я кивнула и ответила, должно быть, слишком поспешно:

— Да, конечно, нравится. Мы бы не делали вдвоем ничего подобного, если бы он мне не нравился. И, если ему верить, я ему тоже нравлюсь.

Она тряхнула головой.

— Я не об этом говорю, София. И ты это знаешь.

Я притворилась смущенной. Мы с Шарлоттой никогда до этого по-настоящему не говорили о чувствах. Я всегда обходила это стороной, потому что, учитывая мое прошлое с Томасом, это воспринималось бы как своеобразный конфликт интересов — я сознательно уступила ей место. Я стиснула зубы, желая, чтобы Шарлотту посетила такая же мысль.

— То, что существует между тобой и Адамом, это ведь не то же самое, что между мной и Томом? Это серьезно. Это же не просто случайные встречи, не игровое соглашение?

Я внимательно исследовала веточку петрушки на своей тарелке — действительно, ну кто украшает сэндвичи петрушкой?! Что за дела?! — и пыталась бороться с эмоциями, не покраснеть, не выдать лишнего.

— Слушай, никто из нас не хочет ничего серьезного. Мы просто развлекаемся, и все.

Самое противное, что мы обе знали, что я вру. Хотя, к моему облегчению, Шарлотта не дала мне этого понять. Она просто притворно улыбнулась.

— Я убеждена, вы бы хорошо ужились вместе. Том не уверен, а я знаю.

Это прозвучало самодовольно, но я пропустила мимо ушей. Так будет безопаснее.

Проблема в том, что если любишь кого-нибудь, то постоянно возникает непреодолимое желание разболтать об этом. Ну ладно, я не диснеевская героиня, я не болтаю много на эту тему, танцуя с животными. И все же иногда бывали случаи, когда я ловила себя на мысли, что мне хочется рассказать об этом, но я вовремя спохватывалась и останавливалась.

— То, что существует между тобой и Адамом, это ведь не то же самое, что между мной и Томом? Это серьезно.

Нет, я говорю не только про моменты после оргазма. Хотя да, это тоже просто прекрасно.

Дело в том, что и я, и Адам очень быстро стали частью жизни друг друга. Мы познакомились с нашими родителями (мои в целом вели себя прилично, за исключением сомнительного рассказа о школьном спектакле, в котором я играла в шесть лет; его мама достала старые школьные фотографии, и Адаму было так неловко, что он вышел из комнаты). Он ходил со мной на рабочие мероприятия, как мое второе «я». Днем я часто думала о нем, и — если письма и сообщения что-то значат — он чувствовал то же самое. Он заставлял меня смеяться, поддерживал и был неизменно веселым, легким собеседником. Я скучала, когда его не было рядом. Я старалась быть совершенно спокойной, но чувствовала себя отвратительно при одной мысли о возможности отделения наших жизней одной от другой по какой-либо причине. Нет, спешу добавить, не было никаких поводов полагать, что в ближайшее время что-то такое может случиться, но то, что я чувствую себя больной только от подобных мыслей, беспокоило меня. Знаю, я сложная женщина. Или немного со странностями. Но факт остается фактом: Адам угодил в самый центр моей жизни, и мне это нравилось. И Адам нравился, точно. Но по-прежнему все это казалось шатким. Может быть, моя осторожность была своеобразным механизмом самозащиты, но я постоянно пыталась угадать, чувствует ли он то же самое.

Ну и, конечно, Адам, честный до тупости, нашел способ расставить все по местам.

Мы смотрели телевизор, когда я сказала ему, что люблю его. Я знаю, можно развести целый диспут на тему, должна ли я была сказать это первой, не слишком ли поспешно это было сделано и т. д. и т. п. В сущности, если бы мой разум был более бдительным в тот самый момент, то, наверное, все эти дебаты прозвучали бы у меня в голове, прежде чем я открыла рот.

Когда это произошло, мы вместе смотрели новости — он сидел на диване, а я на полу у его ног, ни в коем случае не по D/S причине, просто потому, что захотелось посидеть с вытянутыми ногами.

Я нагнулась, положив голову ему на колени, как на подушку, а он обнял меня за плечи, поглаживая шею, и стал нежно массировать мышцы, которые я растянула раньше, на неделе, и беспокоившие меня. Он считал, что это случилось потому, что моя сумка «размером с небольшую планету». Я назвала его дураком, хотя вполне могла половину ее содержимого выбросить в мусор, а половину держать в рабочем столе. Когда его пальцы принялись разминать шишку, и мы сидели в красноречивом молчании, я почувствовала всплеск чувств к нему и одновременно ощущение, что именно сейчас я не хотела бы быть нигде больше и ни с кем больше.

Импульсивно я поцеловала его джинсы на колене и выдала:

— Я люблю тебя.

Палец продолжал двигаться, а голос надо мной бесстрастно произнес:

— Я знаю.

На долю секунды меня охватил ужас, мой внутренний голос развел панику, вроде «черт, он не чувствует того же; что же он имел в виду, когда…», и тут я остановилась. До меня вдруг дошли его слова, и я разразилась смехом.

Я повернула голову посмотреть на него и увидела, что он улыбается мне. Так я и знала.

— Ты — задница.

Его улыбка стала шире.

— Я тоже люблю тебя. И это одна из причин, почему тебе достаются мои ссылки на «Звездные войны».

Я сердито смотрела на него, но мы оба знали, что я только притворяюсь злой.

— Ты, наверное, проклятый везунчик. Иначе в лучшем случае получил бы локтем между ребер.

Он нагнулся, потянул меня за руки и удобно устроил рядом с собой на диване. Затем наклонился поцеловать, но перед этим его лицо застыло в сантиметре от меня.

— Я действительно люблю тебя, и эти пустые угрозы не имеют смысла.

Я показала ему язык, и он дернулся вперед, то ли поцеловать, то ли укусить. Он обхватил меня, а я обвила руки вокруг его талии. Наш поцелуй креп.

Некоторое время мы больше ничего не говорили…

Мои отношения с Адамом не были похожи ни на одни из тех, которые у меня были раньше. Он был любящий и внимательный бойфренд, добрый и заботливый, и к тому же еще самый вызывающий доминант, который у меня когда-либо был, по причине своей склонности унижать. Моя мама часто напевала детскую считалку: «Камни и трости сломают мне кости, но слова не поранят меня»; но Адам был D/S-противоположностью этого (естественно, не по отношению к маме, которую он, кстати, очаровал традиционным способом).

Наши сексуальные действия содержали немного боли, но Адам получал столько же, если не больше, удовольствия и развлечения, приводя в смятение мой разум, в первую очередь потому, что чем больше он узнавал меня, тем легче ему было вить из меня веревки как в переносном, так и в прямом смысле. Но дело было не только в сексе. Понятно, это было невероятно забавно, учитывая половину случаев, когда мы запрыгивали друг на друга при любой возможности, но я наслаждалась тихими моментами разговоров между сексуальными безумиями настолько же, насколько и оргазмами. Чем больше мы узнавали друг друга, тем больше понимали, что у нас одинаковое чувство юмора, одни и те же интересы, мы разделяем отвращение к драматизации отношений и взгляды на семью и друзей. И чем больше времени мы проводили вместе, тем больше хотели его проводить вместе. Неожиданно Адам оказался тем человеком, которому мне хотелось рассказывать все — был ли у меня паршивый день, нужно ли было дотянуть до зарплаты… Я знаю, он чувствовал то же самое, потому что говорил мне о тех же вещах. Так что следующий шаг был практически неизбежен.

Мы говорили о том, как оба хотим однажды пожениться, иметь детей (не сейчас, мы все еще предохранялись, хотя сменили презервативы на спираль), как хотим начать жить вместе в ближайшие пару лет, как вдруг это случилось.

Сосед Адама купил дом, поэтому перед Адамом встала задача: найти себе нового соседа или переехать самому. Это немного ускорило наши планы, так что мы решились на серьезный шаг и сняли симпатичную квартирку, одинаково близко расположенную к нашим офисам. Теперь мы официально жили вместе. Наши родители были рады за нас, Томас и Шарлотта были необыкновенно горды, что их сватовство удалось (что сподвигнуло их помочь нам с переездом; правда, иногда это скорее раздражало, но тем не менее они были весьма кстати, когда соединяли между собой наши икеевские шкафы), а мы — ну, мы были переполнены радостями медового месяца.

Я наслаждалась тихими моментами разговоров между сексуальными безумиями настолько же, насколько и оргазмами.

В первые недели после переезда между выяснениями, кто за что платит, кто кому должен и чья очередь мыть посуду, мы были ненасытны даже по нашим меркам. Мы трахались в каждой комнате — хотя, надо признать, квартирка наша была из разряда миниатюрных, так что на самом деле на это ушел всего один день — и прорабатывали каждую причуду или фантазию, которые только могли прийти в голову, пока в раковине не начинала расти гора немытой посуды.

Неудивительно, что на практике переезд и распаковывание вещей оказались длительным делом. Как-то в первые выходные после того, как мы переехали, я стояла на четвереньках и исследовала пространство под кроватью, чтобы попытаться освободить место для очередной коробки с одеждой, когда почувствовала его руку на своей заднице.

Пока до меня дошло, что происходит, он уже спустил мои спортивные штанишки — очень соблазнительные, я знаю — и трусы и тер рукой между моих ног. Я стояла неподвижно, рассудив, что если подниму голову хоть на сантиметр, то точно врежусь в металлическую перекладину кровати над головой. Наслаждаясь предоставляемыми услугами, я обнаружила, что становлюсь влажной, когда вдруг его рука исчезла. Сначала я почувствовала разочарование, но секундой позже он протолкнул в меня член. Не говоря ни слова, он просто начал двигаться, толкаясь внутри меня, пока я, замерев, стояла над коробкой, которую пыталась вытащить.

Минуту он помедлил, и я было подумала, что он хочет помочь мне подняться, чтобы мы могли трахаться на кровати, а не под ней, но следующее, что я почувствовала на своей заднице, был все еще мокрый, оттого что перед этим меня гладил, кончик его пальца. Медленно он вставил внутрь и его, присоединив к ритму члена, просовывая его глубже, когда вынимал член, и наоборот. Не знаю, был ли этот палец в моей заднице изюминкой секса, или причина крылась в том, что я была зажата под кроватью, но выяснилось, что мое возбуждение неумолимо возросло и вырвалось навстречу его члену и пальцу, когда я кончила.

Он убрался из обеих моих дырок в то время, как я пыталась отдышаться. Прежде чем я поняла, что произошло, я услышала характерные звуки и стон: он кончил мне на задницу. Потом я услышала, как он встал, застегнул брюки и ушел. Я натянула штаны обратно — отчасти потому, что знала, это не помешает ему получить удовольствие, когда вздумается, а отчасти из утилитарной необходимости — и закончила расстановку коробок в спальне. Когда через несколько минут я вплыла в гостиную, он как ни в чем не бывало сидел на диване, просматривал местные бесплатные газеты и пил чай. Вторая чашка с чаем стояла на кофейном столике и ждала меня. Он поднял голову и подмигнул. Я улыбнулась в ответ и подвинула его, чтобы освободить место на диване для себя. Разборка вещей немного продвинулась.

После нескольких нерабочих дней мы вернулись на работу. Пока мы выбирали квартиру, равноудаленную от наших офисов, Адам часто задерживался на работе дольше, чем я, поэтому каждый вечер я оказывалась дома по крайней мере на час раньше него. Кто бы из нас ни появлялся дома первым, старался сделать к приходу другого все, что можно — начинал готовить ужин или выполнял другие необходимые дела, чтобы как можно меньше вечернего времени было занято домашними хлопотами.

Однако через некоторое время мне пришло в голову подготовить к его возвращению домой нечто более запоминающееся (и гораздо более неприличное).

Мне пришло в голову подготовить к его возвращению домой нечто более запоминающееся (и гораздо более неприличное).

Одно из основных заблуждений состоит в том, что быть сабмиссивом — означает быть пассивным и ждать, пока кто-нибудь придет и что-нибудь с тобой сделает, а не брать инициативу в свои руки. Адам всегда замечал, какая я предупредительная и как ему это нравится, поэтому однажды, когда рабочий день был на редкость скучным, я набросала план, как скрасить вечер — хотя я сама краснела, когда пришло время претворять его в жизнь.

Обычно, когда Адам входил, его встречало радостное приветствие, иногда звуки готовящейся еды или душа — зависело от того, когда я вернулась и насколько продвинулась в домашних делах. Никогда прежде он не возвращался домой, находя меня в гостиной стоящей на коленях с открытым ртом и надписью «Пожалуйста, пользуйся мной» через все тело, написанной той самой дьявольски красной помадой.

Поверьте мне, одно дело быть предупредительной, но если твой парень повернут на непристойном и унизительном, то гораздо легче вытерпеть что угодно от него, чем сделать это себе самой. И не только в материально-техническом плане — отыскать помаду в его кожаной сумке, набитой гаджетами, а потом ухитриться написать через все тело вверх ногами надо было еще суметь. Это тяжело еще и эмоционально. К тому времени, когда он пришел, у меня дрожали руки, и я была красная от всей этой похабщины. Теоретически сделать то, что, как я знала, он посчитает возбуждающим, — это одно, но на практике все оказалось сложнее. Стоя на коленях в ожидании его прихода, я начала все прокручивать в голове по второму разу и переживать, вдруг ему эта идея покажется ужасной, или он окажется обессиленным после рабочего дня и захочет просто посмотреть новости.

К счастью, он не был обессиленным.

— Какой приятный сюрприз, — улыбнулся он, войдя в комнату. Я постаралась не дрогнуть в то время, когда звук его каблуков отдавался тяжелым эхом на деревянном полу, и вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной, когда он рассматривал помаду на моей груди — я знала этот взгляд, он всегда заставлял меня чувствовать неловкость и смущение; но я знала и то, что позже буду насмехаться над ним, потому что он выглядел так, как будто страдает, читая Букварь.

Это был мужчина, который любил меня в униформе, белье да и в любой одежде, но я-то не могла получить от него всего, чего хотела, пока он был в костюме. Я понимаю, что это избитая фраза, но это не значит, что в ней нет правды. От зрелища, которое он представлял, одетый столь элегантно, у меня пересохло горло. Я сглотнула, когда увидела, что он достает член, оставив пиджак и галстук надетыми. Воистину, он был добр ко мне.

Он позволил мне наклониться вперед и взять его в рот, сосать и толкать языком.

Все это заняло немного времени. Член полностью окреп, а когда это случилось, я подалась вперед, приняла его горлом и уткнулась носом Адаму в живот. Он застонал, и я задержалась на месте, насколько смогла, в конце концов двинувшись обратно, когда перестало хватать воздуха. Я увидела, что одно колено у Адама подкосилось, и предложила ему сесть на диван.

Он так и сделал, и я снова взяла его член в рот и продолжила поочередно — то брала глубоко в горло, то лизала головку, одновременно гладя рукой по стволу. Я следила за Адамом и одновременно сама становилась влажной, видя выражение полного блаженства у него на лице.

Его быстрое дыхание и то, как он напрягся, дали мне понять, что скоро все закончится, и я стала двигаться быстрее, когда он запустил пальцы мне в волосы. Он вскрикнул от облегчения и наполнил мой рот. Как только он кончил, я выпустила его член, встала и начала рассказывать ему, что у нас есть в духовке на ужин, а сама в это время ушла в спальню, чтобы приодеться. Не бойтесь, я получила свое позже, но удовольствие, полученное целиком от угождения ему, усилило предвкушение. А главное преимущество жизни вдвоем состоит в том, что всегда есть время для порочных забав.

Квартира большей площади и дополнительная уединенность были прямо созданы для дней безделья и буйных забав, и можно было не опасаться, что нас прервут или кому-нибудь из нас понадобится за чем-то вернуться домой. Еще это значило, что, вероятно, благодаря количеству секса, которого у нас было предостаточно, и новому опыту, который мы приобретали, наши границы — и мои ограничения — начали смещаться.

Одним субботним утром мы вместе смотрели телевизор, сидя с ногами на диване. Мы оба — не жаворонки, поэтому у нас не было никаких неотложных планов. Мы просто сидели, пили чай, смотрели кулинарные программы и наслаждались тем, что можно никуда не ходить и ничего не делать.

Когда после третьей чашки чая Адам поднялся, я решила, что он собирается в туалет. По крайней мере, я так считала, пока он не вернулся обратно с очень знакомым куском мягкой хлопковой веревки.

Молча Адам взял мои запястья и связал их вместе передо мной. От размышлений о том, что еще у него может быть на уме, у меня усилилось сердцебиение, однако, когда он закрепил мои руки, то вернулся к просмотру передачи, обхватил меня за плечи и положил на себя.

Главное преимущество жизни вдвоем состоит в том, что всегда есть время для порочных забав.

Он гладил мне волосы и чесал за ухом и делал это так, что я чуть не замурлыкала. Вскоре я уже лежала на диване, голова моя покоилась у него на коленях, а он продолжал рассеянно поглаживать меня, пока мы смотрели таким, несколько сюрреалистическим, способом демонстрацию приготовления омлетов.

Иногда сознание сабмиссива приходит постепенно; мой внутренний голос был заглушен удовольствием, которое я получала от того, что он делал, хотя в других случаях я вхожу в состояние покорности легко и глубоко. Связывание — это одна из тех вещей, которая, наряду с пощечинами, способна переместить мое сознание в рамки покорности по-настоящему быстро. Я же просто улетала, и ему всего-то понадобилось почесать мне за ухом.

Мы долго оставались в таком положении, при этом он даже втянул меня в разговор, как будто это было самое обычное дело для всех на свете. Мне было немного не по себе, но я могла поддерживать беседу. Я даже смогла взять чашку с чаем и выпить его со связанными впереди руками. Это было похоже на совершенно обыкновенное субботнее утро, за исключением того, что я сознавала, как становлюсь все более влажной.

Через некоторое время он взял меня за связанные руки и вытянул их над головой, заставив меня чувствовать еще большую беспомощность. Его прикосновения становились все более сексуальными, пока он двигался пальцами по моему телу вверх и вниз поверх одежды. Он осторожно ласкал мои груди, пока соски не затвердели. Потом он наклонился и нежно поцеловал меня в губы, и я почувствовала, что таю.

В то же время, как креп поцелуй, прикосновения Адама становились грубее. Одной рукой он терзал мою грудь, а другой легко удерживал мои запястья на одном месте. Растянутая вверх и придавленная вниз, я никуда не могла деться, и несоответствие этого — мы смотрели передачу о приготовлении омлетов! — делало всю сцену сюрреалистической. Я стонала от боли и возбуждения.

Его рука оставила в покое мою грудь и ушла туда, где сходились ноги. Он царапнул вдоль шва джинсов, заставив меня содрогнуться. Затем начал давить, и мои трусики стали мокрее, чем если бы он двигался внутри, а клитор становился еще более вздутым.

Адам сильно тер меня между ног, через одежду, и я чувствовала, как горит моя кожа. Он прервал поцелуй и выпрямился, глядя на меня сверху вниз, и это могло показаться забавным. Но я ненавидела, когда он так делал, это было неловко. Как будто он высмеивал меня. Я боролась со своими путами, но это было бессмысленно, за исключением того, что я почувствовала, как у него встает, пока он наблюдал за моим бесполезным ерзаньем. Тварь.

Я думала, Адам собирался довести меня до оргазма, но когда я почувствовала, что приближаюсь, он остановился. Я посмотрела на него затуманенными стыдливыми глазами, а он приподнял мою голову, встал и вышел из комнаты. Я по-настоящему не понимала, что делать, и поэтому просто осталась на месте, размышляя, куда он ушел и где до сих пор.

Потом я услышала звук льющейся воды. Он что, решил оставить меня в таком состоянии, пока сам будет принимать ванну?!

Должно быть, прошло минут десять, прежде чем он появился снова. Он поднял меня за узел и поставил на ноги, а потом распутал и сказал, чтобы я быстрее раздевалась и присоединялась к нему в ванной.

Сбросив одежду и оставив ее на диване, я последовала за ним в ванную, заинтригованная и немного взволнованная.

Он сидел на краю наполненной ванны, а в руках была все та же веревка. Он приказал мне влезть в ванную, и я сделала, что было сказано, все время осторожно поглядывая на него.

Вода была приятная и теплая, и, погрузившись в нее, я подумала, что смогла бы многое выдержать, находясь в таких комфортных условиях. Оглядываясь назад, могу сказать, что это было пределом тупости и доказывало, что я не представляла себе, чем он собирался заняться. Я слишком хорошо о нем думала. Вот правда: чужая душа — потемки.

Как только я устроилась, он приказал мне поднять руки и связал меня снова, точно так же, как и перед этим.

А потом посмотрел мне прямо в глаза и спросил, доверяю ли я ему.

И это тогда, когда я только успокоилась! Я заметила, что Адам, как правило, чаще всего задает этот вопрос перед тем, как сделать со мной что-то новое и дьявольское, и хочет быть уверен, что я согласна на это. Помешкав, я кивнула. В конце концов, я ему действительно доверяла и доверяла во всем.

Это было похоже на дьявольскую баню.

Я не успела понять, что происходит, как он положил мне на лоб руку и опустил меня под воду. Наша ванна была одним из самых любимых мест в новой квартире; когда мы только пришли сюда с агентом по недвижимости, я просто влюбилась в нее — длинная, глубокая, она опиралась на когтистые лапы. Последний фактор вряд ли имел значение именно в этот конкретный момент, зато остальные два — еще какое! Когда я впервые увидела эту ванну, я представила, как мы лежим в ней вдвоем. Но я и в страшном сне не могла представить такое.

Всплеск воды, когда Адам погружал меня, странно зазвенел в ушах, а потом наступило безмолвие, которое нарушал только звук биения моего сердца, и этот панический стук оглушил меня. Пока он удерживал меня под водой за плечи, я чувствовала, как заполнились водой ноздри, как вынырнули и задергались ноги, когда вспыхнул инстинкт самосохранения, и я попыталась спастись, вырываясь из-под воды. После нескольких секунд, которые длились вечность, он вытащил меня за связанные запястья. Я набрала полные легкие воздуха, но где-то с полминуты продолжала чувствовать себя, словно я все еще под водой.

Я не успела понять, что происходит, как он положил мне на лоб руку и опустил меня под воду.

Мои длинные волосы намокли и прилипли к лицу. Адам убрал их, и я уставилась на него со смешанным чувством благоговения и страха, щурясь сквозь ресницы с мерцающими на них капельками воды.

— Все нормально? — спросил он.

Я не отрывала от него глаз, так нуждаясь в поддержке и доброте, которые я видела в его глазах. Я никогда не чувствовала себя настолько беспомощной, как будто в его руках была вся моя жизнь. В носу кололо от воды, которую я вдохнула от неожиданности в тот момент, когда он опустил меня под воду. Дыхание было прерывистым. Но я знала — я могу ему доверять. Знала и поэтому, несмотря ни на что, хотела только одного — продолжения. И я кивнула.

— Вдохни поглубже, — сказал он. Я опять кивнула, и внезапно мир начал ускользать. Адам снова опустил меня под воду. В этот раз я пробыла там дольше, секунд десять. Может быть, больше. К тому времени, когда он извлек меня, сердце выскакивало из груди, а легкие горели огнем.

Некоторое время он продолжал, поочередно то опуская меня под воду, то вынимая, чтобы я отдышалась. В какой-то момент он быстро опустил и поднял меня несколько раз подряд; я задыхалась, вода брызгала на кафельный пол, на его одежду. Он не обращал на это внимания. Я ничего не могла сделать, но заметила, что его джинсы туго натянулись между ног. Могло показаться, что я не единственная, кто наслаждается моментом, несмотря на необычность ситуации.

Когда он закончил, то приказал мне встать и повернуться лицом к стене. Со связанными руками это оказалось удивительно трудной задачей, но он помог мне. Последнее, что я отметила перед тем, как отвернуться от него, что его рубашка теперь тоже мокрая.

— Выстави зад и раздвинь ноги.

В обычной ситуации такой приказ вызвал бы у меня чувства беззащитности и смущения, но сейчас — неужели сейчас тот самый момент, когда я к этому привыкла? — я была рада, что стою к нему спиной и не вижу его, и есть возможность вернуть самообладание. Хотя времени для этого было немного — я ошибалась, предполагая, что он выполнил самые трудные пункты своего плана. Я, безусловно, выдавала желаемое за действительное.

Краем глаза я видела, как он взял с бортика ванны бутылку геля для душа, и у меня мелькнула мысль, не собирается ли он поиметь меня ее изогнутым горлышком. Теперь я знаю: это было бы менее унизительно, чем то, что он сделал.

Он мыл меня. Набрав полные руки геля, он втирал его в мою спину, ягодицы, ноги. Потом тер мыльной рукой у меня между ног, тихонько посмеиваясь от того, как слабели мои ноги от его интимных прикосновений, и я цеплялась за стену. Но потом наступила та часть действия, которая заставила меня громко всхлипнуть от стыда. Он тер щель между ягодицами, вверх и вниз, а потом его намыленный палец проскользнул внутрь, наполовину моя меня, наполовину трахая. Я закрыла глаза, попробовала прогнать замешательство от штурма, пытаясь бороться с неизбежным раздражающим возбуждением.

Когда он посчитал меня достаточно чистой, то приказал мне повернуться и сесть и принялся мыть меня спереди, проделав очень тщательную работу по отмыванию моей груди. Я бы, конечно, закатила глаза от такой демонстративности, если бы чувствовала в себе силы взглянуть ему в лицо, но в тот момент я совершенно не могла этого сделать.

Он взял на руку немного шампуня и принялся мыть мои волосы; прикосновения его пальцев сделали меня покладистой и наполовину сонной от его заботы. Пену с волос он смывал тщательно, убедившись, что душевая головка повернута под правильным углом и он не направляет воду мне в глаза, а мыло стекает по спине, а не по лицу. Его заботливость была нереальной. Он был нежен, а прикосновения легки, когда он помогал мне подняться, чтобы помыть меня из душевой насадки (он, несомненно, чувствовал необходимость промывать мой клитор в два раза дольше, чем другие части тела). А потом я все же вытаращила глаза, но он только улыбнулся, подавая мне руку, и я смогла выйти из ванны.

В очередной раз он снял теперь уже мокрую веревку с моих запястий и обернул меня пушистым теплым полотенцем. Я уткнулась в него, когда он это делал, и он поцеловал меня в лоб. Я поцеловала его шею, он вздрогнул, и я улыбнулась ему в лицо.

Когда он вытер мне волосы, то сказал, чтобы я возвращалась в спальню и укладывалась на кровать. Я сделала, как было сказано. Когда Адам вошел в спальню, то был уже раздет, а член его стоял. Он забрался на кровать и, стоя на коленях между моих ног, поднял и раздвинул их. От такого осмотра я снова покраснела.

Он потянулся к тумбочке за лубрикантом и немного выдавил на палец, а затем наклонился, чтобы намазать мою задницу, и медленно пробрался пальцем внутрь, заставив меня задохнуться. Он опять быстро схватил тюбик, выдавил содержимое на член и размазал по всей его длине.

Потом он обхватил меня за лодыжки и, удерживая мои ноги вверх и в стороны, приставил головку члена к заднему проходу. До этого у меня был анальный секс, но меня всегда нагибали. Сейчас я смотрела Адаму в глаза в то время, пока он медленно и осторожно просовывал член внутрь.

Это было унизительно, стыдно и безумно эротично. Мой предыдущий опыт анального секса не всегда был удачным — зажатость и страх боли (что само по себе нелепо) приводили к тому, что часто он проходил непросто. Но Адам хорошо меня подготовил — мое тело было готово принять его. Я обвила руками его шею, когда он начал, медленно скользя внутрь и наружу.

Я выставила зад ему навстречу, молча подгоняя его идти дальше, глубже. Адам шептал мне в ухо, рассказывая, что я обязательно кончу от траханья в задницу, потому что я грязная потаскушка, и совершенно ясно, что повернута на этом. Я уже получала оргазм от анальных игр, даже от анального секса, но ни разу не обходилось без какого-нибудь дополнительного стимулирования. Тем не менее, когда я уже открыла рот, чтобы сказать ему, что никогда не кончу таким образом, оргазм сразил меня.

Пока мое дыхание восстанавливалось, он улыбался мне со своим обычным самодовольным выражением лица. И я не знала, то ли поцеловать его, то ли дать пощечину — неразрешимая дилемма нашей сексуальной жизни. Я еще не успела определиться, а он уже снова трахал меня, быстрее и грубее, чем до этого, рассказывая, какая я тугая и как сильно он хочет кончить от этого. И, не успев договорить, кончил.

Жить вдвоем было замечательно. Я беспокоилась, что может оказаться неудобно делить жизненное пространство с кем-то после стольких лет одиночества, но это было прекрасно. Адам был самым лучшим соседом, с каким я когда-либо жила, — он сам складывал посуду в посудомоечную машину и вообще был такой чистюля во всем, что меня это совершенно устраивало. Единственной проблемой, которая требовала некоторого урегулирования, по иронии судьбы оказался секс.

Я понимаю, это звучит странно.

Но дело в том, что у нас было много секса. Чересчур много. В те первые пьянящие недели мы трахались по два-три раза в день. Перед работой. После работы. Все выходные. Это было прекрасно, изнурительно, весело. Мы были на вершине блаженства, любовного подъема, сексуальных удовольствий. Это было классно!

Я беспокоилась, что может оказаться неудобно делить жизненное пространство с кем-то после стольких лет одиночества, но это было прекрасно.

За исключением того — и это странно, ибо я что-то не припоминаю, чтобы какая-нибудь эротическая героиня из тех, что я знаю, когда-нибудь проболталась об этом — что большое количество секса приводит к циститу.

У меня никогда такого не было, и когда случился первый приступ, я не могла понять, что происходит, кроме того, что мне было настолько больно, что хотелось плакать. Я нигде не могла сидеть, кроме туалета, но даже когда я уже была там, мне не хотелось садиться. Ощущения были такие, как будто я писаю огнем. После нескольких дней бесплодных надежд на то, что я смогу избавиться от этого наказания с помощью обезболивающего, бутылки с горячей водой и силы воли, я сломалась и записалась на прием к врачу. Одна щекотливая беседа о том, сколько секса у меня было в последнее время — и я стала обладательницей нескольких пакетиков клюквенного напитка и (по собственной воле, ибо не хотела снова идти к врачу, чтобы обсуждать эту тему) клюквенных таблеток (которые пью и по сей день — просто потому, что так надежнее).

Я пришла к выводу, что Адам был хранителем наших отношений.

Это была не единственная неловкая вещь в начале, несмотря на нашу общую открытость друг перед другом. Вопрос «Как вы относитесь к сексу во время месячных?» разрешился легко — Адам был в восторге от этого (и наверняка в гораздо большем восторге, чем я, боявшаяся развезти грязь), особенно после того, когда он решил, насколько забавной я буду, когда начнется течка, а поэтому у него появится больше возможностей делать еще более отвратительные вещи. У каждой медали две стороны.

Конечно, это время можно было бы провести и получше, чем просто лежать в кровати и доводить друг друга до оргазма. К тому же я, стимулируя член Адама, случайно попала спермой в его собственное лицо. А потом, к своему стыду, начала хихикать и хохотала так, что закололо в животе и перехватило дыхание. У него был тот еще вид! Но он тоже захохотал. К тому моменту, когда я сумела взять себя в руки и вытерла член, я пришла к выводу, что Адам был хранителем наших отношений. Он не только не разозлился, а еще и нашел в этом смешные моменты. А секс, безусловно, должен быть радостью. Хотя, на что я указала ему гораздо позже, это могло быть возмездием за то, что он бессчетное количество раз вытирал мои выделения о мое же лицо.

Эти бесстыдные и смешные истории нашего медового месяца вряд ли можно было рассказывать нашим общим друзьям за воскресным обедом. Ведь, по правде говоря, единственными моими друзьями, кто смог бы такое понять (и не поддаться искушению купить мне надувной круг, чтобы плавать в ванне, в лучшем случае, а в худшем — позвонить в полицию), были Томас и Шарлотта.

Когда в первые месяцы совместной жизни мы несколько раз ходили ужинать вместе, а разговаривала и переписывалась с Томасом и Шарлоттой я по отдельности, мне неудобно было говорить об этом. Во-первых, потому что в этом было столько новизны, что мне не хотелось с кем-то делиться. Во-вторых, признаюсь честно, мне все еще было немножко не по себе, когда я думала о том, что Шарлотта и Адам спали вместе. Я понимала, что это было еще до того, как мы с Адамом познакомились, и вряд ли я могла занять позицию морального превосходства, так как фактически я одна спала с каждым из сидящих за столом (хотя этобыло откровением, которое заставило меня покраснеть, когда пришло мне в голову), но сама идея обсуждать, что мы вытворяем с Адамом, в то время, как в глубине сознания постоянно вертелась мысль, не делал ли он то же самое с Шарлоттой, казалась мне неприемлемой. Я сознавала, что это иррационально, и упорно работала над собой, чтобы вести себя как ни в чем не бывало и в конце концов изжить эту мысль, в первую очередь потому, что такого рода непоследовательность в отношениях меня раздражает. Я решила, что молчание — лучшая политика в такой ситуации.

Кроме того, слушая, что мне рассказывает эта пара о своих взаимоотношениях, я понимала, что, по сравнению с ними, наши действия вполне безобидные. Для меня этого было предостаточно, чтобы поспешить поблагодарить и закончить на этом, но Томас продолжал потчевать меня историями о манчах, костюмированных вечеринках и развлечениях на публике. Вряд ли я чувствовала себя комфортно в таких ситуациях. Томас и Шарлотта были похожи просто на двух отчаянных детей в песочнице и явно получали удовольствие вместе. Как бы там ни было, но один запоминающийся вечер дал некоторое сюрреалистическое представление о сдвигах в их отношениях.

Мы с Адамом наконец распаковали все вещи и пригласили Тома и Шарлотту выпить в знак благодарности за помощь при переезде. Когда они появились, Шарлотта выглядела более взволнованной, чем обычно, и пятилась, когда мы здоровались с ними и провожали в гостиную. Я, приветствуя, обняла Тома, а они с Адамом пожали друг другу руки. Шарлотта сжимала в руках горшок с орхидеей — подарок на новоселье. Я забрала у нее цветок, поблагодарив за него их обоих (и втайне размышляя, насколько легко при необходимости можно купить ему замену перед их следующим визитом — к сожалению, у меня не самый хороший послужной список в отношении домашних растений), а потом подалась вперед, чтобы обнять ее. Она отступила назад и оказалась вне пределов моей досягаемости.

Неожиданно Том произнес за моей спиной:

— Она сегодня не будет с тобой обниматься.

Я растерянно посмотрела на него.

— Да? Ну ладно.

Я буквально терялась в догадках по поводу происходящего. Может быть, она болеет и боится меня заразить? Или думает, что я болею? Или у нее спина болит?

Я узнала улыбку Тома — раньше этот взгляд, несомненно, вызвал бы у меня нервную дрожь. Я была озадачена этим и откровенно заинтересовалась, к чему бы это.

— Но она хочет попросить тебя кое о чем.

Я посмотрела на Шарлотту. Ее губы были плотно сжаты, и она не выглядела как человек, который хочет что-нибудь сказать. Кроме того, на щеках у нее алели большие пятна — у меня челюсть отвисла: сколько ее знаю, ни разу не видела, чтобы она краснела. Я почувствовала, что Адам выглядывает из-за моего плеча, явно настолько же смущенный.

Том посмотрел на нее:

— Так что?

Ее взгляд выражал протест. Она кивнула и закрыла глаза, собрав все свое мужество, чтобы сказать:

— Пожалуйста, разреши мне поцеловать твои ноги в знак приветствия.

Я ничем не могла помочь и вспыхнула от сочувствия. Черт. Как неудобно! И еще, заметила я к своему удивлению, как возбуждающе! Хотя, может быть, так казалось только мне, вспоминающей некоторые унизительные вещи, которые ей пришлось со мной делать, когда мы вместе играли, и хотевшей справедливости. С кем поведешься…

Я не могла удержаться.

— Что?!

Теперь она свирепо смотрела на меня. Я знала, что поступаю мерзко, заставляя ее это повторить, но в свою защиту могу сказать: а вдруг я бы ослышалась? Как это было бы стыдно!

Лицо ее окаменело. Она сжала зубы.

— Пожалуйста, можно поцеловать тебе ноги, чтобы поздороваться? — пауза, тихий вздох. — Вам обоим.

Адам повернулся, посмотрел на меня, и мы обменялись ошеломленными взглядами. Прежде у меня было близкое знакомство с ногами, но в этих обстоятельствах оно воспринималось странновато. К тому же я переживала, как будут развиваться события после этого. Томас и Шарлотта оставались моими самыми близкими друзьями, но у меня совершенно не было желания возрождать какие бы то ни было непристойные отношения с ними, особенно сейчас. Как говорится, это было своего рода воздаяние. (А я-то, оказывается, как бычий желудок, все еще перевариваю те события.)

— Конечно, можно, — я улыбнулась. Краем глаза я видела, что Адам тоже кивнул.

Я отнесла орхидею на кухню, а когда возвратилась, увидела Шарлотту, ползущую по полу на четвереньках к Адаму через всю гостиную. Это выглядело нереально. Я быстро подавила вспыхнувшее любопытство — не так ли они выглядели, когда забавлялись вместе. Меня поразил их вид: Адам, возвышающийся над ней и наблюдающий, как она подползает и прижимает губы сначала к одному его ботинку, а потом ко второму. Мне это показалось странно горячим, и касалось это не столько Шарлотты (хотя она потрясающая женщина), сколько образа Адама, каким я его увидела, — взгляд, исполненный власти, линия подбородка, изгиб ресниц, когда он смотрел сверху вниз, как она ползет по полу. И я вдруг поняла: я никогда не могла этого видеть, потому что это ябыла на коленях.

Это выглядело нереально. Я быстро подавила вспыхнувшее любопытство — не так ли они выглядели, когда забавлялись вместе.

Пока я смотрела на них, Шарлотта разрушила всю картину и поползла ко мне. Я была босиком и похвалила себя за то, что несколько дней назад сделала педикюр. Она наклонила голову, и я почувствовала ее дыхание над своей левой ступней, а потом она быстро поцеловала ее сверху. Было немного щекотно, и я улыбнулась, ловя взгляд Адама. И он, и Томас сосредоточенно наблюдали.

Она переместилась ко второй моей ноге, и когда прижала губы к моим пальцам, я услышала легкий стон замешательства, такой тихий, что больше никто не мог его услышать. Я все еще помнила то странное мгновение, когда кое-что из того, что она мне делала, промелькнуло в моей голове, заставив покраснеть. Но в то же время, когда часть меня наслаждалась, наблюдая за ее унижением (что было ошеломляющим само по себе — неужели у меня тенденция стать свитчем?), тот легкий звук вызвал у меня жалость к ней. Я наклонилась и погладила ее по затылку, там, где заканчивалась прическа, и на кратчайшее мгновение она поддалась моей ласке, по-видимому, испытывая от нее успокоение.

В комнате была атмосфера… чего-то такого. Но она так же быстро рассеялась. Шарлотта, все еще красная, поднялась. Я спросила у каждого, что они будут пить. Мы определились, что из еды закажем на дом, и выбрали диск с фильмом.

Остаток вечера прошел, как и предполагалось. Со странными причудами. Когда мы смотрели фильм, Шарлотта сидела не на диване рядом с Томасом — вместо этого она расположилась на полу у его ног. Она что-то шептала, и я была совершенно уверена, что она просит разрешения отправиться в сортир, где и просидела часть фильма. В целом их поведение ненамного выбивалось из привычной колеи, хотя с другой стороны, было непринужденным, как и всегда. Позже Том признался, что заставил ее всю ночь провести с анальной пробкой, что, возможно, привело к тому, что я тоже еле сдерживалась в конце разговора. Был, правда, один странный взгляд, пробежавший между Шарлоттой и Томом, который заставил меня задуматься, что будет, когда они вернутся домой, но больше ничего не говорило о том, что происходит что-то из ряда вон выходящее. К тому времени, когда Шарлотта поцеловала нас на прощание, мы уже воспринимали это почти нормально. Хотя ладно, кого я обманываю? На самом деле, конечно же, нет. Но когда они пошли по тропинке рука об руку, я не могла удержаться, чтобы не порадоваться за них. Я с трудом представляла, что смогла бы сделать подобное для своего доминанта и через миллион лет, но каждому свое — казалось, их это сближает.

