Кэрол Рифка Брант

Скажи волкам, что я дома

Мэдди, Окли и Джулии

1

В тот день мы с моей сестрой Гретой позировали для портрета, который писал дядя Финн. Тогда он уже знал, что умирает. Это было уже после того, как мне стало понятно, что теперь я, когда вырасту, не перееду к нему и не буду жить с ним до конца своих дней. Уже после того, как я перестала верить, что СПИД — это просто какая-то нелепая ошибка. Когда дядя спросил в первый раз, мама сказала «нет». Сказала, что в этом есть что-то жуткое, макабрическое. Ей страшно от одной мысли, что мы с Гретой будем сидеть у него в квартире, в этой комнате с огромными окнами, где все пропитано ароматом лаванды и апельсинов, и он станет смотреть на нас так, словно видит в последний раз… нет, это невыносимо. Тем более, сказала она, от северной части Вестчестера до Манхэттена путь неблизкий. Она скрестила руки на груди, посмотрела прямо в пронзительно-синие глаза дяди Финна и сказала ему, что сейчас у нее просто нет времени.

— А у кого оно есть? — спросил он.

Вот тут она и сломалась.

Сейчас мне пятнадцать, но тогда было еще четырнадцать. Грете — шестнадцать. 1986 год, конец декабря. Последние полгода мы регулярно бывали у Финна. Раз в месяц, по воскресеньям. Всегда только втроем: мама, Грета и я. Папа с нами не ездил, и правильно делал. Его это никак не касалось.

Я сидела на заднем сиденье нашего микроавтобуса. Грета — на ряд впереди. Я специально устроилась так, чтобы можно было смотреть на Грету и не бояться, что она это заметит. Наблюдать за людьми — увлекательное занятие, но тут надо быть осторожной. Нельзя, чтобы люди заметили, что ты на них смотришь. Иначе на тебя будут коситься, как на какую-нибудь преступницу. Наверное, это и правильно. Наверное, это действительно преступление, когда ты пытаешься разглядеть в людях то, что они не хотят показать посторонним. В случае с Гретой мне нравилось наблюдать, как солнечный свет отражается от ее темных блестящих волос и как у нее за ушами прячутся кончики дужек очков, похожие на две потерявшиеся слезинки.

Мама слушала КАНТРИ-FM, и хотя я не очень люблю стиль кантри, иногда — при определенном настрое — все эти песни, исполняемые с чувством и от души, наводят на мысли о большой дружной семье, о пикниках во дворе за домом, о снежных горках и ребятишках на санках, о семейных обедах в День благодарения. О чем-то правильном и здоровом. Поэтому мама и слушала кантри по дороге к Финну.

Во время этих поездок в город мы почти не разговаривали друг с другом. Мне вспоминается только плавное движение микроавтобуса, сентиментальная музыка кантри, серый Гудзон и хмурый серый Нью-Джерси. Я всю дорогу смотрела на Грету — просто чтобы не думать о Финне.

В последний раз мы приезжали в нему в ноябре, в дождливое пасмурное воскресенье. Финн всегда был худощавым — как Грета, как мама, но, увы, не как я, — однако в тот наш приезд я увидела, что он похудел еще больше, хотя, казалось бы, куда еще?! Все ремни стали ему велики, и он подпоясался изумрудно-зеленым галстуком. Я смотрела на этот галстук и пыталась представить, куда его надевали в последний раз, пыталась придумать, к какому именно случаю подошла бы такая яркая, с переливчатым блеском вещь, как вдруг Финн оторвал взгляд от холста, отвел в сторону кисть и сказал:

— Уже недолго осталось.

Мы с Гретой кивнули, хотя и не поняли, что имеет в виду дядя — работу над портретом или свое состояние. Мы все знали, что он умирает. Потом, уже дома, я сказала маме, что дядя Финн был похож на сдувшийся воздушный шарик. Грета сказала, что он был похож на маленького серого мотылька, запеленатого в серую паутину. Потому что Грета красивая, и у нее все получается красивее — даже слова.

Это была предрождественская неделя, и у моста Джорджа Вашингтона мы попали в пробку. Грета обернулась ко мне. Скривила губы в улыбке и вытащила из кармана веточку омелы. Так было и в прошлое, и в позапрошлое Рождество: Грета все время таскала с собой омелу и набрасывалась с ней на людей. Носила в школу. Терроризировала нас дома. Больше всего ей нравилось тихонько подкрасться к родителям со спины, потом подпрыгнуть и помахать веткой омелы у них над головами. Папа с мамой не любят выказывать нежные чувства друг к другу у всех на глазах, и Грете нравилось их смущать, заставляя поцеловаться. Там, в микроавтобусе, Грета принялась размахивать веточкой у меня перед носом.

— Вот погоди, Джун, — сказала она. — Приедем когда к дяде Финну, я помашу над тобой и над ним этой штукой, и что ты тогда будешь делать?

Улыбаясь, она ждала, что я отвечу.

Я знала, о чем она думает. Мне придется либо обидеть Финна, либо пойти на риск подхватить СПИД, и Грете хотелось увидеть, как я буду мучиться с выбором. Сестра знала, что мы с дядей Финном — большие друзья. Знала, что он водил меня по художественным галереям и учил, как размягчать лица на карандашных рисунках, просто потерев линии пальцем. Она знала, что в этой дружбе ей места нет.

Я пожала плечами.

— Он просто чмокнет меня в щечку.

Но как только я это произнесла, мне сразу представились губы Финна. В последнее время — всегда сухие, потрескавшиеся. И иногда эти трещинки кровоточили.

Грета наклонилась ко мне, положив руки на спинку сиденья.

— Да, но откуда ты знаешь, что микробы от поцелуя не проникнут к тебе в кровь через кожу? Ты уверена, что они не проходят через поры?

Этого я не знала. И мне не хотелось умирать. Не хотелось делаться тусклой и серой. Я снова пожала плечами. Грета отвернулась и села на место. Теперь я не видела ее лица, но даже не сомневалась, что она улыбается.

Когда мы въехали в город, пошел дождь со снегом. Крупинки мокрого льда били в стекло. Я пыталась придумать, что сказать Грете, чтобы она поняла: Финн никогда не подвергнет меня опасности. Ведь Грета ничего о нем не знает. Не знает о том, как он дал мне понять, что портрет — это только предлог. Как увидел, какое у меня лицо, когда мы приехали позировать в первый раз. Как дождался, пока мама с Гретой не пройдут в гостиную, и в тот миг, когда мы остались с ним один на один в узеньком коридоре, положил руку мне на плечо, наклонился поближе и шепнул в самое ухо: «А как еще можно было устроить все эти воскресенья с тобой, Крокодил?»

Но я никогда бы не стала рассказывать об этом Грете. Когда мы уже выходили из микроавтобуса на сумрачной подземной стоянке, я быстро выпалила:

— Все равно кожа водонепроницаема.

Грета аккуратно закрыла дверцу, обошла микроавтобус и встала прямо передо мной. Пару секунд постояла, глядя на меня. На мое крупное, нескладное тело. Потом поправила лямки рюкзака на своих хрупких плечиках и покачала головой.

— Верь во что хочешь, — она развернулась и направилась к лестнице.

Но так не бывает, и Грета сама это знала. Можно сколько угодно пытаться поверить в то, во что хочется верить, но у тебя ничего не получится. Сердце и голова сами решают, во что верить, а во что не верить. Независимо от того, нравится это тебе или нет. И ничего тут не поделаешь.

Дядя Финн работал с портретом по нескольку часов подряд, и все это время мама сидела на кухне и заваривала нам чай. В роскошном русском заварочном чайнике, раскрашенном в золотой, красный и синий цвета, с маленькими танцующими медведями, выгравированными по бокам. Финн говорил, что это особенный чайник — чтобы угощать чаем самых любимых людей. И когда мы приезжали, чайник с медведями неизменно нас ждал. Из гостиной нам было слышно, как мама наводит порядок в кухонных шкафах, достает миски и банки, тарелки и чашки, а потом ставит обратно. Время от времени она заходила в гостиную и приносила нам чай, который обычно остывал нетронутым, потому что Финн занимался портретом, а нам с Гретой нельзя было даже пошевелиться. Все эти воскресенья у дяди мама старательно избегала смотреть на Финна. Понятно, ей было очень невесело от того, что ее единственный брат умирает. Но иногда мне казалось, что дело не только в этом. На портрет она тоже старалась не смотреть. Быстро входила в гостиную, ставила чайник на стол и возвращалась в кухню. Мимо мольберта она проходила отвернувшись. Иногда мне казалось, что Финн тут вообще ни при чем. Иногда у меня было чувство, что мама вообще не хочет смотреть на холст, кисти и краски.

В тот день мы позировали Финну полтора часа. Он поставил диск с музыкой. «Реквием» Моцарта. Мы с Финном оба его любили. И хотя я не верю в бога, в прошлом году я уговорила маму, чтобы она разрешила мне петь в католическом церковном хоре. Просто чтобы на Пасху я могла бы исполнить «Kyrie» Моцарта. Честно сказать, я совсем не умею петь, но все дело в том, что, если закрыть глаза, когда поешь на латыни, и встать в самом заднем ряду, чтобы прикасаться рукой к холодной каменной стене, легко можно вообразить, что ты в Средневековье. Я потому и записалась в хор. Только поэтому.

«Реквием» был нашим с Финном секретом. О нем знали только мы двое. Нам даже не нужно было смотреть друг на друга, когда он поставил диск. Мы оба все понимали. Однажды Финн водил меня на концерт, в красивую церковь на Восемьдесят четвертой улице. Он сказал, чтобы я закрыла глаза и слушала. Так я услышала «Реквием» в первый раз. И сразу влюбилась в эту музыку.

— Она подкрадывается к тебе тихо-тихо, — сказал тогда Финн. — Убаюкивает, усыпляет бдительность, представляется милой, приятной и безобидной, а потом вдруг — та-да-дам! — вздымается грозной волной. Барабанная дробь, и пронзительные крики струн, и глубокие темные голоса. А затем — так же непредсказуемо и внезапно — вновь становится тихой и нежной. Ты понимаешь? Понимаешь, Крокодил?

Это прозвище придумал мне Финн, потому что, как он говорил, я похожа на существо из какой-то другой эпохи, которое таится в засаде, наблюдает и ждет, прежде чем выносить какие-то суждения об окружающем мире. Мне это нравилось. Нравилось, когда Финн меня так называл. Мы с ним сидели в той церкви, и он пытался добиться, чтобы я действительно поняла эту музыку.

— Ты понимаешь? — спросил он снова.

Я понимала. Во всяком случае, думала, что понимаю. Или, может быть, только притворялась. Потому что меньше всего мне хотелось, чтобы Финн считал меня дурой.

В тот день «Реквием» разливался в пространстве среди всех этих безумно красивых вещей в квартире у Финна. Мягкие турецкие ковры. Старый шелковый цилиндр, повернутый к стене залоснившимся боком. Большая стеклянная банка, доверху полная медиаторами всевозможных расцветок. Финн называл их «мои разносолы», потому что они хранились в банке для консервирования. Музыка разливалась по комнате, выплескивалась в коридор, плыла мимо двери в дядину спальню — как всегда, плотно закрытую, не доступную ни для кого. Мама с Гретой, кажется, не замечали, как губы Финна беззвучно выпевают слова — «voca me cum benedictus… gere curam mei fi nis…». Они даже не подозревали, что слушают заупокойное песнопение. И хорошо, что не подозревали. Если бы мама знала, что это за музыка, она бы сразу же ее выключила. Без разговоров.

Чуть погодя Финн повернул холст, чтобы мы с Гретой могли на него посмотреть. Это было событие: раньше Финн не показывал нам, как продвигается его работа. А теперь показал. В первый раз.

— Посмотрите внимательно, девочки, — сказал он. Финн никогда не разговаривал за работой, а когда наконец заговорил, голос его прозвучал слабо и хрипло. Он на секунду смутился, потом потянулся за чашкой с остывшим чаем, отпил глоток и прочистил горло. — Данни, ты тоже… иди посмотри.

Мама не отвечала, и Финн позвал ее снова:

— Поди сюда. На секундочку. Мне интересно узнать твое мнение.

— Попозже! — крикнула мама из кухни. — Я пока занята!

Финн продолжал смотреть в сторону кухни, словно надеясь, что мама все-таки передумает и придет. Когда стало ясно, что она не придет, он нахмурился и снова повернулся к холсту.

Он резко поднялся с кресла — с этого старого синего кресла, в котором всегда сидел перед мольбертом, — поморщился, пошатнулся, ухватился за подлокотник. Постоял пару секунд, потом сделал шаг в сторону, и я увидела, что дядя Финн стал абсолютно бесцветный. Только галстук, повязанный вместо ремня, выделялся зеленым пятном, и весь дядин белый халат разбрызган пятнышками краски. Нашими с Гретой цветами. Мне захотелось вырвать у Финна кисть и раскрасить его, чтобы вернуть его прежнего. Чтобы он вновь стал собой.

— Ну, слава богу, — Грета подняла руки и взъерошила себе волосы.

Я разглядывала портрет. Я заметила, что на картине Финн расположил меня чуть ближе к зрителю, слегка выдвинул мою фигуру на передний план, хотя мы сидели не так. Заметила и улыбнулась.

— Он еще не закончен… да? — спросила я.

Финн подошел и встал рядом со мной. Наклонил голову, рассматривая нас нарисованных. Сначала Грету, потом — меня. Прищурился, глядя прямо в глаза той другой, нарисованной мне. Наклонился так близко к холсту, что едва не коснулся лицом влажных красок, и у меня по руке пробежали мурашки.

— Да, не закончен. — Финн покачал головой, не отводя взгляда с картины. — Видишь? Чего-то не хватает. Возможно, на заднем плане… или, может быть, стоит еще поработать над волосами. Как ты думаешь?

Я медленно выдохнула и расслабилась, не в силах сдержать улыбку. Потом энергично кивнула:

— Мне тоже так кажется. Думаю, нам надо будет приехать еще пару раз.

Финн улыбнулся в ответ и провел бледной бесцветной рукой по бесцветному бледному лбу.

— Да. Еще пару раз, — подтвердил он.

Финн спросил, нравится ли нам портрет. Я сказала, что он прекрасен, а Грета вообще ничего не сказала. Она даже не смотрела на холст. Стояла спиной к нам, держа руки в карманах. Потом медленно обернулась. С абсолютно непроницаемым выражением лица. Грета это умеет. Умеет скрывать свои мысли и чувства. Я не успела сообразить, что сейчас будет, и вот Грета уже вытащила из кармана омелу и вскинула руку. Широким жестом она стремительно провела веткой прямо над нашими головами, словно пыталась рассечь воздух, будто держала в руке что-то более грозное, чем обычную ветку рождественских листьев и ягод. Мы с Финном переглянулись, и у меня внутри все оборвалось. Буквально за долю секунды, пока мы смотрели друг другу в глаза — сколько нужно песчинке в песочных часах или капле воды в протекающем кране, чтобы сорваться и упасть? — Финн все понял. Мой дядя Финн прочел меня, как открытую книгу. Он увидел, что я боюсь, наклонил мою голову и чуть коснулся губами волос у меня на макушке. Так легко, словно бабочка присела на цветок.

По дороге домой я спросила у Греты, можно ли заразиться СПИДом через волосы. Она пожала плечами и отвернулась. И всю дорогу смотрела в окно.

Вечером я вымыла голову, трижды намылив волосы шампунем. Потом сразу легла, закуталась в одеяло и попыталась заснуть. Честно считала овечек, травинки и звезды, но ничего не помогало. Я все время думала о Финне. Как он целовал меня в макушку. Как на долю секунды, когда он склонился ко мне, все остальное исчезло: СПИД, Грета, мама. Остались только мы с Финном, и, прежде чем я успела себя удержать, у меня промелькнула мысль: а что было бы, если бы он поцеловал меня по-настоящему, в губы? Я понимаю, как это противно и мерзко, но мне хочется рассказать правду. И если по правде, в ту ночь я лежала в постели и представляла себе поцелуи Финна. Лежала и думала обо всем, что таилось у меня в сердце, о возможном и невозможном, правильном и неправильном, выразимым словами и совершенно не выразимом. А потом, когда все эти мысли рассеялись, осталась только одна: как плохо мне будет без дяди Финна.

2

Если хочется притвориться, что ты перенесся в другое время, лучше всего в одиночку пойти в лес. Обязательно — в одиночку. Если с тобой пойдет кто-то еще, ничего не получится. Чужое присутствие все равно будет напоминать, где ты на самом деле. Лес, куда хожу я, начинается за зданиями средней и старшей школы. Он начинается сразу за школьным двором, но тянется на много миль к северу, до Махопака, и Кармела, и еще дальше — я даже не знаю названий тех мест.

Заходя в лес, я первым делом вешаю на дерево свой рюкзак. А потом просто иду. Чтобы все получилось, нужно идти и идти до тех пор, пока шум города не затихнет вдали. Пока его не сменят другие звуки: треск ветвей и журчание ручья. Я иду вдоль ручья, который выводит меня к обвалившейся каменной стене. К высоченному клену с прибитым к стволу проржавелым ведром для сбора древесного сока. Это и есть мое место. Куда я всегда прихожу. В книге «Складка времени» говорится, что время похоже на старое скомканное одеяло. Мне бы очень хотелось забраться в одну из его складок. Укрыться в ней. Спрятаться в крошечном тесном пространстве.

Обычно я переношусь в Средневековье. Как правило — в Англию. Иногда напеваю отрывки из «Реквиема», хотя знаю, что это не средневековая музыка. Я смотрю на все, что меня окружает — камни, опавшие листья, голые деревья, — так, словно могу это истолковать. Словно сейчас моя жизнь зависит от того, сумею ли я понять, о чем мне поведает лес.

Я всегда приношу с собой старое «деревенское» платье от «Gunne Sax», которое мне отдала Грета. Она носила это платье, когда ей было двенадцать. Конечно, оно мне мало и не застегивается на спине, так что приходится поддевать под него рубашку. Оно больше похоже на что-то из «Маленького домика в прериях», чем на средневековый костюм, но ничего более подходящего у меня нет. Зато есть роскошные средневековые сапоги. Всякий скажет, что подобрать правильную обувку — это самое сложное. Долгое время мне приходилось довольствоваться обыкновенными черными кедами, и я упорно старалась не смотреть на них, потому что они портили всю картину.

Сапоги — черные, замшевые, со шнуровкой из кожи — были куплены на средневековом фестивале в музее «Клойстерс», куда мы ходили с Финном. Дело было в октябре. К тому времени Финн уже четыре месяца работал над нашим портретом. А на фестиваль мы пошли в третий раз. В первый раз меня пригласил Финн, а остальные два раза я напросилась сама. Как только листья на деревьях начинали желтеть, я принималась наседать на Финна насчет фестиваля.

— Ты становишься заядлым медиевистом, — говорил он. — Что я с тобой сделал?

И был прав. Это его вина. Финн буквально «болел» средневековым искусством и пристрастил к нему и меня. Сколько себя помню, мы с ним постоянно рассматривали репродукции в его многочисленных альбомах и книгах на эту тему. К тому третьему фестивалю Финн уже начал стремительно худеть. На улице было прохладно, и Финн надел сразу два свитера, чтобы не мерзнуть. Мы пили горячий яблочный сидр — мы с ним вдвоем, только вдвоем посреди жирного духа свинины, жарившейся на вертеле, и лютневой музыки, и тихого ржания лошадей, которых готовили к выходу на потешный рыцарский турнир, и перезвона крошечных колокольчиков на лапах у соколов. Финн увидел сапоги на лотке у башмачника и купил их мне, потому что знал, что я буду от них в восторге. Он помогал мне их мерить, зашнуровывал и расшнуровывал пару за парой, как будто ему больше нечего было делать. Как будто нет на свете более увлекательного занятия. Если сапоги не подходили, Финн помогал мне их снять. Иногда он случайно касался моей лодыжки или голой коленки, и я краснела. В итоге я выбрала сапоги на два размера больше. Финну я ничего не сказала, но про себя рассудила, что пусть уж лучше они будут мне велики, и мне придется носить их с носками, даже не с одной парой носков. Я не хотела, чтобы они становились малы. Я хотела, чтобы они были у меня всегда.

Будь у меня много денег, я бы купила огромный участок леса. Обнесла бы его стеной и жила бы в этом своем лесу, словно совсем в другом времени. Может, нашла бы кого-то, кто жил бы со мной. Того, кто согласился бы пообещать никогда, ни единым словом не упоминать обо всем, что относится к настоящему. Хотя вряд ли такой человек найдется. Пока что я не встречала вообще никого, кто мог бы пообещать что-то подобное.

Существует один-единственный человек, кому я рассказывала о том, чем занимаюсь в лесу. Этот человек — Финн, но вообще-то я не хотела рассказывать даже ему. В тот день мы возвращались к нему домой из кинотеатра, где смотрели «Комнату с видом». Финн завел речь о том, что все герои картины поистине обворожительны. Они все очень плотно закрыты, и было огромное удовольствие наблюдать, как они пытаются раскрыть друг друга. «Это так романтично», — сказал тогда Финн. И еще прибавил: «Жаль, что теперь так не бывает». Мне хотелось, чтобы он увидел, что я понимаю — что я готова на все, лишь бы перенестись в прошлое, — и я рассказала ему про лес. Он рассмеялся, легонько толкнул меня плечом и сказал, что я — малахольная. А я сказала, что он — одержимый, потому что все время думает о рисовании. И мы оба расхохотались, поскольку знали, что это правда. Мы оба знали, что других таких чокнутых нет в целом свете. Теперь, когда Финна не стало, никто не знает, что после уроков я хожу в лес. А иногда мне кажется, что никто и не помнит, что этот лес вообще существует.

3

Портрет нам так и не отдали. Не было никакого торжественного вручения. Никакой сопроводительной речи.

Потому что он был незакончен. Так говорил Финн. Нам нужно было приехать к нему еще раз на последний сеанс. Потом — еще раз, на самый последний. Никто против этого не возражал. Никто, кроме Греты, которая прекратила ездить к Финну по воскресеньям. Сказала, что если Финн работает только с фоном, то мы все ему не нужны. Сказала, что ей жалко тратить воскресенья непонятно на что. У нее есть дела поинтереснее.

Это было морозным январским утром, в первый учебный день после рождественских каникул. Мы с Гретой стояли на улице, ждали школьный автобус. Мы живем на Фелпс-стрит. Это одна из последних улиц на маршруте автобуса. Она находится в южной части города, а школа — в северном предместье. Если по городу, это примерно две мили. Но если идти через лес — я иногда так хожу, — получается гораздо ближе.

Из-за того что наш дом — один из последних на всем маршруте, никогда нельзя точно сказать, когда именно подъедет автобус. Если сложить вместе все школьные годы, получится, что мы с Гретой провели не один час в ожидании автобуса, стоя на улице и глядя на ряды соседских домов и лужаек. Фелпс-стрит застроена в основном коттеджами в деревенском стиле, и только дом Миллеров на невысоком холме в самом конце тупика представляет собой особняк эпохи Тюдоров. Очевидно, что это фальшивый Тюдор, потому что в эпоху Тюдоров в Вестчестере жили только индейцы мохегане. Так что даже не знаю, кого Миллеры пытаются обмануть. Хотя, возможно, и не пытаются. Может быть, Миллеры вообще об этом не думают. Но я-то думаю. Всякий раз, когда вижу их дом. Мы сами живем в двухэтажном коттедже. Он голубой с черными ставнями. А перед домом у нас растет огромный раскидистый клен.

В то утро я прыгала на месте, чтобы согреться. Грета стояла, прислонившись к стволу клена, и сосредоточенно рассматривала свои ноги в новых замшевых ботинках. Она то и дело снимала очки, дышала на них, протирала и надевала опять.

— Грета?

— Что?

— А у тебя по воскресеньям какие дела? Ну, которые поинтереснее?

На самом деле я была не уверена, что хочу это знать.

Грета медленно повернулась ко мне и улыбнулась, не разжимая губ. Покачала головой и сделала большие глаза.

— Да вот такие. Ты себе даже представить не можешь, какие.

— Да, наверное, — ответила я.

Грета перешла на другую сторону подъездной дорожки.

Я так поняла, что она имела в виду секс. Хотя, возможно, и нет. Потому что я очень даже могу себе это представить. Не хочу, но могу.

Грета опять сняла очки и дохнула на стекла, так что они запотели.

— Слушай, — сказала я ей. — А мы снова сиротки. Начинается сиротское время.

Грета понимала, о чем я. Сиротское время — это период подачи налоговых деклараций. Каждый год — одно и то же. Праздничная суета, Рождество, Новый год, а потом наши родители «выпадают из жизни» на два зимних месяца. Мы с Гретой их почти не видим. Они уходят из дома в половине седьмого утра и возвращаются лишь к семи вечера, если не позже. Такова жизнь детей двух бухгалтеров. Сколько я себя помню, так было всегда.

Раньше в период подачи налоговых деклараций, когда родителям приходилось выезжать на работу до того, как приедет школьный автобус, они просили соседку, миссис Шегнер, присмотреть за нами из окна. (Окно гостиной Шегнеров выходит как раз на наш двор.) Девятилетняя Грета и семилетняя я стояли на улице в ожидании автобуса. Мы знали, что миссис Шегнер наблюдает за нами, но все равно было стойкое ощущение, что мы — совершенно одни. Грета обнимала меня за плечи и крепко-крепко прижимала к себе. Иногда, когда ожидание затягивалось или вдруг начинался снег, Грета пела мне песенки из «Маппетов». Или «В мыслях еду в Каролину» с альбома лучших песен Джеймса Тейлора из коллекции наших родителей. Уже тогда у ее был очень хороший голос. Когда сестра поет, она как будто становится другим человеком. Как будто где-то внутри ее прячется совершенно другая Грета. Она пела и прижимала меня к себе, пока из-за поворота не показывался школьный автобус. И тогда она говорила мне, а может, и себе самой:

— Видишь, все не так плохо.

Не знаю, помнит ли об этом Грета. Я вот помню. Даже когда она вредничает и донимает меня, я смотрю на нее и вспоминаю, как все было раньше.

Пару секунд Грета смотрела на меня, пытаясь казаться равнодушной. Как будто ей все равно. Потом сказала, уперев руки в боки:

— Да, Джун, в этом-то и проблема. Твои родители много работают, дома их почти не бывает. С этим надо смириться. — Повернулась ко мне спиной и стояла так, отвернувшись, пока на дороге не показался автобус.

Мы с мамой были у Финна еще три раза. Мы стали ездить к нему не раз в месяц, а раз в две недели. И необязательно по воскресеньям. Я бы с радостью поехала к нему одна, как это бывало раньше. Хотя бы разок. Мне хотелось поговорить с ним — долго и обстоятельно. И чтобы нам никто не мешал. Но каждый раз, когда я пыталась поднять эту тему, мама отвечала: «Может быть, в следующий раз. Ладно, Джуни?» И это был не вопрос. Это был мягкий способ показать мне, как все будет происходить. Я уже начала думать, что мама использует меня и портрет, как предлог побыть с Финном. Мне всегда казалось, что они с Финном не очень близки. И, наверное, мама начала об этом жалеть. И теперь я выступала в качестве этакого Троянского коня, в который пряталась мама, чтобы подобраться поближе к брату. Это было несправедливо. А под поверхностью, словно яма с зыбучим песком, лежало горькое понимание, что следующего раза может и не быть. Вслух об этом не говорилось, но было вполне очевидно, что мы с мамой боремся друг с дружкой за последние часы с Финном.

В то воскресенье, когда мы, как потом оказалось, были у Финна в последний раз, Грета сидела у себя в комнате за столом и красила ногти в два разных цвета. Один ноготь черный, другой — фиолетовый, потом опять черный и вновь фиолетовый. Я наблюдала за ней, сидя на краешке ее неубранной постели.

— Знаешь, Грета, — сказала я, — уже недолго осталось. В смысле, Финну недолго.

Мне нужно было убедиться, что она понимает. Мама однажды сказала, что это как магнитофонная запись. Кассета, которую не отмотаешь назад. Но пока слушаешь музыку, забываешь, что кассету нельзя будет перемотать. Ты забываешь и погружаешься в музыку, слушаешь, слушаешь, а потом запись внезапно кончается. И ничего уже не поделаешь.

— Конечно, знаю, — сказала она. — Я еще раньше тебя узнала, что дядя Финн болен.

— Тогда почему ты не ездишь с нами?

Грета убрала флакончики с черным и фиолетовым лаком на полочку для косметики. Потом взяла темно-красный лак, открыла крышку, достала кисточку и аккуратно прижала ее к краю горлышка. Подтянула колени к груди и принялась красить ногти на ногах, начав с мизинца.

— Потому что он все равно закончит этот портрет, — сказала она, даже не удостоив меня взглядом. — И потом, ты сама не хуже меня знаешь, что, если бы он мог, он и вовсе не стал бы рисовать там меня. Это был бы портрет исключительно Джуни, его обожаемой Джуни. Без никого.

— Финн не такой.

— Думай как хочешь, Джун. Мне, в общем-то, все равно. Это неважно. В любой день может раздаться телефонный звонок, и тебе сообщат, что Финн умер, и у тебя впереди будет целая жизнь, когда воскресенья надо будет чем-то заполнить. И что ты тогда будешь делать? А? Теперь это уже неважно. Одним воскресеньем больше, одним меньше. Ты разве не понимаешь?

Я не нашлась что ответить. Грета умеет вогнать меня в ступор, всегда умела. Она плотно закрыла флакончик с лаком и пошевелила пальцами на ногах, сверкая свеженакрашенными ногтями. Потом опять повернулась ко мне.

— Что? — спросила она. — Что ты так смотришь?

4

В период подачи налоговых деклараций у нас дома всегда пахнет мясным рагу. Мамина горчично-желтая мультиварка целыми днями стоит на кухонной стойке и медленно варит нам что-нибудь на обед. Неважно, что именно готовится: курица, овощи или фасоль, — любая еда в мультиварке пахнет мясным рагу.

Было четыре часа дня, и Грета ушла на репетицию. У нас в школьном театре ставили мюзикл «Юг Тихого океана», в котором Грета играла Кровавую Мэри. Большая роль второго плана, которую сестра получила, потому что хорошо поет. И еще потому, что она смуглая, черноволосая и кареглазая. Так что ей даже не нужно особенно гримироваться, чтобы быть похожей на полинезийку. Достаточно нанести на лицо темный тональный крем и погуще подвести глаза. Дома Грета сказала, что они репетируют чуть ли не каждый вечер — и «допоздна».

Все давно знают, что из всех школ в округе в нашей школе всегда ставят самые лучшие мюзиклы. Несколько раз к нам на спектакли приезжали какие-то люди из города. Люди, связанные с театром. Хореографы, режиссеры — все в таком роде. Ходили слухи, что однажды, лет десять назад, кто-то из хореографов так впечатлился выступлением одной старшеклассницы, что предложил ей роль в «Кордебалете». Эту историю вспоминают каждый год, и хотя все утверждают, что ни капельки в нее не верят, все равно видно, что на самом деле верят. Потому что им хочется верить в сказку, которая может стать явью. Хочется верить, что это может случиться и с ними тоже.

В последние дни сильно похолодало. Погода явно не располагала к прогулкам в лесу. Я была дома одна, сидела на кухне, делала уроки, и тут зазвонил телефон.

— Миссис Элбас? — спросил мужской голос. Какой-то странный, бесцветный. Размытый.

— Нет.

— А… ясно. Прошу прощения. Можно поговорить с миссис Элбас? — Голос не просто размытый и странный, но еще и с акцентом. Возможно, британским.

— Ее нет дома. Ей что-нибудь передать?

На том конце линии долго молчали, а потом:

— Джун? Это Джун?

Человек, которого я не знаю и которого слышу впервые в жизни, знал, как меня зовут. У меня было такое чувство, словно он тянет ко мне руки — прямо по телефонным проводам.

— Перезвоните позже, — сказала я и бросила трубку.

Мне сразу вспомнился фильм, в котором девушка-няня сидит с детьми, и ей постоянно звонит незнакомец и говорит, что видит ее и чтобы она лучше присматривала за детишками, и под конец девушка чуть ли не сходит с ума от страха. Примерно такие же ощущения были и у меня после того звонка. Хотя ничего страшного мне не сказали, я все равно обошла весь дом, закрыла все окна и проверила, заперты ли двери. Потом вернулась на кухню, села на пол у холодильника и открыла банку «Ю-Ху».

И тут опять зазвонил телефон. Он звонил и звонил, пока не включился автоответчик. И в динамике зазвучал все тот же голос.

— Прошу прощения, если я тебя напугал. Я звоню насчет твоего дяди. Дяди Финна, который в городе. Я позвоню позже. Вот и все. Извини.

Дядя Финн. Тот, кто звонил, знал моего дядю Финна. У меня внутри все как будто заледенело. Я резко встала, вылила в раковину остатки «Ю-Ху» и принялась мерить шагами кухню. Финна больше нет. Я просто знала, что его нет.

Я схватилась за телефон и набрала дядин номер, который помнила наизусть. Два длинных гудка, а потом мне ответили. И когда я услышала щелчок, означавший, что кто-то взял трубку, меня захлестнула безумная радость.

— Финн? — На том конце линии молчали. Я подождала пару секунд и спросила еще раз: — Финн? — Теперь в моем голосе сквозило отчаяние.

— Я… нет. Его нет. Он…

Я опять бросила трубку. Все тот же голос. Тот же самый человек, который оставил сообщение на автоответчике.

Я побежала к себе наверх. Никогда в жизни моя комната не казалась мне такой маленькой и тесной. Я оглядела свои дурацкие поддельные свечи, большую коллекцию книжек из серии «Выбери себе приключение», ярко-красное покрывало с рисунком под старинный гобелен. Город казался таким далеким, словно был в тысяче миль отсюда. Словно без Финна ему не хватало массы, чтобы остаться на месте. Словно он мог улететь.

Я забралась под кровать, крепко зажмурилась и лежала так два часа, вдыхая тяжелый запах мясного рагу. Представляла, что я — некое древнее существо, запертое в гробнице, и прислушивалась, не откроется ли задняя дверь, чтобы успеть зажать уши прежде, чем кто-нибудь соберется прослушать это дурацкое сообщение на автоответчике.

5

Возможно, Грета не соврала, когда сказала, что раньше меня узнала о болезни Финна. Когда об этом узнала я, Греты рядом не было. В тот день мама собиралась свозить меня к зубному, но вместо того, чтобы свернуть направо на Мейн-стрит, почему-то свернула налево — не сказав ни единого слова, — и я сама толком не поняла, как мы с ней оказались в кафе «Маунт Киско». Вообще-то, мне еще в самом начале следовало заподозрить, что что-то не так, потому что мы с Гретой всегда ходим к зубному вместе, а в тот раз мама взяла только меня. Может быть, она надеялась, что моя радость — меня все-таки не повели к стоматологу! — как-то сгладит дурные вести о Финне. Но тут мама ошиблась. Мне нравится ходить к зубному. Нравится вкус геля с фтором. Нравится, что на те двадцать минут, пока я сижу в кресле доктора Шиппи, мои зубы становятся для него самой важной вещью на свете.

Мы сидели в кабинке, а это значит, что у нас был музыкальный автомат. Еще прежде, чем я успела спросить, мама дала мне монетку в четверть доллара и попросила поставить песни.

— Что-нибудь хорошее, ладно? — сказала она. — Что-нибудь веселое.

Я кивнула. Я не знала, о чем мы будем говорить, и выбрала «Охотников за привидениями», «Девчонки хотят веселиться» и «99 Luftballons». Последняя песня была в двух вариантах, на английском и на немецком. Я выбрала на немецком, потому что мне так больше нравилось.

Мама заказала себе только кофе. Я взяла лимонное безе и шоколадное молоко.

«Охотники за привидениями» уже заиграли, а я все листала страницы, читала названия песен из списка и думала, правильно ли я выбрала. А потом мама вдруг дотронулась до моей руки.

— Джун…

У нее был такой вид, как будто она сейчас заплачет.

— Что?

Она что-то сказала, но очень тихо. Я не расслышала.

— Что? — переспросила я, наклонившись к ней через стол.

Она повторила, но я видела только, как движутся ее губы, словно она даже и не пыталась произнести слова так, чтобы они были услышаны.

Я покачала головой. Музыка в автомате звучала достаточно громко. Рэй Паркер-младший радостно пел о том, что он совсем не боится привидений.

Мама показала на стул рядом с собой, и я пересела на ее сторону стола. Она привлекла меня к себе и прошептала мне в самое ухо, почти касаясь его губами:

— Финн умирает, Джун.

Она могла бы сказать, что Финн болен — и даже, очень серьезно болен, — но нет. Она сказала прямо, что Финн умирает. Это совсем не в ее характере. Мама у нас не из тех, кто считает, что горькая правда лучше спасительной лжи, но в тот раз она, наверное, рассудила, что так действительно будет лучше: меньше слов, меньше объяснений. Потому что как бы она объяснила? Как такое вообще объяснишь? Она еще крепче прижала меня к себе, и мы с ней сидели так пару секунд, не глядя друг другу в глаза. У меня в голове образовался какой-то затор. Столько мыслей, столько всего, что, наверное, надо было сказать…

— Лимонное безе?

Неожиданно рядом возникла официантка с моим пирожным, и мне пришлось оторваться от мамы и кивнуть. Я смотрела на это нелепое радостно-воздушное безе, и мне не верилось, что еще пару минут назад я сама же его и заказала.

— От чего умирает? — спросила я наконец.

Мама принялась водить указательным пальцем по столу. Я следила за ее рукой и поняла, что она написала. СПИД. Потом, словно стол был грифельной доской, словно он мог запомнить написанное, она провела по нему ладонью, стирая невидимое слово.

— Ох…

Я поднялась и вернулась на свое место. Безе стояло на столе и как будто дразнилось. Я взяла вилку и раскрошила это дурацкое веселенькое пирожное. Потом пересела поближе к музыкальному автомату, прижалась ухом к динамику, закрыла глаза и попыталась представить, что ничего этого нет: ни безе, ни кафе — ничего. Заиграла «99 Luftballons». Я ждала, когда Нена произнесет «капитан Кирк», единственные слова во всей песне, которые я понимала.

6

Финна хоронили в закрытом гробу — и хорошо, что в закрытом. Иначе даже не знаю, как бы я с собой справилась. Я все время представляла себе его закрытые глаза. Тонкую, почти прозрачную кожу на веках. Я бы, наверное, не удержалась и подняла бы ему веки. Вот так подошла бы и подняла. Просто чтобы еще раз увидеть синие глаза дяди Финна.

Похороны состоялись ровно через неделю после того телефонного звонка. Дело было в четверг, и мы с сестрой не пошли в школу. Я даже не сомневалась, что это была единственная причина, почему Грета согласилась поехать на похороны. На моей памяти это был один из немногих дней, когда родители взяли себе выходной в один день в период подачи налоговых деклараций.

Мама привезла с собой наш портрет, нарисованный Финном. Хотела поставить его рядом с гробом, чтобы все увидели, каким замечательным человеком был ее брат. Ей казалось, что это будет хорошо и правильно. Но когда мы въехали на стоянку у кладбища, мама вдруг передумала.

— Он здесь, — сказала она странным голосом, в котором слышались злость, раздражение и паника.

Папа поставил машину и выглянул в окно.

— Где?

— Вон там. Ты что, не видишь? Вон сидит, сбоку.

Папа кивнул, и я тоже взглянула в ту сторону. Там была невысокая кирпичная стена, и на ней, сгорбившись, сидел человек. Высокий, очень худой. Он напомнил мне Икабода Крейна из «Легенды о сонной лощине».

— Кто это? — спросила я, указав пальцем на одинокую фигуру на стене.

Папа с мамой резко обернулись ко мне. Грета пихнула меня локтем в бок и прошипела:

— Заткнись, — своим самым злым и противным голосом.

— Сама заткнись, — отозвалась я.

— А мне-то чего затыкаться? Это не я задаю дурацкие вопросы. — Она поправила очки и демонстративно отвернулась.

— Замолчите обе, — нахмурился папа. — Маме и так тяжело.

«Мне тоже тяжело», — подумала я, но вслух ничего не сказала. Я молчала, потому что знала: мое горе — неправильное. Племянницы так не скорбят. Я не могу забирать Финна себе в своем горе. Может быть, раньше в каком-то смысле он был моим. Пока был жив. Мертвый, он принадлежал моей маме и бабушке. Именно им все соболезновали и сочувствовали, пусть даже ни мама, ни бабушка, как мне казалось, никогда не были особенно близки с Финном. Для всех, кто пришел проводить Финна в последний путь, я была просто племянницей. Я сидела в машине, смотрела в окно и понимала, что никто здесь даже не подозревает о том, что творится у меня в душе. Никто не знает, как много и часто я думаю о Финне — и, слава богу, никто не знает, какие мысли приходят мне в голову.

Мама устроила так, чтобы Финна похоронили на кладбище у нас в городке, а не в большом городе, где жили все его друзья. Никаких возражений не принималось. Мама как будто пыталась прибрать Финна к рукам. Удержать его рядом с собой. Сохранить для себя одной.

— Так что? Оставить его в багажнике? — спросил папа.

Мама кивнула, плотно сжав губы.

— Да, оставь.

Кстати, именно папа забрал портрет. Съездил в город и забрал. На следующий день после смерти Финна. Поехал уже под вечер, и никто из нас не предложил составить ему компанию. У мамы был ключ от квартиры Финна. Этот ключ, висевший на красной шелковой ленточке, лежал у нас дома несколько лет, но, насколько я знаю, никто им ни разу не пользовался. Мама всегда говорила, что это просто «на всякий случай». Просто Финну хотелось, чтобы у нас тоже был ключ.

Папа вернулся домой очень поздно. Заходя в дом, он хлопнул дверью, и даже я нечаянно подслушала их с мамой разговор.

— Он там был? — спросила она.

— Данни…

— Был?

— Разумеется, был.

Мне показалось, что мама расплакалась.

— Господи. При одной только мысли, что он… Ведь должна же быть какая-то справедливость. Какая-то справедливость…

— Не надо, Данни. Постарайся не думать об этом.

— Не хочу. Не могу. — Она замолчала, а потом спросила: — Ладно, где он? Ты ведь забрал его, да?

Наверное, папа кивнул, потому что на следующее утро портрет лежал на столе. Я встала первой, спустилась в гостиную и обнаружила там портрет, завернутый в плотный черный пакет для мусора. Как будто это была самая обыкновенная вещь. Вообще ничего особенного. Я обошла стол по кругу, потом прикоснулась к пакету. Прижалась к нему носом, надеясь почувствовать запах квартиры Финна, но не почувствовала ничего. Я открыла пакет, сунула голову внутрь и сделала глубокий вдох, но едкий химический запах пластика перебивал все, что могло отложиться на холсте. Я закрыла глаза и вдохнула еще глубже, плотно прижав пакет к шее.

— Ты что, совсем дура?!

Кто-то шлепнул меня по спине. Грета. Я вытащила голову из пакета.

— Если хочешь покончить с собой, я не буду тебе мешать. Но давай как-нибудь без портрета, ага? А то будет уже перебор. Одной истории с мертвым телом на одну картину вполне достаточно.

Мертвое тело. Финн был мертвым телом.

— Девчонки? — Мама стояла на середине лестницы, кутаясь в стеганый розовый халат, и сонно щурилась в нашу сторону. — Вы что тут делаете? Надеюсь, не балуетесь с картиной?

Мы обе покачали головами. А потом Грета улыбнулась.

— Просто одна из нас попыталась покончить с собой. Посредством мешка для мусора. Вот и все.

— Что?!

— Грета, заткнись! — рявкнула я. Но она не заткнулась. Ее вообще невозможно заткнуть.

— Прихожу, а она тут засунула голову в этот пакет.

Мама быстро спустилась, подошла ко мне и обняла так крепко, что едва не задушила. Потом чуть отстранилась, держа меня за плечи.

— Я знаю, как ты горюешь по Финну, Джуни, и я хочу, чтобы ты знала: если тебе нужно поговорить…

— Я вовсе не пыталась покончить с собой.

— Хорошо, хорошо, — сказала мама. — Не будем сейчас ни о чем говорить. Мы все здесь, с тобой. Я, папа, Грета. Мы все тебя любим. — За спиной мамы Грета выпучила глаза и изобразила повешенного, начертив пальцем в воздухе петлю вокруг шеи.

Я знала, что спорить бессмысленно, поэтому просто кивнула и села за стол.

Мама взяла пакет и унесла к себе наверх. Сказала, что нам нужно пока «отдохнуть» от портрета и что она спрячет его в надежном месте. В следующий раз я увидела эту картину только в день похорон.

Мы подошли к главному входу в зал для траурной церемонии. Родители — впереди, мы с Гретой — следом. У крыльца папа остановился и прикоснулся к маминой руке.

— Ты иди первая, — сказал он, указывая на лестницу. — Найди свою маму. Проверь, как она там.

Мама молча кивнула. В тот день она надела узкую черную юбку, темно-серую блузку, черное шерстяное пальто и маленькую черную шляпку с вуалью. Она выглядела потрясающе. Впрочем, мама всегда выглядит потрясающе. Шел легкий снег. Снежинки ложились на мамину шляпку и медленно таяли, впитываясь в черный фетр.

Бабушка стояла в вестибюле и беседовала с какими-то людьми, которых я не знала. Мама совсем не похожа на бабушку, они очень разные. Очень. И это отнюдь не случайность. Похоже, в семействе Уэйссов когда-то случился глубинный конфликт поколений. Мама с Финном посмотрели на своих родителей и решили, что никогда, ни при каких обстоятельствах не станут такими же, как их предки. Так что есть дедушка Уэйсс, бывший крупный военный чин, и есть дядя Финн, сбежавший из дома и ставший художником. Есть бабушка Уэйсс, которая всю жизнь занималась готовкой и глажкой для дедушки Уэйсса и делала всякие замысловатые прически — опять же, не для себя, а для мужа, — и есть моя мама, которая готова потратить деньги и, возможно, даже переплатить, лишь бы не гладить и не стоять у плиты, и которая носит короткую стрижку, чтобы не заморачиваться на укладку. Если эта тенденция сохранится, нам с Гретой вообще не захочется идти на работу в офис. Собственно, мне и не хочется. Если все будет по-моему, я устроюсь работать сокольничим на какой-нибудь «средневековый» фестиваль. Мне не придется думать о карьерном росте и продвижении по службе. Потому что работа сокольничего, она совершенно другая. Либо ты сокольничий, либо нет. Либо птицы к тебе возвращаются, либо сразу же улетают.

Мама вошла внутрь. Папа проводил ее взглядом и повернулся к нам с Гретой. Я заметила у него на щеке тонкую полоску не сбритой щетины. И еще я заметила, что он постоянно хмурится. Как жонглер, которому нужно предельно сосредоточиться, чтобы не уронить ни единого шарика. Похоже, смерть Финна совсем его не опечалила. Глядя на папу, можно было подумать, что дядина смерть стала для него большим облегчением.

— Если вы вдруг увидите, что тот человек вошел внутрь, сразу же дайте мне знать. Договорились?

Мы обе кивнули.

— Ради мамы и бабушки. Вам понятно?

Мы снова кивнули.

— Вы у меня молодцы. Я знаю, как вам тяжело, но вы обе отлично держитесь. — Он положил руку мне на плечо. Потом — на плечо Греты. — Все потихоньку наладится. Жизнь продолжается, верно?

И опять мы кивнули. Папа еще на миг задержался, внимательно глядя на нас, потом развернулся, поднялся по ступенькам и скрылся внутри.

Мы с Гретой остались стоять на дорожке, подернутой тоненькой корочкой льда. Иногда бывает очень заметно, что я выше Греты, хотя она старше. Я наклонилась поближе к ней и кивнула в сторону человека, сидевшего на стене.

— А он, вообще, кто? — спросила я шепотом. Я почти не сомневалась, что она ничего мне не скажет. И оказалась права. Она промолчала и только взмахнула рукой, приглашая меня пройтись по дорожке. Поближе к тому месту, где сидел человек. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит прямо на меня. Не на Грету. Только на меня. Он подался вперед, как будто готовясь подняться. Как будто думал, что я подойду поздороваться. Я уже почти развернулась, чтобы пойти в прямо противоположную сторону, но Грета схватила меня за руку и потащила за собой. Мы подошли совсем близко к тому человеку. Когда нас разделяло не больше пяти-шести метров, Грета остановилась, подождала пару секунд и откашлялась, прочищая горло.

— Он тот, кого сюда не приглашали, — сказала она достаточно громко, так что он наверняка ее услышал.

Я посмотрела на человека, который еще полминуты назад так упорно пытался поймать мой взгляд, но он уже отвернулся. Сидел, держа руки в карманах, и смотрел совершенно в другую сторону.

— А почему? Знаешь?

— Знаю, но не скажу, — усмехнулась сестра.

Грета всегда все знает. Потому что подслушивает и шпионит. У нас в доме есть несколько мест, откуда слышен любой разговор. Я ненавижу эти места, а Грета, наоборот, обожает. Ее любимое место — ванная на первом этаже. Этой ванной мы пользуемся очень редко, и поэтому все забывают, что она вообще есть. Но даже если тебя обнаружат, всегда можно крикнуть: «Минуточку!» — и только потом открыть дверь. Но к тому времени ты уже все услышал.

Я сама не люблю подслушивать. Потому что не раз убеждалась: то, что родители пытаются скрыть от детей, детям действительно лучше не знать. Нет никакой радости в том, чтобы знать, что твои дедушка с бабушкой собираются разводиться, потому что дедушка вспылил и ударил бабушку по лицу, причем до этого они прожили вместе пятьдесят два года и за все это время даже ни разу не поругались. Нет никакой радости в том, чтобы заранее знать, что тебе подарят на Рождество или на день рождения. Потом придется изображать радостное удивление, а это будет уже нечестно. И неинтересно. Нет никакой радости в том, чтобы знать, что на родительском собрании маме сказали, что ты — очень средняя ученица по математике и по английскому и что большего от тебя и не ждут.

Грета чуть ли не бегом бросилась к входу в зал для траурных церемоний. На крыльце она остановилась и обернулась ко мне.

— Я тут подумала… — громко и четко проговорила она. — Я тут подумала и решила — ладно. Скажу. — Она провела рукой по щеке, стирая растаявшие снежинки.

Мне вдруг стало зябко, и даже слегка затошнило. Так бывает всегда, когда Грета делится со мной информацией. Мне очень хочется знать, но при этом мне страшно. Я еле заметно кивнула.

Она указала в сторону того человека и сказала:

— Это он убил дядю Финна.

Я обернулась к нему, но он уже уходил. Я увидела лишь его спину. Увидела, как он сгорбился, забираясь в маленькую синюю машину.

На панихиде я сидела в переднем ряду и честно пыталась слушать все эти хорошие, добрые слова, которые собравшимся волей-неволей пришлось говорить о Финне. В зале было душно и сумрачно. Стулья были из тех, что вынуждают тебя сидеть только прямо и никак иначе. Грета сидела не с нами. Она сказала, что сядет в последнем ряду, и когда я обернулась взглянуть на нее, то увидела такую картину: Грета сидела, низко склонив голову, зажав уши руками и крепко зажмурившись. Именно зажмурившись, а не просто закрыв глаза. Как будто пыталась отгородиться от происходящего. Притвориться, что ничего этого нет. На миг мне показалось, что Грета плачет. Но это вряд ли.

Мама произнесла несколько слов о том, как они с Финном были детьми. И каким он был замечательным братом. Все как-то размыто и очень туманно, словно мама боялась пораниться, если подробности будут слишком остры и пронзительны. После мамы выступил какой-то кузен из Пенсильвании. Потом слово взял распорядитель похорон. Я пыталась слушать и вникать, но все мои мысли были заняты исключительно тем человеком, который остался снаружи.

Мне не хотелось думать о том, как Финн заразился СПИДом. Это не мое дело. Если тот человек действительно убил Финна, значит, он был другом дяди — его бойфрендом, — но если у дяди был друг, то почему я об этом не знаю? И откуда об этом узнала Грета? Если бы Грета знала, что у дяди есть тайный бойфренд, она бы не преминула меня поддразнить. Она никогда не упускает возможности дать мне понять, что она знает что-то, чего не знаю я. Поэтому было лишь два варианта. Либо Грета узнала о дядином друге только сегодня, либо все это неправда.

Мне больше нравился второй вариант. Я решила, что надо поверить в него. Хотя это трудно: поверить во что-то, во что хочется верить. Обычно разум сам выбирает, во что верить, а во что нет. Но я все-таки заставила себя поверить, потому что при одной мысли, что Финн скрывал от меня такой важный секрет, меня буквально тошнило. В прямом смысле слова.

Панихида закончилась, все направились к выходу. Несколько человек задержались в вестибюле поговорить, а я сразу вышла на улицу и попробовала найти маленькую синюю машину. Но ее нигде не было. Ни машины, ни человека. Снег валил уже по-настоящему. Улицы и лужайки покрылись белым ковром, и мир вокруг сделался чистым и совершенным. Я застегнула молнию на куртке до самого верха и вышла на дорогу. Глянула в одну сторону, потом — в другую. Но ничего не увидела. Тот человек уже уехал.

7

Мне нравится приходить в лес после сильного снегопада, потому что все банки из-под газировки, пустые пивные бутылки и фантики от конфет исчезают, и не приходится очень сильно стараться, чтобы представить, что ты в другом времени. И еще это очень красиво: идти по снегу, по которому не ступала нога человека. Сразу кажется, что ты какой-то особенный. Пусть даже и знаешь, что это не так.

Я надела оранжевые митенки, которые Грета связала мне на кружке вязания в пятом классе. Огромные, совершенно бесформенные, с отверстиями для больших пальцев, располагавшимися в середине, а не сбоку. В тот день я не стала переодеваться в платье, но все-таки переобулась. Надела свои средневековые сапоги. На самом деле было не так уж и холодно, и я забрела дальше в лес, чем обычно: перешла ручей, протекавший у подножия холма, и поднялась на холм. Я старалась не думать о Финне и обо всех его тайнах, которые он, возможно, скрывал от меня. Я сосредоточилась на истории, которую мысленно сочиняла: что я — самая сильная во всей деревне, и, кроме меня, там некому ходить на охоту, и вот я отправилась в заснеженный лес, чтобы добыть оленя. Девчонки вообще-то не ходят охотиться, поэтому мне пришлось заколоть волосы и притвориться, что я мальчишка. Вот такая была история.

Свежий снег лег на слой старого, заиндевевшего, и каждый раз, делая шаг вперед, я немножко съезжала назад. Я совершенно выбилась из сил, когда наконец поднялась на вершину холма, и присела передохнуть. Села прямо на снег. Вокруг было так тихо. Я закрыла глаза. Вернее, они сами закрылись. На мгновение мне представилось лицо Финна. Я улыбнулась и зажмурилась еще крепче, надеясь удержать этот образ. Но он исчез. Я легла на спину и открыла глаза. Даже не знаю, сколько я пролежала на снегу, глядя на ломаные узоры, созданные сплетением голых древесных ветвей на фоне серого неба. Когда снег, придавленный моим телом, перестал поскрипывать, вокруг опять стало тихо, и, хотя я очень старалась думать только о Средних веках, в голову упорно лезли мысли о Финне. Плохо, что его кремировали. Лучше бы похоронили, потому что тогда я могла бы снять перчатки и прижать руки к земле, зная, что он где-то там. Что между нами по-прежнему есть какая-то связь — через все эти молекулы замерзшей грязи. Потом я стала думать о том человеке, которого не приглашали на похороны, и вдруг почувствовала себя ужасно глупо. Конечно, у такого удивительного человека, как Финн, должен был быть друг. А как же иначе? Наверное, это он и звонил мне в тот день. Англичанин, который знал мое имя. Который звонил из квартиры Финна. Который был там. С моим дядей Финном. У меня по щеке потекла горячая слезинка.

А потом в этой громадной, всеобъемлющей тишине раздался долгий печальный вой. Сначала мне показалось, что звук идет изнутри. Прямо из сердца. Как будто мир собрал все мои чувства и превратил их в протяжную ноту.

Я резко села. За первым воем раздался второй. Собаки, наверное. Или койоты, а может, волки. Звуки были какими-то зыбкими, ненадежными. Похожими на звучание дрожащих, надтреснутых голосов. Вот все умолкло, а потом снова раздался вой. Через пару секунд подключился еще один. И еще. Всего три или даже четыре. Я напряженно прислушивалась, пытаясь понять, далеко они звучат или близко. Но казалось, что звук был повсюду. Близко и далеко. Среди деревьев и под облаками. Вой сделался громче, и у меня перед глазами встала такая картина: огромный, лохматый, с густой свалявшейся шерстью волчище крадется среди деревьев. На какой-то миг я впала в странное оцепенение. Как будто и вправду перенеслась в Средние века, когда волки свободно бродили в лесах, и крали детей в деревнях, и могли запросто загрызть человека.

— Я не боюсь, — крикнула я в сторону холмов. А потом побежала, скользя и спотыкаясь на каждом шагу. Я не рассчитала прыжок и угодила одной ногой прямо в ручей. Кое-как выкарабкалась на берег, хватаясь за тонкие молодые деревца, росшие у самой воды. Через пару минут я уже выскочила на стоянку за школой. Машин почти не было. Я резко остановилась и согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

— Черт! — воскликнула я, глядя на свою правую руку, и пнула высокую кучу грязного снега у края стоянки. Я потеряла перчатку, которую связала мне Грета.

8

— Пойдешь со мной на вечеринку?

Грета не улыбалась, когда задавала мне этот вопрос. Она вообще на меня не смотрела. Сидела, склонившись над туалетным столиком. А я как раз проходила мимо двери в ее комнату.

Я была уверена, что ослышалась. Поэтому остановилась и подождала, не прибавит ли Грета что-то еще. Наверное, вид у меня был на редкость дурацкий, когда я застыла на месте с отвисшей челюстью.

Сестра обернулась и смерила меня взглядом.

— На ве-че-рин-ку, — проговорила она по слогам. — Пойдешь?

Я вошла в комнату, где стояла все та же белая мебель, которую родители покупали, когда Грете было семь лет. Стены были покрашены все в тот же розовый цвет, а под потолком шла полоска все тех же обоев с Холли Хобби. Если судить по обстановке, то всякий, кто совершенно не знает Грету, сказал бы, что здесь живет милая, славная девочка. Я присела на кровать.

— А что за вечеринка?

— Хорошая.

— Ага.

Грета знает, что для меня не существует такого понятия, как хорошая вечеринка. Один человек, два человека — для меня это нормально. Но если вокруг много народа, я превращаюсь в голого землекопа. Это такие африканские грызуны типа кротов, у которых почти нет шерсти. Так вот, я превращаюсь в такого крота. Как будто у меня слишком тонкая кожа, а свет слишком ярок для глаз. Как будто нет для меня лучшего места на свете, чем тоннель глубоко под землей, прохладный и темный. Кто-то подходит ко мне, что-то спрашивает, а я смотрю на него совершенно пустыми глазами и лихорадочно соображаю, что бы такого сказать интересного. Но ничего интересного в голову не приходит, и в конечном итоге я просто киваю или пожимаю плечами, потому что ко мне подошел человек, что-то спросил, а теперь стоит, смотрит и ждет ответа — а для меня это слишком большое испытание. Вот так все и заканчивается, и на свете одним человеком, который считает меня полной дурой и пустым местом, становится больше.

Хуже всего — это глупая надежда. С каждой очередной вечеринкой, с каждой новой компанией я втайне надеюсь, что, может быть, это мой шанс. Что на этот раз я уж точно буду нормальной. Открою новую страницу. Начну все сначала. Но все получается как всегда. И я снова и снова ловлю себя на мысли: «Ну, вот опять…»

Поэтому я и стараюсь держаться подальше от всех, где-нибудь с самого края, и прошу лишь об одном: чтобы никто не пытался заглянуть мне в глаза. И хорошо, что обычно никто не пытается.

— Наверное, не пойду.

— Да ладно, Джун. Будет совсем не ужасно, обещаю.

Я с удивлением взглянула на сестру. Она говорила так искренне, так сердечно. Это было совсем не похоже на Грету.

— Правда. Вот тебе крест! — Она не стала креститься, но прижала обе руки к груди. Я очень старалась не улыбнуться, но губы сами расплылись в улыбке.

— А где вечеринка? — спросила я чуть погодя.

— Еще не знаю. Все устраивает Джиллиан Лэмптон. Ты же знаешь Джиллиан Лэмптон, да?

Да, я знала Джиллиан. Она тоже участвовала в школьном театре. Была осветителем на «Юге Тихого океана». Она красила волосы в черный цвет и носила стрижку каре. Мне всегда нравилось, как она выглядит, и я бы не отказалась выглядеть так же. Джиллиан училась на класс младше Греты, хотя, возможно, была старше ее.

Это большой секрет, известный очень немногим. Грета уже перешла в старшую школу, хотя ей всего шестнадцать. Никто из ее одноклассников и друзей не знает, сколько ей лет на самом деле. Вообще никто. Мы переехали в этот город, когда мне было пять, а Грете — семь. Она должна была пойти во второй класс, но ее записали в третий. По рекомендации учительницы из прошлой школы. Она сказала родителям, что Грете нечего делать во втором классе и что она замечательно справится, если пойдет сразу в третий. Папе не слишком понравилась эта идея. Но мама сказала, что это отличная мысль. «Если возможность сама идет в руки, ее надо хватать. А то уплывет и потом не вернется». Такой у нее был девиз. В основном, когда речь шла о Грете. Как будто возможности были скользкими мелкими рыбками. Самой Грете было, в общем-то, все равно. Вот так получилось, что ее перевели на класс старше. Хотя она и так-то была одной из самых младших в классе. Теперь Грета как минимум на год младше всех своих одноклассников и почти на два года — большинства из них. Но это секрет. Когда к Грете на день рождения приходят друзья, мама ставит на торт одну лишнюю свечку. Просто чтобы было. У нас даже сложилась традиция: каждый год Грета решает, какая из свечек — обманная, и, когда задувает свечи, старается, чтобы «обманка» осталась гореть. Грета боится, что если задуть эту лишнюю свечку, то желание не исполнится. Или исполнится, но с точностью до наоборот. Конечно, в школьных документах записан ее год рождения, но вообще-то о нем никто не вспоминает. Хотя иногда это очень заметно. Во всяком случае, я иногда замечаю, что Грета, по сути, еще ребенок по сравнению со всеми ее друзьями. Хотя никогда не скажу ей об этом.

— Не знаю, Грета. Наверное, мама не…

— Не беспокойся о маме. С мамой я разберусь. Тем более у них там завал с декларациями. Маме сейчас явно не до тебя. — Грета склонила голову набок и уперла руки в бока. — Так ты идешь?

— Я… А почему ты меня позвала?

Во взгляде сестры промелькнуло какое-то странное выражение. Я так и не поняла, что это было: любовь, сожаление или злость. А потом Грета сказала:

— А почему бы мне тебя и не позвать?

«Потому что ты меня ненавидишь», — подумала я про себя, но вслух этого не сказала.

Три года назад родители перестали приглашать к нам приходящую няню на время подачи налоговых деклараций. Грете сказали, что теперь она будет за старшую. Родители ей доверяли. «Вы у меня благоразумные девочки», — сказала мама. В первый год без няни Грета не отходила от меня ни на шаг. Помогала мне делать уроки, сидела рядом со мной в автобусе по дороге домой. Делала сандвичи с сыром и майонезом, и мы ели их у нее в комнате и притворялись, что мы — настоящие сироты и у нас нет никого, кроме друг друга. Иногда в доме бывало так тихо — так тихо и пусто, — что нам и вправду казалось, что мы одни в целом свете, и было очень легко в это поверить. Если бы Грета позвала меня на вечеринку тогда, я бы не раздумывала ни секунды. Хотя я всегда ненавидела вечеринки, я бы сразу ответила «да». Я бы в ней не усомнилась.

Трудно сказать, когда именно мы перестали быть лучшими подругами, когда перестали быть хоть сколько-нибудь похожими на сестер. Грета перешла в старшую школу, а я еще оставалась в средней. У Греты появились новые друзья, а у меня был Финн. Грета сделалась настоящей красавицей, а я… я была странной. Не знаю. Все это могло бы и не отразиться на наших с ней отношениях, но — отразилось. Наверное, все это вместе было как вода. Мягкая и безобидная поначалу, со временем она пробивает любую скалу. И там, где была толща камня, вдруг возникает Большой каньон.

— Пойдем вместе. Пожалуйста, Джун.

— Не знаю. Может, и пойдем, — пробормотала я. Мне очень хотелось поверить, что она говорит искренне, что здесь нет никакого подвоха. Я заглянула ей прямо в глаза, пытаясь понять, что творится у нее в душе. Но ничего не увидела, вообще ничего. А потом мне в голову пришла совершенно безумная мысль, что, может быть, это Финн. Может быть, мертвые как-то умеют проникать в душу к живым и делать так, чтобы те стали добрее и лучше. На самом деле я не верю во всю эту мистику, но все равно улыбнулась сестре. На всякий случай. На случай, если глазами Греты на меня смотрел Финн.

— Так пойдешь? — спросила она.

Я оглядела ее комнату. Повсюду валяется смятая одежда. Туалетный столик завален тюбиками помады и тенями для век. Там же, на столике, лежит сценарий «Юга Тихого океана». Смятая банка из-под «7Up» стоит на несобранном кубике Рубика. За зеркало, в правом верхнем углу, вставлены фотографии. Снимки из фотоавтомата. Грета с друзьями. Я заметила, что из-под них торчат мои ноги. Моя старая фотография, наша старая фотография. Мои грязные белые сандалии и краешек моего желтого сарафана в горошек.

Не знаю, что именно меня подтолкнуло. Может быть, то обстоятельство, что Грета все еще держит почти на виду нашу с ней старую фотографию. Или то, что она предложила мне сделать что-то с ней вместе, и это было так неожиданно и приятно. Или то, что я знала: это был мой последний год с Гретой. Ее приняли в Дартмут, не дожидаясь результатов выпускных экзаменов. Это казалось невероятным, но уже было известно, что через полгода Грета уедет из дома и будет жить в другом городе. Возможно, дело решило все вместе. Возможно, что-то одно. А может, я просто подумала, что вечеринка, наверное, еще не скоро, и у меня будет время пойти на попятный. Так зачем портить момент? Может, поэтому и кивнула.

— Ладно. Пойдем.

Грета хлопнула в ладоши и даже подпрыгнула на месте. Потом подошла ко мне и подняла мои косы наверх.

— Я помогу тебе сделать прическу, — сказала она. — У меня еще осталось немного спрея для осветления волос, а Меган говорит, что вовсе не обязательно ходить под солнцем. Если встать близко к лампе, спрей тоже должен подействовать. И макияж тебе сделаем… — Она отпустила мои косы, вернулась к столику, взяла очки, надела их и внимательно на меня посмотрела.

— Теперь все будет как раньше, да? Мы снова вместе? Я помогу тебе забыть дядю Финна. И теперь, когда Финна не стало, мы с тобой… — Грета улыбалась. Почти сияла.

Я слегка отстранилась и уставилась на нее во все глаза.

— Я не хочу забывать дядю Финна.

Вот что я сказала. Слова вырвались из самого сердца, и хотя это была чистая правда, я потом долго жалела, что не сумела промолчать. Ведь я могла бы сказать ей: да, Грета. Мы снова вместе. Мы снова лучшие подруги. Теперь все будет как раньше.

Грета быстро отвернулась, но я успела увидеть разочарование и горечь в ее глазах. Она принялась перебирать вещи у себя на столе, стоя ко мне спиной. А когда вновь повернулась ко мне, в ее взгляде не было ничего, кроме обычной снисходительной неприязни.

— Господи, Джун. Тебе обязательно быть такой дурой?

— Я…

— Уходи.

Я пошла к двери, но на пороге все-таки обернулась.

— Грета?

Она тяжко вздохнула:

— Ну, что еще?

— Я совсем не хотела…

Она раздраженно взмахнула рукой.

— Не хочу ничего слушать. Уходи.

9

Дядя Финн был не только моим родным дядей, но еще и крестным. Крестными Греты были Инграмы: Фред Инграм, менеджер службы контроля качества в «Pillsbury», и Бекка Инграм, его жена. У них есть сын Мики, который младше меня года на два. Мы с Гретой знаем Мики с того самого дня, когда он родился на свет с этим жутким, похожим на кляксу от пролитого портвейна родимым пятном на плече. Инграмы часто ездят к нам в гости. Особенно летом. На барбекю. И мистер Инграм всегда привозит с собой «свое» мясо. Когда мы ходим в городской бассейн или бесимся у нас на лужайке под поливальной установкой, Мики никогда не снимает футболку. Прячет родимое пятно. Прячет даже от нас с Гретой, хотя мы его уже видели — и не раз.

Инграмы — хорошие. Но по ним никогда не скажешь, что они крестные Греты. А Финн всегда очень серьезно относился к своим обязанностям крестного. Однажды я спросила у мамы, почему Финн не стал крестным и Греты тоже, и мама сказала, что, когда родилась Грета, Финн еще не успел остепениться. Еще не «нагулялся». Путешествовал по всему миру, нигде не задерживаясь надолго. Мне казалось, что это здорово. Но мама считала подобное поведение неподобающим.

Она сказала, что, даже если бы Грета родилась после меня, она все равно бы не позвала Финна в крестные во второй раз. Потому что он слишком ответственно к этому подошел. Она и не думала, что он примет все так близко к сердцу и проявит такой интерес, и теперь, когда я стала старше, это уже вызывает тревогу. Однажды, еще до смерти дяди, мама сказала, что мне надо учиться обходиться без Финна, а то я как-то уж слишком от него завишу.

Мне ужасно не нравилось, когда мама так говорила. Мне ужасно не нравились все ее речи, начинавшиеся словами: «Девочка твоего возраста…»

Я знаю, как Грете было обидно, что у меня — дядя Финн, а ей достались какие-то Инграмы. И ведь Финн никогда от нее не отмахивался. Не говорил, что ей с нами нельзя. Не исключал ее из нашей компании. Она сама себя исключила. Она не раз говорила: «Не хочу вам мешать. Не хочу портить тебе драгоценное время с крестным дядюшкой Финном», — этим своим раздраженным голосом. И я никогда с ней не спорила, потому что хотела, чтобы Финн был только моим.

Прошлым летом Мики попытался поцеловать Грету. Она сказала ему, что это гадко и непристойно. Потому что он ее крестный брат, и это будет почти как инцест.

— Но ты можешь поцеловаться с Джун, — сказала она.

Мики покраснел, как вареный рак, и смутился, не зная, куда девать глаза. Никто не хотел целоваться со мной, даже Мики, и Грета, конечно же, постаралась лишний раз мне об этом напомнить. Но я понимала, что она просто завидует мне из-за дяди Финна. Не то чтобы она постоянно об этом думала, но и не забывала. С Финном мне повезло, и она это знала.

10

Во вторник, на следующий день после похорон Финна, портрет наконец-то освободили от этого жуткого пластикового пакета. С утра шел снег, и было объявлено, что занятия в школе начнутся на два часа позже, но потом поднялась настоящая метель, и уроки вообще отменили. Я люблю снег. Особенно когда его много и можно ходить по сугробам и представлять, что ты гуляешь по облакам.

Когда мы были маленькими, до того, как Грета сделалась такой злюкой, мы с ней любили играть в снегу у нас на заднем дворе. Мы ложились на спину и смотрели в небо, стараясь не моргать, когда снежинки падали нам на лицо. Грета сказала, что однажды снежинка приземлилась ей прямо на зрачок, и она сумела ее разглядеть. До мельчайших деталей. Вплоть до самого крошечного кристаллика. Это длилось лишь долю секунды. Снежинка как будто впечаталась ей в зрачок. Грета сказала, что она в жизни не видела такой красоты. Даже представить себе не могла, что такое бывает. Красивее, чем ангелы в небесах. Грета тогда побежала в дом, схватилась за мамину юбку и горько расплакалась. Потому что понимала: я никогда-никогда не увижу эту снежинку. Понимала, что у нее никогда не получится показать мне эту невообразимую красоту. Мама время от времени вспоминает эту давнюю историю, чтобы напомнить нам с Гретой, какими мы были раньше и как мы дружили. Иногда я ей верю. Иногда — нет.

— Нужно вставить его в рамку, — сказала мама. Папа в тот день все же поехал на работу, а мама осталась дома. Она беспокойно топталась на кухне, прижимая к груди портрет в черном пакете. В кухне пахло яичницей и кофе. Снег за окном шел так густо, что машину, стоявшую во дворе, даже не было видно.

— Зачем ему рамка? — спросила Грета.

— Картины обычно вставляют в рамки, — сказала мама. — Давайте достанем и посмотрим.

Боятся тут нечего. Так я сказала себе. И протянула руки к пакету. Мама передала мне его и отступила на пару шагов. Я положила пакет на стол и достала картину.

И вот они мы, я и Грета, глядим с портрета на нас настоящих. У меня нарисованной та же прическа, с которой я хожу всегда: две тонкие косички по бокам, убранные назад и связанные на затылке. Грета — в очках, потому что Финн сказал ей, что хочет нарисовать нас такими, какие мы в жизни. Сказал, что портрет должен был правдивым. Финн изобразил меня так, словно я знаю какую-то очень важную тайну, но никому ничего не скажу. Такой вид больше подошел бы Грете, потому что она такая и есть, но ее Финн нарисовал по-другому: как будто она только что рассказала кому-то ужасный секрет и теперь ждет реакции. Стоит лишь посмотреть на картину, и сразу становится ясно, что дядя Финн был хорошим художником. Очень хорошим. Даже не представляю, как у него получалось извлекать на поверхность самые потаенные мысли людей и изображать их на холсте. Как вообще можно увидеть чьи-то мысли и превратить их в мазки красной, белой и желтой краски?

Мы долго рассматривали портрет, не в силах оторваться. Мама стояла между Гретой и мной, приобняв нас обеих за талии. Я смотрела как завороженная. Впитывала в себя каждый мазок, каждый оттенок краски, каждую линию на холсте. И мама тоже. И даже Грета. Я это чувствовала. Чувствовала, что им тоже хочется погрузиться в эту картину. Мама все крепче и крепче сжимала руку, лежавшую у меня на талии. А когда рука сжалась в кулак, мама склонила голову и вытерла щеку о рукав свитера.

— Все в порядке? — спросила я.

Мама быстро кивнула, не сводя глаз с портрета.

— Зарыть в землю такой талант… Вы посмотрите. Посмотрите, как он писал. У него было столько возможностей…

Мне показалось, что мама сейчас заплачет. Но она все-таки переборола себя. Резко хлопнула в ладоши и проговорила преувеличенно бодрым тоном:

— Ладно. Надо что-то решать с рамкой. Есть идеи?

Я склонила голову набок, внимательно вглядываясь в портрет.

— А только мне кажется, или… не знаю… что-то в нем изменилось, нет?

— Не знаю. — Грета взялась рукой за подбородок, изображая задумчивость. — Вид у тебя все такой же дурацкий.

— Не сейчас, Грета, — строго сказала мама.

Но портрет действительно изменился. Я видела его, когда мы в последний раз были у Финна. Краска еще не просохла. А Финн казался каким-то маленьким, просто крошечным. Таким я его никогда не видела. У него падало зрение, и он сказал, что уже не сумеет доделать портрет так, как надо. Он положил руку мне на плечо и сказал:

— Прости, Джун. Он мог бы быть лучше. Гораздо лучше.

Финн сказал, что мы продолжим работать.

Мы. Он сказал «мы». Как будто я тоже участвовала в работе.

— Ну что? Насмотрелись? — спросила мама, потянувшись к портрету.