Был, правда, один странный взгляд, пробежавший между Шарлоттой и Томом, который заставил меня задуматься, что будет, когда они вернутся домой.

Когда мы с Адамом заперли входную дверь и вернулись на кухню, чтобы загрузить посудомоечную машину, то одновременно перевели дух и сразу засмеялись. Я не могла дольше сдерживать любопытство.

— Итак, у меня есть вопрос.

Адам поднял глаза от мусорного ведра, в которое выбрасывал объедки.

— Валяй.

— Так все-таки чем ты занимался с Шарлоттой до меня? Это тоже была какая-то круглосуточная игра на публику?

Я с легкостью могу признаться, что была обеспокоена — не было ли то, в чем Адам был замешан, чем-то новым для меня, таким, до чего я не готова была опуститься, несмотря на то, насколько хорошо я знаю людей, находящихся с нами в одной комнате. Действительно, могло ли повлиять на это знакомство с ними? Наверное, это было бы еще хуже.

Он улыбался.

— Нет, это не было игрой на публику, и, уж конечно, я не стал бы заставлять ее делать такоепри всех.

Уф. Хотя, черт побери, меня так и подмывало спросить то, что само собой напрашивалось — а какиеигры на публику ты делал? Но я сдержалась.

Он прервал мои размышления.

— Так это мешало тебе разговаривать?

Я засмеялась.

— Именно. Я знала, что они экспериментируют с более интенсивным D/S-лайфстайлом [7], но мне даже в голову не приходило, что они зайдут так далеко. Когда Том приказал ей это сделать, моим первым порывом было захихикать от нервных переживаний.

Адам улыбнулся.

— У меня тоже. Но я все-таки мерзко хихикнул.

На мгновение мы замолчали, глядя друг на друга. Наконец я отвернулась, чтобы поставить тарелку с остатками еды в холодильник, и, избегая смотреть Адаму в глаза, произнесла:

— Тем не менее наблюдать за ней было возбуждающе.

Когда я обернулась, он пристально посмотрел на меня и кивнул в знак согласия.

— Это действительно было горячо. — Он улыбнулся. — Особенно, когда она целовала твои ноги.

Я состроила глазки.

— Ты — обыкновенный парень со своими лесбийскими фантазиями.

Он наклонился и поцеловал меня в носик.

— Отчасти. Хотя это интересная тема для унижения.

Я поежилась от воспоминаний.

— Это действительно так. Делать подобное на людях могло бы стать моим жестким ограничением, но если рассматривать это как определенную степень контроля, послушания… — Я прервалась и проглотила застрявший комок, чтобы осмелиться сказать вслух. — Было бы любопытно попробовать такое на короткое время.

Адам опять поцеловал меня.

— Только на время?

Я ухмыльнулась.

— Боже, конечно, на время. И не очень долго, чтобы ты не стал невыносимым и не помешался от избытка власти.

— Это правда, у меня есть тенденция к мании величия. А еще я не люблю ничего делать вполсилы, так что я бы и не выдержал слишком долго.

Вот так и началось наше вторжение в выходные сплошного D/S действа. И все из-за проклятой Шарлотты.

Глава 8

Эксперимент

С того самого времени, как я узнала, что собой представляют D/S, я пребывала в некотором сомнении относительно их круглосуточного применения. Я читала множество невероятно возбуждающих фантазий на эту тему, встречала нескольких людей (и на моем первом и последнем посещении манча, и позже в Интернете), на которых они влияли по-настоящему благотворно, но я просто не представляла, как они подействуют на меня. Как всегда, у меня вызывала замешательство практическая сторона. Что будет, если он устанет и просто захочет посмотреть крикет, а ты будешь ждать, пока тебе скажут, что можно съесть, или надеть, или сделать? Как в этот сценарий вписывается работа? Друзья? У всех все по-своему, и у всех по-разному, но я не понимала, как это может так же хорошо вписаться в мою жизнь.

Хотя это не значит, что я не любознательна.

Необычный визит Томаса и Шарлотты вдохновил меня на эксперимент. В большинстве случаев наши с Адамом вечера проходили совершенно обычно, просто был интригующий подтекст. Разве я хочу, чтобы так было постоянно? Нет. Смогла бы я изменить это на определенный срок? Хотела бы? Ответ напрашивался сам собой — да, особенно после поездки в экстравагантный коттедж, придавшей красок нашим отношениям. Я доверяла Адаму быть разным, конечно, в пределах моих ограничений. А теперь у нас есть собственный угол, где мы проводим все свое время, и уединение, которое просто необходимо, чтобы попытаться это сделать.

Словом, мы сделали.

Утро того дня, который мы выбрали для абсолютного контроля надо мной, начиналось, как и всякое другое. Была суббота. Наша ночь пошла спокойно. Мы оба были яростными сторонниками проведения пятничных вечеров после рабочей недели по принципу «пришел домой — рухнул на диван», приберегая более деятельные развлечения на выходные. В полусне, который бывает в первый момент пробуждения, у меня возникло странное чувство, что в этот день должно произойти что-то важное — но что именно, сразу вспомнить я не смогла. Просто чувствовала предвкушение, что-то вроде того, когда просыпаешься и идешь на праздник, или у тебя день рождения.

Необычный визит Томаса и Шарлотты вдохновил меня на эксперимент.

Я пошарила глазами и обнаружила, что Адам уже проснулся и смотрит на меня. Он улыбнулся мне, поцеловал и заключил в нежные долгие объятия, любящие, любимые и — за считаные месяцы совместной жизни — ставшие излюбленным способом начинать день. Следовательно, это была не соответствующая поза для последнего напоминания о моих правилах поведения на предстоящий день.

Все было очень просто. Я принадлежу ему целиком и полностью. Я должна буду исполнять все, чего бы он ни захотел, а если не исполню — могу быть наказана. Все решает он. Что мне носить, что мне есть, когда мне есть, что мне делать. И никаких оргазмов без его особого позволения. От момента, когда мы встанем с постели, и до того момента, когда я засну. Слава богу, мне не нужно было называть его «Господин» или «Мастер» — мы оба сошлись на том, что это звучит несколько театрально и может отвлекать нас от дела — но, по сути, им он и будет.

Я предполагала, что у меня будет немного времени. Как всем известно, я не жаворонок и надеялась, что успею заскочить в туалет и, по крайней мере, почистить зубы, улучив момент, чтобы привести в порядок мысли до того, как мы начнем. Это немного действовало на нервы, но негласный вызов мне был уже брошен — я хотела продержаться целый день и посмотреть, к чему это приведет. Адреналин уже пошел.

Адам спросил, поняла ли я, что он сказал. Я кивнула, не доверяя своему голосу, который мог выдать мое нервное состояние. Я очень беспокоилась, что, если он почувствует мой страх, то ослабит давление, и тогда я не смогу приобрести полноценный опыт.

Ха! Есть шанс, что все будет прекрасно.

Он нежно взял мое лицо, погладил волосы и внимательно посмотрел на меня.

— Ты хорошо помнишь свое стоп-слово?

Я снова кивнула.

Он улыбнулся.

— Хорошо. Запомни, нет ничего постыдного в его использовании. Я знаю, для тебя это будет сложное соревнование, но я также знаю, что ты собираешься делать все, что в твоих силах, чтобы угодить мне.

Я смотрела на мужчину, которого полюбила — улыбающегося мне, с примятыми подушкой волосами, — и улыбнулась в ответ, зная, что он прав. Конечно, отчасти именно дух соперничества так же, как и любовь, лежал в основе моей потребности сделать все как следует. Но я не думала, что стоило упоминать об этом в тот момент.

Сейчас у меня есть тайные подозрения, что он тогда уже знал это.

Так все и началось. Адам отправил меня принимать душ, а сам в это время остался в кровати читать утренние новости с телефона. В результате моей обычной утренней раздражительности у нас очень быстро сложился определенный распорядок: он шел в ванную первым, давая мне возможность больше десяти минут поваляться в постели, прежде чем встать. В этом был полезный побочный эффект — к тому времени, когда я была одета, на столе меня ждала кружка чая, а иногда даже какой-нибудь тост. Словом, даже такой невинный исходный приказ уже казался странноватым. Конечно, задания только собирались приобретать большую сложность.

Наконец, чистая и высушенная, я вернулась в спальню голая, как и было приказано. До этого времени Адам видел меня раздетой бессчетное число раз, но когда он положил свой телефон на тумбочку и повернулся, чтобы уделить мне все свое внимание, я испытала застенчивость и стыдливость. Я попыталась не покраснеть и сжала кулаки, чтобы побороть желание скрестить руки на груди. Я была совершенно уверена, что это будет расценено как «нет-нет».

Он приказал мне повернуться, положить руки на стену рядом с кроватью и расставить ноги в стороны. Я сделала, как было сказано, и он вынырнул из-под одеяла, чтобы стать за спиной.

Его рука была на моей заднице, которую он натирал холодным от лубриканта пальцем, прежде чем легко проскользнуть внутрь. Я покраснела, неожиданно признательная ему за то, что он не может видеть моего лица. Потом его палец сменился на кончик анальной пробки (очень холодной!), которую он медленно вставил в меня на всю ее длину. Его рука бродила между моими ногами, его прикосновения были почти обезличенными, и я не могла удержаться, чтобы не вздрагивать — мое тело уже демонстрировало удовольствие от самого начала этой игры, хотя мозг еще только пытался понять, действительно ли мне это нравится.

Это не совсем правда. Я уже против собственной воли напрягалась от однообразия распоряжений.

Он приказал мне повернуться. Я сделала это, молча округляя глаза на продолжающееся микроруководство. Что же, так весь день и будет продолжаться? Потому что это уже начинало надоедать.

Когда я повернулась, то не успела изменить выражение лица, и он его увидел. Не в первый раз он видел этот мой взгляд — и уж, конечно, не в последний, — но его реакция заставила меня буквально онеметь на мгновение.

Он схватил меня за волосы, и, удерживая, приблизил свое лицо к моему. С суровым выражением, тихим угрожающим голосом он предупредил меня насчет того, как я должна вести себя сегодня.

Я даже не успела задуматься о том, что лучше — что-то ответить или промолчать, как он сел на кровать, положил меня к себе на колени и начал больно шлепать.

Мое тело уже демонстрировало удовольствие от самого начала этой игры, хотя мозг еще только пытался понять, действительно ли мне это нравится.

Когда моя задница стала красной, я сжалась вокруг неумолимой пробки. Я была разочарована, и в то же время меня это заводило, как я ни сдерживалась. Но, несмотря на противоречивые эмоции, вспыхивавшие у меня в голове (ну ладно, злости было больше), было одно неопровержимое доказательство моего истинного отношения к его оскорблениям. Мое лицо пылало, и я знала, что становлюсь влажной. Будь он проклят.

Хотя сегодня, по всей видимости, мое возбуждение не имело значения.

Когда Адам наконец закончил порку, я робко поднялась с его колен; у меня подкашивались ноги и горела задница. Я не смотрела на него. Я чувствовала себя ничтожной. Наказанной.

Он поднялся и пошел к гардеробу, оставив меня неуклюже стоять. Затем начал выкладывать одежду на кровать. Юбка. Блузка. Галстук. Длинные полосатые гольфы (я часто надеваю их под брюки на работу и видела, как он присматривался к ним раньше). Резинка для волос. Могло показаться, что моим заданием дня будет изображать сексуальную школьницу. Это было утешительно. Я уже одевалась так по его указке, да еще и издевалась над ним за штампы. Это был тот Адам, которого я знала. Любимый. Но я продолжала с опаской следить за ним, прекрасно понимая, что сегодня другие правила.

Прежде чем дать одеться, он обмотал мне талию куском веревки, пропустив ее между ног, чтобы она удерживала на месте пробку. А потом он смотрел, как я наряжаюсь для него. Это происходило медленно и неловко, в первую очередь потому, что комбинация пробки с веревкой делала процесс надевания носков, а именно наклоны, поистине удивительным развлечением.

Несмотря на то, что я была полностью одетой, а он совершенно раздет, у меня было стойкое ощущение, что голая — я.

Я чувствовала, что лицо у меня красное. Оно бывает таким только тогда, когда у меня температура. Наконец, когда я была уже полностью одета, Адам захотел, чтобы я встала перед ним на колени. Сам он уселся на кровать. Несмотря на то, что я была полностью одетой, а он совершенно раздет, у меня было стойкое ощущение, что голая — я.

Он приказал мне широко открыть рот. Я почувствовала себя увереннее — по крайней мере, могу сказать, что некоторое время так и было. Он не просил меня сосать, а просто схватил меня за конский хвост и принялся трахать в лицо, сильно и глубоко, снова и снова. Бессчетное число раз я давилась, задыхалась, так что слюна текла по щекам, но Адама не интересовали мои страдания — он просто использовал меня как дырку для самоудовлетворения, и все. В конечном счете он вышел и кончил мне на блузку, а затем встал и ушел, мимоходом погладив меня по голове. Я восприняла это как проявление нежности, потому что, честно говоря, в этом эксперименте ничего нежного больше и не было, и я чувствовала себя обиженной и расстроенной. Адам натянул футболку и шорты, вернулся обратно и встал передо мной.

— Надевай пальто и иди раздобудь нам что-нибудь на завтрак.

Я была уверена на все сто, что вид у меня был потрясающий. Юбка была достаточно длинной, чтобы можно было ходить в ней на работу, а вот гольфы выглядели весьма игриво.

— Где ты хочешь, чтобы я это сделала? И что ты хочешь, чтоб я принесла?

Я ненавидела эти нотки нервозной нерешительности в своем голосе — как быстро они появляются! — но в свете того, что сегодня был день его приказов, предстоящие мгновения самостоятельности, казалось, приобретали гораздо большее значение, чем обычно, а я не хотела ошибиться ни в чем. Я действительно хотела угодить ему. Мои мысли к тому же вертелись вокруг материально-технического обеспечения этой затеи. Как это сработает?

Неестественная улыбка, с которой он ответил, казалось, говорила, что он тоже в курсе моей нехарактерной покладистости.

— Сама решай.

И я пошла в магазин. Это было неловко, но длины моего пальто хватило, чтобы ни у кого не возникало даже слабого подозрения, что под ним надето, а я еще и шарф намотала на шею, чтобы спрятать любые свидетельства позора на блузке. Я подумала, что могла бы поехать в магазин на машине, но восторжествовал здравый смысл и еще тот факт, что мне не очень хотелось, чтобы кто-либо мог написать: «Во время вождения носила анальную пробку и веревку на промежности» в графе «Причины аварии» на бланке страхового требования.

Пока я десять минут шла пешком до магазина, я надеялась, что время, проведенное на свежем воздухе в одиночестве, поможет мне восстановить равновесие, но этого не случилось. Пробка двигалась при каждом шаге, ягодицы все еще ныли от порки, а голова гудела от вопросов о том, что может произойти дальше, — в первую очередь потому, что все это требовало гораздо большего напряжения, чем я ожидала. И я отчаянно пыталась разобраться почему — тогда я могла бы понять и двигаться дальше.

К несчастью, мне не удалось ничего выяснить к тому моменту, когда я вернулась домой. Я включила кофейник и положила подогреваться в духовку купленные круассаны, все еще чувствуя неопределенность по поводу того, что должно произойти.

Завтрак был готов, и Адам сел на диван, а мне жестом показал место на полу у своих ног.

Но вот что было странно. Я часто сидела на полу по собственному желанию. Когда я смотрела телевизор или читала газеты, то, как правило, брала диванную подушку, укладывалась на живот и растягивалась, читая и расслабляясь. И это не унижало мое достоинство, не было своего рода статусным признаком; просто это был мой выбор, удобное место для сидения. Но в такой ситуации это воспринималось по-другому, совершенно иначе, и все, что мне удалось припомнить на эту тему, была Шарлотта, сидевшая здесь же несколькими неделями раньше и смотревшая с нами телевизор. Неужели такое простое дело воспринималось ею настолько же знаковым? Таким затруднительным?

Мы ели в тишине, передавая джем туда и обратно, на заднем плане негромко работал телевизор. После еды мы пили кофе и смотрели новости. Адам гладил мои волосы, а я положила голову ему на колени; нервозное молчание неуловимо сменилось чуть более дружеским, по крайней мере, для меня. Вдруг все стало понятно. Те моменты, когда чувствовались подавленность и необъяснимое расстройство, были почти лишены эмоционального контакта. Адам обращался со мной скорее как с вещью, а не человеком. Эти же мгновения восстановили баланс, заставили чувствовать правильно. Даже в унижении была нежность. Это было чудесно.

А может быть, дело в том, что я только что выпила первую утреннюю чашку кофе, и, возможно, это она помогла мне немного прийти в себя.

Когда новости закончились, Адам приказал мне встать. Я встала на слегка нетвердые ноги. Он вытащил мою испачканную блузку из юбки, смог развязать веревку и спустил трусики, чтобы ее распутать.

Потом он сказал мне наклониться и вынул пробку.

Я понимаю, это глупо. До этого он трахал меня в задницу бессчетное количество раз, так что он уж, конечно, знал, как она выглядит. Но, несмотря на это, понадобилась пара глубоких вздохов и сознательные усилия, чтобы успокоить неожиданно задрожавшие руки, прежде чем я смогла ему продемонстрировать себя с такой стороны.

Он посмотрел, как я унижаюсь, и потянулся за лубрикантом — думаю, он принес его из спальни, пока я ходила за завтраком. Он спустил с себя шорты и намазал немного лубриканта на поднявшийся член. Следующее, что он сказал, разрушило те теплые домашние чувства, которыми мы наслаждались за несколько минут до этого:

— Насаживай себя на меня.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него в поисках молчаливых разъяснений, хотя прекрасно знала, что он имеет в виду.

— Натягивай свою задницу на член.

Адам сидел на диване. Опускаться на него было неудобно и требовало определенного маневрирования для того, чтобы не раздавить его, а гарантированно суметь принять внутрь. Стон удовольствия Адама, когда я уселась на его колени, наполнил меня гордостью. Моя голова скатилась ему на плечо и покоилась там, пока я наслаждалась, чувствуя его глубоко внутри.

Через несколько мгновений я начала медленно двигаться — поставив ноги на пол, я получила опору, помогавшую мне скакать вверх-вниз. Движения, направленные прямо на задницу, которая еще горела после порки, причиняли мне боль. К тому же это было унизительно: в сущности, я давала ему в задницу в то время, как он просто сидел. Но это было необыкновенно возбуждающе даже до того, как он начал тереть ладонью по клитору.

Я не должна была кончать раньше, а учитывая, что я была перевозбуждена еще до того, как Адам начал ласкать меня, мне приходилось корчиться, противясь этому.

Мой оргазм подошел быстро, но в последнюю секунду голос позади меня напомнил, что я должна спрашивать разрешения на то, чтобы кончить. От усилий, которые мне пришлось прикладывать, чтобы предотвратить оргазм, у меня свело бедра, и я через силу выдавила нужные слова. Но он заставил повторить их, прежде чем все-таки проявил жалость и разрешил мне кончить, громко и с такой силой, что только его руки, схватившие меня за талию, предотвратили мое падение с дивана.

Когда я спустилась с небес на землю, он гладил мне волосы, целовал шею и шептал, как он доволен, что я была такой хорошей секс-игрушкой. Будь я в другом настроении, я бы посмотрела на него свирепым взглядом, но сейчас я только злорадно ухмыльнулась. Я повернулась посмотреть на него, и он импульсивно наклонился и крепко поцеловал меня.

— Ты выглядишь такой прекрасной, вся взъерошенная и покрытая налетом похоти.

Я еле сдержалась, чтобы не показать ему язык (потому что понимала — сегодня этоне сойдет мне с рук), и вместо этого поцеловала его в щеку, наслаждаясь мгновениями нежности.

Самым интересным было то, как мы дополняли друг друга после того, как съехались. На мне лежали организационные обязанности, отчасти благодаря работе, отчасти потому, что я так много лет прожила одна, а это значило, что если я сама не решу свои проблемы, то больше никто не будет этим заниматься. С другой стороны, Адам, которому нравилось, что я улаживала множество технических сложностей, появлявшихся в процессе переезда, взял на себя обязанности по тем делам, которые я никогда не любила по-настоящему, например, уборку.

Он гладил мне волосы, целовал шею и шептал, как он доволен, что я была такой хорошей секс-игрушкой.

Я знаю: жить в чистом и опрятном доме прекрасно, но, должна сказать, от природы я не чистюля. Каждый раз у меня случается аврал, если кто-нибудь собирается прийти в гости или состояние квартиры становится таким, когда неожиданно возникает чувство, как будто в таком бардаке невозможно прожить ни секунды дольше и я должна действовать немедленно. Адам любил уборку. Первое, что он сделал, когда мы съехались — за время, пока я каталогизировала нашу DVD-коллекцию (не судите меня строго), — привел в порядок кухню. Субботнее утро начиналось для него с отдраивания ванной комнаты до тех пор, пока она не засияет. Я же в это время покупала газеты и готовила завтрак. Он наслаждался этим и, казалось, получал огромнейшее удовлетворение, и это была одна из множества причин, почему я была так благодарна судьбе за то, что влюбилась в такого замечательного человека, как он.

Хотя это не относилось к сегодняшнему дню.

Сегодня, кажется, он просто вознамерился испытать меня. Он расселся на диване и приказал мне убраться в гостиной вокруг него. Я мыла, чистила и пылесосила, а он слегка приподнимал ноги в случае крайней необходимости, и я все время чувствовала, как он смотрит на меня и заглядывает под юбку, когда я наклоняюсь.

Но, в сущности, если это было тем, что он подразумевал под полным контролем, то кто я такая, чтобы препираться по мелочам?

Когда все было сделано, он прошелся повсюду, проверяя мою работу. Эта работа была выполнена гораздо лучше той, которую я обычно делаю по собственной инициативе, но он был придирчив или, возможно, просто выискивал повод, чтобы я извинялась.

Он нашел полоску пыли сзади DVD-плеера, вытер ее рукой и сунул мне под нос. Я сморщилась — честное слово, едва заметно, — когда смотрела на его испачканные кончики пальцев. Я схватила тряпку и наклонилась, чтобы опереться руками прямо на телевизионную подставку, неосознанно фыркнув под нос: «Черт его побери».

И тут в мгновение ока он показал мне, кто есть кто. Не глядя, он просто схватил меня за руки и потащил за собой. Я не успела понять, что произошло, так быстро он действовал.

Он распахнул дверь в углу гостиной, за которой скрывалась наша маленькая кладовка. Когда мы въехали, то сложили в нее пустые коробки из-под наших вещей. Их нужно было утилизировать, и первая мысль, которая пришла мне в голову, когда он открыл дверь, была: «Ух ты, он все выгреб и выбросил». Затем втолкнул меня внутрь, швырнув на пол и закрыл дверь, и я осталась в темной и почти пустой кладовке. Здесь было покрывало, которое мы стелили на диван, когда было холодно, а здесь и было холодно.

Все произошло так быстро, что в первые минуты я не могла прийти в себя. Я сидела и проклинала его, затаив дыхание (которое уже было спокойнее, чем минуту назад) и ожидая, что будет дальше. В какую такую игру он играет? Больше всего меня обуревала ярость. Я понимала, что согласилась на определенные правила игры, но что этоза чертовщина? Я подумывала открыть дверь, но меня остановили некоторые соображения: любопытство по поводу того, что Адам собирается предпринять, и гордость, не позволявшая показать ему, что это меня задело или расстроило. Если бы я открыла дверь, притом что не хотела извиняться и не намеревалась произносить стоп-слово, то, вероятно, нарвалась бы на еще большие неприятности. Это не входило в мои планы.

Я ждала так терпеливо, как могла, а это значит — не очень.

Луч света пробивался под дверью. Временами он колебался, и я гадала, не Адам ли это прогуливается перед дверью. Я напрягала слух, чтобы понять, он ли это, и не была уверена, должна я радоваться или переживать, если это он. Однако внутри у меня бурлила ярость. Я чувствовала вскипающий праведный гнев того рода, который чувствовала в D/S-ситуациях перед этим, но ни в коем случае не злилась на Адама.

Не знаю, сколько я там просидела, но через некоторое время начала успокаиваться. Злость ушла, и я ощутила беспокойство. Я чувствовала себя плохо оттого, что могла разочаровать его или подвести, досадовала на себя, что эти совершенно простые приказы оказались так сложны для выполнения — если честно, я была сбита с толку, почему они воспринимались такими жестокими. Я лежала, свернувшись калачиком, в ожидании возвращения Адама.

Я досадовала на себя, что эти совершенно простые приказы оказались так сложны для выполнения.

Наконец, он открыл дверь и поманил меня наружу. Я попыталась встать на ноги, но он приказал мне оставаться на четвереньках. Я заглянула ему в лицо, когда он прошел мимо, и попыталась понять его выражение, но с первой попытки сделать это не удалось.

Я ползла за ним, пока он шел через всю комнату. Он остановился возле развлекательного блока, который состоял из телевизора, игровой консоли и DVD-проигрывателя, и после этого наконец повернулся и посмотрел на меня, одновременно расстегивая шорты. Я автоматически открыла рот, но он ухмыльнулся — коротко, но обнадеживающе — и помотал головой.

Он мастурбировал, а я смотрела. Я и раньше видела, как он это делает, но если учесть, что обычно подразумевалась моя помощь, то сейчас я понимала, что могу только смотреть. Это были эротические пытки, особенно когда он стал двигать рукой быстрее, приближаясь к оргазму.

Наконец он простонал и направил член вниз. На долю секунды я подумала, что он целится в какую-то часть моего тела или одежды, но вместо этого он кончил прямо на деревянный пол.

Потом он рассказывал мне, что мое лицо в тот момент являло собой картину растерянности и раздражения. Когда он говорил это, я еле сдержала непреодолимое желание врезать ему. А сейчас он произнес:

— Вот почему, когда я говорю убраться в комнате, все должно быть чистым. А теперь — вылизывай!

Я смотрела на него снизу и пыталась понять, говорит ли он серьезно или парит мне мозги. До сегодняшнего дня я достаточно хорошо его знала, чтобы утверждать, что он не будет со мной церемониться и не отреагирует на умоляющие взгляды. Хотя я сознавала, что и он к этому времени меня достаточно узнал, чтобы понимать: я не собираюсь использовать стоп-слово.

Я медленно наклонилась и неуверенно лизнула его сперму, но она тут же сдвинулась от меня по деревянной поверхности. Проклятый ламинат! Я попыталась поймать ее языком, сознавая, насколько это смехотворная и удивительно трудная погоня. Прошла вечность, и к тому времени, когда я закончила, мои глаза были полны слез от унижения. А еще я чувствовала, что могла разочаровать Адама и подвести. Это было такое непостижимое ощущение, что мне захотелось выть, и оно застало меня врасплох. Но он все понял правильно.

Когда он увидел мое лицо, то подхватил меня с полу и отнес на диван. Мы сели вместе; он держал меня на коленях и обнимал, а я прижималась к нему, зная, что позже буду чувствовать себя дурочкой, но в тот момент для меня это было исключительно важно. Мне был необходим контакт, я нуждалась в защите. Я нуждалась в нем.

Его голос был нежным, успокаивающим. Он говорил мне, что я все хорошо выполнила, что он гордится мной. Он спрашивал, в порядке ли я после того, как он так далеко зашел.

После первой реакции на унижение я немного успокоилась. Он вытащил из кладовки покрывало и завернул меня, нежно целуя в губы перед тем, как исчезнуть, чтобы приготовить две чашки чаю.

Когда я пила чай, то уже не чувствовала себя настолько потерянной. До этого у меня был значительный D/S опыт — более унизительный и болезненный — так что этот оказал на меня гораздо меньшее воздействие. Мы спокойно обсудили, что для него было возбуждающим, что для меня оказалось слишком трудным и почему.

Обычно я красноречива, однако в этот раз чувствовала себя косноязычной. Меня и раньше использовали как вещь, мне и раньше причиняли боль, меня и раньше унижали другими подобными способами. Я не знаю, почему сейчас для меня это было слишком тяжело. Может быть, потому, что это происходило в домашней обстановке, может быть, потому, что я была заперта в кладовке.

Оглядываясь назад, я думаю, не в том ли причина, что я была заслуженно и соответственно наказана за проступок, а не понесла привычное «игровое» наказание, и это переполнило чашу.

Меня и раньше унижали другими подобными способами. Я не знаю, почему сейчас для меня это было слишком тяжело.

Как бы там ни было, я мало-помалу приходила в себя. Мы выпили чай, а у меня еще было и восстанавливающее силы шоколадное печенье Hobnob (думаю, сладкое помогает мне поднять настроение — и это оправдывает мое пристрастие к нему), а поскольку мы сидели на диване, моя голова заработала снова.

Мы уже полдня провели без грязного секса, время полного контроля истекало, а у меня все еще было игривое настроение, я хотела продемонстрировать Адаму свою признательность за доброту и понимание. Поэтому я остановилась на самом грязном из возможных способов. Я легла ему на колени и принялась нежно лизать и сосать, пока он смотрел регби, сама наслаждаясь наполовину поддразниванием, наполовину обожествлением его для полноты игры. Потом я, по собственной воле, спросила его, не позволит ли он мне отсосать в то время, как я буду ласкать саму себя. А затем я показала ему непристойнейшее шоу, которое заставляет меня краснеть, а его глаза наполняет мрачной похотью.

Это была такая штука, что в других обстоятельствах я бы воспринимала ее как унижение и могла бы быть невероятно рассержена если бы это он заставил меня делать такое. Но сейчас я выбирала сама. И я становилась влажной, делая это для него и наблюдая, как он напрягается все больше и больше.

Унижение такого рода невыносимо, но, делая это по собственной воле, я чувствовала себя прекрасно.

Знаю, я противоречивая женщина. Некоторые читатели, несомненно, могли бы сказать, что мое покорное поведение — жалкая пародия на сабмиссива; и, наверное, так оно и есть. Но для себя мы определили свои границы и, отбросив все сомнения, расценили, что 24-часовой контроль не для нас. Хотя, как отметил Адам, когда мы на ночь чистили зубы, вещь это неплохая.

— Знаешь, София, иногда то, что я делаю, выбивает меня из колеи больше, чем тебя мое микроруководство. Я просто не воспринимаю это естественно. Мне нужен равноценный партнер, который подчиняется, а не раб, который повинуется. Когда я наказывал тебя по-настоящему, у меня это не вызвало такого возбуждения, какое бывает от других игр. Я просто чувствовал себя куском дерьма.

Я хохотала до тех пор, пока не подавилась.

— Понятно, это может быть препятствием для вступления в Общество Доминантов, но я никогда в жизни не читал правил вступления, а если бы и читал, то в любом случае проигнорировал бы их. Как говорил Граучо Маркс, «я не хочу принадлежать ни к одному клубу, который примет меня в члены».

Я с облегчением вздохнула. Он поцеловал меня в ухо.

— Может, просто стоит продолжать жить так, как нам нравится? Имеется в виду, что ты можешь высмеивать меня, не заботясь о том, что я восприму это, как напыщенный идиот, и заставлю извиняться за неуважение. Мы можем жить по D/S правилам, а можем и по обычным. Или просто смотреть телик и есть тосты. Практически так я себе представляю идеальные отношения.

И он был прав. И это уберегло нас от секс-контракта, написанного кровью.

Глава 9

Заслуженное наказание

Я не отношу себя к сумасбродкам, правда, предполагаю, что сумасбродки говорят о себе то же самое. Хотя временами я могу быть, как бы это сказать… буйной. Даже наглой. С Адамом это, по большей части, проходит, потому что наши отношения основываются на D/S принципах без чванства. Он тверд, как мой доминант, но я не называю его Господин Фаркуар Магистр Вселенной со всякими там реверансами и не именую себя в третьем лице. По ходу действия накал то возрастает, то спадает в зависимости от того, что мы делаем и в какой обстановке находимся. Иногда стеб между нами становится бесстыдным и даже дурацким. Если потом Адам вспомнит, он может осуществить имитацию акта возмездия за мой «проступок», но, как он любит говорить, ему не нужны причины, чтобы «наказывать» меня: когда приходит время и если у него есть желание, он просто может причинить мне боль, потому что мы оба это любим. Это единственное оправдание, которое ему нужно.

И он не ошибается.

Нет смысла меня «наказывать» за то, что я — это я. В основном он спускает мне с рук мелкие насмешки, рассматривая их как знаки любви, которыми они и являются, и вообще очень терпеливо относится к моим дерзким высказываниям, которые, несмотря даже на собственную склонность к покорности, я не могу удержать при себе.

Когда приходит время и если у него есть желание, он просто может причинить мне боль, потому что мы оба это любим.

Ну, в основном терпеливо.

Замечу, что тогда я издевалась над ним больше обычного, хотя, если меня спросят, то с трудом смогу объяснить почему. Я была в особенно хорошем настроении, которое, возможно, и усилило это, потому что когда я счастлива, то, как правило, становлюсь совершенно неуправляемой. Это было в период после особенно драматической сцены, которую мы разыграли несколькими днями раньше, и постоянно прокручивавшейся у меня в голове — в хорошем смысле — что-то вроде тех воспоминаний, которые вдруг возникают в сознании, пока ждешь, когда вскипит чайник, и заставляют краснеть от возбуждения и стыда. Вероятно, это подсознательно и побудило меня бунтовать несколько больше обычного. Возможно, это был способ восстановить равновесие от воспоминаний о том, как я лежу на полу в кухне, голая, избитая и покрытая его спермой. Хотя, скорее всего, причина крылась в присутствии компании нескольких моих старых университетских друзей, которые приехали в гости на выходные и были в блаженном неведении относительно того, что мы вытворяем в спальне.

Итак, я гнула свое. Всякий раз, когда мои университетские друзья собираются вместе, насмешки и сарказм расцветают, и остановиться нелегко. Но как же весело смотреть на него, когда он сужает глаза после того, как все начинают смеяться, и смотрит на меня, как бы говоря: «Не будь их здесь, ты бы немедленно оказалась поперек дивана и горько пожалела о том, что сейчас сказала», в то время, как я, многозначительно сверкая глазами, отвечаю: «Знаю! Но они здесь. Ха-ха!»

Сейчас я могу признать: я перегнула палку. Хотя в тот момент так не думала. Мы обедали — димсам из китайского супермаркета, затем жареная говядина с имбирем и луком, и в довершение всего холодное пиво, — а стеб продолжался. Я увидела, как сузились его глаза от моих бесстыжих замечаний, но знала, что сделать он ничего не сможет. Это по-настоящему заставило меня рассмеяться, а его остроумные ответы и явная направленность возрастающих тактильных тенденций создали у меня впечатление, что он воспринял все хорошо. Но справедливости ради отмечу: он все же снисходительно улыбнулся, сверкнув глазами.

Пока мы загружали посудомоечную машину, а наши гости в комнате подготавливали доску для скребла, он задержал меня для поцелуя. Смеясь, я обняла его и впилась в его губы с тем весельем, которое длилось весь день, радуясь, как хорошо он принял моих друзей, просто наслаждаясь хорошей компанией и приятно проведенным временем. Поцелуй креп, и вдруг мы уставились друг на друга тем взглядом двух ребят, которые — плевать, насколько хороша компания — просто жаждут сорвать друг с друга одежду.

Я могла видеть похоть в его глазах, и на все сто была уверена, что он в моих — тоже.

Я могла видеть похоть в его глазах, и на все сто была уверена, что он в моих — тоже. Неожиданно оказалось, что играть я хочу совсем не в скребл. Я рванулась поцеловать его снова и укусила зубами за нижнюю губу. Он рыкнул на меня:

— Что с тобой сегодня?! Ты какая-то перевозбужденная.

Я засмеялась.

— Извини, ничего не могу с собой поделать. Меня забавляет делать такое, когда кругом люди, — я ущипнула его за задницу. Сильно так ущипнула, и он дернулся. — Не смотри на меня так, ты уже большой ребеночек. Ты-то делаешь мне хуже. Просто у тебя низкий болевой порог.

Он посмотрел на меня с деланым негодованием.

— Ребеночек? Я?! Ну погоди, останемся одни, тогда ты узнаешь, кто — ребеночек.

Я скорчила ему рожу и, еще раз ущипнув, чмокнула в нос.

— Приятного отмщения! Сказать легко. А вот сделать ты ничего не сможешь, пока Сэм и Эмили не отправятся домой. Слишком громко, — я изобразила на лице притворное расстройство. — Что поделать…

Он схватил меня за плечи и осадил другим поцелуем.

— Ах, ты моя милая безрассудная София, — он наклонился и прошептал мне на ухо. И я постаралась не дрогнуть. — Вызов принят.

Адам куснул меня за мочку, и прежде чем я отреагировала и затихли его слова, он, подхватив бутылку вина и насвистывая, продефилировал в комнату.

И только я подумала, что развлечения на сегодня закончены, как началась игра. И, между прочим, не скребл.

Я принимала душ перед сном, чтобы уменьшить нагрузку на ванную утром, когда все мы должны были успеть собраться, и пришла из ванной в спальню мокрая и прикрытая только полотенцем. Он ждал, пока я закрою дверь. Я еще ничего не успела понять, а полотенце уже было сорвано и брошено на пол, и от холодного воздуха по моей влажной коже побежали мурашки. Он вцепился мне в волосы и затащил на кровать. Я взвизгнула от неожиданности, и он быстро закрыл мне рот рукой, утихомирив меня.

В зеркале на противоположной стене я видела свои выпученные глаза, потрясенные и испуганные, но горящие от предвкушения — никакой силе не удастся поколебать предвкушение. Он улыбался мне, но выражение его лица предвещало опасность, когда он наклонился и с горячим дыханием прошептал мне в ухо.

— Веди себя очень тихо, понятно?

Я кивнула, но его рука крепче вцепилась мне в волосы и на середине движения вернула обратно. Сердце мое забилось сильнее. Клетка захлопнулась; игривый бойфренд уступил место суровому доминанту. Предчувствие, ощущение вызова стали нарастать. Он смотрел на меня выжидающе, и сейчас, более чем когда-либо, я поняла, насколько важен мой ответ. Мне удалось выдавить из глубины горла полный надежды смутно-утвердительный хрип.

Адам больше ничего не говорил, пока устраивал мое тело на кровати. Одеяло было отброшено в сторону, а наручники уже привязаны к раме кровати. Я узнала об этом, только когда он фиксировал мне запястья и лодыжки особенно плотными манжетами, которым обычно мы предпочитали целенаправленно-натирающую веревку. Это означало две вещи: 1) он не намеревался тратить время на эстетичность, 2) он намеревался сделать нечто и не хотел, чтобы я увернулась. Нервы у меня напряглись еще до того, как он отвернулся к своей тумбочке что-то найти в груде вещей, которые я никак не могла рассмотреть.

Затем Адам лег рядом и подпер голову рукой. Он долго не говорил ничего, а просто смотрел на меня, распяленную и беззащитную, голодным оценивающим взглядом. Я старалась не двигаться, пыталась выдержать его взгляд, пробовала сделать все, что было в моих силах, только бы не выдать, как я нервничаю — и насколько уже влажная. Не буду врать, но учитывая, как хорошо он меня знал и как растянута и открыта я была, я не знала, повезет ли мне в чем-то, но ведь должна же девушка попытаться, верно?

Верно.

Он убрал с моего лица прядь волос и начал мне шептать:

— Я люблю твою находчивость и твое ехидное чувство юмора, ты это знаешь. Я люблю то, что мы подходим друг другу настолько, что можем соперничать. — Я кивнула: моя политика согласия казалась наиболее соответствующей сложившимся обстоятельствам.

— Но иногда я думаю, что ты слишком безрассудна. Ты давишь на меня, потому что думаешь, что последствий не будет, и считаешь, что в доме, полном гостей, у меня нет шансов сделать с тобой что-нибудь.

Я проглотила комок в горле, а сердце забилось громче.

— Не слишком ли опрометчиво?

Я было открыла рот, чтобы возразить, но увидела его взгляд и решила, что немного самосохранения не повредит, а особенно когда мы оба знаем, что он прав. И, не доверяя голосу, я опять кивнула, хотя и осторожнее, чем в прошлый раз.

Я пробовала сделать все, что было в моих силах, только бы не выдать, как я нервничаю — и насколько уже влажная.

Его смешок прозвучал громко, когда он, ухмыляясь, покачал головой.

— Тебе не следовало недооценивать мою креативность. — Пауза. — Я могу найти способ тебя наказать, когда мне захочется.