— Одну секунду. — Я пыталась понять, что же изменилось. Пристально изучила свои глаза, потом — глаза Греты. Нет. Глаза остались такими же, как были. И тут я заметила пуговицы. Пять пуговиц у меня на футболке. Теперь, когда я их увидела, мне стало странно, что я не заметила их сразу. Тем более что они были совсем не похожи на руку Финна, а походили скорее на неумелый детский рисунок. Пять черных кружочков с белыми пятнышками внутри — как бы с бликами отраженного света. С чего бы Финн вдруг решил нарисовать эти пуговицы? Я прикоснулась кончиком пальца к самому верхнему кружочку. Слой краски на нем был чуть толще, чем на всем остальном холсте, и почему-то мне сделалось грустно.

Я взглянула на маму и Грету и решила не говорить им о пуговицах.

— Ладно, я посмотрела, — сказала я. — Можешь убирать.

В пятницу, после школы, мы поехали в багетную мастерскую. Хозяин мастерской, мистер Траски, в меру упитанный и невысокого роста, сказал, что он все понимает — раму следует выбирать так, чтобы все были довольны, — и разрешил нам задержаться на полчаса после закрытия. По просьбе мамы мистер Траски все прикладывал и прикладывал образцы рамок к портрету, но каждый раз кто-нибудь из нас качал головой и говорил: «Нет, не то». В общем, мы так ничего и не выбрали. Необрамленный портрет убрали все в тот же черный пакет и вернули в багажник.

— Завтра мы опять приедем, — сказала мама, садясь в машину. — Он говорил, у него есть еще рамки.

— А может, ты сама съездишь? Без нас? — спросила Грета.

— Нет, нет, нет. Вам обязательно нужно поехать. Это ваша обязанность. Финн написал этот портрет для вас.

— Тогда я сразу скажу, что мне понравилась обычная черная деревянная рамка.

А мне вот совсем не понравилась черная деревянная рамка. С такой рамкой у нарисованных нас получался какой-то ехидный вид.

С каждой рамкой, которую прикладывал к холсту мистер Траски, портрет как будто менялся. Маме понравилась «Валенсия»: рама из темного дерева с мелким резным узором, похожим на россыпь кофейных зерен. А мне показалось, что с этой рамкой портрет выглядит скучным.

— А мне понравилась золотая. Которая под старину.

— Почему я не удивлена? — хмыкнула Грета.

Модель, которая понравилась мне, называлась «Тосканское золото». Шикарная рама, нарядная и элегантная. Картину в таком обрамлении можно вешать в музее.

— Финну бы она понравилась, — сказала я.

— Откуда ты знаешь, что бы ему понравилось? — резко переспросила Грета. — Или ты научилась прыгать со скакалкой прямо в загробное царство?

Меня иногда поражает, как Грета все помнит. Когда мне было девять, я придумала такую теорию о путешествиях во времени: если крутить скакалку назад и прыгать очень-очень быстро, то можно перемещаться во времени в обратную сторону. Если хорошенько взбить воздух вокруг, он превратится в пузырь, который перенесет меня в прошлое. Но я давно уже в это не верила. Я понимала, что так не бывает.

У мамы был такой вид, как будто она сейчас разрыдается или, наоборот, психанет, так что я промолчала и только легонько пихнула Грету локтем.

— Завтра. Все завтра. Как говорится, утро вечера мудренее, — сказала мама.

И оказалась права. Когда мы назавтра приехали в багетную мастерскую, то взяли первую же раму, которую нам показал мистер Траски. Может быть, все получилось так быстро, потому что Грета нашла уважительную причину, чтобы не ехать с нами, и мы были с мамой вдвоем. А может, мы просто устали и хотели скорее вернуться домой. А может быть, это и вправду была самая лучшая рама: коричневая, не очень темная, но и не очень светлая, со скошенными краями. Она обрамляла холст, оставаясь почти незаметной, и портрет в ней не менялся.

— Оставьте мне вашу картину на пару дней. — Мистер Траски принялся что-то писать у себя в блокноте. — Все будет готово, ну… скажем, во вторник утром.

— Ее обязательно оставлять? — спросила я.

Мама положила руку мне на плечо.

— Солнышко, это так быстро не делается.

— Но я не хочу оставлять ее здесь. Не хочу.

— Не обижай мистера Траски. Он и так делает все, что в его силах. — Мама улыбнулась хозяину мастерской, но тот смотрел в свой блокнот.

— Давайте договоримся так. Завтра у меня выходной, но я после обеда приду в мастерскую. Специально для вас. И когда все будет готово, сам привезу вам картину. Так вас устроит?

Я молча кивнула. Мне очень не нравилось, что портрет на ночь останется в мастерской, но я понимала, что ничего лучше мне все равно не предложат.

— Скажи спасибо мистеру Траски, Джун. Он так любезен.

Я поблагодарила его, и мы ушли. Мистер Траски выполнил свое обещание и привез нам портрет уже на следующий день. Поставил его на кухонную стойку, чтобы мы посмотрели и оценили.

— Настоящее произведение искусства, — сказал папа.

— И рамка смотрится идеально. Огромное вам спасибо, — добавила мама.

— Хорошая рама — это очень важно, — сказал мистер Траски.

Мама с папой кивнули, хотя я не уверена, что они его вообще услышали.

— А тебе нравится, Джун? Ты довольна? — спросил мистер Траски.

На такие вопросы принято отвечать «да». Но если честно, мне вовсе не нравилось то, что я видела. Я видела себя и Грету, втиснутых в рамку вместе. Теперь, что бы ни произошло, мы с ней навечно останемся запертыми внутри этого прямоугольника из четырех деревянных планок.

11

— Распишитесь, пожалуйста… — Почтальон протянул мне планшет с бланком и показал строчку, где расписаться. Его кепка была надвинута низко на лоб, и козырек нависал над глазами, почти полностью их закрывая. Почтальон пробежал взглядом список фамилий. — Джун. Джун Элбас.

Это было примерно через две недели после похорон Финна. Почтальон пришел во второй половине дня, когда я была дома одна. Я кивнула и взяла у него ручку. Его рука слегка дрожала. Расписываясь на бланке, я краем глаза заметила, что почтальон пытался украдкой заглянуть в дом. Я вернула ему ручку, и он передал мне коробку.

— Спасибо, — сказала я, глядя ему в лицо.

Он тоже смотрел на меня, и на мгновение мне показалось, что он хочет что-то сказать. Потом он улыбнулся.

— Да. Хорошо. Замечательно… Джун.

Он развернулся, чтобы уйти, но на миг задержался на крыльце, стоя ко мне спиной.

Я хотела закрыть дверь, но почтальон по-прежнему стоял на крыльце. Мне показалось, что он сейчас повернется обратно ко мне. Он приподнял руку, вытянув вверх указательный палец, словно собираясь что-то сказать. Но ничего не сказал. Медленно опустил руку и ушел.

Я поднялась к себе в комнату и села на кровать, держа посылку на коленях. Вся коробка была замотана коричневым упаковочным скотчем. Как будто кто-то взял рулон широкого скотча и принялся обматывать коробку, пока клейкая лента не покрыла всю поверхность. Я попыталась найти кончик скотча, чтобы подцепить его и отклеить, но у меня ничего не вышло. Пришлось взять ножницы и разрезать. Я терялась в догадках, от кого эта посылка. День рождения у меня еще не скоро. Рождество было два месяца назад. Обратного адреса не было. Не было и почтовых наклеек. Только мой собственный адрес и имя, написанные черным маркером прямо на скотче.

Внутри обнаружились два непонятных предмета — один побольше, другой поменьше, — обернутые в несколько слоев газеты и толстой пупырчатой пленки. Первым я начала разворачивать маленький сверток. Когда я дошла до последних слоев упаковки и предмет внутри уже начал прощупываться, я все равно не могла понять, что это такое. А потом увидела проблеск ярко-синего цвета с красными и золотыми узорами и поняла, что это крышка русского заварочного чайника, любимого чайника дяди Финна. Я едва не уронила ее на пол. Кто-то так постарался, так тщательно упаковал… А я ее чуть не разбила! Я тут же схватила большой сверток и принялась его разворачивать, лихорадочно сдирая упаковку. Мне так хотелось поскорее увидеть весь чайник.

Последний раз я видела его в то воскресенье, когда мы в последний раз были у Финна. В то воскресенье, когда Грета не захотела поехать с нами. Когда мама чуть не поссорились с Финном из-за этого чайника. Финн хотел, чтобы она забрала чайник себе, а мама не соглашалась. Финн пытался всучить ей чайник, а мама отталкивала его, не желая брать.

— Прекрати, — сказала она. — Даже не думай. Мы еще увидимся, и не раз.

Финн посмотрел на меня, словно решая, можно ли сказать правду. Я отвернулась. Мне хотелось уйти в другую комнату, но у Финна была очень маленькая квартира: только гостиная и спальня, — и уходить было некуда. Разве что в крошечную кухоньку за двустворчатыми «ковбойскими» дверями, как в салунах на Диком Западе.

— Данни, возьми. Просто возьми. Для Джун. Дай мне хоть раз сделать по-своему.

— Ха! Хоть раз… Надо же такое придумать! — Мамин голос звучал пронзительно и визгливо. — Нам не нужен твой чайник, и давай не будем об этом.

Финн подошел ко мне, прижимая чайник к груди.

Мама строго взглянула на меня.

— Даже не вздумай, Джуни.

Я словно оцепенела. Мама преградила Финну дорогу и потянулась за чайником. Финн поднял чайник над головой и попробовал передать его мне.

Мне очень живо представилось, что сейчас будет. Очень живо представилось, как чайник падает на пол и разбивается вдребезги. Как свет заходящего солнца, проникающий в комнату сквозь огромные окна, отражается бликами от разноцветных осколков. Мне очень живо представилась половинка танцующего медведя, медведя без головы — только задние лапы, направленные в потолок.

— Глупая старая перечница, — сказал Финн. Он всегда называл маму «старой перечницей». С самого детства, как она однажды призналась. У них между собой были и другие шутки. Финн называл ее «старой овцой в шкуре ягненка», что вовсе не соответствовало действительности, а мама его называла «ягненком в шкуре старого барана», и это была чистая правда. Финн всегда и одевался по-стариковски: вязаные кофты на пуговицах, какие-то бесформенные старческие ботинки, клетчатые носовые платки в карманах. Но ему это шло. На нем это смотрелось нормально. Нормально и правильно.

— Глупая старая перечница.

Мама перестала тянуться за чайником. Слабо улыбнулась и вдруг вся поникла.

— Может быть, — сказала она. — Может быть, я такая и есть.

Финн опустил чайник и отнес его обратно на кухню. Дядя был такой бледный, что раскрашенный чайник у него в руках казался каким-то уж слишком ярким, просто кричащим. Мне хотелось взять чайник себе. Это же совсем ничего не значит. Если я возьму чайник, это не значит, что мы больше никогда не увидим Финна.

— Джун, — позвал Финн из кухни сиплым, надтреснутым голосом. Теперь его голос звучал только так. — Можно тебя на секундочку?

Когда я вошла в кухню, Финн обнял меня и прошептал мне на ухо:

— Это твой чайник. Я хочу, чтобы он был у тебя, хорошо?

— Хорошо.

— И обещай мне, что будешь заваривать в нем чай только для очень хороших людей. — Его голос трещал, словно раскалываясь на части. — Для самых лучших, да? — Он прижимался щекой к моей щеке, и его щека была влажной. Я кивнула, не глядя на него.

Я сказала, что обещаю. Он сжал мою руку, потом чуть отстранился и улыбнулся.

— Я хочу, чтобы у тебя в жизни все было именно так, — сказал он. — Чтобы тебя окружали только очень хорошие, самые лучшие люди.

И тут я все же не выдержала и расплакалась, потому что самым лучшим был Финн. Самым лучшим из всех, кого я знала.

Вот как все было в тот день, когда я в последний раз видела этот чайник. Я думала, что больше уже никогда его не увижу. И вот теперь мне принесли его прямо домой.

Я быстро распаковала сам чайник и поставила его на стол. Да, это он. Тот самый чайник. Собираясь закрыть его крышкой, я заметила, что внутри что-то есть. Сперва я подумала, что это всего лишь обрывок упаковочной бумаги, но лист был сложен как-то уж чересчур аккуратно. И только потом я увидела надпись: «Для Джун». Записка? Мне? Неужели от Финна?! Внутри всколыхнулась безумная радость пополам со страхом.

Я собрала всю пупырчатую пленку и завернула в нее чайник. Но записку, конечно, оставила. Потом убрала чайник обратно в коробку. Еще раз ее осмотрела. Никакого обратного адреса, ни марок, ни почтовых штемпелей. Разве на посылках не должно быть каких-то отметок? На мгновение мне в голову пришла совершенно дурацкая мысль, что, может быть, чайник прислал дух Финна. Но потом я вспомнила почтальона, и только тогда до меня дошло, что ведь он был одет не по форме. Синий пиджак, синяя бейсболка? Если бы родители узнали, что я открыла ему дверь, они бы убили меня на месте. Но было что-то еще… что-то странное… что-то знакомое в его взгляде, когда он смотрел на меня. Но почему? Где я могла его видеть? И тут меня осенило. Это же тот человек с похорон. Тот, о ком Грета сказала, что он убийца. У меня все внутри похолодело. Он приходил к нам сюда. Буквально стоял на пороге.

Я запихнула коробку в самый дальний угол шкафа и схватила записку, лежавшую на кровати. Бегом спустилась по лестнице, сорвала с вешалки куртку. Сунула записку в карман, выскочила на улицу и, хотя уже смеркалось, направилась в лес.

12

26 февраля 1987

Дорогая Джун,

меня зовут Тоби. Я был близким другом твоего дяди Финна. Знаешь, я тут подумал, что, может быть, нам стоит встретиться и поговорить? Ты, наверное, знаешь, кто я. Однажды мы с тобой разговаривали по телефону. Приношу искренние извинения, если в тот раз тебя напугал. И еще ты меня видела на похоронах. Я тот самый человек, которого туда не приглашали.

Пожалуйста, пойми меня правильно и не пугайся, но я бы не советовал рассказывать родителям об этом письме. Даже сестре лучше не говорить. Думаю, ты сама знаешь, как они к этому отнесутся. Может быть, ты — единственный человек в этом мире, который тоскует по Финну так же сильно, как я. И мне кажется, если мы с тобой встретимся, это будет полезно для нас обоих.

Вот что я предлагаю: в пятницу, 6 марта, я приеду на вашу железнодорожную станцию к 15.30. Если ты тоже придешь, мы можем поехать куда-нибудь на электричке и спокойно поговорить. Как тебе такое предложение?

Не знаю, что именно тебе обо мне говорили, но, возможно, все это неправда.

Надеюсь на скорую встречу,

Тоби.

Вот что было написано в том письме. Мне пришлось прочитать его, сидя на бордюре под фонарем на стоянке у школы, потому что в лесу было уже темно. На улице стояли какие-то ребята из театральной студии. Ждали, когда за ними приедут родители. Я села в самом дальнем углу стоянки и натянула на голову капюшон, очень надеясь, что меня никто не заметит.

Прочитав письмо, я убрала его в карман и пошла в лес — прямо туда, в темноту. В лесу было промозгло и сыро, но я этого не замечала. Я шла, шла и шла, пока не добралась до ручья. Вдоль берегов он покрылся тоненькой корочкой льда, в которую вмерзли опавшие листья. Но посередине вода не замерзла и текла быстрой извилистой струйкой, словно спасаясь от погони. Словно боясь, что мороз все же сумеет ее схватить. Я перепрыгнула через ручей, прошла еще немного вперед и присела на большой мокрый камень. Наверное, я зашла дальше, чем собиралась, потому что откуда-то из лесной чащи снова донесся все тот же печальный протяжный вой, который я слышала в прошлый раз. Хотя, может быть, это не я зашла дальше. Может быть, эти волки — или кто это был? — сами подошли ближе. Я достала из кармана письмо. Хотела прочесть его еще раз. Щурилась, напрягала глаза, но не смогла разобрать ни слова. В лесу было слишком темно. Деревья, даже без листьев, загораживали весь свет, который еще оставался.

Но это уже не имело значения. Мне не нужен был свет. Все, что было написано в том письме, накрепко отпечаталось у меня в сознании еще с первого раза. «Ты — единственный человек в этом мире, который тоскует по Финну так же сильно, как я». И что это значит, скажите на милость? Как это понимать? Человек притворяется почтальоном, заявляется прямо домой к племяннице своего умершего любовника и пишет ей — то есть мне, — что тоскует по Финну, по моему дяде Финну, так же сильно, как я. Человек, который убил дядю Финна. Мне хотелось завыть вместе с теми волками. Или просто закричать — так, чтобы горячий пронзительный вопль превратил мое дыхание в призрачный пар посреди промерзшего зимнего леса. Но я не стала ни кричать, ни выть. И просто тихо сидела на камне. Мне хотелось порвать письмо на тысячу кусочков. Бросить эти кусочки в холодный ручей и смотреть, как вода уносит их прочь. Но я не порвала письмо. Я сложила его, убрала в карман и пошла домой.

13

— Мама?

— Да?

— А что теперь будет с квартирой Финна?

Разговор произошел в тот же вечер, когда я вернулась домой из леса. Я дождалась, пока Грета уйдет к себе в комнату. Папа смотрел вечерние новости по телевизору, а мама на кухне драила мультиварку. Она была в желтых резиновых перчатках и так яростно терла мочалкой ведерко, что ее плечи тряслись. По тому, что мама делает дома по вечерам, можно определять, сколько времени прошло от начала периода подачи налоговых деклараций. Пока что она еще мыла посуду перед тем, как лечь спать. К середине марта ведерко из мультиварки будет отмокать в раковине до утра, а мама — на пару с папой — до поздней ночи сидеть на диване, обложившись папками с документацией и отчаянно борясь со сном.

Услышав мой вопрос, мама прекратила тереть ведерко и на секунду замерла, глядя в темноту за окном. Потом медленно сняла перчатки, бросила их в раковину и повернулась ко мне. Я заметила, что она слегка хмурится. Хотя было видно, что она очень старается изображать невозмутимое спокойствие.

— Давай сядем, поговорим. — Она указала в сторону гостиной. — Ты иди. Я тоже сейчас приду.

Я сунула руку в карман, где лежало письмо. Провела пальцами по сгибу сложенного листа. Посмотрела на маму и подумала, что она даже не представляет, что именно я прячу в кармане. И еще подумала, что скажу ей. Разумеется, скажу. Надо только выбрать подходящий момент.

Каждый раз, как я захожу в гостиную, мне кажется, что девочки на портрете смотрят прямо на меня. Мы повесили портрет в тот же вечер, когда мистер Траски его привез. Сначала мама хотела, чтобы он висел у меня и у Греты. Поочередно. Месяц — в ее комнате, месяц — в моей. Мама сказала, что Финн написал этот портрет для нас. Грета тут же взвилась на дыбы и заявила, что не хочет вешать портрет у себя. Потому что он ее пугает и вообще ей не нравится, как Финн ее изобразил. Она сказала, что Финн нарочно придал ей такой идиотский вид. И еще Грета сказала, что ей не нравится, как он изобразил и меня тоже.

— Почему? — спросила я. — По-моему, нормально изобразил. Мне нравится.

— Еще бы тебе не понравилось! С тобой-то он постарался. На портрете ты выглядишь в сто раз лучше, чем в жизни.

Грета была права. Я очень нравилась себе на портрете. Там у меня были умные глаза (в жизни они не такие, я точно знаю), и еще я казалась гораздо меньше. Грета, мама и Финн — они все худые и стройные. А мы с папой крупные и неуклюжие, этакие нескладные медведи. Но на картине мы с Гретой казались почти одинаковыми по комплекции.

И все-таки если сравнить меня с Гретой, то в жизни Грета гораздо красивее. И на портрете она получилась красивее. О чем я ей и сказала.

— Я не красивее, дурында. Я просто старше. Ты что, даже разницы не видишь?

Услышать такое от Греты было приятно. Просто надо знать Грету. Она говорит много обидного и плохого, но среди ее жестких, язвительных слов иной раз проглядывает что-то очень хорошее. Ее слова как жеоды. Снаружи — грубый и неприглядный известняк, и внутри чаще всего — то же самое. Но иногда там скрываются кристаллы восхитительной красоты.

— Ладно, тогда я сама приму решение, — сказала мама. — Мне кажется, это нечестно, если портрет все время будет висеть у кого-то одного. Поэтому я предлагаю повесить его над камином в гостиной. Есть возражения?

Грета застонала.

— Это еще хуже. Страшно же будет войти в гостиную. И потом, каждый, кто к нам придет, сразу его увидит.

— Боюсь, Грета, тебе придется с этим смириться. Джун, у тебя есть возражения?

— Нет. Все нормально.

— Ну, значит, решено. Сейчас скажу папе, чтобы его повесил.

С тех пор как портрет поселился в гостиной, мама часто его рассматривает. Я не раз заставала ее стоящей перед камином и глядящей на картину. Когда мы ездили к Финну, мама вообще не интересовалась портретом и вела себя так, словно он вызывает у нее чуть ли не отвращение, но теперь, когда мы забрали портрет домой, она буквально на нем зациклилась. Я заметила, что она разглядывает его точно так же, как делал Финн. Стоит слегка наклонив голову. Что-то шепчет себе под нос. То подойдет ближе, то отступит на пару шагов. Обычно это происходило по вечерам, когда все уже расходились по своим комнатам и собирались ложиться спать. И если мама замечала, что я за ней наблюдаю, она смущенно улыбалась и сразу же уходила к себе, делая вид, что ничего необычного не происходит.

Собираясь спросить о квартире Финна, я специально выбрала время, когда Греты не было рядом. Вполне вероятно, она уже знала, что будет с квартирой. Знала все жуткие и отвратительные подробности. Как всю квартиру отдраят хлоркой, пока там не останется даже воспоминания об ароматах лаванды и апельсина. Как подготовят к приезду новых хозяев. Наверняка это будут ужасные люди, которые превратят дядин дом в скучное и унылое жилище с обязательным телевизором, музыкальным центром и кучей проводов, расползшихся по всем комнатам. Финн ненавидел провода. Ненавидел засилье электроприборов в доме.

Мама пришла в гостиную, но разговор завела не сразу. Посмотрела на портрет, потом — на меня. Села рядом со мной на диван, придвинулась ближе, обняла меня за плечи. От нее пахло лимонным средством для мытья посуды.

— Джуни, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла насчет Финна. — Она на миг отвернулась, а потом опять повернулась ко мне. — Я знаю, как сильно ты его любила. И я тоже его любила. Он был моим младшим братом. Я любила его до беспамятства.

— Не любила. Люблю.

— Что?

— Не надо говорить в прошедшем времени. Мы ведь по-прежнему его любим.

Мама подняла голову.

— Да, ты права. Мы по-прежнему его любим. Но ты должна знать, что Финн не всегда принимал правильные решения. Он всегда поступал по-своему. Всегда делал, как ему хочется. И он не всегда…

— Он не всегда думал о том, что хотят от него другие? И не делал того, что они от него хотели?

— Да.

— Он не всегда думал о том, что от него хочешь ты.

— Это не самое важное. Самое важное, что нужно понять: Финн был по-настоящему свободным человеком. И очень хорошим человеком. Но иногда, может быть, слишком доверчивым.

Мама часто говорила такое о Финне. Говорила, что он так и не повзрослел. И по ее интонациям можно было догадаться, что, с ее точки зрения, это нехорошо и достойно всяческого осуждения. Но для меня это было, наверное, самое лучшее, что есть в Финне.

— И как это связано с его квартирой?

— Никак не связано. Просто у Финна был свой, совершенно другой… образ жизни. Ты понимаешь, о чем я?

— Мама, я знаю, что Финн был геем. Все это знают.

— Конечно, знаешь. Конечно. Вот на этом давай и закончим, ладно? Нам больше не нужно переживать за его квартиру. — Мама почесала мне спину и улыбнулась. Потом собралась встать с дивана, но я еще не закончила разговор.

— А если я захочу туда съездить? Я ведь могу туда съездить?

Мама покачала головой, потом отвернулась и долго смотрела на портрет. Когда она снова повернулась ко мне, ее лицо было очень серьезным.

— Послушай, Джун. Там живет один человек. Он был другом Финна… его близким другом. Его дружком. Понимаешь, о чем я? — Мама слегка скривилась, хотя было видно, что она очень старается изображать невозмутимость. — Я не хотела об этом говорить…

Дружок? Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Слово «дружок» напомнило мне детский сад. Как мы ходили на пешеходные экскурсии, и как мы с Донной Фолджер держались за ручку и смотрели по сторонам, переходя через дорогу.

— И что это значит? — спросила я.

— Мне кажется, ты знаешь, что это значит. И, может, закончим этот разговор?

Меня все еще пробивало на смех, но потом я осознала смысл сказанного, и все веселье на этом закончилось. Финн никогда не говорил мне о том, что, когда он умрет, кто-то поселится в его квартире. А ведь это важно. По-настоящему важно. Почему же он ничего мне не сказал?

Я запустила руку в карман и прикоснулась к письму. «Единственный человек в этом мире, который тоскует по Финну так же сильно, как я». Вот что там было написано. Тоби. Я знала, как его зовут, этого дружка. И знала, что он звонил мне из квартиры Финна. Но почему-то решила, что теперь, когда Финна не стало, этот Тоби найдет себе другое место, где жить.

Наверное, надо было сразу спросить у мамы, почему мне никто не рассказывал об этом дружке, об этом Тоби. Да, надо было спросить. Но я не сумела. Мне было стыдно. Мне не хотелось показывать, как сильно все это меня задевает. Столько лет я вполне искренне считала, что Финн был моим лучшим другом. Самым-самым лучшим. Но, возможно, я ошибалась.

Я кивнула, не глядя маме в глаза. Мне вдруг подумалось, что я никогда не смогу рассказать ей о том, что близкий друг Финна — его дружок — приходил к нам домой. О том, что близкий друг Финна знает, что я единственный человек в этом мире, который тоскует по Финну так же сильно, как он. О том, что близкий друг Финна написал мне письмо с просьбой о встрече.

— Ладно, давай закончим, — сказала я.

Мне самой удивительно, как я сдержалась и не расплакалась. И хуже всего было даже не то, что Финн никогда не рассказывал мне о своем близком друге, а то, что теперь я уже не смогу поговорить с ним об этом. Наверное, только в тот вечер я по-настоящему поняла, что такое невосполнимая утрата.

14

— Помнишь про вечеринку?

Грета перехватила меня в коридоре, когда я выходила из ванной. Я вытерла мокрые руки о свитер и непонимающе глянула на сестру.

— А?

Грета театрально вздохнула.

— Ты должна помнить. Я говорила тебе про вечеринку. Которую устраивает Джиллиан Лэмптон. Помнишь?

Не то чтобы я забыла про вечеринку. Просто мысленно отложила ее в долгий ящик. Или, может быть, решила, что это была злая шутка, и Грета пригласила меня лишь затем, чтобы посмотреть, как я среагирую. Как бы там ни было, я кивнула.

— Ага, хорошо. Она все откладывалась и откладывалась, но уже точно будет сегодня.

— Сегодня? Но…

— Я сказала маме, что нам нужна помощь в театре.

— Но я не участвую в спектакле.

Грета закатила глаза и сделала медленный, глубокий вдох.

— Да, я в курсе. Но ты пойдешь на вечеринку.

— А как же… — Я никогда не врала родителям про то, куда хожу. Мне просто некуда было ходить.

— Можешь позвать с собой Бинз. Если хочешь.

Мы с Бинз не дружим уже несколько лет. Ну, то есть мы с ней не ссорились. И продолжаем общаться, но уже не так тесно, как раньше. Бинз пришла к нам в третьем классе. Переехала вместе с родителями из Айдахо. У нее была стрижка, как у Дороти Хэмилл, и ранец, расшитый эмблемами 4H[1]. И у нее не было никого. В смысле, друзей. Но уже очень скоро мы с ней стали лучшими подругами. И несколько лет, до конца младшей школы, Бинз была моей единственной подругой. Просто я так устроена. Мне не нужно много друзей. Мне достаточно одного хорошего друга. У большинства людей все иначе. Большинство людей думают, что друзей должно быть много, и постоянно расширяют свой круг общения. Бинз, как выяснилось, принадлежит к этому большинству. Уже очень скоро у нее появилась куча друзей, и к концу пятого класса стало вполне очевидно, что, хотя я считаю ее лучшей подругой, она меня таковой не считает.

Однако мама с папой и Грета почему-то уверены, что мы с Бинз по-прежнему очень близкие подруги. Да, я могу ей позвонить или подойти к ней в школе, и она очень мило со мной поболтает, но ни мне, ни ей это не надо. Я сто раз говорила маме, что у Бинз теперь целая куча других друзей и что мы с ней давно уже не подруги, но мама никак не может этого уразуметь. Хотя, возможно, это и к лучшему. Потому что иначе мама стала бы капать мне на мозги, чтобы я завела новых друзей. А мне как-то не очень хотелось ей объяснять, кто я в глазах окружающих. Странная девочка с большим приветом. Которая носит с собой в рюкзаке потрепанный томик «Чтений по средневековой истории», ходит всегда только в юбках, обычно — со средневековыми сапогами, и которую нередко ловят на том, что она таращится на людей. Мне не хотелось говорить маме, что люди не выстраиваются в очередь, чтобы со мной подружиться.

Плюс к тому, когда у тебя есть такой друг, как Финн, то очень сложно — практически невозможно — найти в школе кого-то, кто мог бы хоть как-то сравниться с ним. Иногда я начинаю всерьез опасаться, что никогда не найду человека, хотя бы немного похожего на Финна. Никогда в жизни.

Грета открыла сумку.

— Мама ужасно обрадовалась, что мы делаем что-то вместе. Знаешь, что она сделала?

Я покачала головой.

— Дала мне десятку. — Грета улыбнулась, достала из сумки десятидолларовую банкноту и помахала ею у меня перед носом. — Сказала сводить тебя в кафе, когда мы закончим. И угостить мороженым. В общем, все очень классно устроилось. Ты же пойдешь? Не передумала?

— Да, пойду.

— Хорошо. Возьми сапоги. И оденься потеплее. Вечеринка будет в лесу.

— Грета?

— Да?

— Тот человек, на похоронах… Ты знаешь, кто это?

— Ага.

— Он был другом Финна, да? Его бойфрендом? — Я очень старалась, чтобы вопрос прозвучал без надрыва. Как будто мне все равно.

После того странного случая с чайником мне постоянно мерещилось, что я вижу Тоби. Я не помнила его лица. Помнила только общие очертания фигуры, и от этого было еще хуже. У меня развилась настоящая фобия на высоких и худощавых мужчин. Они были буквально повсюду. И любой из них мог быть Тоби. Особенно — издалека.

В последние несколько дней я выбирала удобный момент, чтобы застать Грету врасплох. Я рассудила, что если задать ей вопрос, когда она этого не ожидает, она может проговориться и сказать что-то такое, чего не хотела говорить. За годы общения с Гретой я поняла, что лучший способ ее разговорить — это прикинуться дурочкой. Если Грета подумает, что я чего-то не знаю, она тут же выложит все, что знает сама.

— Мои поздравления, Шерлок. И ста лет не прошло, как ты догадался.

— Я не об этом хотела спросить.

— А о чем ты хотела спросить?

— Он теперь живет в квартире Финна?

— Да, живет. Нет справедливости на этом свете. Убил человека — и поселился в его квартире. Кстати, в очень хорошей квартире в Верхнем Вест-Сайде.

— То есть ты думаешь, это он заразил Финна СПИДом?

— Не думаю, а знаю. Причем сделал это специально. Когда они познакомились с Финном, у того парня уже был СПИД. И он знал об этом.

— Откуда ты знаешь?

— Да просто знаю. Я слышу, что говорят.

— Значит, он и вправду как будто убийца?

— Убийца и есть. — Ее тон изменился. Похоже, ей было приятно, что я интересуюсь чем-то таким, в чем она может показать свою осведомленность. Я даже подумала, что, может быть, расскажу ей о заварочном чайнике, и о письме, и о предполагаемой встрече на станции 6 марта. Может быть, Грета меня послушает, и на нее произведет впечатление, что в кои-то веки у меня тоже есть что рассказать. И все-таки я промолчала. В письме Тоби просил никому ничего не рассказывать. И, возможно, был прав. Может быть, иногда даже убийцы бывают правы.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Теперь я хоть разобралась, что к чему.

— Слушай, Джун. Пора бы уже повзрослеть. Все закончилось. Неужели тебе не понятно?

— Закончилось, да. Мне понятно.

Я все-таки позвонила Бинз. Подумала: а почему бы и нет? Как говорится, попытка — не пытка. Но Бинз сказала, что сегодня она занята. Значит, я буду одна. Совершенно одна среди шумной компании друзей Греты.

Перед самым обедом Грета догнала меня на лестнице, ткнула пальцем в плечо и сунула записку в задний карман моих джинсов. «Вечеринки не будет». Как оказалось, у многих не получается выбраться. Но Грета уже наврала родителям, так что мне все равно придется идти с ней на репетицию. Придется сидеть в актовом зале и смотреть, как сестра вновь и вновь перевоплощается в Кровавую Мэри.

Я, конечно, была только рада, что вечеринка отменилась. И дело даже не в том, что я замкнутая, стеснительная и вообще социально отсталая. Просто мне это неинтересно. Неинтересно пить пиво и водку, курить сигареты и заниматься другими вещами, которые, по мнению Греты, я не могу себе даже представить. Представить-то я могу. Просто мне как-то не хочется это представлять. Я мечтаю совсем о другом. О складках времени, о лесах, где рыщут волки, о вересковых пустошах под бледным светом луны. Я мечтаю о людях, которым не нужно заниматься сексом, чтобы понять, что они любят друг друга. О людях, которым достаточно легкого поцелуя в щеку.

Я сидела в актовом зале в последнем ряду и слушала, как красавчик-блондин Райан Кук, такой весь из себя обаятельный и привлекательный, поет о волшебных вечерах. Мистер Небович, режиссер школьного театра, постоянно прерывал Райана, заставлял заново петь тот или иной отрывок и пытался добиться, чтобы Райан выражал свои чувства не только голосом, но и лицом.

— Сделай так, чтобы мы читали твое лицо, как стихи. Даже если ты не произносишь ни слова, зрители в зале должны понимать, что именно ты сейчас чувствуешь. — Мистер Небович был совсем молодым, с шапкой черных кудрявых волос, вечно растрепанных в художественном беспорядке. Он пытался добиться от Райана, чтобы тот правильно передал настроение в самом конце песни. В том куске, где говорится, что если ты встретил настоящую любовь, держи ее крепко и не отпускай.

Райан пробовал снова и снова. Я не заметила особой разницы, но мистер Небович, похоже, остался доволен.

— Уже лучше. Гораздо лучше.

Наконец он отпустил Райана и позвал на сцену Грету.

— Давай «Веселую болтовню».

Грета кивнула и вышла на сцену без всякого грима или костюма. Просто в футболке и джинсах. Даже очки не сняла. Провела рукой по волосам, убирая их назад, и на секунду закрыла глаза. Мистер Небович, сидевший за пианино, взял первый аккорд.

— Поем целиком, — сказал он, кивнув Грете.

Она спела всю песню с начала до конца, и я не заметила ни единой ошибки. Когда Грета закончила, мистер Небович громко зааплодировал, повернулся к другим актерам, сидевшим в зале в первых рядах, и сказал:

— Вот к чему надо стремиться.

Потом опять повернулся к Грете, стоявшей на сцене, и поблагодарил за старания и отличную работу. Случись такое со мной, я бы смутилась до полуобморочного состояния, но Грета лишь изобразила преувеличенно театральный, шутовской поклон, едва не коснувшись макушкой пола. Ребята в зале весело рассмеялись. Я тоже смеялась, потому что мне было приятно видеть, как сестра балуется и дурачится. Я почти и забыла, как это бывает. Я уже не жалела, что пошла на репетицию.

Грета ушла со сцены, а я снова задумалась о Тоби. В принципе «близкий друг» может означать все, что угодно. И вовсе не обязательно что-то серьезное. Может быть, Финн никогда не рассказывал мне о Тоби, потому что тот ничего для него не значил. Никто и звать никак. Это мама назвала его дружком Финна. Сам Финн никогда бы не употребил это слово. Разве что в шутку. А всерьез — никогда. Может быть, Финн оставил квартиру Тоби, потому что тому негде жить. Может, Финн просто его пожалел.

Репетиция закончилась примерно в половине девятого. Я осталась сидеть на месте, наблюдая за тем, как Грета общается со своими друзьями: с Брайаном и другими актерами, занятыми в спектакле. Они сидели на краю сцены, болтали ногами, смеялись. Это были ребята, с которыми Грета теперь проводила время. Остроумные, бойкие, раскрепощенные. Самые популярные люди в школе. Ребята, с которыми все стремятся дружить. Для которых нет ничего невозможного. Райан Кук, Меган Донеган, Джули Контолли. Грета казалась такой счастливой. Радостной и беззаботной. Как будто и вправду перенеслась на какой-нибудь остров в Тихом океане. И еще было очень заметно, что она значительно младше всех остальных. Странно, что никто, кроме меня, этого не замечал. У Райана уже пробивались усы. Ноги у Меган и Джули были по-настоящему женскими. Красивые, стройные ноги, а не тоненькие подростковые «палочки», как у Греты. Сейчас, когда Грета сидела, свесив ноги со сцены, она напоминала маленькую девочку на качелях.

Мистер Небович пожелал всем доброй ночи и попросил Грету уделить ему пару минут. Один за другим ребята спустились со сцены, разобрали свои куртки и сумки и направились к выходу. Грета с мистером Небовичем ушли за кулисы. Я осталась на месте, рассудив, что мне нужно дождаться Грету, и лучше я подожду ее здесь.

— Эй там, в заднем ряду. Я уже выключаю свет. — Это был ассистент режиссера, Бен Деллахант. Как и я, ученик средней школы.

Я кивнула ему и сказала:

— Я жду сестру. Скоро уйду, через пару минут.

Бен был из тех мальчишек, которые наверняка станут богатыми, когда вырастут. Не потому, что он весь из себя замечательный или какой-то особенный — нет. Просто он относился к числу тех серьезных ребят, которые точно знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. У него были длинные волосы, которые он всегда собирал в хвост. По школе ходили слухи, что Бен Деллахант изобрел новый язык программирования, но достоверно никто не знал, правда это или нет. Он был не лучшим учеником в классе, но он был умный. Даже очень умный. Бен приставил руку козырьком ко лбу и прищурился, вглядываясь в сумрак на задних рядах, словно смотрел на морской горизонт. Потом прошел по центральному проходу и встал рядом со мной. Оглядел меня с головы до ног, и на ногах его взгляд задержался.

— Ага, та самая девочка в сапогах. — Бен улыбнулся и кивнул, как будто ему загадали загадку, а он сразу ее разгадал. Он уже собрался было сесть рядом со мной, но тут из-за левой кулисы на сцену вышла Грета. Подошла к самому краю и остановилась, глядя в зрительный зал.

— Так ты идешь или нет? — крикнула она мне и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу.

— Да, иду. — Быстро попрощавшись с Беном, я бросилась следом за Гретой. Всю дорогу до дома мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от сестры. А когда мы пришли домой, Грета, не сказав мне ни слова, бегом поднялась по лестнице и скрылась у себя в комнате, хлопнув дверью.

15

С тех пор как Финна не стало, почти все выходные я проводила в лесу. Мама с папой работали — теперь уже и по субботам и воскресеньям, — Грета пропадала на репетициях, а я с утра уходила в лес. Иногда я снимала куртку, чтобы всем телом почувствовать боль от холода. Иногда было приятно представлять себя нищенкой, у которой нет теплой одежды, чтобы согреться в зимнюю стужу.

Без Финна мне было ужасно тоскливо и одиноко. Конечно, мы с ним встречались и что-то делали вместе не каждые выходные, но главное, что такая возможность была. Рано утром в любую минуту мог раздаться телефонный звонок — обычно по воскресеньям, — и это был Финн, который звонил, чтобы спросить, не хочет ли кто-нибудь прогуляться с ним туда-то или туда-то. Он всегда спрашивал про всех, но я знала, что на самом деле он имел в виду только меня.

— Ты влюблена в дядю Финна, — однажды сказала мне Грета после такого звонка.

Она наблюдала за мной, пока я говорила по телефону. И видела, как я обрадовалась, когда Финн сказал, что сегодня отличная погода и можно сходить в «Клойстерс». Когда я повесила трубку, Грета прищурилась, улыбнулась и сказала мне эти слова. Что я влюблена в Финна. Мне хотелось ее ударить. Я сжала кулаки, засунула руки поглубже в карманы и вышла из кухни. Но Грета пошла следом за мной.

— Это все знают.

Я замерла и закрыла глаза, по-прежнему стоя к Грете спиной.

— Знаешь, что говорит миссис Альфонс? — спросила она.

Миссис Альфонс была маминой приятельницей из клуба садоводов. Вообще-то мама не любила садовничать и никогда этим не занималась, но все равно состояла в клубе и исправно ходила на их ежемесячные собрания, где пила кофе и болтала с другими мамашами, которые, скорей всего, тоже не слишком-то и увлекались собственно садоводством.

Я стояла спиной к Грете, все крепче и крепче стискивая кулаки.

— Я слышала, как она спрашивала у мамы про тебя и про Финна. «Как-то странно для юной девочки проводить столько времени наедине с дядей, тебе не кажется? По-моему, это не совсем нормально. Только пойми меня правильно. Я не утверждаю, что между ними есть что-то такое. Я вовсе не это имею в виду». Вот что она сказала. Но по ее голосу было понятно, что она именно это имеет в виду. И еще понятно, что она говорила об этом не только с мамой. А бедная мама не знала, что ей ответить…

Я так внимательно слушала Грету, что даже разжала кулаки. Но теперь они сжались еще сильнее, когда я подумала про миссис Альфонс с ее дурацкой химической завивкой в мелкие кучеряшки. С чего бы миссис Альфонс так волнуют мои отношения с Финном? Ей что — больше нечем заняться?

— Я тебе говорю, чтобы ты знала, в какое положение ты ставишь маму. И что все уже в курсе.

— Кто «все»? — вырвалось у меня, хотя я и не собиралась ничего говорить.

— Ну, если ты думаешь, что миссис Альфонс ничего не сказала Кимми, то ты глубоко ошибаешься. А если ты думаешь, что Кимми не разболтает об этом в школе, то ты, опять же… ну, в общем, понятно.

Кимми Альфонс училась со мной в одном классе. Самая обыкновенная девочка, ничего выдающегося. Я вообще о ней не вспоминала, пока Грета не упомянула ее в разговоре.

— Ладно, беги встречайся со своим разлюбезным дядюшкой Финном. Желаю приятно провести время!

Я не могла допустить, чтобы за Гретой осталось последнее слово. Не могла допустить, чтобы она испортила мне все воскресенье и лишила меня моей радости.

— Да что у нас может с ним быть? Все знают, что дядя Финн гей.

Я обернулась, чтобы посмотреть на реакцию Греты. Ведь я наверняка ее уела, и мне хотелось увидеть, как поблекнет ее улыбка. Только улыбка не поблекла. Наоборот, сделалась еще шире.

Выждав пару секунд, Грета произнесла:

— Я и не говорила, что Финн тебя любит. Я сказала, что ты влюблена в него.

Ну что можно на такое ответить? Ничего. Как всегда.

В тот день мы с Финном ходили в музей «Клойстерс». Я приехала в город на электричке. Финн встретил меня на Центральном вокзале, и мы пошли. «Клойстерс» всегда был нашим любимым местом. Всегда. Обычно мы приходили туда рано утром или совсем под закрытие, когда там мало народу. В такое время в «Клойстерсе» гораздо лучше, чем в любой картинной галерее или в том кинотеатре в Гринвич-Виллидж, где крутят старые фильмы. И даже лучше, чем в кафетерии «Хорн и Хардарт», где стоят автоматы, куда можно бросить монетку, и тебе выдадут порцию горячей еды, как в сериале «Джетсоны».

«Клойстерс» был лучше всех, потому что, войдя в музей, ты переносишься в другое время. «Клойстерс» — маленький островок Средневековья посреди Манхэттена. И это не просто фигура речи. Здание музея собрано из фрагментов нескольких средневековых монастырей, вывезенных из Франции в Нью-Йорк буквально по одному кирпичику. Даже вид из окон музея как нельзя лучше подходит ко всей атмосфере, потому что Рокфеллер скупил всю землю на том берегу реки, чтобы ее не смогли застроить. Может быть, даже Рокфеллеру нужно было иногда сбежать куда-нибудь из своего времени.

Я очень старалась не думать о том, что сказала мне Грета, но такое не забывается. Так что сестре все-таки удалось испортить мне день. Я старалась не подходить слишком близко к Финну, старалась не улыбаться все время. Только это не помогло. Может быть, Грета права. Может быть, я и вправду какая-нибудь ненормальная извращенка.

В тот день мы с Финном почти не разговаривали. Просто бродили молча по каменным коридорам. Я размышляла о том, как, наверное, здорово быть монахом. Из тех, кому по уставу запрещено разговаривать. Я представляла, как мы с Финном сидим в большом каменном зале вместе с другими монахами. И все молчат, все заняты делом: сосредоточенно иллюминируют миниатюры и буквицы в манускриптах тончайшими чешуйками золотой фольги. Время от времени мы с Финном отрываемся от работы и смотрим друг на друга через весь зал, не произнося ни слова. Но все равно слышим друг друга. Я часто представляла себе такие картины про нас с Финном. Такая у нас с ним была любовь. Так я себя убеждала. В этом нет ничего ненормального и непристойного. Ведь все происходит совсем в другом времени, где я — не совсем настоящая я. Или даже совсем не я.

Но я никогда не смогу стать монахом. Это попросту невозможно. Как невозможно перенесись в прошлое или вернуть Финна. Чтобы стать монахом, надо быть мужчиной. И верить в бога. У меня никогда не получится ни того, ни другого. Добрый и милосердный бог не стал бы создавать болезнь, которая убивает таких прекрасных людей, как Финн. А если он все-таки создал такую болезнь, то мне как-то не хочется поклоняться такому богу.

В тот день в «Клойстерсе» мы с Финном сидели на каменной скамье в самом дальнем углу полутемного каменного зала, и Финн спросил, как я себе представляю, что происходит с людьми после смерти. Я тряхнула головой и сделала вид, что не расслышала. Иногда я так делала с Финном. Притворялась, что плохо слышу, — чтобы он подошел ближе. И он подходил и наклонялся ко мне близко-близко. Вот и в тот день в «Клойстерсе» Финн придвинулся ко мне по скамейке, обнял меня за плечи и повторил вопрос.

— Что происходит со всеми нами? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Я пожала плечами и сказала, что ничего. Ничего с нами не происходит. Все просто кончается и погружается в черноту.

Финн серьезно кивнул.

— Да, я тоже так думаю.

Если бы я тогда знала, что он спрашивает о себе, я бы что-нибудь выдумала. Сочинила бы что-то хорошее о самой прекрасной вечности для Финна.

В ту субботу я взяла с собой в лес письмо Тоби. Ветки деревьев гнулись под тяжестью снега, который мог обвалиться в любую секунду, и от этого лес казался не то чтобы опасным, но каким-то тревожным и зыбким. Я шла вдоль ручья, покрытого тоненькой корочкой льда, и прислушивалась, не раздастся ли вдалеке волчий вой. Я сложила ладонь лодочкой, поднесла ее к уху и закрыла глаза. Слушала, слушала, но ничего не услышала. Вообще ничего.

Я перечитала письмо несколько раз подряд. Уже стало ясно, что сегодня мне не сбежать из настоящего. Даже в сапогах, которые купил мне Финн. Даже с мыслями о соколах в голове. Как будто в самом существовании Тоби на этой земле заключалась колдовская сила, державшая мои мысли в «здесь» и «сейчас».

Я была твердо уверена, что не стану с ним встречаться. Но теперь призадумалась. Может, нам все-таки стоит встретиться? Может быть, он из тех, кто понимает? Может, я тоже могу быть загадкой? Может быть, я приду на эту встречу и смогу быть такой, как мне нравится?

16

Секция D, стр. 26!

Это было написано на конверте, который соседка, миссис Джански, опустила в наш почтовый ящик утром в воскресенье. В конверте лежала газета. Вчерашний номер «Нью-Йорк таймс». Мои родители «Таймс» не читают. Они читают «Нью-Йорк пост», причем только по воскресеньям. Так что если бы не любопытная миссис Джански, которой давно пора оторвать нос на базаре, то у нас дома никто бы и не заметил этой статьи про портрет. И он бы остался висеть, где ему полагалось. Над камином в гостиной.

Конверт нашла Грета. И Грета же прочитала нам эту статью. Она позвала всех в гостиную. Я была у себя, одевалась к выходу. Неожиданно мне позвонила Бинз. Сказала, что они с подружками собираются прошвырнуться по торговому центру, и спросила, не хочу ли я пойти с ними. Я сразу подумала, что без мамы тут не обошлось. Наверняка она поговорила обо мне с мамой Бинз. Разумеется, я не хотела никуда идти. Но мама стала меня убеждать, что мне будет полезно развеяться, а если я буду все время отказываться, когда меня куда-нибудь приглашают, то меня перестанут приглашать и я останусь вообще без друзей. Поэтому я перезвонила Бинз и сказала, что пойду. Просто я знаю маму. Если бы я не пошла, она бы потом вспоминала об этом еще очень долго. И было еще кое-что, что подвигло меня на выход. По воскресеньям у нас в кинотеатре проходит ретроспективный показ фильмов, получивших «Оскара» за последние несколько лет. На этой неделе шел «Амадей», который мы дважды смотрели с Финном. Собственно, поэтому я и сказала «да».

После той репетиции в день отменившейся вечеринки Грета еще больше замкнулась в себе. Мне очень хотелось узнать, что ей сказал мистер Небович, когда они уединились у него в кабинете, но я знала, что спрашивать бесполезно. Если ей захочется рассказать, она сама заведет об этом речь, когда сочтет нужным. То есть, скорее всего, никогда. И вряд ли ее собеседницей буду я.

В то воскресное утро Грета усадила нас всех на диван, а сама встала перед портретом, повернувшись лицом к нам. Кстати, Грета оказалась права. Теперь, когда портрет висел в гостиной, действительно стало немного страшновато туда заходить. Мы перестали сидеть вечерами перед камином. Никому не хотелось находиться поблизости от портрета. Теперь мы сидели на кухне или расходились по своим комнатам. Папа обычно скрывался в маленьком кабинете, оборудованном в смежном с кухней чуланчике. А маме вообще никогда не сиделось на месте. И до портрета, и после.

Но в то утро Грета позвала нас всех в гостиную, и нам пришлось сесть прямо напротив портрета. Грета стояла, слегка наклонившись влево и уперев левую руку в бок. А в правой держала газету.

— Ладно, Грета, что там у тебя? Давай, только быстро. У меня полный завал с работой, — сказал папа.

— У меня новость. — Голос у Греты был раздраженным и злым. — Так, ерунда. Ничего особенного. Просто мы теперь… знамениты.

— Давай, Грета, начинай уже, не тяни. — Мама сидела, нетерпеливо притопывая по полу ногой.

— Хорошо. — Грета перевернула газету, так чтобы нам было видно. И мы увидели. Нас. Наш портрет. Портрет, написанный Финном. Цветной снимок на полстраницы. А потом Грета прочла нам вслух:

«Если ты не выставлял ни единой картины уже десять лет, а твое имя — Финн Уэйсс, публика просто обязана проявить жгучее любопытство, когда появляется возможность увидеть твою последнюю работу. Финн Уэйсс, недавно ушедший из жизни (по непроверенным данным, умер от СПИДа)… — На слове „СПИД“ Грета запнулась, но тут же продолжила чтение: — Очевидно, увлекся портретной живописью, если судить по его последней работе. На картине, которую художник назвал „Скажи волкам, что я дома“, изображены две девочки подросткового возраста, одна блондинка, другая брюнетка. Их лица настолько живые, а взгляды так проницательны и глубоки, что возникает пугающее ощущение, будто они проникают тебе прямо в душу. Словно девочкам на портрете известны все твои темные тайны.

Харриет Барр, главный редактор журнала „Искусство“, сказала, что творчество Финна Уэйсса было поистине многогранным. „Уэйсс обладал поразительным даром работать с любым материалом. В этом смысле он был настоящим художником Возрождения: мастерски создавал яркие, незаурядные произведения не только акрилом и маслом, но также в камне и дереве. И даже посредством концептуальных художественных инсталляций“.

Однако десять лет назад Уэйсс внезапно ушел в подполье и скрылся от мира, так что лишь ближайшие родственники и друзья знали, где он живет. Критики и собратья-художники до сих пор недоумевают, почему это произошло. Одни одобрили его добровольное отшельничество, посчитав это смелым и дерзким шагом. Другие, более циничные, заявили, что Уйэсс просто пытается показаться загадочным, и его нелюдимость — это хитрый способ взвинтить цены на собственные картины. Последнее предположение подтверждает тот факт, что последние работы художника из его личной коллекции продаются по очень высоким ценам, когда изредка появляются на аукционах».

— Ладно, Грета. Достаточно. — Мама потянулась за газетой, но Грета быстро убрала ее за спину.

— Пусть дочитает, — сказала я. — Интересно послушать.

— Да, Даниэль. Пусть читает, — поддержал меня папа, кладя руку маме на колено. — Все же нормально.

— Нет, не нормально. — Мама отодвинула ногу. Потом резко встала и вышла из комнаты. Когда она ушла, папа кивнул Грете, мол, читай дальше. Грета прочистила горло, легонько похлопала себя по груди и продолжила:

«Несмотря на разногласия о причинах странного шага Уэйсса, все единодушны в одном: этот портрет позволяет представить, как художник работал все эти „пропавшие“ годы. Барр считает, что это, возможно, лучшее произведение Уэйсса.

В подобных работах ощущается тесная связь художника с предметом изображения — интеллектуальная связь и, что гораздо важнее, эмоциональная. Когда смотришь на эту картину, возникает стойкое ощущение, что можно обжечься, прикоснувшись к холсту. Что эти девочки на портрете — живые. И если ты подойдешь слишком близко, они могут и огрызнуться».

В кухне хлопнула дверь. Как я поняла, мама вышла из дома. Грета подняла глаза и потеряла место, где остановилась. Но быстро нашла, проведя пальцем по строчкам.

«На данный момент нам неизвестно, где находится этот портрет. Слайд прислали в редакцию анонимно, без всякого сопроводительного письма. Была только записка с указанием имени художника и названия картины…»

Грета уронила руку, хлопнул газетой себе по ноге.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Что не нравится? — спросила я.

— Все не нравится. Мы с тобой, я… в статье о человеке, который умер от СПИДа.

— О человеке?! Это же наш дядя Финн, Грета!

— Да все равно, кто он! Я не хочу, чтобы моя фотография маячила над словом СПИД. Тебе самой это нравится? — Она швырнула газету на журнальный столик. — Я вообще не хотела, чтобы он писал мой портрет. Но вы все так на меня наседали: «Твой дядя Финн то, твой дядя Финн се». Черт. Не будь он уже мертв, я сама бы его убила. Значит, он знаменитость? Известный художник и все дела? И он даже не соизволил нам об этом сказать.

— Да что ты так разволновалась? Это всего лишь статья в газете. — Папа взял в руки газету и сложил ее несколько раз. — Причем даже не передовица. Просто статья на последних страницах раздела «Искусство». Кто вообще читает этот раздел? А если и прочтет, тут же забудет.

— Это крупнейшая газета в стране!

— Там же не говорится, что СПИД у тебя, — сказала я.

— Ладно. Хорошенького понемножку. — Папа бросил газету в камин и достал зажигалку. — От этой бумажки всем одно расстройство, а значит… — Он наклонился, щелкнул зажигалкой и поджег уголок газеты, — ее больше нет с нами.

Настоящий портрет висел прямо над крошечным костерком. Нарисованные мы с Гретой наблюдали за тем, как настоящая Грета и настоящая я наблюдают за тем, как сгорает еще одна наша копия — на газетной бумаге.

Я ничего не могла сделать. А мне так хотелось прочитать статью до конца! Ведь там говорилось о Финне. Мне хотелось прочесть о нем больше. О том, каким он был хорошим художником. О том, почему забросил живопись. Я знала, что Финн — человек известный. Вернее, догадывалась. По тому, как люди смотрели на нас, когда мы ходили в художественные галереи. По тому, как люди улыбались Финну и подходили, чтобы пожать ему руку. Я все это видела, все понимала. Но для меня это было неважно. Со мной Финн не строил из себя знаменитость, и я никогда не задумывалась о том, насколько он знаменит.

Бинз с ее мамой заехали за мной на машине сразу после обеда. Я сказала Бинз, что ничего не имею против, если меня посадят спереди, с ее мамой. Мне не хотелось садиться на заднее сиденье, втиснувшись между девчонками, которых я едва знала. Когда мы приехали в торговый центр, я сказал Бинз, что встречусь с ней позже, в кафе. Соврала, что мне нужно забрать папин заказ из «Сирса». На самом деле я сразу спустилась на минус первый этаж, где был кинотеатр. И где в тот день шел «Амадей». Я люблю кинотеатры. За то же, за что люблю лес. Кинотеатр — это еще одно место, которое подобно машине времени.

Бинз лишь пожала плечами.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Я же знаю, что ты бы вообще никуда не поехала, если бы мама тебя не заставила.

— Нет… я…

— Да все нормально. Я все понимаю. Встретимся в кафе в три часа.

«Амадей» — один из моих самых любимых фильмов. Финн его тоже любил, хотя и ворчал, что они все переврали в истории с «Реквиемом». Все давно знают, что Сальери не заказывал «Реквием» и не травил Моцарта. И все-таки, если бы Финн был жив, мы, может быть, и пошли бы с ним на «Амадея» еще раз. Просто ради музыки. И ради того, чтобы погрузиться в атмосферу другой эпохи. И еще потому, что мы оба любили фильмы с трагической концовкой.

Мама вернулась домой сразу после меня. Как раз вовремя, чтобы успеть приготовить ужин. Макароны, тефтели и чесночный хлеб. За ужином мы в основном говорили о том, кто мог передать слайд портрета в редакцию газеты. При каждом упоминании имени Тоби я настораживалась и слушала очень внимательно, жадно впитывая информацию. В конце концов все согласились, что это наверняка был Тоби. Все — это я, Грета и папа. Мама не произнесла ни слова. Она всем своим видом давала понять, что не желает говорить о статье — и о Тоби, — но, похоже, смирилась с мыслью, что у нее не получится запретить нам вести разговоры на эти темы.

— Это мог быть мистер Траски, — сказала я. — Мы же оставляли ему портрет.

— Нет, это точно не он, — ответила Грета. — С чего бы вдруг мистеру Траски ударило в голову явить миру какой-то портрет?

— Может, он просто любит искусство. Может быть, он хотел, чтобы все увидели картину Финна.

— Ну, да. Как же я не догадалась?!

Я пожала плечами, хотя понимала, что Грета, скорее всего, права. Это мог быть только Тоби. Из-за названия. Мы и не знали, что Финн назвал эту картину «Скажи волкам, что я дома». Мы даже не подозревали, что у нее вообще есть название. Если кто-то и мог знать об этом, то только Тоби.

— И вообще, что это значит? «Скажи волкам, что я дома»? — спросила Грета.

Никто не знал, что ответить. Это была еще одна тайна, которую оставил нам Финн. Еще одна вещь, о которой я уже никогда у него не спрошу.

17

На следующий день я решила после уроков зайти в библиотеку. Как оказалось, это была не самая удачная мысль. Я собиралась найти статью и тихо снять с нее копию. А потом пойти в лес и прочесть ее там. Может быть, даже два раза. А может, сто раз или больше. Но я же не знала, что в читальном зале ксерокс окажется сломан и мне придется просить кого-то из библиотекарей, чтобы сделали копию на служебном аппарате. Если бы мне хватило ума подняться на третий этаж и обратиться к библиотекарше, которая меня не знает, может быть, все бы и обошлось. Однако я сдуру спустилась на первый — в отдел детской литературы. Я до сих пор люблю детский отдел с его яркими книжками и настоящими волшебными сказками. Но в этот раз я сглупила, потому что детская библиотекарша, миссис Лестер, знает меня с пяти лет. И как только она увидала статью, ее лицо озарилось улыбкой.

— Ой, Джуни. Это же ваш с Гретой портрет. Какой хороший!

Я молча кивнула.

— Вы здесь обе такие серьезные. Такие… взрослые.

Я снова кивнула.

— И очень красивые. Красивые… э… как на картине. — Миссис Лестер хихикнула. — У нас теперь новый большой ксерокс. Можно отснять всю статью на один лист.

— Было бы здорово, да.

Наверное, вид у меня был встревоженный и напряженный, потому что миссис Лестер тут же умчалась к себе в кабинет. И вернулась с двумя листами, двумя копиями статьи.

— Ой, я только одну просила.

— Я знаю, да. Но нам тоже нужно. Повесим на стенде.

— На стенде?

— На нашей доске объявлений. Вы с Гретой теперь знаменитости. Произведение искусства. Людям будет приятно узнать, что и у нас есть свои знаменитости. Если ты понимаешь, о чем я…

— Нет. Лучше не надо. Мы… нам с ней… мы с ней обе не любим привлекать внимание.

— И все-таки я настаиваю, Джун. Не надо стесняться. «Откройтесь, не прячьте свой свет»… ну, и так далее.

Я знала, что есть единственный способ убедить миссис Лестер не вешать статью на стенд: сказать, что портрет написал моя дядя Финн, недавно умерший от СПИДа, и что это немного больная тема для всей нашей семьи. Думаю, миссис Лестер хватило бы одного слова «СПИД», но я не смогла ничего сказать. Не смогла притвориться, что мне неловко и стыдно за дядю Финна.

Я взяла свою копию, сложила лист так, чтобы снимок портрета оказался внутри, и поднялась обратно в читальный зал. Мне хотелось проверить, можно ли будет потихонечку снять статью с доски объявлений, когда ее там повесят, но, как выяснилось, нельзя. Все объявления висели за стеклянными дверцами, запиравшимися на замок.

Потом я отправилась в лес. Сложила лист со статьей несколько раз, так чтобы он поместился в кармане куртки. Я шла, шла и шла — до тех пор, пока не услышала вой волков. Остановилась, достала лист из кармана. Я думала, что в статье будет еще много всего о Финне. Но там оставался лишь один абзац:

«На автопортрете под названием „Этот старик“ — последней картине из проданных Уэйссом и, вероятно, самой известной его работе, — художник изобразил себя в мешковатом пиджаке, надетом на голое тело. Он стоит над прудом с крокодилами и держит в вытянутой руке огромное человеческое сердце. На его голой груди видны плохо зажившие шрамы от резаных ран, которые складываются в слово ПУСТО. Зрителя прежде всего поражает, насколько все это искренне. Никакого позерства, никакой горькой иронии. Когда смотришь на эту картину, действительно веришь, что ты застал человека, изображенного на полотне, за миг до того, как он разожмет пальцы и уронит влажный пульсирующий комок, и возникает пронзительное ощущение, что художник отдал тебе все, что мог. В 1979 году „Этот старик“ был продан на аукционе за 200 000 долларов. По утверждению сотрудников „Сотбис“, цена на последнюю работу художника, „Скажи волкам, что я дома“, может подняться до 700 000 долларов и выше».

Наверное, я должна была ахнуть от изумления, узнав, сколько стоит наш с Гретой портрет. Но меня это ни капельки не взволновало. Какая разница, сколько он стоит, если мы все равно никогда его не продадим? Нет, меня поразило другое. На портрете у меня не было пуговиц. На снимке в газете я была в простой черной футболке. Без всяких пуговиц.

Когда я вернулась домой, портрета там уже не было. Родители снова упаковали его в черный пластиковый пакет и отвезли в местное отделение «Бэнк оф Нью-Йорк», где его поместили в хранилище глубоко в подвале. Мне представились наши с Гретой лица, глядящие в темноту. И я подумала: хорошо, что я там не одна. Пусть даже с Гретой — все равно это лучше, чем быть в одной в такой непроницаемой темноте.

18

Родители специализируются на отчетности для предприятий общественного питания. Поэтому семейство Элбас пользуется определенными привилегиями в ресторанах по всему Вестчестеру. Нас кормят бесплатно. И для нас всегда находится свободный столик, даже когда все столы заказаны на несколько дней вперед или когда перед входом толпится очередь. Наверное, в этой связи я должна была чувствовать себя какой-то особенной. Однако на самом деле все происходит с точностью до наоборот. Ведь вполне очевидно, что мы самые обыкновенные люди, а со стороны это смотрится так, будто мы — хамы, которые лезут без очереди. Даже Грета считает, что это не очень прилично. И папа тоже. У нас в семье только мама любит иной раз потешить тщеславие.

Из-за похорон дяди Финна, запарки с налоговыми декларациями и репетиций Греты мы даже не справили папин день рождения. Пока мы собирались его отметить, прошел почти месяц. Наконец мама решительно заявила, что ее не волнует, что сегодня вторник и что на работе завал. Завал, он как есть, так и будет. А мы и так слишком долго откладывали папин праздник. В общем, бросаем все и идем веселиться.

Папа выбрал японский ресторан «Гасе». Это был очень хороший выбор, потому что родители не занимаются отчетностью «Гасе» и еще потому, что это и вправду крутой ресторан — если под настроение. Хозяин «Гасе» купил в Японии древнюю сельскую усадьбу шестнадцатого века, разобрал ее, переправил в Америку, восстановил в первозданном виде и открыл ресторан. Еду здесь готовят прямо при посетителях — на жаровнях, расположенных в центре столов, — а на заднем дворе разбит маленький японский садик с ручейком, горбатыми мостиками и скамейками в тихих, почти потайных уголках.

Да, это очень хорошее место. Если ты в настроении. Но в тот вечер ни у кого из нас настроения не было.

Потому что дни рождения мы всегда отмечали с Финном. Всегда. Иногда мы приезжали к нему в Нью-Йорк, и он сам заказывал столик в каком-нибудь ресторане. Иногда Финн приезжал к нам в Вестчестер. Это был первый день рождения, который мы справляли без Финна. Мама предложила позвать Инграмов, но никто ее не поддержал. Даже Грета.

— Отлично выглядите, девчонки, — заметил папа, когда мы садились в микроавтобус. Мы с Гретой переглянулись и закатили глаза.

Я, как всегда, села сзади. Грета — на ряд впереди. Она была в полосатых джинсах с дырками на коленях. Я — в черной юбке и безразмерном огромном свитере. Я не стала надевать сапоги, которые подарил мне Финн. В тот вечер я не могла их надеть.

Всю дорогу до ресторана никто не произнес ни слова. Папа включил музыку, свою любимую кассету «Лучшие песни Саймона и Гарфункеля». Мои родители слушают только альбомы, в названии которых присутствуют «лучшие песни» и «величайшие хиты». Как будто им претит сама мысль оскорбить свое чувство прекрасного хотя бы одной композицией не из лучших. Я смотрела в окно и вспоминала обо всех днях рождения, которые мы отмечали с Финном. Папино 35-летие — в сумрачном, но стильном марроканском местечке, которое нашел Финн. Десять лет Грете — в итальянском ресторане, где на всех пиццах кусочками перца было выложено «С днем рождения, Грета!». Мое 12-летие, когда Финн снял целый банкетный зал в старом отеле, и мы все играли в викторианские салонные игры, о которых он вычитал в книжке. Финн надел фрак и цилиндр и весь вечер говорил с английским акцентом. Это было так заразительно, что под конец и мы тоже заговорили «по-викториански». Все, даже Грета. Это было сплошное «не соблаговолите ли вы…», «окажите любезность» и «ах, оставьте», и у нас находились тысячи причин, чтобы обратиться друг к другу с «экий вы, право, прохвост и невежа».

Потом еще было мамино 40-летие, когда я сидела рядом с Финном в том совершенно волшебном ресторане с живой джазовой музыкой и свечами, стоявшими на столах в квадратных подсвечниках из толстого стекла. Мне тогда было десять, Грете — двенадцать. Я наблюдала, как отблеск свечи плясал и подрагивал на маминой щеке, когда она открывала подарок от Финна. Финн всегда заворачивал подарки в такую красивую бумагу, что ее было жалко выбрасывать. В тот раз это была темно-бордовая бархатная бумага — как будто и вправду настоящий бархат. Мама открывала подарок медленно и осторожно, чтобы случайно не надорвать бумагу. Она раскрыла сверток с одной стороны и бережно вытряхнула из него книгу. Только это была не книга, а альбом для зарисовок в твердом черном переплете.

Теперь этот альбом поселился на книжной полке в комнате Греты. Внутри, на первой странице, Финн написал: «Ты знаешь, что хочешь…» — и нарисовал крошечный мамин портрет с карандашом в руках. Действительно крошечный, высотой сантиметра два, не больше. Но все равно сразу видно, что там нарисована именно мама. Это просто фантастика. Финн и вправду был гениальным художником.

Я хорошо помню тот вечер. Папа вполголоса спорил с Гретой, потому что она не хотела класть салфетку на колени. Все это время Финн что-то делал со своей салфеткой, вертел ее у себя на коленях и так и этак, а потом поднял ее из-под стола, и стало видно, что он сложил из салфетки бабочку. Финн протянул ее Грете со словами: «Смотри, у меня тут есть кое-кто, кому очень нужно присесть на коленки к какой-нибудь девочке». Грета рассмеялась, схватила бабочку и положила себе на колени, а папа улыбнулся Финну. Помню, мне тоже хотелось бабочку из салфетки. Мне очень хотелось, чтобы Финн сложил что-нибудь и для меня. Я уже собиралась его попросить, но когда обернулась к нему, он глядел на мою маму. Глядел пристально, не отрываясь. А мама как раз раскрыла альбом и смотрела на тот рисунок внутри, на свое миниатюрное изображение. Потом медленно подняла голову и посмотрела на Финна. Не улыбнулась ему, не сказала «спасибо», как это принято говорить, когда тебе что-то дарят. Нет. Она просто смотрела на Финна, напряженно и грустно. А потом сжала губы и медленно покачала головой. Закрыла альбом, вернула его в упаковочную бумагу и убрала сверток под стол. Этот момент отпечатался у меня в памяти с фотографической точностью. Бывают такие воспоминания, которые остаются с тобой навсегда. Вплоть до мельчайших подробностей. Мгновения, застывшие во времени. Не знаю, почему так бывает. Но эта картина — Финн внимательно смотрит на маму, мама печально качает головой — до сих пор стоит у меня перед глазами.

Мы приехали в «Гасе», метрдотель проводила нас к столику, и мы забрались на высокие табуреты. Столы здесь тоже высокие, круглые. За каждым может сидеть десять-двенадцать человек. В центре столов располагаются большие жаровни с решеткой для готовки. Папа заказал два бокала японского пива, себе и маме. Потом спросил у нас с Гретой, не взять ли нам детского шампанского.

— Мне уже не три года, — пробурчала Грета. — Я возьму диетическую кока-колу.

— Я, наверное, тоже, — сказала я, хотя, если честно, очень люблю детское шампанское.

Собственно, на этом разговор и иссяк. За весь вечер мы перемолвились разве что парой слов. Посмотреть на нас со стороны — никто бы и не догадался, что мы праздновали день рождения. Папа спросил у Греты, как идет подготовка к спектаклю. Она ответила, что нормально. Мама заметила, что в меню появились новые блюда. Без Финна все было не так. Он умел превращать в праздник любое мгновение, а мы этим умением не владели. Я попыталась припомнить хотя бы одну из тех викторианских игр, но на ум ничего не пришло. Может быть, мы говорили еще о чем-то. Может, слова потерялись в скворчании лука и перца, но именно так я запомнила тот вечер. Вечер в полном молчании. Я наблюдала, как японский повар в высоком белом колпаке готовит нам ужин, и размышляла о том, что со мной будет теперь, когда рядом нет Финна. Я так и останусь дурочкой на всю жизнь? Кто расскажет мне правду, кто откроет мне яркие тайны, скрытые под поверхностью серых будней? Ведь есть же люди, которые знают. Люди, которые видят то, что скрыто от глаз. Но как мне самой стать таким человеком? Как мне стать Финном?

По дороге домой я снова думала о письме Тоби. О том, что до 6 марта остается всего три дня и что я буду последней дурой, если все же пойду на встречу. Мне снова пришло в голову, что, наверное, стоит рассказать обо всем родителям. О том, что Тоби приходил к нам домой. Что хочет со мной увидеться. И что просил никому ничего не рассказывать. Еще не поздно сказать им об этом.

Родители мне доверяли, я знаю. И доверяли не зря. Я всегда была правильной девочкой, которая знает, что хорошо, а что плохо. Я всегда поступала как надо. Но сейчас был особенный случай. Я не сомневалась: Тоби может мне многое рассказать. У него есть частичка Финна — такого Финна, которого я не видела никогда. И он живет в дядиной квартире. Может быть, у меня будет шанс снова попасть в эту квартиру. Узнай об этом мама, она бы сказала, что я пытаюсь «скрести по сусекам». Подбираю последние крошки. Сказала бы, что это от жадности. Ну и пусть. Если рассказы о ком-то, кто тебе дорог, — что-то вроде цемента, которым скрепляются кирпичики воспоминаний, то, может быть, Тоби поможет мне сохранить Финна, удержать его рядом с собой чуть подольше.

19

— Вечеринка. Завтра вечером. Уже не отменится. Сто процентов.

Грета ворвалась в ванную, когда я принимала душ, и шепотом сообщила мне эту новость сквозь кораллово-розовую пластиковую занавеску.

— Что?

Грета повторила, уже медленнее, но по-прежнему вполголоса, чтобы не услышали мама с папой. Мне все равно было не слышно, поэтому я закрыла кран и высунула голову из-за занавески.

— Что?

Грета театрально вздохнула и повторила в третий раз. На этот раз я услышала.

— Родители до семи на работе. А потом мы им скажем, что мне опять нужна помощь на репетиции. Да?

Я рассеянно кивнула, думая совершенно о другом. Вечеринка должна была состояться в тот же день, на который Тоби назначил мне встречу.

— Да? — повторила Грета.

— Да… Наверное, да.

— Вечеринка — в лесу за школой.

В моем лесу. Я тихонечко улыбнулась. В кои-то веки я буду знать больше, чем Грета. Я буду единственным человеком во всей компании, который хоть что-то знает про место, где мы соберемся.

Грета стояла, уперев руки в боки, и как будто ждала, что я что-то скажу.

— Ты знаешь, где это, да?

— Э… да, знаю. За школьным двором. От кафетерия есть тропинка.

Она подождала еще пару секунд и кивнула.

Я снова включила воду и встала под душ.

Грета прижалась лицом к занавеске с той стороны, и я ткнула пальцем ей в лоб. Она тоже ткнула меня пальцем, стараясь попасть в плечо. Мы с ней рассмеялись и принялись вслепую тыкать друг друга сквозь непрозрачную пластиковую занавеску.

— Прекрати, — выдавила Грета сквозь смех, но сама не прекратила.

Я слегка отодвинула занавеску, вытянула руку и пощекотала Грету под мышкой. Мы обе громко смеялись и никак не могли остановиться.

— Девочки, что там у вас? — крикнул папа снизу.

Я тут же убрала руку.

— Все в порядке, — отозвалась Грета.

Иногда у нас с Гретой такое бывает. Буквально на две-три минуты между нами опять возникает та близость, которая была раньше.

Грета сунула голову за занавеску, старательно глядя в сторону, чтобы не смотреть на меня голую.

— Так ты завтра идешь?

— Да. Ты иди со своими, а я подойду. Встретимся прямо в лесу.

20

Я составила список причин, почему должна ненавидеть Тоби. Записала его на листочке. Чтобы как следует подготовиться. Мне не хотелось явиться на встречу в слезах и соплях. Я хотела быть жесткой и сдержанной. И суметь высказать все, что я думаю.

О чем надо помнить:

1) Это из-за него умер Финн. Может, он даже знал, что так будет.

2) Это он отправил в газету портрет, НАШ портрет. Без разрешения. Хотя портрет наш, и вообще, это не его дело.

3) Только маньяки и извращенцы пишут письма 14-летним девочкам, назначают им встречи и просят ничего не говорить родителям.

Я вновь и вновь перечитывала этот список, но, как ни старалась, не чувствовала никакой ненависти. Ведь и Финн не испытывал ненависти к Тоби. Возможно, Финн даже любил его. И Тоби, возможно, был с Финном в самом конце. Он был последним, кто разговаривал с Финном. Последним, кто видел Финна живым. И я добавила еще один пункт:

4) Тоби был последним, кто разговаривал с Финном. Он был последним, кто держал Финна за руку. Последним, кто его обнимал. Это была не я. Это был Тоби.

И вот тут список «сработал». Потому что последней должна была быть я. А не какой-то долговязый англичанин с жиденьким голосом.

21

Если встать на мосту над железнодорожными путями и заглянуть через перила, оттуда отлично просматривается вся платформа на станции. Я опоздала. И жутко замерзла. Потому что сняла свою дурацкую голубую дутую куртку и запихала ее в рюкзак. Я специально пошла долгой дорогой, мимо автозаправки и веломагазина, и дальше — через заросший сорняками пустырь у лютеранской церкви. Приближаясь к мосту, я подумала, что, может быть, Тоби тоже опоздает. Может быть, он, как и я, решил не идти сразу на станцию, а спрятаться где-нибудь и посмотреть, приду я или нет.

Я осторожно глянула вниз, стараясь не подходить слишком близко к перилам. Я не была уверена, что сумею узнать Тоби. Но узнала его сразу. Он сидел на скамейке в дальнем конце платформы. Сидел, подтянув колени к груди, и теребил пальцами шнурки на ботинках. Он был очень худой, но не как человек, больной СПИДом. Не так, как Финн ближе к концу. А просто сам по себе худощавый, от природы.

Я достаточно долго стояла там, наверху, и наблюдала за ним. Время от времени он вскидывал голову и озирался по сторонам. Как будто чувствовал мое присутствие. Как будто знал, что я где-то рядом. Каждый раз, когда он поднимал голову, я отступала подальше от перил, чтобы он меня не заметил.

Он казался намного моложе Финна. Моложе папы и мамы. Я бы дала ему около тридцати, хотя я не очень умею определять возраст взрослых. У него была тонкая шея, большой, выпирающий кадык и пушистые, мягкие с виду волосы, похожие на перышки недавно вылупившегося птенца. Тоби встал со скамейки и прошелся по платформе. Он был в кроссовках и джинсах, в толстом сером свитере и вязаном красном шарфе, но без куртки. За спиной у него висел небольшой синий рюкзак. Самый обыкновенный человек. Ничего выдающегося. Интересно, и что в нем нашел дядя Финн? Тоби остановился у края платформы, посмотрел в ту сторону, откуда должна была прийти электричка. Потом взглянул на часы у себя на руке. Электричка уже приближалась, ее было слышно.

Тоби еще раз взглянул на часы, а потом поднял голову и посмотрел прямо туда, где я стояла. Я резко отпрянула, пока он меня не заметил. Именно в это мгновение я решила, что не буду спускаться на станцию. Не буду встречаться с Тоби. Я не смогу. Да и зачем мне с ним встречаться? Что я ему скажу? Нет. Не буду спускаться. Останусь здесь, на мосту, и подожду, пока Тоби не сядет на электричку и не уедет. Думаю, он должен понять намек.

Я осторожно приблизилась к перилам и глянула вниз. Тоби стоял запрокинув голову и смотрел прямо на меня. Одной рукой он прикрывал глаза, чтобы в них не светило солнце, а вторую слегка приподнял и робко помахал мне, растопырив пальцы. Я растерялась и помахала в ответ — прежде чем сообразила, что, наверное, делать этого не надо. Вернее, даже не помахала, а просто приподняла руку над верхним краем перил и растопырила пальцы.

Потом я улыбнулась. Еле заметно, но все-таки улыбнулась. Это вышло само собой — я не хотела. Даже не знаю, как я смогла улыбнуться этому человеку, который убил моего дядю Финна, но я улыбнулась, и эта улыбка решила все. Она как будто связала меня обязательством, и у меня просто не было выбора, кроме как выполнить свое невольное обещание и спуститься по лестнице на платформу.

Тоби смотрел на меня не отрываясь. Он застыл, как изваяние, по-прежнему прикрывая глаза от солнца одной рукой, и эта поза, и взгляд, исполненный встревоженного ожидания, и солнечный свет, омывавший его лицо, придавали ему сходство с героем средневековой картины, который увидел великое чудо и боится, что оно его ослепит. Он указал на платформу и кивнул, приглашая меня спуститься. И я почти против воли кивнула в ответ и направилась к лестнице. У меня было чувство, что все происходит в замедленной съемке. Как будто лестница растянулась до бесконечности, и я буду спускаться по ней целую вечность.

Но она все же закончилась. Внизу было тепло и светло, и электричка уже подходила к платформе. Тоби шагнул мне навстречу и улыбнулся. И это была настоящая улыбка. Не такая, какая обычно бывает у взрослых: нарочито радушная и поэтому неискренняя. Он улыбался мне по-настоящему. Словно так обрадовался нашей встрече, что с трудом верит своему счастью.

— Ну, пойдем, — сказал он, как будто мы знакомы сто лет.

В этот час народу на станции было мало. У большинства еще не закончился рабочий день, а те, у кого он закончился, ехали в основном в северном направлении, возвращаясь домой из города. Мы с Тоби вошли в электричку, идущую на юг. Я старалась не думать о том, что я делаю.

В вагоне, куда мы вошли, было почти пусто. Тоби указал на четыре сиденья, располагавшиеся друг напротив друга. Два с одной стороны, два — с другой.

— Сядем здесь?

Я кивнула и села у окна. Тоби уселся напротив, на сиденье рядом с проходом, по диагонали от меня. Его длинные ноги заняли почти все пространство между сиденьями, и мне пришлось втиснуться в самый угол, чтобы наши ноги случайно не соприкоснулись.

— Спасибо, что пришла, — сказал он. Я заметила, что он пытается заглянуть мне в глаза, но мне не хотелось встречаться с ним взглядом. Я отвернулась и стала смотреть в окно на огромную доску с рекламой водки «Абсолют». Внизу кто-то написал: «„Def Leppard“ руляТТ», — а кто-то другой зачеркнул «руляТТ» и написал выше «сосуТТ».

— Не за что, — сказала я, по-прежнему глядя в окно.

— Ты же меня не боишься, правда? Потому что я знаю, что можно было подумать, когда я тогда позвонил. И знаю, что обо мне думают твои родные. Но мне очень хотелось с тобой пообщаться, и я все пытался придумать, как это устроить.

Электричка дернулась и поехала, медленно набирая скорость.

— Нет, не боюсь.

— Хорошо. Это хорошо. — Он отвернулся и долго смотрел на пустое сиденье через проход. Потом вновь повернулся ко мне: — Родители знают, куда ты пошла? Ты им говорила?

Сначала я ничего не ответила. А потом повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Странный какой-то вопрос, вам не кажется?

Тоби как будто встревожился. Он легонько поморщился, словно понял, что совершил ошибку. А потом рассмеялся.

— Да, ты права. Очень странный вопрос. И его можно понять превратно. Хотя я не имел в виду ничего такого. — Он закатил глаза. У него были хорошие глаза. Большие и карие, очень темные. И очень добрые. Как у лошади. — Финн всегда говорил…

Когда он произнес имя Финна, я резко выпрямилась и вся напряглась. Тоби наверняка это заметил, потому что нахмурился и взглянул на меня чуть ли не виновато.

— Впрочем, ладно. Не важно, — сказал он, неопределенно махнув рукой. Наклонил голову, пытаясь опять заглянуть мне в глаза. Пытаясь понять, доверяю я ему или нет.

— Никто не знает. Я никому ничего не сказала. — У меня в кармане лежал швейцарский армейский нож с уже раскрытым штопором. На всякий случай.

Тоби открыл свой рюкзак и достал смятый бумажный пакет из «Данкин Донатс». Внутри лежал большой витой крендель. Тоби отломил половину и протянул ее мне. Липкая глазурь уже подтаяла, и крендель выглядел не особенно аппетитно. Да и вообще, мне не хотелось брать угощение у Тоби. Но я не успела поесть после уроков и была ужасно голодная.

— Спасибо.

Я сидела и отламывала от кренделя маленькие кусочки, постепенно разворачивая завитки. Потом взглянула на Тоби и увидела, что он делает то же самое. Мы улыбнулись друг другу — немного нервно. Не зная, что сказать. Я тут же пожалела о том, что улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы Тоби подумал, будто мы с ним друзья или что-то в этом роде.

Электричка остановилась. Двери открылись, и в вагон ворвался поток студеного воздуха. Тоби, кажется, и не заметил, что мы стоим. Наверное, время близилось к четырем. Но часов у меня не было, а спрашивать я не хотела. Не хотела ничего говорить. Я уже сказала Тоби, что не боюсь его. И действительно не боялась. Двери закрылись, и электричка поехала дальше.

— Похоже на молекулу ДНК, правда? — Тоби поднес к окну наполовину раскрученный крендель. — Ну, знаешь… двойная спираль.

Что-то подобное мог бы сказать мне Финн. Я невольно улыбнулась. В Тоби было что-то такое… очень знакомое, почти родное. И я не могла удержаться и не продолжить:

— Пончиковая ДНК, пончиковые кровяные тельца, упаковка пончиковых глазных яблок…

Тоби рассмеялся, прикрыв рот рукой, чтобы не выплюнуть уже откушенный кусок кренделя. Его губы блестели от липкой сахарной глазури.

— Пончиковая бактерия, пончиковый вирус…

Это вырвалось случайно. Он не хотел произносить слово вирус. Я отвернулась. Тоби уставился себе под ноги. Его лицо стало очень серьезным.

— Знаешь, — сказал он, — мне его очень не хватает.

Я доела свою половинку кренделя и снова уставилась в окно. Мы как раз проезжали какой-то маленький городок, и дома подступали почти вплотную к путям — так близко, что можно было заглянуть в окна и увидеть, как люди на кухне готовят обед. Я вытерла липкие пальцы о матерчатую обивку сиденья.

— Мне тоже, — сказала я, помолчав.

— Он много рассказывал о тебе, — сказал Тоби. — Говорил о тебе постоянно. Он тебя очень любил, ты ведь сама знаешь?

Я быстро отвернулась, чтобы Тоби не заметил, как я улыбаюсь и заливаюсь краской. И только потом до меня дошло, что это значит. Я не была для него секретом. Тоби знал обо мне.

— Ну, да. — Я пожала плечами, как будто мне все равно.

— Это правда.

Мы опять замолчали. Я заметила, что Тоби нервно вертит в руках проездной билет: то свернет, сложит в несколько раз, то опять развернет.

— Так вы тоже… вы тоже художник? — спросила я.

— Нет, я совсем не художник. У меня руки растут не из того места. — Тоби рассмеялся. — Финн однажды попробовал научить меня лепке, но из меня тот еще скульптор… — Он посмотрел на меня. Я, наверное, хмурилась, потому что он сразу же посерьезнел. — Не знаю. Наверное, у меня просто нет никаких художественных способностей.

— У меня тоже.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я плохо рисую. Наверное, хуже всех в классе. — Слова вырвались сами. Я не хотела рассказывать о себе.

— А Финн считал, что способности у тебя есть. Причем выдающиеся способности. — Тоби наклонился поближе ко мне. — Финн говорил, что настоящий художник — это не тот, кто умеет красиво изобразить вазу с фруктами, а тот, у кого в голове есть идеи. А у тебя, он сказал, столько хороших идей, что их хватит на целую жизнь.

— Он так сказал?

— Да.

Я опять покраснела и отвернулась к окну. На секунду мне показалось, что Финн едет с нами. Стоит, невидимый, за плечом Тоби и подсказывает, что говорить.

Я понимала, что не должна поддаваться на эти сладкие речи. Но ничего не могла с собой поделать. Мне было приятно, что Финн говорил обо мне столько хорошего. И мне хотелось послушать еще. Слушать и слушать — до бесконечности. Я покосилась на Тоби. Может, он все выдумывает. В конце концов, он же был другом Финна. Близким другом. А я — всего лишь племянница, глупенькая девчонка. Мне вдруг стало обидно. Это неправильно! Несправедливо! Этот Тоби — по сути, никто, совершенно чужой человек — говорил обо мне с Финном. Он знает столько всего обо мне, а я не знаю о нем ничего.

— Так вы теперь будете жить в квартире Финна? — спросила я.

Вопрос прозвучал слишком резко и даже со злобой. Я услышала в собственном голосе интонации Греты, но мне было плевать.

Тоби опустил голову.

— Я…

— Ладно, можете не отвечать. На самом деле мне это неинтересно.

Мы опять замолчали.

— Знаешь, ты можешь туда приходить, когда хочешь. В любое время, — наконец сказал Тоби. — И это не просто слова. Действительно, в любое время.

Я пожала плечами. А потом у меня защипало в глазах. Мне не хотелось расплакаться перед Тоби, и я изо всех сил пыталась сдержать слезы. Это было непросто, очень непросто. Я отвернулась, но Тоби положил руку мне на плечо. Я отодвинулась от него. Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Еще раз вдохнула, как можно медленнее. И еще раз, и еще. В конце концов мне удалось успокоиться.

— Все будет хорошо, — тихо сказал Тоби, а потом сделал вот что: взял свой свитер, лежавший на соседнем сиденье, и положил себе на колени. Тем самым он дал мне понять, что я могу сесть рядом с ним, если хочу. Я посмотрела на пустое сиденье долгим многозначительным взглядом, так чтобы Тоби увидел: я поняла, что он хочет сказать, но пересаживаться не буду. Я не нуждаюсь в его сочувствии.

Он тоже все понял, но не вернул свитер обратно. Так и держал его на коленях, оставляя сиденье между нами свободным. Электричка сделала остановку на очередной станции — уже пятой или шестой — и поехала снова, увозя меня все дальше и дальше от дома. Все дальше и дальше от леса. Из предместий — в холодный каменный город.

Мы доехали до конечной и вышли на Центральном вокзале.

Тоби еще раз двадцать поблагодарил меня за то, что я согласилась с ним встретиться, и сказал, что надеется на продолжение знакомства. Он открыл свой рюкзак, достал бумажный пакет и протянул его мне.

— Это от Финна. — Он наклонился совсем близко ко мне, но сразу же отступил. — И это не все. Потом будет еще.

Я, не глядя, взяла пакет, как будто мне было ни капельки не интересно.

— Если есть что-то еще, можно было бы отдать все сразу.

Тоби смутился. Заложил руки за спину и уставился себе под ноги.

— Я просто подумал, что если отдать тебе все сразу, ты больше не захочешь со мной встречаться. А мне нужно… мне очень хочется встретиться с тобой еще.

Он достал из кармана целую пригоршню денег. Не аккуратную пачку банкнот, а именно пригоршню. Как будто взял эти деньги из какой-то большой кучи и запихал их в карман.

— Вот, возьми. Вдруг тебе что-то понадобится…

Я особенно не приглядывалась, но было понятно, что денег там много. Когда мы с Гретой были еще совсем маленькими, наша соседка миссис Кепфлер иной раз давала нам каждой по доллару. Просто так. Потому что мы славные девочки, как она говорила. Но мама не разрешала нам брать эти деньги. «Деньги можно брать только у родственников», — говорила она каждый раз и заставляла нас их возвращать.

— Я не могу это взять.

— Нет, нет, нет. Это тебе, — сказал Тоби. — И ты ничего у меня не берешь. Это от Финна. Там еще много осталось. Не переживай.

Он попытался отдать мне деньги — буквально совал их мне в руки, — но я не хотела их брать.

— То, что мне нужно, за деньги не купишь. — Не знаю, понял ли он, что я имела в виду. На самом деле больше всего мне хотелось, чтобы время повернулось вспять, и Финн никогда не встретил бы Тоби, не заразился бы СПИДом и был бы сейчас жив, и мы были бы вместе — только вдвоем, он и я, как мне всегда представлялось в мечтах о будущем.

— Да, — проговорил Тоби как-то потерянно, как будто до него вдруг дошло, как по-дурацки все это выглядит со стороны. Мы с ним стоим в вестибюле вокзала, среди толпы, и Тоби держит в вытянутой руке целую пригоршню денег, словно только и ждет, когда их у него отнимут. Он попытался убрать деньги обратно в карман, но они не влезали. И вот тогда — лишь на долю секунды — мне стало его жалко.

— Ну, ладно. Давайте. — Я открыла рюкзак. — Только быстро.

Тоби улыбнулся и положил деньги в рюкзак.

— Это правильно, не сомневайся. Финн бы одобрил. Он так и хотел.

Я собиралась сказать, что никто не знает — не может знать, — чего хотел Финн, но тут мне в голову пришла кошмарная мысль, что, может быть, Тоби как раз и знает. Может быть, это только я ничего не знаю.

— Мы могли бы… не знаю… пойти выпить кофе. Хочешь кофе? Или мороженое? Попить чего-нибудь? — Тоби кивнул в сторону бара.

Я посмотрела на большие часы на стене: четыре тридцать. Даже если бы я захотела пойти куда-нибудь с Тоби, то все равно уже не смогла бы. Мне нужно было скорее возвращаться домой, чтобы успеть на вечеринку.

Я покачала головой.

— Я не могу. У меня еще кое-что намечено.

— Да, конечно. Может быть, в другой раз? Мы ведь еще увидимся?

Я пристально посмотрела на Тоби. Он стоял сгорбившись, теребил пальцами нитку, вылезшую из свитера, и смотрел на меня так, словно ему действительно не все равно, что я отвечу.

— Я… я, может быть, вам позвоню. Как-нибудь. Когда будет нечем заняться.

Тоби весь просиял. Кивнул и протянул мне руку. Наверное, хотел, чтобы я ее пожала. Но я не стала ее пожимать.

— Замечательно. Когда тебе будет удобно. В любое время, да? Я всегда дома. И если тебе что-то нужно… все, что угодно. И это не просто слова.

На этом мы и расстались. Тоби сто раз спросил, нормально ли будет, что я поеду домой одна, и когда я его все-таки убедила, что прекрасно доеду сама, мы наконец распрощались. Он направился к выходу, но остановился, не дойдя до дверей, и обернулся. Улыбнулся, помахал рукой, изобразил пантомимой, как он набирает номер на невидимом телефоне, и указал на меня пальцем. Я кивнула, и он ушел. Я купила билет до Вестчестера. Расплатилась деньгами, которые были у меня с собой. Своими деньгами, а не теми, которые мне отдал Тоби. И больше ни разу не оглянулась в ту сторону, куда он ушел. Я стояла у края перрона, смотрела на рельсы, ждала свою электричку и думала, что, скорее всего, мы с ним уже никогда не увидимся.

22

В лесу за школой собрались почти все актеры, занятые в «Юге Тихого океана». Райан Кук, Джули Контолли, Меган Донеган. И кое-кто из технического персонала. Осветители и декораторы. Люди, которые одеваются во все черное и остаются невидимыми за кулисами. Если бы я участвовала в спектакле, я была бы кем-то из технического персонала. Именно так я себя и чувствовала. Словно я за кулисами — прячусь за деревом и наблюдаю за всеми, кто собрался у костра. Грету я услышала раньше, чем увидела. Ее голос лился среди деревьев. Отрывки из «Бали Хаи», главной песни Кровавой Мэри. «Одинокий остров… затерянный в море… иди ко мне…» Потом голос затих, и я увидела Грету. Увидела, как она пьет из бутылки, прямо из горлышка. Что-то темно-коричневое — виски или бренди. А я и не знала, что Грета пьет спиртное. И не хотела знать.

Всю дорогу от станции я бежала бегом, будто меня что-то подгоняло. Словно это был мой последний рывок за последней возможностью стать нормальной. Я бежала, хватая ртом холодный воздух. Скользя по жесткому снегу. Прочь от этого странного часа, проведенного с Тоби. У меня было ощущение, что я — это не я. Как будто я играю в спектакле о ком-то, кто очень-очень похож на меня. Этот «кто-то» почти такой же, как я. И все же немного другой.

Я ждала подходящего момента, чтобы выйти из своего укрытия и влиться в компанию, но ожидание затягивалось. Я стояла и мерзла. И в конце концов все же достала из рюкзака эту дурацкую куртку. Мне было уже все равно, как я выгляжу. Я сделала шаг назад и споткнулась, и кое-кто из ребят меня заметил. В том числе и Грета. Она улыбнулась и что-то сказала мальчишке, стоявшему рядом с ней. Это был Бен Деллахант. Он посмотрел на мои ноги и подошел ближе.

— Вот мы и опять встретились. Ты — младшая Элбас.

Я покраснела.

— Да. Джун.

— Я заметил твои сапоги.

Я попыталась спрятать ногу за ногу. Мне не хотелось, чтобы Бен Деллахант разглядывал мои сапоги. У меня был тяжелый и странный день, и я сомневалась, что мне хватит сил вступиться за лучший подарок от Финна.

— Да, ты говорил в прошлый раз. А тебе что — не нравится? — Я и сама поняла, что вопрос прозвучал слишком резко.

Бен поднял руки, словно защищаясь.

— Да нет, все нормально. Просто… они очень классные, вот и все. Я бы сам от таких не отказался.

— Они не продаются.

— Я знаю. — Бен рассмеялся. — Не переживай.

Мне подумалось, что Грета, возможно, попросила Бена за мной присмотреть. Может, поэтому и позвала меня на вечеринку. Может быть, она заметила, как мы с ним беседовали в тот раз, в актовом зале.

Бен подошел к большой сумке, стоявшей недалеко от костра, достал оттуда бутылку и протянул мне.

— Пиво будешь?

Он уже открыл бутылку, так что мне волей-неволей пришлось ее взять. Я решила, что отопью один глоток, а остальное потихонечку вылью.

— Спасибо.

Бен пристально смотрел на меня.

— А ты вроде бы выше сестры. Выше ростом.

— Ага, я знаю.

Мы неловко помолчали, а потом Бен спросил:

— Может, пойдем прогуляемся?

Я задумалась на пару секунд. Наверное, я думала слишком долго, потому что Бен поспешно добавил:

— Это просто прогулка. Ничего страшного. Не вопрос жизни и смерти.

И я согласилась. Не потому что мне так уж хотелось прогуляться с Беном Деллахантом. Просто это был повод уйти с вечеринки. Мне не хотелось там оставаться. Рядом с пьющей Гретой. Среди людей, которых я не знала. Если мы пойдем в лес, запросто можно представить, что никакой вечеринки и нет. А если что-то пойдет не так, у меня в кармане лежит складной нож. Я сложила его в электричке, но он по-прежнему был со мной, и — если вдруг что — я успею выдвинуть штопор. И еще у меня был фонарик. Мне-то он вряд ли понадобится, но Грета просила его взять.

Когда мы уходили, кто-то из мальчишек крикнул нам вслед:

— Давай, Бен! Не теряйся!

— Не обращай внимания, — сказал Бен и придвинулся ближе ко мне.

Мы шли по тропинке среди темных деревьев по направлению к ручью. И вдруг Бен резко замер на месте.

— Слышишь? — спросил он. — Как будто… не знаю… собаки воют.

— Это могут быть волки, — сказала я и тут же пожалела об этом.

Бен рассмеялся.

— Да откуда тут взяться волкам? Волков в здешних лесах перебили сто лет назад. Если они еще где-то остались, то далеко-далеко на севере.

— А откуда нам знать, что волки, которые с севера, не могут прийти к нам в Вестчестер? Может, они и пришли. Мы же не знаем! — Я отхлебнула еще пива, вдруг расхрабрившись.

— Тише. — Бен поднял указательный палец. — Давай послушаем. И вообще, — прошептал он, — не все волки плохие.

Я опустила глаза.

— Да. Не все. Они не плохие. Просто… просто они себялюбивые. Да, волки — они такие. Вечно голодные и себялюбивые.

Бен растерялся, не зная, что на это ответить.

— Э… ну, да. Наверное. Хотя, может быть, это просто койоты. Или собаки. Обыкновенные бродячие собаки. — Он огляделся по сторонам, потом подошел совсем близко ко мне и взял за руку. — Если хочешь, пойдем поищем их. Заодно и узнаем, кто это.

Костер, оставшийся у нас за спиной, горел по-прежнему ярко. Вокруг него стояли ребята и пили пиво. В темноте среди деревьев мерцали крошечные огоньки — свечи и электрические фонарики тех, кто тоже ушел от костра.

— Да мне не особенно интересно, кто это. — Я не хотела ему говорить, что мне нравится верить в волков.

— Почему не интересно? — Бен запустил руку в карман и протянул мне на ладони какую-то непонятную штуку. — Ты когда-нибудь играла в «Драконы и подземелья»?

Я покачала головой.

— Ну, смотри… — Бен оживился, принялся объяснять правила, рассказывать о параметрах персонажей и очках опыта. Потом вручил мне игральную кость странной формы и сказал, чтобы я ее бросила.

— Вот прямо сюда. — Он подставил ладони. У него были большие руки. Почти как у моего папы. И низкий, спокойный, совсем взрослый голос. Я заметила, что у него на подбородке уже пробивается щетина. Я вдруг очень остро прочувствовала, что мы с ним остались наедине в темном вечернем лесу, и эти два года — наша с Беном Деллахантом разница в возрасте — почему-то казались гораздо дальше, темнее и опаснее, чем пятнадцать или даже двадцать лет между мной и Тоби. Я и сама толком не понимала, что делаю, но все-таки уронила игральную кость в ладони Бена.

— Отлично, — сказал он.

— Что — отлично?

— Я уговорил тебя идти искать волков.

— А ты меня уговорил?

— Ну, конечно. У тебя ж, типа, нет очков опыта.

Пару секунд я стояла в раздумье, что делать дальше. На самом деле больше всего мне хотелось пойти домой. Но когда я оглянулась на костер, Греты там уже не было. Если я сейчас уйду и вернусь домой одна, Грете влетит от родителей. А я не хочу, чтобы ей из-за меня попало.

— Ну, ладно. Пойдем. — Я указала совершенно в другую сторону. Я точно знала, где волки, и показала совсем не туда. И мы пошли. Бен не умолкал ни на секунду. Рассказывал мне о «Драконах и подземельях», о квестах, о своих самых любимых сценах из «Автостопом по галактике». Иногда мы останавливались. Бен доставал из кармана куртки очередную банку пива, и мы присаживались на какой-нибудь упавший ствол. Не скажу, что я прямо-таки замечательно провела время. Но мне было неплохо. Легко и спокойно. И я уже не жалела, что пришла на вечеринку.

Я провела Бена по широкому кругу, так что в итоге мы снова вернулись на холм над поляной, где был костер.

— Ну вот, никаких волков, — сказал Бен и положил руку мне на плечо.

За сегодняшний день это был уже второй человек, кто намеренно прикоснулся ко мне. Совершенно чужой человек, не из нашей семьи. Это было так странно. Как будто мы с ним из двух разных миров, состоящих из разной материи.

— Да, похоже на то. — Я сделала шаг в сторону, так чтобы рука Бена сама соскользнула с моего плеча. — Но это не значит, что их нет вообще, правда?

Он начал было спорить, но я уже бежала вниз по склону. Когда я подошла к костру, огонь еще теплился и сильно дымил, потому что в него набросали листьев. От недопитых бутылок и банок с пивом шел кислый дрожжевой запах, и хотя время было еще не такое уж позднее, народ уже собирался по домам. Никому не хотелось искушать судьбу в лице взбешенных родителей. Я осмотрелась, ища взглядом Грету. Не знаю, сколько времени мы с Беном пробыли в лесу, но я очень надеялась, что к моему возвращению Грета будет на месте. Но ее у костра не оказалось. Я видела ребят из ее компании, но сестры с ними не было.

Я не знала, что делать. Лямки рюкзака, который вдруг сделался очень тяжелым, давили на плечи. Сейчас мне хотелось лишь одного: поскорее вернуться домой. Сосчитать деньги, которые дал мне Тоби. Открыть этот смятый бумажный пакет и посмотреть, что там внутри. И еще мне ужасно хотелось спать. Но я не могла просто так взять и уйти. Нужно было сначала найти сестру.

Я поспрашивала народ, не видел ли кто-нибудь Грету. Никто не видел. Одна девочка сказала, что, кажется, Грета ушла с Робом Джорданом, но она не уверена.

Грета вряд ли бросила бы меня одну. Только не в этот раз. Если она вернется домой без меня, у нее будут крупные неприятности.

Небольшая компания ребят уже направлялась в сторону школы. Среди них был и Бен. Он обернулся ко мне и спросил:

— У тебя все в порядке?

— Ага. — Я кивнула и помахала ему рукой.

Он помахал мне в ответ и скрылся в темноте между стволами.

У костра осталось лишь несколько человек. От дыма у меня слезились глаза. Очень хотелось пить. И чего-нибудь съесть. Я отступила на пару шагов в темноту. Сейчас мне было даже не нужно особо стараться, чтобы представить себя бедной крестьянской девчонкой из средневековой деревни. Девчонкой, которая бродит в ночном лесу и отчаянно ищет свою единственную сестру.

— Грета, — прошептала я в темноту. — Ты где? Грета, пожалуйста, отзовись.

Я пошла прочь от школы и от костра. Вниз по склону холма к ручью. Я звала Грету. Сначала тихонько, потом — уже громче. Напряженно прислушивалась и ждала, что она отзовется. Но все было тихо. До меня доносились только обычные звуки вечернего леса. Крик совы, шелест ветвей. Я пошла вдоль ручья, еще дальше в чащу. Куда я обычно хожу, когда бываю в лесу одна. В тот вечер на небе не было луны, но я не боялась. Я шла вперед и твердила себе, что мне нисколько не страшно.

Потом я вспомнила про фонарик, включила его и опять позвала Грету. Крикнула во весь голос:

— Грета, ты где? Выходи! Это уже не смешно!

Сперва я боялась, что найду ее с каким-нибудь мальчиком. С которым она занимается чем-то таким, чего я вроде как даже представить себе не могу. Это было бы очень неловко. Для нас обеих. Вернее, для всех троих. Но теперь я подумала: ну и пусть. У меня жутко замерзли ноги, пальцы не чувствовались вообще. Мне хотелось скорее вернуться домой.

Я продолжала идти вдоль ручья, потому что не знала, что еще делать. Несколько раз я едва не повернула назад, но каждый раз уговаривала себя пройти еще чуть-чуть вперед, буквально десять шагов — а то вдруг Грета уже совсем рядом, и вот я сейчас ее найду. Я шла, светя фонариком во все стороны. Увидела банку из-под пива, валявшуюся на земле. И брелок с ключами, который я подняла и положила в карман. Я продолжала звать Грету, с каждым разом все громче и громче. Может быть, она уже давно дома? Может, она обо мне забыла?

И тут луч фонарика выхватил из темноты что-то странное, какой-то проблеск у подножия большого дерева. Я огляделась. Это было мое дерево. Мой клен. Я пришла на свое место у старой каменной стены. На какую-то долю секунды мне стало спокойно и хорошо, но это приятное ощущение тут же прошло, потому что сейчас, поздним вечером, в моем сказочном месте не было ничего выдающегося. Ничего средневекового. Только холод и темнота.

Я направила луч света на блестящее пятнышко на земле. Наверное, это был просто осколок разбитой бутылки. Но, подойдя ближе, я разглядела, что это очки. И не просто очки, а очки на лице. На лице Греты, перепачканном землей. Это было так странно и жутко: лицо Греты — только лицо — среди прелых листьев, темные волосы, собранные в хвост, и круглые очки в серебристой оправе. Глаза ее были закрыты, и на миг меня буквально парализовало от страха, потому что я вправду подумала, что на земле лежит только ее голова. Одна голова, без тела.

— Грета.

Я протянула руку, прикоснулась к ней и поняла, что тело все-таки есть — укрытое толстым слоем холодных и влажных листьев. Как будто земля стала для Греты постелью и она прилегла отдохнуть, укрывшись одеялом из лесной подстилки. Грета спала так безмятежно и сладко, словно на свете нет ничего естественнее, чем спать на холодной земле в ночном лесу. Словно лес был ее домом. Не будь она моей сестрой и будь сейчас лето, я бы, наверное, оставила ее там, рассудив, что она знает, что делает. Я потрясла ее за плечо. Грета свернулась калачиком.

— Грета, вставай! Просыпайся! — Я усадила ее, прижимая к себе, чтобы она не упала, и стряхнула с ее груди мокрые листья. — Просыпайся!

Грета тихо застонала и попыталась улечься обратно, но я держала ее крепко.

Я оглянулась в сторону школы, но не увидела ни единого проблеска костра. Наверное, его уже потушили. И все разошлись по домам. Только мы с Гретой остались в лесу.

Я убрала в карман фонарик и заляпанные грязью очки Греты и еще раз попыталась ее разбудить. Встряхнула ее за плечи и закричала в самое ухо:

— Грета. Мишель. Элбас. Просыпайся.

Ее веки дрогнули, и она дернула плечами, стараясь сбросить мои руки.

Обычно я думала, что отдала бы все на свете, лишь бы стать стройной и миниатюрной, как Грета, но в тот вечер, под холодным безлунным небом, я была рада, что я такая большая и сильная. Я подтащила Грету поближе к клену и усадила так, чтобы она опиралась спиной о ствол. Перекинула свой рюкзак на одно плечо. Потом присела на корточки спиной к Грете, подхватила ее на закорки и перекинула ее руки себе через плечи.

— Раз… два… три. — Я наклонилась вперед и попыталась встать. Руки Греты свисали, как плети — безвольные, слабые руки пьяного в дым человека, — и мне пришлось стоять согнувшись, чтобы Грета не соскользнула и не упала. Мне вспомнилось, как Грета таскала меня на закорках, когда мы были маленькими. Тогда это было ужасно весело.

Я не знала, что буду делать и что говорить дома. Я знала только одно: нужно доставить Грету домой. Я разжевала пластинку жвачки, и когда она сделалась мягкой, сунула ее Грете в рот. Я понимаю, что это противно и негигиенично, но я не знала, что еще можно сделать, чтобы отбить запах перегара. И мы отправились прочь из леса. Я с сестрой на закорках — и волки за нами по пятам. Как будто мы с Гретой попали в сказку. В настоящую сказку, а не в ту, которую я выдумала сама.

Время от времени я останавливалась и усаживала Грету на землю, чтобы немного передохнуть. Я постаралась пройти по лесу как можно дальше и в конце концов вышла на Эвергрин-Секл. Я знала, как срезать дорогу: по пустырю между двумя частными домами — прямо на Янг-стрит, которая пересекается с нашей улицей. Когда я уже была на пустыре, Грета вдруг зашевелилась и прошептала мне в макушку:

— Помнишь наших невидимых русалок? — Ее голос был хриплым и очень усталым. Как будто это говорила не Грета, а кто-то другой. Я уже совсем запыхалась. И остановилась, чтобы слегка отдышаться.

Я кивнула. Конечно, я помнила наших русалок. В Квинсе есть место, называется «Грот Нептуна». Огромный сумрачный зал в помещении, похожем на складской ангар, весь заставленный аквариумами с тропическими рыбками. Аквариумы стоят друг на друге, высотой в шесть рядов, почти до самого потолка. Зебрасомы желтые, лирохвостые груперы, изумрудные радужницы, целующиеся гурами.

Нас с Гретой часто водили туда, нам там нравилось. Грета хватала меня за руку, и мы с ней бежали между рядами аквариумов. Мы придумали такую историю: все рыбы находятся в заключении за стеклянными стенами, а мы с Гретой свободны, потому что мы — невидимые русалки. И нам надо спрятаться. Хотя нас никто и не искал. Хозяин «Грота Нептуна» — старый друг моего дедушки, и хотя мы теперь живем далековато от Квинса, папа по-прежнему работает там бухгалтером.

— Помнишь синюю комнату? — пробормотала Грета.

Я кивнула. Это была «рыбья детская», где держали только что вылупившихся мальков.

У меня разболелась спина, мне надо было передохнуть. Грета уже проснулась. Теперь она может стоять. Я могла бы поставить ее на землю, и мы бы с ней поговорили о наших невидимых русалках. Но я знала, что, если я сейчас остановлюсь, момент будет упущен. Как только Грета увидит мое лицо, она вспомнит, что нужно быть вредной и злой. Вспомнит, какая она всегда.

— А что с этой комнатой? — спросила я.

— Не знаю, но иногда… иногда я вспоминаю о том, как все было. Как все было раньше.

Я едва не сказала ей, что и теперь может быть так же. Что, если она перестанет вредничать, между нами все будет, как раньше. Но я ничего не сказала. Я была не уверена, что это правда.

Я сказала совсем другое:

— Может быть, как-нибудь сходим туда?

— Да, можно сходить.

Я вдруг поняла, как отчаянно мне ее не хватает. Прежней Греты. Настоящей Греты.

— Грета? — Я почувствовала, как она кивнула. — А что от тебя хотел мистер Небович после той репетиции?

Я знала, что это рискованно — задавать ей такой вопрос. Грета соскользнула с моей спины и спрыгнула на тротуар. Пошатнулась, но все-таки не упала. Поплотнее запахнула куртку и уставилась себе под ноги.

— Ничего, — пробормотала она. — Ничего не хотел.

— Он что, типа, то самое… — Я замолчала, не договорив, но Грета поняла, на что я намекаю. Сама мысль об этом, похоже, разбудила ее окончательно, и Грета вновь сделалась Гретой. Теперешней Гретой.

— Ну ты, Джун, и скажешь! И в кого ты такая испорченная?! — Она пьяно взмахнула рукой.

— А что тогда?

Грета смерила меня хмурым взглядом, хитро прищурилась и улыбнулась:

— Возможности, Джун. Безбрежное море возможностей.

Она развернулась и направилась в сторону дома. Пройдя пару шагов, резко остановилась и обернулась ко мне — так стремительно, что потеряла равновесие и, чтобы не упасть, ухватилась за чей-то почтовый ящик.

— Знаешь, что сказала Меган, когда я сказала ей, что мой дядя умер от СПИДа? — спросила она. — Угадай с трех раз.

— Грета, нам надо домой.

— Нет, Джун. Это было прекрасно. Тебе понравится. Меган уставилась на меня, вся такая серьезная, и сказала: «Ух ты! Отличная тема для сочинения на вступительных в колледж. Сто процентов поступишь». — Грета рассмеялась. Ее буквально трясло от смеха. Она села на тротуар и смеялась, пока не закашлялась.

— Грета, пойдем.

— Но ведь смешно же, скажи!

— Да, очень смешно. Обхохочешься.

Я хотела помочь ей подняться, но Грета оттолкнула мою руку. Она перестала смеяться. Ее лицо сделалось жестким и очень серьезным.

— Думаешь, я не хотела бывать у Финна, потому что мне было плевать? Ты правда думаешь, что мне было плевать, когда умирал человек, которого я знала всю жизнь?

Прежде чем я успела ответить, она резко поднялась на ноги, махнула рукой, словно хотела сказать: «Отстань», — и побежала к дому. Я смотрела, как сестра мчится по улице, с трудом удерживаясь на ногах, и боялась, что она сейчас упадет.

Ночной воздух слегка отрезвил Грету. Во всяком случае, она сумела благополучно подняться по лестнице, переодеться в пижаму и лечь в постель.

Я тоже переоделась — сняла пропахшую дымом одежду — и спустилась на кухню, чтобы сказать родителям, что все нормально.

— Знаешь, Джун, я так рада, что вы с Гретой снова проводите время вместе, — сказала мама.

Я не смогла даже кивнуть. Потому что, по всем ощущениям, даже просто кивок был бы ложью.

23

Вот что было в бумажном пакете, который мне передал Тоби:

4 кассеты с «Реквиемом» Моцарта

1 записка.

Я улеглась на кровать и прижалась ухом к стене. Когда мы с Гретой лежим в постелях, наши головы находятся рядом. Если бы нас не разделяла стена, мы лежали бы бок о бок. Я долго прислушивалась и, когда убедилась, что Грета спит, открыла рюкзак и высыпала кассеты на постель. Я узнала их сразу.

Это были те самые кассеты, которые Финн купил в «Тауэр Рекордз» на Четвертой улице. Мы ходили туда вместе и взяли сразу четыре разные версии моцартовского «Реквиема», чтобы послушать и решить, которая из них лучше. Я даже не знала, что существует несколько версий, пока Финн меня не просветил.

Он сказал, что мы будем слушать и выбирать «вслепую», не зная, где чье исполнение. Сперва мне эта идея не понравилась. Я боялась, что не замечу разницы, все версии будут звучать для меня одинаково, и я выставлю себя полной дурой в глазах Финна. Но, как оказалось, боялась я зря.

— Ты удивишься, какие они все разные, — сказал Финн с лукавой улыбкой, и я ни капельки не сомневалась, что он прочитал мои мысли.

Мы сели в такси и поехали к Финну домой. Финн заварил чай в своем русском чайнике с медведями и вынес в гостиную огромную миску красных фисташек. Отодвинул кофейный столик к стене, и мы легли прямо на пол, на мягкий турецкий ковер. И стали слушать.

Две первые версии были настолько разными, что я растерялась и даже слегка разозлилась. У них были совсем непохожие концовки, и позже Финн объяснил мне, что Моцарт умер, не успев закончить «Реквием», и люди до сих пор спорят, какие именно части остались незавершенными и каков был его замысел. Но меня это не убедило. Для меня это было не то. И остальные две версии тоже были значительно хуже, чем «наша» старая — та, которую мы слушали чаще всего, — о чем я и сказала Финну.

Он, похоже, расстроился. Погладил меня по плечу и сказал, что понимает, о чем я. Обычно та версия, которую слушаешь первой, на всю жизнь остается самой любимой.

Еще в пакете лежала записка. Вот что там было написано:

«Дорогая Джун,

если ты это читаешь, значит, мы с тобой встретились на станции, и я очень благодарен тебе за это. Спасибо, что пришла! Честно признаюсь: я заглянул в пакет. И когда увидел эти кассеты, мне вдруг подумалось, что есть так много всего, что ты знаешь о Финне, а я нет. И много всего, что знаю я, но не знаешь ты. Мы можем столько всего рассказать друг другу… Но потом я подумал, что этого, может быть, и не случится.

Если тебе интересно продолжить общение, все осталось по-прежнему. Тот же адрес, тот же номер телефона. Адрес и номер Финна. Я почти никуда не хожу. Я всегда дома.

С любовью,

Тоби».

Прочитав записку, я вытряхнула из рюкзака все деньги, которые дал мне Тоби. Там были самые разные банкноты: по доллару, по пять, по двадцать и даже несколько — по пятьдесят. Всего 763 доллара. Я в жизни не держала в руках столько денег. Я себя чувствовала воровкой, укравшей эти деньги. Хотя нет, не воровкой, а скорее — соучастницей. Потому что настоящим вором был Тоби.

Я собрала все: кассеты, записку и деньги, — и спрятала в коробку в самом дальнем углу шкафа, вместе с чайником и первой запиской от Тоби. Потом легла и попыталась заснуть. В постели было тепло и уютно, а главное — обыкновенно, что особенно радовало после такого насыщенного, долгого дня, может быть, самого долгого дня в моей жизни. У меня было странное чувство, что сегодня я получила неопровержимое доказательство: каждый день длится по-разному, и у каждого времени есть свой вес. И мир состоит из множества разных миров — если ты хочешь, чтобы он был таким.

24

— Вот, почитай. — Папа протянул маме газету. Воскресный номер «Нью-Йорк пост». Мы сидели на кухне. Мама стояла за разделочным столом и резала грибы для омлета.

— Что там?

— А ты почитай.

Мама взяла полотенце, вытерла руки и наклонилась над папиным плечом. Папа поднял газету повыше. Мама начала читать, потом нахмурилась и отвернулась.

— Спасибо, не надо, — сказала она.

— Но тут есть о чем задуматься, — сказал папа.

Грета еще спала, так что на кухне мы были втроем. Мы с папой сидели за столом и ждали, пока мама приготовит омлет. С грибами и сыром, как мы оба любим. Я пила апельсиновый сок из своей старой пластмассовой детской кружки с наполовину облезшим изображением Фреда Флинстоуна.

— Что там? — спросила я.

— Ничего, — сказала мама. — Убери газету.

Папа бросил на меня беспомощный взгляд, словно давая понять, что, если бы все зависело только от него, он дал бы мне прочесть статью. Он все еще держал газету в руках.

— Ей четырнадцать, Данни.

— Это неважно. — Мама выхватила газету у папы из рук. — Я попросила ее убрать.

Я допила сок и сказала:

— Я уже не ребенок.

Мама вздохнула и положила нож на стол. Пристально посмотрела на меня и снова вздохнула.

— Я знаю, Джуни. Знаю. — Она посмотрела на газету у себя в руке, потом — опять на меня. — На, читай. — И отдала мне газету.

Я думала, там будет еще одна статья про портрет. Я совершенно не ожидала увидеть большой заголовок о каком-то солдате, который сделал то самое и с мужчиной, и с женщиной, хотя совершенно точно знал, что болен СПИДом. Он заразил их обоих, и за это его, вероятно, посадят в тюрьму.

— Ну, что? — спросил папа.

— Не знаю.

— Этот человек… этот Тоби. Есть о чем задуматься. — Папа старательно не смотрел мне в глаза.

— Ты считаешь, его надо отправить в тюрьму? — Я подумала об электричке. О том, что Тоби привез мне кассеты. И показался мне не таким уж плохим.

— Обязательно надо. Убийца должен сидеть в тюрьме, — раздался голос от двери. Я обернулась. В дверном проеме стояла Грета, прислонившись плечом к косяку. Вчера вечером у нее была репетиция, и перед сном Грета, видимо, плохо смыла макияж, так что теперь у нее вокруг глаз расплылись серые круги туши, от чего она стала похожа на привидение. Она смотрела прямо на меня. — Разве нет?

— Да, наверное.

— Наверное?

Я не знала, что сказать. После той позавчерашней вечеринки Грета вообще со мной не разговаривала. И вот теперь она стояла с чашкой кофе в руке и, должно быть, считала себя донельзя крутой. Она начала пить кофе буквально пару недель назад, но вела себя так, словно пьет кофе всю жизнь.

— А вам обязательно вечно друг с другом спорить? — спросила мама.

Грета лишь ухмыльнулась в ответ.

В тот же день, но чуть позже, мы с Гретой сидели на кухне и делали уроки на понедельник. За окном кружились снежинки, и мама сделала нам обеим по кружке горячего шоколада. Она беспокойно ходила по кухне, как будто ждала, что сейчас что-то произойдет. С тех пор как Финна не стало, у мамы часто случались такие приступы беспокойства. Однажды я видела, как она сняла телефонную трубку, поднесла ее к уху и постояла так пару минут, словно чего-то ждала. Но так и не набрала номер. А теперь мама стояла на кухне, вперив взгляд в тостер.

— Девчонки, — сказала она наконец. Мы обе подняли головы. — Вот, это вам. — Она достала из кармана два маленьких конвертика из плотной коричневой бумаги. На одном было написано мое имя, на другом — имя Греты.

— Что там? — спросила Грета.

— Ключи. — Мама передала нам конвертики. — Если вы захотите взглянуть на портрет, он хранится в «Бэнк оф Нью-Йорк». Отделение на Норт-стрит. Вас туда пустят в любое время.

Я открыла свой конвертик и вытряхнула ключ на ладонь.

— Ячейка номер 2963. Нужно назвать этот номер работникам банка. Картину достанут и отнесут в специальную комнату, где вас никто не побеспокоит. И вы можете там находиться сколько хотите.

— Очень мне это надо, — сказала Грета.

— Никто тебя не заставляет туда ходить, Грета. Но это ваша картина. Твоя и Джун. И у вас должна быть возможность ее увидеть, если вам захочется. Вот и все.

Я убрала ключ обратно в конверт. И подумала, что уберу его в шкаф. Вместе с записками от Тоби, русским чайником и кассетами с «Реквиемом». И еще подумала, что, скорее всего, никогда не пойду смотреть на портрет. Хотя твердой уверенности у меня не было.

Грета допила горячий шоколад, процедила сквозь зубы:

— Ладно, как скажешь, — взяла свой конвертик и вышла из кухни, даже не взглянув в мою сторону.

После ужина, когда все давно позабыли про ту газету, я потихонечку вытащила страницу со статьей про солдата, больного СПИДом. Перечитала статью еще раз и возненавидела этого человека. Как можно быть таким эгоистом?! С таким человеком я никогда бы не поехала на электричке. И никогда не взяла бы у него крендель.

Я сложила газетную страницу, сунула ее в конверт и написала на нем адрес Финна и имя Тоби. Спустилась в гостиную, чтобы взять марку из ящика письменного стола. Вернулась к себе и наклеила марку на конверт. Я могла бы отослать его прямо так, но я сделала по-другому. Я написала обратный адрес и свое имя в верхнем левом углу. Мне хотелось, чтобы Тоби знал, что письмо — от меня.

Ответ пришел через несколько дней. Обычно я прихожу домой самой первой и раньше всех вижу почту, но Тоби об этом не знал и поэтому очень тщательно замаскировал свое письмо. Он взял большой плотный конверт и напечатал обратный адрес на машинке, причем отправителем указал «Лигу юных сокольничих». Это заставило меня улыбнуться, но лишь на секунду. Потому что потом до меня дошло, что это значит. Получается, Финн рассказал Тоби о моей тайной страсти к соколиной охоте. Сперва я подумала, что это какая-то рекламная рассылка, но мое имя и адрес были написаны от руки. Внутри было несколько чистых листов, сложенных пополам, — чтобы на ощупь казалось, что в конверте лежит много всего, — и одна коротенькая записка.

«Дорогая Джун,

все было не так. Честное слово. Надеюсь, это что-то изменит.

Тоби».

25

Когда Финн в первый раз привел меня в «Клойстерс», он показал мне одну статую. Деву Марию, вырезанную из березовой древесины. С очень простым — можно даже сказать, невзрачным — лицом. У нее удивительное выражение: она не то чтобы печальна, но и не улыбается. Скульптор изобразил ее сидящей, но все равно видно, какая у нее плотная, крепкая фигура. На коленях у нее лежит что-то похожее на куклу, на ее собственную миниатюрную копию. Только это не кукла, а младенец Иисус, и Мария держит его двумя руками, как обычно держат книгу. Первое, что бросается в глаза: у Иисуса нет головы. Из шеи торчит только тонкая щепка. Иисус держит книгу, а Мария глядит на тебя, словно не замечая, что у ее ребенка отсутствует голова. Или, возможно, она все знает и с вызовом смотрит на мир: кто посмеет об этом упомянуть? Или, может быть, этот тяжелый, суровый взгляд говорит о том, что она уже знает, какая судьба уготована ее сыну.

Мы с Финном стояли перед этой статуей уже, наверное, в сотый раз и слушали шум дождя, целовавшего каменную мостовую внутреннего двора замка.

— Я бы хотел написать портрет, — сказал Финн. — Твой портрет. Тебя вместе с Гретой. Вас обеих.

— Почему?

— Просто так. Вы сейчас в таком возрасте… самом правильном для портрета. И потом, я уже очень давно никого не писал. — Он наклонил голову набок и прищурился, глядя на статую.

— Тринадцать лет — самый правильный возраст для портрета?

— Конечно. — Финн повернулся ко мне. — Краткий миг перед тем, как ты ускользнешь в свою взрослую жизнь.

— А как же быть с Гретой?

Финн рассмеялся.

— Ну, я попробую перехватить ее раньше. До того, как она ускользнет окончательно.

На самом деле мне не хотелось, чтобы кто-то — пусть даже Финн — писал мой портрет. Хотя я была совершенно уверена, что уж Финн-то напишет отличный портрет. Но все равно не смогла ничего возразить.

— А сколько времени это займет? — спросила я.

— Это зависит от многих причин.

— Каких, например?

Финн опять обернулся к статуе Девы Марии и указал на нее пальцем.

— Как ты думаешь, сколько времени ушло на нее?

Я не знала. Резьба была не особенно тонкой, а местами — так и грубоватой. Она была безыскусной и даже наивной, но в то же время в ней ощущалась какая-то скрытая сила. Лицо Марии притягивало к себе взгляд. Хотелось смотреть на него бесконечно. Такую скульптуру могли изготовить буквально за день. А могли и за год.

Я пожала плечами.

— Вот именно, — сказал Финн. — Пока не приступишь, понять невозможно.

— Да, наверное… Но я даже не знаю…

— Пожалуйста, Крокодил. Дай мне сделать тебе подарок. Тебе и Грете. — Финн посмотрел на меня так печально, как умел смотреть только он, когда ему это было зачем-то нужно. И он назвал меня Крокодилом, что всегда вызывало у меня улыбку. — Давай посидим во дворе, — предложил он. — У меня есть две банки холодного чая. Посидим. Ты подумаешь.

В тот день Финн был в таком замечательном настроении! Знаете, как бывает радостно и хорошо, когда ты наконец сложишь гигантский пазл, состоящий из тысяч крошечных кусочков, которые кажутся совершенно одинаковыми. В тот день глаза Финна лучились как раз такой радостью.

— Хорошо, — сказала я. — Ты иди, я догоню.

Я еще пару минут постояла перед статуей, глядя на безголового Иисуса и размышляя о том, где сейчас может быть его голова. Она вообще сохранилась? Или ее уже нет? И вот интересно: а что сказали бы Мария с Иисусом, если бы их спросили, хотят ли они превращаться в произведения искусства? Мне почему-то казалось, что им бы не слишком понравилась эта идея. Превратиться в произведение искусства — это как заразиться тяжелой болезнью. Вот ты был человеком, а вот превратился в объект: тебя обсуждают, анализируют, строят догадки. Мне не хотелось, чтобы люди таращились на меня и пытались понять, о чем я думаю. Вот эта девочка, которая покрупнее. Та, которая с косами. Вполне очевидно, что она влюблена в художника. Как это трогательно. И как грустно. Нет, спасибо. Такой радости мне не надо.

26

В следующий раз, когда я увидела Тоби, он ждал меня прямо у школы. Сидел на багажнике той же маленькой синей машины, на которой приезжал на похороны и которая — как я только теперь поняла — раньше все время стояла у дома Финна. Я всегда думала, что это машина Финна. Потому что он иногда спускался к ней и брал из багажника разные вещи, например холст или зеленый плащ.

Увидев меня, Тоби спрыгнул с багажника и принялся махать руками как ненормальный. Как будто он — жертва кораблекрушения на необитаемом острове или что-то типа того. У меня по спине побежали мурашки. Я понимала, что это неправильно, но мне все равно было волнительно и приятно, что Тоби приехал меня искать.

День был ясный и солнечный, хоть и морозный. Только что прозвенел звонок с последнего урока, и ребята уже выходили из школы на улицу. Я было подумала: а не пойти ли мне в другую сторону? Но поняла, что надо остановить Тоби. Чтобы он прекратил мне махать. Мне не хотелось даже думать о том, что будет, если Грета увидит, как Тоби машет мне, словно мы с ним — лучшие друзья. Я быстро оглядела себя, проверяя, как я одета: сапоги, подаренные Финном (хорошо), длинная юбка из черного вельвета (в общем, нормально, хотя тут есть сомнения) и темно-бордовый свитер, который, по мнению мамы, велик мне на три-четыре размера (хорошо). Еще раз оглядевшись по сторонам, я направилась к синей машине, старательно делая вид, что я просто так тут гуляю.

Когда я подошла, Тоби схватил меня за обе руки, как будто мы с ним брат и сестра, которые потерялись сто лет назад, а теперь вдруг нашлись.

— Джун, это чудо. Я уже отчаялся тебя найти, — сказал он. — Давай садись.

Я стояла рядом с машиной и не знала, что делать. Умом-то я понимала, что не стоит садиться в машину с человеком, которого я совершенно не знала, но сердце подсказывало иначе: А вдруг там валяется оброненный карандаш, или коробочка из-под лакричных конфет, или один-единственный светлый волосок? Вдруг там остался один-единственный атом воздуха, которым дышал Финн?

Я по-прежнему стояла столбом, а Тоби уже сел за руль. Перегнулся через переднее сиденье и открыл дверь с пассажирской стороны — открыл для меня. Я оглянулась через плечо. На школьном дворе было полно детей, но никто вроде бы не смотрел в мою сторону. Никому не было до меня дела. И я села в машину.

Внутри пахло сигаретным дымом и ягодами. Ненатуральной клубникой. Потому что Тоби жевал клубничную жвачку. Он был в тесном твидовом пиджаке, явно ему маловатом. А под пиджак надел зеленую футболку с узором из крупных кактусов, нарисованных вручную. Я сразу же поняла, кто разрисовывал эту футболку. Конечно, Финн — кто же еще? Наверное, я таращилась на нее слишком долго, потому что Тоби поплотнее запахнул пиджак на груди. Потом улыбнулся мне робкой, но в то же время лукавой улыбкой и сказал:

— Я знал, что ты не позвонишь.

— Я…

— Нет-нет. Не надо ничего говорить. Я все понимаю. Я для тебя — совершенно чужой человек. Тут я сам виноват.

Я легонько прищурилась.

— Ну… я для вас тоже чужой человек. Так что все вроде нормально.

— Да, ты права. — Он посмотрел на меня, как будто хотел еще что-то добавить, но еще не решил, говорить или нет. Потом он улыбнулся и взмахнул рукой. — Ты совершенно права. Все нормально.

Он достал из кармана упаковку жвачки и протянул ее мне.

— Спасибо.

Тоби посмотрел в окно.

— Наверное, это была неудачная мысль. Мне сюда приезжать.

Я пожала плечами.

— Вы — взрослый. Вы можете ездить куда хотите.

И сразу же пожалела о том, что сказала. Получилось так глупо и так по-детски. Я думала, Тоби наверняка что-то выскажет по этому поводу, но он лишь улыбнулся, повернулся ко мне и спросил:

— А ты сама?

— Что я сама?

— Ты сама можешь поехать куда захочешь?

Я посмотрела на свой рюкзак, который поставила на пол себе под ноги. Кровь стучала в висках. Все, что сейчас происходило, было так далеко от привычной, нормальной жизни. Я сидела в машине Финна, с бойфрендом Финна, которого, как я понимаю, ненавидели все у меня в семье. Похоже, я делаю что-то очень неправильное. Совершенно неправильное. Но потом я подняла глаза и увидела улыбку Тоби — такую хорошую, искреннюю улыбку — и его взгляд, говоривший, что если сейчас я отвечу «да», все будет правильно и хорошо. Но как это может быть правильным? Я оглядела салон и не увидела ничего… ни следа Финна. Посмотрела на приборную доску, на руль, на пол. Нигде — ничего. А потом мой взгляд упал на рычаг коробки передач, и у меня все в душе осветилось. Сверху, на круглой блямбе на рычаге, была приклеена крошечная голубая рука. Пластмассовая рука Смурфа. Я улыбнулась и прикоснулась к ней пальцем. Это была новая частичка Финна, которой я раньше не видела. Я украдкой взглянула на Тоби и подумала, что, возможно, это только начало. У меня впереди может быть еще столько открытий: сотни, если не тысячи, — и Тоби поможет мне их совершить. Вот поэтому я и сказала:

— Конечно, могу. Почему это я не могла бы поехать куда хочу?

Тоби буквально расплылся в улыбке и постучал пальцами по рулю, как будто это была самая лучшая новость, которую он узнал за последние несколько лет. И мне было приятно, что он так обрадовался. В мире не так много людей, которые светятся счастьем от одного моего кивка.

Я посмотрела в окно и увидела Дайена Бергера, с которым мы вместе ходили в математический класс. Он направлялся как раз в нашу сторону. Я сползла вниз по сиденью.

— Может, поедем куда-нибудь? — сказала я.

— А, да. Конечно. — Тоби резко газанул, шины заскрипели по асфальту, и я сползла еще ниже. Он рассмеялся. — Оп-ля!

Мы проехали через весь центр города. Мимо лютеранской церкви и круглосуточного супермаркета, по Янгстаун-роуд. Тоби свернул на бульвар Таконик и поехал на юг.

— Знаешь… я тут подумал… может быть, съездим в парк отдыха?

— В парк отдыха? Это где аттракционы? — спросила я.

— Да, аттракционы там тоже есть. Но я хочу показать тебе кое-что другое.

— Что именно?

— Увидишь.

Бульвар Таконик переходил в шоссе, почти такое же узкое, как сам бульвар, а Тоби не слишком умело водил машину. Всю дорогу он гнал как сумасшедший, и держался так близко к дорожному ограждению, что иногда я закрывала глаза — потому что было действительно страшно. Я сидела вцепившись в сиденье двумя руками. У меня с собой не было ни часов, ни денег. Только рюкзак, в котором лежал учебник по геометрии и тетрадка с коротеньким сочинением о книге «Убить пересмешника», за которое мне поставили «четыре с плюсом».

Я принялась составлять в голове список вопросов, которые мне хотелось задать Тоби. Список получился немалым. Но когда я повернулась к Тоби, готовясь задать первый вопрос, мне вдруг пришло в голову, как глупо все это прозвучит. По идее, я должна была знать ответы и так. Если бы со мной хоть как-то считались, мне бы давно все рассказали. Потом я вспомнила о статье, которую послала Тоби, и мне стало стыдно.

— Вы простите меня за статью. Я поступила нехорошо.

Я заметила, как напряглись руки Тоби, лежавшие на руле.

— Все было не так, — сказал он. — Совершенно не так. Я хочу, чтобы ты это знала.

Я едва не спросила, а как это было. Как именно. Но я не была уверена, что хочу это знать. Поэтому я решила сменить тему:

— Это машина Финна?

Мне казалось, что это достаточно легкий вопрос, но Тоби ответил не сразу.

— Ну, купил ее Финн, — наконец сказал он. — Но ездил на ней я. Финн не умел водить машину. Ты разве не знала?

Я старательно делала вид, что меня не задело вот это «Ты разве не знала?».

— Значит, если вы с ним собирались куда-то поехать вдвоем, то за рулем были вы?

Тоби кивнул.

— Ага. Вообще, если честно… у меня нет американских водительских прав, но я умею водить машину. Так что ты не волнуйся.

— Я и не волнуюсь. Я просто спросила.

Я провела рукой по сиденью у себя под ногами. Здесь сидел Финн, на этом самом месте. Может быть, так же, как я, вцеплялся в сиденье двумя руками. Мне хотелось открыть бардачок и посмотреть, что там внутри. Но я постеснялась и вместо этого опустила стекло. Небо над нами было таким пронзительно-ясным, а я сидела в машине с Тоби, и мы с ним мчались по шоссе, прочь из города, и никто в целом мире не знал, где я сейчас. Мне хотелось высунуть руку в окно и потрогать ветер.

— Вы англичанин, да? — спросила я.

Тоби что-то ответил, но я ничего не услышала из-за ветра. Я закрыла окно.

— Что?

— Наполовину.

— А на вторую половину?

— Моя мать испанка.

— Теперь все понятно, — сказала я.

— Что понятно?

— Ваши глаза. Очень темные.

— Ага. Глаза полукровки — дворняги.

— Нет. — Я отвернулась к окну и сказала, не глядя на Тоби: — Они очень красивые.

Не знаю, почему я так сказала. Я никогда никому не говорила таких вещей. Я натянула свитер на колени и украдкой взглянула на Тоби. Он улыбался, хотя и пытался скрывать улыбку.

Мы свернули на трассу 287, довольно широкую и уже не такую страшную, как Таконик. Я отпустила сиденье. Тоби прибавил газу и, не включив поворотник, перестроился в левый ряд, обгоняя большой грузовик с эмблемой какого-то супермаркета.

— Я привез тебе кое-что. Посмотри на заднем сиденье.

Я обернулась назад. На заднем сиденье лежала большая черная папка.

— Это она?

— Ага, — сказал он, на миг оторвав взгляд от дороги.

— А что там?

— Возьми и посмотри.

Я медленно, даже с опаской открыла папку, мысленно готовясь к тому, что увижу внутри. Оказалось, что это рисунки. Карандашные наброски, сделанные рукой Финна. Я посмотрела на Тоби. Он улыбнулся и подбородком указал на папку:

— Смотри.

На первой странице были маленькие рисунки с изображением колен. Не целых ног, а только колен, согнутых под разными углами. Каждый отдельный рисунок состоял всего из нескольких линий, но все равно это было прекрасно. Гораздо лучше, чем нарисовала бы я, даже если бы очень старалась. На следующей странице были локти, прямые и согнутые. Дальше шли губы. Мои губы. Я поняла это практически сразу. Вернулась к локтям и коленям и присмотрелась получше. Да, это были мои колени и локти. Вернее, какие-то — мои, а какие-то — Греты. Я принялась смотреть дальше. Вот подол юбки Греты. Вот тонкий краешек моего уха, проглядывающий под волосами. Темный глаз Греты с изогнутой над ним бровью. Там были все мы, в этой папке. На каждом листе — какая-то маленькая деталь, крошечная часть портрета. Мы с Гретой, разрезанные на кусочки и собранные под черной обложкой.

Я продолжала рассматривать рисунки. Дошла до листа со схематичным наброском всего портрета, на котором пространство между моей рукой и рукой Греты было закрашено черным. Негативное пространство. Так называл его Финн. Он пытался добиться, чтобы я поняла, что такое негативное пространство. И я понимала. Я понимала, что говорил Финн, но мне было трудно самой различать это пространство. Мне было нужно, чтобы кто-то подсказывал, как смотреть и куда — чтобы увидеть те вещи, которые есть, но их как бы и нет. На этом рисунке Финн зачернил негативное пространство, и я сразу увидела, что оно сделано в форме собачьей головы. Или нет, не собачьей. Конечно, нет! Это была голова волка. Запрокинутая голова волка с открытой пастью. Как будто он выл на луну. Это не слишком бросалось в глаза. Негативное пространство — оно такое… чем-то напоминает созвездия. Сразу его не увидишь. Нужно приглядываться и включать воображение. Или чтобы кто-то тебе показал, буквально ткнул пальцем, куда смотреть. Что Финн и сделал на этом рисунке. Причем сделал мастерски. Складки на рукаве Греты, разворот моего плеча… Буквально несколько линий. Но все так искусно. Все именно так, как должно быть. Этот кусок негативного пространства казался таким настоящим, таким пронзительным, что на него было больно смотреть. В этом черном пятне был весь Финн. Я провела пальцем по грубым карандашным линиям. Мне так хотелось, чтобы Финн был рядом. Хотелось, чтобы он узнал: я все увидела и поняла. Я увидела этого тайного зверя, которого он разместил между Гретой и мной.

Я посмотрела на Тоби. Он поставил кассету с Джонни Кэшем и теперь подпевал «Джексону» за обе партии дуэта. Я хотела показать ему волка, но потом передумала. Финн, наверное, ему показывал. И ничего нового я для него не открою.

За весь остаток пути мы перемолвились разве что парой слов. Промчались мимо съездов к Уайт-Плейнс и Харрисону. Я проезжала тут сотни раз, но в тот день все казалось чужим, незнакомым и странным. А ведь день начинался обыкновенно: я была в школе и собиралась после уроков поехать домой на автобусе. Но вместо этого оказалась на стоянке у парка аттракционов в компании человека, одетого в твидовый пиджак и жующего клубничную жвачку.

Машин на стоянке было совсем мало, и мы встали у самого входа. Тоби расправил пиджак, немного смявшийся за то время, пока его обладатель сидел за рулем. В тот день Тоби выглядел почти так же, как и в нашу предыдущую встречу. Разве что только глаза стали немного другими. Как будто чуть больше.

Тоби купил два билета, себе и мне. И хорошо, что купил — у меня с собой не было денег. Рядом с кассой располагался большой шумный фонтан.

Тоби посмотрел на него, потом повернулся ко мне.

— Сейчас я покажу тебе то, что хотел показать. Это в дальнем конце парка. Обещай, что тебе понравится.

— Я не могу этого пообещать.

Он улыбнулся.

— Конечно, не можешь. Хороший ответ.

Мы пошли по центральной аллее, носившей название Никербокер-авеню. Мимо всех аттракционов, на которых мы раньше катались с Гретой. Карусель, «русские горки», «Вверх-вниз», «Пляшущий паук». Грета всегда выбирала самые быстрые, самые страшные аттракционы. И мне приходилось кататься с ней, хотя меня постоянно тошнило.

Народу в парке было совсем мало, но там все равно пахло попкорном и сладкой сахарной ватой. Как будто кто-то готовил их в неимоверных количествах исключительно ради запаха. Чтобы посетителям сразу стало понятно, что здесь положено развлекаться и вовсю радоваться жизни. Мы прошли мимо ряда скибольных столов и длинного тира с жутковатого вида мишенями, изображавшими ковбоев, которые высовывались из бочек и прятались обратно. Тоби указал на узкую дорожку, уводящую вправо.

— Нам туда, — сказал он. — Финн говорил, что ты любишь историю, стародавние времена и все в таком роде…

Мне опять стало обидно: Тоби знал обо мне столько всего, а я о нем — ничего. Почти ничего. Это неправильно. Несправедливо. Каждый раз, когда я задумывалась о том, как Тоби и Финн говорят обо мне у меня за спиной, меня буквально трясло от злости.

Тоби остановился перед маленьким павильоном с вывеской «Образы прошлого». Перед входом в павильон по обеим сторонам дорожки стояли выставочные щиты с фотографиями цвета сепии: люди в старинной одежде. Семейные снимки, снимки детей. Иногда попадались и одиночные снимки мужчин или женщин. Наряды у них были самые разные. Ковбои с Дикого Запада. Мужчина в форме гражданской войны, сердито хмурясь, сидит на стуле с ружьем в руках и флагом Конфедерации, разложенным на коленях. Женщина с дочкой в чопорных викторианских платьях. Некоторые снимки были по-настоящему хороши. Как будто и вправду из прошлого. Но в основном сразу было понятно, что это лишь современные имитации. И дело даже не в современных прическах моделей, а скорее — во взглядах и выражениях лиц. В деланых глупых улыбках.

— Ну, что? Хочешь сфотографироваться? — спросил Тоби немного нервно. Как будто ему вдруг подумалось, что это была не самая удачная мысль — привести меня сюда.

Я знала про такие фотосалоны, видела их много раз. Но никому из моей семьи никогда и в голову не приходило, что можно зайти туда сфотографироваться. Им это было неинтересно.

— Я плохо получаюсь на фотографиях, — сказала я.

— Ты хорошо получаешься. Я видел портрет.

— Это совсем другое.

Конечно, другое. Когда твой портрет пишет художник, он сам решает, как ты будешь выглядеть. Как он сам тебя видит или хочет видеть. А камера просто тупо снимает как есть.

— Это не будет другим, — сказал Тоби. Он зашел за выставочный щит, так что я не могла его видеть. — Если хочешь, можем сфотографироваться вместе.

Я покачала головой. Но потом все же задумалась. Безусловно, я буду меньше смущаться, если мы сфотографируемся вдвоем. А то что я, как дура, пойду наряжаться одна? Пусть уж нас будет двое — двое ненормальных. Я не знала, сколько сейчас времени. Может быть, дома уже беспокоятся, что меня нет. Но вдруг поняла, что мне действительно хочется сфотографироваться.

— Ну, хорошо. Можно. Если хотите.

— Прошу прощения?

— Давайте сфотографируемся. Вдвоем.

Голова Тоби возникла над верхним краем щита.

— Отлично! — сказал он, сияя улыбкой.

Женщине, сидевшей за стойкой у кассы, было где-то лет сорок пять — сорок семь. Тени у нее на веках отливали тремя оттенками синего. Она читала журнал «People» с фотографией Пола Хогана в роли «Крокодила» Данди на обложке. Когда Тоби к ней обратился, она отложила журнал, перегнув его, чтобы потом не искать страницу, на которой остановилась.

— Пожалуйста, нам на двоих, — сказал Тоби.

— На двоих?

— Да, мы вдвоем. И мы хотим у вас сфотографироваться.

Тоби улыбнулся кассирше точно так же, как только что улыбался мне. Своей детской улыбкой, как я ее про себя называла. Кассирша посмотрела на Тоби, потом — на меня. Снова перевела взгляд на Тоби. Она так внимательно его изучала, словно пыталась его разгадать. Через пару секунд она, похоже, пришла к некоему заключению. Открыла ящик стола и достала листок с прейскурантом.

— Сначала нужно выбрать костюмы. У нас их много: и мужских, и женских. Примеряйте, смотрите, что вам понравится, а потом дайте мне знать, что вы выбрали.

Мы оба кивнули. Кассирша вышла из-за стойки и отперла дверь в костюмерную.

— Ты заметила? — шепнул мне Тоби.

— Что?

— Она, похоже, решила, что мы — парочка влюбленных.

— Жуть.

Не знаю, сколько времени мы выбирали костюмы. Я примерила викторианское платье. Потом — средневековое. Мне, в общем, понравилось и то и другое. Но в итоге я остановилась на елизаветинском: ярко-красном, с золотым шитьем. И глубоким вырезом. Но поскольку груди у меня не было и в помине, платье смотрелось вполне прилично. Тоби выбрал солдатскую форму времен войны за независимость. Она была синей, и когда я сказала ему, что синий — цвет американцев, он ответил, что ему без разницы. Тем более, сказал он, на фотографии не будет видно, какой там цвет. Потому что она черно-белая. Кстати, ему очень шла форма. В ней он выглядел как настоящий солдат. Как человек, повидавший немало кошмаров и ужасов. Он стоял, прислонившись спиной к стене. Держа на плече бутафорскую винтовку.

Кассирша оказалась по совместительству и фотографом. Нам пришлось подождать, пока она подготовит свое оборудование. Установив штатив, она оглядела нас и сказала:

— По-моему, вы не понимаете.

— Чего не понимаем?

— Нужно, чтобы костюмы были из одной эпохи. Нельзя смешивать разные времена.

— Ничего страшного, — сказал Тоби. Сказал дружелюбно и очень спокойно. — Мы знаем, что делаем.

— Сэр, вы просто не понимаете, — повторила женщина, скрестив руки на груди. — Мы не делаем снимки в костюмах из разных эпох. Таковы правила. Как я уже говорила, у нас большой выбор костюмов.

Я посмотрела на свои ноги. Елизаветинские туфли, имевшиеся в костюмерной, были мне маловаты, и пятки немного свисали. Тоби положил руку мне на плечо, и у меня вдруг возникло странное ощущение, что мы с ним заодно. Я не уверена, что мне хотелось быть заодно с Тоби в чем бы то ни было, но в тот конкретный момент — перед этой упертой теткой с ее глупыми правилами — я очень остро прочувствовала наше с ним единение.

— Прошу прощения, — сказал Тоби. — В смысле, простите, пожалуйста, но если мы платим деньги, то какая вам разница, в каких костюмах мы будем фотографироваться?

— Не знаю, насколько вам будут понятны технические подробности, но, во-первых, есть разные фоны…

— Фон — это не главное. Пусть не подходит. Возьмите что-нибудь среднее между нами. Да что угодно возьмите, нам это не важно. — Голос Тоби утратил обычную мягкость. Но уже было понятно, что эту упрямую тетку ничто не заставит пойти на уступки.

— Сэр, посмотрите на образцы наших снимков в фойе и на улице. Посмотрите внимательно и скажите, есть там хотя бы одна фотография со смешением эпох? Я слышу, вы иностранец. У вас, может быть, принято по-другому, не знаю… А у нас принято так.

Тоби не нашелся, что на это ответить. Повисла неловкая пауза. Все ждали, что будет дальше: кто не выдержит первым.

— Я переоденусь, — проговорила я почти шепотом.

— Что вы сказали? — переспросила женщина.

— Я сказала, что переоденусь. Подберу себе что-нибудь в колониальном стиле.