Он наклонился поцеловать меня, и я выгнулась, стараясь сделать поцелуй глубже.

— Мне ведь не нужно извиняться?

Я тряхнула головой и робко улыбнулась.

Он снова меня нежно поцеловал и погладил по голове, убирая волосы с глаз.

— Что ж, милая, может, это и к лучшему.

И, невзирая на всякие предчувствия, нервы и его суровый взгляд, я ощутила, как растет моя любовь к нему. А потом он пришел в движение, и нервы опять вышли на первый план.

Сейчас мне кажется, что мое тогдашнее самомнение было сродни безумию. Даже после всего им сказанного в глубине сознания я не представляла, что бы такое он мог сделать, что может стать слишком сложным для меня. Ну, вот что это может быть? Логически? Он и раньше причинял мне боль, и я прошла это молча, целая и невредимая. А сейчас, когда в другой комнате люди, что он может сделать такого, что было бы больнее плети, стека или его унижений?

Ха-ха! Дурочка.

Он начал с прищепок. Осторожно подглядывая, как он раскладывает их в ряд около меня, я насчитала десять штук. Нехорошее начало.

Вынутые из корзины для белья, деревянные прищепки выглядели злобными и безжалостными; и я отчаянно втянула в легкие воздух, в то время как боль пронзила соски, когда он деловито зажимал их.

Судя по всему, Адам не намеревался тратить время попусту. Моя грудь все еще вздымалась от отчаянных глубоких вздохов, пока я привыкала к первым мгновениям боли, а он уже двинулся к нижней части моего тела с очередной прищепкой, и его палец скользнул вдоль малых губ. В долю секунды я поняла, что он задумал. Я резко выпрямилась и села, по крайней мере попробовала — голову тряхнуло назад, руки и ноги, все еще сдерживаемые кожаными манжетами, дернулись порывисто, но безуспешно.

Он и раньше причинял мне боль, и я прошла это молча, целая и невредимая.

— Адам, нет, не надо… — я замолчала, помня его предыдущий приказ насчет тишины и принимая во внимание, как он оглянулся на мой панический крик. Он ушел, тряся головой от моей наглости; но я не успела получить ни капли утешения от его бегства с поля боя, как он вернулся, неся в руках кляп, который бесцеремонно всунул мне в рот и завязал вокруг головы. Он опять схватил прищепку и, подарив мне дьявольскую улыбку, снова залез пальцем в мое влагалище и сумел пристроить прищепку прямо на одну из моих нижних губ.

К своему смущению, я оказалась такая влажная, что сначала прищепка соскользнула. Он мерзко хихикнул, и я сердито посмотрела на него. Он неодобрительно хмыкнул, предупреждающе вытер палец о мое лицо, а затем вернулся снова. Ему удалось ее прицепить, и он закрепил ее в нужном месте. Острый укус заставил меня всхлипнуть, и я глубоко задышала носом, стараясь привыкнуть и к этой боли.

Двигаясь быстро, он добавил по прищепке рядом с первыми и еще одну на другую губу. Я начала понемногу сопротивляться, хотя, конечно, деваться было некуда. Я сосредоточилась на том, чтобы оставаться на месте. Я позволила боли омывать меня изнутри, приспосабливаясь к ней, почти что приветствуя ее. К тому же у меня имелось серьезное основание — не показать ему, как он меня достал. Забудьте про мою конкурентоспособность в скребле — это был совершенно другой уровень, и он это знал. Неожиданно Адам начал прикреплять прищепки мне на уши, по одной на каждую мочку. Несерьезность этой процедуры (и боль к тому же) вывели меня из транса, и я снова сердито посмотрела. Он улыбнулся, и я почувствовала, как мой взгляд поневоле смягчился — я люблю эту игру, пусть мне даже хочется побить его за все. Я понимаю, мне просто технически невозможно «победить» в нашем экшене, но ничто не мешает мне пытаться сделать это с наивными глазами оптимистки, коей я и являюсь. А может, я просто идиотка. Или и то, и другое.

Он наклонился и поцеловал мячик, плотно засевший у меня во рту.

— Еще две осталось.

Две? Серьезно? Я видела только одну. Хм.

Он провел пальцами вдоль нижней губы и оттянул ее от кляпа для очередной чертовой прищепки. От этого я вздрогнула. Боль была неожиданной, но главное, что я чувствовала, — это унижение. Это глупо, я понимаю — в прошлом он делал гораздо более вульгарные вещи, — но сознание того, что я обездвижена и обработана такимобразом, вызывало чувство, что я отдана на милость его прихотям. К тому же это делало меня невообразимо влажной, и этот парадокс — а тоненький голосок в голове постоянно спрашивал: «Как это может возбуждать?» — заставлял меня краснеть еще больше, в основном потому, что он держал в руках последнюю прищепку, и я могла поспорить на любые деньги, куда он собирается ее прицепить. Счастливый номер десять.

Он прицепил ее на клитор, и прикосновение его пальцев между ног заставляло меня дрожать от предвкушения и возбуждения. Я могла видеть эрекцию в его брюках: он получал от этого столько же удовольствия, сколько и я.

Он хорошо знал меня и проследил направление моего взгляда.

— Что, милая, хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Я кивнула, сознавая, что я жаждала этого — возможно, даже чересчур. Он улыбнулся мне.

— Один момент — и ты будешь готова.

Я не вполне была уверена, что он делает. Взявшись за ляжки, он приподнял мою задницу над кроватью. Вдруг что-то пролезло в задний проход, неглубоко проникнув внутрь, и остановилось. Глубина была слишком маленькой для прищепки, но это нечто было с упором, а значит, вошло достаточно глубоко, и потом…

Чтоэто?!

Он выпрямился и помахал мне.

— Сейчас, только помою руки. Не хочу ничего трогать грязными руками, чтобы не было больно.

Потом он рассказывал, какое у меня было выражение лица. В голове не было ни единой мысли, мозги буксовали.

В заднице несильно пощипывало. Это было странное ощущение, но нельзя сказать, что неприятное. Вроде тепла. Я стиснула задницу, обхватывая то, что он туда засунул, и попыталась определить, что это может быть. Неожиданно покалывание стало сильнее, что уже было не так приятно. Что же это за хрень такая?

Тут он вернулся, устроился на кровати и положил конец моим сомнениям.

— Имбирь. Я решил приберечь небольшой кусочек, пока готовил ужин.

Малая доля меня отсалютовала его организационным способностям. Я с большим удовольствием лягнула бы его, будь у меня свободны ноги.

До этого я слышала о фиггинге — практике, когда небольшой кусочек очищенного свежего имбиря вставляется в зад сабмиссива. Хотя сама не пробовала. На фоне ощущений от прищепок по всему телу это воспринималось сильно, притом до того, как Адам медленно раздвинул прищепки у меня между ногами и протиснулся туда сам.

Он легко проскользнул с благодарным стоном, когда я, против своей воли, с жадностью открылась ему навстречу.

Он начал двигаться, с каждым движением проталкивая имбирь глубже. Казалось, при каждом толчке щелкала то одна, то другая прищепка, а поочередные всплески удовольствия и боли от его движений лишили меня возможности делать что-либо. В конечном счете они смешались, и я начала всхлипывать из-под кляпа, наслаждаясь анахронизмом высших точек обоих чувств.

Через несколько минут он кончил — я думаю, это был результат осознания своей власти на пару с моими все более неистовыми плясками под ним, когда действие имбиря возросло. Внутри начинало гореть, и оказалось, что я ерзаю, хотя, если бы он спросил, пытаюсь ли я избавиться от имбиря или извиваюсь от боли, я вряд ли была бы в состоянии ответить. Он вылез, поднялся, пересек комнату и взял ремень.

Должно быть, мои глаза расширились, потому что он улыбнулся и погладил мое лицо; это была пародия на утешение.

— Не беспокойся, Софи. Я не собираюсь бить тебя ремнем — во всяком случае, не сегодня.

Я почувствовала облегчение с непонятным привкусом разочарования — даже при таком диапазоне различных ощущений, которые он мне доставил, я все еще душераздирающе жаждала большего.

— Я думаю, ты скоро начнешь дергаться резче, так что он поможет удержать тебя на месте.

Я осторожно наблюдала, как он выбрал ту самую надувную анальную пробку, которую я купила, а потом забраковала как слишком большую для моей задницы. Элегантно пробравшись между прищепками, он развернул меня и затолкал пробку внутрь. Дерьмо! Я могла видеть, как это происходило. Груша зашипела, и пробка внутри расширилась. Я ничего не могла сделать и только стонала. Он надавил еще раз, заполняя меня. Затем наклонился и затянул пояс вокруг моих ляжек, связав их вместе для гарантии, что я не смогу (случайно или специально) попытаться вытолкнуть из себя пробку.

А потом он включил вибрацию.

Если бы я не была связана, я бы слетела с кровати. Вибрации во влагалище заставляли меня корчиться, что действовало по принципу «эффекта домино» и на имбирную пробку, и на прищепки. Каждое малейшее движение и даже каждый вздох давали импульс, результатом которого были боль или наслаждение.

Я пылала.

Ощущения в заднице становились все более чувствительными. Он лежал рядом, подперев щеку, и внимательно смотрел. Думаю, если бы я могла двинуться, то сейчас уж точно долбанула бы его. Я чувствовала себя, как подопытный кролик.

Мне не хотелось шевелиться, но ощущения от имбиря в заднице становились все более болезненными. Какофония боли перемещалась по всему моему телу, и вдруг чувство жжения перекрыло все остальное. Глаза стали наполняться слезами, и я начала отчаянно скулить из-под кляпа.

Адам улыбался.

— Такой штуке, как имбирь, нужно время, чтобы разогреться. Думаю, ты, наверное, уже близко подобралась к максимуму его возможностей.

Каждое малейшее движение и даже каждый вздох давали импульс, результатом которого были боль или наслаждение.

Подобралась близко? Да я не была уверена, что вообще выдержу хоть сколько-нибудь еще. Он тихо посмеивался, и это заставляло меня думать, что на моем лице написан скептицизм.

— Не переживай, боль начнет уменьшаться. Примерно через десять минут ты будешь чувствовать просто обыкновенную пробку в заднице — хотя значительно меньшую, чем обычно.

Я вспыхнула.

— А может и сильнее заболеть перед тем, как станет легче. Но не волнуйся, милая, я здесь. И буду с тобой до конца.

И он был до конца. Он играл со мной, как кот играет с мышкой. Он наблюдал агонию на моем лице в момент, когда жжение имбиря превратилось во всепожирающий огонь, и видел, как мои глаза наполняются слезами. Он смотрел, как я пытаюсь контролировать дыхание, чтобы преодолеть боль, и, когда я проделала эту тяжелейшую работу, так что моя физическая боль явно начала утихать, он заботливо снял и заново прикрепил прищепку на соске. Избавление, а потом возобновление давления стали совершенно новой волной удовольствия. Он гладил меня по волосам, перебирал пальцами по лицу, целовал верхушки грудей. Он говорил, как гордится мной, каким молодцом я держусь, как возбуждающе смотреть на меня, идущую на все ради него, с высыхающей на бедрах спермой, какая я грязная шлюха, что не только разрешаю ему делать такие вещи, но и улетаю от них.

И он был прав, все было именно так. Боль постоянно туманила, сливаясь с непрерывной вибрацией между ног. Я пробивалась сквозь море ощущений, не сознавая ничего, кроме боли и его голоса, шепчущего мне в ухо, привязывающего к реальности, рассказывающего, что я могу сделать это, могу выстоять.

А потом он начал снимать прищепки, и я не была уверена, что на самом деле переживу еще и это. Странная вещь, но если что-то зажато, то через некоторое время ты уже ничего страшного не чувствуешь в этом месте. Когда тело зажимается надолго, оно немеет и уже не ощущает резкой боли, она постепенно размывается, переходя в тупое нытье. Мое тело состояло из разных видов такого нытья, пока Адам не начал отстегивать прищепки. Он начал с тех, которые были на губе и ушах, и, возвращая эти места к жизни, осторожно растирал их, чтобы уменьшить боль, когда в них начнет поступать кровь. Затем он перешел к грудям и освободил их тоже. Хотя соски растирать не стал. После этого у меня ручьем потекли слезы; боль нарастала, пока я не забрызгала слезами мои бедные израненные груди. В конечном счете он сжалился надо мной и нежно поцеловал оба соска, одновременно взяв их в рот и успокоив языком.

Когда он переместился к низу моего тела, меня стало трясти. Я потеряла чувство времени, но ведь жжение имбиря должно было пройти к этому сроку? А так как оно было, то я непрерывно скулила из-под кляпа, не в состоянии себя контролировать, но, к счастью, он заткнул мне рот, а иначе я бы уже давно завыла в голос. Он пробрался рукой между ног. Я не могла решить, хорошо или плохо, что он так быстро снял прищепки с нижних губ. Боль вспыхнула так сильно, что у меня потемнело в глазах, но, по крайней мере, это было очень быстро, и его рука, растирающая у меня между ног, оказалась как нельзя кстати.

Наконец остались только прищепка на клиторе, имбирь в заднице и вибрации пробки в глубинах моего организма. На минуту он остановился и снова посмотрел на меня, упиваясь моим видом. А потом, к моему возрастающему ужасу, еще раз надавил на грушу пробки, наполняя меня до краев, и сменил скорость вибрации внутри меня. Внезапно мои стоны стали предвестниками неизбежности оргазма, так что я немного забеспокоилась, как бы не свалиться с кровати. Все-таки просто замечательно, что я привязана.

Иногда он знает, какими будут мои реакции в определенных ситуациях лучше, чем я сама.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку, где высыхали ручейки слез.

— Не собираешься ли ты кончить для меня, моя хорошая отважная девочка?

Я кивнула, но если быть честной, была не уверена, смогу ли преодолеть водоворот ощущений, чтобы утонуть в оргазме. Хотя иногда он знает, какими будут мои реакции в определенных ситуациях, лучше, чем я сама.

Он снял прищепку с клитора и принялся растирать его пальцами, чтобы одновременно и смягчить боль, и усилить удовольствие. Я почувствовала, что скольжу под его пальцами, глядя на него, и увидела его одобрение и улыбку, когда поддалась ощущениям.

Я так мощно кончила, что стало больно. Немедленно после этого я отключилась от происходящего, дыхание стало громким, руки-ноги расслабились; а он ходил вокруг меня, снимал манжеты, растирал руки, вынимал кляп и, наконец, вынул и выбросил кусочек имбиря.

Он завернул его в салфетку, швырнул в мусорную корзину и снова помыл руки, прежде чем забраться ко мне в постель. Я была тиха и пресыщена. После сильнейшего эксперимента мне требовалось немного времени, чтобы спуститься с небес на землю. Я была ошеломленной и почти сонной копией самой себя.

Он прижал меня плотнее, и я с благодарностью укрылась в тепле его тела, ища понимания и близости, которые были мне нужны, пока я всплывала на поверхность. Он целовал мои волосы, гладил мне спину, и я приникла к нему, слегка поверженная. Непередаваемо.

— Вот видишь? Главное — креативность. Мне не нужно беспокоиться по поводу шума.

Мне понадобилось несколько секунд, прежде чем я поняла смысл его слов, а когда поняла, рассмеялась, неожиданно припомнив игру, из-за которой все началось.

— Ты совершенно прав. Ты этохотел услышать? Ты прав.

Он ухмыльнулся.

— Продолжай, София. Когда я не хотел слышать, что я прав?!

Я показала ему язык.

— Тем не менее это было необыкновенно. Имбирь жег очень сильно, и нарастание интенсивности было удивительным. От пощипывания до жжения, пока не достигло той точки, когда единственное, что я могла делать — это справляться с болью.

Он куснул меня за мочку.

— Было чертовски возбуждающе на это смотреть. Мне действительно нравится заставлять тебя корчиться.

Я с серьезным видом кивнула.

— Что ты и делаешь.

Он улыбнулся.

— В следующий раз, когда мы этим займемся, я собираюсь поставить тебя на четвереньки и сначала отшлепаю, а потом выпорю, когда начнешь корчиться.

Я уже предвкушала это.

— Не могу дождаться.

— Я знаю. Распутница.

Я выключила свет, и мы пошли спать — он, уверенный в том, что оказался прав, и я, которой было наплевать на это, но которая чувствовала восхитительные результаты сатисфакции и расслабление после удивительно насыщенного вечера.

Как думаете, это ужасно, что я намечала план, как буду дразнить его на следующий день, чтобы посмотреть, что он сделает, подводя черту? Наверное, я все-таки сумасбродка.

Глава 10

Разнообразие

Имбирь был просто очередным из тех экспериментов, которые Адам постоянно внедрял в нашу жизнь. Другой, который превзошел мои ожидания, — это совместный просмотр порнофильмов. Пока я не встретила Адама, мои сведения о порнофильмах в основном базировались на предубеждениях и тех бесплатных пятнадцатиминутных роликах, которые можно просмотреть в гостинице на платных телеканалах — сплошь про женщин с накачанными сиськами и накладными ногтями. Знаю, длинные ногти — дурацкий повод для раздражения, но мне казалось смехотворным — кто поверит, что эти женщины с удовольствием мастурбируют, когда у них такие когти, что кажется, что это росомаха? Я понимаю, что обычного производителя порнофильмов мало заботит моя расположенность с готовностью прервать просмотр, если, в духе Станиславского, я «не верю», но это важно для меня.

Я определенно не ханжа, но мой выбор эротических источников вдохновения всегда был основан на печатном слове, начиная с ранних вылазок за книгами от Black Lace [8]и до чтения Literotica [9]в Интернете. Когда Адам впервые намекнул на совместный просмотр порно, я закатила глаза. Меня это просто не интересовало. Я бы с большим удовольствием занималась сексом под репортаж с профессионального матча по крикету — эффект был бы тот же. Но однажды вечером, устроившись в кровати, Адам показал мне отрывок сцены с участием прекрасной (но не фальшиво выглядевшей) брюнетки с потрясающими глазами.

D/S элементы были минимальными и не слишком — просится более приличное слово — гинекологическими. Действие воспринималось реальным, и к тому моменту, когда Адам забрался ко мне между ног, мое наслаждение, вопреки ожиданиям, было бесспорным. Позже я узнала, что женщину звали Стоя. Адам показал мне пару фильмов, которые у него были, с ее участием, а потом мы уже вместе нашли несколько других лент с горячими, правдоподобно выглядевшими женщинами, которые реагировали так, как ведут себя нормальные женщины, когда занимаются сексом — никаких когтей и оргазмов с истерическими визгами, от звука которых у меня волосы вставали дыбом. Моими любимицами наряду со Стоей стали Мэдисон Янг, Саша Грей и австралийская домина [10]Чанта Роз. Дело было в том, что все эти женщины полностью опровергали все мои предрассудки по поводу того, какого типа женщин снимают в порно. Сексуально раскрепощенные (но, конечно, без того, чтобы ими пользовался кто попало), умные, творческие — тот тип женщин, с которыми я с удовольствием посидела бы где-нибудь за бокалом коктейля, потому что они казались интересными и как собеседницы.

Спустя какое-то время после того, как мы просмотрели несколько прекрасных сцен, свернувшись вместе в постели, я стала поклонницей порно. Мы не смотрели его каждый раз, когда у нас был секс — я считаю, что повторение одних и тех же приемов, когда занимаешься сексом вдвоем, вызывает некоторые опасения насчет психического здоровья, — но в качестве составляющей нашего сексуального репертуара это было забавно. К тому же они служили поводом для жарких обсуждений того, что мы уже делали, и того, что могли бы попробовать. Само по себе порно варьировалось от откровенного секса (включая ванильную пародию на Бэтмена, которой удалось заставить нас обоих оживиться) до очень напряженных сцен по D/S типу, от которых у меня перехватывало горло. Но настолько же, насколько я любила это, мне нравились сцены ухода за больными, в которых сабмиссивы, участвующие в действе, связывались халатами, а на их лицах сияла точно та же эйфорическая, наполненная эндорфинами улыбка, которая бывает у меня после чего-то интенсивного и жаркого. Я могла бы быть одной из этих актрис. Я верила им. Фактически это порно каким-то образом действовало на меня больше, чем просто умоляющие мужики в кадре. Намного больше.

Что касается Адама, то ему нравилось, насколько я этим наслаждаюсь и что это он ввел порно в наш обиход. Думаю, он еще одобрял и то, что мы могли обсуждать других (посторонних) привлекательных женщин, которым такое нравилось. Я была совершенно уверена в наших отношениях и в нас — я не выглядела как порнозвезда (хотя насчет этого могу сказать, что вдали от камеры большинство порно-звезд вообще не похожи на порнозвезд), но Адам и не ожидал, что я буду похожа на одну из них, по крайней мере, не больше, чем я надеялась, что он станет похож либо на Джеймса Дина (продуктивного и относящегося к набирающей силу новой волне мужчин-порнозвезд), либо на Дэмиана Льюиса (о, его глаза — это что-то!).

Я знаю, для некоторых людей порнофильмы являются строжайшим табу. Но с Адамом я поняла, что чем больше я узнаю его и чем больше доверяю, тем счастливее становлюсь, постигая новое. Я сильно любила его и знала, что он любил меня, и доверяла ему. Предыдущим доминантам, с которыми я играла, я доверяла в меньшей степени. Чем более напряженные эксперименты мы ставили друг над другом, тем лучше мы могли друг друга узнать. Я доверила Адаму узнать, с чем могу справиться, а с чем нет, доверила понять, что означают мои реакции в разных ситуациях.

Я доверила Адаму узнать, с чем могу справиться, а с чем нет, доверила понять, что означают мои реакции в разных ситуациях.

Конечно, иногда он использовал эти знания, чтобы дьявольским образом заморочить мне голову — несомненно, потому, что знал: я нетерпелива и необыкновенно любопытна (моя мама говорит — «длинный нос»; я обожаю любопытство — черт возьми, думаю, как журналистка, я могу оправдать его «профессиональным интересом»).

Одним скучным серым утром рядового понедельника я добралась до своего рабочего стола, сжимая чашку с кофе и круассан с шоколадом (единственный надежный способ пережить начало недели), и обнаружила в почте ожидавшее меня письмо от него. Оно было кратким, по существу и именно того рода, который доводит мой мозг до исступления.

У меня есть планы на выходные. Огромное испытание. Я хочу познакомить тебя с чем-то новеньким.

Я принялась печатать и забросала его шквалом вопросов.

Я загорелась любопытством. Нервы разыгрались не на шутку, на основе предоставленной им информации (надо сказать, весьма скудной) я пыталась разгадать, что за испытание может меня ожидать. Самое досадное было в том, что я знала: он сказал об этом заранее, в начале недели, потому что хотел, чтобы вожделение и нервозность довели меня до точки кипения ближе к выходным. Но понимание этого никак не препятствовало тому, что я реагировала в соответствии с его ожиданиями. И ничего не могла с этим сделать. Мозг был отравлен. В понедельник, проигнорировав большинство моих вопросов, он признался лишь в одном:

Это будет не так больно, как ты думаешь. Но не могу сказать, что не будет больно совсем.

Буду честна: после случая с имбирем я уже ничему не верю. Вы уже убедились, что он может сделать такое, о чем я даже не слышала. Любопытство сводило меня с ума.

Я пыталась расспросить его, когда он терял бдительность. Как будто случайно, перед тем, как он уснул. В то время, когда мы ужинали. Даже во время секса. Но он ни разу не ответил. Он просто ухмылялся мне в лицо, а в его глазах как будто что-то вспыхивало, и от этого я чувствовала в одинаковой степени и возбуждение, и нервозность.

Даже когда выходные, наконец, наступили, он заставил меня ждать. Я провела весь вечер пятницы, ожидая, когда он меня напугает или скажет принести что-нибудь из бельевого ящика, который фактически превратился в хранилище наших игрушек. Ничего подобного. Субботу мы провели, в основном вместе играя в компьютерные игры, каждый со своего ноутбука, а в воскресенье я уже была наполовину убеждена, что он забыл, или передумал, или то, что он задумал, зависело от того, что он заказал, а оно еще не прибыло.

Глупышка София.

Мы сидели на диване. Он взял меня за руку и встал. Он не смотрел на меня и не говорил ничего, но намерения его были ясны. Я проследовала за ним в спальню.

Когда мы дошли до бельевого ящика, он бросил мне через плечо:

– Так я и знал!

Знал что? Я не имела понятия, но это оправдание не годилось.

— Снимай одежду! Всю.

Тон был бесцеремонный, но сейчас, по крайней мере, вся нервотрепка была оттеснена на задний план чувством предвкушения. Я быстро сняла одежду, пытаясь из-за его спины высмотреть, что же такое он достает из своей коробки с реквизитом.

Когда я разделась, он повернулся ко мне, держа в руках пару кусков веревки. Он толкнул меня на кровать, связал запястья, а после привязал их к спинке кровати. Потом раздвинул мне ноги и привязал каждую лодыжку к углу кровати, оставив меня растопыренной.

До Адама у меня не было привычки быть связанной. Мои бывшие часто применяли манжеты, а в тех редких случаях, когда все-таки пользовались веревкой, она носила декоративный характер. Адам же был горячим приверженцем веревки. Он любил сибари [11], и его узлы отличались дотошной продуманностью, притом, если порой что-то сидело плохо, он ослаблял узел, чтобы потом идеально затянуть его на нужном месте. Когда он связывал меня, то становился предельно сконцентрированным на выполняемой работе, и я любила наблюдать за его сосредоточенностью. Сейчас он еще более, чем обычно, дистанцировался от меня. Он двигал мои руки и ноги, как ему хотелось, но это движение имело практический смысл — я была еще одной игрушкой. Хотя это распаляло. Полагаю, я должна была чувствовать благодарность к нему за то, что он не хранил меня в бельевом ящике.

Он ненадолго покинул комнату и вернулся, волоча за собой провода. Я смутилась и занервничала — первая мысль была: «Неужели это что-то, что втыкается в розетку?» Потом он подошел поближе, поднял руки и показал, что добыл.

Все видели эти аппараты. Их рекламируют на ночном телевидении, и они предназначаются для людей, которые беспокоятся о своей физической форме, но не имеют времени или желания ходить в спортзал. Я читала восторженные отзывы, смотрела воскресные приложения, но, если честно, всегда пребывала в некотором сомнении. Откровенно говоря, я склонна к полноте, и вызвано это пожизненной любовью к сыру. И я не представляю, как четыре липкие пластинки, прикрепленные к животу, способны проработать какие-то там «мускулы», похороненные под наследием Чеддера.

Первый раз я увидела миостимулятор посреди его хлама, когда мы распаковывали вещи, и немного поиздевалась над Адамом, но он сказал мне, что эта штука хорошо снимает у него мышечную боль, которая является результатом травмы, полученной в регби. Я внезапно осознала, что он специально исключил из ответа возможность вторичного использования, которая касалась меня. Тварь.

Он разместил маленькую круглую пластинку на моей груди, прямо рядом с соском. Она была холодная и липкая, и я вздрогнула, когда он прилаживал ее. Потом он добавил вторую — с другой стороны моего уже торчащего (скажем так: отчасти от возбуждения, отчасти от нервного напряжения) соска. Затем перешел к другой груди и проделал то же самое.

Я насторожилась, когда он наклонился ко мне, и его дыхание защекотало мне ухо.

— Ты помнишь свое стоп-слово?

У меня пересохло в горле, я не была уверена, что доверяю своему голосу. Поэтому я кивнула.

— Скажи его громко вслух.

Я колебалась. Он принял мое молчание за упрямство.

— Давай, говори! Это не стыдно. Скажи его мне.

У меня свело челюсти, как происходит всегда, когда он исполняет эту ритуальную проверку. Слово, которое я избрала — прерывание шутки в комедийном шоу — было намеренно неприятным и немного смешным. Но молчала я не от беспокойства, что мы попусту тратим время, а потому, что эта проверка неизбежно подчеркивала, что чем бы он ни собирался заняться, это будет серьезным испытанием для меня. После недели размышлений о том, что у него на уме, все мои дикие теории рассыпались в прах с его первым движением. Я не могла раскусить его и не имела понятия, что будет дальше. Это был настоящий шаг в неизвестность, где я должна была доверять ему и разрешить стать моим гидом. Я мысленно прокляла его за еще большее нагнетание, а потом принялась выравнивать дыхание, чтобы успокоиться.

Потом процедила сквозь сжатые зубы:

— Флюгельгорн. Я предупреждала вас, оно неприятное.

Это был настоящий шаг в неизвестность, где я должна была доверять ему и разрешить стать моим гидом.

Через полсекунды я уже громко орала. Я ничего не могла с собой сделать. Неожиданная острая боль пронзила соски. За долю секунды я успела подумать: «Он был прав, это не обыкновенная боль, она воспринимается по-другому», — как тут она снова ударила по мне. Вообще-то я много не кричу — обычно ною, и даже тогда недовольна собой; но каждая вспышка этойболи, пронизывавшей мою кожу, вырывала из моего горла громкий крик. Черт!

И, как шальная мысль из тех, которые вспыхивают в такие моменты, мне вдруг пришло в голову: «Он использует это, чтобы чувствовать себя лучше?!»

Затем боль приходила и уходила каждые несколько секунд. Непрерывные импульсы прокалывали мои соски и жалили нежную плоть груди.

Он придвинулся ближе, и я сердито посмотрела на него. В руках он держал белую пластиковую коробочку, черные и красные проводки от которой были прикреплены к моему телу. Я заметила, что на коробочке было пугающее количество ручек и кнопок. Я могла видеть, как все происходит.

Ему явно хотелось поиграть. Он повернул диск, и неожиданно спина моя выгнулась от нарастающей силы и продолжительности импульса. Черт! Я испустила звук, который нельзя назвать иначе как «горестный вопль». Он убавил настройки, наверное, чтобы уменьшить беспокойство наших соседей.

Через мгновение блаженного расслабления боль начала усиливаться снова. Она началась с незначительных покалываний, но секунды шли, и я начала кусать губы, чтобы попытаться остановить плач, вырывавшийся из горла.

Адам наблюдал мою борьбу с веревками и ухмылялся — точно такой же взгляд был у него, когда я давала ему пульт от яйца. У меня вспыхнула догадка, что он похож на ребенка, которому подарили набор от Scalextric [12]или что-то в этом духе. Черт побери, сейчас он все еще оставался злым гением гаджетов, просто среди его любимых игрушек числилась голая женщина.

Он все еще оставался злым гением гаджетов, просто среди его любимых игрушек числилась голая женщина.

Он опять задвигал пальцами по коробочке, и я ожесточилась. Все-таки это выглядело так, как будто он хочет посмотреть, какие звуки и шумы он может из меня извлечь, — а это как раз то, от чего мне было труднее всего удержаться.

Гораздо быстрее, чем я ожидала, он выключил прибор и сорвал клейкие пластинки с моих грудей, одновременно целуя соски.

Его улыбка становилась шире с каждой минутой, что вызывало в моей душе странную мешанину из любви, оттого, что он получал столько удовольствия, и нервозности по поводу того, что именно он затеял. Я была права в своих подозрениях.

— Прекрасно. Ну что, начнем?

Что?! Я думала, мы закончили. Дерьмо!

Он разместил пластинки попарно в самом верху внутри бедра, в соблазнительной (и заметьте, тревожной) близости от влагалища. Держа коробку управления в руке, он уселся на кровать рядом с моим телом. У него было то выражение лица, которое одновременно и возбуждало, и раздражало меня. Большим пальцем он щелкнул по паре выключателей, и мы начали.

Первый удар в виде щекотки бедер меня напугал, несмотря на то, что такое же ощущение я недавно испытывала в грудях. Я немного поерзала в веревках и заработала его ехидную ухмылку. Но потом у меня появилось время приспособиться к ощущениям.

На низких настройках покалывание мало отличалось от действия моего вибратора-кролика, если проводить им по внутренней поверхности бедра. Это было приятно, щекотно и почти успокаивающе. Я даже начала расслабляться, наслаждаясь внутри своих пут таким изысканным способом домогательства.

Я не знаю, как долго мы лежали таким образом, но к тому времени, когда ощущения изменились, я уже была в экстазе. Сила вибраций возросла — быстрый взгляд на улыбку Адама заставил меня решить, что я еще ни о чем не имею представления — и вдруг мне стало казаться, что это не вибратор движется по моей коже, а моя кожа основательно вибрирует сама по себе — что, естественно, происходило потому, что по ней проходил ток. Ощущения не были неприятными, но, безусловно, на уровень выше прежнего. Вопреки своему стремлению оставаться неподвижной, я начала сильнее биться в веревках, пытаясь избежать ощущений.

Следующие полчаса были удивительно насыщенными. Я сильно недооценивала эту машинку. Режимов пульсации у нее было больше, чем у какого-нибудь высокотехнологичного вибратора-кролика, которым я когда-либо владела (а у последнего была тридцать одна скорость — ничего не могу с собой поделать: я покупаю все новинки). Некоторые режимы были дразнящими, почти не трогающими меня; некоторые — неистовыми, заставлявшими меня корчиться и всхлипывать про себя; хотя если вы меня спросите, я с трудом смогу сказать, было ли это от боли или от удовольствия. И конечно, еще существовал регулятор мощности. Сначала мы перепробовали все режимы пульсации на низкой мощности — как, в сущности, и должно быть, когда вы пробуете что-то новенькое и немного нервничаете. Однако к тому времени, когда капельки пота начали выступать у меня между лопатками, а бедра стали мокрыми как доказательство того, что какие-никакие нервы я все же потратила при попытке рассеять боль, Адам увеличил мощность.

Эта на удивление безобидная настройка оказалась самой болезненной и ужасной. Адаму после этого пришлось почти что отскребать меня от потолка. Один взрыв — потом несколько мгновений передышки. Вы, наверное, думаете, что должно быть несложно выстоять один быстрый взрыв и последующее расслабление? Ничего подобного! При наибольшей мощности ощущения от электрического тока, проходившего по моему телу, воспринимались как уколы крошечных острых иголок. Это было совершенно другое качество боли по сравнению с разрядкой от битья тростью или хорошего сеанса с ремнем, к тому же после них воспоминания улетучиваются быстро. Но в тот момент, поскольку атакованы были бедра и края влагалища, ощущения были невыносимыми, казалось, это было самое трудное, что я когда-либо испытывала. Мгновения отдыха только заставляли сердце стучать быстрее, а руки — сильнее дрожать, потому что я знала: отдых может быть прерван мгновенно, и я снова могу начать кричать. Если бы он пытал меня, чтобы получить информацию, он мог бы услышать все, что ему было нужно, и даже больше. Потом он мне рассказывал — с самодовольной гордостью, — что он видел, как я стискивала кулаки и поджимала пальцы ног. Это меня не удивило.

Это было совершенно другое качество боли по сравнению с разрядкой от битья тростью или хорошего сеанса с ремнем.

Хорошо, что Адам в душе не садист, поэтому в конце концов он устал от вида моих дрожащих губ, когда я преодолевала боль. Он сказал, что мне нужно потерпеть лишь несколько последних секунд, прежде чем все прекратится. И начал снова. К тому времени, когда он закончил, во рту у меня пересохло, и я охрипла. А у меня еще даже и оргазма не было.

Этот оргазм был занятным (как, я полагаю, и все оргазмы). Я всегда считала электросекс пограничной формой D/S игры; в правильной ситуации и с правильным партнером, контролирующим процесс, он дает возможность вызвать ощущения настолько сильные, что они могут стать болезненными, но при этом не оставляющими никаких следов, так что даже сам Джек Бауэр [13]мог бы гордиться этим. Тем не менее на низкой мощности ощущения в большей степени вызывают удовольствие — и если мы обсуждаем «пограничную форму» как понятие, то момент, когда удовольствие становится настолько интенсивным, что переходит в боль, дает широкие возможности для чрезвычайно интересных игр. После большого количества бесполезных попыток Адам обнаружил оптимальные режимы для того, чтобы воздействовать на меня. Это была интенсивная регулярная пульсация, постепенно возраставшая по силе, и ее предел был установлен на том уровне, который подразумевал, что, когда будет достигнута высшая точка цикла, на пару секунд возникнет мучительная боль, которая перейдет в спокойное блаженство с возвращением на более низкий уровень. Мой внутренний мазохист был на седьмом небе, когда непрерывное изменение ощущений доходило до того, что я корчилась на кровати самым отчаянным образом. Что делало счастливым и Адама.

Я не думаю, что смогла бы кончить только от ощущений, которые давали пластинки миостимулятора, по крайней мере, когда они были расположены, как сейчас. В то время, когда комок электрического напряжения со свистом пролетал сквозь меня рядом с влагалищем, он не был достаточно интенсивным и направленным, чтобы довести меня. Но когда Адам ошеломляюще легко проскользнул внутрь меня стеклянным фаллоимитатором, а потом перегнулся, чтобы одновременно поиграть с клитором, понадобились считаные секунды, чтобы подтолкнуть меня к оргазму, и когда он поразил меня, это было громко, долго и впечатляюще. Мне нравится думать, что мне комфортно в собственном теле, и я знаю, как довести себя; но даже в лучшие дни, с лучшими игрушками я никогда не получала такой оргазм, как этот. Ноги все еще дрожали, когда Адам вынул фаллоимитатор, вытер свои мокрые пальцы о мой зад, отклеил пластинки и принялся за сложную задачу по распутыванию веревки, закреплявшей мои руки и ноги. Еще долгое время после этого я была клубком нервных окончаний, не способных к передвижению.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, пока мое дыхание не пришло в норму. Он почти гипнотизирующе гладил мне спину. Наконец, я сползла по его телу вниз и взяла его в рот — банальный, но довольно эффективный способ высказать благодарность за что-то этакое, дьявольское и забавное. Не сделать минет Адаму после всего, что произошло, было бы черной неблагодарностью. Если сила его эрекции чего-то стоит, то, значит, я не одинока в своем наслаждении — эта мысль вызывала у меня улыбку, когда я загоняла его член глубже в рот, проводя по нему языком и наслаждаясь ощущениями от восстановления небольшого контроля над ходом дел.

Даже в лучшие дни, с лучшими игрушками я никогда не получала такой оргазм, как этот.

Мне требовалось время, чтобы насладиться им во рту — с любовью к его реакциям, чувствуя, как будто он заслужил небольшую кражу своей собственности (хотя у моего способа кражи не было той трепетной восхитительной низости, какая получалась у него).

— О, София, — шептал он, запутывая руки в моих волосах и удерживая меня на месте, когда кончил. Я чувствовала некоторое самодовольство. Я посчитала, что это нормально, потому что Адам выглядел самодовольным восемьдесят пять процентов времени, когда делал что-нибудь сексуальное (и это по скромным подсчетам!). Черт побери, а это заразно!

Я заползла обратно в постель и устроилась в его объятиях.

— Все в порядке?

Я улыбнулась. Я полюбила эти сокровенные моменты — они отражали беспокойство Адама обо мне и служили чем-то вроде посткоитального вскрытия, когда мы узнавали о том, что больше всего мне понравилось и что я перенесла с трудом. Адам всегда был любящим и внимательным даже к мелочам, особенно в эти моменты, когда мы честно и с удовольствием разговаривали о произошедшем.

Сейчас я едва сумела бы смотреть ему в глаза, поэтому большую часть времени нашептывала свои отзывы ему в грудь.

— Большое тебе спасибо. Это было потрясающе. Очень сильно.

— Не слишком?

— Нет, то, что надо. Терпимо. Ну, хорошо, невыносимо. Временами это было невыносимо.

Я прервалась и вздохнула, пытаясь собрать воедино свои мысли, что трудно и в обычное-то время — что уж говорить про то, когда я возвращаюсь из сабмиссивной пустоты. Это как будто одна часть головы тупо пытается понять, в то время как другая воспринимает произошедшее.

— Это что-то сверхъестественное. Я жажду быть доведенной до той точки, где думаю, что большее не выдержу, а потом меня толкают чуть дальше, чтобы доказать, что могу, хотя я думаю, что нет. Вот так ты и сделал. Ты знаешь, что именно я могу.

Он усмехнулся.

— Думаю, что начинаю узнавать. Да, — он опять меня поцеловал. — Ты была такая стойкая. Мне нравится, когда ты вся такая мужественная и стараешься не поддаваться боли. Видела, как ты сопротивляешься, когда я тебя связываю? Это то, на что не надоедает смотреть!

Я засмеялась с притворным удивлением.

— Правда? Ну, ты и удивил! Все-таки у меня есть один вопрос.

Его голос стал любопытным.

— Давай.