— Нет, Джун. Не надо. Мы все это затеяли ради тебя. Просто поедем в другое место. Найдем что-нибудь… Должно же где-то быть место, где мы можем делать все, что захотим.

В общем-то, правильные слова. Вот только нет никакого другого места. Я посмотрела на Тоби, и у меня в голове промелькнула мысль, от которой мне сделалось по-настоящему страшно: а что, если я никогда больше не встречу такого, как Тоби, — человека, готового совершать всякие прекрасные глупости вместе со мной? И что тогда со мной будет? Как тогда жить?

— Нет, — сказала я твердо. — Я хочу здесь.

Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, а потом Тоби опустил голову.

— Ну почему все всегда именно так? — сказал он. — Только я сам переоденусь. Дайте мне пару минут.

Я кивнула, и Тоби скрылся в костюмерной. Елизаветинский наряд не подходил ему категорически. И к тому же был мал. Слишком короткий камзол. Слишком тесные рейтузы — так что сразу было видно, какие худые у Тоби ноги. Очень-очень худые. Это первое, что я подумала. Но, с другой стороны, я не так часто вижу мужчин в облегающих рейтузах. И особенно — худощавых и стройных мужчин типа Тоби. Может быть, это нормально. Может быть, у них у всех такие ноги. И все, что мне говорили о Тоби, — это неправда. Может быть, у них с Финном и не было ничего такого. Может быть, Тоби был его другом. Не близким, а просто. Как я сама.

Женщина извинилась за причиненные неудобства и сказала, что сделает несколько снимков. Сказала, надо поэкспериментировать с разными позами. Даже не знаю, что там на них получилось, на этих снимках. Один раз Тоби приобнял меня за плечи и прошептал на ухо:

— Не бойся, Джун.

Он то и дело поглядывал на меня краем глаза. С таким видом, как будто знает меня всю жизнь. С одной стороны, это бесило, но с другой — даже нравилось, и в какой-то момент мне вдруг стало смешно. Вся эта затея показалась настолько нелепой и безумной, что я еле сдержалась, чтобы не расхохотаться.

— Готово! — объявила женщина.

Она сказала, что пришлет нам фотографию, как только та будет готова.

— То есть как? После стольких хлопот мы не можем забрать фотографию сразу? — возмутился Тоби.

— Конечно, нет. Проявить, напечатать — это требует времени.

Тоби был похож на ребенка, которому не разрешили уйти из магазина уже в новеньких, только что купленных кроссовках.

— Хорошо, но нам нужно два экземпляра.

Женщина сделала пометку у себя в блокноте.

— Без проблем, сколько скажете. Кстати, а можно полюбопытствовать: вы сами откуда?

Тоби ответил не сразу. Он заговорщицки взглянул на меня, потом прищурился и посмотрел женщине прямо в глаза.

— Мы сами издалека, — произнес он с таинственным видом. — Мы оба. Из чужедальних далеких краев.

По дороге домой мы договорились, что расскажем друг другу по одной истории о Финне. Тоби рассказал, как они с Финном ездили на пляж на заливе Кейп-Код — на тот самый пляж, куда Финна и маму возили детьми. Тоби был никудышным рассказчиком. Он постоянно сбивался и путался, забегал вперед и возвращался назад, запинался на каждом слове и подолгу молчал, вспоминая детали и соображая, как лучше сказать. Но я все равно слушала с интересом, потому что это была новая для меня история. Никакого особого смысла в ней не было. Разве что в самом конце, когда Финн и Тоби ужасно замерзли, потому что Финн уговорил Тоби переночевать прямо на пляже. Под конец я уже пожалела о том, что услышала этот рассказ. Потому что мне тоже захотелось туда, на тот пляж. Вместе с Финном.

Рассказ Тоби занял почти всю дорогу до дома, так что на мою историю времени уже не осталось. И хорошо, что не осталось. Я получила новую историю о Финне, а мне самой не пришлось ничего говорить. Не пришлось ничем делиться.

Я не знала, который час, но попросила Тоби высадить меня рядом с библиотекой. А уж оттуда я дойду пешком. Тоби въехал на стоянку у библиотеки и заглушил двигатель. Еще пару секунд мы просто молча сидели, как будто не зная, что делать дальше. В машине не было часов, и мне вдруг подумалось, что я, возможно, нашла свою складку во времени. Тесную синюю капсулу, где времени не существует вовсе. А Финн, может быть, прятался в бардачке. Мне казалось, что, если сейчас открыть дверцу, волшебство тут же закончится.

— Хочешь еще? — Тоби протянул мне упаковку клубничной жвачки, и я взяла еще одну пластинку.

— Уже поздно, наверное. Мне надо домой. А то мне влетит.

— Одну секундочку. — Тоби опустил стекло, сунул руку в карман и достал монетку в один цент. На миг зажал ее в кулаке и выбросил в окно. — На счастье, — улыбнулся он. — Иди посмотри, орел там или решка.

Мне не хотелось ему говорить, что так ничего не получится. Счастливые центы приносят удачу, только если найдешь их случайно. Я убрала в рюкзак папку с набросками и открыла дверцу.

— Ну, до свидания. И спасибо. Вроде неплохо так провели время.

— Приезжай в гости, ладно? К Финну домой. И если тебе что-то нужно… Все, что угодно…

— Да, вы в прошлый раз говорили.

— И это не просто слова.

Я захлопнула дверцу и пошла к тому месту, куда упала монетка. Я знала, что так не приманишь удачу, но все-таки втайне надеялась, что монетка легла вверх орлом. В какой-то момент я не выдержала и побежала, но даже издалека мне уже было видно, что это решка. Я все равно подняла монетку. Потом повернулся к Тоби, улыбнулась ему и подняла вверх большой палец. Ему вовсе незачем знать, как оно на самом деле.

27

Когда я пришла, дома была только Грета. Период подачи налоговых деклараций вступил в самую тяжкую стацию. Это был уже не завал, а «полный обвал», как называли его родители. В последнее время они редко когда возвращались домой раньше восьми часов вечера. Грета лежала на диване в гостиной и смотрела очередную серию «Славы», записанную на видео. Лерой, как обычно, стоял, уперев руки в боки, и пререкался с преподавательницей балетного класса.

С той вечеринки миновала почти неделя, но мы с Гретой так и не поговорили о том, что случилось в лесу. Мне ужасно хотелось узнать, почему Грета пришла именно на «мое» место, но просто спросить не могла. Потому что иначе мне пришлось бы открыть собственный секрет: зачем я сама хожу в лес. Иногда я украдкой наблюдала за ней — на автобусной остановке или дома за ужином, — пытаясь понять, помнит ли она, что говорила в тот вечер по дороге домой. Но так и не поняла.

Когда я вошла, Грета улыбнулась.

— Кто-то явно напрашивается на крупные неприятности.

— Что?

— Где ты была?

— А тебе не все равно?

Я чувствовала себя очень взрослой и сильной. Сегодня я делала что хотела, не спрашивая ни у кого разрешения. Поехала с Тоби в парк аттракционов, так далеко от дома — и никто не знал, где я и с кем. Я стояла, возвышаясь над Гретой, и она вдруг показалась мне такой маленькой… Маленькой и печальной. Но тут она выключила телевизор, села, выпрямив спину, и все вернулось на круги своя. Маленькой и печальной была уже я. Как всегда.

— Так где ты была?

— В библиотеке. С Бинз. Рассказать, что мы там делали? Хотя тебе вряд ли это интересно.

Грета широко улыбнулась и выжидающе уставилась на меня. Я так и не поняла, чего она ждет.

— Что? — спросила я.

— Сегодня в библиотеке был тематический вечер? Конкурс на лучший костюм малолетней проститутки?

— Что?! Ты о чем?

Она отвернулась и снова включила телевизор.

— Миленький макияж, — проговорила она, не глядя на меня.

Внутри у меня все оборвалось. Я совершенно забыла, что у меня все лицо заштукатурено фотографическим гримом. Нам с Тоби совсем не хотелось гримироваться, но женщина-фотограф все-таки настояла. Тоби умылся сразу по окончании съемки. А я не стала смывать свой грим. Не то чтобы я себе нравилась в такой раскраске. Просто в гриме я стала немного другой, и это было забавно и даже приятно: хоть немного побыть не такой, как обычно. И может быть, чуть красивее, чем всегда.

Как оказалось, в тот вечер родители ужинали в ресторане с каким-то клиентом, так что я налила себе из мультиварки куриного супа с рисом и села за стол на кухне. Я с трудом сдерживала себя, чтобы не вернуться в гостиную и не рассказать Грете о Тоби. У нее наверняка отвисла бы челюсть, если бы я ей рассказала, как Тоби просил меня о встрече. Как приехал меня искать. Мне бы очень хотелось увидеть, какое будет у Греты лицо, если я расскажу ей обо всем. И покажу папку с рисунками Финна. Суну ей эти рисунки прямо под нос и скажу: «Вот смотри. Видишь? Я знаю много такого, чего ты не знаешь». Но, конечно же, я не могла этого сделать.

Суп был горячим и пересоленным, но я его съела. Постаралась доесть побыстрее. Потом поднялась к себе в комнату и зажгла все свои свечи. У меня есть набор из шести электрических свечей. Я купила его в прошлом году, сразу после Рождества, когда в «Вулворте» была распродажа товаров, оставшихся после праздника. Огоньки в этих свечах ярко-оранжевые, совершенно ненатуральные, но других у меня не было. В моей комнате два окна. Я поставила по одной свечке рядом с каждым, а остальные расставила на столе. Когда у меня будет свой дом, там будут повсюду гореть настоящие свечи. В больших тяжелых подсвечниках на каминной полке. В люстрах под потолком. Даже если я буду жить в тесной квартирке в какой-нибудь унылой многоэтажке, все равно я ее обустрою так, словно это кусочек иных времен. И гости, впервые попавшие в мое жилище, не поверят своим глазам.

Как-то раз я рассказала об этом Финну. Мы с ним были на выставке турецкой керамики шестнадцатого века. Стояли перед витриной с подсвечниками, расписанными замысловатым узором в сине-белых тонах, и я рассказывала о том, каким мне видится мой будущий дом. Финн повернулся ко мне, улыбнулся и сказал:

— Джун, да ты романтик.

Я стояла совсем близко к Финну, чтобы не пропустить ни единого слова из его рассказов о выставке. Но тут сразу отпрянула и покраснела так густо, что буквально почувствовала, как горят щеки. Как будто вся кровь, что была в моем теле, разом прилила к лицу, и кожа над сердцем сделалась абсолютно прозрачной.

— Я не романтик, — выпалила я, глядя в сторону, чтобы Финн не заметил моего смущения. Я боялась, что он прочтет все мои мысли. Мои ненормальные мысли.

Когда я решилась повернуться обратно, Финн смотрел на меня как-то странно. В его взгляде на миг промелькнула тревога, а потом он улыбнулся. Как будто пытаясь скрыть беспокойство.

— Вы, барышня, просто не поняли. Романтик не в смысле «любовь-морковь». — Финн наклонился, вроде бы собираясь легонько толкнуть меня плечом в плечо, но потом передумал.

— А в каком смысле? — осторожно спросила я.

— Романтик — это такой человек, который смотрит на мир и видит в нем красоту. Видит только хорошее. Ему не нужна неприглядная суровая правда. Он искренне верит, что все будет правильно и хорошо.

Я медленно выдохнула. Такое определение мне нравилось. Я почувствовала, как кровь отливает от щек.

— А ты сам? — спросила я, набравшись смелости. — Ты романтик?

Финн на секунду задумался. Посмотрел на меня прищурившись, как будто пытался предугадать мое будущее. Даже не знаю, откуда взялась эта странная мысль, но именно так я и подумала. Наконец он сказал:

— Иногда. Иногда — да, а иногда — нет.

Я достала из рюкзака папку с набросками и нашла тот рисунок с волком. В тусклом свете мерцающих электрических свечей закрашенное пятно в форме волчьей головы выделялось особенно четко. Или, возможно, все дело в том, что я уже видела его раньше и мои глаза знали, куда и как смотреть, чтобы сразу же выделить негативное пространство. Я провела пальцем по внешнему краю темного силуэта. Мне хотелось спать, глаза слипались.

Я спрятала папку с набросками под подушку и легла. Я не стала выключать свечи — они так и горели всю ночь. Мне снились волки в лесу. Волки вышли из кусочка пространства между Гретой и мной. Сильные и грациозные, они выступили из портрета в реальный мир. Выходили наружу, стряхивали свой нарисованный облик и делались настоящими — один за другим, пока не набралась целая стая. Целая стая голодных волков, бегущих по снежному насту в ночном лесу. Я тоже была в том лесу. И там, во сне, я понимала язык волков.

— Ты бери ее сердце, — шепнул один волк другому. — А я возьму глаза.

Там, во сне, я не сдвинулась с места. Не побежала. Просто стояла — ждала, когда волки меня растерзают.

28

В «Юге Тихого океана» две основные сюжетные линии. Две истории. Одна — с хорошим концом, другая — с плохим. Кровавая Мэри участвует в той истории, где все печально. Ее дочь Лиат влюбляется в американского моряка, лейтенанта Кейбла, выполняющего на островах какое-то сверхсекретное задание. Лиат молода и красива, и Кейбл тоже в нее влюблен. Но не может жениться на ней, потому что она — полинезийка, а он все-таки не лишен расовых предрассудков.

Вторая сюжетная линия — рассказ о любви молоденькой американской медсестры, раздражающе жизнерадостной барышни по имени Нелли, к пожилому, но весьма импозантному французу-плантатору Эмилю. Эмиль вроде бы нормальный дядька, и хотя я уже видела «Юг» много раз, я каждый раз вполне искренне недоумеваю, что он нашел в этой Нелли. Хотя, может быть, так и было задумано: показать, что делает с человеком любовь. Как потом выясняется, Эмиль — убийца. Но Нелли это не беспокоит. Ее беспокоит другое: у Эмиля была жена-полинезийка, которая умерла, и теперь у него двое детей, наполовину полинезийцев. А Нелли тоже расистка, под стать лейтенанту Кейблу.

По правде говоря, меня всегда удивляет, почему лейтенант Кейбл и Нелли не закрутили любовь друг с другом. Из них получилась бы идеальная пара. Наверное, тут смысл в том, что противоположности притягиваются, но мне лично кажется, что в реальной жизни все происходит иначе. В реальной жизни нам хочется, чтобы рядом был тот, кто по-настоящему близок. Кто понимает тебя с полуслова, а часто — и вовсе без слов.

По словам Греты, Кровавая Мэри — единственный разумный персонаж во всей пьесе. Она знает все, что происходит на островах.

— Но ведь она злая, — сказала я.

Мы с Гретой стояли на улице перед домом и ждали школьный автобус. Солнце светило так ярко, что мне приходилось щуриться и прикрывать глаза рукой, когда я смотрела на Грету.

— Она не злая, — сказала Грета.

— Ну, пусть не злая. Но хитрая. И манипулирует людьми.

— Нет. Она просто умная. Вот и все.

— Ладно, тебе виднее. — Но я ни капельки не сомневалась, что большинство считает Кровавую Мэри отнюдь не положительным персонажем.

— Вообще-то, я не об этом хотела поговорить, — сказала Грета. — Мне интересно, где ты была вчера.

— Я же тебе говорила. В библиотеке, с Бинз. И вообще, это не твое дело.

Грета улыбнулась.

— Ладно, спрошу у Бинз.

Я подумала, что вряд ли она станет расспрашивать Бинз. Но твердой уверенности у меня не было.

— А почему тебя это так волнует? — спросила я. Мне действительно хотелось понять, почему человека, который меня ненавидит (если судить по его поведению), так занимает вопрос, что я делаю после школы.

Ее улыбка мгновенно погасла. Грета поморщилась и отвернулась. Из-за угла уже показался желтый школьный автобус. Когда он подъехал, Грета на миг обернулась ко мне и вызывающе вскинула подбородок.

— Мне это вообще по барабану, — сказала она.

В тот день я взяла с собой ключ от банковской ячейки. Думала после уроков сходить посмотреть на портрет. Мне хотелось увидеть, какой я была до того, как не стало Финна. Плюс к тому подвал в банке — это же подземелье, а подземелье уже совсем близко к темнице средневекового замка. Мне давно хотелось узнать, на что это похоже.

Когда мама давала нам с Гретой ключи, она попросила нас расписаться на бланке, чтобы у сотрудников банка был образец наших подписей. Когда кто-то из нас придет в банк, нас пропустят к портрету, только когда убедятся, что мы — это действительно мы. Для этого мы должны предъявить ключ и где-нибудь расписаться. Я слегка опасалась, что моя подпись не совпадет с образцом. Когда человек часто где-то расписывается, у него вырабатывается определенный автоматизм, и его подпись всегда выглядит одинаково, но до этого мне было еще далеко. Пока что мне приходилось расписываться всего лишь три раза. Один раз — под правилами поведения, когда мы в восьмом классе ездили на экскурсию в Филадельфию. Один раз — в пятом классе, когда мы с Бинз и Френсис Вайковски заключили договор о том, что начнем гулять с мальчиками лишь в старших классах. (Из нас троих договор соблюла только я.) И третий раз — на банковском бланке. Я давно позабыла, как выглядела моя подпись в первые два раза, но нисколечко не сомневалась, что на бланке она была совершенно другой.

Как оказалось, беспокоилась я зря, потому что работником банка, отвечавшим за доступ к сейфовым ячейкам, был отец Денниса Циммера, знавший меня с детского сада.

— Малышка Джун Элбас, — улыбнулся мне мистер Циммер. Его лицо чем-то напоминало морду большой черепахи. Видимо, формой верхней губы: было в ней что-то такое… черепашье. Я так и не поняла, издевается он или нет, называя меня малышкой. Потому что я выше его сантиметров на пять, если не больше. Мистер Циммер был значительно старше, чем большинство родителей моих сверстников, так что, наверное, он просто пытался шутить, чтобы показать, как он еще молод духом. Он галантно открыл передо мной дверь на лестницу.

— Спасибо, — сказала я.

Мне понравилось, как пахнет в банке (это был запах пыли, но чистый, не затхлый), и я сделала глубокий вдох. Мистер Циммер прошел вперед и повел меня по длинной лестнице вниз. Примерно на середине он остановился и с очень серьезным видом повернулся ко мне. Теперь он казался еще меньше ростом, потому что стоял на несколько ступеней ниже.

— Я видел вас с Гретой в библиотеке, — сказал мистер Циммер.

— Э?..

— В газете… в статье про портрет.

— А, в статье.

Лицо мистера Циммера сделалось еще более напряженным.

— Ваш дядя… У него и правда был СПИД?

Я уставилась себе под ноги и молча кивнула, не глядя на мистера Циммера.

— Я… я почему спрашиваю… я тут недавно узнал, что мой старый друг, бывший сокурсник… тоже болен, — проговорил мистер Циммер, нервно постукивая по перилам указательным пальцем.

— Очень сочувствую, — сказала я, по-прежнему не глядя ему в глаза.

— Это было очень страшно? — В его голосе слышалось странное отчаяние.

Мне совсем не хотелось вести разговор о СПИДе с отцом Денниса Циммера, стоя на лестнице в подвале «Бэнк оф Нью-Йорк». Я совершенно не представляла, что тут можно сказать.

— Да, очень, — ответила я.

На самом деле я не знала, как это было. Меня не было рядом в самом конце. Рядом был кто-то другой, а не я.

— Очень сочувствую, — проговорил мистер Циммер. — Прости, что побеспокоил своими вопросами. Жаль, что так вышло с твоим дядей. Это очень хороший портрет.

Мы спустились до самого низа, там обнаружился небольшой коридор и открытая дверь в хранилище. У меня не было ощущения, что я попала в подземную темницу. Скорее, в сцену из фильма про Джеймса Бонда. А я-то надеялась, что все будет гораздо таинственнее.

— Ну вот, мы и пришли. Теперь мне нужен твой ключ.

Я отдала мистеру Циммеру ключ. Он достал из кармана свой, и два ключа вместе открыли дверцу тонкой и узкой сейфовой ячейки.

— Твоей маме очень повезло, что у нас сразу нашлась свободная ячейка таких нестандартных размеров, — сказал мистер Циммер.

Я кивнула.

— Ага, повезло.

— Открою тебе кабинет номер три, хорошо?

— Да, конечно.

Мистер Циммер открыл дверь в кабинет, вошел туда вместе со мной и включил свет.

— Можешь быть здесь сколько хочешь. Тебя никто не торопит, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь.

Кабинет был отделан роскошно. Темно-красные обои до середины стены. Фигурная лепнина под потолком, сделанная «под старину». Как будто в банке стремились к тому, чтобы ценные вещи клиентов чувствовали себя как дома в своем новом пристанище, так далеко от настоящего дома.

Я открыла коробку не сразу. Мне нравилось просто сидеть в одиночестве в этой маленькой комнате под землей. Я закрыла глаза и представила себя узницей. Мятежницей, брошенной в темницу по приказу злого короля. Интересно, а стены здесь звуконепроницаемые или нет? Если я запою «Реквием», меня будет слышно снаружи?

Когда я достала портрет из коробки и положила его на стол, первое, что бросилось мне в глаза, — эти черные пуговицы у меня на футболке. Пять черных кружочков, похожих на оброненные кем-то лакричные конфеты.

Потом я попыталась увидеть волка. Это оказалось не так-то просто — на настоящем портрете. Пришлось поставить картину, подперев ее коробкой, и отойти в самый дальний конец маленькой комнатки, чтобы хоть как-то его разглядеть. Да и то пришлось прищуриться. На настоящем портрете задний план весь заполнен деталями. Окно. Развевающаяся на ветру занавеска. Какие-то вещи на подоконнике, картины на стене у нас за спиной. Все негативное пространство изрезано на кусочки, оно распадается на отдельные фрагменты, и почти невозможно удержать взглядом волка. В какой-то момент мне показалось, что я его вижу. Но в тот же миг он ускользнул.

Мое лицо на портрете практически не отличалось от меня настоящей, хотя уже было заметно, что на картине я все-таки чуть-чуть моложе, чем в жизни. Уже сейчас было понятно, что портрет сделался для меня чем-то вроде волшебного зеркала, и оно всегда будет показывать, какой я была раньше. Мое восприятие портрета стало немного другим еще вот по какой причине: теперь мне очень хотелось узнать, какую именно тайну Финн вписал мне в голову. Жалко, что я сразу не спросила.

Я повнимательнее пригляделась к Грете. Поначалу мне показалось, что она совершенно не изменилась, но потом я заметила одну вещь. У нее на руке, на тыльной стороне ладони, был нарисован череп. Черный контур размером примерно с крышку от пластиковой бутылки. Очень тонкий, как будто его начертили самой тоненькой кисточкой, какая вообще может быть. Я видела такие кисти у Финна: каждая состояла из одного волоска, прикрепленного к ручке. Я смотрела на этот череп и не понимала, как могло получиться, что я не заметила его раньше. И как его не заметила мама. Это просто невероятно! Но еще более невероятным было бы предположение, что череп пририсовали уже потом. Да и кто бы стал это делать?

Я наклонилась так близко к картине, что едва не коснулась носом холста. Мне казалось, что, если смотреть с очень близкого расстояния, мне откроется тайна этого волшебства: как на руке у сестры вдруг появился какой-то загадочный череп. Но нет. Тайна так и осталась тайной.

Я убрала портрет обратно в коробку и вышла из кабинета. В коридоре меня ждал мистер Циммер.

— Все в порядке? — спросил он.

— Я бы хотела узнать… Мне интересно, а кто-нибудь еще приходил посмотреть на портрет?

— Я не имею права ничего говорить. Политика конфиденциальности и все такое… — Он постучал пальцами по металлической дверце сейфа. — Но, насколько я знаю, ключи от ячейки есть только у двух человек: у тебя и у твоей сестры. Таково было распоряжение вашей мамы.

Я тоже так думала. Но, с другой стороны, это могла быть и Грета. Она могла прийти сюда раньше меня и нарисовать этот череп у себя на руке.

29

Похоже, весна началась уже по-настоящему: снег таял вовсю. Была суббота, и Грета вытащила из гаража шезлонг. Папа сказал, что еще рановато, но Грета упрямо надула губы и заявила, что по литературе им задали прочитать книжку, а поскольку погода хорошая, то читать лучше на улице. И папа не стал возражать. Так что Грета устроилась в шезлонге на заднем дворе, в толстовке и шортах, с раскрытым томиком «Одиссеи», лежащим страницами вниз у нее на груди.

Мама с утра пораньше уехала за покупками и на обратном пути забрала почту из ящика.

— Тебе письмо, Джун.

— Мне?

Она протянула мне большой плотный конверт.

— Юные сыроделы Америки?

Тоби. Я знала, что это Тоби. Я постаралась не запаниковать.

— А, да… Это для наших занятий… по домоводству.

— На, держи. — Мама улыбнулась. — Кстати, я бы не отказалась от большой головы зрелого камамбера. Если ты его сделаешь.

— Да, хорошо… Камамбер. — Я швырнула конверт на стол, как будто это и вправду были всего лишь учебные материалы, причем не особенно мне интересные, но при первой же возможности схватила письмо и поднялась к себе наверх.

Тоби прислал нашу «старинную» фотографию из парка аттракционов. Я невольно улыбнулась: это был наш с ним секрет, и мама держала письмо в руках и даже не догадывалась, что это такое.

Фотография была сделана с эффектом сепии, и если бы я верила в сказки, я бы сказала, что Тоби на снимке похож на ангела. Он стоял, заложив руки за спину и слегка наклонив голову, но смотрел вверх, как будто услышал над головой колокольный звон и поднял взгляд. Он стоял слева, а я сидела на стуле в центре композиции. Я не улыбалась, что добавляло снимку аутентичности, потому что раньше на фотографиях никто никогда не улыбался. Я держала руки сложенными на коленях и смотрела прямо в объектив. Мы оба надели пышные гофрированные елизаветинские воротники, и поэтому казалось, что наши головы лежат на больших белых тарелках. Фотография получилась отлично, но было в ней что-то странное. Что-то очень неправильное.

Пару минут я очень внимательно изучала снимок и наконец поняла, что не так: это был фотоснимок, а в елизаветинскую эпоху никакой фотографии не было и в помине, и хотя мы с Тоби очень даже неплохо смотрелись в этих костюмах, сама затея со снимком казалась глупой и бестолковой. Если бы я была с Финном, он бы сразу сообразил, что надо выбрать костюмы из тех времен, когда фотографию уже изобрели. Он бы мигом уговорил меня предстать в образе Энни Оукли[2] или кого-то еще в том же духе.

Перевернув карточку, я увидела, что Тоби приклеил с обратной стороны коротенькую записку: «Можешь отрезать меня, если хочешь». Сначала я даже не поняла, что он имеет в виду, но потом до меня дошло: Тоби писал, что можно разрезать фотографию пополам. Если мне захочется, можно отрезать и выкинуть его половину.

На следующий день, в воскресенье, мы сидели с родителями на кухне и читали юмористическую страничку. Это было самое обычное утро, пока к нам не спустилась Грета. Она пришла прямо в пижаме и первым делом потянулась к кофейнику.

— Вот она, наша будущая звезда, — сказал папа.

Родители смотрели на Грету с таким восторгом, с каким фанаты глядят на своих кумиров.

Я посмотрела на них, как на чокнутых. Потом посмотрела на Грету, пытаясь понять, что происходит. Но Грета сидела с совершенно каменным лицом.

— А что случилось? — спросила я.

— Похоже, она и тебе ничего не сказала.

Я покачала головой.

— Скажи ей, Грета, — попросил папа. — Поделись новостью с сестрой.

— Да рассказывать нечего, — пробормотала Грета. — Я даже еще не знаю, приму я это предложение или нет.

— Конечно, примешь, — сказала мама. — Если возможность сама идет в руки…

— Да, мама. Мы все это знаем.

Я по-прежнему ничего не понимала.

— Так что случилось? Кто-нибудь мне все-таки скажет?

— Вчера вечером позвонил мистер Небович и сказал…

— И сказал, — перебила отца мама, — что у него есть приятель, занятый на бродвейской постановке «Энни». И этот приятель интересовался у мистера Небовича, нет ли у него кого-нибудь в студии, кто мог бы временно заменить их актрису. Им нужна девушка на роль Пеппер — на это лето. И мистер Небович сказал, что у него есть единственная кандидатура, кого он мог бы рекомендовать. И это — твоя сестра. Потрясающе, правда?

Грета стиснула зубы и принялась нервно постукивать ногой по полу.

— Мам, я еще ничего не решила. Может, на следующий год… ну, или потом как-нибудь.

Мама перестала улыбаться. Она нахмурилась и уперла руки в боки.

— Никакого «потом» не будет. Думаешь, тебя станут ждать целый год? Но даже если бы и стали… хотя вряд ли… на следующий год ты уже будешь слегка старовата для этой роли. Такая возможность бывает раз в жизни.

— А может, мне это и не нужно, — сказала Грета.

Мама уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

— Тебе не нужно, а мне нужно. Многие о таком только мечтают, а тебе само плывет в руки. Если упустишь эту возможность, потом всю жизнь будешь жалеть. Доживешь до моих лет — и будешь клясть себя и говорить: «Какой же я была дурой!» — Лицо у мамы сделалось красным. — Думаешь, что всегда есть второй шанс? Ты правда так думаешь? Так вот, открою тебе секрет. Никакого второго шанса не бывает. Куй железо, пока горячо. Если не схватишь сразу, шанс просвистит мимо на всех парах, и за ними уже не угонишься, как ни старайся. И что тогда? Что тогда делать? Звонить маме и говорить: «Ну, почему я тебя не послушала?» Когда человеку дается шанс, его надо использовать. Потому что потом…

Мы все потрясенно застыли.

— Мама, ты плачешь? — спросила я.

Она покачала головой, но мы все видели слезы у нее на глазах.

В конце концов Грета сказала, что будет участвовать в «Энни». Конечно, люди из театра еще должны посмотреть на выступление Греты, прежде чем все решится. Но мы были уверены, что Грета получит эту роль. Выйдет на сцену и сыграет настоящую сироту. Когда Грета сказала «да», мама еще долго донимала ее вопросами, уверена ли она в своем решении, и уверяла, что никто на нее не давит. Абсолютно никто.

30

Мы смотрели «Семейные узы». Всей семьей, включая и Грету, которая после того разговора об «Энни» стала еще более мрачной и замкнутой, чем обычно. Это было так здорово — собраться всем вместе! В последние время такое случалось нечасто: только в те вечера, когда шли «Семейные узы» или «Шоу Косби». Я ни капельки не сомневалась, что Грета сидит вместе с нами исключительно потому, что ей нравится Майкл Джей Фокс в роли Алекса Китона. Она считала, что он милашка. Однажды я слышала, как она его так назвала, когда говорила по телефону с кем-то из подруг.

— Кому попкорна? — спросила мама, когда закончилась серия.

— Мне, — сказала я.

— И мне тоже.

На Рождество папа купил электрическую машинку для приготовления попкорна, и она очень нам нравилась. Даже просто сидеть наблюдать, как зерна взрываются и разбухают, переполняют контейнер и высыпаются в миску — это само по себе было развлечение.

По телевизору начались новости, и теплый запах растопленного масла смешался с рассказами о военных преступлениях Клауса Барби и новыми фактами, связанными со скандалом «Иран-контрас».

— И как там наш «Юг Тихого океана»? — спросил папа.

Грета пожала плечами.

— Нормально. Как всегда.

Папа, похоже, ждал продолжения, но Грета быстро схватила журнал с телепрограммой и принялась сосредоточенно его изучать.

Мама вошла в гостиную с огромной миской только что приготовленного попкорна.

— Сразу две порции, — сказала она. — А сколько я туда бухнула масла, вам вовсе не обязательно знать. — Она улыбнулась и поставила миску на стол. Мы все тут же набросились на попкорн, загребая его горстями.

Местные новости начались с сообщения о пожаре в Маунт Киско, уничтожившем многоквартирный дом. Потом был репортаж о судье из Йонкерса, который перенес слушание дела на автостоянку перед зданием суда, потому что у подсудимого был СПИД. «Свежий воздух и солнечный свет», — сказал судья, поясняя, почему он решил, что проводить суд на улице будет значительно безопаснее (для работников судопроизводства), чем в крошечном тесном зале вместе со всякими вредными микробами. Журналисты, снимавшие репортаж, спрашивали у прохожих, что они думают о поступке судьи: было ли это разумным решением? Одна женщина сказала, что не уверена, но береженого бог бережет, и в таких делах лучше перебдеть, чем недобдеть. А еще один парень сказал, что это не судья свихнулся с ума, это СПИД свихнулся с ума.

После этого пошел уже более общий сюжет о СПИДе. Как обычно, он начался сценой из какого-то мрачного ночного клуба, где геи, одетые в дурацкие кожаные наряды, танцуют друг с другом. Я не могла себе даже представить, что Финн стал бы вот так танцевать целую ночь, нарядившись каким-то придурочным полуголым ковбоем. Сама мысль об этом казалась дикой. Было бы здорово, если бы те, кто готовит сюжеты для телеэфира, хоть раз догадались бы показать, как геи сидят дома в гостиной, пьют чай и беседуют об искусстве, кино или о чем-то еще в том же духе. Если бы их показали вот так, тогда, может быть, люди сказали бы: «Ну и что здесь такого?»

Я уже собиралась идти к себе, но тут диктор заговорил про зидовудин — новый лекарственный препарат, который уже доказал свою эффективность в борьбе со СПИДом. Я осталась послушать, что скажут дальше. А когда услышала, меня буквально парализовало. Диктор сказал, что лекарство одобрено Комиссией по контролю за лекарствами и питательными веществами. И уже через полгода поступит в продажу.

Никто из нас не произнес ни слова. Это было так убийственно несправедливо, что мы лишились дара речи. Я стиснула кулаки. Финн не дождался. Слишком рано умер. А если бы продержался еще чуть-чуть… Буквально несколько месяцев, то…

Мама резко поднялась и вышла из комнаты, а я осталась сидеть на месте, не в силах даже пошевельнуться. Диктор дал слово научному консультанту, который принялся объяснять, как именно действует зидовудин, но я его просто не слышала. Папа, самый тихий и сдержанный в нашей семье человек, рявкнул в экран:

— Хватит уже!

Подошел к телевизору, с размаху хлопнул ладонью по кнопке ВЫКЛ и вышел из комнаты.

31

Это было 17 марта, на сорок первый день после смерти Финна. Мистер Зебрик, наш географ, рассказывал на уроке о черных дырах. Вообще-то черные дыры не относятся к географии, но мистер Зебрик частенько пускается в пространные рассуждения на отвлеченные темы. Адам Белл задал вопрос об осколке метеорита, который он нашел во дворе за домом, и мистер Зебрик тут же объявил, что «сейчас мы слегка отклонимся от темы, но…» — и, конечно, всем сразу стало интересно. Если бы учителя притворялись, что их объяснения — это лишь рассуждения «не по теме», у нас бы вся школа ходила в отличниках. Именно так я и буду строить свои уроки, если когда-нибудь стану учительницей. Пока что я не собираюсь посвящать свою жизнь педагогике, но если не сложится с соколиной охотой, тогда можно будет подумать об этом всерьез. Когда мистер Зебрик заговорил о космосе, у него загорелись глаза. Как будто он с детства мечтал стать астрономом, а не школьным учителем географии. Он воодушевленно размахивал руками и взахлеб рассказывал о законе всемирного тяготения и космических скоростях.

Мы по очереди задавали ему вопросы, стараясь задержать его на космической теме как можно дольше. Я подняла руку и спросила, правда ли, что черные дыры — это провалы во времени. Я где-то читала, что искажения пространства и времени в черных дырах могут открыть проходы для путешествий в прошлое или будущее. Мистер Зебрик ответил, что это вряд ли.

— Это уже из разряда научной фантастики, мисс Элбас, — сказал он, после чего заявил, что мы как-то уж чересчур увлеклись и что нам пора возвращаться к теме урока. Весь класс тихо взвыл. Я заметила, что Дженни Халпен недобро прищурилась в мою сторону. Впрочем, меня это мало заботило. Завтра я точно ее не увижу. И всех остальных одноклассников — тоже. Завтра у наших учителей методический день и уроков не будет.

Позавчера я позвонила Тоби и сказала, что собираюсь приехать в гости. Судя по его голосу, он даже не сразу поверил такому счастью, что я все-таки позвонила, а я подумала про себя: «Ты-то не слишком радуйся, приятель», — ведь для меня это была просто исследовательская экспедиция. С целью как можно больше узнать о Финне.

Грета с Джули и Меган собирались поехать в Уайт-Плейнс прошвырнуться по «Галерее». Я сказала маме, что, может быть, зайду в библиотеку. А может, и не зайду. Так что я вроде как даже и не соврала. Мама спросила, пойдет ли со мной Бинз, и я ответила, что, наверное, да. Это было уже откровенное вранье, зато мама осталась довольна. Главное, теперь я могла совершенно спокойно уехать в город на целый день, и мне не пришлось бы переживать, что кто-то заметит мое отсутствие.

Я села в следующую электричку после той, на которой уехала Грета, и всю дорогу до города ужасно смущалась. Мне казалось, все на меня смотрят и понимают, что я делаю что-то не то. Я надела свои средневековые сапоги, а перед тем, как выйти из дома, пробралась в комнату Греты и надушилась ее «Жан-Нате». У меня было чувство, что я маскируюсь, прячусь за запахом Греты. Я ехала в город, ощущая себя не собою, а кем-то другим — незнакомкой, пахнущей лимоном и детской присыпкой.

Тоби сказал, чтобы я взяла такси от вокзала. Всю дорогу до дома Финна я смотрела в окно, потому что шел дождь, а я обожаю смотреть на город во время дождя. Он весь такой чистый и свежий. Все буквально сияет, и огни отражаются в темных лужах. Как будто весь город покрыт тонким слоем сахарного сиропа. Как будто это не город, а огромное яблоко в карамели.

Тоби сказал, что встретит меня у подъезда и расплатится с таксистом. В доме Финна нет консьержки. Там стоит домофон, и чтобы войти в подъезд, нужно позвонить снизу тем людям, к кому ты идешь, и они откроют тебе дверь. Когда мы подъехали, Тоби уже стоял на застекленном крыльце между дверью на улицу и дверью в дом. Он вышел наружу, под дождь, и улыбнулся. Теперь я разглядела, что он был в вязаной кофте Финна. Только Финну она была велика и доходила почти до колен, а Тоби она была коротковата, и он оттягивал ее вниз. На нем эта кофта смотрелась странно. Совершенно неправильно. Наверное, я нахмурилась. Потому что, как только Тоби открыл мне дверь и увидел мое лицо, он первым делом спросил:

— Все в порядке?

Я сказала, что да. Я очень старалась не таращиться на кофту Финна, но ничего не могла с собой поделать. Тоби, похоже, слегка растерялся и не знал, что говорить.

— Ну, тогда хорошо. — Он слегка сгорбился и склонил голову. Потом сунул деньги таксисту и махнул рукой — мол, поезжай, — даже не озаботившись тем, чтобы взять сдачу.

— Дамы вперед, — сказал Тоби, распахнув передо мной дверь подъезда. Вторую дверь он оставил приоткрытой и подпер толстой телефонной книгой, чтобы она не захлопнулась. Когда мы вошли, Тоби поднял книгу с пола. Мы встали у лифта. Тоби протянул длинную руку у меня над плечом и нажал кнопку вызова. Я заметила, что он смотрит на мое отражение в гладких металлических дверцах лифта.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что пришла.

— Да ну, ерунда, — отмахнулась я, словно это и вправду был сущий пустяк. Хотя для меня это был далеко не пустяк: сорваться в город одной и не сказать никому из домашних, где я и с кем.

Лифт в доме Финна старый и очень медленный. Мне всегда казалось, что он ползет на двенадцатый этаж целую вечность.

— Там открыто, — сказал Тоби, когда мы подошли к двери в квартиру. Я взялась за дверную ручку, но потом нерешительно замерла и обернулась к Тоби.

— Там теперь все по-другому? — Мне не хотелось показывать Тоби свой страх, но голос меня все-таки выдал.

Тоби ничего не ответил. Молча протянул руку над моей головой и толкнул дверь. И когда дверь открылась, я увидела, что внутри все по-прежнему. Все как было при Финне. Турецкий ковер на полу. Слоник из папье-маше. Старый сундук с резной крышкой. Две черно-белые фотографии в рамках на стене по обеим сторонам большого окна, выходящего на Восемьдесят третью улицу: руки моего деда, правая и левая. Финн снял их с такого близкого расстояния, что они представлялись фрагментами инопланетных пейзажей. Все осталось таким же, как раньше. Изменился лишь запах. В квартире больше не пахло лавандой и апельсинами. Теперь здесь пахло застарелым табачным дымом.

Тоби сгреб в кучу разбросанные на диване бумаги, книги и одежду и переложил это все на стул у обеденного стола.

— Вот, так уже лучше, — сказал он. — Садись.

Похоже, он здорово нервничал. Невпопад улыбался, суетился, носился из угла в угол. Разгладил смятую диванную подушку. Подправил покосившуюся картину на стене. Он снял кофту Финна, и под ней обнаружилась заношенная черная футболка из Музея естественной истории с рисунком в виде скелетов динозавров. Я знаю такие футболки: в темноте рисунок будет светиться. Наконец Тоби слегка успокоился и тоже присел на диван.

— Как тебе фотография?

— Хорошая.

— Хорошо, что хорошая. — В его голосе слышалось легкое удивление. — Мне она показалась немного странной, я даже не знаю… Но я рад, что тебе понравилось.

— Ну… она и вправду немного странная.

— Да? — Тоби весь как-то сник.

— В хорошем смысле. Как произведение искусства.

Лицо Тоби вновь озарилась улыбкой.

— Да. Как произведение искусства. Именно так. — Он посмотрел на меня с таким искренним восхищением, словно в жизни не слышал ничего более умного. — Как я уже говорил, если хочешь, можешь меня отрезать. Я не обижусь. Там между нами достаточно места. Вообще не будет заметно, что там кто-то был.

— Да нет, все нормально, — сказала я. — Не буду я никого отрезать.

— Это твоя фотография, ты можешь делать с ней все, что захочешь. И если вдруг передумаешь…

— Не передумаю.

Потом мы просто сидели молча, не зная, о чем говорить. Через пару минут Тоби поднялся.

— Хочешь чаю?

Он ушел на кухню заваривать чай, а я воспользовалась случаем и спокойно осмотрелась, не смущаясь чужих глаз. Старое синее кресло Финна стояло на месте. Сиденье было вытертым до залысин, а спинка казалась почти нетронутой, потому что Финн всегда наклонялся вперед, когда сидел в кресле перед мольбертом.

На столике в дальнем углу стоял светильник, который Финн смастерил из круглого аквариума: наполнил его зелеными стекляшками самых разных оттенков и установил среди них электрические лампочки. Когда светильник включали, он представлялся каким-то загадочным артефактом из далекого будущего. Там же на столике стояли шахматы, которые Финн сделал, когда учился в художественном колледже. Он говорил, что хотел выкинуть эти шахматы, но все же решил сохранить — в качестве напоминания и назидания, что не надо быть претенциозным придурком. Все клетки на доске были черного цвета, так что играть на ней было совсем неудобно. Вместо фигур Финн взял настоящие крысиные черепа, которые он собственноручно отчистил и залакировал. Каждый череп он отметил специальным значком, чтобы было понятно, что это за фигура. Слонов обозначил крестами, коней — крошечными конскими головами. А в остальном все черепа были практически одинаковыми. Хотя, если как следует присмотреться, все-таки можно заметить различия. Например, сколотый зуб или мелкую трещинку. Мне всегда нравились эти шахматы. Я не считала их претенциозными или дурацкими. Да, они были странными, даже слегка жутковатыми. Но мне они нравились.

Когда Тоби вернулся с чаем, я как раз вертела в руках один из черепов.

— Сыграем? — предложил Тоби.

Я пожала плечами.

— Если хотите.

Вообще-то, я не умею играть в шахматы, но мне не хотелось в этом признаваться. Я взяла доску и перенесла ее на журнальный столик рядом с диваном.

Тоби заварил чай в белом фарфоровом чайнике, который слегка подтекал, когда из него наливали заварку. Этот простенький чайник не мог даже близко сравниться с русским заварочным чайником Финна. Похоже, мы с Тоби оба об этом подумали, но не стали ничего говорить.

— Сахару? — спросил Тоби, готовясь запустить ложку в пачку с сахарным песком. Финн всегда подавал к чаю кубики рафинада в крошечной металлической вазочке, к которой еще прилагались щипцы в форме когтей какого-то маленького зверька. Тоби, наверное, об этом не знал. И просто захватил с кухни начатую смятую пачку песка.

— Две ложки, — сказала я.

— Прекрасно. Мне нравятся женщины, которые дерзко и смело кладут сахар в чай.

Я отвернулась и улыбнулась. Прежде всего потому, что Тоби назвал меня женщиной. Он насыпал мне в чашку две ложки сахара, а потом положил сахар себе. Кажется, ложки четыре.

Тоби достал из кармана пачку сигарет, взял одну и уже собрался прикурить, но отложил зажигалку и неуверенно взглянул на меня.

— А ты… — он протянул мне пачку, вопросительно приподняв брови. Это было так странно. В первый раз в жизни мне предложили закурить, и я подумала: интересно, а он, вообще, знает, сколько мне лет?

Я достала из пачки одну сигарету и сказала «спасибо», как будто для меня это в порядке вещей. Так поступила бы Грета, не выдав себя ни единым жестом. Тоби поднес мне зажигалку, потом прикурил сам.

— Ну вот, теперь все культурно, — сказал Тоби с улыбкой, глубоко затянулся и сразу сделался как-то спокойнее. Я слегка пыхнула сигаретой, стараясь не набирать в рот много дыма. Сразу закашлялась и положила сигарету в пепельницу. Я думала, Тоби будет надо мной смеяться. Но он не засмеялся.

— Кто ходит первым? — спросил он, кивнув на шахматную дочку.

— Давайте вы. Мне все равно.

Тоби подравнял фигуры, расставленные на доске, и сделал первый ход.

Я посмотрела, чем и как он сходил, и попробовала повторить его ход со своей стороны.

— А где все ваши вещи? — спросила я, оглядев комнату.

Он ответил не сразу. Сначала долго смотрел на доску, потом сделал ход пешкой и лишь после этого поднял глаза.

— Вообще-то, здесь половина моих вещей.

Я еще раз оглядела комнату. Я видела только вещи Финна. Те же самые, которые здесь были всегда. Почти не глядя на доску, я сделала ход своей пешкой.

— Как это, ваших?

Тоби смотрел в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он уже прикоснулся к своему коню, но не стал делать ход. Убрал руку, взял чашку с чаем. Отпил пару глотков, потом глубоко затянулся, медленно выдохнул дым и положил сигарету на краешек пепельницы. Он по-прежнему не смотрел на меня, и я, кажется, начала понимать, что он хотел сказать. Я опять огляделась по сторонам, всматриваясь с подозрением в каждую вещь, попадавшуюся на глаза.

— Ну… — Он все-таки передвинул коня.

— Так какие из этих вещей ваши? — Я обвела рукой пространство, указав на всю комнату разом.

— Джун, я живу в этой квартире почти девять лет. Поэтому сложно сказать, что здесь мое, а что — нет.

Девять лет. Девять лет?! Девять лет назад мне было пять. Наверное, он врет.

— И все-таки я хочу знать, что здесь ваше.

Тоби так посмотрел на меня, как будто ему было жалко меня до слез. Он обвел взглядом комнату и указал на деревянную полку на стене рядом с дверью.

— Например, эта банка. С медиаторами для гитары. Это мои медиаторы.

Медиаторы Финна. Медиаторы, или плектры. Финн однажды сказал, что в разговоре со знающими людьми лучше говорить «плектры», чтобы все думали, что ты в теме. Когда я была маленькой, я играла с ними часами. Раскладывала на ковре по цветам, как конфеты. Строила из них высокие башни или выкладывала в цепочки, сооружая дорожки, петлявшие по всей комнате. Помню, мы с Гретой соревновались, кто найдет самый красивый узор среди всех этих «мраморных» завитков. И теперь вдруг выясняется, что это вовсе не дядины медиаторы. Разве можно в такое поверить?

— Вы уверены?

— Джун, Финн не играл на гитаре. Ты разве не знаешь? Он вообще ни на чем не играл. Как-то не складывалось у него с музыкальными инструментами.

Этого я не знала. Конечно, не знала. Ведь я вообще ничего не знаю!

— Конечно, знаю. Не надо рассказывать мне о Финне. Он был моим дядей.

Я переставила своего короля точно в центр доски. Тоби передвинул пешку на три клетки по диагонали.

— Я вовсе не собирался…

— А почему Финн никогда мне о вас не рассказывал? — Я очень старалась, чтобы по голосу было не слишком заметно, как я разозлилась.

Тоби пожал плечами и опустил глаза.

— Не знаю. Да и что обо мне рассказывать? Хвастаться, в общем-то, нечем. Ты посмотри на меня. Какой-то я весь дурацкий… самый обыкновенный…

— Это не объяснение. Я тоже самая обыкновенная, но вы обо мне знали.

— Джун, послушай. Признаюсь тебе честно, я его жутко к тебе ревновал.

Не знаю, как я должна была среагировать на такое признание. На самом деле оно еще больше меня взбесило. Я сама не ревнивая. Ни капельки. Да и с чего бы мне быть ревнивой? Кого мне ревновать? И к кому? Я посмотрела на Тоби, который сидел на краешке дивана, сгорбившись и положив ногу на ногу, как будто пытался казаться меньше. Тоби с его идиотским акцентом. Вроде английским, но не настоящим английским. Не как в «Комнате с видом»[3] или в «Леди Джейн»[4], а с каким-то расплывчатым, невыразительным и комковатым английским, о котором я мало что знаю. Я смотрела на этого человека и ломала голову, сколько карт может быть спрятано у него в рукаве. Сколько сюрпризов, сколько колод может он выдать одним мановением руки. Сколько историй про Финна, которых я раньше не слышала. А у меня почти ничего. Моя колода мала и тонка. И карты давно уже пообтрепались из-за того, что я беспрестанно тасую их у себя в голове. Мои истории о Финне скучны и незамысловаты. Мелковаты, наивны и даже глупы.

— А я вообще не ревнивая, — сказала я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ты — нет, а я — да. — Тоби провел ногтем по обивке на ручке дивана и наконец поднял глаза. — Я его жутко к тебе ревновал. Все эти воскресенья…

Я поняла, почему он так сказал. Думал, мне будет приятно это услышать.

— А теперь уже не ревнуете?

— Нет, теперь — нет.

— Потому что Финн умер?

Тоби принялся теребить нижний край футболки. Я заметила за ним такую привычку. Он постоянно что-нибудь теребил или вертел в руках. И почему дядя Финн, который мог выбрать себе в бойфренды кого угодно, выбрал именно Тоби?

— Да, наверное, — сказал он, глядя в пол, а потом все-таки поднял глаза и посмотрел на меня.

Мы очень долго сидели молча, слушая, как в окно барабанит дождь, и попивая остывший чай. Тоби опять закурил.

Я смотрела на шахматную доску, потому что мне не хотелось, чтобы Тоби видел мои глаза. Потом я встала и сказала, что мне надо в ванную. Проходя по коридору, я увидела, что дверь в спальню Финна распахнута настежь — та самая дверь, которая раньше всегда была плотно закрыта. Каждый раз, когда я приходила к Финну, эта дверь оставалась закрытой и ревниво хранила все личные тайны. Я подошла к двери в ванную, открыла ее и закрыла, но не стала туда заходить, а вернулась на цыпочках к спальне Финна и замерла на пороге. В комнате царил полумрак, блеклый пасмурный свет сочился сквозь тонкую белую занавеску. Сначала я просто стояла и смотрела, а потом сделала то, чего делать не стоило. Я понимала, что так нельзя. Но все-таки вошла.

В углу стояла большая красная гитара, сразу бросавшаяся в глаза. Я заметила две пары тапочек, два махровых халата, лежавших на спинке кресла. Желтый (его я узнала сразу — это был халат Финна) и синий. Кровать была не застелена, и я попробовала догадаться, с какой стороны спал Финн. Хотя что тут гадать? Это было понятно сразу. На тумбочке с одной стороны кровати валялись две пустые сигаретные пачки и смятая упаковка от шоколадных печений. Там же стояла полупустая бутылка джина. А на другой тумбочке — старомодный будильник и рамка с тремя фотографиями. Я подошла ближе, чтобы получше их рассмотреть. На первом снимке Финн и Тоби стояли в обнимку, оба такие счастливые и молодые. Фотография была черно-белой, и, похоже, ее сделали в Лондоне, потому что на заднем плане виднелось большое черное такси. Тоби, который был выше ростом, склонил голову набок и прижался щекой к макушке Финна. Я оттопырила большой палец и закрыла лицо Тоби на снимке, так что остался лишь Финн. Один Финн с моим пальцем на голове вместо шляпы. На второй фотографии были мы с Гретой, только совсем маленькие. Мы сидели в гостиной у Финна и рисовали вдвоем за одним мольбертом. Третий снимок был самым старым. Финн с нашей мамой. Где-то на пляже, у моря.

Я прислушалась, чтобы убедиться, что Тоби еще не пошел меня искать, а потом забралась на кровать. Легла на той стороне, где спал Финн, и закуталась в одеяло. Здесь, в этой постели, Финн и Тоби занимались сексом. Может быть, именно здесь совершилось преступление. Может быть, именно здесь Тоби заразил Финна СПИДом. Я провела рукой по простыне и зарылась лицом в подушку Финна. Тайна личной жизни. Теперь я узнала, что это значит.

— Чей ход? — спросила я Тоби, вернувшись в гостиную. Я очень старалась, чтобы голос у меня не дрожал.

— Послушай, Джун… Если честно, я вообще не умею играть в шахматы. Надо было признаться в этом сразу.

Я посмотрела на крошечные отлакированные черепа, разбросанные по гладкой черной доске, — на эти фигуры, которые мы с Тоби передвигали, как будто это действительно имело какой-то смысл.

— Я тоже.

— Ну, тогда нам без разницы. Ходи, куда хочешь.

Я задумчиво оглядела свои фигуры. Потом медленно передвинула коня через всю доску и поставила его на соседнюю клетку с королем Тоби.

— Давай, — сказал он. — Делай что должно, и будь что будет.

Он поднялся с дивана и встал у окна, повернувшись ко мне спиной. Я щелкнула пальцами и сбила с доски короля Тоби. Но прежде, чем Тоби успел обернуться и увидеть, что я сделала, я быстро вернула короля на место.

Тоби спросил, не хочу ли я есть, и, не дожидаясь ответа, схватил пальто и направился к двери. Проходя мимо письменного стола Финна, он остановился, открыл третий сверху ящик, достал пачку денег и сунул в карман.

— Да, кстати. Пока не забыл. — Он едва ли не бегом бросился в коридор. Я так поняла, он пошел в спальню. Буквально через полминуты он вернулся в гостиную, держа в руках маленький синий сверток.

— Это тебе, — сказал он. — От Финна. Это была его вещь. Он сказал, чтобы я отдал ее тебе, если ты придешь в этот дом.

Я взяла сверток и оглядела со всех сторон. Похоже, это была книга. Аккуратно завернутая в китайскую шелковую бумагу с узором из синих бабочек на темно-голубом фоне. Подарок от Финна. Лучше скорее убрать его с глаз долой, иначе я разревусь прямо при Тоби. А мне не хотелось, чтобы он видел, как я реву. Совсем не хотелось. Так что я просто сказала «спасибо» и сунула сверток в рюкзак.

Как только мы вышли на улицу, где было сыро и ветрено, я сразу же закоченела. Без всяких преувеличений: я так дрожала, что зубы стучали. Тоби раскрыл большой черный зонт, под которым хватило места нам обоим. Мы дошли до угла и свернули на Коламбус-авеню. Не знаю, сколько мы прошли кварталов, мне показалось, что много. В конце концов Тоби остановился и указал на китайский ресторан под названием «Имперский дракон». Это было одно из тех пафосных заведений, где повсюду развешаны красные лакированные фонарики и яркие рыбы крылатки в огромных аквариумах как будто парят в водяном небе над изящными пагодами, установленными на дне среди разноцветных камушков. Тоби заказал три горячих блюда, хотя нас было двое. И фаршированные блинчики. И суп с пельмешками. И две миски хрустящей лапши с утиным соусом. Мы набросились на еду, словно голодные звери. И смели все подчистую.

Уже в самом конце обеда, когда я клала сахар в крошечную чашку с чаем, Тоби вдруг вытащил из-под стола бабочку, сложенную из салфетки цвета старого золота.

— Это тебе, — сказал он, кладя ее на стол рядом с моей чашкой.

Я изумленно уставилась на нее.

Это был фокус Финна. Тоби украл фокус Финна. Прямо у меня на глазах.

— Нет, спасибо. — Я отодвинула салфетку подальше.

— Не любишь бабочек? — Тоби положил золотую бабочку на ладонь. Он смотрел на нее с такой жалостью, словно это был раненый птенец.

— Да нет, люблю.

— Значит, не любишь салфетки? Редкий случай салфеткофобии, о котором я только слышал, но ни разу не сталкивался.

Я закатила глаза.

— А где вы этому научились? Кто показал вам, как складывать бабочек?

Я думала, он скажет: «Финн», — и тогда я бы ответила: «Я так и знала».

Тоби бережно положил бабочку на стол.

— Сам научился. По книжке об оригами. Еще когда был ребенком. У меня хорошо получается что-то делать руками. Карточные фокусы, блошиный цирк, гитара, оригами. Когда… если мы познакомимся ближе, я и тебя кое-чему научу. Если захочешь.

Мне очень живо представилась эта картина: Тоби учит Финна, как складывать бабочек из салфеток. Его руки направляют руки Финна. Они оба смеются, когда у Финна не получается сложить правильно. Им вдвоем весело и хорошо. Им вдвоем, — подумала я про, и мне стало грустно и горько. И тоска переполнила сердце, как пишут в книгах.

— Я как-то не очень всем этим интересуюсь, — сказала я, не глядя на Тоби.

— Да, у каждого свои интересы. — Он приподнял салфетку за краешек и резко взмахнул рукой. У меня на глазах все складки и маленькие узелки распустились, и бабочка исчезла, вновь превратившись в самую обыкновенную салфетку.

Но грусть никуда не исчезла. Грусть — не только потому, что в мире Финна и Тоби для меня не было места, но еще и потому, что в Финне, каким я его знала, не все было Финном. Теперь мои воспоминания о том дне рождения в ресторане, когда Финн сложил бабочку из салфетки, были уже безнадежно испорчены. А что, если все, что мне нравилось в Финне, пришло от Тоби? Может быть, поэтому у меня то и дело возникает настойчивое ощущение, будто я знаю Тоби сто лет? Может быть, все это время сквозь Финна проглядывал Тоби?

— Мне очень жаль, что все так получилось, — сказал Тоби чуть погодя. — Обещаю, что в следующий раз… если ты снова приедешь… все будет уже не так плохо. Самое худшее уже позади, верно?

Мне в это что-то не верилось. Мне казалось, что дальше будет еще хуже. Но, как и в тот день на вокзале, Тоби сказал, что должен еще кое-что мне передать. По поручению Финна. Финн хотел, чтобы это было у меня.

— Я сам приеду к тебе, хорошо? Сам тебя разыщу. Тебе не нужно ничего делать.

Я пожала плечами.

— Как хотите.

— Хочу.

— Ладно, как скажете. Но приезжайте в четверг. Я могу только по четвергам.

— Значит, по четвергам.

— Не по четвергам, а в четверг. В какой-то один четверг.

Тоби улыбнулся и поднял руки, как будто сдаваясь.

— Ладно. В какой-то один четверг. Для начала.

Мы вышли на улицу, встали на самом краю тротуара, и Тоби принялся ловить мне такси, одновременно держа надо мной зонт. Когда одна из машин подрулила к нам, Тоби положил руку мне за плечо и отодвинул меня в сторонку, чтобы на меня не попали брызги из-под колес.

— Осторожнее, — сказал он.

Это было так мило. Маленький знак внимания, проявление заботы. Но вместо того чтобы поблагодарить Тоби, я дернула плечом, сбрасывая его руку, и пробурчала:

— Я знаю, как ждать такси.

— Конечно, знаешь. — Он наклонился ко мне, так что мне волей-неволей пришлось посмотреть ему прямо в глаза. — Если тебе что-то понадобится… все, что угодно… — Он открыл мне дверь, и я села в машину. Но прежде чем мы успели отъехать, Тоби нагнулся и постучал в мое окно. Я опустила стекло. — Все, что угодно. И это не просто слова. Если вдруг…

Такси отъехало от тротуара, скрипя шинами по мокрому асфальту. Тоби не успел договорить. Впрочем, это неважно. Я и так знала, что он собирался сказать. И я даже представить себе не могла, что должно произойти, чтобы мне вдруг понадобилась помощь Тоби.

32

Однажды — мне тогда было двенадцать с половиной, и я еще не знала, что Финн болен, — я провела у него целых четыре дня. На праздничные выходные в честь Дня независимости. Грета была в летнем лагере на Род-Айленде, а родители уехали на базу отдыха где-то в Мэне, вместе с Инграмами и еще одной парой. Они пытались найти кого-то другого, кто мог бы за мной присмотреть. Но у всех были свои дела. Так что мне повезло. Я поселилась у Финна.

Каждый вечер Финн брал с книжной полки на кухне «Радости кулинарии», громко спрашивал: «Чем мы будем сегодня кормить Крокодила?» — и стучал пальцем по книге, как будто и вправду намеревался выбирать рецепт. Но я-то знала, что будет дальше. Финн уже давно вырезал внутреннюю часть страниц и превратил эту книгу в потайную шкатулку, где хранились листочки с меню лучших в городе ресторанов. И каждый вечер мы с Финном перебирали эти листочки и решали, куда пойдем ужинать. Каждый вечер был словно маленькая поездка в другую страну. И дело не в том, что Финн не умел готовить. Просто, как он сам однажды сказал, он не любил наступать людям на пятки.

— Каждый должен заниматься своим делом. И делать то, что у него получается лучше всего, — сказал он. — Вот мы и даем людям возможность проявить свои кулинарные таланты, да, Крокодил?

Четвертого июля я предложила Финну сходить посмотреть фейерверк. Финн пожал плечами.

— Честно признаться, я не особый любитель таких развлечений. Просто не вижу в них смысла.

— Но ведь сегодня же День независимости.

— Независимости от кого?

— А то ты не знаешь? От англичан.

— А что такого ужасного в англичанах?

— Ну, не знаю… Они заставляли нас платить налоги. Везли к нам свой чай, а налог на него был высоким.

— Налоги — еще не конец света.

— Скажи это маме и папе.

Мы оба рассмеялись. Финн тогда начал отращивать волосы и убирал их за уши, чтобы они не лезли в глаза. Но каждый раз, когда он смеялся, несколько прядей выбивалось и падало на лицо. Мне хотелось протянуть руку и убрать их обратно ему за ухо, но я понимала, что это было бы странно.

— Джун, у меня куча друзей-англичан. — Он помедлил. — Знаешь, один из моих лучших друзей как раз англичанин. — Он выжидающе посмотрел на меня, как будто надеялся, что я спрошу про его лучшего друга. И я чуть было не спросила. Теперь, уже задним числом, я понимаю, что это был единственный момент, когда я могла бы узнать о Тоби. Единственный — за все восемь лет нашего с Финном общения. Если бы тогда я спросила, Финн, может быть, и рассказал бы мне все. Но я не спросила. Я повела себя как всегда. Потому что мне было не очень приятно думать, что у Финна есть и другие друзья. Мне так отчаянно хотелось верить, что, кроме меня, у него нет никаких лучших друзей. Ведь у меня же никого не было, кроме него. Поэтому я промолчала. И упустила момент. Помню, я лишь закатила глаза и сказала:

— Но теперь англичане — уже не вселенское зло. Теперь они белые и пушистые.

Финн протянул руку и похлопал меня по плечу.

— Да, ты права. Давай, бери куртку. Я знаю одну подходящую крышу, откуда удобно смотреть фейерверк.

В тот вечер мы шли по улицам, держась за руки. Мы с ним вдвоем. Я чувствовала, как потеет моя ладонь, но Финн по этому поводу ничего не сказал. Когда кому-нибудь из нас хотелось обратить внимание другого на что-то красивое, необычное или забавное, мы просто сильнее сжимали руки. Это был наш с ним сигнал, которым мы пользовались, сколько я себя помню. Мне редко когда удавалось увидеть что-нибудь необычное раньше Финна. Обычно он замечал все интересное первым и сжимал мою руку. И я принималась судорожно вертеть головой, стараясь как можно скорее увидеть, что именно он хочет мне показать. Но в тот праздничный вечер на улицах было так много странных и совершенно прекрасных людей, что мы с Финном только и делали, что пожимали друг другу руки — и когда это происходило одновременно, наши ладони буквально слипались друг с другом. Иногда я сжимала руку Финна, когда рядом не было ничего интересного. Просто так, от избытка чувств. Финн смотрел по сторонам, пытаясь понять, что он должен увидеть, а потом озадаченно оборачивался ко мне. Я смеялась, и он легонько толкал меня плечом в плечо. Я обожала, когда он так делал.

Я приехала на вокзал как раз вовремя, чтобы сесть на электричку, уходившую в 15.37. В вагоне пахло, как всегда пахнет в пригородных поездах — духами, потом и типографской краской на газетной бумаге. Вагон был переполнен, но мне повезло: в самом дальнем конце нашлось два незанятых места. Я знала, что так делать нельзя, но все-таки поставила рюкзак на соседнее сиденье, чтобы никто не сел рядом.

Я достала подарок, завернутый в голубую бумагу с бабочками, и положила к себе на колени. Я не стала разворачивать его сразу, потому что мне было страшно. Любому, наверное, было бы страшно открыть подарок от умершего. Особенно от умершего, которого ты любил. Честно сказать, я всегда открываю подарки с опаской. Любые подарки. Потому что всегда есть вероятность, что это будет плохой подарок. «Плохой» в смысле неправильный. Настолько далекий от всего, что ты любишь и чем увлекаешься, что тебе сразу станет понятно: человек, подаривший тебе эту вещь, совершенно тебя не знает. Конечно, с подарками Финна этого можно не опасаться. Я знала, что он передал для меня настоящий подарок. Идеальный во всех отношениях. Это-то меня и пугало. А вдруг у меня никогда больше не будет другого такого друга, как Финн? Друга, знающего обо мне все-все-все? А вдруг мне всю жизнь будут дарить только дежурные, скучные и заурядные подарки: наборы для душа, коробки конфет и пушистые «спальные» носки, — и я никогда больше не встречу того, кто знает, чем я живу и что мне интересно?

Я закрыла глаза и провела рукой по шелковистой бумаге. Потом осторожно поддела ногтем краешек скотча. Это была очень хорошая бумага, плотная и гладкая, поэтому скотч отошел без труда. Конечно, я не собиралась ее выбрасывать. Я собиралась убрать ее в свой тайник в самом дальнем углу шкафа, где были спрятаны все остальные сокровища.

Я осторожно вытряхнула на колени книгу.

«Женщина Средневековья. Иллюстрированная книга дней».

На темно-бордовой обложке была картинка: мужчины и женщины в средневековых нарядах собирают в саду груши и яблоки. В самом центре картины стояла женщина, державшая на голове корзину с яблоками. Одну руку женщина прижимала к животу, как будто он у нее разболелся от того, что она переела фруктов.

Я положила обе руки на книгу. Мне было страшно ее открывать. Финн, если дарил книги, всегда писал что-нибудь внутри. А мне не хотелось расплакаться на глазах у всего вагона. Поэтому я не стала открывать книгу с начала, а раскрыла на середине и пролистала несколько страниц.

Это была очень красивая книга. Вернее, не книга, а еженедельник. На одной стороне разворота располагалась картинка, а на другой — недельный календарь с местом для записей. В июле там были женщины-скульпторы, женщина-пекарь и две женщины-пасечницы. В августе — женщина, продающая лук-порей, три женщины, занятые на строительстве городской стены, и женщина-хирург, проводящая кесарево сечение. Ребенок, которого уже наполовину достали из материнского живота, был похож на растерянную восьмилетнюю девочку, но уж никак не на новорожденного младенца. Из-за этого картинка смотрелась слегка жутковато.

Я продолжала листать страницы, потому что это и вправду была очень хорошая книга. Может быть, самая лучшая из всех моих книг. А потом я дошла до недели с 13 по 18 сентября, и мне стало плохо. Как будто за шиворот забрался паук. Там была надпись, записка от Финна. Тонкими строчками — по всей странице. Я накрыла ладонью его слова и резко захлопнула книгу.

Женщина, сидевшая через проход, оторвалась от журнала, который читала, и повернулась ко мне:

— У тебя все в порядке?

Я кивнула, и женщина вновь углубилась в чтение.

Я убрала руку, прижатую к обложке, и позволила книге раскрыться. Да, это был почерк Финна. Только очень неровный, корявый и неразборчивый.

«Милая моя Джун,

мне нужно сказать тебе одну вещь.

Все так неправильно. У Тоби вообще никого не осталось.

Очень тебя прошу, Крокодил, поверь мне. Он хороший и добрый.

Позаботься о нем. Ради меня.

Кажется, мне нужны новые руки. Эти уже ничего не могут.

Ты смогла прочитать, что я тут накорябал?

Если получится, попытаюсь устроиться призраком в „Клойстерс“, чтобы хоть как-то тебя порадовать.

Я тебя очень люблю,

Финн».

Иллюстрация на соседней странице представляла собой фрагмент французской картины XV века. Она называлась «Монахиня кормит больного». Больной лежал на больничной койке, укрытый синим одеялом. Выглядел он очень плохо: лысый, с серым лицом. Одну руку он прижимал к груди, словно пытался поймать момент, когда его сердце перестанет биться. Но монахиня выглядела еще хуже. Она кормила больного с ложечки, а на ее сером, осунувшемся лице читались тревога и страх.

Я захлопнула книгу и убрала в рюкзак. Потом переставила рюкзак себе под ноги. Всю дорогу до дома я смотрела в окно. Здание, дерево, автомобиль, автомобиль, микроавтобус, стена, пустырь, микроавтобус. Я пыталась найти систему, уловить скрытую связь вещей. Мне казалось, что если смотреть очень-очень внимательно, то мир, распавшийся на кусочки, возможно, опять станет целым — снова станет тем миром, который я могла бы понять.

33

Иногда я играю в такую игру: притворяюсь, что меня перенесло во времени. Словно я и вправду девочка из Средневековья, оказавшаяся в 1987 году. В эту игру можно играть где угодно. В школе. На улице. В торговом центре. Чем современнее, тем лучше. Это очень хороший способ взглянуть по-новому на привычное окружение и увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле. В последний раз я так делала в «Гранд Юнион», куда мама отправила меня за покупками. Это было на следующий день после моей поездки к Тоби, и я всеми силами старалась отвлечься от мыслей о записке Финна.

Вернувшись домой со станции, я сразу же убрала «Книгу дней» подальше в шкаф. С глаз долой. Решила, что сделаю вид, будто ее вообще не было, этой книги. Если притвориться, что я ничего не читала, наверное, я смогу как-то жить дальше. Такой у меня был план.

Разумеется, он не сработал. Если ты что-то узнал, это знание остается с тобой навсегда, как бы ты ни старался вернуться к блаженному неведению. Спрятанная в шкафу книга была как пожар. Который надо потушить, пока он не разгорелся по-настоящему. Возможно, все было бы не так плохо, если бы мои воспоминания о Финне не разбились вдребезги. Или если бы Финн попросил меня позаботиться о ком-то другом, о ком угодно — но только не о человеке, из-за которого все поломалось.

Сразу после уроков я пошла в магазин — с маминым списком продуктов. В «Гранд Юнион» я смотрела на лампы под потолком и думала, что они похожи на звезды, слепленные в комки и раскатанные, как тесто. А в магазинных тележках можно было бы возить дрова, будь их колеса чуть больше. А киви, бананы и манго — это какие-то диковинные плоды из далеких заморских стран. Я в жизни не видела таких овощей. Я держала в руке банан, смотрела на него во все глаза и бормотала себе под нос всякие глупости, и тут вдруг рядом возник Бен Деллахант и уставился на меня, как на совсем уже безнадежную психбольную. Наверное, я покраснела, как рак. Я сама чувствовала, как горят мои щеки.

— И что же это за странная штука, которую вы, земляне, зовете бананом? — спросил Бен голосом мистера Спока.

У меня в голове пронеслись тысячи вариантов более-менее убедительных объяснений. Я могла выдать Бену любой, но потом вдруг подумала: а зачем? Почему я должна что-то ему объяснять? У меня есть дела и поважнее. А Бен пусть думает что хочет.

Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Я и вправду больная на голову.

Он явно не ждал такого ответа. Я поняла это по его растерянной, глупой улыбке.

— Иногда я представляю себе, что попала сюда, в наше время, прямо из Средневековья. Как будто я здесь ничего не знаю, и все вокруг кажется странным, новым и непонятным. Еще есть вопросы? В общем, теперь ты знаешь, какая я долбанутая. Можешь смеяться. Можешь рассказать друзьям, тогда посмеетесь вместе. Мне все равно. Делай что хочешь.

Бен стоял, словно ударенный пыльным мешком по голове. Все с той же растерянной, глупой улыбкой. Потом медленно кивнул головой, как будто пытался что-то решить для себя.

— Мне это нравится, — сказал он чуть погодя.

Слова Бена застали меня врасплох, и вся моя показная отвага мгновенно улетучилась. Я снова почувствовала, что краснею, и отвела взгляд.

— Вообще-то, это не должно тебе нравиться, — пробормотала я.

— Ага. «Должно», «не должно» — мои самые нелюбимые слова.

Я не привыкла к такому общению с мальчиками и на мгновение почувствовала себя очень крутой. Я попыталась незаметно вернуть банан на место, но, конечно же, уронила еще два. Бен наклонился и поднял их с пола.

— Я никому ничего не скажу. Я не такой.

— Спасибо.

— Джун?

— Да?

— Твой дядя… Я видел статью, в библиотеке. — Бен на секунду отвел взгляд. — У него и правда был СПИД?

Я молча кивнула. В школе ко мне уже подходили несколько человек, прочитавших статью. Наверное, мы были первой семьей, так или иначе связанной с этой кошмарной заразой, о которой все время писали в газетах и твердили по ящику. В смысле, первой среди всех наших знакомых — и людей это, похоже, завораживало. Когда меня спрашивали о дяде, в голосе вопрошавшего всегда слышалась легкая нотка чуть ли не благоговейного восхищения. Как будто то обстоятельство, что мой дядя умер от СПИДа, делало меня в глазах окружающих более интересной. Я никогда не пыталась этим воспользоваться. Люди, которые спрашивали о Финне, совершенно искренне полагали, что речь идет о каком-то незнакомом дальнем родственнике. Для большинства людей дядя — это и есть дальний родственник, то есть, по сути, чужой человек. Никто не подозревал о моем отношении к Финну. Никто не мог даже представить, что творилось у меня в душе, когда они говорили СПИДе, как будто СПИД — самое важное в этой истории. Важнее Финна. Важнее того, как сильно я его любила и как отчаянно мне его не хватает. Я не могла это слушать. Мне хотелось кричать.

— Очень сочувствую, — сказал Бен.

И больше он ничего не сказал. Не стал задавать никаких вопросов. За что я была крайне ему благодарна.

На следующий день я пришла в школу во всем старомодном. «Деревенское» платье от «Gunne Sax» с надетым поверх него свитером, толстые шерстяные колготки и, конечно же, сапоги. Волосы я, как всегда, заплела в косы, но в тот день связала их на затылке красной ленточкой, которую выдрала из энциклопедии. Мне было плевать, что обо мне подумают. Меня повсюду преследовали слова Финна. Его записка, оставленная в «Книге дней», никак меня не отпускала. И этот наряд, эта красная лента, эта другая я были всего лишь попыткой спрятаться.

Последним уроком была информатика. У нас в классе были ребята, которые уже перешли на программирование на Фортране, но я так и зависла на Бейсике. Уже не один месяц я пыталась написать программу для вычисления процентов, но не могла справиться даже с такой элементарной задачей. В тот день я вообще не притронулась к своему процентному калькулятору, потому что все мои мысли были заняты только вот этим: Позаботься о нем. Ради меня. Я вбила единственную программу, которая никогда не подводила.

Как зачарованная, я пялилась на экран, где прокручивались строки. Вернее, одна и та же строка. Одни и те же слова, вновь и вновь. Я ждала и надеялась, что компьютер окажется умнее меня. Что он остановит этот бессмысленный водопад слов, который я задала своей глупой командой, и все-таки даст мне ответ. Но он, конечно, не дал никакого ответа. Просто прокручивал на экране мой идиотский вопрос, пока мистер Кроутер не подошел к моему столу и не сказал, чтобы я занялась делом.

Когда я вернулась домой после школы, на автоответчике было два новых сообщения. Первое — от мамы: «Так, девчонки, я просто звоню сообщить, что мы привезем к ужину пиццу. Будем дома около восьми. Так что вы ничего не готовьте. Спокойно делайте уроки. Скоро увидимся. Я вас люблю».

И второе — от Греты: «Привет. Мам? Ну, или кто там сейчас… Мы с Мег поужинаем в кафе. Репетиция до девяти… в лучшем случае. Ну, пока».

Родители привезли пиццу с грибами и огромную порцию греческого салата. Я обожаю и то и другое, но в тот вечер у меня совершенно не было аппетита. Я сказала, что, кажется, заболеваю. Мама с папой по очереди потрогали мой лоб, а потом я ушла к себе.

Я целый час просидела над «Книгой дней», медленно перелистывая страницы в поисках еще каких-нибудь записей. Может быть, указаний, что именно мне нужно делать. Но ничего не нашла.

Мне было слышно, как Грета вернулась домой. Около половины десятого. Войдя к себе в комнату, она сразу включила магнитофон. «Первый день нового года» группы «U2». Услышав, что она начала подпевать, я прижалась ухом к стене. Мне нравилось слушать, как Грета поет. И особенно если она не знает, что я ее слушаю.

Я убрала «Книгу дней» под подушку и достала из рюкзака две банки «Ю-Ху», которые купила по дороге из школы. Потом вышла в коридор и постучалась к Грете. Она не ответила на мой стук, но я все равно вошла.

Грета стояла спиной к двери и переодевалась в пижаму. У меня была точно такая же пижама — фланелевая, в клетку. Бабушка Элбас всегда дарит нам с Гретой на Рождество одинаковые фланелевые пижамы.

— Тебе чего? — спросила Грета.

— Да так, ничего. Просто зашла поболтать.

— У тебя в расписании есть время на болтовню?

— Ладно, я поняла. Извини.

— Нет, — сказала она. — Это я просто шучу неудачно. Закрой дверь.

Я закрыла дверь и поставила банки «Ю-Ху» на стол. Стул был завален одеждой, и мне пришлось переложить ее на кровать, чтобы сесть.

Грета расстегнула бюстгальтер под пижамной кофтой и вытащила его через рукав. Потом повернулась ко мне. Увидев, что я пришла точно в такой же пижаме, она закатила глаза.

Грета была единственным человеком на свете, кому я могла бы рассказать о «Книге дней». И о просьбе Финна, которую он записал в этой книге. Грета грызла ногти, что не замечалось за ней уже много лет. Я сидела и пыталась решить, стоит ли ей довериться.

— Завтра ждем хореографа. Он вроде как должен приехать, — сказала она. — Так что завтра мы целый день пляшем. — Она опять отвернулась и принялась расчесывать волосы.

— Это хорошо или плохо?

— Это никак. Мне уже все равно. — Она быстро глянула на меня и сказала: — Можешь прийти посмотреть. Если хочешь.

— Не знаю. А никому не покажется странным, если я вдруг заявлюсь на просмотр? — Разговор грозил оборваться в любой момент, как это всегда было с Гретой.

— Нет, не покажется. Можешь присоединиться к нашим осветителям. Типа пришла им помочь.

— Грета?

— Что?

— А у тебя бывают такие моменты, когда ты не можешь понять, хочешь ты сделать какую-то вещь или нет? И даже если решаешь, что хочешь, тебе все равно непонятно, как это сделать?

Грета пытливо прищурилась, словно пытаясь прочесть у меня на лице все, что я недоговариваю. Потом ее губы медленно растянулись в улыбке.

— Я так и знала, — сказала она, садясь напротив меня. — У тебя кто-то есть. Все эти поздние возвращения. Якобы библиотеки. Макияжи. Господи, я так и думала, что у тебя появился какой-нибудь тайный бойфренд. Ну все, ты — труп! Ты труп…

— Нет у меня никого. Я совсем не об этом…

— Джун, послушай меня. Давай без глупостей. Ты не должна заниматься сексом, пока не будешь готова. Я имею в виду, абсолютно готова. Я не шучу. Знаешь, что было с Холли Уэстервелд, младшей сестрой Кери? Она всю жизнь будет об этом жалеть…

— Это не секс. Правда… — И тут я рассмеялась. Сама мысль, что моим тайным бойфрендом может быть Тоби, показалась настолько дурацкой, что я не смогла удержаться.

— Вот и прокололась. Ты сама выдала себя этим смехом.

— Нет. Перестань. Нет у меня никакого бойфренда. Да и кому бы могло взбрести в голову заниматься со мной этим самым? Подумай сама.

— Очень верно подмечено. Хотя кому-то могло и взбрести. Бен? Бен Деллахант? Это Бен, да? Он говорил мне, что ему нравятся твои сапоги.

— Вот пусть и займется этим самым с моими сапогами.

Мы обе расхохотались.

— Джун, ты извращенка!

Это было так классно: мы в одинаковых пижамах, сидим в комнате Греты и буквально давимся от смеха.

Грета вдруг перестала смеяться, и ее лицо сделалось очень серьезным.

— Джун, я не шучу. Не делай глупостей, ладно?

— Хорошо.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— И… ты только не обижайся… но если хочешь, я помогу тебе с макияжем. А то твоя боевая раскраска все-таки слишком уж боевая.

Я опять рассмеялась.

— Хорошо.

— Я так понимаю, ты точно будешь на вечеринке в следующую субботу.

Я в первый раз слышала про вечеринку, и, наверное, у меня на лице отразилось удивление.

— Опять в лесу, — сказала Грета. — Как в прошлый раз. Все актеры, и техсостав, и… Бен.

— Я не знаю.

— Знаешь-знаешь, — сказала она.

Теперь она снова напоминала ту Грету, какой была раньше. Девятилетнюю Грету, которая стояла в ожидании автобуса, сжимая в объятиях семилетнюю меня. Сестрички Элбас. Так нас все называли. Как будто нам и не нужны были свои собственные, отдельные имена. Словно мы были одним существом, единым и неделимым.

Я тихо порадовалась про себя, что не взяла с собой книгу. Грета ждала от меня нормальных, обычных откровений. Бойфренды, секс и безумная юношеская любовь. Все то, что у нас может быть общего. А у меня был только странный знакомый в городе, тайные поездки в парк аттракционов и просьбы о помощи от мертвеца.

34

Гримерная за сценой сама по себе — жутковатое место. Одинокие костюмы на вешалках. Запах подвальной сырости. Старые ободранные диваны и кресла. Голые лампочки, свисающие с потолка в желтых потеках. В общем, унылое местечко. Но во время спектаклей там всегда народ. Шутят, дурачатся, суетятся, так что за сценой царит радостное оживление, и гримерная вовсе не кажется мрачной.

Я пришла, потому что хотела посмотреть, как Грета танцует. Чтобы потом можно было сказать ей, что я ее видела. И она меня пригласила — это было приятно. Я спустилась по узкой лестнице, ведущей в гримерную из левой кулисы. Греты я там не нашла, зато увидела спину Бена Деллаханта, сидевшего за старой школьной партой. Бен был в длинном плаще из черного бархата, похожем на костюм из какой-нибудь пьесы про старые времена, и держал в руке игральные кости. Он зажал их в кулаке, встряхнул и бросил на стол.

— Три пункта урона!

Двое мальчишек, сидевшие напротив Бена, уныло нахмурились. Я надеялась проскользнуть мимо стола незамеченной, но Бен меня увидел.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Хочешь с нами? — Он указал на какую-то карту, разложенную на столе. Наверняка что-то связанное с «Драконами и подземельями».

— Нет, я ищу Грету. Ты ее не видел?

Бен огляделся по сторонам.

— Нет.

Я развернулась, чтобы уйти.

— Погоди. — Бен кивком указал на карту. — Может, все-таки сыграешь? Ты можешь быть кем угодно. Королевой волков из Запредельных земель или…

— Нет, спасибо. — Я услышала голос Греты, доносившийся с лестницы. — Мне надо идти.

Я встретила Грету на лестнице. Я поднималась, она спускалась. Следом за ней шли еще три-четыре девчонки, которых я не знала. По школе уже разнесся слух, что Грете предложили роль в «Энни», и хотя она еще не получила официального назначения на роль, ребята уже относились к ней, как к знаменитости. Я видела Грету в столовой во время обеда. Ее окружала толпа одноклассников, мальчишек и девчонок, и все смотрели на нее с нескрываемым восхищением. Я так и не поняла, нравится это ей или нет.

Проходя мимо Греты по лестнице, я постаралась, чтобы она меня заметила. Мне хотелось, чтобы она знала, что я пришла посмотреть, как она танцует. Мы не сказали друг другу ни слова, даже не стали здороваться, но она меня видела. И на ходу мы легонько задели друг друга плечами. Я заметила, как она глянула в сторону Бена и понимающе усмехнулась.

Я наблюдала за выступлением танцоров, стоя в глубине зала. Грета вышла на сцену одной из последних, и вид у нее был скучающий и безразличный. И танцевала она как-то совсем без души. Как будто специально пыталась выступить хуже, чем позволяли ее способности. Хотя, может быть, кроме меня, этого больше никто не заметил, потом что она все равно станцевала блестяще. Просто не могла по-другому.

35

— Мне не нужны джинсы. Я не ношу джинсы.

— Все носят джинсы, — сказала мама.

В те выходные в «Мейси» была грандиозная весенняя распродажа. Раньше мы всегда ходили на распродажи втроем: я, мама и Грета. Но в этот раз Грета уговорила маму дать ей денег и пошла со своими подругами. А я вообще не хотела идти. Совершенно не хотела.

Мама открыла мой шкаф и взялась за вешалку, на которой висели две коричневые вельветовые юбки.

— Нет, ты посмотри. — Она провела рукой по юбкам. — Ты в них по грязи ползала, что ли? Как ты вообще умудряешься доводить вещи до такого состояния?

Я еще не вставала с постели. Лежала, укрывшись чуть ли не с головой, чтобы солнце, светящее прямо в окно, не слепило глаза.

— В нормальном они состоянии, — сказала я. — Хорошие юбки.

Мама полезла еще глубже в шкаф, а я вспомнила про заварочный чайник, кассеты, записки и все остальное, что было спрятано в глубине. Я резко отбросила одеяло и села на постели.

— Ну, ладно.

— Что — ладно? — не поняла мама.

— Пойдем в магазин.

Я сидела на скамейке, а мама стояла у края перрона и смотрела на рельсы. Мама носила короткую стрижку и всегда красила волосы в темно-каштановый цвет, потому что они у нее поседели уже в двадцать три года. Но в последнее время у нее на макушке стала проглядывать очень тонкая, едва заметная белая прядка, которую не брала никакая краска. Иногда мне хотелось прикоснуться к этой седой прядке в маминых волосах, к этой тоненькой трещинке, сквозь которую пробивалось ее настоящее «я». В тот день на станции, под холодным мартовским солнцем, мне вдруг представилось, что если я прикоснусь к маминой седой пряди, все опять придет в норму. Больше не будет никаких тайных встреч с Тоби. Никаких потусторонних посланий с указаниями, о ком мне надо заботиться. Никаких изменяющихся портретов в подземном хранилище. Никаких сестер, исчезающих ночью в лесу. И я смогу позабыть обо всем и опять стать нормальной, обычной девчонкой, которая ходит с мамой по распродажам и мечтает о том, чтобы жить в прошлом.

Я поднялась со скамейки и подошла к маме.

Она улыбнулась, взяла мои руки в свои ладони (я была без перчаток, а мама — в перчатках) и принялась растирать их, чтобы согреть.

— Сегодня все будет как в старые добрые времена, Джуни, — сказала она.

В то утро народу на станции было немного. Несколько семей с детьми. Компания старшеклассников из моей школы. Мужчина в костюме. В электричке мы с мамой сели напротив друг друга. Перед выходом мама накрасила губы, хотя обычно не пользовалась помадой. На работу она ходила без макияжа. Красилась только в особо торжественных случаях. Когда предстояло куда-нибудь выйти или когда намечалась поездка в город. Она смотрела на меня, как будто хотела что-то сказать, но никак не могла сформулировать мысль. Или просто не решалась.

— Может, пообедаем в «Хорн и Хардарт»? — спросила она наконец.

Я покачала головой.

— Джун. — Она тяжело вздохнула.

— Мне просто не хочется.

— Я знаю, солнышко. Знаю, что тебе не хочется. И даже знаю почему. — Она положила руку мне на коленку. У меня было странное ощущение, что стены вагона смыкаются, грозя расплющить меня в лепешку. Я уже поняла, что попалась в ловушку. Мама заманила меня сюда, чтобы поговорить о том, что надо свыкнуться с мыслью о потере Финна и жить дальше. И деваться мне было некуда.

— Если знаешь, то зачем предлагаешь?

— Потому что есть такой способ притупить боль: спрятать тяжелые воспоминания под слоем новых. Если мы пойдем в «Хорн и Хардарт», это свежее впечатление ляжет, как тонкое покрывало, на все те разы, когда ты ходила туда с Финном. Каждый раз, когда ты будешь туда приходить, новые воспоминания будут накладываться друг на друга, создавая защитный слой, и в итоге тебе будет уже не так больно вспоминать, как вы были там с Финном. Понимаешь?

— Как-нибудь в другой раз.

— И «Клойстерс». То же самое с «Клойстерсом»…

Похоже, она совершенно меня не слушала. «Клойстерс»? В самой мысли о том, чтобы пойти в «Клойстерс» с мамой, было что-то неправильное. Березовая Дева Мария, глядящая на меня… Все эти тесные каменные лабиринты и тихие уголки, где произнесенные вслух слова могли сохраняться веками. Никакие защитные слои, никакие завесы новых воспоминаний не скроют двух призраков — меня и Финна, — навсегда поселившихся в этом месте.

— А нам обязательно об этом говорить? — спросила я.

— Джун, прошло уже больше месяца.

Я откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза, скрестила руки на груди и очень медленно выдохнула. Потом открыла глаза и посмотрела на маму.

— Расскажи мне какую-нибудь историю о себе и о Финне. Из вашего детства. Одну историю — и я пойду в «Хорн и Хардарт».

— Ох, Джун…

Но я поняла, что она уже вспоминает о том, как была маленькой. Поняла, что она обязательно что-то расскажет — просто не сможет не рассказать.

В конце концов она рассказала о пляже на заливе Кейп-Код, куда их с Финном возили на летние каникулы. Я даже не сомневалась, что это был тот же самый пляж, о котором говорил Тоби. Разница заключалась в том, что мама действительно умела рассказывать. Она рассказала, что бабушка с дедушкой любили поспать подольше, а мама с Финном вставали с первыми лучами солнца и сами бежали на пляж. Небо, окрашенное рассветом, напоминало румянец на горящих щеках. В такой ранний час на пляже не было ни души — весь пляж принадлежал им одним, маме и Финну. Как будто они попадали в другое время, сказала мама. Она сказала, что они с Финном переворачивали мир вверх ногами. Притворялись, что песок — это тучи, а море — небо. Она рассказала, как Финн однажды нашел мечехвоста размером с арбуз, и как они подзадоривали друг друга, кто первым не побоится и оттащит его в воду.

— Он был похож на какое-то доисторическое чудовище, Джун. На монстра из фильма ужасов.

Было видно, что мама вся — там. В этом лете под розовым небом, на пустом пляже. С Финном.

— И что потом?

Мама улыбнулась.

— А потом Финн поддел его ногой и перевернул на спину. Поднял, как большую кастрюлю, и отнес к воде.

Электричка проехала через Уайт-Плейнс и Фордхем, мимо школы в Гарлеме, у которой нет окон, мимо станции на Сто двадцать пятой улице, где я ни разу не выходила. А потом электричка нырнула в подземный тоннель, в темный лабиринт путей под Манхэттеном, выводящий наружу уже на Центральном вокзале.

— А почему Финн перестал рисовать? — спросила я, не глядя на маму.

В этих темных тоннелях все оконные стекла превратились в зеркала, и, подняв голову, я заметила, как пристально смотрит на меня мамино отражение. Ее лицо посуровело, ожесточилось. Отсветы ламп на стекле придавали ее отражению сходство с картиной. Там, в окне, у нее на лице были только яркие губы и глаза, а кожа стала прозрачной, почти невидимой.

— Из-за Тоби, — сказала она.

— Из-за Тоби?

— Этот человек сломал Финну жизнь.

— Вряд ли он прямо такой уж плохой. Да и Финн никогда не позволил бы, чтобы кто-то ему указывал. Никто не смог бы заставить его перестать рисовать.

Мама скрестила руки на груди и очень долго сидела молча. Действительно долго.

— У него есть прошлое, Джун, — сказала она наконец. — Понимаешь? Этот Тоби вовсе не светоч невинности. Когда-нибудь ты поймешь. Любовь побеждает все, так? Семью, искусство и все остальное. Финн был влюблен в Тоби, а это значит, что все остальное утратило для него смысл и стало неважным.

Все остальное стало неважным. И я в том числе.

— А почему я о нем ничего не знала?

— Потому что я не хотела, чтобы он как-то касался тебя или Греты. Я так и сказала Финну, сразу. Если он хочет общаться с племянницами, пусть не вмешивает в это Тоби. Если водишь компанию с отбросами общества, то не думай, что все вокруг будут визжать от восторга и умилятся. Нельзя иметь сразу все. Финн никогда этого не понимал.

Я тоже этого не понимала. Почему нельзя иметь сразу все?

— Ты поставила его перед выбором? — спросила я. Мама отвернулась. Она явно не собиралась отвечать. — Ты… — Мне не верилось, что моя мама на такое способна. Это было совсем на нее не похоже. Мне вдруг стало ужасно жалко Тоби.

— Все, хватит. Не хочу об этом говорить.

— Но…

— Нет, правда, Джун, — сказала мама. — Это я должна плакать и горевать. Он был моим младшим братом. Я заботилась о нем, когда мы были детьми. Знаешь, что это такое, когда у тебя папа — военный? Мы постоянно переезжали с базы на базу. И я присматривала за Финном. Это была моя основная обязанность: следить, чтобы с братом все было в порядке. Моя обязанность, Джун. И я не позволю, чтобы ты продолжала себя изводить. Это уже переходит всякие границы. Все эти терзания, грусть-тоска, неуемная скорбь… Это я должна тосковать и убиваться, Джун. Это я потеряла брата. — Она закрыла лицо руками, прижав ладони к глазам. — Думаешь, я не знаю, что ты там слушаешь у себя в комнате каждый вечер? Думаешь, я не знаю, что это «Реквием»? А кто, ты думаешь, открыл эту музыку Финну? Он — не единственный человек в этом мире, кто разбирается в красоте.

Она откинулась на спинку сиденья, и ее отражение в окне исчезло. Я прижалась лицом к стеклу, стараясь разглядеть, что там снаружи. Стены тоннелей были покрыты таким толстым слоем грязи и пыли, что эта грязь больше напоминала пушистый мех. Я подумала, что в этих темных тоннелях вполне могли бы жить волки. Подумала, что эти тоннели чем-то напоминают кровеносные сосуды в человеческом сердце.

Мы все-таки не пошли в «Хорн и Хардарт». После «Мейси» мы сразу вернулись на вокзал, съели по куску пиццы в тамошнем буфете и поехали домой.

Грета была уже дома. Она потратила все семьдесят пять долларов, полученные от мамы, но купила всего одну пару джинсов «Guess», которые даже и не участвовали в распродаже, и около двадцати черных резиновых браслетов из галантереи на Тридцать четвертой улице.

Мама сердито нахмурилась.

— Я не только себе их купила, — сказала Грета. — Тут часть для Джун. — Она сняла с руки несколько браслетов и протянула их мне.

— Это мне? Правда? — спросила я.

Мама посмотрела на Грету, потом — на меня. Снова на Грету, опять на меня. Тихо вздохнула, и мне захотелось сказать что-нибудь, что ей хотелось услышать. Мне вдруг подумалось, что если я что-то такое скажу, то тогда — может быть — все еще как-то наладится, и мама опять станет мамой, которая никогда в жизни не стала бы заставлять человека выбирать между сестрой и бойфрендом.

Я выпалила, не успев даже додумать мысль до конца:

— Завтра я помогаю на репетиции. — Грета с мамой уставились на меня. — Грета сказала, что им нужна помощь за сценой.

— Замечательно, Джун, — сказала мама.

Я украдкой взглянула на Грету и увидела, что та улыбается. Искренней, настоящей улыбкой.

— А потом сходим в кафе, хорошо? — Преувеличенно радостный голос Греты звучал фальшиво, но мама, похоже, этого не заметила. Она с довольным видом кивнула.

— Отличная мысль. — Мама улыбнулась нам обеим, а потом повернулась ко мне: — Так держать, Джуни.

Я кивнула, внимательно глядя на маму. Может быть, я смотрела на нее слишком долго. Но мне нужно было как следует разглядеть эту новую маму.

— Ладно, девчонки, вы пока чем-нибудь займитесь, а я приготовлю ужин.

Поднявшись к себе, я надела браслеты. На руках Греты они болтались свободно, а на мне растянулись и обхватили запястье, как фиксирующий ортопедический напульсник, который дедушка носил после того, как свалился с самоходной газонокосилки. Я стянула браслеты с руки, по одному за раз, и положила на стол. Потом убрала их в тайник в шкафу, где прятала чайник и все остальное. Впервые за последние три года Грета сделала мне подарок, и хотя я ни капельки не сомневалась, что она подарила мне эти браслеты исключительно потому, что иначе ей бы наверняка влетело от мамы, мне все равно хотелось их сохранить.

36

Я всегда держу слово. Если я что-то пообещала, то выполню обещание. Я дала Тоби слово, что мы с ним увидимся, и мы увиделись. Я собиралась поехать к нему сама, рассудив, что ему сюда ездить не стоит. Я решила, что съезжу к нему в понедельник, потому что по понедельникам у нас последний урок — физкультура. Хотя я еще никогда не сбегала с уроков и даже ни разу не думала о том, чтобы прогуливать школу, я решительно подошла к мистеру Бингмену, схватилась рукой за живот и принялась плакаться насчет дамских недомоганий. Все наши девчонки пользуются этой хитростью на физкультуре, и еще до того, как я успела закончить свою жалостную историю, мистер Бингмен взял ручку и написал мне освобождение.

Выходя из спортивного зала, я считала удары баскетбольных мячей о пол, вдыхала душный, пропитанный запахом пота воздух и старательно сохраняла невозмутимый вид. Даже если бы я ползла, как черепаха, я все равно успевала на электричку, уходящую в 14.43.

— Джун! Как здорово, что ты пришла! — воскликнул Тоби, когда я позвонила снизу в домофон. И, судя по голосу, он и вправду был рад. Я решила не ехать на лифте, а подняться пешком. Мне нужно было собраться с мыслями, приготовиться к тому, чтобы снова войти в эту квартиру. У Тоби вообще никого не осталось. У Тоби вообще никого не осталось. Так я твердила себе, поднимаясь по лестнице.

Войдя в квартиру, я сразу заметила, что она стала немного другой. В ней было уже меньше Финна. На журнальном столике стояло несколько грязных тарелок. Пепельница, широкая ваза, которую Финн отлил из асфальтовой массы («Из гудрона», — сказал в прошлый раз Тоби, закатив глаза и улыбнувшись), была переполнена. Шторы на окнах плотно задернуты.

Тоби встретил меня в мятом вельветовом пиджаке темно-бордового цвета, под который была надета все та же футболка со скелетами динозавров. Заметив, что я то и дело поглядываю в сторону занавешенных окон, он подошел к ним и быстро раздвинул шторы.

— Ну, вот, — сказал он. — Так лучше, да? Ты садись.

Тоби сел на синий диванчик, а я — напротив него, на коричневый. Тоби заварил чай, и мы выкурили по сигарете, причем я даже ни разу не кашлянула. Тоби плеснул себе в чай капельку бренди и протянул мне бутылку, но я покачала головой. Я старалась не слишком часто оглядывать комнату. Мне не хотелось, чтобы Тоби подумал, что я пытаюсь угадать, где его вещи, а где вещи Финна. Но мне было трудно удержаться и не смотреть. Последние несколько дней я морально готовилась. Мне хотелось суметь сделать вид, будто меня ни капельки не волнует, что половина вещей в этом доме принадлежала не Финну. У Тоби вообще никого не осталось, — сказала я себе снова.

— Классные сапоги, — сказал Тоби.

— Это Финн подарил, — ответила я как-то слишком поспешно и подобрала ноги, пряча сапоги под юбкой.

Пару секунд мы сидели в неловком молчании, а потом Тоби вдруг заговорил деланым «репортерским» голосом с совершенно дурацким акцентом. Делая вид, что протягивает мне микрофон.

— Расскажите нам, мисс Элбас, что вас так привлекает в Средних веках?

Я скрестила руки на груди и выразительно на него посмотрела.

— Нет, правда, — сказал он нормальным голосом. — Мне правда интересно.

Такие вопросы всегда повергают меня в ступор. Можно было бы сделать вид, будто я вообще ничего не слышала, но я знала, что Тоби не даст мне уйти от ответа. И лихорадочно соображала, что тут можно сказать. Замки; рыцари; пляшущий свет свечей; григорианские песнопения; длинные платья до пола. Рукописные книги, украшенные совершенно прекрасными миниатюрами. Слово «иллюминировать», то есть раскрашивать краской рисунки в книге, родственно слову «иллюминация». И эти старинные книги, раскрашенные вручную, — они и вправду как будто светятся.

— Может быть… Я не знаю… Может быть, мне просто нравится, что в те времена люди много чего не знали. Было столько чудес и диковин, которых мало кто видел. Столько стран, где никто не бывал. Можно было придумать любую историю, и все в нее верили. Люди верили в святых и драконов. Собирали разные травы и верили, что они могут спасти человеку жизнь.

Я произносила все это, сосредоточенно глядя в пол, потому что мне самой казалось, что я несу полный бред и Тоби надо мной смеется. Но он не смеялся. Когда я все же решилась взглянуть на него, он серьезно кивнул и сказал:

— Мне это нравится.

— Правда? — Я долго смотрела на Тоби, пытаясь понять, шутит он или нет. Удостоверившись, что не шутит, я продолжала: — И еще, как мне кажется, в те времена несовершенство считалось вполне нормальным. Не было полностью идеальных людей. Почти у каждого имелись какие-то недостатки, и все с этим жили. У них просто не было выбора.

Тоби снова кивнул, соглашаясь. Он сидел, держа руки на коленях, и я заметила, какие мозолистые у него пальцы.

— Но ведь были еще грязь и темень… крысы, чума…

— Да, наверное. — Я задумалась, глядя себе под ноги. Потом подняла голову и улыбнулась. — Почти как у нас, в современном Нью-Йорке.

Тоби рассмеялся.

— Верно подмечено. — Он помедлил, как будто обдумывая следующую фразу. — Только… только вместо чумы у нас СПИД.

Я впервые услышала от него это слово. СПИД. Тоби произнес его тихо-тихо, глядя в сторону.

— Это не одно и то же.

— Да, не совсем, и все-таки…

— Это две разные вещи. От чумы никто не застрахован. Если ты заболел, никто в этом не виноват. Просто так получилось. Ничьей вины в этом нет. — Слова сорвались с языка раньше, чем я осознала их смысл.

Тоби принялся теребить нитку, свисавшую с края кармана его пиджака. Я подумала, что, наверное, надо бы извиниться. Но не стала ничего говорить.

— Джун, о СПИДе тогда никто ничего не знал. Понимаешь? Когда мы с Финном встретились, даже слова такого еще не было.

— Тогда почему у меня в семье все считают, что это вы его заразили? Почему они так говорят?

Тоби запрокинул голову и закрыл глаза. Потом сделал глубокий вдох, открыл глаза и посмотрел на меня.

— Потому что мы решили так им сказать.

— Кто «мы»?

— Мы с Финном. Хотя в основном это было мое решение. Твоя мама считала само собой разумеющимся, что именно так все и было, и мы решили ее не разубеждать. Я сказал Финну, что не возражаю. Пусть будет так. Если ей от этого легче, пусть думает все, что хочет.

— Но…

— Давай не будем об этом, Джун. Это уже не имеет значения.

Но для меня это имело значение. Ведь это же несправедливо. Нельзя, чтобы Тоби брал всю вину на себя, если виноваты оба. В таком случае выходит, что вообще никто не виноват.

— Но почему Финн…

— Тсс, — Тоби приложил два пальца к моим губам. Его пальцы были шершавыми и сухими. Я напряженно замерла, и Тоби медленно убрал руку.

— Но…

— Я рассказываю тебе все это, потому что хочу, чтобы ты поняла, как сильно я любил твоего дядю. Если ты это поймешь, тогда, может быть… может быть, ты перестанешь меня ненавидеть. Финн был такой же, как ты. Он хотел сказать правду. Хотел, чтобы все знали, что никто не виноват. Это я настоял. Я его уговорил. Я любил его, Джун. И готов был принять всю вину на себя, если от этого Финну станет хотя бы немножечко легче. Это было мое решение. Я так хотел. И давай больше не будем об этом, ладно? Все уже в прошлом. Теперь это уже не имеет значения. Хорошо?

Я промолчала.

— Хорошо? — повторил Тоби. — Именно этого и хотел Финн. Правда.

«Откуда ты знаешь, чего хотел Финн?» — подумала я про себя. Но все же, пожав плечами, сказала:

— Да, наверное.

— Вот и договорились. — Тоби отвернулся к окну.

Мне хотелось заплакать. Даже не знаю почему. Не потому, что Тоби оказался таким благородным и великодушным. Не потому, что, возможно, никто в целом мире — никто, кроме меня, — никогда не узнает правду. Не потому, что теперь у меня наконец появилось что-то, что знала я, но не знала моя сестра, а я ничего не могла ей рассказать. Ни ей, ни кому-то еще. Я сидела, с трудом сдерживая слезы, и пыталась понять, откуда взялась эта невыносимая печаль. Я погрузилась в нее с головой и ждала, что она разъяснит мне, почему. И она разъяснила. Как будто шепнула мне на ухо:

Он любил Финна сильнее, чем ты.

Вот что сказала моя печаль. И я знала, что это правда.

Я буквально физически ощущала, как мое сердце сжимается в твердый холодный комок. Я не ревнивая. Я не ревнивая. Я не ревнивая, — мысленно повторяла я вновь и вновь, стараясь дышать медленнее и спокойнее. Я посмотрела на Тоби:

— А Финн… он писал ваши портреты? Хоть раз?

Мне самой не понравилось, как прозвучал мой вопрос. Так патетично и жалко. Так печально и злобно. Но Тоби, кажется, этого не заметил. Он поднял вверх указательный палец и сказал:

— Одну секунду.

Вскочил с дивана и принялся рыться в потайном ящике стола. Потом обернулся ко мне, улыбнулся и показал ключ, зажатый в руке.

— Ты ведь еще никогда не бывала в подвале, да?

Тоби был прав. Я никогда не бывала в подвале в подъезде Финна. Но моя мама бывала. Иногда по воскресеньям, когда Финн писал наш с Гретой портрет, мама спускалась в подвал, где была прачечная, чтобы помочь Финну со стиркой. Каждый раз, возвращаясь оттуда, она трясла головой и говорила, что больше никогда в жизни туда не пойдет. «Этот подвал — прямо готовые декорации для фильма ужасов», — сказала она однажды.

Тоби сунул ключ в карман.

— А что там, в подвале? — спросила я.

— Пойдем, я тебе покажу. — Он поманил меня двумя руками, словно долговязый Свенгали.

— Не знаю… А если я не хочу?

— Тебе понравится. Честное слово. Там у каждой квартиры своя «клетка». Что-то вроде большой камеры хранения с решетчатой дверью. Пойдем.

Мне очень живо представилась картина, как меня запирают в клетке в темном жутком подвале. Ведь я совершенно не знала Тоби. И он сам говорил, что ревновал меня к Финну. Может быть, он закроет меня в подвале, и никто даже не догадается, где я и что со мной.

Тоби весь сгорбился и наклонил голову набок.

— Пожалуйста, — сказал он так жалобно, что дальше некуда. Но потом вдруг оживился и распрямил спину. — Правда, Джун. Тебе понравится.

Я на секунду задумалась и пришла к выводу, что настоящий псих не стал бы упоминать решетки и клетки. Настоящий псих попытался бы заманить меня в подвал, обещая показать щеночка или что-нибудь в таком духе.

— Ладно, пойдемте, — сказала я. — Только вы идите вперед. И я хочу надеть куртку. — В куртке лежала моя перьевая ручка, и если бы что-то пошло не так, я бы пырнула ею Тоби.

Он поднял руки вверх.

— Конечно, конечно.

Мы вошли в лифт, и Тоби нажал на кнопку подвала. В тесном пространстве кабины пахло застарелым сигаретным дымом, но сквозь него пробивался приятный, свежий аромат душистого мыла.

— Тебе непременно понравится, — повторил Тоби, когда лифт со скрипом остановился и двери открылись. Тоби пошел вперед, я — за ним. Оглядевшись по сторонам, я подумала, что мама была права. Подвал и вправду напоминал декорации из фильма ужасов. От лифта вел узкий коридор с голыми лампочками, свисавшими с потолка. Пахло перегретой пылью. Когда-то белая краска на стенах давно пожелтела и начала осыпаться. Когда мы прошли чуть вперед, я увидела, что от главного коридора отходят короткие коридорчики, заканчивающиеся тупиками. В стенах были глубокие ниши размером с небольшую комнату. В некоторых из них на полу лежали грязные, замызганные матрасы — как будто там кто-то жил. Оглянувшись через плечо, я наблюдала, как закрываются двери лифта. Лифт заскрипел и, похоже, поехал наверх.

Я смотрела в спину Тоби, идущего впереди, и тихо радовалась про себя, что я здесь не одна. Вряд ли от Тоби была бы какая-то реальная помощь, если бы на нас вдруг набросился настоящий псих с топором, но вдвоем умирать все-таки веселее, чем в одиночку.

Мы прошли через прачечную. Сушилка работала, но никого рядом не было.

— Почти пришли, — сказал Тоби.

Мы завернули за угол и вышли в длинный коридор. С одной стороны была просто стена, а с другой — ряд отдельных отсеков, представлявших собой что-то вроде высоких, от пола до потолка, клеток из металлической сетки, запертых на висячие замки. Каждая клетка была шириной около трех метров и глубиной чуть ли не вдвое больше. Каждая освещалась голой лампочкой, свисающей с потолка. Я шла следом за Тоби вдоль ряда отсеков и рассматривала вещи, которые люди хранили в подвале. В основном это были картонные коробки, велосипеды и старые стулья. В одной клетке стояло чучело лисы, глядевшее прямо на меня. В другой — птичьи клетки, штук двадцать, не меньше. В третьей — три высоченные стопки невскрытых коробок с консервированным томатным супом.

Тоби остановился у отсека, обозначенного номером 12Н. Бордовые бархатные занавески внутри сетчатых стен закрывали клетку со всех сторон наподобие театрального занавеса, и разглядеть, что там внутри, было никак невозможно. Тоби достал из кармана ключ.

— Тут замок иногда заедает. Все забываю его заменить, — сказал он, вставляя ключ в замок.

— Что это? — спросила я, указав пальцем на занавес.

— Сейчас увидишь. — Тоби повернул ключ в замке, и тот открылся. Тоби взглянул на меня, увидел, на что я показываю, и сказал: — А это просто защита от посторонних глаз. Дай мне минутку. Я тебя позову.

Он вошел в клетку, скрывшись за бархатной занавеской, а я осталась стоять снаружи. Мне было слышно, как Тоби внутри чиркнул спичкой. Потом до меня донесся характерный запах задутой спички. Я подошла ближе к двери. Ожидание затягивалось, я уже начала нервничать, и тут откуда-то сбоку раздался громкий металлический лязг, как будто кто-то открыл тяжелую раздвижную дверь. За лязгом, разнесшимся эхом по всему подвалу, раздался свист и тяжелый, глухой удар.

Наверное, я испуганно вскрикнула, потому что Тоби высунул голову из-за занавески и сказал:

— Это мусоропровод. Он в другом конце здания. Не бойся.

— Я не боюсь, — храбро ответила я, хотя, если честно, мне было страшно. Я шагнула к двери и слегка отодвинула занавеску. — Уже можно войти?

Тоби предложил мне руку, но я ее не взяла. И просто вошла.

— Ого!

Я не собиралась выказывать какие-то чувства, но не восхититься было невозможно. Внутри все было совсем не так, как во всех остальных отсеках, которые мы проходили. Вообще не похоже на склад для хранения старых, ненужных вещей. Я как будто вошла в викторианский салон. Хрустальная люстра на потолке. На полу — старый турецкий ковер в сине-зеленых тонах. Два кресла. Кушетка, обитая зеленым бархатом. Невысокий книжный стеллаж из темного дерева, заставленный книжками карманного формата в красных кожаных переплетах. На нем стояла толстая свеча, горящая ровным пламенем. Еще там было два журнальных столика с ножками в виде львиных лап. На одном стояла синяя стеклянная чаша с миниатюрными шоколадными батончиками, на другом — набор алкогольных напитков в красивых фигурных бутылках. Я обратила внимание, что жидкости в каждой бутылке осталось буквально на донышке. Тоби подошел к столу и плеснул чуть-чуть виски в хрустальный бокал.

— Садись, — сказал он, улыбаясь.

Я не знала, что и думать. Неужели все это великолепие было здесь всегда? И Финн мне его не показал?! Еще одна тайна, в которую он меня не посвятил. Хотя еще оставалась надежда, что Тоби устроил здесь эту волшебную комнату уже после смерти Финна. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы именно так все и было.

— Что это за место? — спросила я.

— Финн его обустроил. Он называл эту комнату флигелем.

Мне не хотелось, чтобы Тоби увидел мое лицо. Поэтому я отвернулась и подошла к книжному стеллажу. Присев на корточки, я принялась читать названия на корешках. Оказалось, что это были карманные энциклопедии. Обитатели моря, полевые цветы, деревья, драгоценные камни. Очень красивые книжки. Я взяла с полки «Млекопитающих» и принялась, не глядя, перелистывать плотные страницы с золоченым обрезом. Я держала книжку на ладони, повернувшись к Тоби спиной, и вдруг поймала себя на том, что царапаю надпись на корешке ногтем большого пальца. Я продолжала царапать ее до тех пор, пока не убедилась, что краска держится плотно и ее не сковырнешь.

Я услышала, как Тоби поднялся с кресла, подошел и встал у меня за спиной.

— Здесь я сидел, когда ты приходила в гости, — сказал он. — Не каждый раз, разумеется, а иногда. Когда я возвращался домой пораньше и не был уверен, что ты еще не ушла. Поэтому он и устроил здесь эту красоту.

Финн прятал своего тайного бойфренда в подвале?! Мне бы, наверное, стало жаль Тоби, если бы здесь не было так красиво. Если бы не было так очевидно, что человек, оформлявший эту чудесную комнату, очень старался порадовать кого-то, кого он действительно любит. Я подумала обо всех тех разах, когда я была наверху с Финном, и теперь эти воспоминания соединились с образом Тоби, прячущимся в своем тайном убежище. У меня под ногами, в прямом смысле слова. Я подумала о сеансах с портретом, о вечерах после походов в «Клойстерс», о длинных праздничных выходных на День независимости. И все это время Тоби сидел здесь в подвале? Нет, конечно, не все. Иначе было бы уже совсем грустно.

Я вдруг поняла, что это все из-за мамы. Если бы не ее ультиматум Финну, не было бы никакого подземного флигеля. Я бы знала про Тоби. Знала бы Финна и Тоби как неразлучную пару. И что тогда? Наверное, у нас с Финном не было бы таких близких и доверительных отношений. Я бы не думала, что я — самый главный человек в его жизни. Я бы не допустила, чтобы он так глубоко и всецело проник ко мне в сердце. И я никогда не превратилась бы в жалкую, обиженную девчонку, которая чуть не плачет из-за того, что Финн сделал эту секретную комнату не для меня.

— Но вернемся к вопросу, с которого все началось, — сказал Тоби. — Писал ли Финн мои портреты? Собственно, мы из-за этого сюда и пришли, верно? Посмотри за кушеткой.

Не глядя на Тоби, я зашла за кушетку. Там лежали какие-то доски, накрытые сверху белой простыней. Мне даже не нужно было ее убирать, чтобы понять, что это такое. Высокая стопка холстов, натянутых на деревянные подрамники. Картины Финна. Я замерла, боясь пошевелиться.

— Посмотри, — сказал Тоби.

Я взялась за краешек простыни, но не смогла ее даже приподнять. Я поняла, что не выдержу, если увижу еще одну часть жизни Финна, о которой не знала раньше.

Я покачала головой.

— Может быть, в другой раз.

Тоби кивнул с понимающим видом.

— Хорошо. — Он робко положил руку мне на плечо. — Когда будешь готова, тогда и посмотришь.

Когда мы уже собрались уходить, я заметила какой-то странный деревянный ящик на высоких ножках. Что-то вроде крошечной сцены с синим бархатным занавесом. Судя по виду, антикварная вещь.

— Что это?

— Всего лишь старый блошиный цирк. Ну а что? Любая работа почетна!

Я рассмеялась. В первый раз за весь день. Но меня действительно рассмешила его последняя фраза. Обычно так говорят люди, которые работают официантками или мусорщикам. Да и само понятие «работа» как-то совсем не вязалось с блошиным цирком.

— Это ваше?

— Ага. Раньше я выступал в парках. И на праздничных ярмарках.

— А блохи?

Он улыбнулся.

— И блохи тоже, конечно. Мои маленькие друзья.

— А где они теперь?

— Кто?

— Блохи.

Тоби посмотрел на меня как-то странно. Как будто пытался что-то понять для себя.

— Садись, — сказал он.

Замечательно. Сейчас мне придется смотреть какое-то дебильное представление, вымученно улыбаться и делать вид, что я в жутком восторге. Интересно, подумала я, может быть, Тоби спустился сюда покормить блох. Может, у них есть специальная миниатюрная клетка и крошечные мисочки для воды.

— Только не мучьте блох ради меня. — Я вытянула шею, пытаясь подглядеть, что там Тоби колдует над своим ящиком с блошиным цирком.

— За кого ты меня принимаешь?

Хороший вопрос. Я не знала, за кого мне его принимать. До сих пор не могла понять.

Тоби развернул ящик «лицом» ко мне. Это и вправду был цирк, на три арены. Как настоящий, только совсем-совсем маленький. С крошечными лесенками и велосипедом, сплетенным из проволоки. С канатом, натянутым между двумя стойками, и хрупкой трапецией для воздушных гимнастов. Я невольно улыбнулась тому, насколько искренне и непритворно Тоби включился в свое представление и вошел в роль директора цирка. Трапеция раскачивалась, крошечный велосипед медленно ехал по кругу. Тоби тихонько давал команды, хвалил блох за отличное выступление и постоянно твердил им, какие они замечательные.

— Браво! Брависсимо! — говорил он всякий раз, когда они делали все как нужно.

В конце концов он объявил, что представление закончено, и обратился к почтеннейшей публике в моем лице с просьбой поблагодарить артистов бурными аплодисментами.

Я пару раз хлопнула в ладоши и скрестила руки на груди.

— А блох-то и нет.

Тоби улыбнулся мне озорной улыбкой.

— Да, Джун. Блох нет. Это фокус. Ловкость рук.

— То есть руки у вас золотые.

Слова прозвучали откровенной насмешкой. Я и сама толком не поняла, нарочно так сделала или случайно. Но Тоби опять ничего не заметил. А если и заметил, то не подал вида.

— Да не то чтобы очень, — сказал он. — Если в чем и золотые, то только во всяких никчемных глупостях. Я не пишу, не рисую. Ни к чему полезному не приспособлен. И я не только про руки на самом-то деле. Ты посмотри на меня. Весь какой-то корявый и неуклюжий.

— Как супергерой всего с одной суперспособностью.

— Ну, на супергероя я точно не потяну. Кстати, а у тебя есть какая-то суперспособность? Наверняка должна быть.

Я задумалась, мысленно оглядев себя с головы до ног. Это было не самое увлекательное занятие. Как будто меня заставили просмотреть самый скучный раздел каталога товаров по почте. Скажем, аксессуары для ванной комнаты. Невыдающийся ум. Невыразительное лицо. Обаяния — ноль. Сексапильности — ноль. Руки — крюки.

— Сердце. Твердое сердце. — Я и сама толком не поняла, почему так сказала. — Самое твердое сердце на свете.

— Гм… — Тоби задумчиво пошевелил пальцами. — Очень полезная суперспособность. Очень нужная, да. Вопрос только в том… — Он помедлил, подбирая слова. Как будто все это было всерьез.

— В чем вопрос?

— Камень или лед? Расколется или растает?

Тоби принялся неторопливо собирать разложенный ящик, бережно подгибая на место все подвижные детали блошиного цирка. Может быть, Тоби и не был аккуратистом — если судить по тому, какой развал царил у него в квартире, — но в своем маленьком цирке он, похоже, поддерживал идеальный порядок. Я наблюдала за ним и думала: интересно, и сколько же раз он сидел здесь, в подвале, и разговаривал со своими невидимыми блохами, пока я гостила у Финна. И кстати, не Финн ли купил ему этот блошиный цирк? Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, Тоби меня ненавидит. Может быть, он ненавидит всю нашу семью. И я бы не стала его винить. Тоби закрыл ящик крышкой и защелкнул замочек, тронутый ржавчиной.

— А как вы познакомились с Финном? — спросила я.

Тоби нахмурился. Отхлебнул виски, постучал пальцем по краю бокала.

— Да что там рассказывать? Ничего интересного. Мы познакомились в изостудии. — Он подошел к книжному стеллажу. Встал, повернувшись ко мне спиной, и провел пальцем по красным кожаным корешкам. — Финн говорил, вы с ним часто ходили в «Клойстерс».

Он явно пытался увести разговор в сторону, но я была твердо намерена добиться ответа.

— Вы же говорили, что не рисуете, — сказала я.

— Да, с рисованием у меня плохо. Это был просто такой курс занятий. Лучше ты мне расскажи, что там интересного в «Клойстерсе».

— А вы разве там не были?

Он покачал головой.

Я отвернулась, чтобы он не увидел моей улыбки. Мне не хотелось, чтобы он понял, как меня радует, что Финн показал это волшебное место только мне одной.

— Расскажи, — повторил Тоби. — Мне интересно.

— Правда?

Тоби кивнул, и я принялась мысленно представлять себе «Клойстерс».

— Ну, во-первых, снаружи он выглядит не особенно впечатляюще. Но когда входишь внутрь — там все другое. Как будто ты не в Нью-Йорке. Вообще не в Америке.

Я рассказала ему, что, как только ты входишь в «Клойстерс», попадаешь в другое время. Прямиком в Средневековье. Рассказала ему о широких каменных ступенях, ведущих на главный монастырский двор. О стенах, сложенных из больших каменных блоков, точно как в средневековом замке. Тоби сидел на ковре и слушал, как я рассказываю о внутренних двориках с травяными садами, где растет медуница, и адамов корень, и окопник аптечный, и тысячелистник.

Мысленно я была там — вместе с Финном. Он растирал между пальцами лист растения, чтобы лучше почувствовать запах, и рассказывал мне об учении о сигнатурах, согласно которому Бог отметил все лекарственные растения особыми знаками — сигнатурами, — чтобы люди знали, какое растение от чего лечит. Красные растения исцеляют болезни крови. Желтые помогают при разлитии желчи. Корни определенных растений, названий которых я не запомнила, имеют форму геморроидальных шишек, почек или сердца и, соответственно, лечат те органы, на которые похожи. Финн сказал, что с точки зрения медицины это, конечно же, полный бред. Но сама идея прекрасна. Начертать свое имя на целом мире — это действительно сильный образ. Я не стала рассказывать об этом Тоби. Не стала рассказывать про нас с Финном. Я говорила о выразительных, изящных изгибах каменных арок, о вымощенных булыжником переходах, о красочных гобеленах с невообразимым количеством мелких деталей. Я ни единым словом не упомянула о Финне, но все равно, когда я посмотрела на Тоби, он плакал.

— Что с вами?

Он вытер глаза и попробовал улыбнуться.

— Не знаю. — Он невесело рассмеялся. — Кажется, со мной все и сразу.

И вот тогда в моем сердце поселилась симпатия к Тоби, потому что я хорошо понимала, что он имеет в виду. Я знала, что это такое, когда практически все в этом мире напоминает тебе о Финне. Электрички, Нью-Йорк, растения, книги, мягкие черно-белые печенюшки и тот парень в Центральном парке, игравший польку одновременно на скрипке и губной гармошке. Даже то, чего ты не видела вместе с Финном, все равно напоминает о нем. Потому что тебе сразу хочется, чтобы он тоже это увидел. Хочется взять его за руку и сказать: «Смотри». Потому что ты знаешь: ему это понравится. Он обязательно это оценит и сделает так, что ты почувствуешь себя самым внимательным и наблюдательным человеком на свете — ведь ты углядела такое чудо!

Я села на пол рядом с Тоби. Так близко к нему, что едва не касалась его плечом. Даже не знаю, сколько мы так просидели в полном молчании. Мне показалось, что очень долго. Наконец Тоби сказал:

— Ты ведь знаешь, да? Если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь мне позвонить. Все, что угодно.

Я кивнула:

— Да, вы уже говорили.

— Я хочу, чтобы ты знала: это не просто слова. Я говорю так не просто из вежливости. Ты можешь звонить мне в любое время. Как позвонила бы Финну. Просто поговорить, например. В любое время. Всегда.

Я сказала, что знаю, что это не просто слова. Но я слышала собственный голос, и это был голос, явственно говоривший, что я не буду звонить. Что Тоби — не Финн. И хотя слова Тоби звучали искренне, у меня все-таки было смутное ощущение, что он говорит это просто из вежливости.

— Мне, наверное, пора домой, — сказала я.

Тоби вызвался проводить меня до вокзала. Сказал, что можно пройтись пешком. Пока мы сидели в подвале, погода переменилась. Когда я выходила из школы, на небе виднелось лишь несколько облаков, а когда мы с Тоби вышли на улицу, все небо было затянуто серыми тучами. Мы прошли всего пару кварталов, и тут пошел дождь.

— Черт, — сказал Тоби. — А я не взял зонт.

Мы зашли в маленький продуктовый магазинчик, надеясь переждать дождь. Но когда мы давали уже третий круг по торговому залу, продавец, наблюдавший за нами из-за стойки с кассой, вышел к нам и спросил, чем он может помочь. Тоби сказал, что мы ищем мятные леденцы. Продавец поджал губы и указал на витрину с конфетами рядом с кассой.

Мы шли по городу под дождем и сосали эти ядрено-пряные мятные леденцы, которые вовсе не собирались покупать. Когда убойная пряная свежесть только еще начала проявляться, я чуть не выплюнула леденец. Но потом передумала. Иногда надо устраивать себе испытания, чтобы понять, сколько ты сможешь выдержать.

Тоби напомнил, что теперь моя очередь рассказывать историю о Финне. Я на секунду задумалась и решила, что расскажу, как однажды — в день Благодарения, когда все смотрели по телику футбольный матч, — мы с Финном потихоньку сбежали из дома, пошли в лес и там «потерялись».

— Только он и я, — сказала я. — Потому что мы оба ненавидели футбол.

Я рассказала о том, как замечательно пахло в лесу. О том, как Финн развел небольшой костерок только из тоненьких веток. Как мы сидели, смотрели на пламя, и Финн перевел мне с латинского всю «Лакримозу» из моцартовского «Реквиема», чтобы я понимала, о чем там речь, и мы с ним спели ее несколько раз — неумело, зато с душой, — пока я не выучила все слова наизусть. Финн сказал мне, что, будь его воля, он бы остался в лесу навсегда и не вернулся бы в город. Но он сам понимал, что это несбыточная мечта. А потом мы вернулись домой, и оказалось, что нас, в общем-то, и никто и не хватился. То есть дома, конечно, заметили, что нас нет, но никому и в голову не пришло нас искать. Мама оставила нам два куска тыквенного пирога со взбитыми сливками, мы их съели и никому не сказали, где были.

— Очень хорошая история, Джун.

— Ага.

Тоби начал рассказывать, как Финн однажды попытался замаскироваться, чтобы под видом обычного посетителя прийти на выставку собственных картин и послушать, что о них говорят люди. Я слушала Тоби вполуха, думая о своем, как вдруг мой рассеянный взгляд наткнулся на черную крышку канализационного люка. Я резко остановилась.

Тоби, поглощенный своим рассказом, шагал вперед, ничего не замечая вокруг.

— Эй! — крикнула я ему вслед. — А вы случайно не знаете, откуда взялись эти пуговицы? Черные пуговицы на портрете?

Тоби ушел достаточно далеко вперед, но услышал меня и остановился. Он обернулся ко мне не сразу. Сначала пару секунд постоял, а когда все-таки обернулся, вид у него был смущенный и виноватый. Сразу было понятно, что он знает, о чем я спросила.

Он подошел ко мне, взял под локоть и оттащил под козырек ближайшего подъезда, чтобы на нас не лил дождь. Потом долго и путано извинялся, но так ничего толком и не объяснил.

— Ну, хорошо, — сказал он, как будто принял какое-то непростое решение. — Но тут все сложно. — Он вышел под дождь, пару секунд постоял на краю тротуара и вернулся обратно.

— Можете не рассказывать, — сказала я, хотя не имела в виду ничего подобного.

Он ненадолго задумался и покачал головой. Потом снова вышел из-под козырька и тут же вернулся.

— Хорошо, ладно… Портрет получился хороший, да?

Я кивнула.

— А Финн так не думал. «Он еще далек от идеала. Нужно больше конкретики. Больше деталей». Вот что он говорил. И просил меня принести портрет. Я приносил его, ставил рядом с кроватью. Финн уже почти ничего не видел, с трудом отрывал голову от подушки. Если бы ты его видела… Он только об этом и говорил, Джун. Понимаешь? Только о вашем портрете. И я дал ему слово. Сказал, я сделаю все, что смогу. Что доведу его до совершенства. — Тоби склонил голову. — Ну, вот. Теперь ты знаешь.

Я представила себе эти корявые, неумело намалеванные пуговицы. Неужели Тоби и вправду считает, что они украшают картину? Лично мне в это не верилось. Наверное, Тоби заметил, какое у меня было лицо, потому что поспешно проговорил:

— Да. Я знаю. Я все испортил. Но ты просто не знаешь, как это было. В тот день. Мы с ним были вдвоем, а потом… я вдруг остался один. — Глядя на Тоби, я поняла по его лицу, что он мысленно перенесся в тот день. — Это было так тихо, так страшно. И я подумал, что надо сделать хоть что-то — и сделать правильно. Если бы я только смог… хоть раз в жизни… Но, как видишь, не смог. Не справился даже с простыми пуговицами.

Кровь стучала у меня в висках, потому что мне очень живо представилось, как это было. Финн вдруг затих — и его просто не стало. Тоби остался один, такой растерянный и беспомощный в своем безысходном отчаянии. Я закусила губу, потому что почувствовала, как напряглись уголки рта, — это означало, что я сейчас разревусь. А мне не хотелось расплакаться перед Тоби. У меня по лицу текли капли дождя, срывавшиеся с промокших волос. Тоби смотрел мне в глаза и ждал, что я отвечу. Я не хотела расплакаться перед ним. Не хотела. Но слезы хлынули градом, и их было уже не остановить.

Я рванулась бежать, но потом повернула назад. Решила, что не буду даже пытаться сдерживать слезы. Решила, что буду стоять здесь, на Мэдисон-авеню, под козырьком подъезда, и пусть Тоби смотрит. Пусть знает, что я тоскую по Финну не меньше его самого. Слезы текли и текли и никак не кончались. Все, что до этой минуты я подавляла в себе, слепив в тугой, жесткий комок, втиснутый глубоко в сердце, теперь прорывалось наружу. Я уже не стеснялась — ревела в голос, сотрясаясь от рыданий, и ждала, что Тоби сейчас сбежит или затолкает меня в такси, но он не сделал ни того, ни другого. Он шагнул ко мне, обнял, прижал к себе и положил голову мне на плечо. Так мы и стояли, обнявшись, у входа в какой-то подъезд на Мэдисон-авеню, и в какой-то момент я почувствовала, что Тоби тоже плачет. Щелканье мятного леденца Тоби о его зубы, пронзительный визг тормозов, шум дождя, бьющего по козырьку подъезда, — все это сливалось с нашими безудержными рыданиями, создавая особую музыку, наполнявшую собой все. Она превратила весь город в хор, выпевающий нашу печаль, и чуть погодя боль начала отступать. А на ее место пришло облегчение.

Когда мы отодвинулись друг от друга, я не смогла посмотреть Тоби в глаза.

И услышала, как он прошептал:

— Прости. — Услышала, как он сказал: — Я не художник, Джун. Прости меня… за все.

Я еле заметно пожала плечами. Потом выплюнула на ладонь леденец и швырнула его на землю.

— Какая все-таки гадость эти мятные леденцы.

Тоби улыбнулся.

— Ага.

Но он не выплюнул свою конфету. Оставил ее во рту, где она, вероятно, жгла ему язык, пока полностью не растворилась.

37

Это было уже поздно ночью. В тот же самый день. Дома уже все спали. Я сидела на кухне, держа на коленях раскрытую «Книгу дней», и шептала в телефонную трубку, прикрывая ее ладонью.

— Я позвонила сказать, что я все это выдумала.

— Да… ага. Что? — Голос у Тоби был сонный, как будто он крепко спал, а я разбудила его своим звонком.

— Эту историю. Мою историю про Финна. Я ее выдумала.

— А, это ты, Джун. Привет. А сейчас сколько времени?

— Да, уже поздно. Простите, что разбудила.

— Я не спал. Просто валялся тут с бренди. Тихий вечер дома.

Я рассмеялась с закрытым ртом, стараясь не шуметь. Дотянулась до дверцы кухонного шкафа рядом с посудомойкой. До узкого шкафчика, где родители хранили бутылки со спиртным. Бренди там тоже был. Я достала бутылку, поставила ее на пол рядом с собой и постучала пальцем по крышке.

— Но я все равно должна вам историю.

— А ты уверена, что та история была выдумкой? Я, например, поверил каждому слову.

Я улыбнулась, хотя понимала, что Тоби, скорее всего, надо мной насмехается.

— Да ладно!

— Нет, правда. Очень хорошая история. И содержание, и исполнение. Замечательная проработка деталей. Оценка «отлично». — Тоби тоже говорил шепотом, хотя был в квартире один.

Пару секунд мы помолчали, а потом Тоби сказал:

— Знаешь, Джун, ты ничего мне не должна. Если не хочешь рассказывать, то не надо. — Мне было слышно, как он глотнул бренди.

Я открыла свою бутылку, макнула туда палец и облизала его.

— Нет. Я хочу рассказать. В следующий раз.

Конечно, я не могла видеть Тоби. Но буквально почувствовала, как он улыбнулся.

— Приезжай когда хочешь. В любое время. Ты ведь знаешь, да? Если тебе что-то понадобится…

Мне вдруг подумалось, что, если бы я тонула в открытом море, Финн был бы как крепкий, сверкающий на солнце деревянный корабль, чьи паруса всегда ловят ветер. А Тоби? Тоби, скорее всего, был большим ярко-желтым надувным плотом, который может перевернуться в любой момент. Но, может быть, он был бы рядом. Я уже начинала об этом задумываться.

Я кивнула и поднесла бутылку ко рту. Бренди обожгло горло, и на мгновение мне показалось, что у меня внутри вспыхнул пожар. Или произошло извержение вулкана.

Я прошептала:

— Я знаю.

Мы опять замолчали.

— Ну, ладно… Спокойной ночи, — сказала я.

— Приятных снов, Джун.

Я легла на спину, прямо на холодный линолеум на полу и прижала телефонную трубку к груди. В тишине раздавалось лишь тиканье желтых часов, висевших на стене над раковиной. Так прошло две-три минуты, а потом в темной кухне прозвучал голос, назвавший меня по имени:

— Джун.

Я поднесла трубку к уху.

— Да?

— Иди спать.

— Хорошо, — прошептала я. — И вы тоже.

И повесила трубку, оставив Тоби совсем одного в квартире Финна.

Я не знала, как скрепить обещание с мертвым. С живым — все понятно. Надо взять острые ножницы и сделать крошечный разрез на одежде. Это должна быть не старая ненужная тряпка, а что-нибудь новое и красивое. Что-то такое, что ты носишь часто и за что тебе может влететь, если мама узнает, что ты испортила эту вещь. Разрез может быть где угодно. На изнанке подола или под мышкой. И он может быть очень маленьким, едва заметным. Тут нужна определенная сноровка: научиться делать совсем-совсем маленькие разрезы. Таковы правила, которые мы с Гретой придумали, когда были маленькими. Когда нам еще было страшно скреплять обещания кровью.

Я поднялась с пола и вытащила из домашней «доски объявлений» булавку, на которой держалась открытка с видом Майами-Бич. Саму открытку я положила на стол. Потом проколола себе указательный палец и надавила. Капелька крови была похожа на крошечный драгоценный камушек. Я еще раз прочла письмо Финна и прижала палец к странице — прямо посередине листа.

Финн был прав. Тоби остался совсем один. Но теперь все решено. Он больше не будет один. Теперь у него есть я.

38

Март уходил, словно кроткий ягненок. Точно как в поговорке. Деревья пока оставались голыми, и в самых дальних углах больших автостоянок еще сохранились остатки снега, но было уже понятно, что зима миновала.

В городе уже начали появляться афиши «Юга Тихого океана». Их решили развесить заранее: если билеты раскупят, еще будет время добавить в программу несколько дополнительных номеров. Конкурс дизайна для этой афиши выиграла Бинз. Она изобразила начальные буквы слов — Ю, Т и О — в виде изогнутых пальм, а общий контур плаката был сделан в форме традиционной полинезийской хижины. Получилось очень симпатично. Бинз здорово постаралась. Я решила, что непременно скажу ей об этом, когда мы увидимся в следующий раз.

Весна уже чувствовалась во всем, и только родители не разделяли всеобщего воодушевления. У них начался самый сложный и суматошный этап подачи налоговых деклараций. Седая прядь в маминых волосах становилась все толще, папа в какие-то дни вообще забывал бриться, а мы с Гретой шутили, что нам грозит крайне тяжелое отравление мультиварочным рагу — очень опасное состояние, когда концентрация бульона в крови достигает таких масштабов, что кровь превращается в мясную подливу.

Сразу после уроков я пошла в банк.

Поталь — настоящее листовое золото — стоит дорого, но хорошая золотая краска смотрится ничуть не хуже, зато стоит намного дешевле. Я заранее сходила в художественный салон и купила крошечный пузырек золотой краски и тонкую кисточку. Они лежали в боковом кармане рюкзака вместе с ключом от банковской ячейки.

На этот раз мистер Циммер не сказал ни слова о СПИДе. Он встретил меня, как нормальный служащий банка встречает клиента, и сразу отвел в хранилище.

— Через полчаса мы закрываемся, — сказал он, взглянув на часы у себя на руке. — Я постучусь и заранее предупрежу, чтобы ты успела убрать все на место.

— Спасибо, — ответила я.

Я положила картину на стол и притронулась пальцем к каждой из пяти пуговиц. Они уже не казались такими уродскими. Теперь, когда я знала историю этих пуговиц, они стали даже красивыми. Как сверкающие черные жемчужины. Потом я медленно провела пальцем по контуру черепа на руке Греты.

Я поставила картину, прислонив ее к стене, и улыбнулась девочкам на портрете. Финну бы точно понравилось то, что я собиралась делать. Я достала из рюкзака краску и кисточку. Крышка на пузырьке с краской была закручена очень плотно, и пришлось с ней повозиться. Как только я сняла крышку, по комнате разлился легкий запах свежей краски — запах, напоминавший о Финне. Я вдохнула поглубже, потом аккуратно опустила кисточку в краску, сняла излишки, прижав кисточку к ободку пузырька, и замерла перед портретом. Мне вдруг стало страшно прикасаться к картине кистью. Но я знала Финна. Я не уподоблялась тем людям, которые пытались закончить за Моцарта его «Реквием». Я знала, что Финн бы меня одобрил.

И я поднесла кисть к холсту. Провела тонкую, легкую линию вдоль одной пряди моих волос на портрете. Потом подкрасила одну прядку у Греты. Отступила на пару шагов, чтобы посмотреть, что получилось, — как всегда поступают художники. Наклонила голову набок, как непременно делал Финн, когда оценивал свою работу. Мне не хотелось, чтобы мои художества были слишком заметны. Я знала, как легко можно увлечься и переборщить. Я опять окунула кисточку в краску и попыталась представить, что Финн ведет мою руку, легонько касаясь ее и направляя. Кончик кисти медленно заскользил вниз, оттеняя позолотой прядь моих нарисованных волос — волос, созданных Финном. Насколько внимательно Финн смотрел на меня настоящую, создавая другую меня? Что он видел? Замечал ли он, что, приезжая к нему, я всегда красила губы ярко-розовым блеском? И как я рассматривала его босые ноги, пока он работал за мольбертом? Знал ли он, что творится у меня в душе? Мне хотелось бы думать, что нет. Мне хотелось бы думать, что я все же смогла это скрыть.

Я оттенила еще несколько своих прядей, потом — еще несколько прядей Греты. Вновь отступила на пару шагов. Я хотела добиться чего-то похожего на крылья ангелов с позолоченных миниатюр из старинных рукописных книг, хранившихся в «Клойстерсе». Я не пыталась скопировать те узоры, потому что у нас с Гретой не было крыльев, а были всего лишь обыкновенные волосы. Но мне хотелось добавить картине сияния. Хотелось, чтобы она излучала свет. Чтобы краски звучали, как песня о Финне. И о том, как сильно я его любила. Я хотела того же, чего хотел Тоби, когда рисовал свои пуговицы.

Я закрыла пузырек с краской, плотно завинтив крышку, завернула кисточку в лист бумаги и убрала все обратно в рюкзак. Теперь мы все были на этом портрете. Все трое. Грета, Тоби и я.

И еще волк. Убирая портрет в металлическую коробку, я разглядела его краем глаза. Волк никуда не исчез. Он по-прежнему здесь. Затаился в тени негативного пространства.

39

— А в чем ты пойдешь?

Я оглядела себя.

— Э… В бордовой юбке и сером свитере.

— Да нет, бестолочь. На вечеринку. В субботу.

— Не знаю. А что?

— Бен спрашивал, будешь ли ты в субботу.

Я закатила глаза.

Мы стояли на улице, ждали школьный автобус, который изрядно опаздывал. Грета выглядела усталой. В тот день она не накрасилась и даже толком не причесалась, просто собрала волосы в узел и кое-как заколола на затылке. Несколько дней назад у нее порвалась лямка рюкзака, с которым она обычно ходила в школу, и ей пришлось взять свою старую «детскую» сумку со Снупи и Вудстоком.

— А почему ты решила, что мне вообще интересен Бен Деллахант? Я его едва знаю.

Грета тяжело вздохнула:

— Ты безнадежна.

— Нисколько.

Она надула губы, уперла руки в бока и уставилась на меня.

— Может быть, я пытаюсь тебе помочь. Это тебе в голову не приходило?

— Нет.

Я заметила странное выражение, промелькнувшее в глазах Греты. Как будто она хотела что-то сказать, но не смогла.

— Ладно, как хочешь, Джун. Как. Хочешь. Ты… ты…

— Что?

— Ничего.

— Может, тебе самой стоит подумать о том, что надеть на вечеринку, — сказала я. — Ты, может быть, тоже выглядишь не очень-то.

Грета резко обернулась и прожгла меня убийственным взглядом.

— Я знаю, что тебя не было на репетиции в понедельник. Ты нас обманула, Джун! Наврала маме и мне! Думаешь, что никто никогда не узнает, куда ты ходишь? Ты правда считаешь, что твою страшную тайну никто никогда не раскроет?

Она буквально кричала на меня. Прямо на улице. Это было так неожиданно, так непонятно. Словно рядом взорвалась бомба. Я испуганно замерла. А потом Грета резко умолкла, повернулась ко мне спиной, отошла от меня и встала с другой стороны клена. Она прислонилась спиной к стволу, так что мне было ее не видно. Я видела только носок ее ботинка, раздраженно стучащий по земле. Мы прождали автобус еще минут пять, и все это время я смотрела, как Грета стучит ботинком по земле, словно передавая какое-то сообщение азбукой Морзе.

В тот вечер родители вернулись с работы пораньше. Грета сказала, что репетиции не будет, и мама с папой решили, что, раз такой случай, было бы здорово устроить настоящий семейный ужин. Хорошо, что в тот день я тоже была дома и не поехала в город. Я иногда забываю, как сильно скучаю по маме с папой в этот их затяжной период подачи налоговых деклараций. И только когда происходит «воссоединение семьи», я вспоминаю, как это здорово, когда родители дома и мы что-то делаем вместе. Если я ужинаю одна, то просто плюхаю в миску порцию мясного рагу из мультиварки, а когда мама дома, она жарит чесночный хлеб, делает салат и кладет каждому в тарелку сметану. И это уже больше похоже на настоящую еду, а не на тупую кормежку.

Когда родители пришли домой, мы с Гретой делали уроки на кухне, сидя на противоположных концах стола. Грета отгородилась стеной из учебников, чтобы вообще меня не видеть. Но когда вошел папа, она положила учебники на стол.

— Угадайте, что я принес, — сказал папа, радостно улыбаясь и поднимая над головой пакет из «Калдора».

— Что там? — спросила я.

— Угадай.

Грета прищурилась, глядя на пакет.

— «Тривиал Персьют», — сказала она.

— М-да… — протянул папа с разочарованным видом. — Ну, что же. Вы правильно угадали.

Он, похоже, и вправду слегка огорчился, что не получилось никакой интриги. Но как только открыл коробку, сразу повеселел. Я так думаю, мы оставались последним семейством во всей стране, у кого еще не было «Тривиал Персьют». Папа никогда не спешил покупать новинки. Он всегда говорил, что умные люди не хватают вещи сразу, а ждут, пока цены понизятся.

— Ну что, сыграем? — спросил он, высыпая на стол разноцветные дольки.

Хотя был будний день, и назавтра родителям нужно было идти на работу, а нам с Гретой — в школу, мы играли допоздна. Все вчетвером. Мама сделала попкорн и растворимый холодный чай — очень сладкий, с лимонным привкусом.

Мы уже очень давно не играли все вместе в настольные игры, и родители, кажется, по-настоящему увлеклись. И хотя за весь вечер Грета ни разу на меня не взглянула, мне все равно было весело.

— «Кто играл роль стареющего ковбоя родео Джуниора Боннера?» — прочла Грета вслух, и мама тут же ответила.

— Стив Маккуин, — сказала она, не задумавшись ни на секунду.

Я ответила на несколько вопросов по естественным наукам, типа «Какой химический элемент обозначается символом Fe?» или «Как по-научному называется Северное сияние?». Но в основном вопросы были действительно сложные. Самой забавной оказалась категория «Спорт», где на самом деле вопросы касались спиртных напитков. Грете достался вопрос «Что придает черноту „Черному русскому“»? Она ответила на него без труда. Ответ был: «Калуа» или «Тиа Мария», — и Грета знала названия обоих ликеров.

В итоге выиграл папа. На вопросе по истории.

— «В 1962 году Великобритания и Франция подписали соглашение о совместном строительстве чего?» — спросила Грета.

— Э… «Конкорда»? — сказал он.

Мы все застонали, а папа растерянно заморгал.

— Я что, выиграл? Я правда выиграл?

Мама пошла спать, Грета умчалась в гостиную — звонить подружке, а мы с папой остались сидеть на кухне. Зачитывали друг другу вопросы с игровых карточек и попивали холодный чай до тех пор, пока у обоих не начали слипаться глаза. Время от времени нам попадались вопросы типа «Кто такой престидижитатор», и я каждый раз вспоминала Тоби.

— Папа?

— Погоди, я возьму новую карточку.

— Нет. У меня настоящий вопрос. Не по игре.

Он кивнул.

— Ну, давай свой вопрос.

— А ты знал… близкого друга дяди Финна? — Я едва не поперхнулась на этом дурацком «близком друге», но все же сумела не выдать себя.

Папа оглянулся на дверь в коридор, словно чтобы удостовериться, что мама и в самом деле ушла спать. Потом повернулся обратно ко мне.

— Встречался с ним пару раз. Когда они только-только сюда переехали. Лет восемь назад, может, девять. А что ты хотела о нем узнать?

— Просто мама… Она, похоже, его ненавидит. А мне непонятно, как Финн мог быть с кем-то настолько плохим.

Папа взял свою круглую фишку и перевернул ее, стряхнув разноцветные дольки на стол. Потом подобрал их, снова поставил на фишку и тяжко вздохнул.

— Ну, хорошо. Я тебе кое-что расскажу, но ты, пожалуйста, не принимай это все близко к сердцу. И я тебя очень прошу, не пересказывай маме то, что сейчас от меня услышишь. Договорились? — Я кивнула, и он продолжал: — Я не хочу, чтобы ты думала, что твоя мама… Я хочу, чтобы ты поняла причины.

— Хорошо.

— Ты видела маму и Финна уже взрослыми, самостоятельными людьми. И они казались такими разными, что иногда даже не верилось, что они брат и сестра, так? Твоя мама — бухгалтер. А Финн — художник, богема и все такое. Но так было не всегда. В детстве и ранней юности они были практически неразлучны. Ты же знаешь, твой дед — военный. Они постоянно переезжали с базы на базу, и часто бывало, что там вообще не было других детей. Я не особенно разбираюсь в искусстве… Ну, ладно — я совершенно не разбираюсь в искусстве… но твоя мама здорово рисовала. У нее был настоящий талант. Она кое-что мне рассказывала. Как они с Финном уходили куда-нибудь на природу и весь день рисовали. Ты знала об этом? Она тебе говорила?

Я покачала головой.

— Я вообще первый раз слышу, что мама умеет рисовать.

— Вот именно.

Мне вспомнился альбом для набросков, который Финн подарил маме на день рождения. И какое у мамы было лицо, когда она развернула подарок.