Как ни странно, я чувствовала какую-то робость, спрашивая об этом.

— Как ты думаешь, что было бы, если бы ты трахнул меня под напряжением?

Он наклонился, чтобы посмотреть на меня.

— Ты потрясающая. Что бы извращенное я ни придумал, у тебя сразу же появляется идея, как это еще больше извратить. Блестяще!

Я улыбнулась ему.

— То же могу сказать и про тебя. Так интересней жить.

— Так и есть, красавица моя, так и есть, — он обернул мои плечи одеялом. — Мы обязательно должны провести такой эксперимент и посмотреть, каково это — трахаться таким образом.

Пока я проваливалась в сон, я восторгалась тем, кого обрела в лице Адама. Может быть, это прозвучит глупо, но по-настоящему я никогда не ожидала, что у меня появится бойфренд, с которым я смогу вместе жить, любить, делить повседневные заботы, и который, кроме того, может трахать меня пятнадцатью способами в воскресенье. Я чувствовала, что мне невероятно повезло.

Когда через несколько недель вечером после работы я отправилась выпить с Томом, я все еще была переполнена радостями медового месяца. Сейчас я была счастливее, чем когда-либо. Зная, что Том и Шарлотта получают такое же количество удовольствия, я чувствовала себя просто очень удачливой — не только потому, что нашла партнера, в равной степени жестокого и ласкового, но и оттого, что их отношения, казалось, крепли день ото дня.

Я никогда не ожидала, что у меня появится бойфренд, с которым я смогу вместе жить, любить, делить повседневные заботы.

Или я так думала. Оказалось, Томас не врал, когда писал, что дела идут не так, как кажется.

Вечер начался просто замечательно. Мы заказали пиво, нашли столик и уселись, чтобы немного выпить. Томас рассказал мне о последних событиях на работе и о новой должности, на которую подавал заявку. Спросил про мою маму, и я рассказала, как идет ее выздоровление после операции на колене. Немного поспорили на тему телепередачи, которую оба смотрели. Это была добродушная, полная стеба беседа, как и было всегда, и я ощутила всплеск чувств к своему другу — клянусь, это не хмельная болтовня.

— Я так рада, что мы нашли время встретиться. Как будто прошли годы, — сказала я. — Так замечательно, что у меня теперь есть Адам, а у тебя — Шарлотта. И мы всем этим занимаемся парами, что на удивление удобно, учитывая все обстоятельства, а ведь прошло совсем немного времени с тех пор, как мы с тобой были вместе.

Том кивнул.

— Наверное, немного, учитывая последствия разрыва с Джеймсом. Это забавно, но я никогда не оставался в дружеских отношениях с девушкой, после того как мы переставали спать вместе. — Он поднял стакан в шутливом тосте. — За бывших друзей по сотрудничеству.

Мы чокнулись, но я помотала головой

— Мы не бывшие друзья, у нас бывшее сотрудничество, а это разные вещи.

Том усмехнулся.

— Буквоедка! Как-то за такой же заумный комментарий я весь день хлестал тебя по спине.

Я показала ему язык.

— Ну, те времена давно прошли. И я не думаю, чтобы это особенно впечатлило Адама или Шарлотту.

Он улыбнулся.

— Я знаю, что Адама — нет, а вот что на уме у Шарлотты — не знаю.

Я промолчала. Одна из заповедей журналиста гласит: если не знаешь, что сказать, пусть работает тишина — она сама заставит кого-нибудь нарушить ее. Том не разочаровал.

— Ты знаешь, у нас открытые отношения.

Я отхлебнула пиво.

— Правда?

У меня были догадки, что они открыты для развлечений с другими людьми, в основном из-за мимолетных комментариев Шарлотты, которые она выдавала по поводу костюмных вечеринок и клубных ночей, на которых они бывали, но я не знала подробностей. И, вообще-то, я была не уверена, что это мое дело.

Тем не менее Том явно хотел поговорить об этом.

— Шарлотта удивительная. Сексуальная, умная, добросердечная. Великолепная девушка. За последний год мы так много сделали из того, о чем я мечтал раньше. Секс втроем, — в этом месте я покраснела, вспоминая свой эксперимент с ними обоими, и мысленно возвращаясь к началу их отношений. — Игра на публике, тяжелая боль, круглосуточное подчинение. Я брал ее на вечеринки и заставлял трахаться с другими парнями у меня на глазах. Она доминировала и над другими женщинами, не только над тобой, — я спрятала глаза. — Это потрясающе. Она потрясающая. Она выполнила почти все мои фантазии.

Он умолк. Я не совсем понимала, к чему он клонит, но он больше ничего не говорил. Я прочистила горло.

— Наверняка «почти все» твои фантазии хороши? И с расширением границ вы, вероятно, в конечном итоге собираетесь делать большее, если оба хотите этого. В конце концов…

— София, я не это имел в виду.

Я смутилась. Том никогда не умел выражать свои чувства. Так разговаривать о чувствах вообще нереально, это все равно что говорить с тюленем. Сейчас то же самое происходило со смыслом разговора.

— Ладно, тогда чтоты имеешь в виду?

— Я ее люблю. Я без ума от нее. А я ей нравлюсь. Я ей оченьнравлюсь, — он сморщил лицо и начал изображать пальцем в воздухе кавычки. — Но мы не пара, не по-настоящему. Она просто не хочет быть одна.

Он выглядел несчастным. Я протянула руку через стол и сжала его ладонь. Честно, я не знала, что сказать.

— Но я думаю, сейчас-то вы, в сущности, встречаетесь?

Он мотнул головой.

— Большинство выходных мы проводим вместе. Мы вместе встречаемся с вами. Мы ходим на все экстравагантные мероприятия. Но мы никогда серьезно не говорим о чувствах. В основном секс. И она смотрит на сторону.

Я наклонилась вперед вместе со стулом.

— Ты уверен, что она смотрит на сторону? Откуда ты знаешь?

Он огорченно улыбнулся.

— Она сама сказала. Надо отдать ей должное, она сказала, что со мной ей больше нравится делать то же самое. Она просто хочет развлекаться.

Я подыскивала слова, чтобы уточнить.

— Может, она полигамная? Может, она это имела в виду? Может быть, она хочет отношений сразу с несколькими людьми?

Он покачал головой.

— Если бы это было так, я бы всерьез задумался, как нам это осуществить. Нет, она не полиаморная [14]. Просто она пока не хочет серьезных отношений.

Он мог доминировать над ней, чтобы исполнить свои физиологические причуды, но он не мог изменить ее эмоциональное отношение к этому.

Том выглядел таким подавленным, что я расстроилась из-за него. Он действительно никогда не говорил много о своих чувствах — и, уж конечно, я никогда не видела, чтобы он раскисал до такой степени.

— Она совершенно без тормозов, София. Она такая порочная, такая сексуальная. Она может выполнить все, что мне вздумается. Она делает практически все, что бы я ни сказал. Но я не могу приказать ей любить себя. А она не любит.

В мрачном настроении мы допили пиво. Все мои попытки разубедить его относительно Шарлотты потерпели провал, столкнувшись с непреложной истиной — он прав в том, что мог доминировать над ней, чтобы исполнить свои физиологические причуды, но он не мог изменить ее эмоциональное отношение к ним. Бедный Том.

Глава 11

Игры

По прошествии месяца — а мы, наконец, распаковали все свое добро — наша совместная жизнь начала входить в ритм. Она была проста, несуетлива, и в ней были спокойные приливы и отливы. Я, как правило, готовила по вечерам, потому что приходила с работы первой, а Адам заправлял посудомоечную машину, но по выходным он часами мариновал и готовил сложные и изысканные блюда, хотя сначала всегда убеждался, свободна ли кухня. При этом он делал уборку, а я занималась организационными вопросами, обеспечивала подарки его крестникам в дни рождений и на празднование годовщины свадьбы бабушки и дедушки, и все шло своим чередом. В этом могла бы чувствоваться некая парадоксальность, ведь в сексуальном плане присутствовала сильная D/S составляющая — а стало быть, и присущий ей дисбаланс власти, — но это касалось только любовных отношений, во всем же остальном мы были равны. Мы были влюбленными, счастливыми, аплодирующими успехам друг друга и подставляющими друг другу плечо в моменты неудач.

В сексуальном плане присутствовала сильная D/S составляющая, во всем же остальном мы были равны.

И было просто обидно, когда карьера Адама вдруг застопорилась.

Он восемь лет работал в копирайтинговом агентстве, несколько раз его повышали по службе, но неожиданно это агентство было куплено более крупным. А так как Адам работал на руководящей должности, которую в большем агентстве занимал другой человек, то он знал: как только будет объявлено о слиянии, его позиция окажется под вопросом. Тем не менее можно с уверенностью сказать: никто из нас не ожидал, что это произойдет так быстро.

Однажды вечером я пришла домой и увидела Адама, сидящего с чашкой чая за кухонным столом. Я отставила в сторону хозяйственную сумку и наклонилась к нему для поцелуя, он тоже потянулся ко мне и заключил в объятия. На пару секунд я тоже обвила его руками, поцеловав в макушку, а потом отстранилась и посмотрела на него.

— Все хорошо? Что случилось?

Он поцеловал меня в грудь и тихо вздохнул.

— Сегодня мне сделали предложение.

Признаюсь, я была ошеломлена и растеряна. Как я говорила, мы действительно не ожидали, что это случится прямо сейчас.

— Кто сделал?

— Исполнительный директор. Он сделал мне предложение уволиться по собственному желанию.

Я обняла его снова, прижалась теснее; в голове гудело.

— Правда? Серьезно? Черт! С тобой все в порядке? — Знаю, это тупые вопросы, но когда случается такое, как сейчас, эти бессмысленные слова слетают с губ первыми. Поверьте, я хотела сказать что-то более значимое.

Он кивнул.

— Со мной все хорошо, но нам надо подумать о том, что сейчас происходит.

Предложение на бумаге выглядело заманчивым. Адам часто повторял, что недоволен структурой управления, хотя она и была отлажена по его усмотрению. Ему предлагали выплатить шесть месячных зарплат, если он уйдет немедленно, ему даже не нужно было ничего делать, кроме как написать краткие заметки. А так как выплаты по сокращению штатов не облагаются налогом, то, в сущности, он получил бы на руки средства на восемь-девять месяцев. Если бы он нашел новую работу или даже стал фрилансером и подбирал клиентов для своего собственного агентства на эти деньги, он оказался бы в хорошем положении. Я знала, что стала бы делать на его месте, но еще знала и то, что, пока я люблю его и могу поддержать в любом начинании, это должен быть его выбор.

К счастью, Адам сумел увидеть, что имело смысл согласиться с сокращением, и на следующий день пошел договариваться об условиях (он даже выбил немного больше денег, чем я страшно гордилась). Но, как он мрачно заметил, когда меньше чем через неделю мы праздновали начало его новой жизни, за то время, что мы знаем друг друга, я получила от своей газеты две пачки уведомлений о сокращении — к сожалению, это не полиграфический раритет — и пережила это как ни в чем не бывало, в то время как он получил одно, и оно окончилось выплатой выходного пособия. Тем не менее, казалось, что в целом он прекрасно с этим справляется. Он был позитивно настроен относительно возможностей, которые сулили перемены, к тому же кругленькая сумма на текущем счете, без сомнения, была хорошим лекарством от приступов беспокойства.

Тем не менее в первые несколько недель после того, как Адам рассчитался со своей компанией, дела понемногу продвигались. Он пробовался на несколько должностей, организовывал встречи бывших коллег с разными агентствами — словом, был везде и всюду. Но когда он был дома — это было изумительно: я возвращалась домой, и в большинстве случаев меня ожидал грандиозный ужин; все было помыто-постирано, и даже некоторые ремонтные работы вокруг дома были теперь сделаны. Он хотел быть занятым, и было неважно, сколько потребуется времени, чтобы найти новое место — он спешил сделать как можно больше, пока не работает. Кто бы возражал?

А еще он наметил множество грубых забав. Он накупил игрушек в интернет-магазинах, счастливый от того, что мог расписаться за свою новую конфетку. Он слал мне имейлы с намеками на то, что купил, рассказывал, что ждет меня, когда я вернусь домой. Или я приходила домой и находила его, прячущего лукавый огонек в глазах и план в голове. Он был разным: неожиданным и резким — хватал, как только я переступлю порог, для поцелуев и прощупывал под пальто — и любящим и заботливым: одним пасмурным зимним днем я добралась до дома, насквозь промокшая, а меня уже ждала ванна с теплой водой, и Адам, который спешил помочь мне снять мокрую одежду и подать стакан вина.

Даже при том, что мои сексуальные горизонты непрерывно расширялись благодаря моему прекрасному доминирующему парню, все еще существовали вещи, которые меня озадачивали.

Я посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь определить, кто передо мной: Адам саркастический или Адам, готовящийся стать грубым.

Было холодно. У нас был обычный постельный выходной — ну, типа постельный: мы оба удручающе не способны спать после восьми утра, даже когда не надо беспокоиться о том, чтобы выключить будильник. После неспешного соития, не слишком окрашенного D/S, но все равно замечательного, он встал и швырнул мне джинсы.

— Давай, вставай! Пошли по магазинам.

Я смутилась. Отчасти потому, что у нас была эра небольшого самоограничения, чтобы доказать отсутствие необходимости запускать руку в его выходное пособие, а отчасти потому, что я знала: у нас предостаточно еды на выходные. Когда он кинул мне свитер, я показала ему язык.

— Выбираешь мне одежду? Ах, какая сверхдоминантность!

Адам сорвал одеяло, и я поднялась, сердито ворча. Он поцеловал меня в нос.

— Ну-ну, не балуйся! Теперь за это ты должна будешь надеть джинсы без трусиков.

Я посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь определить, кто передо мной: Адам саркастический или Адам, готовящийся стать грубым. Потом до меня дошло. Здесь были оба.

Я притворно вздохнула, тем не менее мы оба знали, что у меня начал учащаться пульс от тайного значения этого, на первый взгляд невинного, похода по магазинам.

— Отлично. — Я начала натягивать джинсы. Адам обнял меня и наградил глубоким поцелуем. Когда мы оторвались друг от друга, он улыбнулся.

— Послушная девочка.

Я чувствовала, что невольно улыбаюсь ему в ответ. Будь все проклято. Я надела лифчик и начала натягивать свитер. Он что-то замышлял. Я это чувствовала.

Когда мы подъехали к стоянке зоосупермаркета, я подняла брови и посмотрела на него. Он притворился, что не видит, и выбрался из машины. Я пошла за ним, уже подозревая, к чему это приведет. У нас нет ни единого домашнего животного, даже аквариумной рыбки, поэтому, исключив возможность, что он приехал купить мне щенка, я знала, зачем мы здесь. Он упоминал об этом раньше; это была одна из тех оскорбительных вещей, о которых мы перешептывались ночью под одеялом, заводя друг друга грубыми фантазиями и идеями. Это не переходило моих границ и очень меня интересовало — хотя и сильно смущала перспектива прохаживаться субботним утром по дому в виде Комнатной Собачки.

Когда мы дошли по лестнице до автоматической двери, я не смогла удержаться от вопроса и, бормоча под нос, спросила:

— Почему мы должны покупать что-то здесь? Все остальные штучки такого рода ты получил через Интернет.

Он выслушал меня и развернулся с такой улыбкой, что я еле удержалась от соблазна спустить его с лестницы.

— Ну, и какое от этого удовольствие? Я хотел, чтобы ты при этом присутствовала.

Скотина.

Я сердито посмотрела на него, и он взял меня за руку. Его пальцы гладили мою ладонь, но я не была уверена, было ли это попыткой успокоить мои нервы и растущую злость или способом не дать мне рвануться обратно к машине и по дороге спрятаться на складе товаров для рукоделия.

Я почувствовала характерное подергивание между ног — это был знак, что идея пришлась мне по душе.

Конечно, я понимала, что самое плохое — это выглядеть нервной и виноватой. Мы просто пришли в зоомагазин. Не в интим-магазин в Soho за нужным товаром. Я изо всех сил смотрела под ноги, пока чуть не снесла витрину с кормушками для птиц. Адам повел меня в конец магазина.

Мы стояли перед стеной с выставленными на ней клетками. Они шли по размеру — от самых маленьких, больше подходящих для кроликов, до громадных, в которых поместился бы немецкий дог. Или София. Я вспомнила клетку в коттедже и покраснела. Адам вынырнул из-за меня, чтобы получше рассмотреть ценник с размерами той клетки, которая привлекла мое внимание.

— В один прекрасный день у нас будет большой дом, в котором сможет поместиться такая клетка, и тогда я смогу сажать тебя туда, когда мне вздумается.

От этих слов я вспыхнула. Я ничего не сказала, но почувствовала характерное подергивание между ног — это был знак, что идея пришлась мне по душе. Хотя я не собиралась доставлять ему удовольствие от знания этого факта. Я нечленораздельно промычала что-то и двинулась дальше по проходу. Он пошел следом, но опять остановил меня посмотреть кое-что еще.

— Для нее нам, конечно, понадобилась бы большая подстилка.

В магазине, кроме нас, была еще пара с йоркширским терьером на поводке, стоявшая немного в стороне, но достаточно близко для того, чтобы подслушать любой ответ. Я решила, что осторожность — лучшая форма отваги. Я поддакнула Адаму.

— Ясное дело.

У него был озорной вид, и он явно развлекался. Я чувствовала, как против воли мои губы складываются в язвительную усмешку. Посмотрим еще, чья возьмет. Я стремилась изобразить подчеркнутое небрежное равнодушие и пошла посмотреть на очаровательных длинноухих кроликов. Мое спокойствие продлилось где-то секунды четыре, затем Адам увел меня к собачьим мискам.

— Выбери одну.

Я уставилась на них. Сквозь них. Вокруг них. Все они выглядели в точности так, как и должны выглядеть собачьи миски. Некоторые из них были нелепо дорогими. На одной из них почти что бриллиантовыми буквами было написано «Принцесса». Неужели кто-то покупает это для своих питомцев?! Мои где-то блуждали, однако голос Адама вернул меня к действительности.

— Давай уже! Мы не можем уйти, пока не купим миску.

А потом сможем? Прекрасно. Я взяла ближайшую — не бриллиантовую — самую недорогую миску, какую только смогла найти — простую фарфоровую белую емкость — и швырнула ему в руки.

— Еще ошейник и поводок.

Что. За. Хрень.

Он проводил меня к ошейникам и поводкам. Прошло много времени с тех пор, как у родителей была домашняя собака, и когда мы приобретали амуницию для Барри, такого выбора, конечно, не было. Из кожи и замши, с узорами и без, с шипами… Большинство было с этими убийственными стразами. Невольно я принялась их изучать, прикидывая, какой мне кажется наиболее подходящим, а потом забеспокоилась, что ни один не подойдет. Пет-плей [15]стоял у меня на первом месте среди желаний. Он возник после того, как я почувствовала, насколько безопасно, просто и неожиданно эротично находиться внутри клетки. Тем не менее я никак не надеялась на такое.

Почти без моего участия пальцы потянулись к широкому ошейнику из коричневой замши. Я щупала его, как вдруг позади меня раздался голос Адама, прозвучавший на низких тонах.

— Этот нравится?

Мой голос звучал неуверенно.

— Я как раз думала, что он выглядит мягким и каким-то уютным, что ли.

Он отцепил его от витрины, и я неловко опустила руку.

— Он очень длинный. Ты уверена, что это подходящий размер?

Невзирая на смущение, я сердито посмотрела на него.

— Не думаю, что тебе удастся его примерить, — прошипела я.

Он нахмурил брови и показал мне язык, но все же двинулся по проходу подбирать подходящий поводок. Им оказался простой ремешок из коричневой кожи с плетеной вставкой и петлей для руки. Помню, он мне понравился, а потом я мысленно себя одернула.

Выбрав все три предмета, мы, наконец, смогли уйти. Когда мы подошли к кассе, я сунула все это ему в руки — если он смог принудить меня выбирать их, то, ясное дело, сможет и заплатить. Я понимала, что мы могли покупать эти вещи для настоящей собаки, но предыдущий опыт научил меня, что я не умею делать бесстрастный вид. Я знала, что выражение лица выдаст меня, как только я подойду к прилавку, поэтому я притворилась, что изучаю витрину со спреем, который способствует хорошему поведению собак. Меня интересовало, действует ли он на бойфрендов.

Мне очень хотелось подскочить и наподдать ему под зад — делать из меня посмешище, флиртуя с другой женщиной!

При этом я могла слышать разговор между Адамом и миленькой девушкой, обслуживавшей его. Он на ходу сочинил историю о нашей воображаемой немецкой овчарке, вызвавшую у девушки смех — собака не всегда слушалась команд, но, несомненно, в целом была хорошим питомцем. Мне очень хотелось подскочить и наподдать ему под зад — делать из меня посмешище, флиртуя с другой женщиной! Пусть скажет спасибо, что я не укусила его за ногу.

Адам забрал с прилавка пакет и посмотрел по сторонам в поисках меня. Я шла к выходу, он меня догнал, и, взяв за руку, вывел наружу. Я назвала его задницей, он громко рассмеялся, наклонился и поцеловал меня в лоб. Я начала таять и разозлилась еще больше, но теперь уже на себя.

Когда мы попали домой, он выложил ошейник, поводок и миску на кофейный столик, демонстрируя мне все эти богатства. Потом вышел из комнаты, а мне сказал остаться. Мне потребовались доли секунды, чтоб уловить двусмысленность в его словах. Сложенные руки и ничего не выражавшее лицо придали мне отрешенный вид, в то время как Адам скрылся с глаз. Его не было несколько минут, и он возвратился с горой подушек, подушечек и покрывал.

Он бережно уложил каждую вещь на пол перед диваном, и я решила, что он устраивает подстилку — угадайте с трех раз, для кого? Думаю, мне следует благодарить судьбу, что он в конечном счете не купил мне одну из тех огромных собачьих лежанок.

Он опустился на диван.

— Раздевайся, — тон был деловой. Почти пренебрежительный.

Я с легкостью раздевалась перед ним тысячи раз. Он видел меня голой только пару часов назад. Черт, да я каждую ночь спала с ним голая, за исключением особенно холодных зимних ночей, когда я надевала флисовую пижаму. Но всегда, как только он пристально уставится на меня, как сейчас, я начинаю стесняться. Я сняла свитер и лифчик, потом принялась нащупывать пуговицы на джинсах. Наконец я спустила их на пол, пытаясь игнорировать краску смущения на щеках — и его соответствующую ухмылку, — когда обнажилась перед ним. Я старалась не переступать с ноги на ногу, что было бы верным способом показать, как я нервничаю.

— Стань на четвереньки и иди сюда.

По-настоящему я начала шевелиться не сразу. Абстрактные мысли о том, как делаешь что-то унизительное, возбуждают, но когда сталкиваешься с перспективой выполнения этого в реальности, то первое желание — артачиться, изворачиваться и предлагать сделать в следующий раз. Заварить чай. Заняться внештатным рецензированием, которое я все время откладываю. Да чем угодно!

Адам терпеливо сидел и наблюдал за мной. Он больше не говорил ни слова, что раздражало меня еще больше. Он знал, что ему не нужнобольше ничего говорить. Он знал, что я сделала бы это, даже не будучи полностью уверена в необходимости. Высокомерная задница. Я вздохнула и осторожно опустилась на пол. Я видела кивок одобрения, когда медленно начала передвигаться по ковру, пока не оказалась на полу у его ног.

Я держала голову опущенной, не в силах смотреть на него. К несчастью, он знал эту уловку, так что когда я добралась до него, он собрал волосы с моего лица и, удерживая их наподобие конского хвоста, потянул назад, так что мне пришлось посмотреть ему в глаза. Я покраснела, чувствуя себя раздавленной.

— Придержи свои волосы.

Он расстегнул на мне ожерелье — его подарок на день рождения и единственное украшение, которое я носила — и положил к себе в карман. Мы продолжительно посмотрели друг на друга, а потом его руки потянулись к моему горлу, и он застегнул ошейник, плотно затянув его на моей шее. От ощущения замши на горле по мне побежали мурашки.

Ошейники — забавная штука. Очевидно, они составляют основу расхожего мнения о БДСМ, но я никогда не была склонна попробовать их поносить. Моя покорность — для кого бы она ни была предназначена — интимная вещь. Я не собираюсь носить ошейник, чтобы трезвонить об этом на весь мир. Среди всего прочего, ожерелье, которое подарил мне Адам и которое было достаточно тонким, чтоб носить его под одеждой на работу, было знаком его любви — и знаком его доминирования. Я носила его постоянно, мне казалось, на шее чего-то не хватает без него. Но для всех окружающих это было просто ожерелье. От этого я была более чем счастлива. Мне было достаточно этого ожерелья. В большинстве случаев.

Ширина замшевого ошейника была около пяти сантиметров, и это мешало мне свободно поднимать и опускать голову так, как обычно. Он сдавливал шею. Туго. Мягко. Приятно. Испытующе. Я сглотнула или попыталась сглотнуть, и ошейник стал ощутимее. Я сидела, уставившись в пол, и просто вдыхала и выдыхала, чтобы привыкнуть к нему. Или попытаться привыкнуть.

Адам наклонился и со щелчком пристегнул поводок. Этот звук показался таким громким, что я вздрогнула. Он взял в охапку мои волосы, и мы начали диалог, который всегда происходил у нас перед самыми вызывающими играми.

— Ты помнишь свое стоп-слово?

Я кивнула, он улыбнулся.

— Прекрасно. Кроме этого единственного слова, я не хочу знать, что ты умеешь разговаривать. Поняла?

Я кивнула опять. Молчать для меня не проблема. Мне гораздо труднее разговаривать, когда он унижает меня.

Он поднялся и начал прохаживаться вдоль дивана, ведя меня за собой на поводке. Он взял меня с собой на прогулку по квартире, время от времени дергая за поводок, чтобы убедиться, что я выдерживаю его темп — иногда он так быстро двигался, что мне приходилось шустро перебирать конечностями, чтобы угнаться за ним.

В конечном счете он привел меня обратно к дивану и приказал лечь на подстилку. Если бы мне было позволено говорить, я бы, наверное, отпустила какой-нибудь ядовитый комментарий по этому поводу. Но, поскольку разрешения не было, я просто забралась на удивительно удобную гору подушек и скрючилась, чтобы уместиться. Адам лег рядом на диван, и мы стали смотреть телевизор.

Через несколько минут он рассеянно опустил руку и начал гладить мне волосы. Он провел рукой по щеке, почесал ногтем за ухом. Уши и затылок — это две эрогенные зоны, прикосновения к которым могут заставить меня мурлыкать. От меня потребовались все усилия, чтобы не издать ни звука, пока там блуждали пальцы Адама. Я лежала, наслаждаясь его прикосновениями, а мысли уплывали. Все было так миролюбиво и успокаивающе, что временами даже ошейник не казался таким уж большим делом.

Унижение зашло слишком далеко, невзирая на эротичность и странную интимность.

Не могу сказать, сколько времени мы провели в таком дружеском молчании. Затем Адам поднялся, вышел из комнаты и, проходя мимо кофейного столика, прихватил миску. У меня быстрее забилось сердце и напряглись нервы. В тот момент я забеспокоилась, что могу не выдержать этого. Унижение зашло слишком далеко, невзирая на эротичность и странную интимность.

Адам вернулся с напитком для себя и миской, полной воды, для меня. А еще он притащил пакет с маленькими печеньями.

Он поставил передо мной миску и приказал пить, но не стоял надо мной в ожидании увидеть, смогу ли я это сделать. Вместо этого он устроился на диване спиной ко мне, попивая кока-колу и хрустя печеньем. Однако его рука не начала меня гладить снова. Я почувствовала себя брошенной, тоскуя по его прикосновениям.

Я лежала, безмолвная и замерзшая, уставившись на миску, которую он поставил под таким углом, что она как раз находилась в моем поле зрения.

Он допил, поставил пустой стакан на стол и оглянулся на меня. Я не шевелилась. Я не могла шевелиться. Я думала, он понимает, что я не стала бы шевелиться.

Адам сел, опустив ноги на пол, и нагнулся посмотреть мне в глаза.

— Ты что, собираешься сказать стоп-слово?

Помня о его предупреждении не разговаривать и не желая новых неприятностей, я молча мотнула головой.

— Тогда делай, что тебе сказано, и пей, — пауза. — Ну, не пей. Тоже нормально. У нас весь день впереди. В конце концов тебя будет мучить жажда, и тебе придется попить.

Его голос не был сердитым. Но, несмотря на то, что тон был странно успокаивающим, слова звучали сухо. Он знал, что для меня это тяжело, но решил заставить меня выполнить. Таким способом, чтобы мне было легче. Он этого хотел, он хотел, чтобы я это сделала. Если бы я могла осмелиться хотя бы попробовать, я бы сделала это ради него, для его удовольствия.

В общем, я сделала.

Я наклонила голову и притронулась губами к холодной воде. Я обрадовалась тому, что волосы спадали на лицо, но когда я с хлюпаньем втянула воду, то слишком поздно поняла, что они намокают. Он потянулся вниз и опять собрал мои волосы в конский хвост. Я заметила, что поводок снова у него в руках.

Я еще пару раз хлебнула из миски в надежде, что будет легче. Я умудрилась обмакнуть лицо в воду, так что смущение меньше не стало. Я подняла на Адама умоляющий взгляд. Он улыбнулся и снова сел на диван. Затем потянул меня за поводок подальше от миски, и я оказалась у него между ног.

Он снова принялся гладить мне волосы, и его движения успокоили меня.

— Хорошая собачка. — Я дернулась, но он больше ничего не сказал, и я медленно начала расслабляться, устроив голову у него на колене, купаясь в его внимании и похвале.

Чуть позже он потянулся за печеньем. Я осторожно следила за ним.

Он положил одно печенье на ладонь и протянул мне. Инстинктивно я наклонила голову и взяла печенье ртом. И только когда я его жевала, я испытала психическое потрясение. У меня были свободны руки! Я могла бы достать печенье, даже если бы он отчитал меня; мне ничто не мешало попытаться. Но я безотчетно использовала рот. Я не могла решить, хорошо это или плохо. Потом он назвал меня «хорошей собачкой», и я решила, что самое лучшее — не думать об этом вообще. Непритязательность и спокойствие дружеского общения, происходившего между нами, казались восхитительными; но что-то меня смущало — присутствовало ощущение унижения, от которого я не могла избавиться. Я не была уверена, люблю я это или ненавижу, но заметила, как у Адама оттопырились брюки, поэтому будет справедливо сказать, что я догадывалась, как ситуацию в целом воспринимает Адам.

Он поймал мой взгляд и, улыбнувшись, спросил, не хочу ли я его член. Не осмеливаясь взглянуть на него, я кивнула, и он расстегнул джинсы и вытащил его наружу. Он слегка потянул за поводок, но я не нуждалась в приглашении, а просто подалась вперед и открыла рот, чтобы принять его. Но он остановил.

— Не так. Тебе нужно лизать его.

Я залилась краской. Не поймите меня неправильно, мой репертуар содержит изрядное количество разнообразных лизаний. Но не таких. Таких — никогда. Но кто я, чтобы возражать? Во всяком случае, я и не такое могу — как насчет того, чтобы не разговаривать вообще? Прекрасно.

Я краснела, когда водила языком вверх и вниз по его стволу, ерзала вокруг кончика, чтобы добыть предэякулят. Я полировала языком прямо под головкой члена, заставляя Адама задыхаться. Потом спустилась ниже и принялась лизать яички, наслаждаясь звуком его стонов.

Я повернулась, и он заставил меня пройти несколько шагов вперед перед ним, а сам продолжал держать поводок.

Я рассчитывала, что со временем он может все-таки сунуть член мне в рот, и была уверена, что оргазма ждать недолго, но прошло много времени, прежде чем он остановил меня и приказал повернуться. Я повернулась, и он заставил меня пройти несколько шагов вперед перед ним, а сам продолжал держать поводок.

Он встал на колени позади меня и устроил головку члена у меня между ног, почти что внутри меня, но не совсем. Это была пытка, чувствовать его там так долго, но я изо всех сил старалась не шевелиться, пока он сам не сказал податься назад, как всегда дернув за поводок. Я насадила себя задом на член и застонала — первый звук за целую вечность.

Звук, который он издал в ответ, можно обозначить только как рык удовольствия.

— Боже, София, ты чертовски влажная.

Это было правдой.

Он хохотнул.

— Как мне нравится, что ты это любишь!

Я уставилась в пол, сознавая, что он прав, и желая опустить голову еще ниже, просто чтобы дать себе время переварить это без того, чтобы он увидел. Но я знаю: он видит все, иногда даже слишком много.

Он отшвырнул поводок и притянул меня к себе, но тем не менее не двигался.

— Трахни меня, покажи мне, как сильно наслаждаешься этим!

Я улыбнулась. Это я умею, неважно, на поводке или без. Перед тем, как податься назад и скользнуть на ствол, я двинула бедра вперед. Казалось, его цель — занять мое время, вот я так и сделала. Я поддерживала постоянный, но очень медленный ритм, двигаясь вперед, пока его член почти что выскакивал из меня, а потом назад, пока его лобок не встречался с моим задом.

За все время я хорошо изучила его реакции и могла точно сказать, что он сдерживает оргазм. Он постоянно заставлял меня замирать, чтобы восстановить силы, а поскольку я была послушным животным, то так и делала, хотя все-таки чуть-чуть двигала бедрами в эти моменты — иногда мне кажется, что ему полезно бороться за контроль над собой так же, как это делаю я.

Конечно, секс, вдобавок ко всему прочему, возымел эффект и на меня, и уже скоро я тоже сдерживала собственный оргазм. Мы оба хотели оттянуть его, и хотя его колени должны были болеть так же, как мои, мы продолжали медленно трахать друг друга.

Первым сдался он. Обычно он любил, чтобы его растравляли, и мог сопротивляться оргазму гораздо дольше меня (думаю, это связано с тем, что он терпеливее меня), но сейчас он, казалось, больше не мог сдерживаться, и когда я подалась назад, он сделал выпад вперед, неожиданно став жестко трахать меня. Естественно, я поддержала его темп, и вскоре мой оргазм тоже набрал силу.

На мгновение меня охватила паника — если мы делаем что-то особенно сложное на D/S фронте, он, как правило, предпочитает, чтобы я спрашивала разрешения, но как спросишь, если не имеешь права разговаривать? К счастью, Адам меня хорошо знал, иногда лучше, чем я сама. Тяжело дыша, он с трудом дал мне разрешение кончить, и это было вовремя, потому что через секунду мы оба уже кричали.

Он замер на миг, а потом прислонился к дивану и откинул голову, ловя ртом воздух.

Не задумываясь, я поползла обратно на свою лежанку и свернулась опять.

Не знаю, как долго я спала, но, должно быть, прошло всего несколько секунд с того мгновения, как я улеглась. Когда я пробудилась, он снова был передо мной — но в этот раз, я заметила, он взял пару моих подушечек, чтобы подложить под колени. Я внутренне позлорадствовала: он явно не привык стоять на коленях, в отличие от меня.

Член у него опять стоял и находился в сантиметре от моего лица, а руки были у меня между ног. Я могла чувствовать и слышать, насколько я влажная, когда он просунул внутрь пальцы. А когда он это сделал, то принялся рассказывать мне, какая я грязная, оттого что завожусь, когда меня дразнят, как собаку, и как достоверно я изображала маленькое похотливое и послушное животное. От его слов у меня пылало все тело, но я сжала его пальцы внутри.

Он, как правило, предпочитает, чтобы я спрашивала разрешения, но как спросишь, если не имеешь права разговаривать?

Он вынул руку и сунул пальцы мне в рот, заставив попробовать на вкус смесь наших выделений — память о совместном наслаждении.

Он вернул руку ко мне между ног, а в это время вставил член мне в рот. Я попыталась ласкать его языком, но сейчас его это не интересовало. Он просто собирался использовать мой рот — трахал его и в это же время грубо лапал пальцами мое тело снизу.

Большим пальцем он нащупал клитор и надавил на него. В течение секунды я кончила. Он дал мне на передышку минуту, но член изо рта не вынул. Вскоре он продолжил трахать меня в лицо, держа рукой за волосы и заставляя задыхаться, когда проталкивал член в горло. Потом дернулся и наполнил мой рот.

В этот раз он не оставил меня на импровизированной подстилке, а затащил к себе на диван. Он отстегнул поводок, но когда попытался расстегнуть ошейник, я прижала руки к шее. Мне понравилось носить его, и я вернулась спать в его объятия с ошейником.

Динамика пет-плея оказалась весьма захватывающей — чувствовалась определенная раскованность, в основном потому, что мне не нужно было разговаривать, а это большое послабление для большинства позорных сценариев, которые Адам изобретает. Я не притворялась животным специально, все вышло само собой, очевидно, благодаря простоте отведенной роли. У него было еще больше контроля надо мной, чем обычно, и мы оба получали удовольствие от этого; и все было гораздо менее раздражающим, чем наше вторжение в область круглосуточного контроля.

Наша близость, как в D/S плане, так и обыкновенном помогала Адаму легче переносить потерю работы. Как ничто другое, такие вещи могли на несколько часов отвлечь его от неприятных мыслей.

Притом это было чертовски весело.

Глава 12

Доверие

Прошли недели, а разнообразные собеседования, которые проходил Адам, не давали результатов в виде приглашения на работу, и я начала замечать в нем неуловимые изменения. Небольшие — не бойтесь, это не обещало перерасти в этакие телевизионно-драматические страсти, — просто иногда неожиданно возникали нервозные моменты. Иногда я заставала его печальным. Обеспокоенным. Расстроенным.

На самом деле мы были настоящими счастливчиками. Я получала очень достойную зарплату, и, естественно, ее хватало, чтобы оплачивать квартиру и счета — я же привыкла оплачивать их самостоятельно, пока мы не съехались. Мы прекрасно могли некоторое время продолжать в том же духе, даже если бы его деньги иссякли, но, слава богу, до этого было еще далеко. Тем не менее это не мешало Адаму расстраиваться. Все началось со ссоры из-за заказа пиццы на дом.

Я задержалась на работе, а Адам был на собеседовании, так что никто из нас не приготовил ужин. Мы добрались домой одновременно, и пока он забирал и пролистывал почту, я сбросила пальто и ушла на кухню, чтобы порыскать в холодильнике и вынуть что-нибудь из еды. Он вошел следом, наполовину погруженный в чтение письма.

— София, не возись с готовкой. Может, стоит заказать что-нибудь на дом? Я мечтаю о пицце.

Я окинула взглядом яйца, овощи и зелень, которые уже выложила, мысленно прицениваясь, стоит ли это выброшенных двадцати фунтов стоимости пиццы со всем прилагающимся (потому что если хочешь заказать еду на дом, то пицца без чесночного хлеба — просто деньги на ветер).

Я показала на разделочную доску, которую только что положила на стол.

— Нет необходимости. За каких-нибудь десять минут я могу соорудить испанский омлет. Это будет быстрее, чем ждать, пока принесут пиццу.

Он посмотрел на меня, прикрывшись письмом, и его глаза изучали меня в точности так, как бывает всегда, когда он пытается определить, какие реакции я могу выдать на его очередной D/S сценарий.

— Ничего страшного, я не против подождать. Мы могли бы откупорить бутылку вина и ожидать со вкусом.

Я повернулась к подставке с ножами, выбрала нож для овощей и двинулась к разделочной доске.

— Нет, пицца вечером среди недели — это падение нравов. Я не против готовки.

Он подошел сзади и, аккуратно забрав нож и положив его на стол, развернул меня лицом к себе. Потом поцеловал меня в переносицу и свысока улыбнулся.

— София, мы можем позволить себе пиццу. Это нас не разорит.

Я посмотрела на него. Он слишком хорошо меня знал. Все эти «в состоянии сам принимать решения» были очень возбуждающими (хотя временами и очень раздражали) в сексе. В большинстве ситуаций это характеризовало его как вдумчивого и щепетильного парня. Но в редких случаях, когда мне хотелось утаить что-нибудь, это мешало. Как, например, сейчас.

Я вздохнула, положила нож и натужно улыбнулась. Я просто надеялась, что он не станет возражать.

— Прекрасно, пусть будет пицца!

Я схватила планшет и начала смотреть меню. Он перегнулся через меня, и мы принялись обсуждать достоинства соуса барбекю для основы (необходимой составляющей моего заказа), пока выбирали еду. Я подготовила заказ и пошла за карточкой, чтобы ввести реквизиты для платежа.