— Знаешь, у нее до сих пор сохранилась жестяная коробка с акварельными красками. Еще с тех времен, когда они с Финном вместе рисовали. Она говорила, что у них были большие планы. Они собирались вместе уехать в Нью-Йорк и стать настоящими художниками. Они постоянно это обсуждали, как будто все это было по-настоящему. Как будто однажды это и вправду произойдет. Ты знаешь Финна. Когда он о чем-то говорил, ты просто не мог в это не верить. И твоя мама тоже поверила, что он обязательно придумает, как воплотить их мечты в жизнь. А потом он просто взял и уехал. Один. Да, он был очень молод… всего семнадцать… но маму это убило. Финн оставил записку, в которой писал, что вернется. Что обустроится в Нью-Йорке и сразу же выпишет туда маму. Но этого было мало. Мама никак не могла свыкнуться с мыслью, что Финн ее бросил. Он путешествовал по всему миру. Париж, Лондон, Берлин. Слал маме открытки, в которых рассказывал о своих выставках. Она говорила, что лучше бы он не писал ей вообще. А потом он вернулся. И действительно поселился в Нью-Йорке. Но к тому времени мы уже были женаты. У нас уже появились вы с Гретой, а твоя мама давно забросила рисование. Много лет не брала в руки кисти и карандаши. На первую встречу с Финном мы поехали вместе, и мама, я помню, была вся в таком радостном предвкушении… Я могу ошибаться, но мне кажется, втайне она надеялась, что теперь у нее наконец будет шанс по-настоящему заняться искусством. И мы переедем в Нью-Йорк, и они с Финном снова начнут рисовать. Вместе, как раньше.

Я могу ошибаться, но мне показалось, что папе больно об этом говорить. Он снова перевернул свою фишку, стряхнул дольки на стол, но на этот раз не стал их собирать.

— В тот день мы поехали в город и встретились с Финном в кафе. Но он был не один. С ним был Тоби. И как только Данни увидела их вдвоем, вся ее радость мигом сошла на нет. Тогда я не понял, в чем дело. Тоби казался вполне нормальным. Может быть, чуточку странным, но вполне милым. Но твоей маме он сразу не понравился. Потом она говорила мне, что Финн писал ей о Тоби. Рассказывал о его прошлом. Я не знаю подробностей, но, похоже, у Тоби были какие-то крупные неприятности. Она постоянно об этом твердила. Что Тоби — никчемный человек, совершенно не пара Финну. Что он использует Финна. А когда Финн заболел… Она сразу решила, что во всем виноват Тоби. Из-за него Финн стал ленивым, перестал рисовать и отдалился от своей семьи. И вдобавок ко всему Тоби заразил Финна СПИДом. Мне кажется, Данни вбила себе в голову, что, если бы не Тоби, у них с Финном все было бы по-другому. Она всегда говорила, что Финн заслуживает лучшего. Но я, честно говоря, не думаю, что ее неприязнь как-то связана с прошлым Тоби. Он мог бы быть лауреатом Нобелевской премии и все равно не понравился бы твоей маме. Я думаю… — Папа опустил голову и принялся передвигать по столу разноцветные пластмассовые треугольники. — Я думаю, ей было неловко и стыдно за то, как все обернулось. Что она стала бухгалтером, вышла замуж за скучного счетовода и живет в тихом унылом предместье. Вот Финн: яркая личность, именитый нью-йоркский художник, со своим шикарным английским бойфрендом. И она: скромный бухгалтер из пригорода, мать двоих детей со своим совершенно обыкновенным и отнюдь не шикарным мужем.

На этот раз в папином голосе явственно прозвучала обида.

— А ты видел мамины рисунки?

— Только раз. Мне показала их бабушка Уэйсс. Твоя мама об этом не знала. Бабушка Уэйсс говорила, что чувствует себя виноватой перед Данни — виноватой, что Данни не получила возможности заняться тем, чем хотела. Я бы сказал, что она рисовала не хуже Финна. Может быть… я, конечно, не специалист… но мне кажется, что даже лучше.

Я подошла к холодильнику, достала пакет молока и разлила по стаканам — себе и папе.

— Не думаю, что мама тебя стыдилась.

Он улыбнулся.

— Спасибо, Джуни. Может, ты и права.

Потом мы какое-то время сидели молча. Каждый пил молоко и думал о чем-то своем.

— Папа?

— Да?

— А как же Финн стал моим крестным? Если мама так на него сердилась?

— Нет, на Финна она не сердилась. Как можно сердиться на Финна?! Она злилась на Тоби. Только на Тоби. И Финн стал твоим крестным, когда тебе было уже пять лет. Ты не знала? Твоя мама постоянно думала о Финне. И продолжала надеяться. Потом Финн стал писать, что собирается поселиться в Нью-Йорке. Но ни разу не упомянул, что поселится там вместе с Тоби. Просто писал, что собирается возвращаться из Англии. Думает купить квартиру в Нью-Йорке. Вот тогда-то она и предложила ему стать твоим крестным, и он был на седьмом небе от счастья. Помню, мы еще посмеялись, потому что он написал, что постарается приехать как можно скорее. Как будто дело не терпело отлагательств. — Папа на миг умолк, словно погрузившись в воспоминания. — Может быть, твоей маме казалось, что, если устроить все так, чтобы Финн стал твоим крестным, это удержит его рядом с ней. Как-то привяжет к нашей семье. А самому Финну, мне кажется, все это виделось по-другому. Возможно, он думал, что они с Тоби оба станут твоими крестными. И Тоби тоже станет членом семьи, и все будут жить дружно и счастливо. А может быть, я говорю ерунду. Потому что уже очень поздно и я почти сплю.

Он широко зевнул, всем своим видом давая понять, что ему и правда хочется спать. Взял со стола наши стаканы из-под молока и отнес их в раковину. Потом посмотрел на меня и сказал:

— Ну что, открылись все тайны Вселенной?

Я улыбнулась:

— Если не все, то хотя бы часть.

40

На следующий день я сидела в автобусе в гордом одиночестве на заднем сиденье. Я нашла чистый лист в тетради по английскому, что было — вернее, даже особенно и не искала, потому что я мало пишу на английском. Если ты прочитала «О мышах и людях», зачем записывать в тетрадке, что Джордж и Ленни крепко дружили и что смерть Ленни была неизбежна? Ты и так это знаешь и помнишь. Такое не забывается.

Я взяла ручку и написала на чистом листе:

«Позаботиться о Тоби…

Этап 1: Звонить ему и приезжать в гости, когда будет возможность.

Этап 2: Придумать что-то прекрасное и необычное (в работе)».

В тот день я ушла из школы пораньше. Решила рискнуть и прогулять труд и самоподготовку, чтобы успеть на электричку в 13.43. Тоби встретил меня в пижаме и пушистом синем махровом халате, в котором напоминал Коржика из «Улицы Сезам». Мне показалось, что его огромные глаза стали еще больше.

— Прошу прощения, у меня тут холодрыга. Но ты заходи. Я всегда рад тебя видеть.

С моей точки зрения, в квартире было совсем не холодно, но я ничего не сказала. А вот за что точно следовало бы извиниться, так это за беспорядок в гостиной. Повсюду стояли грязные тарелки, стаканы и чашки, кассеты валялись отдельно, их коробки — отдельно, и я насчитала как минимум три пепельницы, переполненные окурками и использованными чайными пакетиками. Вообще-то я не особенно заморачиваюсь на таких вещах, но раньше у Финна всегда царил идеальный порядок, а теперь все здесь казалось другим. Как будто это была чья-то чужая квартира.

Я взяла пару тарелок и хотела отнести их в кухню.

— Не надо, — сказал Тоби. — Оставь. — Отобрал у меня тарелки и поставил обратно на журнальный столик.

— Да мне нетрудно. Могу помочь прибраться.

— Я знаю. Но это мой беспорядок. — Он вдруг резко умолк и оглядел комнату. Похоже, он что-то для себя понял и бросил на меня виноватый взгляд.

— Тебе неприятно, да? — спросил он тихо-тихо. — Неприятно на это смотреть?

Я пожала плечами.

— Ты права. Просто ужас. — Он робко улыбнулся. — Финн бы меня убил, если бы увидел.

«Нет, не убил бы», — подумала я.

— Ладно, давай наведем здесь порядок, — сказал Тоби.

Почти час мы потратили на посуду. Я собирала по всему дому тарелки, чашки, маленькие рюмки из красного хрусталя и относила их в кухню, где Тоби их мыл. Закончив со сбором посуды, я уселась по полу в гостиной и принялась разбирать кассеты, чтобы правильно разложить их по коробкам.

— Вот за это Финн бы вас точно убил, — сказала я, когда Тоби вошел в комнату, на ходу вытирая руки зеленым клетчатым полотенцем.

— Знаю.

Он сел на пол рядом со мной и тоже принялся разбирать кассеты. Я украдкой наблюдала за ним. Поначалу меня напрягала мысль, что многие вещи, которые мне нравились в Финне, возможно, были позаимствованы у Тоби. Это казалось неправильным, очень неправильным. Но теперь я уже начинала задумываться о том, что это, возможно, не так и плохо. Может быть, что-то получится и в обратную сторону. Если как следует присмотреться, может быть, удастся заметить, как в Тоби проглядывает дядя Финн.

Тоби поставил на место кассеты, которые мы уже разобрали, и посмотрел на меня. Потом улыбнулся и включил магнитофон. Музыка наполнила все пространство. Очень красивая и сложная пьеса для классической гитары. Сперва я решила, что это Бах. Что-то очень знакомое. Мне казалось, я слышала эту музыку раньше. Может быть, Финн ставил мне эту запись, когда я была у него в гостях.

— Что это? — спросила я.

— Тебе нравится? — Тоби взял с полки еще одну кассету.

— Да. Она такая… — Я на секунду задумалась, подбирая нужное слово. Мне хотелось сказать что-нибудь умное. — Замысловатая.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Заумная — это плохо. А замысловатая — хорошо. Так что это?

— Это я раньше такое играл.

— Вы?!

Он кивнул.

— Но тут вроде звучит две гитары. Или даже три.

— Так в том-то и фокус. Она поэтому такая сложная. Золотые руки, помнишь?

Я посмотрела на Тоби — такого нескладного, длинного, едва помещавшегося в синем кресле Финна. Теперь я была с ним знакома, но совершенно не знала, что это за человек. Я уже начала понимать, почему Финн был с ним. Начала понимать, что Тоби есть что отдать. А что есть у меня? Что у меня может быть? Похоже, я обречена оставаться посредственностью. Как Сальери в «Амадее». Сальери, который знает, что ничего собой не представляет и что ему никогда не сравниться с Моцартом. И вдобавок ко всему он был злодеем. И в итоге все его возненавидели.

— Да, золотые, — пробормотала я, глядя в сторону.

Я сказала Тоби, что мне нужно в ванную, а сама пошла в спальню и принялась рыться в шкафу и в комоде. Сама не знаю, что я там искала. Может быть, что-то такое, чего просто не существовало. Какое-нибудь крошечное подтверждение, что все те часы, которые мы провели вместе с Финном, значили для него так же много, как они значили для меня. Ничего даже близко похожего я не нашла и зачем-то достала из третьего ящика снизу пару семейных трусов. Развернула их перед собой, держа двумя руками и пытаясь понять, чьи они.

— Если хочешь взять что-то себе, бери. Не стесняйся.

Я резко обернулась. В дверях стоял Тоби, прислонившись плечом к косяку. Он посмотрел на синие трусы, которые я держала перед собой развернутыми наподобие карты.

— Я бы сказал, что мое исподнее, — не самый удачный выбор, но если надо, бери. Мне не жалко.

Я чуть со стыда не сгорела. Лицо вспыхнуло так, что казалось, оно и вправду сейчас загорится. Я быстро скомкала трусы и положила на крышку комода.

— Извините меня, я… — На глаза навернулись горячие слезы, и я уставилась в пол.

— Эй, — сказал Тоби. — Все хорошо. Не расстраивайся.

Он прошел в комнату и присел на краешек кровати на стороне Финна. Легонько похлопал рукой по покрывалу, приглашая меня сесть рядом. И я села, не глядя ему в глаза. Тоби приобнял меня за плечи, и я сама не заметила, как положила голову ему на грудь. Мы сидели так в полутемной комнате долго-долго. И за все это время никто из нас не произнес и слова. Я смотрела на фотографии на тумбочке Финна. Тоби на снимке был таким молодым и по-своему даже красивым — с большими темными глазами и растрепанными волосами. Я прижалась к нему теснее и почувствовала, как его объятия сделались крепче. Мне вдруг стало так хорошо и спокойно. Тоби был таким теплым и добрым и, как ни странно, почти родным. И печальным. Как я сама.

— Знаешь, я много думал… — тихо сказал Тоби. — Ты же знаешь, что я умираю, да?

Раньше он не говорил ничего подобного. Такого важного, определенного и безысходного. Я буквально оцепенела. Как будто мне в голову залили холодный, мгновенно застывающий бетон, который заполнил все крошечные закоулки, где я хранила свои «может быть».

— Да, знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Наверное, да.

— Скажи мне.

— Это значит, что скоро вас здесь не будет.

Тоби кивнул.

— Да, и это тоже. Но еще это значит, что я могу делать все, что хочу. Понимаешь? Мы можем делать все, что хотим. — Мы с ним сидели обнявшись в полутемной спальне, на незастеленной кровати, и на мгновение мне подумалось, что он имел в виду секс. Я так выразительно на него посмотрела, что он сразу отпрянул. Так резко, что я едва не свалилась с кровати. Он сложил руки на груди и сказал: — Нет-нет-нет. Ни в коем случае. Господи, Джун, неужели ты подумала…

— Что за пошлые у вас мысли?

Этому фокусу я научилась у Греты. Когда у тебя возникают дурацкие мысли, нужно повернуть дело так, чтобы твой собеседник решил, что это ему в голову приходят всякие гадости, а ты сама вся такая прекрасная, в белом пальто.

Тоби слегка расслабился.

— Нет, я серьезно, Джун.

Я поднялась и подошла к комоду. Взяла в руки стеклянное пресс-папье, провела пальцем по гладкой прохладной поверхности. Я думала о том, сказал Тоби. О том, что мы можем делать все, что захотим. Мне было не очень понятно, что он имеет в виду.

— Вы только не обижайтесь, но я-то не умираю.

— Нет. Но что с тобой может случиться плохого? Меня могут посадить в тюрьму или выслать из страны. Но теперь это уже не имеет значения. Я свободен. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Вот и скажи мне, Джун. Что бы ты сделала, если бы могла делать что хочешь? Все, что угодно.

Так вот, с ходу, я не смогла ничего придумать. И Тоби, кажется, не понимал, что у меня тоже могут быть крупные неприятности. Да, меня вряд ли посадят в тюрьму, но мне может так влететь от родителей, что мало не покажется.

— Ну, не знаю. Мысль, вообще, интересная. Я подумаю и скажу, хорошо?

— Конечно, подумай. Вопрос-то серьезный.

— Тоби?

— Да?

— А скоро — это когда?

Обычно я не задаю подобных вопросов. Есть вещи, которые лучше не знать. Вот Грета всегда хочет знать все-все-все и во всех подробностях. Но я понимаю, что не всякое знание полезно. «Многие знания умножают печали». Однако сейчас был особенный случай. Я должна позаботиться о Тоби. А для этого нужно знать о нем как можно больше.

Тоби пожал плечами.

— Я не любитель ходить по врачам. Я их боюсь. — Он на миг умолк и добавил преувеличенно оживленным, беспечным тоном: — День прожит — и славно. Лучше меньше, да лучше.

Тоби протянул руку к пачке, лежавшей на тумбочке с его стороны кровати, и вытащил две сигареты. Я улыбнулась, потому что уже несколько дней тренировалась на заднем дворе, когда никого не было дома. Я села на кровать, запрокинула голову и глубоко затянулась. Дым был теплым и мягким, словно пуховое одеяло, укрывшее меня изнутри.

— Финн как будто и не особенно горевал, что умирает, — сказала я. И это была чистая правда. Финн всегда оставался спокойным, вплоть до нашей последней встречи уже перед самым концом.

— А ты разве не знаешь? В том-то и весь секрет. Если живешь так, как хочешь, если всегда остаешься собой и окружаешь себя только хорошими, самыми лучшими людьми, то умирать совершенно не страшно.

— Как-то это не логично. Если человек счастлив, ему хочется жить долго-долго, разве нет? Хочется быть счастливым как можно дольше. Целую вечность. — Я стряхнула пепел в красивую керамическую тарелку, которую Тоби использовал вместо пепельницы.

— Нет, все как раз наоборот. Несчастливые люди хотят жить долго, потому что считают, что не сделали всего, что хотели сделать. Считают, что многого не успели. Потому что им не хватило времени. Они считают себя обделенными. Считают, что им чего-то недодали.

Тоби выставил руки перед собой ладонями наружу, как будто прижал их к невидимому стеклу.

— Полируем туда-сюда. — Он принялся гладить ладонями воздух плавными круговыми движениями, то одной, то другой рукой попеременно. — Что-то я очень мудреное сказанул. Прямо-таки чувствую себя великим учителем. Этаким мистером Мияги из «Малыша-каратиста».

Я рассмеялась, потому что даже представить не могла, что Тоби смотрит такие фильмы. Но потом снова задумалась над его словами. Я действительно не понимала такого подхода, однако в какой-то момент мне показалось, что я почти ухватила суть. Что-то мелькнуло в сознании, какая-то смутная мысль, но я не сумела ее удержать.

— А вы сами? — спросила я.

— Что — я сам?

— Вы не считаете, что вам чего-то недодали?

Тоби поднес сигарету к губам, глубоко затянулся и медленно выдохнул дым.

— Я думаю, что отношусь к той очень немногочисленной группе людей, которые не ждут, когда в их истории раскроется смысл и суть. Если бы моя жизнь была фильмом, я бы давно ушел из кинотеатра.

— А я бы не ушла.

— Это потому, что ты не видела первую половину.

— Тогда расскажите. Расскажите мне все.

Тоби нахмурился и провел рукой по волосам.

— В другой раз, хорошо? Как-нибудь в другой раз. Слушай, погода сегодня отличная. В кои-то веки ты не привезла с собой дождь. — Он улыбнулся, давая понять, что это шутка. — Может, пойдем прогуляемся?

Я сразу поняла, что никогда не узнаю подлинную историю жизни Тоби. Другого раза не будет. Все, что происходило между мной и Тоби, происходило здесь и сейчас. Больше у нас не было ничего. Только здесь и сейчас. И еще Финн. Конечно, у нас был Финн. Но никакой общей истории и никакого будущего: только разрозненные кусочки — и несколько месяцев впереди. И знаете, это было совсем неплохо. Это значило, что все можно сделать как надо. По-настоящему правильно. Именно так, как должно быть.

— Вы прямо в этом пойдете? — спросила я, указав пальцем на пушистый синий халат.

— Только если тебе хочется, чтобы я так пошел, — сказал он шутливым тоном. Я встала и вышла из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы Тоби мог переодеться.

Каждый раз, когда я бываю в городе, у меня возникает стойкое ощущение, что я здесь чужая и что это сразу бросается в глаза. Как будто все люди на улицах, все настоящие жители города мгновенно распознают во мне девочку из предместья. Не важно, как я одета и как пытаюсь себя подать, — Вестчестер написан у меня на лбу большими горящими буквами. Но когда мы ходили по городу с Финном, все было иначе. Рядом с ним я себя чувствовала настоящей жительницей Нью-Йорка. Он был своим в городском мире, и часть этого «свойства» передавалась и мне. Я думала, с Тоби будет точно так же. Но нет. С Тоби у меня было чувство, что мы оба в этом огромном городе чужие. Я чувствовала себя даже не девочкой из предместья, а человеком, приехавшим издалека, с другого конца света. И что самое странное, эта чужеродность меня совершенно не огорчала. Мне не хотелось быть здесь своей. И это было почти так же здорово, как ощущать свою принадлежность, смешиваясь с толпой. Может быть, даже лучше.

Погода и вправду была замечательная — солнечная и теплая. И все прохожие на улицах, казалось, пребывали в приподнятом настроении. Мы с Тоби дошли до Риверсайд-парка, который тянется узкой полоской зелени вдоль набережной Гудзона вплоть до Сто пятьдесят восьмой улицы. Я была страшно рада, что мне снова есть с кем поговорить, и поэтому болтала без умолку. Я рассказывала Тоби о Грете. О «Юге Тихого океана» и «Энни». О том, что Грета, возможно, станет звездой Бродвея.

Тоби рассмеялся:

— Звездой Бродвея? Вот бы Финн порадовался!

Потом я рассказала, как нашла Грету в куче опавших листьев в лесу после вечеринки. Рассказала о том, что раньше мы с Гретой были лучшими подругами, но теперь все изменилось. Теперь Грета меня ненавидит.

— На самом деле она тебя не ненавидит, — сказал Тоби. Но я возразила, что еще как ненавидит. Прямо-таки лютой ненавистью.

— В эту субботу опять намечается вечеринка, — сказала я. — И Грета хочет, чтобы я пошла. А я не хочу.

— Ну, возможно, там будет весело.

Я ничего не сказала, лишь бросила на Тоби красноречивый взгляд, в котором ясно читалось мое отношение к подобному веселью. В ответном взгляде Тоби читалось искреннее сочувствие.

— Вот поэтому Финн и хотел написать ваш портрет, — сказал он чуть погодя. — Он был уверен, что если напишет вас вместе, это свяжет вас навсегда. Честно признаться, я не знаю, о чем он думал. Ему хотелось сделать хоть что-нибудь… из-за того, как все обернулось у него с твоей мамой.

— Вы о чем?

Тоби нахмурился. Он долго молчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор. А потом все же решился:

— Вообще-то, я не должен об этом рассказывать. Это не мое дело, да и кто я такой? Но, с другой стороны, а не все ли равно? Теперь-то уж точно без разницы… Финн всегда огорчался, что они с Даниэль утратили прежнюю близость, что Даниэль от него отдалилась. Раньше они были очень близки. Из-за постоянных переездов с места на место. Многие годы им было не с кем общаться, кроме как между собой. Именно Даниэль постаралась, чтобы их отец никогда не узнал, что Финн — гей. Самому Финну было вообще все равно, знает об этом кто-нибудь или нет, но она понимала, что это значит. И особенно, если твой отец — большой человек в армейской среде. Она устраивала для Финна липовые свидания со своими подругами. И конечно же, все эти подруги в него влюблялись. Так что на самом деле это было жестоко.

Я покраснела.

— Он говорил мне, что не хотел уезжать так надолго. Ты ведь знаешь эту историю, да? Как Финн уехал из дома? — Я кивнула с таким видом, как будто знала об этом всю жизнь. Как будто эта история уж точно не относилась к тем вещам, в которые никто не счел нужным меня посвятить. — Он говорил, что писал ей все время. Буквально с первого дня отъезда. Уже из автобуса, на котором уехал из города. Но она ему не отвечала. За несколько лет не написала ни разу. И, знаешь, я могу ее понять. Но Финн никого не хотел обижать. И уж тем более — Даниэль. Он вовсе не собирался ее бросать. Он собирался вернуться через пару месяцев. Но она не отвечала на письма, а мир оказался таким большим… Ведь ему было всего семнадцать. Можешь себе представить?

Я не могла себе это представить. И не хотела представлять.

— Он говорил, что как-то раз послал ей деньги. Чтобы она приехала к нему в Берлин. Может быть, это был ее шанс все изменить. Не знаю. Но она никуда не поехала. Так что вот… А когда он наконец вернулся, он давно уже не был тем младшим братом, которого она знала. Тем маленьким мальчиком на пляже. А потом оказалось, что он умирает. И Данни снова его потеряла. Это неправильно. Несправедливо. Когда Даниэль ставила Финну ультиматум, запрещая ему вмешивать меня в его отношения с племянницами, тем самым она давала ему понять, что нельзя иметь все и сразу. Что и он тоже должен чем-то пожертвовать. Финн всегда чувствовал себя виноватым перед Данни… как будто он ей что-то должен… и в конечном счете я и сам начал чувствовать что-то такое.

— Но это же глупо. И ничего не решает.

— Разумеется.

Я вспомнила историю, которую мне рассказала мама. О том, как Финн отнес к воде огромного мечехвоста.

— Но если они так любили друг друга, почему же они не смогли выяснить отношения? Неужели нельзя было просто поговорить и все прояснить?

Тоби делано рассмеялся.

— Многие вещи входят в привычку. Это касается и отношений с людьми. — Он смотрел на пустую скамейку. Смотрел так, словно видел всех тех, кто когда-либо сидел на ней, и всех, кто будет сидеть на ней в будущем. А может быть, он просто думал о Финне. — Иногда очень трудно… Трудно остановиться. Финн не хотел, чтобы что-то похожее случилось у тебя с Гретой. И поэтому написал ваш портрет. На котором вы вместе.

Нас обогнали две бегущие женщины в коротеньких теннисных юбках, потом мы прошли мимо мужчины, который выгуливал двух унылого вида бассетов. Собаки явно запыхались, их вываленные наружу языки едва не касались земли.

Интересно, и как же портрет может помешать Грете меня презирать? И тут мне в голову пришла совершенно безумная мысль. Может быть, это Финн послал снимок картины в газету. Может быть, это тоже была часть его плана. Может быть, он хотел выставить нас двоих перед всем миром. Мы с Гретой, вместе — у всех на виду. Но разве это что-то изменит?

Тоби остановился у киоска и взял два сока со льдом. Мне — апельсиновый, а себе — ежевичный. Мы присели на ступеньках, ведущих к Монументу морякам и солдатам, и принялись потягивать ледяную фруктовую кашицу через толстые соломинки.

— Простите, пожалуйста, — сказала я.

— За что? — не понял Тоби.

— За то, что вам пришлось от меня прятаться.

Он пожал плечами.

— Ты в этом не виновата.

Конечно, не виновата. Но мне вдруг захотелось взять всю вину на себя, потому что сама мысль о том, что все это произошло из-за мамы, казалась попросту невыносимой. То, что сделала мама, — это так мелочно, так отвратительно, так по-ребячески эгоистично… и мне не хотелось, чтобы моя мама была такой. Ее было жалко. По-настоящему жалко.

— А вы знаете, кто танцевал с Матильдой?[5] — спросила я, стараясь перебить мрачное настроение.

— Это откуда?

— Вопрос из «Тривиал Персьют». Проверяю вашу эрудицию.

— О, нет. С эрудицией у меня как-то не очень. Хотя погоди-ка… — Он принялся тихонько мурлыкать песню себе под нос, а потом запел в полный голос. Он пел так неумело и фальшиво, что мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Мне просто не верилось, что человек, который так хорошо играет на гитаре, совершенно не умеет петь. — Веселый свагмен. Правильно?

Я кивнула, продолжая смеяться:

— Кстати, а кто такой свагмен?

— Насколько я знаю, скиталец. Бродяга.

Иногда, как в тот раз, акцент Тоби проявляется особенно сильно. Мне это нравится. Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то так говорил, и мне хотелось слушать его — просто слушать, что бы он ни сказал.

— А кто такая Матильда? — спросила я.

Тоби наклонил свой стакан и потыкал в него соломинкой.

— Наверное, девушка, рядом с которой тебе хорошо. К которой ты возвращаешься, как домой.

В тот вечер я достала из тайника «Книгу дней» и перечитала записку от Финна. Иногда, глядя на эти строчки, я видела слова, говорившие, что Финн любил меня. Иногда видела только, что он любил Тоби. И заботился лишь об одном: чтобы Тоби было хорошо.

Я легла, вытянувшись под одеялом. Точно, как тот больной на картинке из «Книги дней». Да, точно как он. Подумав об этом, я вдруг разозлилась. Потому что мне хотелось, чтобы кто-то заботился обо мне. Ведь именно так и должно быть. Я же ребенок, правильно? А Тоби — он уже взрослый. Быть больным — это лучше, чем быть сиделкой. Ты лежишь и болеешь, а все вокруг суетятся, жалеют тебя, выполняют любое твое желание. Кто же от такого откажется?

Но, поразмыслив как следует, я передумала. Больной всегда будет больным, а сиделка, исполнив свои обязанности, может заняться другими делами. И вот тут-то я и поняла, о чем говорил Тоби. Поняла, что он пытался мне сказать. Тоби смертельно болен. Жить ему осталось недолго. Времени у него нет, но также нет и никаких ограничений. И если я собираюсь что-нибудь для него сделать — что-то волшебное и грандиозное, — то мне следует поторопиться.

Когда все заснули, я потихоньку пробралась на кухню и позвонила Тоби. Мы поболтали о том о сем, и только потом я задала вопрос, ради которого, собственно, и звонила.

— А как называется ваш родной город? — спросила я. — Как называется ваш родной город в Англии?

41

В субботу, когда была назначена вечеринка, я решила сходить на репетицию. На всякий случай. А то вдруг Грета будет меня искать. У них шел генеральный прогон, от начала до конца, и мистер Небович был весь на нервах. Он психовал, раздражался, заставлял ребят повторять реплики снова и снова — до тех пор, пока не решит, что у них получается так, как надо.

— Джули, ты же у нас медсестра, — говорил он. — Что ты стоишь такая сердитая?! Сделай нормальное лицо. Так, ребята, собрались. Давайте работать. В полную силу. Сегодня нас смотрят люди из города, если кто вдруг забыл. — Он указал на два места рядом с собой, где сидели пожилой дядечка с импозантным широким галстуком и женщина с огненно-рыжими волосами. Я подумала, что, возможно, они из «Энни». Приехали посмотреть на Грету. Мистер Небович громко хлопнул в ладоши и объявил, что надо снова пройти всю сцену.

Я видела Грету, сидевшую в первом ряду. Все актеры, не занятые на сцене, сидели в зале и наблюдали за ходом репетиции. Мистер Небович всегда говорил, что актеры должны понимать не только собственные роли, но и всю пьесу целиком, и даже если ты в данный момент не играешь, ты все равно должен смотреть, как играют другие. Я думала сесть рядом с Гретой. Может быть, Тоби был прав. Может, она меня не ненавидит. Может быть, дело совсем в другом. Но потом мне представилось, как по-дурацки — и очень не к месту — я буду выглядеть среди актеров в первом ряду, и решила сесть сзади. И подождать выхода Греты.

В этот раз она была вовсе не так хороша, как тогда, когда я видела ее в последний раз. Тогда она даже не надевала костюм, но ощущение было такое, что она — настоящая Кровавая Мэри. Даже я временами забывала, что смотрю на свою сестру. Но в этот раз было иначе. В этот раз я видела именно Грету, которая явно проглядывала сквозь роль. И особенно, когда она пела «Веселую болтовню». Спела она безупречно, точно по нотам, и все же я не поверила ни единому слову. Мне показалось, что Грете хотелось скорее отыграть свой эпизод и уйти со сцены. Я потихонечку встала и вышла из зала. Как раз перед тем, как Нелли, которую играла Антония Сидель, запела «Dites-Moi» в последний раз.

Я спустилась в гримерную, где пахло прогорклыми сандвичами и не было почти никого, кроме двух девочек-костюмерш и парня, который расписывал декорации к спектаклю. Увидев меня, они на секунду умолкли, потом отошли в сторонку и продолжили свой разговор. Я не стала задерживаться — сразу же развернулась, поднялась по лестнице и встала у двери в подвал, привалившись спиной к стене и решая, что делать дальше. Мне вдруг стало так тоскливо и одиноко. Все вокруг были заняты делом, в котором я не принимала участия, я была здесь совершенно чужой и не знала, куда себя деть в ожидании вечеринки, на которую мне вообще не хотелось идти. На самом деле мне хотелось лишь одного: позвонить Тоби. Мне нечего было ему сказать. Ничего интересного. Но это казалось нормальным. Тоби был единственным человеком на свете, кому я могла позвонить просто так. Позвонить и вообще ничего не сказать. Я засунула руку в карман, надеясь, что там завалялась какая-то мелочь — сдача с тех денег, которые мне дают на обеды, — но не нашла ни единой монетки. И тогда я сделала лучшее, что могла сделать. Я пошла в лес.

В лесу было ветрено и по-весеннему сыро, но, как только я туда вошла, все печали и горести сразу же отступили. Я уже много дней не ходила в лес и почти забыла, как я его люблю. Сперва я просто бродила среди деревьев, не разбирая дороги, но потом попыталась «включиться». Мне хотелось иметь представление обо всем, что происходит вокруг. Хотелось знать наверняка: где, что и как. Я уже придумала план для вечеринки: я буду присматривать за сестрой и постараюсь как можно раньше уйти домой.

Я немного прошлась вдоль реки. Сейчас она текла быстрее обычного — из-за дождей и талого снега. Я не дошла до своего места у клена. Свернула чуть раньше и направилась к большому валуну на склоне холма неподалеку от школы. Я пыталась представить, что переношусь в Средневековье, но у меня ничего не получалась. Раньше всегда получалось, а в тот вечер — нет. Каждый раз, когда мне начинало казаться, что вот сейчас все случится, в голову лезли всякие разные мысли. Вспоминалась какая-то фраза Тоби. Или вопрос из «Тривиал Персьют». Или строчка из песни из «Юга Тихого океана». Как будто в голове что-то переменилось. Как будто какая-то часть моего ума — самая любимая часть — отмерла.

Я села, прислонивший спиной к валуну, достала из рюкзака сигареты и закурила. Я сидела там долго-долго, пока не стемнело. Пока просветы между ветвями деревьев и сами ветви не сделались одинаково черными. Мне было вовсе не страшно одной в лесу. Вечеринка — это ничто. У меня есть тайный друг в городе. Я курила сигареты и уже пробовала бренди. У меня в жизни есть кто-то, о ком надо заботиться.

Вызнав у Тоби, как называется его родной город, я пошла в библиотеку и нашла его в атласе. Первое, что я подумала: как же ему повезло! Его родной город находился прямо на границе природного парка Норт-Йорк-Мурс, знаменитых Йоркширских пустошей. «Грозовой перевал», «Джейн Эйр», «Таинственный сад». В голове не укладывалось, как можно было по собственной воле уехать из такого волшебного места. Финн писал, что у Тоби вообще никого не осталось, но он, должно быть, имел в виду, никого не осталось в Нью-Йорке. Потому что мне просто не верилось, что, кроме меня, у Тоби нет никого в целом свете. Я уже все решила. Я скажу Тоби, что хочу съездить в Англию. Хочу посмотреть на эту страну. Но смысл был в том, чтобы вытащить туда Тоби. Чтобы он вернулся домой. Я видела, каким счастливым он был в Лондоне — на той фотографии в спальне. Каким свободным, непринужденным и радостным. Надо было как следует все подготовить. Продумать все до мельчайших деталей. Позвонить в несколько мест. Найти паспорт. Дел была куча, но я твердо решила, что в этот раз сделаю все, как надо. В кои-то веки хоть что-то я сделаю правильно. И сделаю это для Тоби.

Я глубоко затянулась, так что в сгущающейся темноте оранжевый огонек на кончике сигареты разгорелся особенно ярко. Мне вдруг подумалось, что когда ты кому-то нужен, это придает сил. Когда у тебя есть какая-то цель, ты и вправду становишься крепче и увереннее в себе. Я чувствовала себя очень взрослой. Старше и гораздо умнее всех, кого знала. Я могла делать все, что угодно. Я могла все.

Вскоре ребята начали собираться на вечеринку. Они спускались с холма от школы. Я видела их, как пятна света, пляшущие в темноте наподобие светлячков. До меня доносился их смех. Потом кто-то споткнулся о корень и выронил фонарик. Я наблюдала за ними, прячась за толстым деревом.

Греты видно не было. Но я видела Джули, Меган и Райана. Они спускались по склону, обнимая друг друга за талию и выплясывая канкан. Я видела Бена в его широком плаще с капюшоном. Он шел в компании младших мальчишек из бригады осветителей. Были там и другие ребята, которых я не знала. Кто-то принес гитару, а кто-то пристроил на ветках дерева магнитофон и врубил его на полную мощность. Причем врубил самую тухлую музыку, какую вообще можно представить. Писклявую Тиффани с ее «Мне кажется, теперь мы одни».

Луна была просто огромной, и лес как будто сиял. В этот раз ребят собралось больше и все проходило разнузданнее и громче. Я наблюдала из своего укрытия, но Греты по-прежнему не было. Я даже подумала, что, возможно, я ее пропустила. Но тут увидела, как она спускается по склону. Он шла одна, ступая медленно и осторожно. В длинном черном пальто и ярко-оранжевом шарфе. Ее распущенные темные волосы рассыпались по плечам, а лицо было суровым и сосредоточенным, без тени улыбки.

Грета подошла к костру и достала из внутреннего кармана бутылку. Поднесла к губам, запрокинула голову и отпила сразу чуть ли не половину. То есть мне было не видно, сколько именно она отпила, но если судить по тому, как долго Грета держала бутылку у рта, она должна была выпить уж точно не меньше трети. Она ни с кем не разговаривала, и я подумала, а не подойти ли мне к ней, но решила еще подождать — посмотреть, что будет дальше. Я так пристально наблюдала за Гретой, что, когда Бен Деллахант легонько постучал меня по макушке костяшками пальцев, я вскрикнула от неожиданности и резко обернулась.

— Ты чего? — спросил он, отдернув руку.

— Ты меня напугал.

— Я уж вижу. — Он улыбнулся, указав пальцем в сторону костра. — Когда девчонки шпионят, они становятся очень пугливыми.

— Я не шпионю. Я обещала Грете, что приду на вечеринку. Но мне захотелось уединиться. Вот и все.

— Ну, да, — сказал он.

— Это правда.

Что меня раздражает в Бене: по отношению ко мне он ведет себя так, словно общается с маленькой девочкой. Как будто он взрослый, а я — ребенок.

— Ладно, давай заключим договор, — сказал он. — Я не выдам твое укрытие, а ты расскажешь мне, где это место с волками.

Мысленно я отругала себя за то, что вообще упомянула про волков в разговоре с Беном Деллахантом.

— А тебе зачем?

Он достал из кармана пару игральных костей странной формы и подбросил их на ладони.

— Для квеста. В «Драконах и подземельях». Плюс к тому эти новенькие ребята, они просто обделаются от страха, если я им скажу, что в лесу водятся волки.

У меня не было выбора. Надо было поскорее спровадить Бена и остаться одной. Мне надо было следить за Гретой. И я сказала ему, чтобы он шел вдоль реки до большого дерева с расщепленным стволом, потом поднялся на холм и спустился с другой стороны.

— Там ты их и услышишь, — сказала я.

— Круть. — Он улыбнулся и похлопал меня по плечу. — И знаешь… если ты вдруг передумаешь и захочешь сыграть… — Он вложил мне в руку одну из странных игральных костей. — В общем, подумай.

— Хорошо. Если вдруг — я тебе сразу дам знать.

Он улыбнулся, постоял так пару секунд, а потом резко подался вперед и поцеловал меня прямо в губы. И, прежде чем я успела хоть что-то сказать, Бен уже убежал. На бегу он придерживал двумя руками полы развевавшегося плаща и созывал остальных игроков громким и властным «командирским» голосом. Я даже не подозревала, что у Бена Деллаханта может быть такой голос.

Я стояла вся красная от смущения. Возможно, этот поцелуй вообще ничего не значил. Меня никто никогда не целовал со значением. По-настоящему. Но может быть, в этот раз… в виде исключения… Нет. Наверное, Бен просто пытался меня смутить. Я имею в виду, если кто-то и выглядит, как Королева волков из Запредельных земель, то это Грета. Под этой огромной и яркой луной Грета выглядела настоящей королевой — печальной королевой всего. Вот о чем я подумала, когда вновь обернулась к костру. Но Греты там не было.

Я спрашивала всех, кого сумела найти, не видел ли кто-нибудь Грету. Никто не видел. Райан сказал, что она была где-то здесь, как ему показалось, — пьяная в хлам. Но когда мы с ним говорили, он опирался на мое плечо, как будто сам еле стоял на ногах. Марджи сказала, что вроде бы видела, как Грета ушла наверх, к школе. Но она не уверена, Грета это была или кто-то другой. Я все равно решила проверить. Поднялась к школе, обошла здание кругом. Подергала дверь в гримерную. Дверь была заперта. Я заглянула в узкое окошко — в комнате никого не было.

Будь я умнее, я бы сразу пошла домой. Грета не стоит того, чтобы носиться за ней по лесам. Она прекрасно обходится без меня. И все-таки я не решилась уйти. А вернулась на поляну, где шла вечеринка, и села у костра, надеясь, что Грета все-таки появится.

Треск пламени, смех, приглушенные голоса, гремящая музыка в магнитофоне — все слепилось в рыхлый гудящий ком у меня в голове. Я зажала уши руками, и звуки затихли. Осталась только басовая пульсация музыки, но мне это даже понравилось. Я чувствовала себя невидимкой среди толпы.

Потом я увидела, как несколько ребят резко поднялись на ноги. И еще несколько, и еще. Уже в следующее мгновение все куда-то бежали и что-то кричали, но крики тонули в завывании сирен. Темноту разорвали сполохи красного и синего света от полицейских мигалок на школьной автостоянке. Ребята ударились в панику. В этот раз вечеринку и вправду устроили как-то по-глупому. Костер надо было разжигать подальше от школы. И не стоило так шуметь.

Ребята бросились врассыпную. Кто-то — в глубь чащи, кто-то — к опушке, граничащей с городом, где можно выйти из леса, минуя школьный двор. Кто-то поспешно закидывал костер землей, а я неслась со всех ног, пытаясь высмотреть в темноте Грету. Магнитофон так и остался забытым на дереве, и все это безумие происходило под музыку. Играла песня «Волдырь на солнце» — наконец-то хоть что-то приличное! — и ощущение было такое, что ты попал в эпизод из мультфильма в утренней субботней программе: дети в панике разбегаются кто куда, спасаясь от полицейских, которые гоняются за беглецами по лесу, светят фонариками и кричат: «Стой!»

Я пряталась за стволами, перебиралась от дерева к дереву, пока суматоха не улеглась. Когда все затихло, я углубилась еще дальше в лес. Я искала сестру. Фонарик мне был не нужен, потому что луна светила очень ярко. Сама не знаю, что меня подтолкнуло, но в какой-то момент я развернулась и, не задумываясь, помчалась туда, где в прошлый раз нашла Грету. В моем тайном месте.

Она как будто меня ждала. Как будто хотела, чтобы я ее нашла. Это не могло быть совпадением, она знала это место. И знала, что я его тоже знаю. Но я не поняла это сразу. Она лежала, зарывшись в листья, — как в прошлый раз. Но в тот вечер было теплее. Гораздо теплее, чем в прошлый раз. Грета лежала, свернувшись калачиком, под одеялом из мокрых листьев. Ее лицо, выбеленное лунным светом, казалось чем-то отдельным, никак не связанным с самой Гретой.

Я быстро разгребла листья. На этот раз я решила, что Грете придется идти самой. И не идти, а бежать. Я резко дернула ее за руку, пытаясь поднять и разбудить. Она открыла глаза и сонно уставилась на меня.

— Джун, — прошептала она. — Это ты.

— Вставай, Грета. Быстрее. — Я попыталась поднять ее на ноги, и у меня почти получилось.

— Нет-нет. Слушай. Тс-с. Джун, по-моему, я умираю. — Она сжимала в руке бутылку абрикосового шнапса. Недавно я видела эту бутылку: пыльная и позабытая, она стояла в глубине шкафчика, где родители хранят спиртное.

— Ничего ты не умираешь. Ты просто напилась. Вставай.

Она рассмеялась и закрыла глаза. Но через секунду открыла их снова и поднесла палец к губам.

— Мы же друзья, да?

— Если пойдешь со мной, — сказала я. — Мы будем друзьями, если пойдешь со мной.

И Грета пошла. Она держалась за меня и спотыкалась на каждом шагу, но все-таки шла сама. Я выбрала путь вдоль реки. Нам нельзя было возвращаться к школе — из-за полицейских. Пришлось идти через лес и выйти на Эвергрин-Секл, как в прошлый раз. Грета висела на мне, как тяжелый мешок, но в какой-то момент встала как вкопанная и отпустила мое плечо.

— Грета, пойдем.

Но она не двигалась с места.

— Помнишь салон красоты?

Я подумала: «Ну, вот опять! Я тащу Грету домой, а она предается воспоминаниям». Сперва я разозлилась. Не конкретно на Грету, а вообще на весь свет. А потом Грета взяла меня за руку и провела пальцем по каждому из моих ногтей.

— Помнишь, как мы тебе делали ногти из лепестков герани? — спросила она, и вся моя злость разом куда-то делась. Потому что я помнила, да.

Салон красоты — это была наша с Гретой игра, в которую мы играли, когда были маленькими. Когда еще были лучшими подружками. Мы с ней менялись ролями. Когда наступала моя очередь быть посетительницей, я садилась на траву на лужайке, а Грета собирала во дворе «материалы»: лепестки герани, белые пушинки посконника и крошечные дикие фиалки. Потом я ложилась на спину, раскинув руки, и сестра приступала к работе. Клала фиалки мне на веки, посыпала мои волосы пушинками посконника и прилепляла к ногтям на руках и ногах ярко-красные лепестки герани, тщательно подбирая их по размеру. Потом громко кричала: «Это надо заснять!» — и щелкала языком, изображая, что фотографирует меня невидимым фотоаппаратом, чтобы запечатлеть это мгновение навечно.

Потом я медленно поднималась, стараясь, чтобы вся эта красота не осыпалась. Обычно мне удавалось сохранить только «ногти» на ногах и пушинки в волосах. Но и этого было достаточно. Особенно мне нравились «ногти». Лепестки были и вправду похожи на яркий лак.

Стыдно признаться, но в последний раз мы играли в салон красоты, когда мне было одиннадцать, а Грете тринадцать. Мы обе знали, что давно выросли из этой игры — в то время Грета уже начала краситься по-настоящему, — но мы знали также, что нам она нравится и что, когда ты вдвоем с сестрой, можно дурачиться, и впадать в детство, и делать всякие глупости, не стесняясь и не стыдясь.

— Ложись, — сказала Грета.

Сначала я не поняла, но потом до меня дошло. Грета хотела сыграть в салон красоты прямо там, в лесу. Я потащила ее за собой.

— Еще чего!

— Ну, давай, Джун. Как раньше.

— Как раньше?! О чем ты говоришь? Ты же сама обозлилась. Сама все испортила. Все, что у нас было раньше!

Она ничего не сказала на это. Но убрала руку с моего плеча.

— Ты никогда не задумывалась, что у меня тоже есть сложности? — спросила я. — Что мне приходится как-то справляться… со всяким разным?

Грета уже опередила меня на пару шагов. Она обернулась и рассмеялась.

— Бедненькая мисс Сама Доброта. Вся в делах, вся в заботах, — сказала она. — Может, мне тоже пойти заразиться СПИДом? Тогда все будут со мной носиться, всячески меня лелеять и холить…

— Замолчи, Грета. Не надо.

— Тогда я буду достаточно интересной для тебя, Джун? Достаточно трагической? — Она одарила меня убийственным взглядом и рванула вперед, как будто вдруг окончательно протрезвела.

— Подожди! — крикнула я. Но она и не подумала остановиться. Мне пришлось бежать со всех ног, чтобы не потерять ее из виду. В бледном свете луны лес казался серебряным. Я боялась, что Грета свернет куда-нибудь не туда и заблудится и мне снова придется ее искать. Но мои опасения были напрасны. Она повернула именно там, где нужно, и вышла прямо на Эвергрин-Секл, где я наконец-то ее догнала.

Весь остаток пути мы прошли молча. Я смотрела на спину Греты. На ее длинные спутавшиеся волосы, в которых застряли комочки земли и клочки бурых листьев. Что происходит с моей сестрой? А если бы я не пришла за ней? Сколько времени она пролежала бы в этих влажных холодных листьях? И каково бы ей было проснуться одной, в темноте, в чаще леса под вой волков?

— Грета, ты должна мне сказать, что происходит. Ты меня правда пугаешь. Я все расскажу маме с папой. Если так пойдет дальше, придется им все рассказать.

Она обернулась ко мне и улыбнулась.

— Нет, не расскажешь. Мне тоже есть что рассказать. Рассказать им, что ты пропадаешь неизвестно где? Рассказать, что ты начала курить?

— Господи, Грета. Я же не из вредности это говорю. Я хочу как-то тебе помочь. Правда хочу. Что бы там ни было, я тебе помогу.

Мы как раз завернули в переулок между домами Олтов и Деронзи. Грета резко остановилась и присела на край тротуара. Я села рядом. Свет фонаря, стоявшего прямо над нами, заключил нас обеих в маленький желтый кружок, как бы отделив от всего остального. Грета посмотрела на меня усталым пьяным взглядом.

— Тебе правда страшно, Джун? Правда?

— Да. Конечно, мне страшно.

Мне показалось, что Грета сейчас заплачет.

— Это хорошо, — сказала она, а потом вдруг обняла меня. Обняла по-настоящему, крепко-крепко. От нее пахло спиртом и прелыми листьями, но за этими запахами все-таки ощущался нежный свежий аромат «Жан Нате». Она прошептала мне в ухо: — Мне тоже, Джуни. Мне тоже страшно. Я так боюсь…

— Чего ты боишься?

Она легонько погладила меня по щеке тыльной стороной ладони и прижалась губами к моему уху:

— Всего.

42

На следующий день мы обе спали допоздна. Наверное, проспали бы вообще до полудня, но мама подняла нас в половине одиннадцатого. Мы должны были ехать к Инграмам на барбекю. Каждый год под конец периода подачи налоговых деклараций Инграмы устраивали барбекю для наших родителей. Чтобы помочь им развеяться и отметить выход на финишную прямую.

Я была вовсе не против того, чтобы съездить к Инграмам, а вот Грета всячески отбрыкивалась от поездки, изобретая всевозможные отговорки. В конце концов ее все же заставили ехать, мотивировав это тем, что Мики обидится, если она не приедет. Но, как оказалось, самого Мики не было. Он ушел куда-то с друзьями. И еще нам сказали, что он просит не называть его Мики. Он теперь откликается только на Майка. В общем, взрослые занялись приготовлением мяса, а мы с Гретой (которая явно мучилась похмельем) уселись на качелях на заднем дворе. Грета просто сидела, ковыряя землю носком ботинка. А я раскачалась сильно-сильно — так, что одна стойка старых качелей слегка поднималась и даже почти выходила из ямки при каждом моем взлете. Как будто сами качели хотели сорваться с места и улететь прочь, унося и нас тоже.

— Может, хватит уже? — сказала Грета.

— Нет, — ответила я, продолжая раскачиваться.

Она слезла с качелей и встала, повернувшись в сторону стола, за которым сидели все взрослые со стаканами пива и вина. Папа привез с собой «Тривиал Персьют», и хотя у Инграмов уже давно была эта игра, он все же подбил их сыграть. Я услышала мамин смех, и мне захотелось зажать уши руками. Потому что мне было сложно не думать о том, что я узнала о ней. У меня не укладывалось в голове, как человек может быть таким сильным, правильным и нормальным и в то же время — таким жестким, обидчивым и упрямым. И еще — непримиримым и злым. Вот это было сложнее всего. Лишь в последние несколько лет я стала воспринимать Финна и маму как брата и сестру. Раньше я как-то и не понимала, что они могут быть кем-то еще, а не только моей мамой и моим дядей. Может быть, Финна и маму тоже возили в гости на барбекю, куда им совсем не хотелось. Может быть, они тоже сидели на старых качелях на заднем дворе и изнывали от скуки, точно так же, как мы с Гретой. И доверяли друг другу свои секреты. Точно так же, как мы.

Грета зажала рот рукой, тяжело сглотнула, пытаясь подавить рвоту, потом сделала глубокий вдох и села обратно на качели. Я пыталась придумать, как завести разговор о вчерашнем. Так, чтобы Грета не послала меня сразу. Я сидела, держась за цепи качелей локтями, а руки прятала в карманах. Потому что на улице было холодно. Слишком холодно для барбекю, хотя все упорно делали вид, что погода самая подходящая. В левом кармане лежала какая-то странная штука, и я даже не сразу сообразила, что это игральная кость, которую дал мне Бен. Я вынула руки из карманов и, как только качели поднялись до высшей точки, спрыгнула на землю.

— Смотри, что у меня есть, — сказала я, протянув Грете раскрытую ладонь. Я сама в первый раз видела эту игральную кость при нормальном дневном освещении. Как оказалось, она была даже красивой. Из прозрачного синего пластика, с десятью гранями. Как две пятигранные пирамидки, склеенные основаниями. Как большой драгоценный камень с вырезанными на нем цифрами.

Грета посмотрела без всякого интереса.

— Ага, и что это?

— Кубик для «Драконов и подземелий». Бен подарил.

Грета тут же оживилась.

— А-а, — сказала она. — Замысловато-заумные ритуалы ухаживания. Все не как у людей.

Я почувствовала, что краснею. Как бы мне ни претило притворяться, что между нами с Беном что-то такое, это был единственный способ вызвать Грету на разговор. Я уже видела, что мне удалось ее «зацепить». И потом, я и вправду немного смутилась. Ведь вчера Бен меня поцеловал.

— Ты вчера его видела? В этом его плаще?

Грета покачала головой.

— А ты, как я понимаю, видела. — Она подняла брови и усмехнулась.

Я кивнула с загадочным видом, чтобы поддержать ее интерес. Грета смотрела на меня так, словно читала мои мысли.

— Знаешь, Джун, мне надоело тебе подыгрывать. Так что кончай притворяться.

— В чем притворяться?

— Ничего у тебя с Беном нет.

Самый-то смех, что на этот раз кое-что все-таки было. Бен меня поцеловал. Это был неуклюжий и быстрый поцелуй. И, возможно, он вообще ничего не значил. И все же он был настоящим.

— Знаешь что, Грета? Ты очень много чего не знаешь. Ты думаешь, что знаешь все, но на самом-то деле…

— Я знаю, что видела своими глазами, как Бен ушел вчера с Тиной Ярвуд.

Я быстро отвернулась, сама удивляясь тому, как сильно меня задели эти слова.

— Ага, — сказала я, чуть погодя.

Не то чтобы я целыми днями мечтала о Бене Деллаханте. По правде говоря, он мне не особенно-то и нравился. Да, он очень умный. Но слишком много о себе воображает. И совсем не похож на Финна или Тоби. И все-таки, все-таки… Когда Грета сказала про Тину Ярвуд. Когда я подумала о том поцелуе. Как я потом покраснела, словно он действительно что-то значил. Когда я подумала обо всем этом, у меня в горле встал ком. Ничего не изменилось. Я опять оказалась последней дурой. Идиоткой, которая не в состоянии понять, что она никому не нужна.

Грета смотрела на меня и ухмылялась. Она видела, что задела меня за живое, и явно злорадствовала про себя. И хотя я понимала, что не надо этого говорить — и уж тем более Грете, — я произнесла прямо в ее ухмыляющееся, похмельное лицо:

— Бен мне вообще неинтересен, Грета. У меня есть бойфренд в городе. Он старше меня. И даже старше тебя. Я езжу к нему, и мы с ним курим, и пьем, и делаем все, что хотим. — Я едва не проболталась о своей задумке. Едва не сказала, что собираюсь поехать в Англию. Но мне все-таки хватило ума вовремя остановиться.

— Врешь, — сказала она с такой злобой, что сразу стало понятно: она поверила. Во всяком случае, не исключала возможность, что это может быть правдой.

Я пожала плечами.

— Думай что хочешь.

— Уж подумаю, да. Можешь не сомневаться.

Я так старалась изобразить полную невозмутимость, что это отняло у меня все силы. Я села на качели. Меня буквально трясло. Я никак не могла успокоиться. Это надо же было быть такой дурой! Взять и выболтать все Грете! И еще неизвестно, чем все это обернется. И для меня, и для Тоби. Я поднялась и хотела уйти, но все же решила спросить:

— Кстати, откуда ты знаешь то место в лесу?

Грета улыбнулась:

— Я тебя видела, Джун. И у холмов есть глаза…

— В каком смысле?

Она смотрела на меня с такой самодовольной ухмылкой, что мне вдруг стало страшно. Страшно услышать, что она скажет. Но мне надо было знать.

— Ну, давай. Говори.

— Я за тобой проследила. Как-то раз заметила, как ты пошла в лес после школы. Еще осенью, в самом начале учебного года. И пошла за тобой. Видела, чем ты там занималась. Как ты играла там в эти свои чеканутые игры. Разговаривала сама с собой. Напялила это дурацкое старое платье. И эти твои распрекрасные сапоги.

— Ты шпионила за мной?

— И не раз.

Я стояла, глядя на Грету во все глаза. Наверное, я должна была обидеться или смутиться, но почему-то не чувствовала ничего. Ничего, кроме ярости. Я молча развернулась и пошла прочь. Меня по-прежнему трясло, и я сжала кулаки, чтобы унять дрожь. Крепко стиснула в руке синюю игральную кость и снова подумала о Бене. Потом размахнулась и зашвырнула кость в дальний конец лужайки. Через пару месяцев ее раскромсает газонокосилка. И хорошо. Я подошла к столу и села вместе со взрослыми. Сделала вид, что хочу поиграть в «Тривиал Персьют», и изображала живой интерес до тех пор, пока не пришло время ехать домой.

43

Первого апреля президент Рейган выступил по телевизору с большой речью о СПИДе. Это было его первое выступление на эту тему. Безусловно, он знал о СПИДе уже давно, но предпочитал умалчивать о проблеме. И вот теперь решил высказаться. В частности, он говорил о том, что всем гражданам — и особенно подросткам — следует прекратить заниматься сексом. Он не сказал этого прямо, но такова была основная идея. Кстати, не такая уж и плохая мысль, с моей точки зрения. Я имею в виду, почему все так зациклены на сексе? Разве это так важно? Почему люди не могут жить вместе просто потому, что им приятно общаться друг с другом? Ведь бывает же так, что человек тебе нравится больше всех остальных, и тебе хочется с ним разговаривать, что-то делать с ним вместе и просто быть рядом.

Если у тебя есть такой человек, разве так уж обязательно заниматься с ним сексом? Можно просто сидеть обнявшись и слушать дыхание друг друга. Можно прижаться ухом к спине этого человека и слушать, как бьется его сердце, и знать, что вы оба сделаны из одной материи. Ведь так можно, да?

Иногда, если стоишь очень близко к кому-то, даже трудно понять, у кого из вас урчит в животе. Вы смотрите друг на друга, оба извиняетесь — мол, это у меня, — а потом оба смеетесь. Для того чтобы такое произошло, вовсе не надо никакого секса. Когда твое тело забывает, как распознать, голодно оно или нет. Когда ты принимаешь чей-то чужой голод за свой.

Однажды такое случилось, когда я гостила у Финна. Мне тогда только-только исполнилось тринадцать. Мы с ним стояли у окна и глядели на улицу — высматривали мою маму. Она пошла в «Блумингдейл» покупать подарок на свадьбу каких-то знакомых, которых они с папой знали по работе, и мы с Финном хотели увидеть, как она идет по улице в своем длинном дутом пальто, с огромным пакетом из «Блумингдейла». Нам обоим это нравилось — наблюдать за кем-то сверху, когда он не знает, что ты его видишь. Мы оба понимали, что, когда наблюдаешь за кем-то вот так — незаметно, исподтишка, — иногда удается мельком увидеть человека таким, какой он на самом деле. И вот, хотя на улице было холодно, мы с Финном высунулись из окна. Мы стояли так близко друг к другу, что едва не касались плечами. Время от времени Финн растирал мне спину, чтобы я не замерзла. Перед тем как открыть окно, он надел синюю вязаную шапку — почти такую же синюю, как его глаза, — а мне дал теплый красный шарф.

— Слушай, Крокодил…

— Что?

— Твоя мама сказала, что поговорила с тобой. Обо мне. О том, что со мной происходит.

После того разговора в кафе «Маунт Киско» прошло почти два месяца, но я не рассказывала о нем Финну. Я ничего ему не говорила и вела себя так, словно вообще ничего не знаю. Просто не могла по-другому. У нас было не так много времени, и мне не хотелось испортить то немногое, что нам еще оставалось. Я поплотнее закуталась в шарф.

— А может, не стоит об этом?

Финн положил руку мне на плечо и кивнул.

— Просто… ну, знаешь… если ты хочешь о чем-то спросить…

— Хорошо, — выпалила я, не дав ему договорить. Я уже поняла, что если не остановить его сразу, он будет говорить еще долго. Запинаясь и медленно подбирая слова, будет рассказывать мне о своей болезни, а мне не хотелось ничего знать. Я указала в окно. — А это случайно не Барбара Уолтерс?

Финн высунулся еще дальше в окно и вывернул шею. Потом улыбнулся и толкнул меня плечом в плечо.

— Скорее, бабушка Долли Партон.

Я рассмеялась. В основном потому, что мне удалось сменить тему. И вот тогда это и произошло — у кого-то из нас громко заурчало в животе. Я смущенно взглянула на Финна, потому что была уверена, что урчало у меня. Но он сказал, что урчало у него, потому что сегодня он даже не завтракал, а только выпил с утра чашку кофе. Я возразила, он тоже стал возражать, а потом затащил меня на кухню и сказал, что это неважно.

— Мой желудок — это твой желудок, Крокодил, — сказал он, открывая кухонный шкаф и доставая пачку пшеничных крекеров. Потом вытащил из холодильника сыр в оболочке из темно-красного воска, и мы набросились на еду. А вскоре раздался звонок домофона — это мама вернулась из магазина.

Первого апреля мне надо было держаться настороже, чтобы не попасться на шуточки Греты. Она каждый раз что-то придумывает для меня, и обязательно — что-нибудь неприятное. Так было не всегда. Когда мы были маленькими, мы вместе разыгрывали родителей. Это были не самые лучшие розыгрыши: засыпать соль в сахарницу, намазать палец кетчупом и сказать, что порезалась, — все в таком духе. Но мы готовили их вдвоем, мы с Гретой были заодно. Однако в последние годы все изменилось, и Грета стала подшучивать надо мной. Иногда она сообщала мне что-нибудь очень хорошее, например что сегодня мы не идем в школу, а поедем в луна-парк, и, как только я начинала прыгать от радости, она хохотала и поздравляла меня с первым апреля. Но иногда ее шутки бывали по-настоящему жестокими. Она притворялась, что случилось несчастье. Помню, как я ревела, когда она сказала мне, что мой хомячок убежал. И только когда я уже обессилела от рыданий, Грета достала из-под кровати коробку, в которой спрятала хомячка.

В прошлом году она пришла ко мне в комнату рано утром и со скорбным видом сообщила, что дядя Финн умер. Она ждала, когда я проснусь полностью. Ждала, когда я осознаю весь смысл ее слов. Она как будто ждала, что я разрыдаюсь, забьюсь в истерике или, может быть, брошусь к ней за утешением. Но меня словно парализовало. Я сидела на кровати и не могла даже пошевелиться. Грета подождала еще пару минут, а потом все же сдалась.

— Первое апреля — никому не верю, — сказала она с явным разочарованием в голосе.

Обычно я забываю про первое апреля, но в этом году я была настороже — ждала очередного удара от Греты.

Но она что-то не торопилась. Завтрак прошел тихо-мирно. Родители рано ушли на работу, и мы с Гретой завтракали вдвоем. Я смотрела на ее спину, пока она намазывала на тосты виноградный джем, стоя у кухонного стола с кофеваркой. Потом она повернулась, увидела, что я на нее смотрю, одарила меня хмурым взглядом — мол, «чего пялишься?» — налила себе кофе и села за стол. Я отвернулась и поднесла ко рту ложку с хрустящими шоколадными хлопьями. Хлопья успели размокнуть в молоке и уже не хрустели, но все равно было вкусно. Во всяком случае, не противно.

— Будешь? — спросила Грета, протянув мне второй тост с джемом.

— Давай.

Она швырнула тост прямо на стол рядом с моей миской и пошла собираться в школу. Я внимательно осмотрела его и обнюхала, подумав, что, может быть, это и есть первоапрельская шутка. Может быть, Грета насыпала в джем стружку чили или обычный молотый перец. Я тихо порадовалась про себя, что все закончилось так быстро. Что я так легко разоблачила подвох. Я поднесла тост ко рту и осторожно лизнула джем с краю, настроившись на то, что сейчас мне обожжет язык. Но нет. Ничего необычного я не почувствовала. Я откусила большой кусок, мысленно приготовившись к самому худшему. Но опять не почувствовала ничего необычного. Просто тост с джемом. Без всяких подвохов.

Я решила прогуляться до школы пешком, чтобы не дать Грете возможности подшутить надо мной, пока мы ждем автобус. Времени было достаточно, утро выдалось ясным и теплым, и я пошла через лес.

Запах оттаявших палых листьев был сладким — густым и насыщенным, как сироп. Весна в Вестчестере длится всего пару дней. Обычно у нас выключают зиму и сразу включают жаркое влажное лето. В апреле еще могут быть снегопады, а в мае — уже жара. И это значит, что мои походы в лес временно прекращаются. Невозможно переноситься в Средние века, когда на улице тридцать градусов. В моем представлении Средневековье — это всегда поздняя осень или зима. Там всегда сыро и холодно. Нужно надевать пальто. И сапоги. Сапоги — обязательно.

Но в то утро все было еще как надо. В то утро лес принадлежал мне одной. Не торопясь, я шла по знакомой тропинке, напевая отрывки из «Реквиема» и представляя себя бедной девушкой, которой выжгли клеймо на груди в наказание за попрошайничество.

В школе я осторожно открыла свой шкафчик, опасаясь, что Грета могла подложить мне какой-нибудь гадкий сюрприз. Но мои опасения оказались напрасны. Весь день я была начеку — ждала подвоха от Греты. За каждым поворотом в школьных коридорах. В очереди в столовой. В туалете. Но все было тихо.

Первое апреля 1987 года прошло без единого злобного розыгрыша Греты. Когда я вернулась из школы домой, в почтовом ящике меня ждала бандероль: маленький пухлый конверт от Общества сохранения редких аудиозаписей, выпущенных ограниченным тиражом. В первый миг я подумала, что это, наверное, шуточка Греты. Но это, конечно же, была посылка от Тоби. Он прислал мне кассету со своей гитарной музыкой. «Я тебя этому научу», — было написано на вкладыше в коробке.

На ужин мы с Гретой съели мясное рагу с овощами, которое мама оставила нам в мультиварке, потом я посмотрела «Комнату с видом» и пошла спать.

Я лежала в постели и пыталась понять, почему Грета в этом году не придумала для меня никакого первоапрельского розыгрыша. Может быть, все еще впереди? До полуночи еще оставалось какое-то время, и Грета вполне могла приберечь свою шутку на самый конец. Но я заглянула к ней в комнату сразу после одиннадцати и увидела, что она спит. А я сама еще долго не могла заснуть. Все пыталась найти этому объяснение, и в конце концов пришла к мысли, что, возможно, Грета не стала шутить надо мной вовсе не потому, что пожалела меня и в кои-то веки решила не издеваться. Возможно, она рассудила, что теперь ей и не надо ничего делать. Она хорошо потрудилась все прошлые первые апреля — проделала замечательную подготовительную работу. Я сама отравила себе весь день, ожидая подвоха. А Грете осталось лишь наблюдать и посмеиваться.

А может быть, ей вообще это неинтересно. Может быть, она решила, что я и не стою хлопот. Я заснула с этой печальной мыслью, а когда проснулась на следующий день, она осталась со мной, эта мысль, словно холодная черная дыра в самом центре мира.

44

Мне нравится слово «потаенный». В нем есть что-то средневековое. Иногда я представляю, что слова живые. Если бы «потаенный» было живым, оно было бы бледной девочкой с волосами цвета опавших листьев и в платье — белом, как лунный свет. «Потаенный» — самое подходящее слово для описания наших с Тоби отношений.

Когда мы с Тоби увиделись в следующий раз, я привезла ему бонсай. Только это был не настоящий бонсай, а просто воткнутая в землю веточка клена, росшего на нашем заднем дворе.

— Это вам, Тоби-сан, — сказала я, поклонившись. Я боялась, что он не вспомнит ту давнюю шутку. Я всегда помню все шутки и анекдоты, но многие сразу же их забывают, и в итоге я выставляю себя полной дурой — идиоткой, которая запоминает всякую ерунду.

— Мудр тот ученик, кто учится мудрости у учителя, — ответил Тоби с поклоном, не задумавшись ни на секунду. Потом он попытался изобразить что-то вроде движений в стиле журавля. Неуклюжий и долговязый, он был похож совсем не на журавля, а скорее — на какую-то странную нескладную птицу, еще не известную науке.

Я рассмеялась и толкнула его плечом, но он оказался сильнее и крепче, чем выглядел, и даже не шелохнулся.

Я, как обычно, приехала на электричке. Тоби, как всегда, заварил чай. Было заметно, что Тоби пытается поддерживать в доме хотя бы какое-то подобие порядка, хотя квартира все равно выглядела захламленной. Я ничего не сказала, потому что видела, что он и вправду старается. К чаю он подал печенье с прослойкой из крема. Я взяла одну печенюшку, разломила на части и соскребла зубами весь крем. Потом опустила обе половинки печенья в чай. Сам Тоби вообще ничего не ел.

— Я тут думала… О том, что вы мне говорили. Что мы можем делать все, что захотим.

— Да?

— Пока думаю. Еще ничего не придумала.

— Все в предвкушении, Джун. Все в ожидании чего-то. — Он улыбнулся. — Я бы сказал тебе, что спешить некуда, но…

— Ха-ха, — проговорила я, хотя понимала, что Тоби даже и не пытался шутить. — Но у меня есть одна мысль…

— Да?

— Может быть… если хотите… сходим посмотрим картины. Которые в подвале.

— Ты уверена? Уверена, что готова?

По правде говоря, я не была в этом уверена, но все равно кивнула.

На этот раз я пошла впереди, прямо к отсеку 12Н, без малейших сомнений. Я подождала, пока Тоби откроет замок, и первой шагнула внутрь.

Там было две высоченных стопки холстов. Штук тридцать, если не сорок. Я обернулась к Тоби.

— Это все картины Финна?

Он кивнул.

— Но в статье было написано… Вы читали эту статью в «Таймс»?

Тоби покачал головой.

— Я вообще не читаю газет.

— Там была статья о Финне. И фотография нашего с Гретой портрета… — Я замолчала и пристально посмотрела на Тоби. Не знаю, чего я ждала. Возможно, признания, что это он и отправил снимок в газету.

— Да? — переспросил он с озадаченным видом. Судя по всему, он и вправду ничего не знал. Или просто очень умело скрывал.

— Ну, там было написано, что Финн бросил живопись. Вообще перестал рисовать. Лет примерно десять назад.

Тоби опять покачал головой.

— Нет, он не бросал живописи. Просто перестал выставляться. Ты можешь представить, чтобы Финн перестал заниматься искусством?

Я снова почувствовала себя полной дурой. Как будто я совершенно не знала Финна. Во всяком случае, не так хорошо, как Тоби.

— Нет, не могу, — призналась я. — Но почему он перестал выставляться?

— Он говорил, что ему надоел этот цирк. Время от времени он продавал какую-нибудь картину, когда нужны были деньги. Но не более. «Мне больше не нужно никому ничего доказывать». Вот как он говорил.

Я вполне понимала Финна, но знала, что наверняка сказала бы мама. Она сказала бы, что Финн повел себя глупо. Что только дурак упускает возможности, которые сами плывут в руки.

Тоби указал на картины:

— Если хочешь, я могу уйти. Чтобы не мешать тебе. Когда все посмотришь, возвращайся в квартиру. Вот, возьми. — Он протянул мне ключ.

Я ничего не сказала, и Тоби развернулся уходить. Я слышала, как он закрыл за собой дверь отсека. Мне действительно хотелось остаться наедине с картинами Финна. Мне совсем не хотелось бояться, но мама права. Подвал и вправду напоминал декорации для фильма ужасов.

— Тоби?

— Да?

— Вы можете остаться… ну, если хотите.

Он улыбнулся и тут же вернулся обратно. Прилег на кушетку и налил себе виски из красивой фигурной бутылки.

— Я не буду на тебя смотреть, — сказал он. — Представь себе, что меня вообще нет.

Усевшись на ковре по-турецки, я принялась рассматривать картины, одну за другой. Холсты в основном были маленькие. Размером примерно с дверцу микроволновки. Несколько первых картин представляли собой абстракции. Цвета, линии и фигуры. Они показались мне скучными и невнятными, хотя я честно пыталась проникнуться их красотой. Наверное, будь я умнее или искушеннее, они показались бы мне настоящими произведениями искусства — может быть, самыми лучшими в мире. Но я такая, какая есть, и хочу говорить правду, а если по правде, то мне было скучно на них смотреть. Но я все равно сделала вид, что смотрю и восхищаюсь — на случай если Тоби за мной наблюдает. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что мне не нравятся работы Финна. Но когда абстракции закончились, мне уже не пришлось притворяться. Под последней абстрактной картиной лежал большой лист белой бумаги с надписью, сделанной прежним почерком Финна. Не теми каракулями, которыми Финн писал под конец жизни, а аккуратным и ровным почерком из тех времен, когда Финн еще не был болен. «ЗДЕСЬ ЕСТЬ И ТЫ ТОЖЕ (23)». Вот что там было написано.

И после этого я завязла.

Картины из серии «Здесь есть и ты тоже» напоминали большие старинные открытки с видами Америки. На каждой были нарисованы замысловатые почтовые марки и штемпели. Цвета казались не совсем настоящими. Вода — бирюзовая, а небо — такое пронзительно-голубое, что на него было больно смотреть. Таос, Фэрбенкс, Голливуд. Но что самое странное — на каждой из этих картин был Тоби, только не настоящий Тоби, а превращенный во что-то другое. Например, рядом с лицами президентов на горе Рашмор было высечено и лицо Тоби. На картине с видом Аляски был нарисован медведь с лицом Тоби. В Эверглейдсе я даже не сразу заметила Тоби, потому что Финн изобразил его в виде корявого старого дерева над болотом.

Я украдкой взглянула на Тоби. Он заснул на кушетке с раскрытым атласом морских моллюсков, лежащим у него на груди. Я взяла лист бумаги, который лежал поверх стопки картин, и накрыла им Тоби, подоткнув край листа ему под подбородок. Я застыла над ним, наблюдая, как лист медленно приподнимается и опускается у него на груди в такт дыханию. Я смотрела на Тоби и улыбалась, потому что впервые сделала что-то такое, что можно было расценивать как заботу о нем. И мне это понравилось. У меня было чувство, что я на верном пути.

Потом я вернулась к картинам. Некоторые были настолько забавными, что я не могла сдержать смеха. Наверное, больше всего мне понравилась картина с видом Аризоны, где Тоби был большим кактусом, а у него в дупле сидела сова. Я рассмеялась в голос, потому что картина была такой… даже не знаю… дурацкой. Но в хорошем смысле слова. Видимо, мой громкий смех разбудил Тоби, потому что уже в следующую секунду он стоял на коленях рядом со мной и смотрел на картину поверх моего плеча.

— Не понимаю, и что здесь смешного, — пробурчал он, а потом сам рассмеялся. — Мне самому как-то не верится, что я мог показать тебе эти картины, Джун Элбас.

— Да, мне тоже не верится, — сказала я.

Где-то в подвале хлопнула дверь, и мы оба замерли.

— Тсс, — сказал Тоби.

Я услышала, как кто-то вынимает из стиральной машины белье и загружает его в сушилку. Тоби опять сказал: «Тсс». Я взяла в руки следующую картину с изображением стилизованного под эскимосские рисунки лосося с лицом Тоби, поднимавшегося вверх по течению. Там была надпись: «Британская Колумбия», — и лосось-Тоби прыгал, как через обруч, через букву «О» в «Колумбии». Я не удержалась и расхохоталась. Тоби взглянул на картину и тоже согнулся от смеха. Мы честно старались перестать смеяться, но ничего не могли с собой поделать. Я ничего не могла с собой поделать.

— Кто здесь? — донесся из прачечной старческий голос.

Тоби притянул меня к себе, шепча «тсс, тсс». Он обхватил меня обеими руками и зажал мне рот ладонью, пытаясь заглушить мой смех. У него были сильные руки. А с виду совсем не похоже, что они могут быть такими сильными. Я замерла в его объятиях и подумала: «Вот что чувствовал Финн. Вот что ты чувствуешь, когда тебя обнимает тот, кого ты любишь». Я взяла следующую картину. Я думала, что это будет очередная открытка, но это был автопортрет. Финн смотрел с холста прямо на нас. Ничего фантастического. Просто Финн в синей шляпе, оттеняющей синий цвет его глаз, которые смотрели на зрителя так, словно пытались сказать что-то без слов. Старик в прачечной продолжал возмущенно кричать, и Тоби по-прежнему зажимал мне рот ладонью. Я чувствовала его пальцы губами, и мы с ним уже не смеялись. Мы оба смотрели на Финна.

— Черт возьми, выходите!

Гулкое эхо. И земляная сырость подвала, и пальцы Тоби, которые были, как губы, прижаты к моим губам. И синие глаза Финна, говорившие мне: «Я люблю тебя, Джун». Даже не знаю, как это вышло, но мои губы слегка приоткрылись, и я вдруг поняла, что целую пальцы Тоби. Нежно и ласково. Сидя с закрытыми глазами. Представляя себе все и ничего. Я чувствовала, как Тоби сжимает объятия — все крепче и крепче. Чувствовала, как он дышит мне в волосы. А потом я почувствовала, как он целует меня. Один-единственный поцелуй, осторожный и нежный. В затылок.

Прошло еще несколько дней. Я старалась приезжать к Тоби при любой возможности. Иногда сразу после уроков. Иногда даже раньше. Я прогуливала физкультуру и домоводство, а один раз — совсем расхрабрившись — сбежала с испанского.

Я думаю, что Нью-Йорк — самый подходящий город для Тоби. Потому что это, наверное, единственный город в мире, где никогда не заканчиваются новые рестораны. С Финном все было иначе. У нас с ним были «свои» места. «Хорн и Хардарт», «Клойстерс». Места, где мы бывали столько раз, что ощущали себя там почти как дома. А Тоби был от всего оторван. Ни к чему не привязан. Вот разве что к Финну. Я уже начинала это понимать. Без Финна Тоби был словно воздушный змей, которого никто не держит за веревочку.

Однажды Тоби попытался научить меня, как делать велосипед в блошином цирке. Минут пятнадцать я старалась создать видимость, будто на крошечном велосипедике едет блоха. Вот тогда-то я и поняла, насколько хорошо это делает Тоби. Даже когда я стояла совсем рядом с ним, мне временами казалось, что на велосипеде и вправду кто-то сидит. Мне казалось, что я это вижу. А мои руки двигались так, словно они были слеплены из вязкой глины. И меня выдавало лицо. Сразу было понятно, что я двигаю одной рукой под сценой.

Но Тоби не сдавался. Он заставлял меня пробовать снова и снова, пока у меня не начало получаться. Хотя получалось, конечно, убого. В моем исполнении велосипед передвигался медленно и натужно, какими-то судорожными рывками, но Тоби был терпелив, и даже если его раздражала моя неуклюжесть, он никак этого не показывал. Что мне нравилось в Тоби: он никогда мне не врал. Не пытался меня подбадривать, изображая притворное восхищение моими якобы выдающимися способностями к управлению блошиным цирком. Не выдавал никаких идиотских, ничего не значащих и неубедительных комментариев типа «отлично», «ты гений» и «умница». Он разговаривал со мной как со взрослой. Если он что-то мне говорил, я ему верила.

Под конец наших занятий он сказал только:

— Тебе надо тренироваться. И у тебя обязательно получится.

Но я была счастлива, потому что знала — он сказал именно то, что думал.

В другой мой приезд мы пошли на прогулку. Прошли насквозь весь Центральный парк и двинулись в сторону Китайского квартала. Тоби рассказывал об игре на гитаре, его невероятно длинные пальцы порхали в воздухе, словно перебирая струны. Я рассказала ему о своих походах в лес, о волках и о перемещениях во времени с помощью «обратных» прыжков со скакалкой. И он надо мной не смеялся. В Китайском квартале мы зашли в ресторанчик под названием «Счастливчик Чен» и взяли по овощному му-шу и вдобавок по порции блинчиков. Тоби заказал какую-то «Чашу вулкана», оказавшуюся алкогольным коктейлем, который подали горящим.

Его принесли в большой керамической чаше, расписанной пальмами и гавайскими танцовщицами. Коктейль украшали бумажные зонтики, дольки ананаса и засахаренные вишни. Его полагалось пить через соломинку, и соломинок было две. Сам напиток был сладким, похожим на смесь кокосового молока и гавайского пунша, и алкоголя совершенно не чувствовалось. Мы с Тоби пили коктейль, разговаривали, ели му-шу. Хотя я заметила, что Тоби почти ничего не ест, а только гоняет еду по тарелке. В тот день я впервые в жизни напилась, и мне было радостно сознавать, что я напилась не какой-нибудь гадостью, а «Чашей вулкана». И я вдруг поняла, что когда пьянеешь — это еще один способ выпасть из здесь и сейчас. Пошатываясь, мы вышли на улицу. У меня кружилась голова, и я подумала: «Интересно, а куда уходила Грета?» В чаще леса, зарывшись в палые листья, пьяная вусмерть — в какие дали она уходила?

Тоби приобнял меня за плечи, чтобы меня не так сильно шатало. Я посмотрела на него затуманенным взглядом.

— Теперь есть только мы. Только мы двое, да? — Но как только я это сказала, я сама поняла, что это не совсем верно. С нами всегда будет Финн. Финн будет всегда.

А потом мне в голову пришла одна страшная мысль. Если бы Финн был жив, я бы не подружилась с Тоби. Если бы Финн не заразился СПИДом, я бы вообще не познакомилась с Тоби. Эта странная и дикая мысль вихрем вертелась в моей пьяной голове, порождая другие дикие мысли. А что, если Финн решил остепениться именно из-за СПИДа? Может, еще до того, как Финн узнал о своей болезни, СПИД приглушил в нем дух авантюризма и подтолкнул к тому, чтобы вернуться к семье и стать моим крестным. Вполне вероятно, что, если бы не СПИД, я бы никогда не узнала ни Финна, ни Тоби. В моей жизни образовалась бы огромная, ничем не заполненная дыра — на месте всех этих часов и дней, которые я провела с Финном и Тоби. Если бы я могла путешествовать во времени и изменять прошлое, попыталась ли бы я сделать так, чтобы Финн не заразился СПИДом? Даже если бы это означало, что мы с ним никогда не будем друзьями. Стала бы я спасать Финна, забыв о себе? Я не знала ответа на этот вопрос. Я совершенно не представляла, сколько жадности прячется в моей собственной душе.

Я стояла, глядя на небо над Канал-стрит. Оно было оранжевым, но постепенно бледнело, становясь пепельно-розовым. Мимо прошла старушка с магазинной тележкой, нагруженной плотно набитыми пластиковыми пакетами. Солнце садилось, а я размышляла о том, сколько всяких радостей может родится из чего-то по-настоящему страшного.

Я посмотрела на Тоби. Он стоял с закрытыми глазами и улыбался, словно вспоминал самый счастливый момент своей жизни. И я вдруг поняла, что это не будет продолжаться вечно. Когда-нибудь все закончится. И дело не только в том, что рано или поздно родителям станет известно о моих прогулах. И не в том, что период подачи налоговых деклараций подходит к концу, и теперь мама с папой снова начнут контролировать каждый мой шаг. И даже не в том, что Тоби скоро умрет. Я не знаю, как это сказать, чтобы было понятно. Просто все, чем я в последнее время жила, казалось таким уязвимым и хрупким. Как будто было сделано из карамельного кружева.

Но мне не хотелось об этом думать. Я нашла себе друга. И уже начала верить в то, что Тоби хочет проводить со мной время потому, что я и правда ему интересна. А вовсе не потому, что я знала Финна. Кажется, я поняла, в чем была моя главная ошибка с людьми: я не понимала, что я для них значу и значу ли что-то вообще. Так было с Бинз. С Беном. С Финном. Может быть, даже с Гретой. Но у Тоби не было никого. С ним все будет иначе. Я очень-очень на это надеялась.

45

Мама сосредоточенно рылась в сумке. Дело было в четверг — утром, перед школой. День выдался пасмурным, сильный ветер раскачивал ветки клена на заднем дворе. Папа ушел на работу пораньше, а у мамы была назначена какая-то встреча, и она решила поехать на нее из дома. Мама уже оделась для выхода — в один из своих темно-синих костюмов с массивными подкладными плечами. Она бродила по кухне, как космонавт, высадившийся на другую планету, стараясь не приближаться к плите и к мойке, чтобы не запачкать «рабочий» костюм чем-нибудь жирным или мокрым.

— Джун, ты сегодня обедаешь в столовой?

Обычно я покупаю что-нибудь в школьном буфете. Пиццу. Хрустящий жареный картофель. Банку газировки. Все лучше, чем размокший бутерброд с колбасой в размокшем бумажном пакете. Я уже собиралась ответить «да», но потом передумала.

— Даже не знаю. Может, сегодня возьму с собой что-нибудь перекусить. Например, бутерброд с джемом и арахисовым маслом?

Я сказала так потому, что представила, как мама держит хлеб наманикюренными руками. Как мажет его арахисовым маслом ровным тонким слоем. Как кладет сверху варенье — именно столько, сколько нужно. Я представила, как она разрезает сандвич по диагонали и аккуратно заворачивает в вощеную бумагу. Мне очень-очень хотелось, чтобы она сделала для меня этот сандвич. Чтобы она обо мне позаботилась. Вот поэтому я ее и попросила.

Мама захлопнула сумку, щелкнув замочком, и посмотрела на меня.

— Ты уверена?

Я твердо кивнула.

— Ага.

Она поставила сумку на стол и закатала рукава пиджака. Достала из шкафчика банки. А потом вдруг за миг замерла и повернулась ко мне.

— Знаешь что, Джун? Тебе уже четырнадцать. Думаю, ты вполне в состоянии сама сделать себе сандвич. Вот и займись. — Она пододвинула ко мне банку с арахисовым маслом, развернула закатанные рукава и отряхнула пиджак, хотя на нем не было ни единой крошки. Я тупо уставилась на банку.

На самом деле, если бы мама знала, что лежит у меня в рюкзаке, она бы сделала мне этот сандвич. Если бы она знала, что я обыскала весь дом и все же нашла маленький ключик, открывавший огнеупорную коробку, которую мама хранила в шкафу, в ящике с нижним бельем; если бы она знала, что я открыла эту коробку и взяла свой паспорт, и что теперь он лежит у меня в рюкзаке, упакованный в плотный пластиковый пакет; если бы она знала, зачем я его взяла; если бы она знала хотя бы малую часть всего, она бы сделала мне этот сандвич с арахисовым маслом. И она не сказала бы: «Тебе уже четырнадцать», — как будто считала меня взрослым, ответственным человеком. Нет. Если бы мама знала, что я задумала, она бы сказала: «Тебе только четырнадцать». Сказала бы, что я ненормальная. И чтобы я даже думать забыла о том, чтобы самой ехать в Англию. Потому что мне только четырнадцать лет. И это было бы сказано еще до того, как мама узнала бы, что я еду с Тоби.

Но она ничего не знала. И ей не хотелось испачкать свой деловой костюм липким виноградным джемом. Поэтому вместо того чтобы сделать мне сандвич, она представила дело так, что четырнадцать лет — это некая поворотная точка на великом пути к взрослой жизни.

— Ладно, — сказала я. — Мне, в общем, без разницы. Могу и в столовой поесть.

В мамином взгляде явно читалось разочарование. Я ответила ей точно таким же взглядом. И не только из-за сандвича, а вообще из-за всего.

46

— Тоби?

— Джун?

— Да, это я… Я тут подумала… Может, сходим в кино? На «Имя розы»? Как-нибудь. Когда будет удобно. Ну, то есть… если хотите.

В первый раз я сама пригласила Тоби куда-то пойти. Раньше все предложения — куда-то пойти или что-то сделать — исходили только от него. Я позвонила ему сразу, как вернулась из школы. Обычно я прихожу раньше всех, и у меня есть как минимум час, чтобы побыть дома одной. Но я все равно затащила телефон в примыкавшую к кухне маленькую кладовку, где можно было сесть на табуретку.

Я выбрала фильм «Имя розы», потому что в нем рассказывается о средневековых монахах в уединенном монастыре в Италии. Это исторический детектив, по отзывам — очень хороший, и я думала, что Тоби сразу же согласится пойти, но он почему-то ответил не сразу. Он так долго молчал, что я испугалась, как бы с ним чего не случилось.

— Тоби?

— Знаешь, Джун… Я не Финн.

Теперь уже я замолчала.

— Да, и что? — спросила я чуть погодя. Вопрос прозвучал как-то глупо, но я действительно не понимала, что хотел сказать Тоби.

— Ну, я не знаю… Не уверен, что фильм мне понравится.

Я на секунду задумалась.

— Ну, — сказала я терпеливо, — я тоже не Финн.

— Просто, знаешь… я, если что, не смогу поддержать разговор. Если тебе просто нужна компания, можно позвать абсолютно любого старого дурня.

— Ну вот, я вас и зову, — сказала я.

Он рассмеялся, но только чуть-чуть.

— Ну, давайте. Скажите «да».

Он опять рассмеялся, на этот раз — по-настоящему.

— Да-да. Хорошо. Я что-то и вправду веду себя как дурак.

Я пообещала, что не буду особенно умничать и лезть к нему с высокоинтеллектуальными беседами во время просмотра, он опять пошутил насчет своего приступа дурости, и уже через пару минут мы с ним оба смеялись в голос.

Я сказала, что позвоню, когда выясню, где идет этот фильм. На этом мы и распрощались. Я вышла из кладовки с телефоном в руках и с разгоряченным от смеха лицом. Помню, я еще подумала, как хорошо у меня получается заботиться о Тоби.

Все, что было потом, запомнилось мне словно в замедленной съемке. Или в серии кадров, сменявших друг друга. Вот я протягиваю руку, чтобы повесить на место телефонный аппарат. Вот у меня за спиной раздается звук — кто-то прочищает горло. Я резко оборачиваюсь. Моя улыбка бледнеет, когда я вижу ее. Когда вижу всю сцену. Грета. Сидит за кухонным столом в своей шелковой пижаме от «Victoria’s Secret». На столе перед нею разложены вещи из моего тайника. Голубая оберточная бумага с синими бабочками. Бумажный пакет, в котором были кассеты с «Реквиемом». Сами кассеты, вынутые из пакета. Наша с Тоби елизаветинская фотография. Заварочный чайник, из которого свисает веревочка чайного пакетика. И что самое ужасное — записки от Тоби, развернутые и явно прочитанные Гретой.

Грета сидела с каменным лицом.

— А ты чего дома? — спросила я, зачем-то стараясь, чтобы мой голос звучал беспечно и совершенно невинно. Хотя и сама понимала, что это уже ничего не изменит. Ведь ясно, что Грета ждала моего прихода. Пряталась где-то в доме и дожидалась меня.

— Болею, — сказала она. — Желудочный грипп. — Она повела головой из стороны в сторону и медленно, с расстановкой проговорила: — Ты вообще представляешь, сколько ты огребешь неприятностей?

Я застыла, как истукан.

— А представь, сколько их огребет Тоби, когда мама с папой узнают, как он тебя завлекал, чтобы ты с ним встречалась?

— Это мое дело, Грета, — сказала я, но она продолжала, как будто не слыша.

— И никто не посмотрит на то, что он гей. Он взрослый мужик. Вот и все. Он взрослый, а ты — ребенок, именно так это и выглядит со стороны. Его арестуют за развращение малолетних, а потом, когда выяснится, что он заразил Финна СПИДом, его посадят в тюрьму. Он. Заразил. СПИДом. Нашего. Дядю. Финна. Тебе это не важно? Да что с тобой? Что с тобой происходит?

А что со мной? Со мной что-то не так?

— Он меня не завлекал…

— Так, значит, ты сама его завлекала? Это и есть твой бойфренд? — Грета расхохоталась.

— Нет. Я не это имела в виду. Я хотела сказать…

— Я знала, что ты все врешь. Знала, — ухмыльнулась Грета. — Как будто у тебя и вправду есть парень. О чем я думала?! Ты просто жалкая неудачница. — Ее голос звучал пронзительно и пугающе.

— Я… он…

— Что — он? Он теперь твой лучший друг? Я слышала, как ты с ним говоришь по телефону. Вся такая смеешься, заискиваешь перед ним. Прямо-таки рассыпаешься мелким бесом. Как будто ему это надо. Как будто ему больше нечего делать, кроме как болтать с тобой по телефону.

— Ты же не знаешь… Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто полная дура. Глупая, как бревно. — Мне хотелось выложить ей все. Рассказать о записке от Финна. И что они оба не знали про СПИД. И Тоби ни в чем не виноват. Но я знала, что Тоби не хочет, чтобы я об этом распространялась. И еще, может быть, я боялась, что Грета скажет мне что-то такое, чего мне не хочется слышать. Что она перевернет все с ног на голову, и я совершенно запутаюсь и перестану понимать, где правда, а где ложь.

Пару секунд Грета молчала. Потом смерила меня презрительным взглядом и проговорила все с той же ухмылкой:

— Это же очевидно, Джун.

И я попалась в ловушку. Я понимала, что этого делать нельзя, но слова вырвались сами:

— Что очевидно? Что?!

— Он использует тебя, чтобы оправдаться в собственных глазах. Чтобы снять с себя вину. Наверняка он тебе говорил, что ничего такого не делал, да? Что он ни в чем не виноват? Но он знает, что заразил Финна СПИДом, и теперь ему хочется как-то себя обелить. Иначе зачем бы ему тратить время… тратить свои последние дни на тебя?

Грета умеет задеть за живое. Умеет подобрать слова, которые ранят в самое сердце. Я знала, что она наблюдает за мной, ждет реакции на свой выпад. Я постаралась изобразить полное безразличие и невозмутимость, но она уже видела мое лицо.

— Ты и сама это знаешь, — сказала она.

— Я-то знаю. А ты вообще ничего о нас не знаешь, — ответила я, но голос у меня дрожал и звучал неуверенно.

Грета наклонила голову набок и прищурилась.

— Значит, «о нас». То есть теперь это «мы»?

Я хорошо знаю Грету. Когда она в таком настроении, она может запросто переиначить любые мои слова, вывернуть их наизнанку и придать им совершенно противоположный смысл. Как будто она — скульптор, а мои слова — мягкая глина в ее руках. В куске глины заключены миллионы возможностей, а какая из них воплотится в реальность — зависит только от рук мастера. Что бы я ни сказала, Грета превратит мои слова во что-то глупое и наивное. Но, возможно, она права. Может быть, она не перевирает мои слова, а просто снимает все лишние слои, пока не останется только правда. Голая, без кожуры — неприглядная и безобразная.

У меня опустились руки. Мне показалось, что я сейчас заплачу. Прямо на глазах у Греты — впервые за многие годы. Вот они, все мои тайны, разложены на столе. Как будто кто-то залез ко мне внутрь, вытащил все, что там было, и выставил на всеобщее обозрение. Смотрите все! Вот ее глупые надежды! Вот ее наивное мягкое сердце!

А потом я увидела, как Грета берет заварочный чайник и наливает чай себе в чашку. Темная жидкость лилась аккуратной и ровной струйкой, и ни одной капли не стекло на носик. Грета поставила чайник на стол и провела пальцем по ободку крышки.

Она трогала мой чайник. Чайник, который оставил мне Финн. В это мгновение все остальное исчезло. Я смотрела на палец Греты, лежащий на фарфоровом носике, и у меня в груди закипала ярость. Мне хотелось убить Грету — по-настоящему. Она подула на чай у себя в чашке, отпила глоточек. Я смотрела на это и думала, что сейчас я ее точно убью. Я шагнула к ней, но все-таки остановилась посередине кухни. Остановилась и закричала. Во весь голос. Вложив в этот крик всю обиду и боль, которую причинила мне Грета за столько лет. Все ее злобные наскоки. Все язвительные замечания. Все издевательства, все ухмылки. Я кричала так громко, что у меня у самой заложило уши. Грета испуганно дернулась. Мне наконец-то удалось ее напугать.

— Не трогай мой чайник! Вообще не прикасайся к моим вещам! — заорала я. Мой голос шел из таких глубин, о которых я даже не подозревала. Грета медленно опустила чашку, поставила ее на стол и потрясенно уставилась на меня. Но потрясение быстро прошло. Она провела рукой по волосам и подтянула резинку, державшую их собранными в хвост.

— В общем, готовься к большим неприятностям, — проговорила она, покачав головой.

— Я тебя ненавижу!

Я бросилась на нее. Мне было уже все равно. Я вцепилась ей в волосы, а она больно пнула меня по коленке. Я отскочила, по-прежнему сжимая в руке прядь ее волос. Грета взвизгнула, схватилась за свои волосы и выдернула их у меня.

— Перестань, — проговорила она, поднимая руку. — Тише. Мама пришла.

Мы обе замерли.

Я услышала, как хлопнула дверца машины, и поняла, что Грета опять победила. Она, наверное, уже предвкушала момент, когда мама войдет в кухню и увидит все, что лежит на столе. Конечно, она сейчас здорово повеселится, наблюдая за тем, как я пытаюсь найти объяснения. Я обернулась к ней, ожидая увидеть, как она принимает невинный вид, готовясь встретить маму. Но она была напугана не меньше меня.

— Давай быстро, — сказала она.

Она метнулась к шкафчику под раковиной и достала большой черный пакет для мусора. Вернулась к столу и одним движением руки сгребла в пакет почти все, что там было. Я схватила чайник и бросилась в ванную под лестницей, на ходу проливая чай. Заперлась изнутри на задвижку, опустила крышку унитаза и села на нее, прижимая чайник к груди.

Из кухни доносились приглушенные голоса. Я прижала ухо к двери. Мне хотелось послушать, о чем говорят мама с Гретой. Вообще-то я не люблю подслушивать и подсматривать. И очень этого не одобряю. Но конкретно в тот раз я решила поступиться принципами.

— …мне, правда, лучше… вот решила прибраться в комнате… затеяла генеральную уборку, — сказала Грета.

Я представила, как она предъявляет маме пакет с мусором.

— Замечательно, — одобрила мама. — Я хочу это увидеть.

— Когда закончу, посмотришь, — ответила Грета без малейшего колебания.

Потом я услышала звук открывшейся и закрывшейся двери.

Вылив чай в раковину, я оглядела крошечную ванную в поисках места, где спрятать чайник. Такого места не было. Я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в щелочку. Вроде все чисто.

Я со всех ног бросилась вверх по лестнице, держа чайник под мышкой. Вбежала в свою комнату, осторожно, чтобы случайно не хлопнуть, закрыла дверь и засунула чайник подальше под кровать. Потом села и сделала пару глубоких вдохов, стараясь успокоиться.

Хорошо хоть, что Грета не добралась до «Книги дней», которая лежала у меня в рюкзаке. Но как только я об этом подумала, мне опять стало дурно. Мой рюкзак так и остался на кухне, где я его бросила, когда пришла. Я сорвалась в места и помчалась вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Мама поставила на стол свой портфель и задумчиво смотрела на мокрую дорожку пролитого чая, ведущую из кухни в коридор. Мой рюкзак лежал там же, где я его бросила. Я побыстрей схватила его и закинула на плечо.

— А, Джуни. Я думала, ты еще в школе. У меня получилось прийти пораньше. Все-таки я беспокоилась, как тут Грета. Утром ей было плохо. Но сейчас вроде получше. Ты, кстати, не знаешь, что это такое… — Она указала на чайную дорожку на полу.

— Это я пролила. Сейчас уберу. — Я оторвала от рулона сразу несколько бумажных полотенец и принялась вытирать пролитый чай.

У двери в ванную я обернулась. Мама тоже вышла в коридор наблюдала за мной. Покачала головой и вернулась обратно в кухню.

Грета заставила меня делать уборку в ее комнате, чтобы не получилось, что она соврала маме. Я разбирала горы ее одежды, сваленной на полу и на кресле, а она сама наводила порядок в бумагах на столе. Мне хотелось спросить, почему она мне помогла. Зачем было так напрягаться, изображать осведомленность, вытаскивать вещи из моего тайника — лишь для того, чтобы в самом конце спасти меня от разоблачения? Но я не стала ничего спрашивать. Знала, что Грета мне не ответит. Плюс к тому она слушала музыку в плеере. Даже мне было слышно, как у нее в наушниках надрываются «Бон Джови», выкрикивая во весь голос «Живем молитвами».

Позже, уже совсем вечером, когда родители сели смотреть новости по телевизору, Грета постучалась ко мне. Вошла, не дожидаясь ответа, закрыла за собой дверь и встала, прислонившись к ней спиной. Посмотрела на меня, потом обвела взглядом всю комнату.

— Чего тебе? — спросила я.

— Просто хочу, чтобы ты знала, с кем ты встречаешься. С закоренелым преступником.

Я лежала в кровати и прижимала к себе Селию, моего старого плюшевого тюленя. Я давно не играю в мягкие игрушки, но до сих пор сплю с Селией. Это единственный плюшевый зверь, с которым я не хочу расставаться. Я положила руку на шею Селии, на то место, где набивка истерлась и голова свешивалась набок.

— Ты о чем?

Я заметила, как она улыбнулась. Грета наслаждалась своей победой и не торопилась отвечать. Она еще раз медленно осмотрела всю комнату, задержав взгляд на дверце шкафа.

— О Тоби. О твоем лучшем друге. Он сидел в тюрьме. Он бывший зэк. — Сейчас у нее было почти такое же лицо, как на портрете, написанном Финном. Лицо человека, довольного тем, что он выдал чей-то большой секрет.

— Я… — Меня бросило в жар. Я лежала и гладила Селию большим пальцем. Папа говорил мне, что у Тоби были какие-то крупные неприятности, но мне даже в голову не приходило, что это могут быть неприятности такого рода.

— И не надо ничего говорить, Джун. Это правда. Он познакомился с Финном в тюрьме.

— Финн никогда не сидел в тюрьме. Так что они не могли…

— Да нет, дебилоид. Финн вел изостудию для заключенных. А Тоби там занимался. Так они и познакомились. — Грета взяла с полки книгу и принялась неторопливо ее перелистывать, как будто собиралась стоять так всю ночь. Как будто она заглянула сюда, чтобы почитать книжку.

— Откуда ты знаешь?

Она не ответила. Молча положила книгу на стол и обернулась ко мне, подняв брови. Потом цокнула языком и покачала головой.

— Я понимаю, хороших друзей найти трудно, Джун. Но бывший зэк, больной СПИДом, — это явно не лучший выбор. Тем более тот, кто был причиной смерти твоего дяди.

— Ты все врешь. — Но я знала, что она не врет. Грета хрупкая и невысокая, но, когда она знает что-то, чего не знают другие, она кажется просто огромной. Раза в полтора больше своих реальных размеров. И она не врала. Даже сама ее поза — Грета вновь встала, прислонившись спиной к двери, и скрестила руки на груди — буквально дышала правдой.

— Пожалуйста. Можешь не верить, — сказала она.

Я думала, она сразу уйдет, но она не ушла. Она смотрела себе под ноги, как будто о чем-то задумавшись. А когда она наконец заговорила, ее голос звучал уже не так уверенно.

— Знаешь, Джун… знаешь… если ты пообещаешь, что перестанешь с ним видеться, я от тебя отстану.

Я убрала Селию под одеяло. Мне было слышно, как внизу выключился телевизор. Потом из кухни донеслись голоса родителей и звон посуды, которую складывают в раковину.

Я посмотрела на Грету, и на миг мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не отвернулась. Она смотрела на меня широко раскрытыми плазами, словно хотела, чтобы я увидела, что она еле сдерживает слезы. Словно ждала от меня ответа. Я ничего не сказала. Я не могла дать обещание, которое не смогу выполнить. Грета вся как-то сникла, как будто вдруг поняла, что ее хитрый план не сработал. Как будто она использовала все козыри, и ей больше нечем играть. Но быстро взяла себя в руки. Расправила плечи, подняла голову и посмотрела на меня.

— Знаешь… я думала, что теперь, когда Финна не стало… думала, мы с тобой…

— Что ты думала? Что сможешь терзать меня круглые сутки?

— Нет, я… — Она и вправду расплакалась. И разочарованно проговорила сквозь слезы: — Он сидел, Джун. В тюрьме.

Потом распахнула дверь и шагнула за порог.

— Мне все равно, — проговорила я, глядя ей в спину.

Совсем поздно вечером, когда все отправились спать, я потихоньку выбралась во двор к мусорным бакам. Я надеялась, что Грета положила пакет с моими вещами сверху. Но она поступила иначе: высыпала все из пакета и запихала поглубже. Она наверняка вымазалась по уши, пока перерывала мусор, скопившийся за неделю. Но зато поработала на совесть. Мне удалось спасти только елизаветинскую фотографию. Но и она оказалась испорченной. На стороне Тоби все было залито кетчупом. Смотрелось, надо сказать, жутковато: вот я сижу, вся такая красивая и нарядная, рядом с расплывшимся красным пятном. И хотя я говорила, что в жизни не сделаю ничего подобного, в итоге все же пришлось Тоби отрезать.

Вернувшись к себе, я проверила шкаф. Грета выгребла все. Все мои тайные сокровища. Я перебрала вещи на полке в надежде, что Грета хоть что-нибудь пропустила. Но нет. Ничего не осталось.

Ничего, кроме черных резиновых браслетов. Тех, которые Грета купила, когда ездила в город на распродажу. Которые, как она говорила, были куплены для меня. Которые она аккуратно повесила на металлический крючок на задней стенке шкафа.

Правда, осталась еще «Книга дней» и заварочный чайник. И деньги, которые мне давал Тоби. Я хранила их в ящике с нижним бельем, завернув в белую «малышовую» майку, которую никогда не носила. Я достала из-под кровати чайник и прижала к себе. Все-таки он у меня остался. Самый лучший заварочный чайник в мире. Я провела пальцем по изображению танцующих медведей. Они плясали на задних лапах, раскинув передние в стороны, и как будто цеплялись когтями за воздух. Я смотрела на них долго-долго, а потом вдруг поняла, что они не танцуют. Они просто куда-то идут, спотыкаясь. Неуклюжие большие создания, которые силятся удержать равновесие, но вот-вот упадут.

47

— Сегодня я не приеду.

— Почему?

— Надо писать дневник. За полторы четверти. Задание по английскому. Личный дневник ученика. И его скоро сдавать.

— В смысле, вам задали вести дневник и учитель его прочитает?

— Да, а я не написала еще ни строчки.

— Бред какой-то. Весь смысл дневника в том…

— Я знаю. Это просто такое задание. Никто не будет записывать там свои сокровенные тайны. Я не буду писать о вас.

Я сидела на полу в кладовке, прислонившись спиной к стене, но так, чтобы сразу увидеть, если кто-нибудь войдет в кухню.

— Ну, так можно и вечером написать, — сказал Тоби. Мне показалось, что его голос звучит как-то резко и хрипло.

— Мне нужно заполнить дневник за четыре месяца. Это, я даже не знаю… пятьдесят записей. Может, и больше. Так что теперь мы, наверно, увидимся на следующей неделе. Или даже еще через неделю.

Мне не хотелось рассказывать остальное. Я просто не в силах была заставить себя рассказать Тоби о том, что произошло между мной и Гретой. И я ему не соврала. Мне действительно надо было писать дневник. Он очень сильно влиял на годовую оценку по английскому, и мне как-то не улыбалось ее испортить.

Тоби долго молчал.

— Я тебе помогу, — наконец сказал он. — Если тебе нужна помощь и если ты думаешь, что от меня будет толк. Во всяком случае, я мог бы составить тебе компанию.

— Даже не знаю…

— Приезжай. Все лучше, чем сидеть дома одной.

Я не ожидала, что Тоби вызовется помочь.

— Вы не обязаны мне помогать. Я сама справлюсь.

Он вздохнул.

— Я просто хочу тебя видеть.

Я помедлила. Мне самой было не очень понятно, почему я веду себя в духе Греты. Я вполне отдавала себе отчет, каким тоном говорю с Тоби. Я как будто его проверяю. Проверяю, как быстро он сдастся. А ведь я позвонила совсем не за этим.

— Ну, я не знаю… А как именно вы собираетесь мне помогать? Заваривать чай и ставить хорошую музыку или выманивать меня в город пить «Чашу вулкана»?

— Конечно, первое, Джун. За кого ты меня принимаешь?

Я снова помедлила. Подумала, а не сказать ли ему, что я знаю о том, что он сидел в тюрьме. Но не сказала. Просто не смогла.

— Хорошо. Только дайте мне слово, что не будете меня отвлекать, о’кей?

— О’кей-хоккей, — сказал он, пытаясь, видимо, изобразить американский акцент.

Когда я приехала к Тоби, у него играла кассета с каким-то легким джазом, а сам он сидел в кресле и делал вид, что читает. Сразу видно, когда человек притворяется, что читает: он слишком активно двигает глазами. Вверх-вниз и по всей странице. Мне почему-то подумалось, что это притворное чтение — плохой знак. Я тихонько порадовалась про себя, что начала заполнять дневник еще в электричке.

— Я вам кое-что привезла, — сказала я.

— Правда?

Я вручила ему маленькую коробку, неумело завернутую в «младенчески-розовую» подарочную бумагу — другой у нас дома не нашлось. Тоби отложил книгу (я увидела, что это был старый потрепанный экземпляр «Кентерберийских рассказов») и взял коробку.

— Она скучная, — сказала я, указав глазами на книгу.

— Ничего. Я люблю все скучное.

Тоби поднес коробку к уху и легонько встряхнул.

— Потом откроете, ладно?

Он кивнул и поставил коробку на каминную полку.

Я отодвинула в сторону журнальный столик, легла на живот на ковре и раскрыла дневник.

— Ну, давай, — сказал Тоби.

— Что?

— Прочитай, что у нас уже есть.

— Не буду я ничего читать.

— Я думал, тебе нужна моя помощь. А как я тебе помогу, если не знаю, что ты уже написала?

Я подумала о записках, которые писал мне Тоби. Это были явно не самые лучшие образцы писательского мастерства.

— Я имела в виду не такую помощь. Я имела в виду, даже не знаю… заварить чай… что-нибудь в таком роде.

— Ну, пожалуйста.

— Нет. Это личное.

Он посмотрел на меня взглядом из серии «охотно верю».

В конце концов мне надоело выслушивать жалостливые уговоры Тоби, и я уступила его мольбам. Я прочитала ему одну из своих записей, которую он обозвал удручающе скучной и тут же придумал на замену какую-то смешную ерунду. Таким образом мы охватили несколько страниц, споря и пререкаясь чуть ли не о каждой записи, но в конце концов нащупали хороший рабочий ритм и договорились, что будем выдавать идеи по очереди. Я придумала танец живота, выбор охотничьего сокола и диплом лучшего юного дарования года в номинации «игра на клавесине». Идеи Тоби были гораздо мрачнее. Временная слепота или привидение, обитающее в стиральной машине, но активное только тогда, когда машина работает в режиме деликатной стирки. Мы следили за тем, чтобы бредовые записи перемежались нормальными. Мы курили, смеялись и пили чай с бренди, и я была рада, что решила приехать. Меня слегка беспокоила мысль, что будет, если миссис Линк и вправду прочтет мой дневник, но, по правде говоря, мне было все равно. Думаю, все дело в Тоби. Есть люди, рядом с которыми перестаешь тревожиться по пустякам. И Тоби — как раз из таких. Я решила, что Грета была не права. Во всем.

А потом мы добрались до 5 февраля. В этот день умер Финн.

Поначалу никто из нас не произнес ни слова. Потом Тоби пододвинул ко мне блокнот, который лежал на ковре между нами. Пока что нам удавалось не упоминать Финна в записях. Не то чтобы мы делали это нарочно. Скорее мы оба старались не думать о нем. Старались отвлечься на что-то другое. Но сейчас было уже невозможно о нем не думать. Эта белая пустая страница ждала, когда ее заполнят словами.

Я могла бы вообще пропустить 5 февраля. Либо оставить страницу пустой, либо написать какую-нибудь скучную ерунду. Но мне казалось, что это неправильно. Может быть, это глупо, но я не могла так поступить. Это было бы неуважением к Финну.

Я пододвинула блокнот к Тоби.

— Вы первый.

— Джун, пойми, я не могу. Не могу, правда. Тебя здесь не было. Ты не знаешь…

Тебя здесь не было.

Ты не знаешь.

Сначала я ничего не сказала. Дала словам Тоби проникнуть мне в голову. Дала им пробраться ко мне в сердце. Потом я медленно кивнула и закрыла блокнот. Поднялась на ноги и сделала вид, что смотрю на часы у себя на руке.

— Джун, пожалуйста, не уходи. Я… Ты не знаешь, как это было. Ты не знаешь…

— Замолчите! — закричала я. — Замолчите. Умолкните. Перестаньте это повторять.

Я даже не подозревала, что во мне может быть столько ярости. Я смотрела на Тоби, и мне хотелось броситься на него с кулаками. Я ненавижу насилие. У меня никогда не было тяги к насилию, но конкретно в тот раз во мне начало просыпаться что-то темное и опасное. Какое-то черное, жесткое существо шевельнулось внутри и приоткрыло один глаз.

А потом все прошло. Раз — и все. Как будто в груди лопнул воздушный шарик. Вернее, не лопнул, а тихо сдулся, выпуская всю ярость. Я стояла совершенно опустошенная. Взглянув на блокнот у себя в руке, я увидела, что мои ногти буквально впились в голубую картонную обложку.

Тоби смотрел на меня, открыв рот, словно хотел что-то сказать, но не мог найти слов.

— Простите, — тихо сказала я.

— Не извиняйся. Я сам виноват. — Он опустился на диван. Я села рядом и прислонила голову к его тонкой руке. К той самой руке, которую еще минуту назад мне хотелось ударить кулаком. Тоби запустил пальцы мне в волосы. Я чувствовала, как он расплетает одну из двух моих косичек, а потом заплетает обратно. Расплетает, и заплетает, и повторяет при этом: «Не извиняйся. Я сам виноват». Опять и опять. До тех пор, пока не начало казаться, что он говорит это вовсе не мне.

В ту ночь я спала плохо, урывками. Мне снились бумажные волки. Они сами складывались наподобие оригами из страниц «Книги дней». Они вырастали из книги, отряхивались, избавляясь от складок, и превращались в почти настоящих волков. Они спрыгивали со стола и парили в воздухе, прямо над моей кроватью. Они скалили зубы, влажные от слюны. Там, во сне, я старалась загнать их обратно в книгу, но напрасно. Волки знали, где я живу.

— Это всего лишь забавная штука, сделанная умелыми руками, — сказал один зеленоглазый волк.

— Людям нравятся такие штуки, — ответил другой.

А потом я проснулась уже окончательно. Проснулась с таким ощущением, будто вообще не спала.

48

В коробке, которую я отдала Тоби, лежали две вещи. Первая вещь: крышка от русского чайника Финна. Я подумала, что это будет символично. Как те кулончики с половинками сердца, которые иногда носят влюбленные или друзья. Когда Грете было двенадцать, они с Кэти Такер носили такие кулончики. Сложенные вместе, они составляли сердечко с надписью ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ, и Грета с Кэти носили каждая свою половинку на тонкой цепочке «под золото». А потом Кэти соврала Грете насчет ночевки у какой-то еще подружки, и они перестали быть лучшими друзьями. У Греты была вторая половинка сердечка с ШИЕ сверху и ЗЬЯ под ним. Помню, меня очень смешила эта «шизья».

Я не знала, поймет ли Тоби, что я имела в виду, отдавая ему эту крышку. Мне хотелось, чтобы он понял, что я считаю его одним из лучших людей на свете. Что я и вправду так думаю. И Финн здесь вообще ни при чем.

А еще в той коробке лежал мой паспорт с запиской на маленьком клейком листочке, прилепленном на странице с моей дебильной фотографией. «Мы можем поехать в Англию».

Я пыталась придумать, как устроить так, чтобы никто ничего не узнал, но поняла, что это невозможно. Поэтому план был такой: я оставлю записку и позвоню родителям, как только приеду на место. Они будут знать, что со мной все в порядке и что я вернусь. Конечно, потом мне влетит — грандиозный скандал обеспечен, — но меня больше не волновали такие вещи.

Может быть, мы проведем там всего лишь пару дней, но мне уже представлялось, как это будет. Как в «Комнате с видом» и «Леди Джейн». Я буду заботиться о Тоби. Это будет очень романтично. Романтично не в смысле «любовь-морковь-сопли-в-сиропе», а в том, другом, смысле. Это будет самое лучшее, что я могу сделать. Я ни в чем не блистаю. Учусь я средне, по английскому — средне, по математике — тоже. Но о Тоби я позабочусь не средне. Я постараюсь и сделаю все на «отлично». На этот раз я все сделаю правильно.

49

Я сидела на полу в гостиной и собирала пазл из 750 кусочков с изображением одного из витражей Шартрского собора. Этот пазл Финн привез мне в подарок из Франции. Было всего пять часов, и до прихода родителей оставалось еще часа два, если не больше. Но тут в гостиную неожиданно вошел папа с умирающим видом.

— Желудочный грипп, — объявил он, опустившись на диван. Закрыл глаза и прижал ладонь к животу. Потом принюхался, шумно втянув носом воздух, и позеленел еще больше. — Ох, чертова мультиварка.

— Принести тебе имбирного эля и… ну, не знаю… может быть, грелку?

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Что? — спросила я.

— Да нет, ничего.

— Нет уж, говори.

— Да говорю ж, ничего. Мне просто приятно. Что тебе хочется позаботиться о своем старом больном отце.

Звякнул таймер мультиварки. Я пошла в кухню, сняла крышку и размешала рагу. Потом налила два стакана имбирного эля — себе и папе — и отнесла их в гостиную. Оказалось, что папа лежит на боку на полу и перебирает кусочки пазла.

— Ничего, если я помогу? — спросил он.

— Конечно, ничего.

Это очень сложный пазл. В основном состоящий из двух цветов: насыщенно-красного и синего, и даже после того, как мы разобрали их на две кучки, дело шло медленно. Я пыталась составить фрагменты картинки из красных цветов, а папа бился над синими.

— Скоро все это закончится. Да, Джуни?

— Что?

— Период подачи налоговых. Скоро закончится. Слава богу.

— Но ведь это, наверное, не так уж и страшно.

Папа выразительно взглянул на меня, мол, «ты шутишь».

— Тогда почему ты остаешься на этой работе?

Мне и вправду хотелось это понять. Понять, почему люди все время делают то, что им откровенно не нравится. Как будто жизнь — это сужающийся тоннель. Когда ты только родился на свет, тоннель был широченным. Ты мог стать кем угодно. Но уже через секунду после рождения тоннель сужается вдвое. Если ты мальчик, ты уже точно не станешь матерью — и вряд ли будешь работать маникюршей или воспитателем детского сада. Потом ты растешь, и все, что ты делаешь с самого раннего детства, потихоньку сужает тоннель все больше и больше. Ты упал с дерева и сломал руку — подающим в бейсболе тебе не быть. У тебя одни двойки по математике — распрощайся с мечтой стать ученым. Как-то так. День за днем, год за годом, пока стены тоннеля не сомкнутся почти окончательно. Ты становишься пекарем, библиотекарем или барменом. Или бухгалтером. И все, дело сделано. А в тот день, когда ты умираешь, тоннель становится таким узким, что сквозь него не протиснешься с грузом всех этих бесчисленных невоплощенных возможностей — и тебя просто расплющивает в лепешку.

— Почему я остаюсь на этой работе? — переспросил папа. — Это же элементарно. Ради тебя. Ради вас с Гретой и вашей мамы.

— Ясно. — Мне вдруг стало грустно. По-настоящему грустно, что кто-то готов впустую растратить всю свою жизнь ради того, чтобы кому-то другому было хорошо. — Спасибо.

Папа улыбнулся так широко, что стала видна узкая щелочка между его передними зубами.

— Не за что. — Он вдруг зажал рот ладонью. — О, нет… — Он со всех ног бросился в ванную.

Я сидела на полу в гостиной и смотрела на свои кусочки. На всевозможные оттенки красного. Сидела и думала о Финне. Он делал все, что хотел. Точно как говорила мама. Он не давал тоннелю расплющить себя. И все же… теперь его нет. В конце его все же расплющило до смерти, которую он выбрал сам. Возможно, Тоби был прав. Возможно, ты можешь жить так, как хочешь, только когда стоишь на пороге смерти.

Я еще долго сидела, перебирая кусочки пазла, но не сумела сложить даже маленького фрагмента. Это был по-настоящему сложный пазл.

А потом мне в голову пришла одна мысль: может быть, будет достаточно и того, чтобы прочувствовать и осознать, что когда-нибудь ты умрешь, что ты не сможешь жить вечно? Может быть, этого будет достаточно?

Мне тут же вспомнилась еще одна вещь, а именно — папина фраза. «Скоро все это закончится». Я подошла к календарю, висевшему на стене в кухне. Родители заказали его, чтобы дарить клиентам. Календарь с надписью «Элбас и Элбас. Счетоводы». На нем была только одна картинка: пасторальная сцена с ослепительно-голубым озером у подножия гор с белыми шапками снега на вершинах. 13 апреля. Через два дня. Если прибавить еще неделю на продление срока заполнения деклараций и на всякую канцелярско-архивную рутину, у меня оставалось почти полторы недели сиротства. В первый раз в жизни мне захотелось, чтобы период подачи налоговых деклараций длился как можно дольше. В первый раз в жизни мне было нужно побыть сиротой.

50

С того дня, когда Грета залезла в мой шкаф, она как будто вообще перестала меня замечать. Если я была в кухне, завтракала перед школой, Грета даже не пила кофе — сразу же выходила на улицу ждать автобуса. Если я делала уроки за кухонным столом, Грета поднималась к себе. Когда мы встречались в школьных коридорах, Грета демонстративно отворачивалась. У меня было ощущение, что ей хочется, чтобы я исчезла. Чтобы меня вообще не было.

Но меня это не волновало. Мне было уже все равно. Все равно, что она постоянно ходит с опухшими красными глазами. Все равно, что она перестала общаться с друзьями и даже в столовой сидит одна. Мне было уже все равно, что по окончании учебного года Грета может уехать из дома. У них там есть что-то вроде школы-интерната, где живут юные актеры «Энни», и если Грета получит роль, она переедет туда. А сразу оттуда переберется в Дартмут и будет учиться в университете. И все. Больше никакой сестры. Иногда мне казалось, что я прямо жду не дождусь, когда это случится. Так я себе говорила и сама в это верила.

Но время от времени я все-таки заходила на репетиции, рассуждая примерно так: может быть, если Грета увидит меня в зале, она подумает, что я больше не вижусь с Тоби. Это была жалкая хитрость, и я сомневалась, что Грете это по-прежнему интересно, но все равно иногда приходила на репетиции.

Я никогда не садилась и даже не проходила в зал. А вставала поближе к двери, чтобы можно было тихонько уйти, если станет уж совсем скучно. Как-то раз, когда я стояла там и изнывала от скуки, наблюдая, как мистер Небович пытается скоординировать действия кордебалета и массовки, я вдруг заметила Бена Деллаханта. Он махал мне с балкона, свесившись через перила. Я не сразу сообразила, что он машет не просто так, а приглашает меня подняться в осветительскую кабинку. Я запрокинула голову и обвела взглядом верхний ярус. Бен кивнул и снова махнул рукой. Мне не хотелось никуда подниматься. Одно только присутствие Бена сразу напомнило мне о том, какой я была дурой.

— Поднимайся, Элбас! — крикнул он.

Пришлось подняться. А что было делать?

Бен с улыбкой открыл мне дверь, ведущую с балкона в осветительскую кабинку. Кроме Бена, там сидели еще Пит Лоринг и Джон Антмайер. Я тоже присела на раскладной стул, ближайший к двери.

— Мышки плакали, кололись, но продолжали есть кактус? — сказал Бен.

— Что-то типа того.

— Нет, я серьезно. У тебя вид человека, умирающего от скуки. Но ты все равно ходишь и ходишь на репетиции. Зачем, интересно?

Мне вдруг захотелось сказать ему правду. На какую-то долю секунды мне захотелось выдать Бену Деллаханту все свои страшные тайны, прямо там, в этой темной кабинке. Пусть он узнает, какая я на самом деле. Пусть узнает, что мне наплевать на его Тину Ярвуд. Но, разумеется, я ничего не сказала. Вернее, сказала, но совершенно не то:

— Я обещала помочь Грете.

— А чего бы ей вдруг понадобилась твоя помощь? Да и вообще, как-то не очень похоже, что ты чем-то там помогаешь.

Я скрестила руки на груди.

— Слушай, я сюда не рвалась. Ты сам меня позвал. Могу и уйти.

— Нет. Извини. Уже заткнулся.

Пит с Джоном участия в разговоре не принимали. Они сосредоточенно передвигали туда-сюда переключатели на осветительском пульте. Джон лишь раз взглянул на меня, а Пит вообще меня не замечал. Сидел, склонив голову, как будто его смущало присутствие в кабине девчонки — даже такой, как я. Антония вышла на сцену и запела «Dites-Moi».

— Слушай, ты же учишь французский, да? — спросила я Бена.

— Ага.

— А как переводится dites-moi?

Бен на секунду задумался. Постучал указательным пальцем по воздуху, словно отбивая ритм песни и проговаривая про себя текст.

— Скажите мне, почему. Да, все верно. Скажите мне, почему. Потом что-то типа «жизнь так прекрасна». Скажите мне, почему жизнь так прекрасна. Скажите, почему жизнь прекрасна, и солнце, и облака, и все такое голубое. — Он смущенно умолк и быстро добавил: — Ну, в смысле, небо голубое.

— Да. Голубое небо. Я поняла.

На сцену вышла Грета. Они отрабатывали эпизод, в котором лейтенант Кейбл сообщает Кровавой Мэри, что не может жениться на ее дочери, потому что она не белая. По сценарию Кровавая Мэри на этом месте должна впасть в ярость, и Грета сыграла прямо-таки настоящую психопатку. Она стала тыкать пальцем в грудь Крейга Хорвелла, игравшего Кейбла, с такой силой, как будто и вправду хотела проткнуть его насквозь. Крейг, кажется, не на шутку перепугался. Я заметила, как он взглянул на мистера Небовича — словно надеясь, что тот вмешается и спасет его от взбесившейся Греты. Я в жизни не видела Грету в таком состоянии. В жизни не видела, чтобы она так бесновалась. Она как будто сводила счеты с несчастным Крейгом. Как будто Крейг сломал ей жизнь, но она этого так не оставит, и сейчас он заплатит сполна. Но чем дольше я наблюдала за Гретой, тем ясней становилось, что это не ярость, а скорее точка. Безысходное отчаяние. Со стороны это смотрелось так, словно она добивается, чтобы кто-то заметил, что у нее едет крыша. Но никто ничего не заметил. Никто, кроме меня. Которая сидела на темном балконе и наблюдала за тем, как ее сестра занимается саморазрушением.

Когда Грета ушла со сцены, Бен обернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, она играет гениально.

Я кивнула:

— Конечно, знаю.

Потом мы какое-то время сидели молча.

— Слушай, в тот вечер в лесу я…

— Не волнуйся. Я уже все забыла.

— Ну… я тебя поцеловал, неужели не помнишь?

Я не смогла удержаться и рассмеялась. Большинство людей сразу же отстают, когда им говорят о провалах в памяти. Большинство — да, но только не Бен Деллахант.

— Не волнуйся. Я ничего не скажу Тине. — После этого я встала и ушла.

Я решила дождаться конца репетиции и встретить Грету на школьном крыльце. Я не знала, что скажу ей, но, когда я увидела ее на сцене, такую маленькую и несчастную, мне захотелось хоть что-нибудь для нее сделать. Может быть, я скажу, что простила ее за то, что она выбросила на помойку все мои сокровища (хотя на самом деле, конечно же, не простила). А может быть, попрошу помочь мне с макияжем, и в процессе этого она мне расскажет, что с ней происходит. Расскажет всю правду. Закатное небо было оранжево-розовым. Словно морская раковина изнутри. Я наблюдала за ребятами, нарезающими круги по школьному стадиону. Когда они пробежали уже три круга, а Грета так и не появилась, я решила пойти домой. Но не через лес, а по городу. Потому что так дольше. Иногда это именно то, что нужно: выбрать самую долгую дорогу домой.

51

Я стояла у стола в кухне Финна. Пахло горелым, потому что Тоби пытался поджарить тосты, и они у него подгорали даже при том, что он стоял прямо над тостером. С того дня, когда мы заполняли дневник, прошла почти целая неделя. Тоби позвонил мне и сказал, что сожалеет о том, как все получилось в последний раз. Сказал, что его мучает совесть и он хочет загладить вину. После уроков я села на электричку, а от вокзала поехала на метро. Я уже не боюсь ездить на метро одна, а так гораздо дешевле, чем на такси.

— Ну, и как вам такая идея? — Я была уверена, что Тоби понравится мой план поездки в Англию. План был идеальный.

— Насчет чего?

— Ну, насчет паспорта… и путешествия.

Я снова почувствовала себя идиоткой. Я вся сияла, как медный таз, а Тоби как-то не проявлял бурной радости.

— А, ты об этом…

— Вы говорили, что мы можем делать все, что хотим. Вот я и надумала съездить в Англию. Вы мне все там покажите. Старинные замки и… даже не знаю… все, что там есть. Ваш родной город… я посмотрела по карте. Покажете мне вересковые пустоши. Ну, знаете, как в «Грозовом перевале». Мы могли бы поехать летом. Я пока не продумала все детали, но, может быть, я попрошу маму отправить меня в летний лагерь, и тогда…

Тостер щелкнул и выбросил почерневший кусок хлеба. Тоби осмотрел его с обеих сторон, попробовал соскрести горелую корку и скреб ее до тех пор, пока тост едва не развалился на части. Тоби бросил его на тарелку, повернулся ко мне и сказал:

— Джун, мне, честное слово, очень жаль. Но ничего не получится.

Он открыл кухонный шкаф, достал мой паспорт и протянул мне. Потом мы пошли в гостиную. Тоби достал из заднего кармана пачку сигарет и рассеянно закурил, даже не предложив сигарету мне.

Я бросила паспорт на журнальный столик, стоявший между нами. Мне было ужасно обидно, ведь я потратила столько времени, чтобы придумать такой замечательный план. Обыскала весь дом, пока не нашла коробку, где хранятся наши паспорта. И целую вечность искала ключ.

— Почему не получится? Вы говорили…

— Старинные замки, Джун? «Грозовой перевал»? Господи. Я родился на окраине Лидса.

— Ну, ладно… не знаю… да все, что угодно. Покажите мне, что хотите. Покажите свою Англию.

— Это будет смешно. Смехотворно.

— Это неважно.

— Джун, я не могу просто так взять и увезти тебя за границу. Финн никогда бы… Тебе сколько лет? Четырнадцать? Пятнадцать? — Тоби думал, что мне, может быть, уже пятнадцать. Я едва не улыбнулась, но все же сдержалась. — И плюс к тому…

— Что?

— Если я пересеку границу, меня уже не пустят обратно. Понятно? Мне нельзя уезжать. — Он смотрел себе под ноги, словно ему было стыдно за себя. — Мне очень жаль, Джун. Я знаю, я обещал тебе все, что угодно, но…

— А что в этом плохого? Разве плохо остаться в Англии?

Тоби медленно покачал головой:

— Для меня? Да. Очень плохо. Ужасно. И до лета еще надо дожить.

Была уже середина апреля. До лета оставалось всего полтора месяца, о чем я и собиралась сказать Тоби, но потом посмотрела на него внимательнее. У него под глазами лежали серые круги. Когда он затягивался сигаретой, его щеки буквально вваливались. Я вдруг поняла, что он пытался сказать.

— Но Финн хотел…

— Ты не знаешь, чего хотел Финн, — резко перебил меня Тоби. На миг мне показалось, что я разговариваю с Гретой. Я забросила рюкзак на плечо и направилась к выходу. Но все-таки остановилась и обернулась.

— Я знаю. Знаю, чего он хотел. Он хотел, чтобы о я вас позаботилась.

Тоби затушил сигарету в пепельнице и улыбнулся — в первый раз за все время, пока я была у него в тот день. А потом расхохотался. Он смеялся надо мной. Смеялся так, что упал в кресло, не в силах устоять на ногах. Да, ему было очень смешно. Я вспыхнула и развернулась, чтобы уйти. Но остановилась в дверях, достала из рюкзака «Книгу дней», открыла ее и принялась перелистывать в поисках нужной страницы.

— Можете смеяться сколько угодно. Но он так написал. Вот здесь. Написал четко и ясно: «Позаботься о Тоби». Это достаточно убедительное доказательство?

— Джун, я смеюсь не над тобой.

Я вдруг разозлилась. И не смогла сдержать злость.

— Он написал, что у вас никого не осталось. Вообще никого.

Тоби не отвел взгляд. Он уже не смеялся, а улыбался мягкой, понимающей улыбкой.

— Это правда. — Он поднялся с кресла, подошел к окну, запустил руку в большую синюю вазу, стоявшую на подоконнике, и достал сложенный листок бумаги. Медленно развернул его и протянул мне.

Листок был мятым и потертым на сгибах, как будто его разворачивали и читали тысячу раз.

«Любимый,

я сказал почти все, что надо было сказать. Осталось только одно — последнее. Пожалуйста, позаботься о Джун вместо меня. Обещай, что не оставишь мою дорогую, мою единственную девочку.

В моем сердце столько любви, что оно просто разрывается…

Финн».

Я перечитала записку дважды — слово за словом, — представляя себе, как Финн выводил эти корявые буквы дрожащей рукой. Потом оглядела комнату. Две черно-белые фотографии, о которых я всегда думала, что это руки моего дедушки. Но оказалось, что это руки дедушки Тоби. Старый резной сундук, в котором Финн хранил одеяла и пледы. Дверь в спальню Финна, снова плотно закрытая. Хранящая личные тайны. Я еще раз перечитала записку, смущаясь и чувствуя себя полной дурой.

— Иди сюда, — сказал Тоби.

Я покачала головой. Значит, вот как все было. Все это время я пыталась разглядеть в Тоби что-то от Финна, и Финн и вправду незримо присутствовал рядом с нами. Все, что делал для меня Тоби, исходило от Финна. Я почувствовала, как внутри у меня разливается приятное мягкое тепло. Вспомнила день похорон, когда впервые увидела Тоби. Вспомнила, как Тоби пытался поймать мой взгляд. Как на свой неуклюжий лад он старался сдержать обещание, данное Финну. Точно так же, как старалась и я сама.

— Все хорошо. Все будет хорошо, — сказал Тоби.

Но я знала, что все будет плохо. Я это знала. Однако Тоби раскрыл объятия, и я шагнула к нему. Шагнула, словно в волшебный шкаф, который может перенести меня куда угодно. Куда бы я ни захотела попасть.

— Не плачь, все хорошо. Не надо плакать. — Он прижал меня к себе и принялся укачивать, как совсем маленького ребенка. Я ревела, уткнувшись лицом ему в грудь. Плакала ему прямо в сердце. — Тише, тише. Не плачь, — повторял он до тех пор, пока мне не стало казаться, что мы с ним одно существо, а не два разных человека.

— Видишь? — сказал он. — Видишь, как он сильно тебя любил?

Я буквально вцепилась в Тоби и прижалась к нему крепко-крепко, ощущая щекой его ребра, которые были как рельсы, уходящие вдаль. Я вцепилась в него так, словно могла удержать его здесь. Обнимала его точно так же, как, по моим представлениям, обнимал бы его сам Финн. Вложив в это объятие всю себя. Всю свою любовь.

А потом слезы сменились смехом. Я слегка отстранилась и посмотрела на Тоби.

— Что такое? — спросил он.

— Да вот посмотреть на нас с вами… разве мы можем о ком-то заботиться? Хуже «заботчиков» и не придумаешь.

Тоби тоже расхохотался.

— Ну, не знаю, — сказал он, отсмеявшись. — Мне казалось, я хорошо о тебе забочусь.

Я подняла брови.

— Ага, на прошлой неделе мы напились «Чаши вулкана». Не уверена, что Финн имел в виду что-то в этом роде, когда просил позаботиться обо мне.

Тоби изобразил невинную улыбку. Потом сделал серьезное лицо и откашлялся, прочищая горло.

— Когда ты станешь взрослой, Джун, тебе, возможно, придется столкнуться с различными экзотическими напитками алкогольной природы. Я считал своим долгом подготовить тебя к этим переживаниям и заранее познакомить с данными потенциально опасными искушениями.

Я рассмеялась и легонько ударила его по руке.

Он улыбнулся.

— Плюс к тому было весело, правда?

Я согласно кивнула.

Мне вдруг подумалось, что, может быть, Тоби нашел верный путь. Может быть, Финн как раз этого и хотел. Чтобы мы смешили друг друга. Может быть, Финн как раз и хотел, чтобы два человека, которых он очень любил, вместе смеялись, и веселились, и пели песни, и гуляли по городу, и радовались жизни.

Я смогла сохранить это теплое чувство почти на всю обратную дорогу, но уже под конец, когда электричка проехала Гоуторн, мне в голову закралась одна неприятная мысль. Записка Финна означала две вещи. Одну хорошую: Финну было не все равно. Он любил меня и не хотел, чтобы мне было плохо. Поэтому попросил Тоби обо мне позаботиться. И вот тут возникала вторая вещь. Получается, Тоби встречался со мной и посвящал мне столько времени лишь потому, что об этом его просил Финн. Тоби встречался со мной ради Финна. Сама по себе я вообще ничего для него не значила. Грета была права. Как обычно, она сразу же разобралась, что к чему.

52

ИХ ИЩЕТ ВСЯ АМЕРИКА

Это было написано на обложке. Жирным шрифтом, огромными черными буквами, через всю страницу. А под надписью были мы с Гретой. Наш портрет. Мы с ней — на обложке журнала «Ньюсуик».

В статье говорилось о произведениях искусства, которые были утрачены или, возможно, находятся в частных коллекциях, но об этом никто не знает. Скрытые от мира сокровища. Оказалось, наш с Гретой портрет шел в списке шестым. Первым стояла картина Энди Уорхола, потом — картина XVIII века, изображавшая какую-то важную битву в войне за независимость, дальше шли две скульптуры и американский флаг с двенадцатью звездами, который предположительно был изготовлен раньше флага Бетси Росс[6]. И только потом — мы.

Наверное, это была та же самая фотография, которую напечатали в «Нью-Йорк таймс», потому что у меня на футболке не было никаких пуговиц.

Все пропавшие без вести произведения из первой десятки сопровождались фотографиями. Еще пятьдесят художественных работ были просто перечислены. Сотрудник Музея американского искусства Уитни рассказывал, что они собираются устроить выставку «Потерянные и найденные», но для того, чтобы выставка состоялась, нужно найти и собрать хотя бы какую-то часть утраченных шедевров из данного списка.

Вот что он говорил в статье: «Мы знаем об этих работах лишь потому, что о них кто-то писал или они появлялись на фотоснимках или в кинокадрах. Мы называем их произведениями-призраками, потому что у нас нет реального объекта, а есть только призрачный след».

В той части, где речь шла о нашем портрете, не было почти ничего нового. Все то же самое, что и в «Таймс», — за одним исключением. «Ньюсуик» взял интервью у владельца художественной галереи, где выставлялись работы Финна. В интервью он сказал, что, с его точки зрения, когда Финн Уэйсс перестал писать картины, это стало величайшей трагедией для современного искусства. Думаю, это было явное преувеличение. Но все равно я гордилась Финном, и мне было приятно, что о нем так говорят.

Это Бинз принесла в школу журнал и показала мне. Сперва я хотела спрятать его подальше или выкинуть в мусорку, но это был «Ньюсуик». Еженедельный журнал, выходящий миллионными тиражами. Вполне вероятно, что статья с нашим портретом уже висит на доске объявлений в городской библиотеке. И вполне вероятно, кто-то уже позвонил в музей Уитни и сообщил, где искать девочек, изображенных на портрете.

Статья завершалась словами сотрудника музея Уитни о том, что охота за пропавшими произведениями искусства во многом похожа на детективное расследование. Я закрыла журнал и уставилась на наш с Гретой портрет на обложке. Я подумала об этом сыщике-искусствоведе, который нас ищет. Выслеживает. Я вдруг поняла, что нас не так уж и сложно найти, и мне почему-то стало страшно. При одной мысли, что он заявится к нам домой, меня пробрала дрожь.

Мама принесла журнал с работы. Два разных человека независимо друг от друга дали ей по экземпляру. Мы все собрались за столом в кухне. Мама, папа, Грета и я. Журнал лежал в центре стола. В тот вечер мы не ели на ужин чудо-рагу из мультиварки. Мама сварила две пачки «крафтовских» макарон с сыром. Ярко-оранжевые макароны лежали на наших тарелках нетронутыми.

— Я решила ему позвонить, — сказала мама.

Я выронила вилку. Мне очень живо представился наш портрет. Золотые пряди в волосах. Маленький черный череп.

Я начала было возражать, но Грета пнула меня под столом. Ударила прямо в коленную чашечку, и я еле сдержалась, чтобы не стукнуть ее в ответ. Я глянула на Грету и, хотя она по-прежнему избегала смотреть мне в глаза, поняла, что у нее есть план.

— Чем дольше мы ждем, — сказала она, — чем дольше прячем портрет, тем ценнее он становится, правильно? Подумай сама. Даже если этот сотрудник музея сообразит, что картина у нас, мы вовсе не обязаны ее показывать. Правда?

Родители переглянулись. Я видела, что каждый из них пытается понять, о чем думает другой. Каждый пытается придумать, как лучше всего поступить.

— В общем, ты правильно говоришь, — сказал папа. — Но, может быть, ее все-таки стоит выставить? Может быть, Финн именно этого и хотел.

— Нет, — сказала я. Грета опять пнула меня под столом, но на этот раз я не обратила на нее внимания. — Финн не хотел. Он написал этот портрет для нас.

— Солнышко, работы художника принадлежат всему миру. В каком-то смысле.

— Но это мое лицо. Там я и Грета. Мы не принадлежим всему миру. Финн написал этот портрет для нас, и я говорю «нет».

— Джуни, успокойся, пожалуйста. — Вот такой у нас папа. Вечно пытается всех успокоить и примирить, сохраняя при этом нейтралитет.

Я посмотрела на Грету. Она сидела, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди.

— Возможно, он хочет просто взглянуть на картину. Просто взглянуть, и все, — сказала мама. — О том, чтобы ее продавать, речи нет. Или даже о том, чтобы ее выставлять. Давайте не будем спешить.

Я опять посмотрела на Грету. Посмотрела ей прямо в глаза. Мы обе знали, что сотворили с портретом. Я не могла себе даже представить, как отнесется к этому мама. Хотя, может, и могла. Возможно, в этом-то и заключалась проблема. Родители тоже смотрели друг на друга. Мама протянула руку и махнула нам с Гретой.

— Ладно. Вы только не кипятитесь, обе. На самом деле я уже ему позвонила. Сегодня после обеда.

— И что? — тупо спросила я.

— Договорилась, что мы покажем ему картину. Он приедет на следующей неделе.

— Но это же наш портрет. Мы не хотим… — Я посмотрела на Грету, ища поддержки.

Ее губы медленно растянулись в улыбке. Сначала она вообще ничего не сказала. Просто сидела и улыбалась. Потом вскинула голову и посмотрела на маму.

— Ладно, как хочешь, — проговорила она. — Может, это и правильно. В общем, посмотрим, что будет дальше.

У меня просто не было слов. Я сидела с отвисшей челюстью — вполне вероятно, в прямом смысле слова. На следующий день, сразу после уроков, я пошла в банк. После того как Грета залезла в тайник у меня в шкафу, я стала носить все свои сокровища с собой. Мою половинку елизаветинской фотографии и «Книгу дней». Они лежали в моем рюкзаке и в тот день, когда я пошла в банк. Погода была по-весеннему теплой, так что я сняла свитер и повязала его на талию. Я решила пойти пешком и по пути заглянула в гастроном «Бенедетти». Взяла банку «Ю-Ху» и пакетик чипсов.

В тот день у мистера Циммера был выходной, и мне пришлось расписаться на бланке, чтобы меня пропустили в хранилище. Я постаралась расписаться похоже, и, мне кажется, у меня хорошо получилось, но сотрудница банка — молодая, хорошенькая и ухоженная, в общем, такая, какой мне не быть никогда, — все равно долго сличала подпись с образцом. Потом оглядела меня с головы до ног, спросила мой адрес и номер домашнего телефона и только тогда убедилась, что я действительно Джун Элбас.

На этот раз я вынимала портрет из коробки с каким-то тягостным, почти болезненным ощущением. Мне хотелось надеяться, что золотые пряди у нас в волосах и череп на руке Греты будут не слишком бросаться в глаза. В конце концов, ведь никто, кажется, и не заметил пуговиц, дорисованных Тоби. Мне очень хотелось на это надеяться, хотя я понимала, что так не бывает. Глупо было бы ожидать, что никто не заметит блестящую золотую краску. Я доставала портрет из коробки, крепко зажмурившись. А когда все же решилась взглянуть на картину, все оказалось еще хуже, чем я представляла. Золотые пряди притягивали к себе свет и сразу бросались в глаза.

И появилась и еще одна новая деталь. Губы Греты — раньше они были натурального цвета — теперь сделались ярко-красными. Цвета томатного супа «Кэмпбелл», который мама разогревала нам с Гретой на обед, когда мы были маленькими. Вместо того чтобы выглядеть очень довольной собой, как это было прежде, теперь Грета выглядела хмурой и раздраженной. С золотыми прядями в волосах и ярко-красными губами Грета выглядела по-настоящему грозной.

Я наклонилась поближе к холсту. Мне хотелось увидеть мазки, нанесенные Гретой. Хотелось увидеть их вблизи. Грета наверняка видела, что я сделала с нашими волосами. Просто не могла этого не заметить. И тут мне в голову пришла одна мысль. В реальной жизни Грета меня избегает. Мы с ней практически не разговаривали с того дня, как она залезла в мой тайник. Но здесь, на портрете, мы с ней как будто обменивались сообщениями. На тайном языке, известном лишь нам двоим. Этот портрет заключал в себе все слова, которые мы не сказали друг другу.

Я достала из рюкзака свою половину елизаветинской фотографии и поставила ее, прислонив к портрету. Я смотрела на девочку на портрете — на девочку, у которой еще был Финн, на эту глупышку, пребывавшую в твердой уверенности, что Финн принадлежит ей одной, — смотрела и не узнавала ее. Мне было сложно, почти невозможно представить, что она способна о ком-то заботиться. Потом я перевела взгляд на девочку с фотографии и подумала о ней точно так же. Обе казались такими глупыми. Не способными ни на что. Я была рада, что у меня с собой нет зеркала. Ведь я бы увидела в нем то же самое. Неудивительно, что Тоби не захотел ехать со мной в Англию. Да и с чего бы ему хотеть?

Я прижалась спиной к стене и опустилась на пол.

Почему Тоби делает вид, что ему со мной интересно? Зачем ему это надо?

Чтобы не мучиться чувством вины, вот зачем.

Нет. Когда они познакомились с Финном, о СПИДе еще никто не знал. Это правда. С чего бы вдруг Тоби почувствовал себя виноватым?

А почему он ни разу не упомянул про тюрьму?

Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Конечно, он не поедет с тобой ни в какую Англию. Все никак не поймешь, да? Все никак не поймешь, что для других ты — ничто. Бен, Бинз, Финн, Грета. И с чего бы у Тоби возникло желание тратить на тебя время? А ты еще суешься со своей дурацкой крышкой от чайника…

Я закрыла глаза и принялась шептать «Dies Irae» из «Реквиема». Я повторяла и повторяла эти слова — «Dies irae, dies illa, solvet saeclum in favilla», — и чуть погодя мне стало чуточку легче. Уже не так страшно.

Я поднялась с пола и встала перед портретом, пристально глядя на нас — на себя и на Грету. Потом достала со дна рюкзака пузырек с золотой краской. Я представила, как Грета красит свои губы красным, зная, что я это увижу, и мне вдруг захотелось с ней поговорить. Чтобы она меня выслушала и услышала. Чтобы она поняла, что я отвечаю на ее призыв. И вместо того чтобы попытаться хоть как-то скрыть все «следы преступления», я окунула кисточку в краску и — очень старательно и аккуратно — закрасила ногти Греты золотым цветом.

53

Мы с Тоби стояли на платформе монорельсовой железной дороги и ждали поезда. Дело было в Дикой Азии, в Бронксском зоопарке, и мы собирались сесть на Бенгальский экспресс. Наряду с «Клойстерс» это, наверное, лучший способ покинуть Нью-Йорк, не покидая Нью-Йорка.

В Бронксе очень хороший зоопарк. Там нет решеток и сеток. Животные живут на огромных открытых пространствах, где много зелени и вообще пропадает ощущение, что ты находишься в городе. Зоопарк разделен на зоны по континентам: Африка, Азия, Северная Америка, — и каждая зона как нельзя лучше соответствует своему названию. Все как настоящее. В Африке сухо и пыльно, и почти нет деревьев, а киоски с мороженым сделаны в виде маленьких хижин. В Азии — буйная зелень, и бамбуковые рощи, и статуи индийских богинь, и китайские мостики над ручьями.

Мы договорились с Тоби, что он заедет за мной ровно в десять утра. Это был будний день, но я решила прогулять школу. Я проснулась пораньше и притворилась больной. Сказала маме, что я, наверное, подхватила тот же самый желудочный грипп, которым переболели папа и Грета. Мама потрогала мой лоб и согласилась, что он и вправду какой-то холодный и влажный. Я забралась обратно в постель и дождалась, пока все не уйдут. Потом встала, оделась и села у окна в гостиной ждать Тоби.

Как обычно, Тоби не счел странным, что я собираюсь встретиться с ним в десять утра в будний день. Он возник у задней двери в большом сером теплом пальто и, судя по его виду, был страшно рад меня видеть.

— Сейчас весна, — сказала я, глядя на его шерстяное пальто.

Тоби как будто смутился, что я обратила внимание на пальто. Он обвел взглядом наш задний двор.

— А я здесь уже был, — сказал он.

— Правда?

— Чайник. Тот почтальон. Это был я. Срочная доставка.

Я вспомнила тот день, который теперь казался таким далеким. Мне даже не верилось, что это было всего лишь два месяца назад.

— А, да. Я поняла, что это были вы.

Мысли Тоби, похоже, витали где-то далеко, но он быстро вернулся к реальности.

— Я так и думал, что ты поймешь, — сказал он, улыбнувшись.

Когда мы созванивались, я сказала ему, что теперь моя очередь куда-нибудь его сводить. Сначала я думала поехать в «Клойстерс», но потом поняла, что еще не готова делиться им с кем бы то ни было. И выбрала зоопарк. Тоби сказал, что я могу повести машину. И протянул мне ключи.

— Я, вообще-то, не очень умею водить. И у меня нет прав.

— Я тебя научу. — Тоби закурил, но уже после первой затяжки сильно закашлялся. Так сильно, что даже выронил ключи. Я подняла их и хотела отдать Тоби, но он уже сел на пассажирское сиденье. Мне совсем не хотелось садиться за руль, но, с другой стороны, не хотелось и чтобы Тоби подумал, что я боюсь. Поэтому я не стала спорить и села на водительское сиденье. Мой взгляд упал на голубую ладошку Смурфа, которую Финн приклеил на круглую блямбу на рычаге переключения передач, и я увидела выход из положения.

— Тут механическая коробка. Так что давайте вы… — Я положила ключи на приборную доску.

Тоби, все еще кашляя, кивнул. Взял ключи, и мы с ним поменялись местами.

Мы подъехали к зоопарку со стороны набережной, к входу Северной Америки. Северная Америка — самая убедительная зона Бронксского зоопарка. Мне очень нравятся тамошние высокие деревья и зеленые луга с оленями, бизонами и волками. Такой сокращенный, очень концентрированный вариант дикой природы Америки за всю историю существования континента. Как будто все виды животных, которые мы истребили, были возрождены к жизни и вновь появились на нашей планете.