— Ты что делаешь? — спросил он, когда я принялась копаться в сумочке.

— Заказываю пиццу, — ответила я более раздраженным тоном, чем мне бы хотелось.

— Тебе незачем это делать, — сказал он еще более раздраженно. — Я сам оплачу этот чертов заказ. Я предложил пиццу, мне и платить.

— Нет нужды. Я ее заказывала, и я в состоянии оплатить.

Он взял у меня из рук планшет.

— Я сказал: заплачу сам.

Я стала забирать планшет обратно, сознавая, что все это недостойная возня.

— Я оформляла заказ на свое имя, так что позволь мне заплатить.

Вдруг он обернулся и в первый раз за все время по-настоящему огрызнулся на меня. Я даже вздрогнула от неожиданности.

— Ты не должна за нее платить. Я не нуждаюсь в том, чтобы ты оплачивала все подряд.

Это укололо меня.

— Я не плачу за все подряд, — а если и так, это что, повод получать по заднице? — Просто сейчас имеет смысл мне тратиться больше, пока ты…

— …пока я не работаю. Я знаю, что не работаю. Спасибо, что напомнила. Я не обратил внимания. Значит, я не работаю и к тому же еще предлагаю заказывать экзотическую еду. Прекрасно!

Меня возмутила такая несправедливость.

— Я такого не говорила. Даже не думала так! И когда я сказала, что ты не работаешь, я не это имела в виду, я вообще ничего не имела в виду, просто констатировала факт. И это прекрасно, что мы в состоянии справиться, пока ты найдешь что-нибудь другое. Пока что у нас все в порядке, — я прервалась, проглотив неожиданный комок в горле. — У нас все прекрасно.

Думаю, он заметил, как изменился мой тон, слышал, как задрожал голос. Его раздражительность вдруг слетела, и он стал робким и тихим. Он запустил руки себе в волосы и вздохнул.

— Мне жаль, Софи. Мне так жаль! Я не хотел грубить. Я — придурок. Просто когда мы съезжались, я не ожидал, что все будет вот так.

Я по-настоящему была счастлива, счастливее, чем когда бы то ни было. А он?

Дерьмо, а чего он от этого ожидал? Я чувствовала, как у меня в груди растет паника. Я по-настоящему была счастлива, счастливее, чем когда бы то ни было. А он? Думаю, он заметил выражение моих глаз, неожиданно погладил мои руки и притянул меня к себе.

— Нет, София, я не это хотел сказать, — он тихо выругался. — Я просто имел в виду, что, когда мы съезжались, я никак не ожидал, что буду не способен содержать себя сам и что тебе придется поддерживать еще и меня.

Я была смущена и разозлилась не на шутку.

— Не я поддерживаю тебя. Мы поддерживаем друг друга.

Он тряхнул головой.

— Сейчас все не так, милая. Сейчас ты тащишь меня. И это замечательно, если ты хочешь это делать. Я — чертов счастливчик, что ты в состоянии, но это меня бесит. Это неправильно.

Я с раздражением тряхнула головой.

— Мы — партнеры. У нас все общее. Когда ты работал, ты зарабатывал значительно больше меня. Может быть, сейчас ты и не работаешь, но очень скоро это изменится, и мы вернемся к привычной жизни. Это просто временное явление. И уж, конечно, это не то, из-за чего стоит испытывать неловкость.

— А я испытываю. И мне не кажется, что все у нас хорошо, — он мог бы сказать, что я стала раздраженной, но выразился по-другому. И заработал очки за честность.

— Ты в курсе, что ты — идиот? Что все это смешно?

Он грустно кивнул.

— Знаю. Идиот. Извини, что я дурею от своего положения, но оно не дает мне покоя, — он замолчал на минуту, потом погрозил мне пальцем.

— Но не притворяйся, что когда было наоборот, ты не чувствовала неловкость. Вспомни, как мы заказывали на дом еду, и ты настаивала на том, чтобы заплатить раздельно, и тот период, когда ты должна была убедиться, что именно ты платишь за билеты в кино и за «все сопутствующее», и, может, тогда ты каким-нибудь чудом разрешишь мне полностью заплатить за ужин? — Он нарисовал в воздухе кавычки, когда говорил: все сопутствующее. От досады на такие слова у меня возникло желание укусить его.

Он был прав. Но не в этом дело.

— Я переросла это, — я сказала почти правду.

Он усмехнулся мне.

— Я знаю. И знаю, что у нас нелепая ссора.

Я кивнула.

— Действительно, дурацкая. Тем более что все это условно — в любом случае это наши общие деньги.

Он снова забрал планшет и начал заполнять данные заказа.

— Разреши мне потратить немного наших сбережений на оплату ужина.

Я ничего не могла изменить, но улыбнулась.

— Прекрасно. Но запомни на будущее: издеваться надо мной за то, что я зарабатываю больше тебя, хотя бы временно — это глупо. Я была о тебе лучшего мнения.

— Знаю. Я жуткий феминист.

Мерзавец.

Даже в период ссор и напряжения мы продолжали вовсю заниматься сексом. Может быть, виной тому соответствие (или скорее увлеченность) наших либидо, но факт остается фактом: большинство дней заканчивалось объятиями и некоторым количеством грубых развлечений. А это значило, что, несмотря на повседневные трудности, мы остались эмоционально близки. Ведь трудно злиться на кого-то, если вы проваливаетесь в сон с переплетенными ногами, а его руки обвивают твое тело — пусть даже одеяло, случайно им сдвинутое, имеет характер жесткого ограничения.

Тем не менее наступил момент, когда неожиданно все перестало казаться таким незыблемым. И, к моему большому удивлению, гроза подошла с сексуальной стороны, а не со стороны неловкости относительно денежных вопросов или других реальных проблем. К тому же все в основном происходило в моей голове.

Дело в том, что расширение границ ведет к тому, что иногда вы не замечаете, как заходите слишком далеко, пока не становится слишком поздно, чтобы вернуться. Я знаю, это фраза из репертуара ярмарочных гадалок, но это — чистая правда. К несчастью, это был вывод, к которому я пришла уже после того, как все произошло.

За то время, что мы были вместе, Адам различными способами увеличил мои границы и число рычагов управления в десятки, если не в сотни раз. Он ранил меня, смущал, возбуждал такими способами, о которых я и не мечтала, а в некоторых случаях даже теми, которые вряд ли можно было считать эротическими. Я была у него в плену. Это было настолько захватывающе, насколько и неожиданно, а для того, кто получает наслаждение, когда из-под ног выбивают опору, это воистину пьяняще. Я это обожала. Я обожала психологию того, чем мы занимались. Обожала, как после того, когда все заканчивалось, мы вместе готовили ужин, смотрели телевизор или мыли посуду — моменты умиротворения, такие приземленные и по сути контрастирующие с тем непотребством, которое происходило перед этим.

Понемногу я начала привыкать к той хренотени, что творилась у Адама в голове, к его способности лишать меня опоры еще на стадии закладки фундамента очередного эксперимента, который мы строили вместе задолго до того, как производился сам эксперимент. Иногда (и, к моему разочарованию, только иногда) я была в состоянии усмирить любопытство и нервное возбуждение, которые он старался разжечь. Ладно, кого я обманываю? Я не могла их усмирить, я не могла их даже немного успокоить. Но после этого Адам иногда мог видеть, что мне становится мало, и это при том, что он повышал ставки, а наши стычки как доминанта и сабмиссива неожиданно становились более азартными, чем, например, компьютерные игры (во время которых он однажды так плохо показал себя, что от досады грохнул об пол контроллер — я хохотала, он меня целовал, и мы отвлеклись…).

Начнем с того, что я не подозревала, какое испытание он приготовил для меня. Сначала Адам решил, что наилучшим способом гарантированного заработка будет стать внештатным копирайтером и работать дома. Он начал искать клиентов для своего зарождающегося агентства. Бывший коллега рекомендовал Адама солидной компании в Йорке, и его пригласили разработать буклет и рекламную кампанию. Он спросил, не имею ли я страстного желания совершить с ним это путешествие. Как человек, который никогда не прочь поколесить по закоулкам, я согласилась. Следующее, что я узнала — он послал к чертям предусмотрительность и заказал на все выходные шикарный сьют в гостинице, счастливый оттого, что может потребовать возмещения расходов, и я принялась гуглить приятное местечко, чтобы поужинать, когда у него окончатся переговоры.

За неделю до этого Адам известил, что, пока мы будем на выезде, он собирается открыть мне новые горизонты, каких я не видела никогда раньше.

За неделю до этого Адам известил, что, пока мы будем на выезде, он собирается открыть мне новые горизонты, каких я не видела никогда раньше. Я почувствовала, как всколыхнулись нервы, но, конечно — я не тупая, — должна признать, что чувствовала определенное самодовольство. Все, на что он до этого меня толкал, я выдерживала (по большей части), так что когда я почувствовала нервный трепет, он был скорее от страха разочаровать его, чем от беспокойства насчет того, что он задумал.

Глупенькая София.

Сьют был великолепен, с видом на реку из каждого окна, с массивной ванной на львиных лапах, с кроватью, на которой могли спокойно спать шестеро (по крайней мере, поместились бы я, изображающая во сне морскую звезду, ну, и Адам). Адам ушел на переговоры, а я в это время побродила по магазинам и неспешно пообедала. Мы договорились, что ближе к вечеру встретимся в гостинице, как я предположила, для некоторых сексуальных махинаций перед ужином.

В этот день я в первый раз недооценила его. И, к сожалению, не в последний.

«Никто не сможет увидеть меня на таком расстоянии». Я продолжала повторять эту фразу, пока солнце пригревало мое обнаженное тело. Если бы даже какой-нибудь человек из туристических лодок, ползущих далеко внизу, увидел меня мельком, он, вероятно, просто подумал бы, что я любуюсь видом реки. Неподвижно. Полчаса. Но они всегда уплывают. Они ничего не смогут сказать. «Если только не вернутся. А что, если они вернутся?»

В конце концов, Адам был эстетом: веревка, прикреплявшая мои запястья к верху балкона, была ровно такой длины, какой нужно, ни сантиметра больше; она широко растягивала мои руки, но позволяла наклоняться и скрывать мое затруднительное положение. Так что я могла прижаться голой грудью к холодному металлу, который уже согрелся от моего долгого стояния в такой позе. Думаю, я должна была быть благодарна за то, что на балконе были предусмотрены меры безопасности для детей, и, по существу, было всего несколько щелей, в которые проходящие мимо могли бы разглядеть, как мало на мне одежды. Адам явно испытывал мое терпение. Он предупредил, чтобы я ни в коем случае не оглядывалась — неважно, насколько велик будет соблазн, или насколько скучно мне будет; и в то время, как звуки его шагов по комнате, хлопанье дверей и даже переключение телеканалов вызывали во мне мысли о том, что может произойти, соблазн повернуть голову был велик. Я «случайно» стряхнула волосы с плеч, рискнув бросить взгляд, но поняла только, что при такой ширине балкона увидеть я могу очень мало; я была не в состоянии повернуться с обездвиженными руками.

Я поняла, что попала в надежную ловушку и останусь в ней, пока он не решит иначе.

У меня были привязаны не только руки. Лодыжки тоже были надежно прикреплены к стойкам, подпиравшим балкон. Адам раздвинул ноги чуть дальше, чем мне было удобно, и мышцы бедер болели от напряжения. Адам наслаждался всем, он насладился и моей реакцией, когда я поняла, что попала в надежную ловушку и останусь в ней, пока он не решит иначе. Ноги у меня подкашивались еще тогда, когда он только стал на колени, чтобы привязать их, выдавая, как я нервничаю, и от этого мне хотелось или удрать самой, или прогнать его — до того момента, как я почувствовала его руку, нежно гладящую меня по бедру и успокаивавшую, как будто я была говорящим животным.

Я отчаянно старалась сохранять здравомыслие. Я ему доверяю. Я знаю, что он не заинтересован в публичности не меньше меня, что мы просто наслаждаемся нашей общей тайной. Неожиданно все исследование гостиниц, которое он провел, обрело смысл. Даже в то время, когда я нервничала и чувствовала себя неловко, я знала, что это в полной мере безопасно, даже если вызывает ощущение, что он выставил меня на обозрение всякому, кто пройдет мимо.

Адам хозяйским движением провел руками по моему телу, отбросил выбившуюся прядь волос, стряхнул пылинку с задницы. Убедившись, что мне некуда деваться, он ушел, вернувшись с одним из своих любимых наборов: стеклянной анальной пробкой и той проклятой надувной затычкой. Когда он вставил стекло внутрь меня, я всхлипнула, забывшись и забыв, где нахожусь. Я вспыхнула и втянула голову в плечи — глупее некуда, ибо если кто-то и был бы в поле зрения, то вряд ли это остановило бы его от дальнейшего разглядывания. Когда Адам запихивал надувную пробку во влагалище, то тихо посмеивался над тем, какая я уже влажная. Я набралась решимости, сжала губы, чтобы не проронить ни стона, пока он давил на грушу, надувая пробку, чтобы наполнить меня. Он двигался рядом, перегнувшись спиной через балконное ограждение, разглядывал мое лицо, смотрел, как я впиваюсь зубами в губу, видел, как у меня раздуваются ноздри каждый раз, как он надавливает на грушу и наполняет меня еще больше. Улыбаясь мне, он продолжал накачивать, пока не увидел на моем лице настоящее раздражение.

— Нет-нет! Не надо на меня так смотреть только потому, что я хочу сделать это с тобой.

Тон его был резкий. Я, как обычно, не имела ни малейшего представления о том, что особенного в моем взгляде или как я могу это прекратить, но его недовольство вызвало у меня раскаяние. Я немного обеспокоилась, и даже слишком, но в основном я была расстроена тем, что разочаровала его, вызвала недовольство. И когда я отвечала, то путалась в словах.

— Прости, я не смотрела. Это не взгляд. Я просто… — я умолкла в нерешительности, недовольная тем, как ему удалось сделать меня такой косноязычной, несмотря на то, что слова были моим хлебом. Голос мой срывался.

— Я стараюсь быть хорошей.

От его голоса у меня перевернулось в животе. Он наклонился и поцеловал меня в плечо.

— Я знаю, стараешься. И в целом ты оченьхорошая девочка. Ты радуешь меня. — Пока слова просачивались в мой мозг, они трижды прерывались шипением той чертовой затычки.

— Лучше убедиться, что там все плотненько, — он ухмыльнулся. Несмотря даже на то, что мое влагалище уже было переполнено — казалось, что там его кулак — и я даже, несмотря на то, что уже страдала, улыбнулась в ответ, наслаждаясь его легкомысленным видом, который иногда бывал у него во время наших игр — как у маленького мальчика, которого отпустили в магазине сладостей. Злого и бесстыжего мальчика, заметьте.

Он действительно был твердо убежден, что все должно оставаться «плотненько». Последний кусок веревки туго закрепил пробки на месте, завершившись элегантным бантиком на моем бедре. Поднявшись и отряхнув пыль с брюк, Адам подобрал маленькую коробочку, которая регулировала вибрации пробки. Я простонала почти умоляюще. Он поцеловал меня в бок.

— Не волнуйся. Я не собираюсь включать на полную мощность. Я же понимаю, что это трудно будет выдержать тихо. Просто хочется, чтобы она поддерживала тебя в рабочем состоянии.

Я фыркнула от его формулировки, равно как и от вызванного ею чувства. Связанная, раздетая, заткнутая и ожидающая его удовольствия! Как будто при этом поддерживать меня в возбужденном состоянии может быть проблемой. Внутри меня пришла в действие вибрация, и ноги начали подрагивать. Он поцеловал меня в плечо.

— Доверяешь ли ты мне, моя София? — выражение его лица было испытующим. Я уверенно кивнула.

— Да, доверяю.

Он посмотрел на меня еще пару секунд, а потом одобрительно кивнул.

— Хорошо. Просто, если доверяешь, помни: ничего по-настоящему страшного с тобой не произойдет, — я постаралась не дрогнуть от его предостерегающих слов. — Теперь запомни: продолжай смотреть прямо вперед и будь хорошей девочкой ради меня.

Я улыбнулась.

— Обещаю.

Он опять зашел внутрь номера. Я смотрела на лодку далеко внизу, на мужчину, выгуливавшего собаку на набережной. А больше делать было нечего, кроме того, что просто стоять, ждать и наслаждаться видами и не по сезону теплой погодой. Пока я там стояла, во мне возрастало чувство наивной покорности. Я ему доверяла. Любила его. Хотела ему угодить. Я знала, что он не стал бы делать ничего, что бы мне повредило. Явно он что-то замышляет, но что именно? Я смогла бы выдержать все, чему бы он ни подверг меня. Я уже влажная от предчувствия. Глаза слипались от наслаждения теплыми солнечными лучами.

Оглядываясь назад, я понимаю, что он внушил мне чувство ложной безопасности.

Не могу сказать, сколько времени я провела там, снаружи, до того, как он пришел развязать меня. Начиная распутывать узлы, он сказал, понизив голос, чтобы я продолжала смотреть вперед и не двигалась, даже когда у меня будет возможность. Я немного размяла запястья, когда он освободил их, но в целом оставалась в той же позе, пока он тянулся к лодыжкам.

Он недовольно фыркнул, проведя пальцами по липкой внутренней поверхности бедра. Я сдержала непреодолимое желание указать ему на то, что когда стоишь вертикально с чем-то, вибрирующим между ног в течение длительного периода времени, то неразумно ждать чудес от силы притяжения. Он выглядел мрачно настроенным, а даже я не настолько безрассудна.

Когда он наконец развязал меня, то закрыл мне рукой глаза.

— Сейчас я собираюсь проводить тебя внутрь. Но хочу, чтобы ты по-прежнему не открывала глаз. Тебе понятно?

Я подтвердила. Вдруг я перестала чувствовать себя так же уверенно, как раньше.

— Хорошая девочка — это был один из его любимых способов выражения чувств, и от этого я ощутила некое успокоение. Небольшое, но мне было достаточно. Утопающий хватается за соломинку, правда же?

Когда он ввел меня внутрь, то сразу завязал мне глаза. Руками он держал мои запястья за спиной и неожиданно толкнул меня на пол.

— На колени!

Осторожно, не будучи уверенной, в какой части комнаты нахожусь, я опустилась на колени. Они коснулись пушистого ковра, который, как я помнила, находился в центре комнаты. Я опустилась на него, принимая крохи утешения от его тепла и мягкости, несмотря на то, что Адам принялся связывать мне руки за спиной. Его молчание нервировало меня, так же как и повязка, которую он сдвинул немного ниже, на нос.

— Можешь что-нибудь видеть?

Я открыла рот, но не успела ничего сказать, как он влепил мне сильную пощечину. От неожиданности и немалой силы удара я задохнулась. Он тихо засмеялся, и этот звук усилил мою нервозность.

— Догадываюсь, что нет.

Я сидела совершенно неподвижно, ожидая, что он ударит меня снова, и ловила каждое движение воздуха. Но он отошел.

Я могла слышать, как он передвигается по номеру. Временами он был поблизости, временами в спальне. В какой-то момент раздались звуки, как будто он был в ванной. Я не представляла, что он делает, а оттого, что находилась не на домашней, знакомой, территории, мне было гораздо труднее мысленно определить, где он, не говоря уже о том, что замышляет. Ковры, покрывавшие почти все полы номера, скрадывали звуки его передвижений. Я постоянно дергалась от каждого слабого скрипа и легкого движения воздуха, волнуясь, не предвещают ли они его появление.

Наконец он погладил меня по лицу. Я уклонилась, наполовину уверенная, что он влепит мне снова, но его ладонь была теплая и успокаивающая. Это было утешительно; возвращение моегоАдама и этот контакт на мгновение вызвали чувство легкого успокоения. По крайней мере, пока он не заговорил.

— Ты помнишь свое стоп-слово?

Ко всем чертям! Я вздохнула и, думаю, от нервозности ответила резко:

— Да.

Он наклонился, и его голос не предвещал ничего хорошего.

— Оставь этот тон! Просто помни свое слово на тот случай, если оно тебе понадобится.

На меня накатила волна злобы. Я уже было открыла рот, чтобы сказать что-нибудь резкое, но передумала и вместо этого только фыркнула про себя (а это же намного лучше, правда?). В тот момент я не думала, что это существенно. Он ушел. Так я считала.

Не имею понятия, сколько я простояла на коленях, но времени оказалось достаточно, чтобы ощутить неудобство. Я хотела немного поерзать по полу, но не могла определить, здесь ли Адам и следит ли за мной, или его нет поблизости; а если он все-таки в комнате, то я не собиралась показывать ему, как мне неудобно.

Возвращение моего Адама и этот контакт на мгновение вызвали чувство легкого успокоения.

Вдруг я услышала свистящий звук и почувствовала укол в грудь. Трость. Черт ее подери.

Я ненавидела трость. Она травмирует сильнее, чем все, что он испытывал на мне, но эта комнатка вполне для нее подходит. Вот плеть, например, если ею умело пользоваться, может давать по-настоящему чувственные ощущения, сравнимые со щекоткой. Трость же, пусть и при самом слабом ударе, заставляет меня вздрагивать. А сейчас не было даже намека на какую-то слабость.

Он дважды ударил меня по грудям, а потом, казалось, зашел со спины — сказать было трудно из-за мягкого ковра. Он ударил по заднице. Звук трости, рассекающей воздух, заставил меня поморщиться, но подготовиться к следующему удару времени не было, даже если бы я и знала, куда он придется. Неожиданно мое тело оказалось на линии огня. Он был безжалостным. Я старалась не вскрикивать, но боль становилась сильнее, а невозможность видеть Адама воспринималась, как ни странно, невосполнимой потерей.

Он долго и сильно бил меня, до такой степени, что я начала скулить себе под нос. У этой боли был грубый характер, и, невзирая на вибрации во влагалище, я старалась справиться с ней, чувствуя себя растерзанной под повязкой на глазах, пока продолжались жестокие удары. Неужели ему еще не надоело?

Но не тут-то было. Он часто останавливался, и я могла чувствовать, как он подвигается ближе. В какой-то момент он провел ногтем поперек нескольких отметин, которые образовались на груди, и я вскрикнула от боли. Он приложил палец к моим губам и с насмешкой прошептал в ухо: «Тс-с-с-с-с».

Во мне существуют два человека, которые противоречат друг другу. С точки зрения разума я понимала, что он просто пудрит мне мозги, запутывает меня, понимала, что напряжение настолько сильно только потому, что он предупредил меня об этом, но, по сути, это мой замечательный бойфренд Адам, которому я доверяю и который всегда начеку. Но лишенная разума часть моего естества была в панике, реагируя только на боль, адреналин и нервы, отчаянно надеясь, что все скоро закончится и мы сможем перейти к более легким упражнениям. Какая же моя часть победит? Разгадки не было. Но впервые за долгое время это была равноценная борьба.

Наконец он, слава богу, остановился. Я услышала звук палки, брошенной на диван. Все, что я смогла сделать — это не упасть в изнеможении на пол.

Я почувствовала, как он подошел поближе. Он схватил меня за затылок и толкнул вперед, и я решила, что наткнулась носом на выпуклость в его брюках. Я прижалась к нему, страстно и, наверное, жалобно. Я терлась об него лицом, чувствуя, как он напрягается навстречу мне. Я открыла рот — безмолвный, но красноречивый показатель направления, в котором я ждала развития действий. Он потрепал меня по голове.

— Еще минуточку подожди.

Я почувствовала всплеск разочарования, когда он схватил меня за связанные руки и поставил на ослабевшие ноги. Я слышала, как он взял блок управления и грушу от пробки, которая все еще была глубоко внутри меня, и сделал это сразу, как только я подумала, что могу споткнуться об нее и упасть. Он повел меня в спальню. Я даже не успела почувствовать облегчения, как он провел меня прямо через нее. Неожиданно под ногами у меня оказался холодный кафель ванной. Это было неожиданно.

— В ванну! — бросил он резко.

Я осторожно забиралась, нащупывая ногами опору. Я ничего не видела, а связанные за спиной руки делали меня неуклюжей и неустойчивой. Я обрадовалась, обнаружив, что ванна пуста; у меня мелькала мысль, что мы будем заниматься в воде чем-нибудь вроде игр с дыханием, но одна мысль делать такое без ободряющего зрительного контакта внушала мне страх.

Тем не менее все было нормально. Ширина ванны позволяла мне удобно стоять на коленях, ожидая всего, что бы ни случилось. Я слышала, как он расстегивает ширинку где-то рядом с моей головой, и на мгновение подумала, что я, наконец, попробую его на вкус — наверное, он посадил меня в ванну, потому что хотел кончить на мое тело и беспокоился, чтобы не испачкать что-нибудь в номере.

Но случилось не это. Одновременно произошло две вещи: затычка у меня внутри разразилась самой сильной вибрацией, и, принимая во внимание весь эротизм происходившего ранее, это означало, что мой оргазм, приближаясь, грохочет, как паровоз.

И Адам начал мочиться на меня.

Теплая струя ударила в грудь. Я окаменела. В голове произошло короткое замыкание. В то время как оргазм неуклонно нарастал, струя переместилась вверх ближе к плечам и обмочила мне волосы. Меня начало трясти, отчасти от оргазма, отчасти от шока. Я кончила, но крики мои были горькими. Как он посмел это сделать?! Мы всегда говорили, что это жесткое ограничение. Как он посмел сделать это?! На меня обрушилось несчастье, всепоглощающее отчаяние. Мне хотелось кричать и плакать, хотелось избить его, но я ничего не видела, и перепугалась, что ноги не послушаются меня, если я попробую встать. Стоны оргазма перебивались чередой глухих рыданий.

Руки Адама оказались на моей талии. Они прервали вибрацию, развязали веревки, крепившие затычку, и выдернули ее. Неожиданно вспыхнул свет — повязка была сорвана с глаз, и я уперлась взглядом прямо в него; его карие глаза расширились от беспокойства. Я моргнула, пытаясь навести резкость на что попало, и поняла, что не смогу — глаза были полны слез.

Мы всегда говорили, что это жесткое ограничение. Как он посмел сделать это?!

Он что-то говорил, но я несколько секунд не могла понять о чем. Он продолжал это повторять, пока наклонялся, снимал веревку с моих запястий, помогал подняться, снимал теплое полотенце с перекладины.

— София! Это была вода. Это была теплая вода. Просто теплая вода.

Я хлопала глазами, пытаясь понять, но голова не хотела работать. Он поднес стакан.

— Это — вода. Я поливал тебя ею изо рта.

Я кивнула. Он с облегчением улыбнулся, довольный, что я поняла его слова, что теперь я знаю, до какой степени он дурачил меня. Он целовал мое лицо, убирал с плеч влажные волосы. Влажные от воды.

— Милая, ты была великолепна. С тобой все в порядке? — Он снова целовал мне лицо, растирал руки, неожиданно похолодевшие до мурашек на коже. — Ты замерзаешь. Давай пойдем в постель на минутку.

Он наполовину повел, наполовину потащил меня назад в спальню, и мы вместе забрались на кровать. Тепло его тела и пухового одеяла, которым он накрыл меня, помогли мне немного прийти в себя. Он гладил мне спину, целовал, обнимал. Он снова был моим Адамом.

Мы целовались. Нежно занимались любовью. Медленно, ласково и чувственно. Это была возможность восстановить нашу связь, вернуть мне равновесие. Он медленно двигался надо мной, устроив руку у меня между ног и теребя клитор; он вызвал оргазм, который мы разделили на двоих и который я отдала ему добровольно вместо того, что он был вырван у меня силой.

Пока наше дыхание выравнивалось, мы, не шевелясь, лежали вместе в теплой постели, восстанавливая силы и зная, что у нас есть еще время до заказанного ужина.

Я посмотрела на груди и бедра — мне было любопытно увидеть отметины, оставленные тростью. Там ничего не было. Он сонно пробормотал, что пользовался тростью не настолько сильно, чтобы остались следы — удары только воспринимались сильными оттого, что все время он морочил мне голову. Мне нечего было возразить. Мне они казались сильными. Мне все казалось очень сильным.

— Я действительно думала, что ты… — мой голос звучал неуверенно, когда я начала, и прервался прежде, чем я сумела подобрать слова.

Он погладил мое лицо и поцеловал в губы.

— Я знаю, милая. Мне казалось, ты все поняла, когда я говорил о том, что с тобой не произойдет ничего по-настоящему страшного. Только когда тебя начало трясти, я догадался, что ты не поняла, — он опять поцеловал меня. — Мне так жаль, что для тебя это оказалось слишком тяжело.

Я обхватила его руками.

— Все нормально. Я в порядке. Просто в пылу происходящего я не поняла, что ты имел в виду под «страшным по-настоящему». Я попалась на удочку.

Он пристально посмотрел на меня.

— Но ты точно в порядке? Честно?

Я улыбнулась ему и кивнула.

— Честно. В порядке, — в первый раз я солгала ему.

Я все еще не могла до конца в это поверить. Он не мочился на меня, он не перешел моих ограничений. Облегчение было безмерным. Я могла доверять ему и впредь. Но пока я лежала и слушала его сонное дыхание, по моим щекам катились слезы. Была одна-единственная проблема.

Я не доверяла себе.

Глава 13

Встреча с бывшим

Это было действительно нелепо — как то, чего на самом деле не было, могло оказать такое сильное воздействие на мое сознание? Но так оно и случилось.

Стоит отдать должное Адаму. Он сказал, что собирался заморочить мне голову, и сделал это с грандиозным эффектом. Но он был милым после этого, действительно милым. Он понял, как это на меня подействовало, и приложил немало сил, чтобы разубедить меня. В переводе на клинический язык, он был квалифицированным и внушающим доверие доминантом. И более того, как мой бойфренд, он был любящим, и заботливым, и встревоженным.

В тот вечер, пока он дремал, я лежала с открытыми глазами, а в голове гудело. Потом мы ходили на этакий изысканный ужин — прекрасно приготовленные морепродукты и роскошного вида шоколадный пудинг привели меня в экстаз. Адам сделал мне комплимент по поводу моего платья, а у меня перехватило горло от вида его, облаченного в самый утонченный из всех его деловых костюмов. Это было романтично, весело, и Адам был на высоте. Нам было так хорошо друг с другом, как и всегда. Это было прекрасно, поистине прекрасно.

Проблема состояла в том, что в то время, когда я наслаждалась вечером, крошечная часть моего сознания металась, как обезумевшая. Это было похоже на звуковую дорожку: в целом я могла не обращать на нее внимания, но время от времени она звучала все громче и громче, и, в конце концов, я снова думала о том, о чем вообще не хотела задумываться.

Это была по-настоящему незабываемая ночь, прекрасная и романтическая.

А потом мы вернулись в номер. Тайком, на четвереньках пробрались на балкон, так что никто не мог нас видеть и, хихикая, как дети, лежали там раздетые на полу, и только запасное одеяло, украденное из гардероба, защищало нас от холодного бетона. Мы прижимались друг к другу, чтобы согреться, а потом к прижиманиям добавились ощупывания, и вскоре мы уже трахались, посмеиваясь, как неудобно быть сверху (на бетоне было жестко стоять на коленях), и наслаждались друг другом. Когда каждый из нас пришел в себя после собственного оргазма, мы обнялись и смотрели на звезды, а потом он поцеловал меня и сказал, как сильно любит меня. Я поцеловала его в ответ и сказала, что тоже люблю его.

Это была по-настоящему незабываемая ночь, прекрасная и романтическая — ну, настолько прекрасная и романтическая, насколько возможно, учитывая, что чуть раньше я была уверена, что Адам мочился на меня. А вот с этим были трудности. Я должна была найти силы избавиться от странного чувства, но в действительности это не получалось. И причина была во мне, а не в нем.

Часто после сексуальных игр в моем мозгу возникали яркие вспышки воспоминаний о том, чем мы занимались.

Когда я уже лежала в постели, мои мысли постоянно возвращались к тому моменту в ванной: нарастание оргазма, уверенность, что он мочится на меня. Две вещи непрестанно крутились в моей голове:

1) Я думала, что он мочится на меня, и не остановила его.

2) Я думала, что он мочится на меня, и все равно кончила.

Я знаю, некоторые люди наслаждаются подобными вещами, но для меня это всегда было жестким ограничением. Несмотря на то, что мои границы сместились за то время, что я была с Адамом, некоторые вещи остались за их пределами. Это были, естественно, все незаконные штучки; все, что может привести к травмам и повреждениям; все, что связано с унитазом; то, в чем участвует несколько партнеров (да, несмотря на то, что до этого у меня был секс втроем, я очень осторожно отношусь к неразберихе в отношениях, которая возникает, когда трое занимаются этим одновременно); то, для чего требуются иглы (да, я слабачка). Я верила, что он придерживается всех этих ограничений, и он действительно их придерживался.

А я — нет.

Я стыдилась своего бездействия. А еще отвращения к себе и бесхарактерности. Часто после сексуальных игр в моем мозгу возникали яркие вспышки воспоминаний о том, чем мы занимались. Чем более сильным было противостояние, тем больше была вероятность возникновения таких вспышек. Во время моих ранних D/S экспериментов именно они помогали мне примириться с мыслями и ощущениями, которые были вызваны моими новыми необычными экспериментами. Они были возбуждающими и полезными и позволяли мне прийти к пониманию эмоциональной стороны того, что я делала, и того, что делали со мной.

Но с последним экспериментом дела обстояли иначе: чем больше я о нем думала, тем более растерянной становилась. Во время любого другого, даже более вызывающего и болезненного D/S опыта в основе было удовольствие. Напряжение сил — да, очень часто стыд (но, я думаю, теперь совершенно очевидно, что мне это и нравится в определенной, кривой, плоскости). Этот случай отличался. Намерения Адама были самыми добрыми — дьявольскими, но добрыми: создать эротический эквивалент дома ужасов, где до смерти пугаешься собственных страхов, но выходишь с противоположной стороны целым и невредимым, с нервным хихиканьем и бьющимся от страха сердцем, и все из-за сценария, который существует лишь в твоей голове. Но я не могла отделаться от этого и, таким образом, обесценить свой ужас.

Думаю, я недостаточно пользуюсь стоп-словом, даже когда ход событий достигает той точки, когда все становится невыносимым. Черт побери, дважды из четырех раз я использовала его, потому что у меня до такой степени сводило ступни при связанных ногах, что просто было необходимо попрыгать и потрясти ими для восстановления кровообращения (так и вижу, как «соблазнительно» это выглядело).

Здравым умом я понимаю, что неправильно рассматривать использование стоп-слова как провал, но где-то в моей голове это так и воспринимается — ну уж если не как провал, то точно как поражение, когда впору размахивать белым флагом. Обычно это было нормально, потому что люди, с которыми я была раньше, учитывали мою неуступчивость, но здесь — здесь ответственность лежала на мне, а я отреклась от нее. Я просто окаменела.

Я попробовала найти рациональное объяснение. Я была потрясена. Все произошло слишком быстро. Где-то в глубине я знала, что Адам не мочится на меня — возможно, я могла заметить отсутствие запаха, или что вода была недостаточно теплой, или… но все казалось просто надуманным. Я чувствовала себя выбитой из колеи, и так длилось несколько недель.

Расширение границ — это естественный процесс, но в какой момент просто «далеко» переходит в «слишком далеко»?

Мы говорили об этом с Адамом; он хорошо меня знал и мог сказать, что все не совсем правильно, но я намеренно говорила с беспечностью, когда мы это обсуждали. Я отмахивалась от его извинений, потому что была твердо уверена: ему не за что извиняться; за это отвечала я. От его поддержки и доброты моя любовь к нему становилась сильнее. Он прижимал меня, гладил по волосам во время тех разговоров. Я думала, он считает, что мы уже пережили это, и все позади. Но, несмотря на наше возвращение к повседневной жизни — работа, обсуждение новостей, просмотр телевизора, встречи с друзьями и родителями — этот эксперимент наложил необъяснимый отпечаток на мое настроение и продолжал будоражить мою память в минуты покоя.

Он поставил передо мной вопрос: как далеко может зайти D/S? Расширение границ — это естественный процесс, но в какой момент просто «далеко» переходит в «слишком далеко»? Неожиданно мне показалось не совсем справедливым мое разочарование в Джеймсе, который оказался не способным продолжать причинять мне боль, когда перешел границы того, что он считал допустимым, безопасным и разумным. Ситуации были разными, но одинаково заставляли задуматься. Первый раз за много месяцев Джеймс снова возник в моем сознании. И это тоже казалось непостижимым.

Хотя увидеть Джеймса было, конечно, еще более непостижимо, чем думать о нем.

К этому времени минул почти год с нашей последней встречи. У нас тогда был в некотором смысле душевный обед, который, как я в то время надеялась, мог способствовать примирению, но вместо этого стал последним в череде все более отчужденных встреч и разговоров, которые канули в лету.

Последнее сообщение было моим, и оно осталось без ответа. Я решила, что слишком трудно жить в мире «если» и «может быть» и взяла на себя инициативу по отступлению — если можно назвать инициативой падение на дно безысходного отчаяния. В результате он не попытался связаться со мной, подтвердив мое решение.

И я пошла своей дорогой.

Но когда я увидела его в следующий раз, я, естественно, остолбенела.

Мы с коллегами праздновали в баре день рождения, когда я увидела около стойки человека, похожего на Джеймса. Это «узнавание» тех, которые в итоге оказывались посторонними людьми, много раз случалось со мной в первые месяцы после разрыва наших необычных отношений. Со временем это прекратилось, но нечто в этом парне — прическа или манера держать себя, а может быть, покрой костюма — оживило в моем сознании Джеймса. Черт, наверное дело в том, что я слишком много думала о нем накануне. Я мысленно отнесла это на счет «писеворота». Я знаю, это нелепое название, но, наименовав это происшествие так, чтобы было смешно, я пыталась сделать ощущения от всего эпизода в целом менее важными. Понятно, что одно дурацкое название само по себе мало что изменит; и в моменты печали, когда этот инцидент все еще всплывал у меня в голове, я стала задаваться вопросом — в свете того, как это повлияло на меня — была ли я права, пытаясь помочь Джеймсу преодолеть его сомнения насчет того, чем мы вместе занимались.

Я довольно долго пожирала взглядом мужчину у барной стойки, так что Марк, наш местный правительственный репортер и парень, с которым я рядом сидела на работе, ткнул меня локтем меж ребер.

— Софи, с тобой все в порядке? Ты выглядишь так, как будто сейчас начнешь пускать слюни.

Я позволила втянуть себя в диалог.

— Не-а. Я не распутничаю. Он не в моем вкусе. Просто мне показалось, я его знаю.

Шона, наш новостной редактор и вульгарнейшая тетка из всех, которых я встречала, повернулась посмотреть на него.

— Я бы хотела его знать. Попка симпатичная. Костюмчик тоже хорош и выглядит дорого. Бьюсь об заклад, он не против время от времени покупать всем по рюмочке, — она значительно посмотрела на Марка, который тяжело вздохнул.

— Ты проницательна, но, полагаю, моя очередь идти к стойке. Поможешь донести, Софи?

Я рассеянно кивнула и начала перемещаться вдоль деревянного стола, чтобы встать. И тут он повернулся.

Как будто он знал, что мы говорим о нем — хотя мы говорили негромко. Его глаза встретились с моими, и неуверенность узнавания сменилась удивлением. Он улыбнулся и помахал рукой.

Дерьмо.

Шона загоготала.

— Если он и не тот, с кем ты знакома, то явно тот, кто мечтает с тобой познакомиться. А спереди он гораздо лучше выглядит. Он один?

Произнести эти слова оказалось тяжелее, чем должно было быть.

— Я не знаю.

Я — трусиха. Я помахала ему, а потом прошла мимо, в сортир, в глубине души надеясь, что его успеют обслужить, и он уйдет до того, как я буду должна помочь Марку донести до стола напитки.

Полагаю, это был маленький шаг вперед, я чувствовала скорее раздражающую неловкость, чем вожделение.

Но не тут-то было. Он преспокойненько прохаживался мимо сортира, поджидая меня.

— Привет, София!

— Привет!

— Как ты? Мы не виделись целую вечность. Выглядишь прекрасно.

— Спасибо! У меня все хорошо, по-настоящему хорошо. Как у тебя? — светский разговор звучал нелепо, и у меня было желание сбежать подальше. Полагаю, это был маленький шаг вперед, я чувствовала скорее раздражающую неловкость, чем вожделение. Хотя, ничего не поделать, я заметила, что волосы по-прежнему падали ему на лицо — я никогда не могла подавить желание протянуть руку и убрать их. На всякий случай я опустила руку в карман.

Повисло молчание. Неужели мы закончили? Я очень надеялась, что да.

Он прочистил горло и жестом показал на столик позади себя.

— Ну вот. Я здесь с несколькими коллегами по работе, так что, наверное, должен вернуться к ним. Они, должно быть, думают, что я пытаюсь тебя подцепить или что-нибудь…

Он засмеялся, и я сдержала страстное желание дать ему под зад. Что такого невероятного в том, что люди думают, что он пытается подцепить меня? И почему вообще меня это волнует? Я не хочу, чтобы он «подцеплял» меня. Правильно? Господи, как все запутанно! Я думала об Адаме — простом, искреннем Адаме, чьи мысли были для меня открытой книгой — и вспомнила, что мне больше не о чем волноваться. Эта мысль заставила меня улыбнуться. Даже опустила на землю.

— Я тоже с компанией. Рада, что у тебя все хорошо.

— Я за тебя тоже. Нам нужно поскорее встретиться, выпить.

Я отмахнулась от него ничего не значащим «да», убежденная, что он и за миллион лет не соберется мне позвонить, и с прощальным звоном в ушах сбежала, чтобы забрать у Марка несколько кружек.

Он написал мне на рабочую почту прямо на следующий день, спрашивая, когда я хочу встретиться.

Я не знала, что ответить. Написать прямо: «Никогда» — казалось слишком грубо, в то же время сказать: «Я кое с кем встречаюсь» — звучало злорадно и выглядело так, как будто я решила, что он приглашает меня на романтическое свидание, а это было чересчур стремительно, учитывая, как все закончилось. Тем не менее я не хотела идти куда-то и выпивать с ним, что само по себе было прогрессом, поэтому, в конце концов, я проигнорировала это письмо, уверенная, что через день-два он забудет об этом.

Он не забыл.

В ту пятницу мы с Шарлоттой договорились встретиться после работы и выпить. Она работала весь день в городе, мы думали, что воспользуемся случаем и временем, когда на алкоголь действует скидка, и получим возможность поделиться нашими новостями. Насчет этого у меня было небольшое опасение — мы стали редко видеться с ней с тех пор, как наши отношения с Адамом приобрели серьезный характер, и я немного переживала, что она попытается начать разговор о его устрашающем сексуальном мастерстве, что вызовет у меня желание уйти. Или напиться.

Незадолго до того, как я должна была уйти из офиса, меня вызвали вниз на ресепшн расписаться за громаднейший букет цветов — весь в целлофане, лентах и зелени. Я чувствовала себя немного глупо, волоча его вверх по лестнице к своему столу, но не могла сдержать улыбку. Пока Шона порхала вокруг меня, нюхая лилии в центре букета, я вынула открытку.

Так что насчет той выпивки? — Джеймс х

У меня отпала челюсть, я ткнула открытку обратно в конверт и засунула себе в карман. Шона принялась хохотать, когда увидела выражение моего лица.

— Что, Адам прислал тебе на работу похабное письмецо?

Я засмеялась против воли.

— Это было бы прекрасно, — конечно, это была неправда, но наверняка было бы совсем уж неразумно признать перед своим редактором, что иногда по утрам, когда кажется, что я упорно отвечаю на электронные письма, я на самом деле обсуждаю с Адамом подробности того, что случится, когда поздно вечером мы вновь увидимся в нашей гостиной.

Я наклонила голову вниз и закончила печатать текст по отчетному заседанию совета, надеясь, что предательская краска сойдет с моих щек. Одно было совершенно ясно: очевидно, будет правильнее отправить официальное «спасибо, нет» в ответ на его приглашение.

Я решила, что самое простое — это написать ему письмо. Я понимаю, что это может выглядеть довольно малодушно, но в свое оправдание должна заметить, что наше общение по телефону нельзя причислить к разряду хороших. То же касается и личного общения. Письмо казалось самым безопасным. Все еще неудобным, учитывая обстоятельства, но самым безопасным.

Привет, Джеймс!

Пользуясь случаем, хочу поблагодарить тебя за цветы, они прекрасны.

Тем не менее я не уверена, что встретиться — это хорошая мысль. У меня сейчас есть парень.

Софи

Я понимала, что это слишком грубо. Я писала и переписывала с десяток раз, но мне не хотелось писать что-то такое, что бы звучало нарочито, как будто мне хотелось быть свободной, чтобы встретиться с ним, или что я активно не хочу с ним встречаться. К тому же я не хотела, чтобы это выглядело так, как будто Адам ограничивает мое общение, если Джеймс отлавливает меня просто для невинного трепа (хотя я была совершенно уверена, что это не так: передо мной стоял роскошный букет цветов).

Джеймс не ответил до того, как я ушла с работы. И я не была уверена, что вообще когда-нибудь ответит. Вряд ли он собирался задавать подробные вопросы о моей личной жизни. Я спешила на встречу с Шарлоттой, всей душой желая дать старт выходным.

Она выглядела прекрасно. С того момента, как Шарлотта ворвалась в бар, сняла шляпу, защищавшую ее волосы от дождя, и пальцем причесала кудри, одновременно читая коктейль-меню, она радостно болтала обо всем и казалась совершенно счастливой.

Невероятно, но факт, принимая во внимание наш разговор с Томом. После нескольких коктейлей я рискнула ее спросить, как идут дела. Я была совершенно уверена, что при этом она не станет строить хорошую мину, но в то же время казалось нереальным, что она счастлива, а он совершенно раздавлен. Разве что за последние недели произошли какие-то серьезные изменения.

Знаю, это выглядит, как любопытство. Но это не любопытство, а любознательность, чувствуете разницу?

— Ну что, как у вас с Томом дела?

Признаю, когда вопросы идут чередой, они работают как незаточенный инструмент, но к тому времени я уже приняла внутрь три коктейля и была не самым проницательным интервьюером. Что говорить, даже я не ожидала, что разговор пойдет в том направлении, в котором он пошел.

— Блестяще. Честно, он потрясающий. Не в эти выходные, в предыдущие, он организовал секс втроем с девушкой, с которой мы познакомились на манче. Она доминировала надо мной, а он — над нами обеими, — на ее губах играла улыбка. — Это было сильно. Сильно по-настоящему. Очень вызывающе. Это, как ни странно, напомнило мне тебя.

На мгновение я смутилась.

— Я сильно вызывающая?

Мои руки лежали на столе. Она нежно похлопала по ним, хотя не могу сказать, было это упреком или проявлением привязанности.

— Нет, это напомнило, как я доминировала над тобой.

Я вспыхнула.

Тот эксперимент был одним из катализаторов, которые привели меня к пониманию, что мне больше по душе романтические D/S отношения.

Это случилось незадолго до знакомства с Джеймсом. Я не жалею об этом, но тот эксперимент был одним из катализаторов, которые привели меня к пониманию того, что мне больше по душе романтические D/S отношения, чем доминант по договоренности. Перед этим Томас встретил Шарлотту, а потом мы все вместе познакомились там, что осталось в моей памяти как первый и последний манч. Мы хорошо провели время, флиртовали друг с другом, а один прекрасный выходной день завершили сексом втроем. Она заставила вылизать себе задницу — ну ладно, началось с того, что заставила, но потом я делала это добровольно — и отходила меня тростью. Они исписали меня, а потом занялись сексом, лежа рядом со мной. Это было впечатляюще, с целым букетом бурлящих эмоций, с разными видами боли и унижения, и на то время это был один из самых необыкновенных сексуальных опытов, которые я испытывала, хотя и не была убеждена, что желала бы повторить его снова.

Внезапно оказалось, что улыбаюсь я одна, хотя и застенчиво. Прежде чем пригубить коктейль, Шарлотта погладила пальцами мою руку.

— Это увлекательно. До тех выходных с тобой и Томом я никогда раньше не переключалась на доминирование. Я считала, что было бы интересно попробовать, но, пока не попробовала, не думала, что у меня к этому врожденный талант.

Я криво улыбнулась.

— Всеми доступными мне средствами, любовь моя, позволю себе не согласиться. Ты была врожденная сучка.

— Сучка или штучка?

— И то, и то. Определенно.

Шарлотта захохотала, и два парня за ближайшим столиком оглянулись посмотреть на нее, но она не обратила внимания. Шарлотта могла быть оглушительной, но меньше всего переживала по этому поводу. Беззаботность была одной из тех ее черт, которыми я восторгалась.

Она кивнула.

— Я для тебя много значила, правда?

Я выпучила глаза.

— Ты так думаешь?

Она усмехнулась.

— Тем не менее я неслабо позабавилась, наблюдая за твоей реакцией, когда пыталась предугадать, что ты будешь делать дальше, и прикидывала, как заставить тебя делать то, что мне хотелось. Я недооценивала психологическую сторону доминирования, пока не проделала это с тобой. Это было замечательно, я по-настоящему наслаждалась.

Ненадолго повисло молчание. Это был один из тех моментов, когда диалог может пойти по двум направлениям. Я могла сменить тему, а могла выразить определенный интерес, и она бы продолжала. Чувствовалась ли неловкость? Немного, но не слишком — мы с Томасом провели вместе недолгое время, и даже тогда ревности не было. Должна признать, что моей важнейшей эмоцией было жгучее любопытство. Семь бед — один ответ.

— Ты наслаждалась, но в твоих словах кое-где слышится «но».

Она кивнула.

— Бывали моменты, когда меня интересовало, что бы было, если бы это была я, и меня заставляли бы сделать то, что заставляли делать тебя. Писáли бы на мне, били.

Я почувствовала, что мне становится жарко, когда я думаю об этом. Я сглотнула и кивнула, неожиданно потеряв способность говорить — голова ослабела от порнографических мыслей.

— Я сказала Тому, что мне любопытно. Что я хочу секс втроем, где изначально я на твоем месте, и надо мной доминируют двое. И он быстренько переговорил с Джо, той девушкой с манча. По-настоящему весело смеется, дружелюбная, очень сексуальная, длинные темные волосы, зеленые глаза. Мы сходили, выпили немного, так что были уверены, что все вместе поладим, и в конце концов Том все организовал.

Ее глаза излучали энергию и воспоминания об эмоциональном возбуждении.

— Все это он организовал для меня!

Ее голос становился тише, и я наклонилась, чтобы слышать ее.

— Я не знала, когда точно это произойдет, пока не началось. Когда в субботу вечером у себя в гостиной он связал меня и надел на глаза повязку, я сначала думала, что просто мы вдвоем займемся сексом. А потом позвонили в дверь, и он пошел посмотреть.

— Ты сразу догадалась, что это она пришла?

На мгновение она смутилась.

— Не сразу. Я подумала, кто-то пришел что-то продать. Или это он как-то запудрил мне мозги. А потом я услышала, как этот кто-то вошел, и их бормотание стало громче. И я решила…

Я закончила предложение за нее.

— Что он на самом делеморочит тебе голову.

Она засмеялась и продолжила:

— Она не заговорила со мной, когда вошла, но принялась меня ощупывать. Не сексуально, просто как будто так и надо. Было похоже, что она оценивает меня, придавливая, сжимая, тыкая пальцем, проводя руками по мне, как будто выбирает кусок мяса.

У меня внезапно перехватило горло.

— И что ты чувствовала?

— Ужас. Неловкость. Стыд. Унижение. — Шарлотта криво усмехнулась. — Немыслимо. Это чертовски возбуждало.

Я улыбнулась в ответ.

— Ну, да. Всегда эта непонятная мешанина.

Шарлота кивнула и наклонилась вперед, стукнув своим бокалом о мой.

— Иногда приятно знать, что я не одна это чувствую. Это было действительно вызывающе. Она была безжалостна. Она всю меня отшлепала линейкой. — Лицо Шарлотты перекосилось от притворного негодования. — Это было больно по-настоящему. К концу процедуры все мое тело покрылось такими маленькими квадратными красными пятнышками.

Я мысленно представила ее бледную кожу, размеченную таким способом. Должна признаться, от этой мысли я напряглась. Я определенно не настроена на секс с кем-нибудь, кроме Адама. Но при воспоминаниях о нежной бледности ее кожи я почувствовала, что мысль об отметинах меня заинтересовала.

— Когда она отошла, они с Томом порассуждали, как хорошо помучили меня, какие виды боли я уже пробовала, нравятся ли они мне и чем он любит бить меня. Даже когда она меня била, я ее не интересовала по-настоящему. Мне казалось, как будто она забавляется с игрушкой, особенно это чувствовалось, когда они болтали между собой. Я была такая униженная и такая горячая! Я в полной мере ощутила, почему тебе это понравилось. А потом они трахались, а я смотрела, и это было единственное, на что я могла рассчитывать. Потом она сказала, что я должна ее поблагодарить за то, что она оттрахала его передо мной, и я это сделала. Это было очень забавно. Он так потрясающе организовал все, о чем я фантазировала, и даже больше.

Он так потрясающе организовал все, о чем я фантазировала, и даже больше.

Я улыбалась, вполне понимая ее удивление от действенности этого, и испытывала облегчение, видя ее явную привязанность к Томасу, который все организовал. Тем не менее меня тревожил один вопрос.

— Знаешь, меня кое-что интересует.

Она засмеялась.

— Давай, валяй, Софи. Я думаю, мы уже миновали этап светской болтовни.

Я усмехнулась.

— Между прочим, это гораздо более веселая тема, чем светская болтовня. Но мне интересно вот что. Ты чувствовала ревность или что-то в этом духе, когда наблюдала, как Том ее трахает?

Шарлота ответила не колеблясь:

— Вообще ничего подобного. Ну, посуди сама, мы же с Томом не встречаемся как пара. Мы друг с другом не по этой причине. У нас с ним точно такая же договоренность, как и у тебя была с ним. Просто море развлечений. Он мне не бойфренд. Да я и не хочу, чтобы он был им. И ему не нужна подружка.

Тут я сделала вид, что у меня неожиданно появился глубокий интерес к винной карте. Боже. Бедный Том. Я подумала, что пришло время сменить тему.

Остаток вечера пролетел быстро. Мы с Шарлоттой посплетничали о работе, она еще раз сказала мне, что никогда не видела Адама таким окрыленным (что еще раз заставило меня улыбнуться), мы поспорили о том, какой фильм стоит посмотреть в следующую субботу, на которую мы запланировали всеобщую вылазку. Было весело, именно так, как и должно быть в пятницу вечером после длинной рабочей недели.

Казалось расточительством оставлять цветы Джеймса на работе, но я ни в коем случае не хотела нести их домой — я, конечно, не эксперт по этикету, но, по-моему, это очень плохие манеры, и они могли бы усугубиться тем, что букет выглядел невероятно дорого, а Адам все еще беспокоился о своем финансовом положении. Вместо этого я отдала их Шарлотте, когда, мы, шатаясь, пошли — каждая своей дорогой. Поскольку переживала, что они от Джеймса. Я подумывала сказать Адаму, что Джеймс связывался со мной, но не была уверена, что подумает обо мне Адам, когда узнает, что я получаю букеты цветов от кого-то еще. Так что я смолчала, просто время от времени это всплывало в моей памяти.

Потом я поняла, что это было ошибкой — как будто я солгала ему своим молчанием. Но в то время, когда я в хорошем настроении направлялась домой, я чувствовала себя очень удачливой от того, что у меня с Адамом такие честные и преданные отношения, и с нетерпением ждала чудес от предстоящих выходных дней.

Знаю: я была идиоткой.

Глава 14

День рождения

Понемногу все приходило в норму. Ну, то есть те дела, которые касались меня и Адама. Через некоторое время страх перед «писеворотом» начал слабеть, и я пришла к пониманию, что моя реакция не была знаком того, что я низко пала. Мои ограничения остались при мне, и Адам — как он потом доказал — продолжал их уважать. Даже фатальное чувство, что я как-то разочаровала его или подвела тем, что у меня не хватило сил выдержать его мистификации, начало затухать. Я стала чувствовать себя лучше, накал эмоций спал. Джеймс тоже отошел на задний план. Наступило расслабление.

Адам выдержал все это с честью — любящий и непристойный, он был, без сомнения, причиной того, что я смогла со временем восстановить равновесие. Хотя я больше мысленно не закатывала глаза, когда он спрашивал, помню ли я стоп-слово перед тем, как начать что-то особенное.

Я решила взять инициативу в свои руки и показать ему, что готова к новому эксперименту.

Дело в том, что с тех выходных мы не делали ничего потрясающе-насыщенного. Я не могла решить, успокаивало меня это или немного разочаровывало. Каждую ночь у нас был секс (за исключением одной ночной смены, когда я добралась до дома измотанная и обессиленная), и каждую ночь мы допоздна болтали на непотребные темы, но явно говорили о D/S больше, чем делали. Не думаю, что каждый из нас что-то делал умышленно, но так уж сложилось — и виной тому были повседневные дела, которых всегда хватало, визиты к нашим родителям, работа у меня и создание бизнеса у него. Но даже самое заурядное течение жизни может быть чуточку веселее, если добавить немного экстравагантности — и я решила взять инициативу в свои руки и показать ему, что готова к новому эксперименту (хотя маловероятно, чтобы он взорвал мне мозг).

Был день его рождения. Я знаю, о чем вы подумали, но это не вызвало у меня желания снять особенный коттедж или найти способ раскачиваться на люстре. Мой план, по большей части, был абсолютно рациональным. Адам по-настоящему много работал, так что за несколько недель до этого я предупредила его, чтобы он выкроил выходные сразу после дня рождения, и я смогла бы увезти его из дому и немного побаловать. Что я и сделала.

После долгих поисков в Интернете и рассматривания гостиниц я нашла кое-что, доступное по цене и выглядевшее достаточно романтично и подходяще для приятного проведения выходных. Надо сказать, что с моим чувством ориентации, которое оставляет желать лучшего, и с моей оценкой времени поездки, которая обычно слишком оптимистична, нам потребовалось семь часов, чтобы доехать туда. По дороге мы останавливались пообедать, но время в машине — воспоминания под музыку, которую я выбрала с его iPod, и разговоры обо всем, начиная с того, какими подростками мы были, и кончая последними альбомами, которые купили, — просто напомнило мне, как я люблю быть рядом с Адамом. Даже когда разговор умолкал, в то время как города и поселки уступали дорогу сельской местности, это было лишенное напряженности молчание двух людей, которые наслаждаются обществом друг друга, но в равной степени счастливы наедине со своими мыслями и взглядами. Мы зарегистрировались поздно — очень поздно! — и быстро нырнули в постель, счастливые от того, что можем начать использовать наступающее утро.

После плотного завтрака мы воспользовались возможностью прогуляться к ближайшей деревне и, получив инструкции (Адам соблюдал курс — оно и к лучшему), проложили наш маршрут вдоль подъездной дороги и тропинке вокруг полей. Когда мы добрались до деревни, то обнаружили, что она состоит из одного крошечного магазинчика и паба-гостиницы. Мы заскочили в магазинчик, где я купила кипу газет, а потом пошли в паб. Это казалось немного неудобным, потому что было только около одиннадцати утра, но мы были полны надежд, что нам удастся получить по чашечке чаю. Знать бы все наперед! Хозяйка, как показалось, серьезно отнеслась к чаю и скоро удобно устроила нас в пустой задней комнате с чашками, блюдцами и чайником, которого хватило бы на шестерых.

Некоторое время мы сидели, разговаривали, грели руки о чашки — до тех пор, пока я не заметила, что Адам все больше и больше присматривается к телевизору, который размещался в одном из углов комнаты. Я не обиделась, просто стало интересно. К тому времени я уже достаточно хорошо его знала, чтобы понять, что должно происходить что-то особенное.

— Как думаешь, у них есть спортивные каналы? Скоро начнется второй отборочный тур.

До того, как мы начали встречаться, я даже не представляла, что это значит. Теперь я не только изучила всю терминологию крикета, но и знаю, насколько он его любит. Адам постеснялся, но я просто рассмеялась, так что мы все же спросили. Вот так прогулка по холмам и бегство в целом от всего суетного в первый день романтических выходных в честь дня рождения Адама и завершились шестью часами чаепития из бездонного чайника. К тому же выяснилось, что покойный муж хозяйки любил крикет — это, похоже, и предопределило ее симпатию к Адаму. За это время я прочитала все газеты, а Адам насладился телетрансляцией матча. Когда после большого позднего обеда — показалось невежливым не заказать еду после того, как мы так долго пили чай, — мы пустились в обратную дорогу, Адам с некоторым злорадством сказал: «Англия, как всегда, впереди. Что за чудесный день!»

Естественно, в этом тоже должно было присутствовать какое-то извращенное удовольствие.

Возвращаясь в гостиницу, мы промокли до нитки, так что нашли прибежище на территории бара, где горел приятный открытый огонь. В этот раз напитки были уже алкогольными. Свой я допила первая — и потому, что нервничала, и потому, что на мне лежала кое-какая организационная работа. Адам жестом спросил, не хочу ли я еще, но я отказалась, пока щеки не покрылись румянцем — ничего не могу с этим поделать, — и сказала ему, что у меня приготовлен для него сюрприз, и он должен дать мне десять минут, а потом возвращаться в комнату.

Я сказала ему, что у меня приготовлен для него сюрприз, и он должен дать мне десять минут, а потом возвращаться в комнату.

Вы бы видели его лицо! Мы делали множество непристойностей вместе, но он по-настоящему любил, когда я тайно что-то планировала для него. Он поднял бокал в шутливом тосте.

— Это действительно самый лучший день рождения из всех.

Я улыбнулась в ответ.

— Ха! Слишком рано судить об этом. Ты еще не знаешь, что я приготовила. Увидимся через десять минут!

И я двинулась вверх по лестнице.

Я никогда не была поклонницей нарядов, даже на костюмированных вечеринках; еще меньше меня это волновало в отношении секса. Мне всегда казалось, что я выгляжу смешно, и от этого я становилась неловкой. Еще в те давние годы, когда я была школьницей, я никогда не разносила пиво зрителям крикета, определенно не годилась в чирлидеры, и когда в одиннадцать лет захотела стать Чудо-Женщиной [16], то не собиралась одеваться, как она. А вот Адам любил переодевания. С самого начала он сказал мне, что любит белье, костюмы, униформы и разные материалы, например, кожу и латекс.

Я посмеивалась над ним. Закатывала глаза, когда видела, как он прикипал взглядом к моим длинным полосатым гольфам. Скоро стало очевидно, что во всем этом он любит усиление, колорит и игру воображения. Это не было обязательным условием и единственным способом, который позволял ему наслаждаться сексом, и он не настаивал, чтобы я наряжалась для него. Но с тех пор, как я совершенно точно определила, насколько он это любит, я стала получать удовольствие, иногда делая это, чтобы порадовать Адама и увидеть, как загораются его глаза.

Это совсем не значило, что мысль об этом перестала казаться мне глуповатой, не говоря уже о нервотрепке. Первое время, когда я наряжалась для него, я изобрела импровизированную школьную форму, состоявшую из серой юбки до колен, белой блузки, длинных носков и старого галстука, купленного на благотворительном базаре за пятьдесят пенсов. Он приходил навестить меня и обнаруживал, что я стою на коленях с завязанными глазами (скорее ради моего удобства, чем для него). Когда под конец он срывал повязку, и я видела, с каким обожанием он смотрит на меня, наряженную в то, что я считала маскарадным костюмом, я начала пересматривать свои взгляды. Было похоже, что он не может оторвать от меня взгляд, голодный и похотливый, от чего я чувствовала себя немного увереннее, что, естественно, не мешало мне краснеть. Он всегда дарил мне хорошие ощущения, даже когда унижал мое достоинство, но от того, как он смотрел на каждый мой новый наряд, по мне бегали мурашки.

Когда впервые я надела для него корсет, он фактически пригвоздил меня к кровати и целую вечность целовал мне груди, пока они не набухли под тесным одеянием. И дело было не только в сексуальных нарядах. На свадьбу друзей я надела скромное платье в стиле 50-х из ткани в мелких вишенках. В течение дня я ловила на себе его пристальный взгляд, который уже знала и любила, взгляд, предвещавший то, чего — увы! — мы явно не могли сделать в приличном обществе. Когда мы вернулись в заказанную накануне гостиницу, то вцепились друг в друга голодным поцелуем, едва успев закрыть дверь. Конечно, он немного забраковал сдержанность наряда, когда мне пришлось снимать бретельки с шеи и обнажать грудь перед тем, как задрать многослойную юбку, чтобы прижаться к нему. Но в целом это выглядело достаточно непристойно, если не придираться по мелочам.

Когда впервые я надела для него корсет, он фактически пригвоздил меня к кровати и целую вечность целовал мне груди.

Из наших тихих ночных разговоров в постели я знала, что он большой фанат латекса. У меня не было никакого опыта обращения с латексом, а стало быть, и мнение о нем не сложилось. Но достаточно сказать, что я была большой фанаткой Адама. И это был день его рождения.

Я заказала наряд через Интернет. У платья была умеренная цена, а когда я примерила его, то была удивлена не столько тем, как оно сидит, выделяя все нужные изгибы и не заставляя меня чувствовать неловкость от неровностей моего тела, а сколько тем, какие ощущения оно дает. Моей коже было очень приятно, и я поймала себя на том, что поглаживаю его, проводя руками по бедрам и наслаждаясь ощущениями на кончиках пальцев. У платья была молния, начинавшаяся от самого низа — примерно от середины бедра — и кончавшаяся на шее. Протестировав ее, я решила, что если расстегнуть молнию чуть ниже, изобразив намек на декольте, то это укажет Адаму, так сказать, направление движения. Наличие молнии было невероятно полезно — она облегчала неизбежную борьбу с платьем при попытке отвоевать себе место в тугом латексе. Тем не менее бороться все-таки приходилось.

Я быстро переоделась. Пришлось здорово помахать руками, но мне удалось уложиться в оговоренное время. Когда через пятнадцать минут — он хотел быть уверен, что мне хватило времени на подготовку — я услышала, как он вставляет входную карточку в замок двери, то едва успела справиться с тяжелым дыханием после физических упражнений. У меня была одна надежда, что красные пятна на моих щеках будут смотреться все же обольстительными, а не горячечными.

Увидев меня, он на самом деле ахнул, что я приняла за добрый знак. Я ожидала его, стоя на коленях и скрестив за спиной руки — это означало, что я могу не беспокоиться насчет нервного подергивания пальцев, к тому же это выгодно выпячивало мою грудь вперед. Я все еще стеснялась и специально пригасила свет в комнате, хотя с опозданием поняла, что не приняла во внимание лунный свет, лившийся из окна — но взгляд его глаз добавил мне уверенности. И похотливости. Все его выражение лица прямо кричало: «Это потрясающе! Как будто у меня сегодня день рождения!» А так ведь оно и было.

Он подошел ко мне и присел на корточки, так что оказался почти на уровне глаз. Он протянул руку и потрогал платье, проведя рукой вверх-вниз по моему телу, потом цапнул, как будто хотел отхватить руками как можно больше от моих покрытых латексом грудей.

— Твою мать!

Это не было похоже на ту реакцию, которую я привыкла получать на свои наряды. Я говорю это безо всякого чувства жалости к себе — это реальность. Я мало пользуюсь косметикой, владею бóльшим количеством футболок, чем платьев, и не научилась ходить на каблуках. Я улыбнулась ему. Его реакция была именно такой, на какую я и рассчитывала. На самом деле даже больше. Такое явно поднимает самооценку.

Он нагнулся, чтобы поцеловать меня, и я пылко выгнулась ему навстречу. Когда наши языки соединились, он продолжил водить по мне руками. Прошло много времени, прежде чем он встал передо мной. Он начал расстегивать джинсы, но я протянула руки и, положив свои поверх его, остановила. Он сверху посмотрел на меня с поднятыми бровями. Могу точно сказать, что он прикидывал, то ли схватить меня за запястья и восстановить контроль, то ли посмотреть, что я задумала. У меня почти заложило горло, когда я готовилась заговорить, но я заранее продумала этот момент, неоднократно прокрутив его в голове. И я прошептала:

— Можно мне?

Он ответил на улыбку, и когда я начала двигаться, помог мне встать. Как только я оказалась в вертикальном положении, то обхватила его шею и принялась страстно целовать. Я толкала Адама своим телом, а своим языком — его рот, управляя поцелуем, дразня его и заставляя стонать, пока его руки ощупывали мою задницу. Я улыбнулась и продолжила ласкать его язык своим, одновременно немного поворачиваясь вместе с ним, пока его спина не оказалась рядом с кроватью. Я оторвалась от него, нежно толкнула его на матрас и, немедленно последовав за ним, вползла на его тело, целуя с прежней силой. Его руки снова гладили и ощупывали меня поверх платья.

Я не стала бы приписывать Адаму черты свитча. По его собственному признанию, он был слабаком, когда дело касалось боли, и ему не нравилось быть униженным и оскорбленным. Тем не менее время от времени ему действительно нравилось просто лежать на спине и до потери сознания наслаждаться моими ласками. Его устойчивость к ласкам была явно выше моей, и он, конечно, не фыркал, когда я замедляла темп по мере того, как он приближался к оргазму — я иногда делала такое, что мир переворачивался вверх ногами.

Время от времени ему действительно нравилось просто лежать на спине и до потери сознания наслаждаться моими ласками.

Я могла целовать его, лизать или сосать, растирать плечи или скрести между ключицами. Как правило, я делала это, когда он был расстроенным или усталым. Он говорил, что это вносит приятные изменения и позволяет ему отключиться. Он замечал, что ему нравятся интеллектуальные трудности во время доминирования надо мной, но это значило, что ему всегда приходилось уделять пристальное внимание и планировать каждый следующий шаг. Этот же способ он воспринимал так, как будто его балуют без необходимости думать самому — взамен он просто расслаблялся. Он очень редко просил об этом, но я всегда знала, когда это случится, и — посмотрим правде в глаза — я больше всех могла иметь отношение к такому удовольствию. Я любила заботиться о нем таким образом, для меня это был сокровенный способ показать ему, как сильно я его люблю.

Так что, когда я овладела его запястьями, твердо отвела его руки от своего тела и заложила их ему за голову, он не стал жаловаться. Он просто улыбался с нетерпением. Я потянулась к тумбочке, взяла небольшой кусок веревки, который захватила специально для этой цели, обмотала ему запястья и привязала их к изголовью кровати. Это была довольно слабая попытка подчинить его, и я уверена, он абсолютно легко мог выпутаться — у меня нет способностей Адама к искусству сибари, я плохо вязала узлы, еще когда была в младших скаутах — но он явно не хотел высвобождаться, так что я зря потратила столько времени, переживая об этом.

После того, как он был связан, я уселась на него верхом и почувствовала его эрекцию, сквозь джинсы напиравшую на мой зад. Я пошевелила бедрами, заставив его снова задохнуться, и подмигнула ему.

Я двигалась вниз и медленно расстегивала его рубашку, нежно касаясь кожи и гладя ее по мере того, как она открывалась моим глазам. Добравшись до последней пуговицы, я распахнула рубашку и бросилась вниз поцеловать его снова, на этот раз убедившись, что трусь латексом вверх и вниз вдоль его голой груди и живота так, что заставляю его вздрагивать. Я двигалась вниз, начиная от губ, целовала подбородок и шею, а потом возвратилась к уху. Куснув за мочку, я прошептала ему, чтобы он устраивался поудобнее, потому что ему предстоит провести в таком положении некоторое время. При этих словах он дернул тазом и испустил глухой рык — в нем слились возбуждение и неудовлетворенность, звук, который неоднократно издавала я сама.

Я позволила своим губам и языку исследовать его плечи, а затем спустилась по телу вниз. Я сосала и гладила его соски, иногда легонько показывая зубы, просто чтобы напомнить ему обо всех тех случаях, когда он кусал меня, что вызывало у него смех. К тому же я все время убеждалась, что он чувствует на себе прикосновения латекса, так что к тому времени, когда мои губы оказались у его пупка, он извивался и стонал почти непрерывно. Мне нравилось смотреть, как он рвется из своих пут, выгибая спину. Взгляд его становился отчаянным, а как раз этого я и добивалась. Кроме того, для меня это было в новинку. Я улыбнулась ему. Я не могла сдержаться. Мне было интересно, увидел ли он мое самодовольство.

Добравшись до ремня на джинсах, я медленно расстегнула пряжку. Он нетерпеливо приподнял бедра, и я сумела стянуть их. Пользуясь возможностью, мне удалось одновременно снять и носки — они никогда не выглядели сексуально.

Его возбуждение прорывалось сквозь боксеры. Я не смогла удержаться и быстро лизнула ткань, заставив содрогнуться все его тело. Мне нравилось, что он становился таким чувствительным, когда я дразнила его так, как сейчас.

Я стянула боксеры вниз и увидела, как его набухший член вырвался на свободу, выглядя толще, чем обычно. Так заманчиво было взять его в рот прямо сейчас, но у меня был план, которого я придерживалась.

Я расставила колени по обе стороны от него и снова улыбнулась. Адам выглядел по-настоящему сонным, когда уставился в сторону. У него пересыхали губы, и он постоянно их облизывал. Если бы я была на его месте, то наверняка уже умоляла бы его потрогать меня прямо сейчас. Его самоконтроль всегда был намного больше. Но, конечно, разница состояла в том, что я не настаивала, чтобы он просил.

Я потрогала его, но, может быть, не совсем так, как он надеялся. Я нежно провела ногтями вверх по бедрам, в сантиметре избежав прикосновения к члену, потом двинулась прочь, царапая его тело, — и обратно. Самым интересным при этом было наблюдать, как его член подергивается, когда я приближала к нему руку, как будто невольно пытается заставить меня дотронуться. Я стала влажной — ну, хорошо: более влажной — пока смотрела на это и на его сосредоточенное лицо в то время, как он стонал себе под нос.

Я улыбнулась.

— А ты мурлычешь.

Он мотнул головой.

— Дорогая, я не мурлычу. Я тихо рычу.

Я засмеялась.

— Правда? В таком случае я подольше подержу тебя.

Звук, который он издал после этого, совершенно определенно был рыком.

Мне понравилось мучить его так, и я продолжила это делать дольше, чем планировала, временами наклоняясь и целуя его бедра и живот, все время осторожно обходя член. Я могла видеть, как увлажнился его кончик, и гордилась своей стойкостью. Правда, не была уверена, что он согласен со мной.

Я поднялась и отошла от кровати. Его стоны разочарования вызвали у меня смех. Он явно был на грани отчаяния.

На минутку я ушла в ванную и вернулась со второй частью сюрприза. Я привезла из дому бутылку шампанского, а ведерко для льда и бокалы по моей просьбе мне одолжила гостиница. Все это выглядело классически, если не обращать внимания на распутное латексное платье и его одиноко стоящий член.

Я поставила ведерко на прикроватную тумбочку и обрадовалась, что удалось выбрать бутылку, которая открывалась не очень трудно. Медленно наполнив только один фужер, я глотнула из него, в то время как он, забавляясь, но одновременно с некоторым смущением наблюдал за мной.

Когда во второй раз я поднесла фужер к губам, то набрала в рот побольше шампанского. Только вместо того, чтобы выпить холодную и шипящую жидкость, я задержала ее во рту, потом забралась обратно на кровать и обняла губами его член.

Адам вскрикнул, когда я пролила на него шампанское перед тем, как начать двигаться вверх и вниз. Он снова принялся бормотать ругательства, в которых особое место занимало слово «гребаная» — это все были хвалебные слова, правда, в слегка агрессивной манере. Я смотрела ему в глаза и улыбалась, а шампанское нагревалось и теряло свои пузырьки. Я отняла рот и сглотнула, прежде чем потянуться за следующим глотком и повторить всю процедуру.

По мере того, как пустел мой фужер, я смачивала его губы, и он тоже смог ощутить вкус шампанского. Хотя мой способ пить нравился мне больше. Правда, он не годился для приличной компании, но на нас действовал хорошо.

Для начала я приложила руки к стволу и яичкам, массируя и дразня, пока двигала языком по его телу. Я сменила положение, так что колени стояли на кровати, а мой зад был обращен к нему. Из такого положения он мог заглянуть мне под латексное платье. На мне не было белья, и к тому времени я была уже очень влажная. Я краснела от мысли, что он там видит, хотя еще раньше он говорил мне об этом и называл своей грязной девчонкой.

Я увеличила темп и услышала, как ускоряется и становится поверхностным его дыхание, что могло означать только одно. Пришло мне время остановиться.

Я думала, он мог сойти с ума от такой степени домогательств, но хотела преподнести еще один подарок, прежде чем окончательно подарю ему облегчение. Я проползла вверх по кровати и оседлала его лицо, так что его пристальный взгляд упирался в мой источник влаги.

Он любил забираться под меня, и одна из любимых его позиций заключалась в том, чтоб я скакала на его лице. Я знаю, предполагается, что фейс-ситтинг — основа женского доминирования. Но не для Адама. Он говорил, что его не особенно волнует, если это не очень вяжется с доминированием, его лично это заводит. Он не обременял себя попытками сохранить дух превосходства — это объясняло его дикарские танцы по спальне в голом виде по субботним утрам, во время которых он пел мне серенады под первую попавшуюся музыку, которая лилась из радиоприемника. Он знал, что, когда придет время, я без лишних слов подчинюсь ему; в остальном же мы могли быть самими собой.

Конечно, я не собиралась давать ему с легкостью то, что он хотел. Я удерживалась в сантиметрах от его лица и медленно заворачивала платье, так что смогла расставить ноги чуть шире. Я опустилась ниже и осторожно провела пальцем вверх и вниз по своим губам. Он любил наблюдать, как я мастурбирую. Обычно мне было немного стыдно делать это, но в данном случае, дразня его таким образом, я смеялась в то время, как лицо мое пылало.

Он знал, что, когда придет время, я без лишних слов подчинюсь ему; в остальном же мы могли быть самими собой.

Выяснилось, что он в состоянии быть гораздо более разговорчивым, чем я, окажись на его месте, и начал рассказывать мне, как он любит наблюдать за мной, и как его это заводит. Я протолкнула пальцы глубоко внутрь себя и застонала, когда поняла, как отчаянно наравне с ним жажду облегчения. Я вынула руку и обвела его губы, покрывая их своей влагой. Он жадно облизал их, а потом принялся нетерпеливо сосать мои пальцы.

Я терла себя, а он в это время шептал мне развратные вещи, практически умоляя разрешить ему полизать. Я сдерживалась, сколько могла, но, в конце концов, его предложение было слишком заманчивым, чтобы отказаться, и я опустилась на его рот.

Язык Адама был внутри меня в течение секунды, пробравшись так глубоко, как я не представляла возможным. Веревки натягивались, когда он шевелил головой. Он отчаянно пытался попробовать меня на вкус, лизал меня и стонал во время этого. Он на секунду вынул язык, чтобы ударить меня по клитору, и снова вернул его, чтобы трахать меня. Мы оба обезумели. Когда я приблизилась к оргазму, то на несколько секунд приподнялась, позволив ему еще раз глубоко вздохнуть, а потом провалилась снова, и, держась за спинку кровати, как за опору, принялась скакать на его лице, пока он лизал и сосал меня.

Мое тело опало, когда я кончила, на мгновение я перестала владеть собой, возвращаясь к реальности с тяжелым дыханием и той неловкой послеоргазменной мыслью: «Ой, не задавила ли я его?!» — непременным риском фейс-ситтинга. По счастью, я его не задавила. С дрожащими ногами я сползла с Адама и улеглась рядом, избегая смотреть на его лицо, насквозь пропитавшееся моими выделениями. Не помогло и то, что он улыбался от уха до уха.

Я обхватила его руками и зарылась лицом в шею, что не только было приятно мне после оргазма (я часто чувствую себя немного прилипчивой сразу после этого, но Адам хорошо взбадривает), но еще и означало, что Адам снова чувствует своей кожей прикосновение латекса. Я посмотрела вдоль его тела, и за пульсирующим членом увидела сведенные пальцы ног. Бедный парень! Я должна что-то делать, не теряя ни минуты, как только восстановлюсь.

Все-таки мне потребовалось некоторое время, и я чуть не уснула в послеоргазменном блаженстве, как Адам вдруг громко прочистил горло, а когда я посмотрела на него, поднял брови.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — улыбнулась я.

Он испустил возглас раздражения, и я немного поиздевалась над ним, прежде чем смягчиться и отползти назад по кровати. Я оседлала его еще раз, но, опускаясь, умышленно прижала член к его животу. Он застонал, когда я задвигала бедрами, скользя вверх-вниз по его стволу, и не разрешая ему пробраться внутрь. Наконец он прошептал: «Ну пожалуйста» — и я сжалилась, слегка приподнялась и пропустила его внутрь себя.

Его стон облегчения был таким сильным, что на мгновение я было подумала, что он кончил сию же минуту. Честное слово, я не осудила бы его — до этого момента я дразнила его уже целую вечность. Но потом он начал двигать тазом, пытаясь трахать меня. Тем не менее мне еще не хотелось быть подконтрольной, поэтому я прижала его к кровати. Он затих. Мы оба замерли, и, не двигаясь, внимательно смотрели друг на друга, ожидая увидеть, как будут развиваться события.

Я улыбнулась ему.

— Твой самоконтроль выше моего.

Он кивнул.

— Но ты добрее относишься ко мне, чем я к тебе.

Я кивнула и нагнулась поцеловать его.

— Тем не менее это хорошо. Это просто забавно, как ты понимаешь.

Он засмеялся.

— Я это припомню тебе, когда в следующий раз сердито посмотришь на меня.

Медленно я потянулась и расстегнула молнию на платье, сильнее обнажая ложбинку между грудями и демонстрируя их. Я нагнулась вперед и подарила их ему, и он принялся жадно лизать и сосать их. Я расстегнула молнию еще ниже, чтобы они стали ему еще доступнее, и он по очереди взял в рот соски, толкая их языком. Больше я не могла сопротивляться и начала двигать бедрами — вверх и вниз, вперед и назад — вокруг его члена. Он стонал и задыхался в моей груди, пока я его трахала, все быстрее и быстрее.

Он вырвался на свободу из моих грудей и простонал:

— Пожалуйста, можно мне кончить?

В первый раз он просил меня о подобной вещи, хотя впоследствии он произносил эти слова, потому что, по сути, не хотел разрушать никакие другие мои планы больше, чем просить разрешения. И никто меня не переубедит.

— Конечно, можешь, — сказала я больше от удивления, чем по какой-то другой причине. Все это время я не прекращала двигаться.

Он закричал, когда кончил. Если до этого другие постояльцы отеля не подозревали, что мы занимаемся сексом, то теперь знали наверняка. Наверное, завтра с утра еду придется заказывать в номер. Я почувствовала, как его член дернулся и наполнил меня. Казалось, этот оргазм длился вечно, прежде чем он, обессиленный, свалился на бок, закрыв глаза.

Я быстро развязала ему руки. Он сказал, что немного поспит.

Если до этого другие постояльцы отеля не подозревали, что мы занимаемся сексом, то теперь знали наверняка.

Я встала, сняла латексный наряд и некоторое время всей кожей наслаждалась прохладой воздуха после теплой тесноты платья, а потом вернулась в постель, чтобы прижаться к нему. Я спросила, понравился ли ему мой подарок, но он уже давно спал — я не обиделась и приняла это как знак, что все прекрасно удалось. Я посмеялась над ним за это, когда он чуть позже проснулся, но потом он попросил шампанского, и мы все начали сначала.

Все окончилось тем, что на следующее утро мы завтракали в номере. Просто показалось, что это менее стыдно. К тому же это значило, что нам не нужно было одеваться.

Глава 15

Признания

Не рассказать Адаму, что Джеймс присылал цветы, — одно дело. Совсем другое — когда он неожиданно появился в моем офисе; казалось, об этом я обязана рассказать, и неважно, насколько это неудобно.

Прошла неделя, а может быть, две после дня рождения Адама. Тогда на работе у меня было несколько бешеных недель, но большое обновление, над которым мы все работали, подходило к концу, и я с нетерпением мечтала пережить остаток рабочего дня, чтобы потом отправиться на соответствующую случаю пьянку.

Я выскочила купить сэндвич, и в этот момент почти буквально налетела на Джеймса. Первой моей мыслью было подозрение. Его офис располагался на другом конце города, так что шанс, что он просто прогуливался мимо в середине рабочего дня, был очень слабым. Он поднял руку и приветственно помахал, в то время как я хотела притвориться, что не увидела его. Я вообразила, что он станет преследовать меня, если я просто сбегу.

— Привет, — улыбнулся он.

— Привет. — Я не улыбнулась. Было очень неловко. Я и в лучшие-то времена не знаю, по каким признакам определять дальнейшее развитие ситуаций. Мой опыт общения с Джеймсом свидетельствовал о том, что мне труднее предугадать его, чем кого-либо. Больше я ничего не говорила.

— Направляешься на обед?

Я подавила раздражение. Один час десять минут пополудни в пятницу. Шансы высоки.

— Нет, иду на работу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я могу купить тебе сэндвич перед тем, как ты уйдешь?

Мы оба знали, что насчет работы я солгала. И он явно хотел о чем-то поговорить. Мне стало любопытно, что подтверждает мои мазохистские наклонности, если они еще нуждаются в подтверждении. Может быть, прояснить обстановку — это хорошая мысль? Я вздохнула и пошла вдоль улицы, пока он догонял меня.

— Я сама куплю себе сэндвич.

К тому времени, как мы заказали сэндвичи, я уже задумалась, с какой стати я решила, что это хорошая мысль. Было в высшей степени неудобно. Я рассматривала лицо Джеймса, а он не смотрел на меня. Он выглядел более потерянным, чем я когда-либо его видела. В конце концов, как это часто бывало, я выдавила из себя:

— Что случилось? У тебя все в порядке?

Он глотнул свой напиток и медленно кивнул.

— Да. Все прекрасно. Я в порядке.

Длинная пауза. Все шло блестяще, хотя бы потому, что я была уверена, что меня не волнуют его дела.

— Я был на совещании тут недалеко и подумал, что мог бы пойти и побродить поблизости, посмотреть, не покажешься ли ты, чтобы мы смогли поболтать.

Сколько язвительных замечаний промелькнуло в моей голове! Я постаралась их проигнорировать.

— Ты мог бы позвонить.

Он криво улыбнулся. Он очень хорошо меня знал. Он знал, о чем я думала.

— Я так и хотел. Но ты или сменила номер, или игнорировала мои сообщения. Я подумывал насчет звонка в офис, но понадеялся, что элемент неожиданности может сработать в мою пользу.

Казалось невероятным, что тот, с кем я чувствовала такую связь, в кого была настолько влюблена, мог сидеть напротив меня, как незнакомый человек.

Я через силу улыбнулась. Это была унылая улыбка. Казалось невероятным, что тот, с кем я чувствовала такую связь, в кого была настолько влюблена, мог сидеть напротив меня, как незнакомый человек. Хуже, чем незнакомый — нежелательный знакомый.

— Ну и как, удалось?

Его смех отдавался эхом прежних дней.

— Не очень. Не думаю, что ты сильно рада меня видеть.

Губы его смеялись, но глаза были грустными. Я не стала даже пытаться изобразить улыбку. Порог терпения у меня очень низкий, а я устала от игр. Это было все равно, что копаться в ране.

— Так зачем ты здесь на самом деле, Джеймс?

— Чтобы пригласить тебя на обед, — сказал он, колеблясь.

Странно даже подумать, что были времена, когда я пришла бы в восторг, предложи он это. Но не теперь. Мне хотелось стукнуть его за то, что он причинил мне такую сильную боль. Я посмотрела на него долгим взглядом. Он выглядел немного усталым, слегка поверженным. Как будто знал заранее, каким будет мой ответ.

— Я не могу, — черт, именно этого я и боялась, когда писала ему ответ. Двусмысленность, вот в чем сложность.

— Я не хочу, — уточнила я. Слишком резко? Может быть. Я попыталась смягчить. — Мне просто не кажется, что это удачная мысль. Сейчас у меня новые отношения, я счастлива. Пойти на обед, пусть даже самый невинный — это воспринималось бы как обман. В сущности, так оно и есть.

Мне казалось, что очень важно все объяснить, я все еще не могла точно понять, что у него на уме.

Он выглядел страдающим. Я почувствовала укол вины за то, что ранила его, по крайней мере, пока он не заговорил.

— Слушай, не имеет никакого значения, что ты все еще встречаешься с Томасом. Я тоже пытался тебя забыть. И не смог. Я подумал, не хочешь ли ты попробовать еще раз, — он коротко улыбнулся. — Или попробовать, как положено по-настоящему, потому что по-настоящему у нас никогда не было.

Я почувствовала такой прилив ярости, что не знала, с чего начать.

— Точно, по-настоящему не было. Но ты сам так захотел. И ты говорил, что любил меня, а потом ушел как ни в чем не бывало. Я не хочу ничего пробовать с тобой.

Он открыл рот, чтобы ответить, но я не дала ему сказать.

— И Томас здесь ни при чем. Я встретила другого человека. Мы живем вместе, мы счастливы, у нас общая жизнь.

Он выглядел растерянным, тихим и удивленным тем, что я могла найти кого-то другого. От этого мне захотелось опрокинуть кофе ему на колени.

— Но я любил тебя. Я тебя люблю, — ответил он.

Это были слова, за которые я могла отдать все, чтобы только услышать их тогда, когда я больше всего в них нуждалась, но теперь они ничего для меня не значили. Я вдруг очень устала.

— Джеймс, ты не любишь меня. Извини, если я делаю тебе больно, но это не любовь. Помнишь, как ты сказал, что любишь меня, и поэтому тебе трудно причинять мне боль, и отказался от доминирования надо мной?

Он кивнул.

— Хорошо, не кажется ли тебе, что если бы ты любил меня, то должен был скучать без того, чтобы просто видеться со мной без D/S или без секса вообще?

Он перебил меня, но как-то неуверенно; это был протест маленького мальчика, которого застукали.

— Я правда скучал по тебе. Честное слово.

Я мотнула головой.

— Если бы ты скучал по мне, ты был бы не способен отойти в сторону. Но ты это сделал. И это прекрасно, я ничуть не в обиде. Наверное, ты сделал мне одолжение. Мы не смогли бы долго продержаться вместе. Мне нужна уверенность и человек, от которого я знаю, чего ждать. Без загадок и догадок.

Он спросил, немного с любопытством, немного с тоской.

— Теперь ты это получила?

У меня не было причин отвечать, я не чувствовала необходимости доказывать ему наши с Адамом отношения. Я не хотела рассказывать ему что-то особенное, потому что его это не касалось. Но я точно знала, что ответ моего сердца на этот вопрос — безоговорочное «да».

— Мне нужна уверенность, и человек, от которого я знаю, чего ждать. Без загадок и догадок.

Мы быстро доели при абсолютном минимуме неловкой светской беседы, но я испытала облегчение, когда обед окончился. Он сказал, что всегда будет доступен в качестве друга, но, когда поцеловал меня в щеку, мы уже оба знали, что этого не будет. И от этого мне стало хорошо.

К тому времени, когда я вернулась в офис после обеда, я почувствовала, как от переносицы по всей голове разливается боль. В то время, как я знала, что поступила правильно, меня мучила совесть, что я ранила чувства Джеймса, несмотря на жгучее раздражение от того, что он, казалось, считал возможным вломиться обратно в мою жизнь после долгих месяцев молчания.

И еще я знала, что должна рассказать Адаму о том, что мы встречались. Я не знала, как он воспримет это, и, хотя все вернулось на круги своя со времени нашей поездки в Йорк, а его бизнес успешно развивался, я не хотела сделать ничего такого, что бы дало ему повод усомниться в моих чувствах к нему. К тому же я не хотела, чтобы казалось, что Джеймс все еще занимает какое-то место в моей жизни — это было совершенно ни к чему, учитывая, что мы много говорили о моих чувствах к Джеймсу ранее, когда я еще даже не рассматривала возможность отношений с Адамом.

Все было чертовски сложно.

Когда мы, наконец, к вечеру попали в паб на рабочее застолье, то, конечно, ничего уже нельзя было исправить после того, как Марк в шутку предложил Адаму посрамить ребят из офиса, превзойдя их демонстративной покупкой шикарного букета цветов.

Адам сверкнул глазами в мою сторону. Я знаю, что выглядела побитой и виноватой, но что бы я могла сказать в тот момент? Он улыбнулся Марку и сказал: «Прости, друг», — и разговор продолжился, но я знала, что расплата может прийти позднее. Он не глупец и не тот человек, который просто проглотит это, ни о чем не спросив, даже если будет знать, что все, скорее всего, невинно.

Только сейчас не было чувства невиновности. Было чувство нечаянной измены. А в сочетании с тем, что мне предстояло рассказать Адаму о моем сегодняшнем импровизированном обеде с Джеймсом, неожиданно стало понятно, что нас ждет отвратительный разговор.

Дерьмо.

Обратно нас подвозила Шона, у которой выходные были смещены, и поэтому она не пила. В машине мы все вместе болтали о пустяках — о дорожном движении, о погоде, о разных разностях, — лишь бы заполнить тишину. Но потом мы оказались дома, и нервы у меня сплелись в клубок.

К чести Адама, надо сказать, он не позволил мне мучиться долго.

Я начала стаскивать пальто, а он пошел в кухню включить чайник, думаю, просто чтобы чем-то себя занять.

— Так что там за дела с этими цветами? — Он стоял ко мне спиной, поэтому я не могла сказать, насколько действительно непринужденно и небрежно он спрашивал, но голос у него был спокойный. Я тяжело вздохнула.

— Их прислал Джеймс.

Он сунул банку с чайными пакетиками обратно в буфет с большей силой, чем требовалось.

— Что-то я не припомню, чтобы ты приносила их домой. Когда это было?

Я колебалась.

— Месяц или два назад. В тот вечер, когда мы с Шарлоттой ходили на коктейли. Я отдала цветы ей, мне они были не нужны.

Он повернулся и посмотрел на меня, подозрительно и настороженно, и от этого я почувствовала себя отвратительно.

— Почему ты не рассказала мне?

В голове крутилась тысяча ответов. Я решила ответить без затей.

— Это казалось несущественным. Я почувствовала, что неуместно нести их домой, так что вместо этого отдала их Шарлотте. И просто не подумала об этом сказать.

— Неуместно? — Почему это звучало так тупо официально? — Шарлотта взяла их?

Я кивнула.

— И она знала, от кого они?

Я опять кивнула, правда, немного сконфуженно. Какое это имеет значение? Но его лицо явно говорило, что имеет.

— Итак, почему ты сказала ей и не сказала мне?

Я пожала плечами.

— Честное слово, я не придала этому значения. Не было у нас никакого разговора о них, я просто сказала ей, когда отдавала, — я подумала, что лучше не вдаваться в подробности, что специально молчала о них, пока она не села в такси, и поэтому у нее не было возможности порасспрашивать меня.

Он долго изучал мое лицо. От этого я нервничала. Подобные моменты, учитывая, как хорошо он знал меня, работали не в мою пользу.

— И все-таки почему он прислал тебе цветы?

Я вздохнула. Сейчас не было никакой возможности избежать этого разговора.

— Он просил меня о встрече, — я попробовала улыбнуться, но он не ответил на улыбку. — Естественно, я отказала.

Теперь его руки были скрещены на груди. Он выглядел не только раздраженным, но и расстроенным. Я хотела сделать как лучше, но ничего не приходило в голову, кроме того, что ему не понравится то, что я скажу. Тем не менее я должна была это сказать.

— Я видела его сегодня и рассказала ему о тебе. Как нам хорошо вместе. Насколько меня больше не интересует все, что касается его.

— Ты с ним виделась?! Где?

— Он пришел ко мне в офис, — я сглотнула, прежде чем продолжить. — Мы ходили на обед.

— У тебя было с ним свидание во время обеда? — спросил он неожиданно резко.

Нотки холодной злости в его голосе привели меня в бешенство.

— Конечно же, я ходила не на чертово свидание! Он шлялся поблизости от офиса и караулил меня, чтобы пригласить на обед. Я решила, что лучше пойти и просто сказать ему, что я лично не заинтересована в налаживании отношений.

— Точно? — было не похоже, что он поверил.

— Точно.

— А ты собиралась мне рассказать, что вы виделись на обеде?

Я чувствовала, как мой голос становится все более пронзительным по мере того, как меня охватывает злость, но ничего не могла сделать.

— Естественно, да.

Его смех был горьким.

— Как я могу тебе верить, если ты даже не сказала, что он снова объявился?!

— Как я могу тебе верить, если ты даже не сказала, что он снова объявился?!

Я запаниковала. Когда я росла, у нас дома в самом деле не было скандалов, и последствия такого воспитания заключались в том, что я ненавидела этот способ выяснения отношений. Я не знала, что сказать, ненавидя себя за то, что расстроила Адама, и чувствуя при этом жгучую несправедливость его слов и нарастающую тревогу. Но я не имела права сейчас все испортить.

— Нравится тебе или нет, но я просто не задумывалась об этом. Это не имело значения. Это и сейчас не имеет значения. Джеймс никак не влияет на мою теперешнюю жизнь, и, уж конечно, не влияет на нашу.

Лицо Адама перекосилось от эмоций, которые я не вполне понимала, но тон его голоса заставил меня вздрогнуть.

— Я считаю, что он как раз очень влияет на нашу жизнь. Хотя бы потому, что, когда мы начали видеться друг с другом, ты и близко не была к тому, чтобы быть с ним. Ты отступила в целях самосохранения, когда он тихо исчез, но явно все еще любила его. Помимо всего прочего, ты сама говорила это.

На мгновение я потеряла дар речи. Он ревновал. Это было глупо и странно; он знал меня слишком хорошо, мог понять мои чувства как никто другой, и все еще мог быть так безумно слеп!

— Это было сто лет назад, ты, чертов идиот! Ты что, считаешь, что я бы вступила в отношения с тобой, более того, съехалась с тобой и стала строить совместную жизнь, если бы втайне надеялась, что могу вернуться к другому мужчине?!

У Адама рот открылся от злости, которая звучала в моем голосе, но еще не наступило время перебить меня.

— Я люблю тебя, ты, недоумок! Мой мужчина — ты. Когда я просыпаюсь по утрам и вижу твою голову рядом на подушке, мир кажется прекрасным. Когда что-то идет хорошо или, наоборот, плохо, мое первое желание — поделиться этим с тобой. Я никогда не была такой искренней, никогда не говорила так откровенно, как с тобой. Ты заставляешь меня радоваться, — я понизила голос. — Я размышляю, на кого будут похожи наши дети, будут ли у них твои волосы или мои глаза. Я думаю о том, как мы будем стареть вместе, что мы будем делать, когда мои колени станут настолько скрипучими, что если я опущусь на них перед тобой, тебе придется помогать мне встать. Когда сейчас я думаю о своей жизни, то не могу даже представить ее без тебя. Ты для меня не резервный аэродром на случай, если я не встречу кого-то более подходящего. Ты — самый лучший. Ты — единственный. И я люблю тебя, придурок.

Я отвернулась к окну, неожиданно смутившись и готовясь расплакаться. Я уперлась глазами в противоположную сторону улицы и старалась взять себя в руки и пережить все, что бы ни случилось дальше.

Вдруг его руки выскользнули из-за спины и обхватили меня; тело его позади меня было теплым, и успокаивающим, и сильным. Всеми фибрами своей души я жаждала прижаться к нему, опереться на него, поддаться ему. Но я продолжала стоять прямо. Недоверчиво. Неуверенно.

Он устроился подбородком на моем плече. Я могла видеть его отражение в окне, и хотя он не улыбался, он больше не выглядел злым. Он тихо вздохнул, и его дыхание, коснувшееся моей шеи, заставило меня вздрогнуть.

— Прости меня, я знаю, что я придурок. Я просто удивился, что ты мне ничего не рассказала. Это так не похоже на тебя.

Я повернулась и открыла рот для ответа, но он приложил палец к моим губам.

— Я знаю. Я понимаю, что ты не хотела меня расстраивать. Бьюсь об заклад, что это был какой-нибудь раззолоченный букет, и ты беспокоилась, что мне будет неприятно еще и от этого, особенно если все случилось сразу после того, как меня сократили.

Я невольно улыбнулась.

— Меня просто потрясло, когда я узнал, что он снова вернулся в твою жизнь и ты поощряешь его.

Я прикусила губу.

— Адам, все было не так. Он не вернулся. Он знает, что мне это не нужно.

Он поцеловал меня в лоб. Это крошечное действие, которое до этого он проделывал тысячи раз, и сейчас вызвавшее облегчение оттого, что он проделал его снова, сделало мои ноги ватными.

— Я знаю, что все не так, милая. И я знаю, ты думаешь, что я псих. Но когда мы познакомились, ты все еще была им одержима, хотя он обошелся с тобой подло. А я знал, что ты заслуживаешь большего. Но то, что он вернулся, чтобы попытаться снова, — это практически мой самый страшный ночной кошмар.

Я вздохнула.

— Но я никуда не ухожу.

Он улыбнулся.

— Я знаю, и это замечательно. Но сначала я же не знал, правда?

Я застенчиво покачала головой.

— Нет. Допускаю, что нет.

— Дело в том, что я тоже люблю тебя. Я не говорю об этом столько, сколько ты, хотя с каждым днем люблю тебя все больше, но стараюсь показать тебе это каждый день, — он пошевелил бровями. — И не только в сексуальном плане.

Я закатила глаза.

— Я больше не могу представить своей жизни без тебя. Это было бы скучно. Чище, может быть. Но если бы мы расстались, мои родители были бы очень расстроены. Они уже махнули рукой на то, что я когда-нибудь найду кого-то, кто сможет меня выдержать.

Я поморщилась.

— Ничего себе, так после этого ты поселился со мной как с единственной женщиной, которая будет делать по-твоему?

Он куснул меня за нижнюю губу, шутливо предупреждая, и засмеялся.

— Не то чтобы ты была единственной женщиной, которая меня выдерживала. Ты — единственная женщина, которая поддерживает меня во всем.

Думаю, что у меня стало кислое выражение лица, потому что он вдруг снова бросился целовать меня.

— Нет-нет-нет, я не только об этом. Пойми меня правильно, я люблю наш особенный секс, но я думаю, что его делает таким насыщенным и забавным наш душевный, а также телесный контакт. И думаю, этот контакт происходит потому, что мы способны говорить друг с другом на самые разные темы, — он дотронулся до моей щеки. — В том числе и на такие, от которых ты краснеешь.

Я скривила губы.

— Я люблю тебя, Софи. И это правда. Прожить вместе жизнь, вместе пережить взлеты и падения, заботясь друг о друге, любя друг друга со всеми недостатками.

Я не могла скрыть разочарования в голосе.

— Так почему мы тогда ссоримся?

Он опять поцеловал меня.

— Потому что я возмутился, когда ты не была со мной, как обычно, честной и откровенной.

Я тяжело сглотнула.

— Я знаю, и мне жаль. Я собиралась тебе рассказать.

Адам улыбнулся.

— Знаю, что собиралась. Я верю тебе.

Он прижал губы к моим губам, и я открыла рот, жаждая пристойного (ну ладно — непристойного) поцелуя. Хотя, прежде чем я его получила, он снова прервался.

— И для протокола: «Я люблю тебя, тупая задница». Очень гладкая, между прочим.

Я стукнула его босой ступней по ноге, и он поцеловал меня.

Глава 16

Новинки

В ссорах я не виртуоз, но то, что произошло между мной и Адамом после посещения паба, разрядило атмосферу, как летняя гроза. Рада ли я, что все произошло так драматично? Нет, но несколько недель после этого я чувствовала жгучую потребность заверять его в своей любви — и, по правде, сама настолько же нуждалась в заверениях, что он недолго расстраивался из-за меня. Но все, что происходило — плохое ли, хорошее, — делало нас крепче не только как обычную пару, но отражалось и на D/S отношениях.

Одним из того, что мне казалось наиболее интересным в подчинении Адаму, был его способ доминирования, не похожий ни на какой другой из тех, с которыми я сталкивалась раньше. Было что-то общее в том, как люди, с которыми я играла прежде, контролировали меня, но самым примечательным было, что при этом всегда присутствовало много боли. Это не заботило меня, фактически, даже наоборот — мои мазохистские наклонности и удовольствие от всплеска эндорфинов приводили к тому, что ощущения были ошеломительными. С Адамом же было по-другому. Он был далеко не садистом. Я знала, что у него были партнерши сабы, которые действительно увлекались болезненными ощущениями — не такое уж это редкое явление среди сабов, в конце концов, — но, казалось, его больше заводили женщины, которые наслаждались болью, чем, собственно, причинением боли. Ничего удивительного, он был сложным человеком.

Тем не менее иногда даже меня поражало, как и где нам удавалось обнаружить подходящие принадлежности. Однажды на выходных мы были в большом спортивном магазине, чтобы Адам, который начал ездить на велосипеде, желая прийти в форму и заодно сэкономить на бензине, мог купить несколько новых фонарей для своего велосипеда.

Его больше заводили женщины, которые наслаждались болью, чем, собственно, причинением боли.

Я с широко открытыми глазами ходила по магазину, напоминавшему склад. Мне нравилось плавание, я ходила в спортзал, однако, можно сказать, не занималась спортом с тех времен, как после средней школы сняла нетбольную юбку. И конечно, многое с тех пор изменилось в торговле. Мы как раз прошли ряд, где висели гидрокостюмы, и попали в отдел товаров для конного спорта.

Я могла наслаждаться нашим недавним вторжением в область пет-плея, но перспектива стать «кобылицей» меня не привлекала — и Адама тоже, насколько я знаю. Тем не менее что-то явно придало живость его походке; он ускорил темп, и я поспешила за ним. На его лице сияла улыбка, а это могло значить только одно: он увидел что-то, что показалось ему стоящим — временами он действительно был похож на большого ребенка; но я просто находила это — и его тоже — привлекательным.

Я проследила за его взглядом и отметила большой выбор стеков для верховой езды. Адам недавно сломал свой стек прямо посреди сеанса — к счастью, это не так болезненно, как звучит, — и мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться от его несчастного вида, когда он выбрасывал обе половинки в мусор. Казалось, он хочет подобрать замену.

Так же, как это было в магазине зоотоваров, мы стояли в этом переполненном отделе, окруженные охотниками за воскресными скидками, и вполголоса обсуждали приобретение того, что казалось заурядными приспособлениями для извращенных целей. Очень хотелось бы сказать, что в этот раз я краснела меньше, но на самом деле это было не так. Только мое отношение к скидкам удерживало меня от того, чтобы не слинять обратно и любоваться снаряжением для подводного плавания. Что удивило нас обоих, так это то, что там были стеки точь-в-точь как те, которые мы видели в интернет-магазинах и секс-шопах — явно у некоторых поставщиков есть два совершенно разных вида клиентов — но они стоили почти в четыре раза дешевле. Обычно вы миритесь с тем, что если приходится платить сверх положенного за секс-игрушки и приборы, как за качественно сделанные вещи, то это просто налог на прихоти, который надо терпеть. И вдруг вы обнаруживаете что-то вроде дискаунтного секс-шопа последней цены и выбираете давно приглянувшийся миленький стек со смешной ценой в каких-нибудь четыре фунта.

Мои уши пылали, пока Адам выбирал стек, но в действительности я была счастлива почти так же, как и он, правда, только от скидки. Ну, это да еще сама покупка были очень хорошим знаком, что мы собирались отправиться домой, чтобы посвятить остаток дня милым, обогащенным эндорфинами забавам.

Мы уже почти вышли, когда Адам остановился с широко открытыми глазами. Я не была уверена, что это тоже хороший знак, в особенности когда увидела, на что он смотрит. У меня перехватило дыхание. Ценник гласил: «Кнут для выездки»; он был длиной почти восемьдесят сантиметров, и хотя не отличался от стека по большинству параметров, был гораздо длиннее и тоньше. Три четверти длины занимала рукоять, прочная, но гибкая сердцевина которой, казалось, доходила до ее конца, кожа вяло свисала с нее, как толстый шнурок.

Могу сказать с уверенностью, что это было бы больно. Очень. Я уставилась на него, размышляя, на что будут похожи отметины от него и как надолго они останутся. В мгновение ока кнут оказался у Адама в руках, и, когда он согнул его, примеряясь к весу, его глаза сузились, как будто он представлял, как будет размахиваться. Не стану отрицать, что эта штука очаровала и меня. Нельзя сказать, что я хотела, чтобы Адам непременно купил ее. Но он, конечно, купил — это была его новая игрушка. Я могла бы назвать его лицо, возбужденное второй за день выгодной покупкой, «милым», если бы не знала, как он собирается забавляться с этими игрушками, когда мы доберемся до дома.

Почти сразу же после нашего прихода домой он принялся что-то искать в одной из своих многочисленных коробок с игрушками. Ему не пришлось возиться долго, прежде чем он нашел плеть. У нее была увесистая черной кожи ручка, на конце которой было прикреплено много толстых хвостов, на первый взгляд выглядевших замшевыми. Этой штуковиной он мог гладить мое тело, вызывая у меня мурашки, или наносить тяжелые удары, оставляющие рубцы. Независимо от этого — ладно, именно поэтому — я ее любила.

Плетка, стек и кнут были выставлены на обозрение в гостиной, и я уповала только на то, что Адам просто поглощен систематизацией своей коллекции, а не планирует что-нибудь. Не мог же он, не должен же был использовать всю троицу за один присест? Ой, ну кого я обману своим наивным оптимизмом?!

Целуясь, мы поделили на двоих улыбку — он стал по-настоящему опытным специалистом по раздеванию меня на скорость.

Наконец, он разложил их так, как ему хотелось, заметил, что я к ним присматриваюсь, и улыбнулся. Он схватил меня и принялся целовать, водя руками по спине и прижимая ближе. Я таяла в руках Адама, забывая про несколько беспокоившую меня коллекцию на кофейном столике, и просто сосредоточилась на его объятиях.

Его руки не задерживались долго на одном месте. Для начала он погладил мне спину, а потом схватился за мою футболку и поднял ее, на секунду прервав наш поцелуй, когда стягивал ее через голову.

Следующим был расстегнут лифчик, а через мгновение на полу оказались джинсы и трусики. Целуясь, мы поделили на двоих улыбку — он стал по-настоящему опытным специалистом по раздеванию меня на скорость.

Адам отошел назад, так что я смогла собрать свою теперь уже бесполезную одежду, — и снова оказалось, что он одет, а на мне нет и нитки. Он заставил меня поставить ноги на ширину плеч, а руки заложить за голову, сцепив пальцы в замок. Я ждала и наслаждалась тем, как закипают нервы, пока я наблюдаю за ним и пытаюсь вычислить, к чему мне нужно себя подготовить. Потом он выбрал плетку, и я подавила улыбку, зная, что он прибережет свои новые игрушки на потом так же, как приберегает жареную картошку на воскресном обеде, потому что это его любимая еда и поэтому должна быть съедена на закуску.

Хвостами плетки он гладил мое тело — вниз и вверх, — отчего в груди у меня покалывало и соски твердели. Потом он встал позади меня и проделал то же самое со спиной и ногами, заставляя меня напрягаться, чтобы не затрястись нервной дрожью.

Но потом он перестал гладить и начал махать плеткой. Сначала несильно, фактически едва заметно, но минуты шли, и плеть явно удалялась от моего тела с каждым разом все дальше и возвращалась к нему, ударяя все сильнее. Это пока еще было приятно, но постепенно удары становились все более и более ощутимыми. Он согревал меня. Плеть работала.

Временами я чувствовала на заднице и бедрах настоящие удары, но они все еще не были теми, которые я называю болезненными. Хотя когда он размахнулся, и хвосты плети ударили вместе, это воспринималось скорее как крепкий удар, чем жалящая боль ряда отдельных хвостов.

Удары становились все сильнее и сильнее, пока я не начала морщиться каждый раз, когда он попадал по заднице. Тогда он начал обходить меня и ударять всюду: по ногам, животу, грудям, — в то время, как я корчила рожи. Он вносил разнообразие, то размахиваясь рукой, как будто орудовал теннисной ракеткой, то вращая запястьем по кругу, так что неожиданно ударял по мне кончиками замшевых хвостов вместо их полной длины. Каждая вариация давала свои ощущения, которые надо было испытать и вытерпеть.

Не припомню, чтобы до этого он потратил столько времени, отхаживая меня плетью, но могу сказать, что он пристально за мной следил — не просто чтобы видеть, все ли со мной в порядке, но для того, чтобы понять, как я реагирую, когда он изменяет место и характер удара. Понимание этого замедлило возникновение спазмов у меня в животе.

Он даже дернулся вниз и ударил меня поверх ступней, что вызвало у меня вскрик удивления. Это не идет ни в какое сравнение с воплем, который я испустила, когда он махнул плеткой у меня между ног и задел клитор.

К тому времени, как он остановился, на моем теле, казалось, не осталось ни сантиметра, который бы не почувствовал удара или жалящей боли плетки. Силу боли выдержать было нетрудно, но продолжительность времени, которое Адам провел, стегая меня замшевыми прутьями, навевала мысли о тесте на выносливость.

Плеть была возвращена на столик, и он протянул руку к кнуту для выездки. Еще до того, как он рассек им воздух, я знала, что это будет совсем другой вид боли. Как и в предыдущий раз, он начал с задницы. После пары мягких ударов пришел черед того свистящего звука, за которым следовала жгучая боль на ягодицах, от чего мне приходилось стискивать зубы. Удары шли один за другим в быстрой последовательности, потом образовалась пауза. Он опустился на колени и проверил мой зад.

— Честное слово, ты должна это видеть. Мгновенные тонкие линии. Я думаю, у тебя останется несколько рубцов.

Изумление в его голосе вызвало у меня прилив чувств и особую странную гордость от того, с каким удовольствием он это произнес. Может быть, он и не был садистом, но отметины рассматривать любил. По этому поводу я тоже могу кое-что рассказать: когда через несколько дней после того, как он бил меня, расцвели синяки, я была не в силах удержать собственные пальцы от поглаживания этих мест. Это были цветные иллюстрации к нашим забавам.

Хотя то были еще цветочки. Нет других слов, чтобы это передать — кнут ранил адски. Я ничего не могла с собой сделать и уклонялась, когда видела, как он замахивается, и слышала свист рассекаемого кнутом воздуха. Там, где моя кожа покраснела от плетки, тонкие следы кнута были едва различимы. Когда он ударил кнутом по груди, я закусила губу, а когда ударил по ступням, я чуть не пнула его.

Возможно ли, чтобы моя переносимость боли снизилась? Было ли настолько больно раньше? Может быть, я просто забыла? Эротизировала боль?

Это определенно была самая тяжелая боль, которой он меня подвергал, и, конечно, самая сильная, которую я испытала за долгий срок. Немного истерически я спрашивала себя: возможно ли, чтобы моя переносимость боли снизилась? Было очень больно. Было ли настолько больно раньше? Может быть, я просто забыла? Эротизировала боль? Как я могла ее выдерживать? Когда же это закончится? Смогу ли я продержаться до конца?

Что было редкостью для Адама, он не стал больше ничего со мной делать, пока работал кнутом. Не было смысла в унижении, мой мозг не смог бы сосредоточиться больше ни на чем — только вызов и сопротивление. Была только боль. Жестокая, острая, постоянная боль. И простите, что я повторяю совершенно очевидное, она травмировала. Очень, очень и очень.

Адам опять пристально рассматривал меня, но теперь не столько с точки зрения проведенного эксперимента, сколько проверяя мое состояние. Это немного меня успокоило. Я знала, что могу доверять Адаму, что он будет присматривать за мной. Я знала, что могла бы выдержать больше, но сумела уловить в его настроении некоторую сдержанность и озабоченность.

Он отложил кнут и потянулся за стеком. Что ж, может быть, то, что я приняла за озабоченность, было истерическим оптимизмом с моей стороны.

Третий инструмент означал, что я должна очередной раз попытаться приспособиться к совершенно другой по силе и типу боли. Она жалила, особенно в местах уже проступивших рубцов, оставленных кнутом, и на краснеющих участках кожи, отхоженных плетью. Боль была острой и направленной на сравнительно небольшой участок тела, а размахиваться со всей силы он начал сразу.

Он охаживал меня стеком быстро, сразу по всему телу — задница, бедра, живот, грудь. Было непонятно, куда придется следующий удар, и было очень трудно, борясь за каждый глоток воздуха, сосредоточиваться на боли. Адам продолжал действовать и зашел дальше, чем когда-либо, ударив по соскам, а потом, когда я попыталась защититься, бил по рукам, пока я не убрала их и не заложила обратно за голову.

У меня кружилась голова, а глаза наполнялись слезами. Боль разрушала меня, но в этот момент я ее жаждала, стремясь к очистительной разрядке. Тем не менее это не мешало мне уклоняться и сжимать зубы. Я знала, что если он будет так продолжать, я утону в слезах.

Потом он остановился. Мгновенно оказался напротив моего лица. Погладил по волосам, поцеловал в лоб. Это было мило, но воспринималось странно. В тот момент для меня это было почти равноценно тому, как если бы он отказывал мне в оргазме — я могла принять больше и хотела этого.

— Пожалуйста, — прошептала я судорожно. Отчаянно.

— Чего ты хочешь, милая? — голос его был нежным, наполненным искренней заботой.

— Ты не должен останавливаться. Пожалуйста, не останавливайся. Я хочу рыдать от тебя.

Он дотронулся своим лбом до моего. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Подался назад. Его взгляд был испытующим.

— Ты уверена?

Я сглотнула и кивнула.

— Да, — я немного покраснела. — Пожалуйста.

Не припомню, чтобы я когда-нибудь видела на его лице такое смятение. Он, казалось, был уверен всегда и во всем. Он регулярно обхватывал руками мое горло, но заставить меня плакать от боли — это было одной из тех немногих вещей, которые он не делал ни разу. Он мог наполнить мои глаза слезами, но никогда не заставлял меня всхлипывать, никогда не заставлял рыдать от боли по-настоящему. Я могла точно сказать, что он колебался, не зная, стоит ли подвергать меня этому, выдержу ли я. Но в этот раз знала я. Я верила ему, искренне верила и знала, на что иду.

Он подвел меня так близко к этому. Я хотела почувствовать потоки слез на лице, тосковала по освобождению тела муками рыданий, по очищению души болью.

Долгую минуту мы смотрели друг на друга. Невзирая на блестящие от слез глаза, я улыбалась.

— Верь мне.

Он молчал несколько секунд. Медленно его губы искривились, и он улыбнулся в ответ.

— Я тебе верю.

Он набрал в грудь побольше воздуха и принялся снова, убеждаясь, что ударяет по мне, по крайней мере, не слабее, чем прежде. Он начал с того, чем закончил, хлестал мое тело, заставляя меня гадать, куда придется следующий удар, и даже несколько раз ударил между ног.

Потом он начал сосредоточиваться на отдельных частях тела. Стек ударил по моей груди, и я вздрогнула. Он сделал это опять. И опять. Начал бить жестче, размахивался все сильнее, и я напрягалась, чувствуя, как в горле растет ком. Он ударял снова, снова и снова, а я все время думала: «Пожалуйста, только не останавливайся».

А потом это случилось. Мои зубы были стиснуты, а губы — плотно сжаты, пока я сносила боль, но последний взмах вынудил меня завопить. Это было облегчение, которого я так ждала. Колени подкосились, и я рухнула на пол. Слезы хлынули на волю, а рыдания сотрясали тело.

В мгновение ока Адам оказался рядом. Склонился надо мной, крепко обхватил руками, и шептал на ухо слова любви. Я задыхалась и раз за разом повторяла: «Благодарю тебя», пытаясь убедить его, что со мной все в порядке, что произошло то, чего я хотела, чего страстно желала и что сейчас мне было нужнее всего.

Я рассказывала ему, как сильно этим наслаждалась, как мне нравится, когда меня испытывают.

Когда я прильнула к Адаму, то почувствовала его эрекцию и улыбнулась сквозь слезы, хотя была еще не в том состоянии, чтобы что-нибудь с этим сделать. Но ненадолго.

В конце концов он подобрал меня с пола, отнес на кровать и лег рядом, убеждаясь, что со мной действительно все в порядке. Я думаю, что в тот момент это успокаивало его так же, как успокаивало и меня.

Когда я пришла в себя и мы продолжили обниматься, то начали обсуждать, что произошло, так, как делали всегда, когда пробовали что-нибудь новенькое: как он чувствовал себя, какое я получала удовольствие.

Разговор шел неторопливо. Я была истощена. Пока Адам убирал мне с плеч волосы, я рассказывала ему, как сильно этим наслаждалась, как мне нравится, когда меня испытывают. Он нежно целовал мои плечи, а я повернула его голову и крепко поцеловала в губы.

Мы начали тереться друг о друга, и он пробрался внутрь, как вдруг прервал поцелуй и замер.

На секунду я забеспокоилась: вдруг что-нибудь не так — выражение его лица было таким серьезным.

— Что случилось?

Но потом он расплылся в улыбке, широкой улыбке моего Адама, которая появляется в ответ на все — делаю ли я минет или пеку морковный пирог по рецепту кулинарного шоу для мужчин.

Его голос был полон удивления.

— Ты чертовски влажная!

Я показала ему язык.

— Не по-джентльменски говорить даме подобные вещи.

Он громко рассмеялся и поцеловал меня в нос.

— То есть ты считаешь, что не по-джентльменски указать тебе на это, но вполне учтиво выпороть, высечь и отхлестать, пока ты не заревешь?

Я посмотрела на него с притворной строгостью.

— И это правильно. А какова ваша точка зрения?

Его тон был вполне серьезным, хотя все еще выражал удивление.

— Это невероятно. И ты невероятная. До сих пор я никого еще не избивал до крика. Когда ты начала рыдать, казалось, сквозь тебя проходили волны. Облегчение было похоже на оргазм. Потрясающе! Так сексуально! Я почувствовал, — он прервался, поморщился, но продолжил, — это звучит коряво, но я чувствовал, что это особая привилегия — быть одним из тех, кто может тебя сломить таким способом, — он робко посмотрел на меня. — Я высказался, как пафосный болван.

Я засмеялась.

— Думаю, справедливости ради, надо признать, что у настоящих пафосных болванов отсутствует самооценка, чтобы признать, что так оно и есть. Так что с тобой все в порядке.

Он улыбнулся в ответ, и по негласной взаимной договоренности мы одновременно задвигали бедрами.

— Спасибо!

Я засмеялась и задохнулась, когда он схватил меня за задницу — его пальцы пришлись как раз на средоточие рубцов и ссадин.

— Не стоит благодарности. И спасибо.

Он поцеловал меня в нос.

— Не за что. И спасибо.

Мы продолжали трахаться, иногда останавливаясь и благодаря друг друга. Хотя это и отнимало время. Но без вежливости — никуда.

За исключением тех случаев, когда, как вы понимаете, мы невежливы.

Глава 17

Предложение

Может быть, это прозвучит странно, но после того памятного дня очищения моя жизнь с Адамом вернулась к привычному ритму. Ушли всяческие опасения, что мы заходим слишком далеко; в то же время состоявшийся несколько недель назад разговор о Джеймсе, казалось, принес своеобразное успокоение, основанное на том, что мы лучше, чем когда-либо, знали, чего стоят наши отношения. Жизнь была деятельной, и пролетевшие месяцы принесли Адаму поток новых клиентов в его бизнес, а я брала больше надомной работы, чем раньше. Наши выходные представляли собой смешение обычных дел — родители, друзья, походы в кино — и работы с ноутбуками в солидарной тишине, прерываемой только чаем или случайными моментами игривости.

Может быть, это прозвучит глупо, но все еще присутствовала новизна в том, что у меня был бойфренд, которого любили родители, с которым я могла провести в баре четыре часа, споря о десятке лучших сиквелов всех времен (и стоит ли считать «Империя наносит ответный удар» сиквелом «Звездных войн»), который не раздражался, когда я работала ночами или по выходным, потому что знал, насколько важна для меня работа. А то, что он был не только самым развратным мужчиной, которого я знала, но так же серьезно, как и я, относился к работе и хотел в один прекрасный день завести детей и свой дом — это уже, по правде говоря, было глазурью поверх моего извращенного торта.

Было много всего, что еще казалось сложным и вызывающим, но было много и обыкновенного секса.

Сексуальные отношения между нами не стали более спокойными, но, конечно, заняли свое место в нашей совместной жизни. Было много всего, что еще казалось сложным и вызывающим, но было много и обыкновенного секса.

Была еще одна памятная суббота, хотя, правда, ничем таким мы не занимались. Ранним вечером мы с Адамом, поджав ноги, сидели на диване с бокалами красного вина, чтобы отметить оплату первого комплекта счетов за его очередную консультацию (причем самая трудная часть этого, по иронии судьбы, состояла в том, чтобы в первую очередь получить документы из своего банка).

Мы уже поговаривали о совместной покупке жилья, но в основном это были розовые мечты, хотя аренда нашей квартиры ежемесячно позволяла откладывать некоторую сумму. Бизнес Адама развивался успешно, моя внештатная работа тоже шла хорошо, поэтому наши сбережения выглядели прилично, и можно было бы попробовать работать дома, если бы мы решили вопрос с переездом. Оплата счетов как раз и была одной из частей этой головоломки.

Мы обсуждали плюсы и минусы отсрочки покупки (хотя бы для того, чтобы позволить себе купить какую-нибудь мебель), когда мой телефон тренькнул.

Сначала я проигнорировала его, потому что в это время мы говорили о том, каким будет наш дом, и обсуждали бывших коллег Адама, которых можно было бы привлечь для фриланса и консультационной работы. Я никогда не видела его счастливее — он был полон энергии, наслаждаясь творчеством и свободой быть хозяином самому себе. Адама, который скучал на своей работе и расстраивался после сокращения, давно уже не было. Так приятно было смотреть на его энтузиазм, и я получала удовольствие, делясь с ним собственными идеями, как помочь ему в бизнесе. Тот факт, что в один прекрасный день — благодаря ипотечным кредитам — мы могли стать владельцами собственного дома, был всего лишь приятным бонусом.

Мы как раз миролюбиво спорили, где могла бы разместиться моя коллекция китайских дракончиков (да, я их собираю), когда телефон тренькнул снова. Одно сообщение в выходные, когда я не жду вызова на работу, проигнорировать несложно. Два, следующих одно за другим, — это уже явный знак того, что что-то происходит. Адам посмотрел на меня и кивнул в сторону телефона.

— Надо посмотреть сообщения.

Я схватила телефон и прочла их. Оба сообщения были от Томаса.

Шарлотта прекратила отношения. Между нами все кончено.

И сразу за ним:

Хотя, похоже, мы никогда по-настоящему не были вместе. Я болван. Хочешь пива?

Я передала телефон Адаму, и он просмотрел их.

— Что-то мне это не нравится. Может, позвонишь ему?

Я импульсивно обняла Адама. Его уравновешенный характер был одной из тех черт, которые я любила больше всего, но никогда так сильно, как в тот вечер, когда проблемы моего друга, того, кто, в сущности, являлся моим бывшим парнем, ворвались в нашу жизнь. Он не только не возмутился, но даже понял, что я хочу узнать, что происходит с Томом. Несмотря на то, что сексуальная сторона наших отношений давно ушла в прошлое, Том остался одним из моих лучших друзей — и, чтобы все было прекрасно, мне как раз и нужен был такой уравновешенный бойфренд. Адам был уверен в моей любви, и за это я была ему безмерно благодарна.

— Ты думаешь? — я жестом указала на бокал с вином. — А это отложим на потом?

Он поцеловал меня в лоб.

— Все нормально. Я в любое время могу воспользоваться твоей помощью в бизнесе. Позвони ему, — он потянулся и взял свой телефон. — А я напишу Чарли, узнаю, как дела у нее.

Вот так наш тихий вечер и окончился тем, что мы в двух разных барах пили с двумя разными людьми.

К тому времени, когда я добралась до бара, Томас уже пропустил пару стаканчиков. Вид у него был жалкий.

— Привет!

Он поднял глаза и равнодушно изобразил рукой нечто вроде приветствия, а затем снова сосредоточил внимание на своем бокале.

— Я собираюсь заказать пиво. Ты будешь еще? — я спросила безо всякой уверенности, что это подходящая идея, но выглядеть невежливой не хотелось. Он кивнул.

Когда я вернулась к столику, он вертел в руках телефон.

— Я хотел написать ей. Но не знаю, что сказать.

Адам был уверен в моей любви, и за это я была ему безмерно благодарна.

Он выглядел разбитым, и, честно говоря, я совершенно не представляла, что тут можно сказать. Посудите сами, спросить: «Все ли у тебя в порядке?» было бы издевательством, потому что и так ясно — не в порядке.

— Думаешь, сообщение поможет?

Он уныло покачал головой.

— Честно говоря, я не знаю, есть ли что-нибудь, чего я еще не говорил. По-моему, это конец, — его лицо было печальным, как будто слышать эти слова, да еще произнесенные им самим, было выше его сил. — Черт побери, по-моему, это конец.

Это казалось невозможным. Принимая во внимание, как была счастлива Шарлотта, когда мы с ней виделись, я не могла понять, что же такое случилось, что спровоцировало подобные перемены. Так что я просто спросила.

— Что произошло?

Он долго молчал. Так долго, что я, было, подумала, он меня не расслышал. Наконец он ответил.

— Я сказал ей, что люблю ее. Дважды. — Он горько улыбнулся. — Думаю, надо признать, что она не отвечала на мои чувства.

Дерьмо.

— И она прервала отношения? Из-за этого?

Он кивнул.

— В первый раз у меня это вырвалось случайно. Мы лежали на кровати, она устроилась на моей руке, и я это сказал, — наверное, что-то в выражении моего лица напомнило ему о давнем прошлом. — Нет, не относись к этому так, это было не послеоргазменное признание, мы просто обнимались. Это было по-настоящему хорошо. Приятно. Когда я это сказал, она немного отодвинулась, и я подумал, что об этом надо говорить по всем правилам. Я провел целую вечность, обдумывая, как сказать осторожно и не ляпнуть чего-нибудь лишнего. В общем, я сказал. Я сказал, что люблю ее, сказал, что хочу настоящих отношений между нами, — его голос становился все тише. — И тогда она ушла. Она сказала, что не хочет ничего серьезного. Что никогда не хотела. Что все было ради забавного сексуального опыта, просто ей нужен был человек, который ей бы нравился и которому она бы доверяла. Она очень расстроилась из-за этого и, кажется, разозлилась от того, что я сказал, что у меня возникли чувства к ней, потому что мы все время говорили, что все, что нам нужно, — это случайные встречи. Я сказал ей, что ничего страшного не случилось, что мы можем продолжать отношения, как друзья, и этого будет достаточно. Но она заметила, что теперь этого не может быть достаточно для меня, что я заслуживаю большего, и мы должны расстаться. Полный крах.

Честное слово, я не нашла, что сказать, чтобы поднять ему настроение. Но, что хуже всего, я знала, что тут ничего и не скажешь, нет таких слов, которые могли бы что-нибудь изменить.

— Том, мне так жаль!

Он печально улыбнулся.

— Я знаю. Я уповал на то, что ты сможешь разубедить ее, но я не оптимист. Я просто дурак, что выложил тебе все это.

Я положила руки на стол и сжала его ладони.

— С чувствами ничего не поделаешь.

Он тряхнул головой.

— Я понимаю, но придется перестать их испытывать. Я просто не понимаю. Следующим шагом должны были стать настоящие отношения. Нам было так хорошо, мы столько всего делали вместе — манчи, вечеринки, секс втроем. И это был самый лучший секс в моей жизни.

Я захохотала, и он озадаченно посмотрел на меня.

— Извини, Софи. Я не это имел в виду, — я подняла бровь. — Ты не в счет.

Я засмеялась снова.

— Я как раз хорошо понимаю, что ты имел в виду, и обладаю чувством юмора. А иначе ты бы нарвался на большие неприятности.

Он выглядел поверженным, но упорно продолжал.

— Я только думаю, что сексуальная совместимость и взаимная откровенность могли бы стать прекрасной основой для крепких отношений.

Я кивнула.

— Определенно.

— Но недостаточно.

— Точно.

Мы допивали в молчании.

Адам попал домой чуть позже меня — я доволокла Тома только до такси; Адам же, как истинный джентльмен, проводил Шарлотту до самой двери. Как только я добралась домой, то, прихватив свой бокал с вином, устроилась на диване на прежнем месте перед телевизором и, вполуха слушая новостной канал, размышляла о том, как отвратительно чувствует себя Том и как повезло мне, когда я встретила Адама. Моя ярость по поводу неуклюжего сватовства, которое свело нас в одном и том же месте, была в далеком прошлом.

Я размышляла о том, как отвратительно чувствует себя Том, и как повезло мне, когда я встретила Адама.

Он опустился рядом со мной на диван и наклонился для поцелуя.

— Привет тебе.

Я улыбнулась и обняла его.

— И тебе привет. Как дела?

Он криво улыбнулся.

— Неплохо. Хотя можно было провести этот вечер и лучше.

Я серьезно кивнула.

— У меня то же самое. Как Шарлотта?

Он вздохнул.

— Не очень. Не уверена, правильно ли она сделала, усомнившись в их дружбе, беспокоится, не обманула ли его и не сдуру ли прекратила отношения.

— Как все погано. Честно, когда я их видела вместе, всегда думала, что они без ума друг от друга.

Адам кивнул.

— Я понимаю. Но дело в том, что, по-моему, у Чарли никогда и ни с кем не может быть прочных отношений. Слишком она независима. Она хочет поехать куда-нибудь ненадолго, чтобы развеяться.

Шарлотта работала инструктором по компьютерному обеспечению на контрактной основе, у нее было много свободного времени, так что она спокойно могла путешествовать. Она всегда могла легко отпроситься, а потом возобновить работу. Я только не была уверена, станет ли ей от этого легче.

Адам улыбнулся.

— Это шатание по свету после разрыва отношений может войти в моду.

А, ну да, его бывшая.

Я пристально посмотрела на него, пытаясь выяснить, не тоскует ли он по ней. У меня не получилось, и я решила, что самый простой способ — спросить об этом.

— Не жалеешь?

Он наклонился, чмокнул меня в нос и обнял.

— Совершенно, мисс Морган. Фактически с точностью до наоборот.

— Хороший ответ, — улыбнулась я.

Шарлотта никуда не поехала. Но и с Томом больше не виделась. Он был совершенно раздавлен, и я глубоко сочувствовала ему, потому что было множество параллелей с моим разрывом с Джеймсом: чувство, что эти отношения не были «настоящими», но в то же время они были чем-то большим, чем череда случайных встреч.

Честно говоря, кажется, что такие понятия, как «взаимовыгодная дружба» и «приятели для секса», становящиеся все более распространенным явлением в нашем поколении, слишком запутанны, чтобы в них ориентироваться. В любых отношениях, вроде тех, что были у нас с Томом (и которые кончились естественно, и никто из нас не был обижен друг на друга), очень много обидных вещей, присутствует недопонимание, и неясно, как обстоят дела с взаимными чувствами. В тот период, когда я любила экспериментировать и использовала все шансы, чтобы лучше понять, кто я и во что ввязываюсь (ну и, конечно, получала при этом чрезвычайное удовольствие), для счастья мне хватало уже того, что я определилась. Я просто надеялась, что Том найдет в себе силы продолжить и обретет свое счастье.

После нескольких первых недель хандры он зарегистрировался на сайте для онлайн-свиданий и Fetlife — социальной сети для любителей БДСМ. Он еще много говорил о Шарлотте, однако начал переписываться с женщиной, хотя совершенно не был готов к продолжению знакомства. Казалось, он получает удовольствие от флирта — я только не была уверена, что это могло стать началом новых отношений — таких, как он хотел. Трудно судить о человеке из Сети: тот ли он, за кого себя выдает.

В то же время Адам оставался открытым и непосредственным. Иногда это доходило до смешного — например, он имел склонность так сосредоточиваться на работе, что мог не замечать ничего вокруг, и бывали случаи, когда мне приходилось водить у него перед носом едой (или раздеваться догола — тоже срабатывало), чтобы оторвать его от того, чем он был занят. Хотя в этом не было ничего страшного, на свой счет я такое не принимала. Я была уверена в его любви, так что подобные причуды меня только забавляли.

Все же иногда я находила их поистине невообразимыми.

Мы поехали в супермаркет в субботу утром в конце одной из тех недель, когда чувствуешь себя так удручающе, как будто они никогда не кончатся. Адам был до смешного рассеянным. Сначала он забыл бумажник, а потом мы оставили на кассе молоко, и пришлось за ним возвращаться. Когда мы пришли на автостоянку и больше минуты не могли найти собственную машину, я уже откровенно над ним смеялась. Я ничего не могла с собой сделать; но он тоже улыбался, так что я решила, что мне ничего не угрожает.

По дороге домой он ошибся поворотом, и мы заехали в соседний район, вроде бы рядом с нашей квартирой, но все же далековато, так что я насмешливо смотрела на него, когда он съехал на обочину.

— С тобой все в порядке? — спросила я, отчасти беспокоясь, что его странное поведение вызвано тем, что он заболел.

— Все хорошо, — сказал он, выходя из машины. Я была озадачена, но последовала за ним.

Мы перешли улицу. Адам подошел к воротам небольшого дома и поздоровался с ожидавшим кого-то мужчиной. Похоже, тот ожидал именно нас. Я улыбнулась, но совершенно не знала, что сказать, потому что не догадывалась, что должно произойти потом. Мы прошли за мужчиной внутрь дома, а в это время в моей голове вертелось: может быть, это будущий клиент Адама? Друг? И что вообще это может означать?

Я была уверена в его любви, так что подобные причуды меня только забавляли.

Дом был пустым, мебели нигде не было, а так как мы оказались в прихожей, то стало очевидно, что мы здесь для того, чтобы осмотреться.

Агент по недвижимости согласился оставить нас одних.

Как только за ним закрылась входная дверь, я повернулась к Адаму с вопросительным взглядом. Ну, по крайней мере, это объясняло его рассеянность.

— Ты же не думаешь, что мы должны смотреть дома прямо сегодня?

Он выглядел смущенным.

— Нет, вообще-то не должны. Это просто так. Я увидел объявление в местной газете и посмотрел фотографии. Этот дом показался мне именно таким, о каком мы говорили.

Я усмехнулась. Мы провели много времени, обсуждая, на что может быть похож дом нашей мечты, в основном для того, чтобы напоминать себе, ради чего постоянно экономим. Мы хотели, чтобы он был маленьким (ну, мы были бы счастливы и в большом доме, но надо же быть реалистами), с большими окнами, с кухней, в которой поместился бы столик (для меня), рабочая комната (для нас обоих), чтобы все было выкрашено в нейтральные цвета (для него), но было много мест для полок и ярких диванов (для меня). Приветствовался маленький садик, в котором у меня был бы гамак (я понимаю, это странное желание, но гамак, чтобы лежать и читать книги, — это моя самая большая летняя мечта), а у Адама было бы барбекю.

Я не имела представления, сколько он стоит и может или не может стать нашим домом. Но ведь помечтать минут двадцать совсем не вредно? Я взяла Адама за руку.

— Тогда пойдем скорее, покажи мне все.

И мы отправились в странствие. Прекрасное короткое странствие. Наш бюджет не предусматривал большой дом. Когда я вошла в гостиную и увидела большие эркерные окна, а за ними крохотный зимний сад, мне все показалось странно знакомым. Я могла представить, как мы здесь живем. Я представляла на кухонном подоконнике Адамовы горшочки с травами, полки с нашими дисками в закутке за дверью гостиной, креслице в зимнем саду, где я могла бы сидеть с ноутбуком и писать — летом здесь должен быть солнечный островок, а в ненастную погоду звучит эхо от ударов дождевых капель по стеклянной крыше. Мы ходили из комнаты в комнату, дом мне нравился все больше и больше, а в ушах звучал голос моего отца — он прочитал нам обоим лекцию об опасности влюбиться в первый попавшийся дом и упустить по-настоящему стоящий из-за нашей чрезмерной эмоциональности — и призывал меня оставаться спокойной и объективной.

К тому времени, когда я увидела глубокую ванну с мощным душем на потолке, я была готова. Я украдкой взглянула на Адама. Он все еще выглядел рассеянным, но при этом был впечатлен — низкое давление воды в нашем душе неизменно было его головной болью.

Я не представляла, что теперь делать. Что нужно для этого. Я даже не знала, можем ли мы себе позволить такой дом. Теперь все было по-взрослому, то, о чем я не имела понятия, о чем мы много говорили, сейчас могло стать реальностью.

Я прошла в спальню и увидела в окно садовый сарай. Сарай. Я про себя засмеялась — и от возможности быть хозяйкой сарая, и от того, что не знала, что я могла бы туда поставить. Я стояла и наблюдала за женщиной, которая недалеко от нас развешивала выстиранное белье.

— Ну и что думаешь? — спросил Адам. — Его срочно выставили на продажу и хотят, чтобы у покупателей не было никаких обременений. По крайней мере, мы могли бы уложиться в предполагаемую цену.

— Я уже люблю его, — сказала я. — И могу представить, как бы нам здесь жилось.

— Это спальня для нас, чтобы делать детей.

Я засмеялась.

— Детей?! Во множественном числе?! Держите меня, я еще не устроила домашний офис, а мы уже говорим о смене декораций?!

Адам не ответил на мою насмешку. Его голос стал неожиданно серьезным.

— Все же было бы неплохо сначала пожениться, как думаешь?

Я все еще смотрела на женщину.

— Перед тем, как заводить детей? Я полагаю, что если случится наоборот, тоже не произойдет ничего страшного. Мы могли бы сделать это и потом.

— Я понимаю, но все же не лучше ли сначала пожениться?

Поворачиваясь к нему, я увидела, что он как-то странно съежился и напрягся. Когда я повернулась, он выпрямился. Долго никто из нас не решался нарушить тишину.

— София, я пытаюсь сделать тебе предложение.

Я потеряла дар речи. Я буквально не могла вымолвить ни слова, ни звука. Думаю, я была слишком удивлена. Да, мы говорили о том, что купим дом вместе, мы уже жили вместе, мы хотели общих детей. Только вот я не ожидала, что это случится прямо здесь и сейчас.

Мы смотрели друг на друга. Еще через несколько секунд он наконец как-то жалобно спросил:

— Софи? Ты так ничего мне и не ответишь?

Я засмеялась.

— Ну ты же, в самом деле, еще не делал мне предложение.

Он смущенно посмотрел.

— Нет, делал.

— Нет, не делал. Ты сказал, что пытаешься, а сделать — не сделал.

— Ты — чертова буквоедка!

Я скрестила руки, хотя, думаю, моя широкая улыбка выдавала все чувства. Он засмеялся и поклонился:

— Мисс Морган, не согласитесь ли выйти за меня замуж? Будьте добры.

— Если тебе не понравится или не подойдет по размеру, мы можем его обменять, — проговорил он, вынимая кольцо из коробочки и надевая его мне на палец.

И все-таки я задохнулась от счастья, хотя тут же представила, как восторженно в таких случаях всплескивают руками дамы из слащавых сериалов.

— Конечно, я выйду за тебя. С удовольствием.

Молчание. Слишком длинно?

— Да!

Я пролетела через всю комнату и повисла на нем. Он то ли подхватил меня, то ли обнял и поцеловал. И этот поцелуй длился так долго, что я забеспокоилась, как бы не вернулся агент по недвижимости. Когда мы оторвались друг от друга, мы улыбались как ненормальные. На лице Адама было заметно облегчение. Ну, догадываюсь, этим и была вызвана его рассеянность.

Вдруг у Адама вырвалось восклицание.

— Ох, чуть не забыл!

Он вынул из кармана маленькую коробочку и открыл ее, чтобы показать кольцо.

— Если тебе не понравится или не подойдет по размеру, мы можем его обменять, — проговорил он, вынимая кольцо из коробочки и надевая его мне на палец. Оно было простое и не кричащее, точно такое, какое я выбрала бы сама. Я крепко обняла Адама.

— Оно самое лучшее!

Он чмокнул меня в нос.

— Это ты — самая лучшая.

Я спрятала лицо.

— Нет, я не лучшая.

Он улыбнулся.

— Ну ладно, пусть не лучшая. Ты — неисправимая спорщица.

Я кивнула.

— А ты временами бываешь невероятно самодовольным.

Он притворно задумался.

— Ладно, согласен. Но ты упрямая.

Я была возмущена.

— Не больше, чем ты!

Он опять поцеловал меня.

— Это неважно. Важно, что ты — самая лучшая для меня.

Я подняла на него глаза и почувствовала прилив любви к моему добросердечному, любящему, умному, веселому, доброму, непристойному и порочному Адаму.

— Ты тоже для меня самый лучший.

И это была правда.

Эпилог

У каждого есть свое любимое место. Берег моря, Диснейленд, трибуна на стадионе любимой команды, а может быть, кто-то любит просто быть дома в окружении семьи и друзей. Я тоже люблю все эти места (хотя болельщик я сомнительный), но одно из самых моих любимых мест — наша с Адамом постель.

Я все понимаю. Вы только что прочли больше четырехсот страниц о том, насколько я люблю это, так что вряд ли мое признание будет сенсацией.

Но когда мы забираемся в постель и вместе сворачиваемся калачиком, я чувствую себя защищенной, счастливой, любимой. И дело не в удобной кровати, пуховом одеяле и комнате. Причина в мужчине у меня за спиной, чье доминирование в прямом и переносном смысле отражает мою покорность, даже если мы идем по жизни как партнеры. Равные партнеры.

Это совсем не говорит о том, что работа и прочие обязанности иногда не мешают нам двигаться вперед. И не весь наш секс из разряда D/S. Нам не грозит однообразие, хотя бы потому, что у нас в изобилии имеются игрушки и снаряжение, которые доставляют удовольствие, когда у нас есть время и желание оторваться.

Но иногда никакого снаряжения не нужно. Никаких плеток. Никаких надувных пробок. Есть только мы. И это — самые интимные моменты наших отношений.

Адам лежит сзади меня, прижавшись к моей спине. Одна его рука — на моей шее, другая обхватывает тело, и получается что-то вроде объятий задом наперед. Большая часть моего тела или, другими словами, наиболее важные для наших целей участки — в пределах его досягаемости. Голова его лежит рядом с моей, так что когда он шепчет что-нибудь на ухо, его дыхание ласкает мою шею, от чего я вздрагиваю.

Когда мы так лежим, он часто рассказывает мне на ухо грязные истории. Мы говорим о том, что уже испытали; о том, что хотели бы попробовать; о том, чего ни за что не стали бы делать в реальной жизни, но разговоры о чем так возбуждают в темноте. Иногда, когда мы так лежим в своем маленьком коконе и заставляем друг друга извиваться, наполненные похотью созданных вместе историй, Адам просовывает руку мне между ног и играет со мной, пока я отчаянно не захочу кончить и у меня не задрожат ноги от усилий сдержаться.

Хотя не сегодня. В любом случае, не сейчас. Дело в том, что он все еще гораздо более терпелив, чем я. Он начинает рассказывать грязную историю, вариацию той, которую мы сочинили накануне — фантазию, которую технически маловероятно осуществить. Пока Адам рассказывает, он гладит кончиками пальцев мои руки, прерывая фразы поцелуями и покусываниями уха, шеи, плеча. Конечно же, все это доводит меня до сумасшествия, и я становлюсь влажной.

Нам не грозит однообразие, хотя бы потому, что у нас в изобилии имеются игрушки и снаряжение, которые доставляют удовольствие.

Бывают дни, когда ему нравится, чтобы моя собственная рука скользила у меня между ног. Тогда он живо поощряет меня и полностью наслаждается просмотром. Но не сегодня. Сегодня он определенно не одобряет мое намерение сбросить растущее сексуальное напряжение. Как только он обнаруживает, что делает моя рука, он хватает меня за запястье.

— Еще рано.

Я недовольно ворчу, когда он убирает мою руку, а сам продолжает с того момента, на котором остановился.

— Ты тоже можешь сменить положение, — голос его, в целом, звучит равнодушно, но в нем слышны стальные нотки, которые даже сейчас заставляют меня млеть.

— Нет никакого положения.

Я знаю, что ничего не выиграю, если буду ему противоречить. Но иногда он бывает чертовски самоуверенным. Конечно, ничего нового, ну да что с того?

Он перестает дотрагиваться до меня и целовать и на мгновение поднимает голову.

— Сейчас я веду себя очень мило по отношению к тебе, и все, что тебе надо — это выказать немного терпения, полежать на спине и хоть немного оценить это.

Я взвешиваю за и против. Стоит ли спорить и рисковать? Наверное, нет. Но счастья я не испытываю. Покорность снисходит так же быстро, как туман в промозглый день, в то время, как в остальном у меня страстное желание бунтовать, даже при том, что я знаю: мало того, что эту игру мне никогда не выиграть, я и сама всей душой не хочу ее выигрывать.

Голос Адама приобретает тот менторский тон, от которого меня в одинаковой мере тянет как встать перед ним на колени, так и наподдать ему, хотя практически сделать и то и другое одновременно трудноосуществимо.

— Тебе пора бы уже знать, что если бы ты попросила разрешения потрогать себя, это подействовало бы гораздо эффективней.

Я лежу молча, и, на мое счастье, светильники по обе стороны кровати повернуты от меня, так что он не может увидеть мое лицо. А если бы мог, то, наверное, отчитал бы меня за свирепый взгляд.

Он снова принимается дразнить меня, без порки и дальнейших унижений, но я знаю: он способен делать это гораздо дольше, чем если бы преподал мне урок.

И наконец его рука у меня между ног. К этому времени я уже настолько заведена, что начинаю подрагивать. Я чувствую, как он смеется за моей спиной, но от этого мое лицо не перестает быть злым. В итоге, когда он проводит пальцами по намокшему влагалищу, я не могу подавить тихий стон наслаждения.

— Вот видишь, в этом-то и состоит проблема. Даже сейчас, после стольких месяцев, бывают дни, когда твоя голова хочет воевать со мной и настраивает тебя против меня. Тебя это смущает? — Он потрепал меня по голове, в то время как пальцами другой руки пробрался глубже между ног, что заставило меня подавить вздох удовольствия. Он хохотнул. — Нет, тебя это не смущает. Это истина. Это показывает, как тебе все нравится. Все из этого. Вот почему тебе следует думать мандой, а не головой — тогда ты будешь гораздо счастливее.

Я прикидываю, не тот ли это момент, когда стоит сделать мудрое замечание по поводу парней, которые думают членом. Мне кажется, что нет.

С окончанием лекции он проталкивает пальцы внутрь меня. Я задыхаюсь и краснею. Я влажная — о, какая я влажная! — но еще и злая, хотя, честно говоря, затрудняюсь сказать, на него или на себя.

— Самодовольная задница, — слетает у меня с языка. Я плотно сжимаю губы в бессильной надежде забрать свои слова обратно.

Безуспешно.

— Что ты сказала? — ответ его быстр и резок.

— Ничего.

— Не ври. Ты что-то говорила насчет «самодовольного».

Я все время называю его самодовольным. Он, конечно, не против, что я над ним посмеиваюсь, но обычно это происходит в соответствующих обстоятельствах. Но здесь и сейчас он не собирается спускать мне это с рук.

В итоге я робко повторяю. В мгновение ока он вынимает пальцы, и его ладонь зависает над влагалищем. Он недвижим. Ни поцелуев, ни поглаживаний, ни шепота. Его рука все еще у меня под шеей, но он отпустил грудь, которую ласкал перед этим.

Молчание.

Я нервничаю. Возбужденная. Заинтригованная. Ударит ли он меня как-нибудь? Но нет. Он просто лежит рядом, нагнетая тишину. Я не знаю, проходит одна минута или десять, но кажется, что это тянется бесконечно.

Наконец он говорит.

— У нас тут что, сражение умов?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — отвечаю я.

— Я был для тебя сама нежность, но поскольку я действовал не с твоей скоростью, ты захотела, чтобы все было по-твоему.

Я прикусываю язык, чтобы случайно не выступить на тему, что все, что ни делается, происходит исключительно по его усмотрению. Я молчу, скорее всего потому, что на самом деле это неправда, что мы оба наслаждаемся этим, что это все еще — равное удовольствие при общем неравенстве, и что по некоторым причинам у меня дикое желание капризничать больше, чем обычно.

Молчание не прекращается, и я начинаю беспокоиться, не разочаровала ли я его. Это я ненавижу. Я чувствую, как тает моя решимость. Требуется немного больше времени, прежде чем я могу ответить, но наконец обретаю голос.

— Извини. Я больше не буду.

Его пальцы возвращаются так быстро, как только возможно. Они гладят меня, раздвигают нижние губы, пробираются внутрь.

— А знаешь, что сейчас ты еще влажнее, чем когда я перестал?

Мне требуется собрать все усилия, чтобы опять не назвать его «самодовольным». Я останавливаюсь на том, чтобы мысленно называть его «задницей», и снова радуюсь, что он не видит моего лица.

Тем не менее он не прекращает говорить, и его голос превращается в непрерывный шепот у моего уха.

— Так вот, о чем я говорю. Прекращай думать головой, подумай хотя бы немножечко этим. — Он шевелит пальцами внутри меня. — Это место всегда знает, чего ты хочешь и что тебе нравится, даже когда твои упрямые мозги еще не осознали этого. Вот почему эта манда и принадлежит мне.

Я невольно издаю стон.

— Вот же оно, давай, просто будь моей послушной девочкой. Ты же явно хочешь этого, ведь правда?

Кровь моя начинает петь, тело отвечает ему. Я чувствую, как покорность омывает меня и я, как будто предлагая ее, уступаю.

В эту игру мы так часто играли раньше и, несомненно, будем играть еще и еще, до самого конца жизни. Это динамично, весело, возбуждающе, замечательно.

Мы просто соперничаем за власть, и я люблю интимность этого, контроль, которым он обладает.

Пальцы Адама движутся у меня между ног, прерывая лекцию, которую он шепчет мне на ухо, о том, как сильно это мне нравится, как мы оба знаем, что я люблю это, временами живу ради этого, особенно, когда его рука у меня между ног.

От этого я краснею, но мы оба знаем, что это — правда. Я выгибаю бедра и прижимаюсь к его руке вздутым клитором, как будто преподнося подарок за все.

И когда я близка к тому, чтобы кончить, он замедляет темп. Я проглатываю стон, понимая, что иначе подвергну себя неприятностям.

— Хорошая девочка. Доверь мне присматривать за тобой. Будь терпелива.

Я чувствую прилив тепла от его похвалы, и мои чувства к нему вспыхивают. Он действительно присматривает за мной — и сексуально, и не только. Я чувствую, как у меня вырываются извинения, которые раньше я так неохотно приносила.

— Прости, мне не нужно было называть тебя самоуверенным.

Он смеется у меня за спиной.

— Ох, милая, такой я и есть.

Я сдерживаюсь, чтобы не кивнуть, потому что не уверена, что это безопасно, а рисковать я не хочу.

— Но дело в том, что хотя я и самоуверенный, мне нравится, когда причины тебя наказывать все же есть, а твои вспышки как раз и дают их мне.

Мое сердце начинает биться еще быстрее. Но не от страха — это вожделение. И, улыбаясь, я говорю:

— Я собираюсь быть покорной так долго, как ты себе даже не представляешь, и буду не высмеивать тебя, а исполнять твое малейшее желание и подчиняться каждому твоему вздоху.

Он переворачивает меня на живот и проводит ладонью по щели, разделяющей ягодицы. Я улыбаюсь в темноте, а он начинает шлепать меня там, где ягодицы переходят в ноги — особенно чувствительное место, — и я пытаюсь уворачиваться.

— Меня забавляют твои насмешки. И, будем откровенны, мы оба знаем, что мне не нужен повод, чтобы наказать тебя.

Он согревает мне ягодицы нежными шлепками, и это позволяет мне привыкнуть к ощущению его руки на своей заднице. Даже после всего, что было, это одна из самых интимных вещей, которые происходят между нами; и когда я чувствую, как его ладонь касается меня, интимность этих прикосновений вызывает у меня вздох. И это звук счастья.

Тепло моих ягодиц и жалящие шлепки Адама начинают усиливаться, как только я привыкаю к боли. Я согласно киваю, глубоко вдыхаю через нос и стараюсь побороть боль, в то время как меня наполняют эндорфины. Он ударяет сильнее, и я выгибаюсь, с жадностью подставляя задницу навстречу его руке.

К тому времени, когда он переворачивает меня спиной к себе, я чувствую, как его эрекция напирает на меня, а он может чувствовать на своих бедрах жар моих наказанных ягодиц. Он удовлетворенно вздыхает и кусает меня за плечо перед тем, как просунуть руку между ног и начать шлепать там. Я поднимаю бедра выше, жадно встречая его, так жадно, что он посмеивается.

Я люблю это. Мы оба любим. Я уже миновала тот этап, когда чувствовала, что как будто нуждаюсь в прощении за это. Мы никому не вредим. Мы все делаем безопасно. Все согласовано. Он знает меня очень хорошо, иногда, кажется, лучше, чем знаю себя я сама — хотя и я теперь стала чаще пользоваться стоп-словом.

Мои соски твердеют, я становлюсь влажной. Вызов, борьба — я повержена, связана, избита. Уступаю ему, угождаю ему, люблю его. Все спуталось в моей в голове — боль с наслаждением, адреналин с эндорфинами. Большую часть времени мы воюем не буквально — мы просто соперничаем за власть, и я люблю интимность этого, контроль, которым он обладает. Иногда я предоставляю его добровольно, иногда он сам берет его, хотя все же с моего позволения. Я получаю удовольствие от каждого способа, получаю удовольствие от него, получаю удовольствие, теряя опору под ногами и не зная, что меня ждет.

Противодействуя. Терпя. Наслаждаясь.

Я люблю его. Я люблю все это.

Примечания

1

D/S (Domination&Submission — доминирование и подчинение — перевод с англ.) — господство и подчинение; отношения, в которых в результате предварительной договоренности присутствует неравноправие партнеров.

2

Секстинг (от англ. sexting) — пересылка личных фотографий, сообщений интимного содержания посредством современных средств связи: сотовых телефонов, электронной почты, социальных сетей.

3

Ann Summers — британская интернациональная компания, специализирующаяся на секс-игрушках и женском белье сексуальной направленности.

4

Андреевский крест — конструкция для закрепления человека. Обычно изготавливается из дерева и оборудуется средствами для фиксации рук, ног, шеи и т. п.

5

Дева Мэриан — возлюбленная Робин Гуда.

6

Настольная игра, в которую могут играть от 2 до 4 человек, составляя слова из имеющихся у них букв в поле размером 15×15 клеток.

7

Лайфстайл (ЛС) — это отношения, основанные на полной передаче сабмиссивом всех своих прав доминанту. Контекст БДСМ-отношений затрагивает все сферы их жизни на постоянной основе (в отличие от сеансовых отношений), 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

8

Black Lace books — издательство эротической фантастики для женщин.

9

Literotica — бесплатный сайт эротической фантастики, позволяющий любому зарегистрированному пользователю публиковать рассказы в качестве автора.

10

Домина (лат. Domina, дословно — Госпожа) — женщина, которая за материальное вознаграждение или без оного предлагает практики в сфере БДСМ.

11

Сибари — японское искусство эротического связывания. В практике используются в основном веревки. Отличительными особенностями являются повышенная сложность и эстетичность обвязок.

12

Scalextric — британский бренд детских игрушек, представляющих собой модульные комплекты, своего рода симуляторы автодрома. В ряде случаев можно построить свой собственный маршрут для игрушечных машинок.

13

Джек Бауэр — вымышленный персонаж телевизионных сериалов «24 »в исполнении Кифера Сазерленда.

14

Полиамория — система этических взглядов на любовь, допускающая возможность существования множественных любовных отношений у одного человека с несколькими людьми (а также между несколькими людьми) одновременно, с согласия и одобрения всех участников этих отношений.

15

Пет-плей — разновидность БДСМ-игры, где «нижний» партнер играет роль животного, часто собаки.

16

Чудо-Женщина — (англ. Wonder Woman) — вымышленная супергероиня комиксов DC Comics, принцесса Амазонок. Впервые появилась в 8-м выпуске комикса All Star Comics, вышедшем в декабре 1941 года, и стала постоянным персонажем DC, появлявшимся в комиксах на протяжении 70 лет.

Content

Софи Морган
НЕобычная любовь. Дневник «подчиненной»

Глава 1 Знакомство

Глава 2 Первый раз

Глава 3 Фантазии и реальность

Глава 4 Сближение

Глава 5 Необычный опыт

Глава 6 Пара

Глава 7 Совместная жизнь

Глава 8 Эксперимент

Глава 9 Заслуженное наказание

Глава 10 Разнообразие

Глава 11 Игры

Глава 12 Доверие

Глава 13 Встреча с бывшим

Глава 14 День рождения

Глава 15 Признания

Глава 16 Новинки

Глава 17 Предложение

Эпилог

Примечания