— Поступим как в парке аттракционов, — сказала я. — Я вам кое-что покажу. И не только животных. Пойдемте. — Я оглянулась на Тоби. Выглядел он неважно. Когда мы с ним виделись в последний раз, он был гораздо бодрее. А теперь стал похож на старика. Я заметила, что он очень старается идти нормально, а не ползти по-черепашьи. — Пойдемте, — повторила я, сделав вид, что ничего не заметила.

И тут у Тоби как будто открылось второе дыхание. Вытянув руки вперед, он рванулся ко мне, заливаясь смехом. В этом огромном сером пальто он был похож на какого-то странного зверя на двух ногах. Я тоже рассмеялась и побежала вперед. Мы промчались через всю Северную Америку — мимо зеленых лугов с оленями и волками, мимо «Мира птиц» и «Ночного мира», и вот конец леса и луга уступил место экзотическим джунглям Азии.

— Это здесь. — Я указала вниз, на ступеньки лестницы, вдоль которой стояли ярко-красные и желтые индийские флажки.

Тоби оперся о перила, навалившись на них всем телом. Он никак не мог справиться с кашлем. Его спина сгорбилась, от чего он опять стал похож на старика. Я не на шутку перепугалась, потому что не знала, что делать. Я совершенно не представляла себе, как помогать больным. Я неловко похлопала его по спине. Все это время Тоби пытался улыбаться между приступами кашля, делая вид, что с ним все нормально. Когда он наконец откашлялся, я спросила, не надо ли ему воды.

— Нет, — сказал он. — Со мной все в порядке. Пойдем.

Мы спустились по лестнице. У ее подножия располагался небольшой загон, где можно было прокатиться на верблюде. Под седлами у верблюдов лежали попоны, сделанные из роскошных ковров цвета корицы, красного перца и горчичных зерен. Двое верблюдов катали детей по кругу, а остальные стояли со скучающим видом.

Я указала на павильон, стоявший чуть дальше по дорожке.

— Нам туда. Обещайте, что вам понравится.

Тоби ответил не сразу. Я думала, он скажет мне то же самое, что я сказала ему в парке аттракционов. Что не может этого пообещать. Но он сказал совершенно не то:

— Обещаю. Понравится. Даже если мне будет противно, обещаю, что мне понравится.

Я взяла два билета на монорельс, и мы прошли на платформу под крышей из тростника. Кроме нас, там была еще группа младших школьников, которых привели на экскурсию. Когда подошел поезд, мы с Тоби дождались, пока туда не войдут юные экскурсанты, а сами сели в другой вагон, где потише.

Сиденья в вагончиках шли в два ряда — верхний ярус и нижний, как в маленьком театре. Они располагались лицом к боковым стенкам, которые были полностью открыты. Поездка длится всего минут двадцать, но голос гида в динамиках представляет все так, словно ты проезжаешь через всю Азию, и если не смотреть вдаль, если сосредоточиться на деревьях и водоемах прямо под эстакадой, вполне можно в это поверить. Вполне можно поверить, что эти кабарги и вправду бродят в холмах где-то в южном Китае, а слоны — на равнинах Индии.

Когда мы проезжали по мосту через Бронкс, голос в динамике сообщил, что мы сейчас в Индии. Пересекаем Ганг. Я взглянула на Тоби, увидела, что он улыбается, кивнула ему и сказала:

— Вы не смотрите вдаль. Когда видно город, это все портит.

Грета всегда смотрела вдаль. Специально высматривала места, где сквозь просветы среди деревьев проглядывал настоящий Бронкс.

На обратном пути, когда мы будем проезжать по мосту через реку, гид в динамиках скажет, что это Янцзы и что мы в Китае. Но сейчас он рассказывал нам о тиграх, антилопах и трех видах оленей.

— Слушай, — сказал Тоби.

— Да?

— Иди сюда. — Тоби похлопал по пустому сиденью рядом с собой, и я пересела туда. Тоби приобнял меня за плечи и привлек к себе, так что мне волей-неволей пришлось прижаться лицом к его серому пальто.

— Вдохни, — сказал он.

Сперва я не поняла, что он пытается сделать и зачем мне нюхать его пальто, но как только я сделала первый вдох, мне стало ясно. Запах был как волшебство. Запах Финна. Такой родной и знакомый. И не только лаванда и апельсины, но и все остальное. Легкий цитрусовый аромат лосьона после бритья. И кофейные зерна, и краски, и еще много всего другого, чему я не знала названий. Я замерла, боясь шевельнуться. Я сидела, прижавшись к Тоби и зарывшись лицом в его колючее шерстяное пальто. Тоби прижимал меня к себе все крепче и крепче. Я почувствовала, как дрожат его плечи, и поняла, что он плачет. Я закрыла глаза, и все было так, словно я летела над Гангом, прижавшись к Финну. Руки Финна обнимали меня крепко-крепко. Так крепко, как Финн никогда меня не обнимал. Я думала о любви. О разных видах любви, существующих в мире. Я смогла назвать с ходу не менее десяти. Как родители любят детей, как ты любишь щенка, и шоколадное мороженое, и родной дом, и любимую книгу, и свою сестру. И своего дядю. А ведь есть еще множество видов любви. Когда ты безумно в кого-то влюбляешься. Когда муж и жена или парень и девушка любят друг друга. Когда ты сходишь с ума по какому-нибудь киноактеру.

Но что, если с тобой приключится неправильный вид любви? Что, если ты вдруг нечаянно влюбишься в человека, влюбленность в которого будет настолько противоестественной и ненормальной, что об этом нельзя рассказать никому в целом свете? Что, если тебе придется запрятать свою любовь так глубоко в сердце, что оно почти превратится в черную дыру? А вдруг это будет такая любовь, которую ты подавляешь в себе в безумной надежде, что она все-таки задохнется. Но она не задыхается. Наоборот, она разрастается, заполняет тебя изнутри, проникает в каждую клеточку твоего тела и в конечном счете становится тобой. А ты становишься ею. И все, что ты видишь вокруг, все, о чем думаешь, приводит тебя к этому человеку. К человеку, которого ты любишь такой любовью, которой любить не должна. Что, если этот человек — твой родной дядя, и ты каждый день носишь в себе эту противоестественную любовь и утешаешься тем, что об этом никто не знает, а пока об этом никто не знает, все будет нормально?

Я снова сделала глубокий вдох, вбирая в себя запах пальто. Монорельсовая дорога изогнулась плавной дугой — из Индии в Непал, — а я сидела и грезила, что все это происходит на самом деле. Что я прижимаюсь лицом к груди Финна. Что боль покинула мое сердце и превратилась во что-то реальное. Что сейчас я открою глаза и увижу, как Финн улыбается мне.

Тоби прижался щекой к моей макушке, его слезы ручьем стекали мне на лицо и щекотали мои глаза, так что казалось, будто я тоже плачу. Слезы Тоби текли по моим щекам, по моим губам. Я не знала, можно ли заразиться СПИДом через слезы, но мне было уже все равно. Меня уже не волновали такие вещи.

Мы сидели так до конца поездки, и я задавалась вопросом, грезил ли Тоби о том же самом, о чем грезила я. Может быть, он тоже мысленно превращал меня в того единственного человека, которого по-настоящему любил.

Поезд подъехал к платформе, но мы продолжали сидеть обнявшись. Я повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит в вагоне, и вытерла мокрую щеку о колючее шерстяное пальто Тоби. Мать семейства — с ней было четверо детей — таращилась на меня. Я посмотрела ей прямо в глаза и вдруг поняла, как мы выглядим со стороны. Я и Тоби. Выглядим совершенно неподобающе. Но меня это не волновало. Я потянула Тоби за рукав, и мы оба встали, не разжимая объятий. Никто не знает нашей истории, подумала я. Никто не знает, какая печальная у нас история.

Мы вышли из Азии обратно в Северную Америку. Опять прошли мимо вольера с волками. Только волков мы не видели. Возможно, они где-то прятались, притворяясь, что они на свободе. Возможно, они понимали, что здесь, в неволе, они не похожи сами на себя, а похожи на обыкновенных собак. Мы с Тоби остановились у ограждения и долго смотрели на эту миниатюрную версию Великих равнин. Прямо напротив вольера с волками стоял стилизованный тотемный столб высотой примерно в человеческий рост. Синяя и красная краска облезла на головах орла, медведя и волка. Я обернулась к Тоби.

— Дайте мне ваше пальто.

— Нет. Зачем?

— Просто дайте. Пожалуйста.

Тоби нахмурился. Посмотрел на меня умоляющим взглядом. Но я стояла, уперев руки в боки, и через пару секунд Тоби, понурив голову, принялся медленно расстегивать пальто. Как только он расстегнул последнюю пуговицу, я тут же стянула с него пальто, перебросила его через руку и подошла к тотемному столбу. Я обернула тяжелое серое пальто вокруг столба и застегнула его на все пуговицы, так чтобы орлиная голова торчала сверху. Потом я отступила на пару шагов и прищурилась, склонив голову набок.

— Отлично, — сказала я с улыбкой, но, когда повернулась к Тоби, увидела, что он стоит на том же месте. Я увидела, что от него почти ничего не осталось. Он был в той же футболке со скелетами динозавров, в которой встретил меня, когда я в первый раз приезжала в квартиру Финна, и его руки были усыпаны какими-то темными струпьями. Он стоял как потерянный под теплым апрельским солнцем и был похож на какого-то зверя, с которого сняли шкуру. Стоял, глядя себе под ноги, и понуро молчал.

— Они будут его сторожить, да? — сказала я, указав на вольер с волками.

Тоби обхватил себя руками, как будто он распадался на части и пытался удержать себя от распада.

— Я просто подумала… может, нам стоит попробовать как-то все преодолеть? Может, уже пора двигаться дальше?

Тоби поднял голову и посмотрел на меня. Еще недавно он казался мне постаревшим на несколько лет, но сейчас, без пальто, он выглядел моложе. Сейчас он был таким маленьким, хрупким — от него и вправду почти ничего не осталось. Он смотрел на меня озадаченно и растерянно.

— И куда же нам двигаться?

Я не знала ответа на этот вопрос, и мне вдруг стало стыдно. Я чувствовала себя полной дурой. И вдобавок — предательницей. Как будто я предаю Финна. Вот Тоби, верный и преданный Тоби, который живет только памятью о Финне. И вот я. Со своей поизносившейся любовью. Двигаться дальше. Какая банальность! Я чувствовала, как горят мои щеки. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я смотрела на пальто на тотемном столбе, и мне было неловко и стыдно. Еще минуту назад мне казалось, что это так символично и мудро, но теперь я поняла, что так мог поступить только глупый ребенок. Маленький глупый ребенок, не имеющий никакого понятия о том, что такое настоящая любовь.

Я опустила голову, молча расстегнула пальто, сняла его со столба и отдала Тоби, не глядя ему в глаза.

Он так же молча надел пальто, и я вдруг все поняла. Конечно, Грета была права. Не было никаких «нас». Тоби лишь выполнял просьбу Финна. Он делал то, о чем просил его Финн. Ни больше ни меньше.

Когда мы сели в машину, Тоби открыл бардачок, достал оттуда мой паспорт и положил его на приборную доску.

— Не забудь взять, — сказал он, не глядя на меня.

Темно-синяя книжечка отражалась в лобовом стекле, и казалось, что там лежат два паспорта. Два напоминания о моей глупой затее. Я взяла паспорт и открыла его на странице с фотографией. Тоби отклеил записку, и с фотографии на меня смотрело мое улыбающееся лицо, каким оно было в одиннадцать лет. Глупо, глупо, глупо. Я бросила паспорт на пол, рядом с моим рюкзаком. И загнала его ногой под сиденье.

Потом повернулась к Тоби и сказала:

— Я знаю, что вы познакомились с Финном в тюрьме.

Он на секунду пришел в замешательство. Как будто подумал, что просто ослышался. На самом деле меня совершенно не волновала история с тюрьмой. Грета считала, что это ее главный козырь, но я себя чувствовала как Нелли из «Юга Тихого океана». Нелли было не важно, что Эмиль — убийца. Она могла это простить. Для нее это было ничто. Она не сумела простить и понять другое. Преступления, которые сам Эмиль не считал чем-то преступным и даже не думал, что в чьих-то глазах это может казаться грехом.

Тоби сжал руки перед собой.

— Ты знаешь?

Я молча кивнула.

— И продолжаешь со мной встречаться?

Я снова кивнула.

— И тебе интересно, почему я попал в тюрьму, да?

Я пожала плечами.

— Я не преступник, не бойся.

— А я, можно подумать, боюсь.

Тоби пристально посмотрел на меня. Потом обвел взглядом ряды машин на стоянке, а когда вновь повернулся ко мне, лицо его было очень серьезным.

— Если я не расскажу, ты себе всякого нафантазируешь, а я этого не хочу. — Вид у него был встревоженный. И даже не просто встревоженный, а какой-то затравленный. Он обхватил голову руками. — Это все так нелепо. Совсем из другой жизни.

Я ничего не сказала.

— Ну, хорошо. Слушай. Я тогда был студентом. Учился в Королевской академии искусств. На музыкальном отделении. Жил на стипендию. Родители не давали мне денег. Вообще делали вид, будто у них нет сына. Так что я иногда подрабатывал. Играл на гитаре на станциях подземки. И вот как-то вечером… — Тоби сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — Я пытаюсь рассказать тебе, как все было. В тот день, в субботу, я тоже играл в подземке. Был уже поздний вечер. Мне некуда было идти, я играл на гитаре на станции, и там были какие-то пьяные парни. Я даже помню, что именно играл. Ту самую фугу Баха, знаешь? — Я кивнула, хотя не знала вообще никаких фуг Баха. — Я погрузился в нее целиком, в эту музыку. Иногда так бывает. Иногда, когда я начинаю играть, я обо всем забываю… где я и кто я… музыка словно уносит меня куда-то далеко-далеко, и я весь — в ней, а она — во мне. И тут вдруг удар. Кто-то ударил меня по ребрам. Ногой. Со всей силы. Я отлетел назад, вцепившись в гитару. Она досталась мне от деда-испанца, маминого отца. Кроме этой гитары, у меня не было ничего. За себя я не боялся. На мне все заживало как на собаке. Но если бы что-то случилось с гитарой, мне было нечем ее заменить. Их было четверо. Четверо здоровенных пьяных парней. Кто-то из них ударил меня по голове. Я услышал, как приближается поезд. Его свист прорвался сквозь удары. Вот так мне это и запомнилось: как будто тот поезд пытался меня позвать. Один из парней уже вырывал у меня гитару, я снова услышал шум поезда и собрал все свои силы… даже не знаю, откуда во мне взялось столько сил… но я толкнул его, Джун. Я столкнул того парня на рельсы. Я даже не чувствовал, что у меня была сломана лодыжка. Вообще ничего не чувствовал. Я просто сбросил его с платформы, прямо на рельсы. Буквально за пару секунд до того, как поезд выехал из тоннеля.

— И он, что…?

Тоби покачал головой.

— Ему отрезало ноги, — сказал он, глядя в сторону. — Вот почему я попал в тюрьму. Я все тебе рассказал. А ты уж сама решай, хочешь ты теперь со мной встречаться или нет.

— Но вы же не виноваты, — сказала я. — Они первые начали.

Тоби пожал плечами.

— Все равно это было неправильно.

— Но… они же отняли у вас столько лет. Они…

Тоби долго молчал, а потом тихо проговорил:

— Но они подарили мне Финна.

Он сказал это так, словно не сомневался, что это был очень выгодный обмен. Что, если бы он мог выбирать, он бы сделал все так же, как в первый раз. Снова бы столкнул человека под поезд и пожертвовал годами собственной свободы, если бы это была единственная возможность встретиться с Финном. Я подумала, что это очень неправильно, очень страшно и очень красиво.

Я думала, это конец истории. Но Тоби продолжал говорить. У меня было стойкое ощущение, что он разговаривает не со мной. Что он говорит все это лишь для того, чтобы их с Финном история вышла в мир. Он сказал, что, когда они познакомились, ему было двадцать три, а Финну — тридцать. Финн тогда жил в Лондоне, учился в магистратуре изобразительных искусств, и общественная работа была у них частью курса. Финн выбрал преподавание в тюремной изостудии, где проводились занятия для заключенных.

— И вот он приходит на первое занятие, а мы сидим в классе. Я сам и еще полный класс настоящих преступников. Финн стоит перед нами. Я вижу, как он старается напустить на себя невозмутимый вид. А сам жутко волнуется. Оглядывает лица собравшихся, а я смотрю на него и не могу оторваться. Я до сих пор это вижу как будто воочию. Его лицо. И то, как он нервно закусывает губу в уголке рта. И его узкие плечи, такие хрупкие и изящные. Я смотрю на него и думаю: «Посмотри на меня. Я здесь единственное, что по-настоящему имеет значение». А народ в классе уже начинает шуметь. Был там один задрот-кокни… ой, прости, Джун. В общем он, этот парень, кричит Финну: «Все эти ваши рисовалки, это для педрил», — и тут все затихают. Ждут, что ответит на это новый преподаватель. И я вижу, как Финн улыбается… ты знаешь эту улыбку… Он пытается скрыть ее, опускает голову, но лишь на секунду. Он решает не прятаться. Решает рискнуть. Смотрит прямо в глаза тому парню и говорит: «Ну, тогда ты пришел в нужное место», — и сразу же покоряет весь класс. Ну, то есть весь, за исключением того парня. Все смеются, стучат по партам, в общем, выказывают одобрение. Но только не я. Я сидел тихо, и вот тут-то он меня и заметил. Я посмотрел на него, пытаясь высказать ему все одним взглядом. Он слегка наклонил голову набок, почти незаметно. В течение нескольких долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза, и в эти секунды все остальное как будто исчезло, остались только он и я. И я воспользовался этим шансом. Потому что другого могло и не быть. Я прошептал: «Помоги мне». Беззвучно, одними губами. Внутренне я был готов к тому, что он смущенно отвернется. Но он не отвернулся. А продолжал смотреть на меня. Вот так все и началось. Мы писали друг другу письма, и я не пропустил ни одного занятия в его изостудии. Иногда, проходя мимо, он как бы нечаянно или рассеянно проводил рукой мне по спине. Или ронял карандаш и, поднимая его, прикасался к моей лодыжке. — Тоби закрыл глаза и улыбнулся, погрузившись в воспоминания. — Это было так волнующе, так прекрасно. И очень опасно. Эти тайные, мимолетные прикосновения… я только ими и жил. Все было сосредоточено только на них. Можно выстроить целый мир вокруг крошечных прикосновений. Ты знала об этом? Можешь себе такое представить?

В глазах Тоби стояли слезы. Мне хотелось сказать, что, конечно же, знаю. Я знаю все о таких вот крошечных вещах. И о пропорциях. Я знаю все о громадной любви, которая не помещается в крошечном ведерке. Но расплескать ее по всему дому — это как-то неправильно и неловко. Мне не хотелось слушать дальше, но я уже не могла не слушать. Боль, пробужденная этой историей, была настолько невыносима, что казалась почти приятной.

— Знаешь, ведь он меня спас. У него закончилась виза, но он все равно оставался в Англии. И ждал меня. Он уже тогда был известным художником. Любая его картина стоила кучу денег. Он мог поехать куда угодно. И быть с кем угодно. Но он ждал меня. В тот день, когда я вышел из тюрьмы…

— Я не хочу это слушать.

Тоби смутился и поднял руки, словно извиняясь.

— Да, я понимаю.

— Что именно вы понимаете?

— Твои чувства к Финну. Прости меня. Я дурак. Толстокожий, нечуткий чурбан…

— Какие чувства?

— Джун…

— Нет уж, скажите, что вы подумали. Вы решили, что у меня есть какие-то чувства, потому что я не хочу слушать, как, выйдя из тюрьмы, вы бросились в объятия к моему дяде?

— Джун, в этом нет ничего плохого. Мы знали о твоих чувствах. — Тоби пристально посмотрел на меня, словно чтобы убедиться, что я поняла то, что он сказал.

И тут меня словно ударило по голове кирпичом. Я все поняла. Финн знал. И Тоби тоже. Они оба знали. Конечно, Финн должен был знать. Он всегда знал меня лучше всех. Он читал мое сердце, словно раскрытую книгу.

У меня звенело в ушах. В голове стоял гул, словно там поселился целый рой жужжащих насекомых. Мне хотелось превратиться в восковую фигуру и растаять. Хотелось исчезнуть, чтобы от меня не осталось вообще ничего. Ни одной живой клетки, ни единого атома. Быть живой вдруг показалось настолько невыносимо, что, если бы можно было покончить с жизнью одной силой воли, я бы, наверное, так и сделала. Если бы мы сейчас были не в Бронксе, я бы выскочила из машины и бежала, не останавливаясь, до самого дома.

Но мне пришлось просидеть рядом с Тоби еще сорок пять минут. Все это время я смотрела в окно, отодвинувшись от Тоби как можно дальше. Эти сорок пять минут показались мне целой вечностью. Сорок пять минут в полном молчании, за исключением одного раза, на северной окраине Йонкерса, когда Тоби положил руку мне на плечо и сказал:

— Думаешь, я не знаю, что такое неправильная любовь, Джун? Думаешь, я не знаю, что такое любовь, о которой нельзя никому рассказать?

Тоби остановил машину за квартал до моего дома и выдал свое неизменное «Если тебе что-то понадобится…». Я пулей вылетела из машины, а когда оглянулась, уже закрывая дверь, увидела свой паспорт, валявшийся на полу под сиденьем и весь испачканный грязью с моих подошв. Я лишь мельком взглянула на эту маленькую книжку, вобравшую в себя всю мою глупость. Взглянула и сразу же отвернулась — в тайной надежде, что она потеряется навсегда.

Тоби выбрался из машины и подошел ко мне. Я заставила себя сделать вид, что ничего не случилось. Что все хорошо. Я заставила себя посмотреть на Тоби и даже сумела выдавить улыбку. Мы договорились о встрече в следующий вторник. Тоби сказал, что, наверное, он еще сможет вести машину. Я сказала, чтобы он ждал меня на стоянке у «Гранд Юниона», в самом дальнем конце, где площадка идет под уклон и где много деревьев, рядом с мусорными баками у автосалона «Гудвилл». Это были просто слова, которые я произносила, не вкладывая в них смысла. Мертвые, ничего не значащие слова. Я сказала, что приду в половине четвертого. Тоби кивнул. Так мы с ним договорились. И на том распрощались.

54

Вкусно пахло гренками с корицей, мама тихонечко напевала «Тот волшебный вечер», солнечный свет лился в окно моей спальни, и приглушенный грохот музыки, которую слушала Грета, бился в стену прямо над моей головой. Папа возился в кладовке под лестницей, что-то там переставлял с металлическим лязгом, а за окном на ветке щебетали две маленькие синички. Так началось субботнее утро. Я лежала в своей теплой, уютной постели и улыбалась. Потому что не было никакого Тоби. Не было никаких тайн, а был только дом. Меня окружали привычные, нормальные вещи, и можно было надеяться, что день будет и вправду хорошим.

Вечером должно было состояться первое представление «Юга Тихого океана». Премьера. У нас, конечно же, были билеты, и Грета уже сообщила, что мы непременно должны преподнести ей цветы. Она сказала, что дети обычно преподносят друг другу по одной гвоздике, а родители — розы. Мама кивнула и сказала, что все будет.

— Только не забудь, хорошо? — сказала Грета.

— Солнышко, не волнуйся. У тебя будут цветы. А сейчас тебе лучше успокоиться. Вечером у тебя выступление, тебе нельзя волноваться. А то будешь выглядеть как огородное пугало. — Мама улыбнулась и ласково потрепала Грету по плечу.

Я ничего не сказала, хотя, по правде говоря, Грета и так выглядела неважно. Не то чтобы совсем как огородное пугало, но уже близко к тому. Кожа у нее на лице была сухой и шелушилась, а волосы казались какими-то тусклыми и безжизненными, а не блестящими и гладкими, как обычно. В последнее время Грета даже не красила ногти. И, похоже, она их грызла.

Мама погладила Грету по голове.

— Все будет хорошо. Ты выступишь потрясающе. Я в этом ни капельки не сомневаюсь. Садись за стол, будем завтракать. И ты тоже, Джун.

На завтрак были сладкие гренки с кленовым сиропом. Мама вытерла разделочный стол, быстро вымыла посуду, сказала, что ей надо в город, и пошла собираться. Мы с Гретой остались вдвоем. Наедине. В первый раз с того дня, когда она залезла в тайник у меня в шкафу. Грета отодвинула все свои гренки на край тарелки, оставила только одну и принялась нарезать ее на маленькие кусочки. Я могла промолчать, могла не сказать ей ни слова. Но мне было больно смотреть, как она терзает эту несчастную гренку. Мне было больно смотреть на мою потускневшую, невероятно измотанную сестру. Хотелось как-то ее подбодрить. Ведь сегодня у нее очень ответственный день.

— Ты… волнуешься? Нервничаешь? — спросила я.

Я думала, что она не ответит. Сделает вид, что не услышала. Но она еще больше нахмурилась и пожала плечами.

— Я вообще не хочу выступать, — сказала она, не глядя на меня. — Уже жалею, что пошла на пробы. Лучше бы я была просто девочкой из массовки. Или вообще никем. Да, никем — это лучше всего.

Окно в кухне было распахнуто настежь, и мне было слышно, как наш сосед, Кенни Горнадо, колотит баскетбольным мечом по асфальтовой дорожке у себя во дворе.

— Ты потрясно сыграешь. Ты — лучше всех.

Она ткнула вилкой в кусочек гренки.

— А может, я не хочу быть лучше всех. Может, я хочу оставаться самой обыкновенной. Средней во всем. Может, я хочу быть такой же, как ты.

— Зачем ты так говоришь? На самом деле ты так не думаешь.

— Нет, Джун. Именно так я и думаю. Ты вообще понимаешь, что это значит — быть самой лучшей? Это значит, что у тебя отбирают год жизни. Целый год жизни теряется, понимаешь? И знаешь что, Джун? Я хочу получить этот год обратно. Хочу вернуть пропущенный второй класс. Мне всего лишь шестнадцать. И на следующий год мне предстоит уехать из дома… надолго. По-твоему, это нормально? Знаешь, сначала мне нравился этот спектакль. Нравилось ходить на репетиции. У меня в жизни вдруг появилось такое место, где мне было по-настоящему хорошо. Куда можно было прийти и спеть. Просто прийти и спеть. И никто на меня не давил, я все делала с удовольствием. А потом вдруг оказалось, что это тот самый великий шанс, который дается раз в жизни. Почему у меня вечно так? Я всю жизнь слушала маму. Возможности, которые нельзя упускать. Шансы, которые не повторяются. Я не хочу быть неблагодарной. Не хочу упустить ничего интересного, но иногда я лежу у себя в кровати, смотрю на свою комнату… и мне не верится, что детство уже закончилось. В смысле, все вокруг утверждают, что я уже не ребенок. А иногда очень хочется побыть ребенком. Это тоже возможность, которая не повторится. — Ее голос дрожал, как будто она вот-вот заплачет. Она запустила руку в задний карман джинсов и достала миниатюрную бутылочку водки. И даже не попыталась спрятать ее от меня — просто открыла крышку и вылила половину ее содержимого в свой стакан с апельсиновым соком. Потом выпила залпом почти полстакана, наклонилась поближе ко мне и сказала: — Я не буду участвовать в «Энни». И никуда не поеду. Чего бы это ни стоило.

— Я тебе помогу. Мы что-нибудь придумаем. Скажем маме, что ты передумала или типа того.

Грета допила сок и рассмеялась:

— Ага. Так и скажем. Так ты придешь? Вечером?

— Конечно, приду. У меня есть билет.

— Не на спектакль. На вечеринку, которая после спектакля. Для всех участников.

Я растерялась. Все, что сейчас говорила мне Грета — вкупе с водкой и тем будничным тоном, каким она пригласила меня на закрытую вечеринку для участников постановки, — потрясло меня до глубины души. Я уставилась на нее во все глаза.

— Ты что, шутишь?

— Нет, не шучу. Я тебя приглашаю.

— Ты шпионила за мной в лесу. Ты залезла в мой шкаф. Испортила мои вещи… незаменимые вещи. А теперь как ни в чем не бывало зовешь меня на вечеринку? То есть я тебе действительно сочувствую… насчет «быть самой лучшей» и все такое, но…

— Но Бен… может быть…

— Бен ушел с Тиной Ярвуд. Ты сама мне сказала. Помнишь?

— А, да. — Она вдруг вся сникла.

— Я не участвую в спектакле, и я не технический персонал. И потом… — Я резко умолкла на середине фразы. Почему я должна что-то объяснять?

Пару секунд Грета молчала. Потом медленно положила вилку на стол.

— Ты по-прежнему с ним встречаешься? — спросила она.

— С кем?

— Сама знаешь с кем.

— А почему я должна тебе что-то рассказывать? Ты тут сидишь… сидишь тут, как будто мы лучшие подруги или кто там еще. Зовешь меня на вечеринки, вечно лезешь в мои дела. Все, с меня хватит. С меня. Уже. Хватит. — Я развернула стул, чтобы сидеть, не глядя на Грету. Наверху папа пел во весь голос «Моложе весны».

— Два слова, Джун. Только два слова. Райан. Уайт. Хорошо?

— Как скажешь, Грета.

— Просто подумай над этим.

Я опять повернулась к ней.

— И что Райан Уайт?

О Брайане Уайте я знала только, что это подросток откуда-то со Среднего Запада, которого заразили СПИДом через переливание крови.

— Кто-то выстрелил в его дом — прямо в окно. Он подрабатывал разносчиком газет, и люди отказывались от подписки, потому что не хотели, чтобы он доставлял им газеты. Бумага, Джун. Они думали, что СПИД передается через бумагу.

— И что? Я не боюсь. У Тоби никого нет, он одинок. Понимаешь? А мне, в отличие от некоторых… мне это небезразлично. Так что отстань от меня. Если ты так люто меня ненавидишь, если ты так ненавидишь Тоби, что же ты не воспользовалась возможностью устроить нам крупные неприятности? — Я почти кричала на Грету, и в то же время мне было ее жалко. Я смотрела на нее, и больше не видела в ней старшую сестру. Разве такими должны быть старшие сестры? Пьющими водку за завтраком?

Грета ничего не сказала. Допила остаток сока, поставила пустой стакан на тарелку и начала подниматься из-за стола. Но вдруг замерла на секунду и опустилась обратно на стул. Ее глаза подозрительно заблестели. Она потянулась ко мне и взяла мою руку в свои. Провела указательным пальцем по всем моим ногтям, потом постучала по своим ногтям и улыбнулась.

— Мне понравился золотой цвет, — прошептала она.

Сначала я не поняла, но потом до меня дошло, и мне было так странно и даже немного неловко, что она заговорила об этом прямо здесь, за кухонным столом. О том, что мы сделали с портретом. Я улыбнулась ей и прошептала:

— Я рада.

И едва я это произнесла, все сразу же изменилось. Я вдруг почувствовала, что стена между миром секретов и миром реальности начала рушиться. Почувствовала, как те девочки на портрете становятся нами, а мы становимся ими. У меня защипало глаза, и я повторила:

— Я правда рада.

Потом мы просто сидели молча. Кенни продолжал стучать мячом, и мне хотелось выйти на улицу, отобрать мяч и зашвырнуть его подальше.

— Не надо мне было лазить в твой шкаф.

— Зачем ты высыпала все в помойку? Могла бы и просто…

— Я знаю.

Я посмотрела на ее тарелку. Гренки так и остались нетронутыми.

— Тебе надо хоть что-нибудь съесть.

Грета пожала плечами.

— Так ты придешь? После спектакля? На вечеринку. Там и поговорим, ладно? Ты — единственный человек…

Мы посмотрели друг на друга. Все было так, словно Грета не слышала вообще ничего из того, что я ей говорила.

— А почему сейчас нельзя?

Грета покачала головой.

— На том же месте. — Она посмотрела на меня долгим пристальным взглядом, словно проверяя, что я поняла: вечеринка опять будет в лесу. — Обещай, что придешь, Джун.

— Нет.

— Обещай, — повторила она и так сильно стиснула мою руку, что мне стало больно. Она вцепилась в меня так крепко, словно только моя рука могла удержать ее от падения. — Обещаешь?

И отпустила меня только тогда, когда я кивнула и прошептала:

— Хорошо. Обещаю.

Грета поднялась из-за стола и направилась к двери. Там она остановилась и сказала, не глядя на меня:

— Тоби такой одинокий, да, Джун? У него нет никого в целом свете? А у меня, думаешь, есть?

И ушла, а я не успела ничего ответить.

Папа вошел в кухню с сумкой для гольфа на плече. Это было примерно в половине одиннадцатого, через час после завтрака. Я мыла посуду, потому что обещала маме, что сделаю это. Папа поставил сумку на пол, прислонив ее к холодильнику, и улыбнулся.

— Я все устроил, Джун. В этом году я устроил все в лучшем виде.

— Что? — не поняла я.

— День матери уже через две недели. Мы закатим обед с шампанским. В «Гасе». Я уже заказал столик.

— Это ты классно придумал, папа, — сказала я. На самом деле я совершенно забыла про День матери. Хотя обычно я помню такие вещи. Раньше мы с Гретой всегда рвали маме цветы с нашей клумбы на заднем дворе и пытались приготовить яичницу.

— У нее был тяжелый год. Устроим ей праздник, верно?

— Да, конечно. Отличная мысль!

Возможно, это и вправду была очень хорошая мысль. Возможно, если бы я заставила себя относиться к маме так, как относилась к ней раньше — как к доброму, умному, трудолюбивому человеку, — мне удалось бы забыть то, что я знала о ней теперь.

— Грета! Поехали! — крикнул папа. Мистер Небович сказал, чтобы все участники спектакля собрались в актовом зале к полудню, и папа пообещал подбросить Грету до школы по дороге в гольф-клуб. Через пару минут Грета спустилась вниз с большой сумкой, в которую собрала все, что нужно для выступления.

— До встречи, — сказала она мне, и они с папой ушли.

А я поднялась к себе и, хотя до Дня матери оставалось еще две недели, села делать маме открытку. Как раньше. Из цветной бумаги, разрисованной карандашами, фломастерами и блестками. И мне даже самой не верилось, что есть еще и другая я — совершенно другая Джун, которая пьет «Чашу вулкана», курит и заботится о людях, с которыми еще недавно была незнакома.

Примерно полчаса спустя мама постучала в дверь моей комнаты.

— Солнышко?

— Да?

— Выйди ко мне на секундочку.

Я спрятала недоделанную открытку под книги и выглянула в коридор.

— Да?

— Я еду в центр. Поехали вместе.

— А мне зачем в центр?

— Нам нужно будет заехать в банк. Возьми свой ключ от ячейки.

Я запаниковала, и это, наверное, отразилось у меня на лице, потому что мама улыбнулась и сказала:

— Не волнуйся. Мы его не продаем и никуда не отдаем. На него просто посмотрят, и все. Тот человек из музея приедет в четверг, а у меня на неделе не будет времени заехать в банк.

— Я сейчас занята.

— Джун.

— Мне надо доделать проект для школы.

— Давай одевайся и возьми ключ, хорошо?

Я начала закрывать дверь, но потом снова высунулась в коридор.

— Давай я сама его заберу. В понедельник! — крикнула я маме. Я совершенно не представляла, что буду делать в понедельник, но это дало бы мне отсрочку.

— Джун, перестань. Я же сказала, беспокоиться не о чем. Давай одевайся и спускайся вниз. У тебя есть пятнадцать минут.

Я одевалась как можно медленнее, пытаясь придумать какой-нибудь выход. Будь здесь Грета, она бы, наверное, придумала что-нибудь. Хотя, возможно, и нет. Может быть, даже Грета не смогла бы отвертеться на этот раз.

Мама сидела на кухне и перебирала бумаги у себя в сумке.

— Ключ взяла? — спросила она. — А то с тебя станется его забыть.

— Взяла.

— Покажи.

— Мама…

— Прости, пожалуйста, Джун, но ты сама вынуждаешь меня не доверять тебе.

— Может, ты тоже вынуждаешь меня тебе не доверять.

— Джун, не знаю, что на тебя нашло, но я хочу увидеть ключ.

Я достала его из кармана и показала маме. У меня была мысль «забыть» ключ, но мне показалось, что это не самая удачная мысль. Мама внимательно наблюдала за тем, как я сую ключ обратно в карман.

— Хорошо, — сказала она. — Поехали.

— А разве банк работает по субботам?

— Конечно, работает. Он уже год как работает по субботам, до часу дня. Ладно, поехали. А то опоздаем.

Мы сели в микроавтобус, и мама выехала со двора задним ходом, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца. День выдался ясным и почти по-летнему теплым. В машине было жарко и душно. Я взглянула на электронные часы на приборной панели — 12.17.

Еще ни разу я не доезжала до центра так быстро. Машин на улицах почти не было, и все как один светофоры горели зеленым.

— Джун, сделай доброе дело. Опусти письма в ящик. — Мама заехала на стоянку у почты, достала из сумки пачку конвертов и протянула мне. — Они все уже с марками. Только вот этот большой конверт надо взвесить и купить марку. — Она дала мне доллар.

Я посмотрела на часы — 12.29.

— Только быстрее.

— Ага. — Я выскочила из машины и со всех ног бросилась к дверям почты, как будто и вправду хотела сделать все быстро. Но как только прошла в дверь, сразу остановилась. Подождала пару секунд, потом потихоньку вышла наружу и проскользнула в соседнюю дверь, в аптеку.

Когда у тебя есть часы, время — как плавательный бассейн. У него есть стороны и края. Без часов время — как океан. Безбрежный, широкий океан. У меня часов не было. Я могла только догадываться, сколько я простояла в аптеке у прилавка с противоотечными средствами. Решив, что минут десять, наверное, уже прошло, вернулась на почту и встала в очередь. Мне было не очень приятно обманывать маму и заставлять ее ждать — представляю, как она сердилась! — другого выхода у меня не было. Если бы удалось протянуть время до часа дня…

Когда я наконец вернулась к микроавтобусу, мамы там не было. Дверь осталась незапертой, так что я забралась в машину и стала ждать. На часах было 12.42. Я надеялась, что будет больше. Я даже подумала, а не вернуться ли на почту. Но тут увидела маму. Она шла к машине, печатая шаг. Микроавтобус был припаркован так, что солнце светило прямо в лобовое стекло, и мне пришлось прищуриться, чтобы ее разглядеть. Она шла, скрестив руки на груди, и все ее тело выдавало крайнюю степень напряжения. Она не сказала мне ни единого слова. Просто села за руль, и мы поехали в банк.

Мы подъехали к нему в 12.49.

Раньше, когда я мечтала о путешествиях во времени, мне хотелось перенестись в Средние века. Потом я думала, что, если бы мне представилась одна-единственная возможность вернуться в прошлое, я бы перенеслась в тот день, когда Финн встретил Тоби. И спасла бы Финну жизнь. Но теперь я уже точно знаю, куда бы хотела вернуться. В ту субботу, 25 апреля 1987 года, когда на часах было 12.49, и мы с мамой вышли из микроавтобуса. Я бы убежала прямо со стоянки, или упала бы в обморок, или зашвырнула бы ключ подальше, чтобы его никто никогда не нашел. Я бы сделала все, что угодно, лишь бы не дать нам с мамой в тот день войти в банк. Но путешествия во времени невозможны, и я совершенно не представляла себе, что еще принесет этот день, и вместо того, чтобы бежать сломя голову, я молча пошла следом за мамой к главному входу в банк.

Мистер Циммер в тот день был на работе. Он сразу же проводил нас в подвал.

— Как дела у Денниса? — спросила мама.

— Жаловаться вроде не на что, — сказал он. — Деннис сейчас с головой ушел в свою музыку.

— Джун, ты бы как-нибудь пригласила Денниса в гости.

— Да, можно, — сказала я, но лишь потому, что отец Денниса стоял рядом.

Мистер Циммер открыл нам комнату номер два и поставил коробку с картиной на пол.

— Ну, вот, — сказал он. — Мы закрываемся через… — Он посмотрел на часы. — Вот прямо сейчас и закрываемся, так что…

— Наверное, придется оставить ее до следующей недели, — сказала я, может быть, как-то уж слишком довольным голосом.

Мама строго взглянула на меня.

— Мы все равно собирались забрать ее, Дейв. Так что сейчас мы не будем ее смотреть. Дома посмотрим.

Мама подхватила коробку и направилась к выходу.

— Боюсь, картину придется достать из коробки. Коробку нельзя выносить наружу. Это собственность банка.

— Да? — тихо сказала мама, а потом я увидела, как она смотрит на мистера Циммера точно таким же печальным взглядом, каким умел смотреть Финн. Точно таким же печальным взглядом, каким Финн смотрел на меня, когда уговаривал позировать для портрета. Мама изобразила робкую, еле заметную улыбку, и мистер Циммер преобразился буквально на наших глазах.

— Да что это я? — сказал он. — Я же знаю вас уже столько лет.

— Спасибо, Дейв. Просто эта картина… — мама понизила голос, — очень ценная.

— Я понимаю, — сказал мистер Циммер. — А коробку завезете потом, когда будет время.

Мы поехали домой. Коробка с портретом лежала на заднем сиденье, и я всю дорогу надеялась на чудо. Представляла себе, что картина каким-то волшебным образом растворит в себе все, что мы с Гретой добавили к ней, и обретет свой первозданный вид. Я смотрела на солнце, пока у меня перед глазами не поплыли черные круги, которые не исчезали, даже если зажмуриться. Я мысленно обращалась к Финну, к его бесплотному духу, который мог бы просочиться в коробку и стереть наши с Гретой художества. Смотрела на деревья вдоль улицы, на дворы у незнакомых домов. Смотрела вниз, под колеса машин, вверх — на ясное синее небо. Смотрела, как будто искала подсказку. Как будто ждала, что вселенная подаст мне знак. Но не видела ничего. Только тени и свет. Тени и свет, снова и снова.

Когда мы вернулись домой, я сразу поднялась к себе. Закрыла дверь в свою комнату, поставила «Реквием» на полной громкости и села ждать, что будет дальше. После того разговора в электричке, когда мама сказала, что это она познакомила Финна с «Реквиемом», слушать его стало странно. Как будто музыка была разговором Финна с моей мамой. Как будто Финн пытался сказать, что он по-прежнему помнит все, что между ними было. После того разговора я ни разу не слушала «Реквием». Потому что ненавижу, когда меня так используют. Но в тот день я сдалась. Мне до боли хотелось его послушать, и я все же дала себе волю. Села за стол и положила перед собой открытку, которую делала для мамы. Я уже нарисовала на ней разноцветных бабочек и украсила их крылышки блестками. Теперь надо было раскрасить небо. Я открыла коробку с цветными карандашами, достала три синих карандаша разных оттенков и принялась яростно закрашивать пустое пространство. С таким нажимом, что карандаши чуть ли не рвали бумагу. И на какую-то долю секунды мне почти удалось поверить, что, хотя путешествия во времени невозможны, время все-таки можно остановить, когда занимаешься чем-то совсем-совсем детским. И если оно остановится, может быть, и получится что-то исправить. Сделать так, чтобы все стало правильно и хорошо.

55

Где-то гремел гром. Далеко. Я сама не заметила, как заснула — и проснулась от грохота грома. В доме было тихо. Часы показывали 16.30. Я выглянула в окно: все небо затянуто серыми тучами, обе машины стоят перед домом. Конечно, я знала, где я и кто я, но все равно надо было проверить, потому что если засыпаешь днем, то просыпаешься с чувством, что ты где-то не здесь.

Я тихо вышла в коридор. Остановилась на верхней ступеньке лестницы и прислушалась, надеясь понять, что там с портретом. Родители уже видели его или нет? Хотя, если бы видели, они бы, наверное, меня разбудили?

Я на цыпочках спустилась по лестнице, продолжая прислушиваться. Телевизор молчал. Радио — тоже. Не было слышно ни шума газонокосилки, ни рева кухонного комбайна. Не было слышно даже тихого шелеста бумажных страниц. Спустившись вниз, я снова остановилась и затаила дыхание, пытаясь не столько услышать, сколько почувствовать, где родители. Ища глазами металлическую коробку из банковского хранилища.

Ни родителей, ни коробки.

Я заглянула на кухню — никого. Оставалась только гостиная.

Там я его и увидела. Портрет. Его вынули из коробки, и теперь он стоял на каминной полке. Родителей по-прежнему было не видно, что показалось мне странным. Как будто дом опустел и остались лишь я и портрет. Чуда не произошло. Все, что мы сделали с портретом, осталось на месте. И даже как будто выступило еще четче. Золотые пряди у нас в волосах придавали нам сходство с девочками из сказки. С девочками, которые знают все, что надо знать. Красные губы Греты казались еще полнее и ярче, чем мне запомнилось. Контур черепа у нее на руке сделался еще заметнее, а позолоченные ногти были похожи на когти какой-то фантастической кошки. Даже черные пуговицы на моей черной футболке, которые раньше не слишком бросались в глаза, теперь буквально сверкали, привлекая к себе внимание. Они казались какими-то чересчур яркими и слепящими на фоне мягких, приглушенных красок Финна. Как будто своими топорными, неумелыми мазками мы совершенно «забили» Финна, и он сделался почти невидимым.

А потом я услышала шаги на лестнице. Тихие, легкие. В мягких домашних шлепанцах. Мамины шаги. Я села на диван лицом к портрету и стала ждать. Мне было слышно, как мама зашла в кухню и открыла холодильник. Мне было слышно, как стукнула дверца кухонного шкафчика, как звякнул стакан, как в него полилась жидкость. Снаружи вновь прогремел гром, по-прежнему глухо и далеко-далеко. Мамины шаги уже приближались к гостиной. И вот она встала в дверях в своем белом махровом халате.

— Я знаю, — проговорила я прежде, чем мама произнесла хоть слово.

Она прошла в комнату и поставила стакан на сервант. Прямо на полировку, даже не подложив картонную подставку.

— А я не уверена, Джун. Не уверена, что ты знаешь. У меня такое ощущение, что ты вообще перестала понимать, что хорошо, а что плохо. Даже самые элементарные вещи. — Она затянула потуже пояс халата и медленно подошла к портрету. Проследила глазами за прядями позолоты у нас в волосах, на миг задержав взгляд на Грете. — Что нас с папой расстроило больше всего… даже больше того, что теперь, из-за твоих глупых детских художеств, картина потеряла в цене как минимум полмиллиона — полмиллиона — долларов… так вот, больше всего нас расстроило то, что ты с такой тщательностью постаралась обезобразить свою сестру.

— А почему вы решили, что это все я? Почему всегда обвиняют только меня?

Мама раздраженно встряхнула головой.

— Грета была занята своим спектаклем. Ты и правда думаешь, что я поверю, что у нее было время… что она захотела бы тратить время на то, чтобы ходить в банк и уродовать ценное произведение искусства? Вот в чем разница между тобой и Гретой. Ей есть чем заняться. Она ходит в кружки, у нее самые разнообразные интересы. У нее есть друзья. А у тебя? Сидишь одна в своей комнате, никуда не выходишь, ни с кем не общаешься…

— Я думала, Финну бы это понравилось.

Вся мамина ярость сразу сошла на нет. Она нахмурилась, но не сердито, а как будто испуганно. Как будто вот-вот заплачет.

— Что с тобой происходит, Джун? А?

— Ничего.

— Финн написал этот портрет для тебя и твоей сестры. Это был его последний портрет, его последняя работа. Ты, вообще, читала статьи? В «Таймс», в «Ньюсуик»? Ты понимаешь, кем был твой дядя? И ты, девчонка четырнадцати лет, полагаешь, что можешь улучшить его картину?!

Дверь кухни открылась и сразу захлопнулась. В гостиную вошел папа. Он был в рваных спортивных штанах и в шляпе, в которой обычно работал в саду. Руки, испачканные в земле, он держал так, чтобы они не касались тела. Он посмотрел на маму, потом — на меня, поднял руки перед собой и сказал:

— Сейчас приду. Только вымою руки.

— Вот, посмотри на отца. Он работает с утра до ночи, но при этом играет в гольф, а в выходные находит время заняться садом. И Грета. И я. Мы всегда чем-то заняты. В общем, так. Начиная со следующей недели мы будем планировать твое время. Я тебя запишу в кружки после школы, и ты будешь ходить туда каждый день. А я буду проверять, ходишь ты или нет. Конечно, тут есть и наша вина. Теперь-то я понимаю. Мы перестали тебя контролировать. Ты предоставлена самой себе. У тебя слишком много свободного времени, вот ты и бесишься от безделья. И занимаешься ерундой, а не чем-то полезным и интересным.

Я могла бы сказать, что я думаю о полезных и интересных занятиях, которыми люди заполняют свою жизнь. О дурацких кружках и клубах, спортивных играх и пьесах, в которых герои вдруг начинают петь посреди разговора без всякой на то причины. Но, разумеется, ничего не сказала. Ни единого слова.

— Плюс к тому ты теперь никуда не выходишь. Только в школу и в кружки. Все будет под контролем. И так будет, пока мы не увидим какие-то улучшения.

До меня даже не сразу дошел смысл сказанного, а потом мне стало плохо. Первым делом я подумала о Тоби. И сразу, буквально через секунду, — о Грете.

— Я обещала Грете, что пойду на вечеринку. После спектакля.

— Никаких вечеринок, тебе что, не понятно? — Мама всплеснула руками. — Ты действительно не понимаешь, что ты наделала?

— Но я обещала…

Папа вернулся в гостиную. Он не только вымыл руки, но и переоделся в чистое.

— Она прекрасно управится и без тебя, — сказал он.

— Ты сама себя наказала. Ты даже не представляешь, чего ты себя лишила. Тот человек из музея Уитни… он сказал, что готов предложить нам десять тысяч долларов — только за то, чтобы взять картину на выставку. И знаешь, как мы собирались потратить эти десять тысяч? Знаешь?

Я покачала головой.

— Мы хотели поехать в путешествие. Всей семьей. В Европу, Англию, может быть, и Ирландию. Мы понимаем, какой у тебя был тяжелый год, и мы подумали: Надо свозить Джун в Европу. Ей это наверняка понравится. Она любит старинные замки и все такое. А теперь мы никуда не поедем. Вот посиди и подумай об этом.

Я не могла поднять взгляд. Сидела, опустив голову, и рассматривала узоры из примятого и пушистого ворса на ковре.

— А как нам теперь будет неловко! Тот человек из музея решит, что мы все сумасшедшие.

Папа сел рядом со мной и положил руку мне на плечо.

— Джун, если это такой крик о помощи, то мы его слышим. Ты поняла? Мы хорошо его слышим.

Я сидела и слушала, как мама перечисляет, что со мной было не так. Список получился изрядный. При этом она постоянно упоминала потерю полмиллиона долларов, напирая на то, что это, конечно, не самое важное. Но впечатление было такое, что это как раз и есть самое важное. Ну, или близко к тому.

Спустя какое-то время папа поднял руки вверх и сказал:

— Ладно, пока остановимся. Иди к себе и собирайся.

Они с мамой решили, что хоть я и наказана, но мне надо пойти на спектакль. Сказали, что если я не пойду, это будет несправедливо по отношению к Грете. Мы должны поддержать ее всей семьей.

Поднявшись в себе, я закрыла дверь и села на кровать. Родители о чем-то спорили внизу, но я слышала только их голоса. А что именно они говорили, было не разобрать. Зато гром было слышно прекрасно. Он все гремел и гремел где-то вдали, под тусклым и сумрачным субботним небом.

56

Все билеты на спектакль были распроданы. Впрочем, так бывает всегда. Однако в этом году мистер Небович сказал, что представление будет особенным, потому что он пригласил на премьеру кое-кого из своих друзей, профессиональных актеров из города. Он не сказал, кого именно, но намекнул, что это люди достаточно известные, и попросил не устраивать «охоту за знаменитостями», если кто-нибудь узнает кого-то из них в лицо. Возможно, это были те же самые люди, которые собирались посмотреть на Грету. Те, которые будут решать, подходит ли она для Бродвея.

Всю дорогу до школы никто не произнес ни слова. Низкие фонари на лужайке на школьном дворе были обернуты разноцветной целлофановой пленкой, и трава под ними светилась красным, оранжевым и ярко-желтым. Когда мы входили в школу, мама строго взглянула на меня, поджав губы, но, как только мы оказались внутри, сразу же переключилась в «нормальный режим». Принялась мило болтать с другими мамами и говорить всем и каждому, как она гордится Гретой.

Я пыталась придумать, как бы мне ускользнуть от родителей. Мне необходимо было увидеть Грету, рассказать ей о портрете и предупредить, что я не смогу прийти на вечеринку. Она должна знать, что меня там не будет. И тогда она, может быть, не пойдет зарываться в листья. Потому что некому будет о ней позаботиться. Никто не станет разыскивать ее в лесу.

Мы с папой стояли у длинного стола в вестибюле, где был устроен импровизированный буфет, — члены родительского комитета продавали безалкогольный ягодный пунш и домашнюю выпечку. Я развернулась, чтобы уйти, но папа меня удержал, положив руку мне на плечо.

— Куда это ты собралась? Я никуда тебя не пущу. Мама строго-настрого наказала не отпускать тебя ни на шаг.

— Да что я сделаю?

— Не знаю. Но сегодня у Греты ответственное выступление. Это ее день, и хотелось бы обойтись без сюрпризов, — он посмотрел на меня, и мне стало нехорошо. Я в жизни не видела, чтобы папа смотрел на меня с таким разочарованием. — Ты обманула наше доверие, Джун.

— Да, я знаю.

Я огляделась по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь, с кем можно было бы передать весточку Грете. Но там были только родители и совсем мелкие дети, толку от которых совершенно никакого. Потом свет в вестибюле замигал — это был сигнал к началу представления. Двери в актовый зал открылись, и зрители пошли занимать места. Она прекрасно управится и без тебя. Да, наверное. Сегодня ей придется справляться самой.

Спектакль шел в сопровождении живой музыки, и музыканты уже расселись по местам в оркестровой яме. Свет в зрительном зале померк, и оркестр заиграл увертюру. Увертюра — самая скучная часть спектакля. Любого спектакля. Я так думаю, что даже сами авторы мюзиклов толком не знают, зачем она вообще нужна. Мне пришлось сесть между мамой и папой, и пока в зале не погас свет, я смотрела по сторонам, пытаясь углядеть среди зрителей кого-нибудь из известных актеров. Я заметила одного дядьку, очень похожего на Денни Де Вито, но, приглядевшись внимательнее, поняла, что это был всего-навсего отец Келли Энрахан.

Что касается самого представления, то ничего нового я для себя не открыла. Я уже сто раз видела все это на репетициях. Чтобы хоть как-то развлечься, я пыталась найти недочеты. И нашла только один: когда Гари Джаспер, игравший Лютера Биллиса, чуть не рассмеялся во время одной из своих реплик — в том месте, где смех явно не был предусмотрен сценарием. Впрочем, это неудивительно. Гари Джаспер — главный школьный хохмач и клоун. Собственно, поэтому ему и дали роль Биллиса.

Грета вышла на сцену. Папа схватил мою руку и крепко сжал, как будто я могла ее не заметить, если бы он не подал мне знак. Грета выглядела потрясающе. В костюме и гриме, но главное — вся в своей роли. Мама с папой буквально расплылись в улыбке. Они сидели такие довольные, и я вдруг поняла, что не помню, когда они в последний раз смотрели вот так на меня — с таким обожанием и гордостью за мои достижения. Грета горделивой походной вышагивала по сцене, пока компания расхристанных матросов во главе с Гари Джаспером горланила песню «Кровавая Мэри», в которой они сообщали Грете, она в жизни не чистила зубы и что ее кожа похожа на бейсбольную перчатку, но они все равно ее любят. Это не самая приятная песня, и в довершение ко всему школьное руководство настоятельно попросило мистера Небовича убрать из текста нехорошее слово «чертовка», и теперь они поют «но хороша же девица», что звучит как-то уж совсем кисло.

Я начала понимать, что с Гретой что-то не так, только когда она запела «Bali Ha’i». Это песня о красивой, волшебной мечте. Кровавая Мэри хочет, чтобы лейтенант Кейбл воочию представил себе этот удивительный остров, и сперва я решила, что Грета раскачивается из стороны в сторону, потому что так нужно для роли. Она пела про место, где ты никогда не будешь одиноким. И постепенно до зрителя доходило, что Кровавая Мэри поет о себе. Что этот остров — она сама. Что это она потерялась в безбрежном бушующем океане и ждет, когда же ее наконец найдут.

Я наблюдала за Гретой, и мне казалось, что она вкладывает в эту песню свой собственный смысл. Она как будто задумывалась над словами, которые выпевала. Она слегка сбавила темп, и музыкантам в оркестре пришлось перестраиваться, чтобы музыка не опережала пение. Не знаю, может быть, мне показалось… но у меня было стойкое ощущение, что, когда Грета смотрела в зал, она искала глазами меня. У меня было стойкое ощущение, что Грета поет для меня одной.

И она была пьяная. Прямо на сцене, у всех на глазах.

Родители, кажется, этого не заметили. И никто не заметил. Кровавая Мэри — характерный, очень своеобразный персонаж. Наверное, зрители в зале решили, что Грета просто отлично играет роль. Роль немолодой страстной женщины.

Уже после антракта, когда Грета пела «Веселую болтовню», я вдруг поняла, что во мне закипает злость. Я вся напряглась, словно одеревенела, а когда опустила глаза, то увидела, что сижу, сжимая кулаки. Значит, Грета считает, что ей все можно? Напиваться до полной потери сознания, уходить одной в лес. Ну, конечно. Ведь я же ее не брошу. Я отведу ее домой. На себе притащу, если потребуется. Она так уверена, что я каждый раз буду бросаться ее спасать? После всего, что она со мной сделала, залезла в мой шкаф, уничтожила все, что у меня осталось на память о Финне, выставила меня полной дурой — в который раз! И она правда уверена, что я буду ей помогать? Если она так считает, то очень зря. В чем ей сегодня и предстоит убедиться. Меня не будет в лесу, и некому будет ее спасать. Пусть выкарабкивается сама.

Когда мы уже уходили, я заметила Бена. Он был во всем черном — так во время спектакля одеваются осветители и все остальные работники сцены — и стоял у буфетного стола, собираясь взять чашку гавайского пунша.

— Привет, — поздоровалась я, проходя мимо.

— А, привет, Джун. — Он улыбнулся. — Ты идешь к Ридсам?

— К Ридсам?

— Ну, да. На вечеринку. Для всех участников представления. Ты же придешь, да?

Родители у меня за спиной остановились перемолвиться парой слов с мистером и миссис Фарли. Я надеялась, что успею поговорить с Беном, но папа постучал пальцем мне по плечу и указал взглядом на выход. Я молча кивнула, потом снова повернулась к Бену и быстро прошептала:

— Так, значит, она не в лесу? Вечеринка?

— После премьер все всегда собираются у Ридсов. Это традиция. Ты знаешь их дом?

Я покачала головой.

— Такое сверхсовременное архитектурное сооружение с огромными окнами. На Вудлоун-Корт. — Бен указал в окно, дребезжащее от ветра. — И посмотри, что творится на улице. Кто в такую погоду потащится в лес?

— Да. Конечно. Я…

— Так ты придешь?

— Я не могу. — Я закатила глаза, а потом указала взглядом на родителей.

— А, понятно. — Бен помолчал пару секунд и улыбнулся. — Ну, раз ты не идешь, может, одолжишь мне на сегодня свои сапоги?

Я уже собиралась ответить, чтобы он даже думать забыл о моих сапогах, но вовремя сообразила, что он пошутил.

— Ха-ха, — сказала я, улыбнувшись.

Когда мы с родителями выходили из школы, все мои мысли были только о Грете. Неужели она собралась пойти в лес одна? И там дожидаться меня? Хотя, может быть, это ее очередная жестокая шутка. Может быть, Грета хотела, чтобы я, как дурочка, бегала ночью по лесу и искала ее. Хотя нет. Грета не стала бы так поступать. Только не после нашего сегодняшнего разговора. Я резко остановилась, развернулась и бросилась назад, в школу, крикнув родителям через плечо:

— Я сейчас.

Я взбежала по ступенькам, влетела в вестибюль, подскочила к Бену и хлопнула его по спине. Его рука, державшая бумажный стаканчик, дернулась, и красный пунш пролился на пол.

— Эй, ты чего? — сказал Бен.

— Прости, пожалуйста. Слушай… передай Грете, что я не смогу прийти на вечеринку. Очень тебя прошу. Это важно.

— Успокойся, пожалуйста. — Он положил руку мне на плечо. — Я все передам, если увижу ее. Но ее сейчас нет. Она сразу сбежала. Сразу, как опустился занавес. Ушла прямо в костюме, даже не переоделась. Вышла через гримерную. Как я понимаю, решила срезать дорогу через лес.

У меня все внутри оборвалось.

— Понятно.

— Если я ее увижу… — начал было Бен, но я уже отвернулась и пошла прочь.

Родители дожидались меня на крыльце. Оба стояли с сердитым видом, скрестив руки на груди. А я думала только о Грете. Может быть, и не стоило так напрягаться. В конце концов, это не мое дело. Но мне никак не давала покоя картина: красивое лицо Греты белеет среди сухих прошлогодних листьев. Грета ждет. Ждет сестру, которая за ней придет.

57

Мы вернулись домой. Я сидела у себя в комнате, слушала, как снаружи грохочет гром, и переживала за Грету. А что, если она уже отключилась — там, в лесу, под покрывалом из листьев? А если она напилась до того, что не сможет проснуться? Такое бывает — я видела в новостях. А если она приняла что-то еще? Наркотики или что-то такое, о чем я даже понятия не имею? А что, если ударит молния? Что, если молния ударит в клен? И разряд пройдет по стволу к самой земле, прямо в Грету? В голову лезли уже совсем жуткие мысли. Грета сказала, что найдет способ не участвовать в «Энни». Что она имела в виду? А вдруг она попытается что-нибудь над собой сделать? Мне не хотелось об этом думать. Почему я должна волноваться за Грету? Но я все равно волновалась. Как всегда. Грета накрепко зацепила мое сердце. Прошила его насквозь.

По-настоящему я испугалась, когда за окном сверкнула первая молния. Гроза приближалась, а это значит, что скоро начнется дождь. Проливной дождь, ливень. Земля вокруг Греты размокнет и превратится в жидкую грязь. А река может выйти из берегов, если дождь будет достаточно сильным. Мне представилось, как вода поднимается и уносит Грету. И еще волки… Что, если в лесу и вправду есть волки? Целая стая голодных волков. Мне вспомнилось, какое лицо было у Греты, когда мы с ней говорили о невидимых русалках. Такое детское и беззащитное. Даже если это не волки, а всего лишь койоты, они все равно могут ее растерзать.

Родители сидели внизу и смотрели телевизор. Сначала были одиннадцатичасовые новости, а потом началась передача «Субботним вечером в прямом эфире», которую мама с папой смотрели, потому что до сих пор считали смешной. Каждые две-три минуты папа окликал меня и ждал, что я что-нибудь крикну в ответ. Я знала: родители думают, что я попытаюсь сбежать. И я бы, наверное, сбежала. Не будь я такой трусихой.

Вместо этого я тихонько прошла по коридору — мимо закрытой двери в комнату Греты, мимо ванной — в спальню родителей. Их кровать, как всегда, была аккуратно застелена и накрыта туго натянутым покрывалом без единой складочки, так что я села на пол, на пушистый ковер рядом с тумбочкой с папиной стороны кровати. На тумбочке стоял телефон. Я сняла трубку и медленно набрала номер квартиры Финна. Один длинный гудок, второй, третий. Я подумала, что Тоби, возможно, нет дома. Или он просто не хочет брать трубку. И решила, что подожду до шестого гудка, и если он не ответит, дам отбой. Тоби ответил на пятом гудке.

— Тоби?

— Джун? Уже поздно. Что-то случилось? У тебя все хорошо?

Поначалу я ничего не сказала. После нашей последней встречи мне было как-то неловко разговаривать с Тоби. Для него все осталось по-прежнему, но для меня все изменилось. Я чувствовала себя беззащитной, раздетой, прозрачной. Девочка с сердцем, которое видно насквозь. Самая глупая девочка в мире. У меня внутри все закипело от ярости.

— Мы с вами должны помогать друг другу, да? Если кому-то вдруг что-то понадобится?

— Да, конечно. Конечно, должны помогать. У тебя что-то случилось, Джун?

— Со мной все в порядке. А вот Грете надо помочь.

— Грете? А что с ней?

— Я боюсь за нее. Я не знаю. Меня наказали, не выпускают из дома. Я не могу пойти за ней… — У меня дрожал голос, слова вырвались наружу бессвязным потоком.

— Джун? — Позвал из гостиной папа.

— Все в порядке! — крикнула я в ответ, старательно изображая веселость. — Я просто пою. Вслух. Все в порядке.

— Успокойся и объясни толком, — сказал Тоби.

— Да, сейчас. — Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула: — Сейчас.

Я опять рассказала ему о вечеринках в лесу и как я находила Грету под кленом, уже два раза.

— Она ждала меня там. И сегодня опять будет ждать. Я знаю, что будет. Она сказала, что хочет поговорить. Она думает, я приду. Но меня наказали, а Грета об этом не знает. У нас тут гроза, гром и молнии. А на спектакле она была пьяная, очень пьяная. Она была на пределе. Я поняла это сразу. Тут есть еще много всего, но я потом расскажу. Сейчас нет времени.

— А почему тебя наказали? Это из-за меня?

— Нет-нет. Все потом, хорошо? Сейчас нет времени.

— Ладно. Так она сейчас где? Можешь точно сказать?

— Помните, где вы поставили машину, когда встречали меня у школы? В тот день, когда мы ездили в парк аттракционов? Помните, где стоянка огибает здание школы и продолжается на заднем дворе?

Тоби ответил, что помнит, и я объяснила, где именно нужно свернуть со школьного двора и войти в лес. Потом надо идти вдоль реки, до поляны с высоким кленом, где меня дожидается Грета. Когда я закончила, Тоби попросил повторить все еще раз.

— И возьмите с собой фонарик.

Тоби ответил не сразу.

— Джун?

— Да?

— Знаешь, я все-таки беспокоюсь… А вдруг я ее напугаю, Грету? Она меня не знает. Твоя семья… они все меня ненавидят, и ты это знаешь. Так что я даже не знаю…

— Ну, если вы не хотите… то есть вы говорили, что если мне что-то понадобится, я всегда могу обратиться к вам. Но потом вы сказали, что мы не сможем поехать в Англию, а теперь… — Мне было не очень приятно, что я так давлю на него, взывая к чувству вины. Меня это очень не красит. Но именно так я и поступила. Сделала все, чтобы он чувствовал себя виноватым.

— Хорошо. Ладно, я понял.

— Если она проснется, скажите ей, что это я вас прислала. А чтобы она вам поверила, обязательно скажите ей, что родители видели портрет. Скажите ей, что меня наказали из-за портрета и что я позвонила вам и попросила привести ее домой. Но она, может быть, и не проснется. В этом случае принесите ее к нам во двор, к задней двери. Машину оставьте чуть дальше на улице. Я буду проверять дверь. И затащу Грету в дом. Все будет хорошо.

— Прости, Джун, но я не разделяю твоей уверенности.

— Не беспокойтесь, Тоби. Не бойтесь.

Он опять долго молчал, а потом тяжко вздохнул:

— Хорошо. Я все сделаю. Ради тебя.

— Правда? — Я вдруг поняла, что согласие Тоби меня удивило. Может быть, я испытывала его. Может быть, ждала, что он не пройдет испытание.

— Ради тебя. Не волнуйся. Я не хочу, чтобы ты волновалась. Я уже выезжаю, скоро буду у вас.

Я повесила трубку и вдруг поняла, что меня бьет озноб. Что я наделала?! Надо было просто пойти и рассказать все родителям. И пусть бы Грета потом разбиралась с ними сама. Я сидела на полу в родительской спальне и пыталась осмыслить, что я наделала. Потом снова схватила трубку и принялась набирать номер. Пальцы дрожали и не попадали куда нужно, но когда я наконец набрала номер правильно, это уже не имело никакого значения. Телефон не отвечал. Тоби уже ушел. Даже не знаю, что бы я стала ему говорить, если бы он взял трубку. Попросила бы не приезжать? Не знаю. Я не так хорошо себя знаю, чтобы ответить на этот вопрос. Я знаю только одно: Тоби сдержал обещание. Когда я позвонила с просьбой о помощи, он бросил все и поспешил мне на помощь.

В гостиной родители смеялись над каким-то сюжетом из «Субботнего вечера», и я пошла к ним. Мама была такая уютная и домашняя, в розовых спортивных брюках и огромной толстовке, явно не подходящей ей по размеру. Они с папой сидели на диване, и мама прислонила голову к папиному плечу. Я забралась с ногами в кресло.

В телевизоре Деннис Миллер читал свои юмористические новости. Мама с папой смеялись над какой-то дурацкой шуткой о Гэри Харте. Потом началась реклама, и я сказала родителям:

— Я виновата и хочу извиниться.

Мама взглянула на папу. Потом повернулась ко мне и долго смотрела на меня, поджав губы. С суровым лицом. Но потом, кажется, чуть смягчилась и еле заметно кивнула.

— Хорошо, что ты все поняла, Джун.

— Да, я все поняла. Правда.

Мама легонько похлопала по дивану рядом с собой, я слезла с кресла, пересела на диван и прижалась к маме, чего не делала уже много лет. Это было так хорошо, так тепло и уютно.

Реклама закончилась, «Субботний вечер» продолжился выступлением Джона Ловитца со сценкой о службе почтовой доставки под названием «Эйнштейн Экспресс», которая, согласно теории Эйнштейна о пространственно-временном континууме, доставляла посылки по адресу прежде, чем их успевали отправить. Сама идея мне очень понравилась, но шутки были совсем не смешные — впрочем, как и все шутки в «Субботнем вечере».

Но мне было все равно. Этот день скоро закончится, и у мамы такое мягкое плечо, и диван тоже мягкий, и Сюзан Вега поет в телевизоре «Люку», песню о грустном маленьком мальчике, который живет на втором этаже, и все так спокойно, так правильно.

В тот вечер время как будто остановилось. Все происходило словно в замедленной съемке. Когда мама смеялась, ее плечо тряслось — в точности как у Финна, — а папа тихонько фыркал. Когда передача закончилась, родители пошли спать, а я засела на кухне — караулить заднюю дверь. Тоби все сделает так, как надо. У него все получится. Конечно, получится. Все будет хорошо, — уговаривала я себя. Я скажу Тоби «спасибо» за то, что он для меня сделал, и все опять придет в норму. Дождь барабанил в оконное стекло, а я смотрела во двор. На наши с Гретой старые качели, на кусты рододендронов, качавшиеся от ветра. Я долго стояла, глядя в темноту за окном, и ждала Тоби.

А потом в дверь позвонили.

58

На пороге стояли двое полицейских. Одного из них я узнала. Это был офицер Геллски, который каждый год приходит к нам в школу и рассказывает о злонамеренных незнакомцах, третьем рельсе, катании на велосипеде без шлема и прочих опасностях, которые подстерегают детей на улицах. Он был старше моих родителей. А второй полицейский был совсем юным.

Между ними стояла Грета — с жалким, совсем потерянным видом. Стояла вся напряженная, глядя себе под ноги. Она по-прежнему была в юбке из пальмовых листьев — в костюме Кровавой Мэри — и промокла насквозь. Мокрые волосы липли к лицу, грим растекся и смешался с грязью. Дождь лил как из ведра, и козырек над крыльцом от него не спасал. Но папа просто стоял, замерев в дверном проеме, и смотрел на Грету во все глаза.

— Грета… что с тобой? — прошептал он. — С ней все в порядке?

— Нам можно войти? — спросил офицер Геллски.

— Да, конечно. Входите. — Папа распахнул дверь пошире и отступил, освобождая проход. Все трое вошли в прихожую. Молодой полицейский посмотрел на свои грязные ботинки и вопросительно взглянул на маму.

— Не беспокойтесь, я потом уберу, — сказала она. — Проходите на кухню. Сюда.

Полицейские пошли впереди. Грета поплелась следом. Папа приобнял ее за плечи, привел на кухню и усадил на стул. Теперь — из-за присутствия двух полицейских — наша кухня казалось совсем-совсем крошечной. Из-за их синей формы и громоздких пистолетов все в нашем доме казалась непрочным и хрупким.

— Вы присядьте, — сказала мама.

— Ничего, мы постоим, — ответил офицер Геллски, выдавив улыбку.

Молодой полицейский протянул маме большой пластиковый пакет.

— Это пальто вашей дочери. Оно промокло насквозь.

Мама взяла пакет, но держала его на вытянутой руке.

— Джун, пожалуйста, брось его в ванну, — сказала она, не глядя на меня.

Я стояла в дверях, и мне пришлось войти в кухню, чтобы взять у мамы пакет. Я постаралась пройти как можно ближе к Грете, и мне удалось легонько задеть ее локтем. Я пыталась поймать ее взгляд, но она на меня не смотрела. Даже на миг не взглянула.

— Джун, быстрее, — сказала мама. — А то весь пол нам зальет.

Из коридора мне было слышно, как мама с папой принялись расспрашивать полицейских, наперебой осыпая их вопросами. Разумеется, они волновались за Грету. А я думала только о Тоби. Что стало с Тоби? Если Грету привели полицейские, значит, Тоби ее не нашел? Может быть, он заблудился в лесу? Или пришел слишком поздно? И теперь он всю ночь будет бродить по лесу в поисках Греты, чтобы сдержать свое слово? Я бегом поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, влетела в ванную и вывалила промокшее пальто из пакета — прямо в ванну, как велела мама.

Я не приглядывалась к пальто, мне хотелось поскорее вернуться на кухню и послушать, что там говорят. Но когда я уже протянула руку, чтобы выключить свет в ванной, что-то заставило меня обернуться и присмотреться к пальто повнимательнее. Оно было не черным. А ведь пальто Греты должно быть черным. Пару секунд я смотрела на мокрый ком в ванне, похожий на какого-то мертвого зверя, — смотрела и не понимала, что это. И только потом до меня дошло. Серое шерстяное пальто. Пальто Финна. Пальто, в котором теперь ходит Тоби. Которое было на нем, когда мы с ним ездили в зоопарк.

Я опрометью бросилась вниз.

Когда я подходила к кухне, мама как раз говорила, обращаясь к двум полицейским:

— Объясните нам, что происходит.

Я встала в дверях, слушая и наблюдая. Пытаясь поймать взгляд Греты.

— Ну, во-первых, нам кажется, с Гретой все хорошо, — сказал офицер Геллски. — Это самое главное.

— Где вы ее нашли? — спросила мама, сцепив пальцы в замок.

— За школой, миссис Элбас. В лесу. Подростки иногда собираются там на гулянки. Нам это известно, и мы следим, чтобы не было безобразий. Похоже, ваша дочь выпила лишнего. — Он указал взглядом на Грету. — Как говорится, не рассчитала силы. Но сейчас нас беспокоит не это.

«Посмотри на меня, Грета. Посмотри же на меня», — посылала я мысленные сигналы, но Грета по-прежнему не смотрела в мою сторону.

— Вас это не беспокоит? — переспросил папа.

Молодой полицейский нервно топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, как будто теперь, когда он исполнил свой долг и отдал пальто, ему было некуда себя деть.

— Сейчас нас беспокоит другое, — сказал офицер Геллски.

— И что же?

— Там был мужчина, мистер Элбас.

У меня внутри все оборвалось. В животе образовалась холодная, всепоглощающая пустота — слишком большая для моего тела. «Посмотри на меня, Грета. Пожалуйста, посмотри на меня».

— Мужчина? Какой еще мужчина? — Теперь папин голос звучал встревоженно, в нем появились звенящие нотки.

Офицер Геллски рассказал все, как было. Они с напарником сидели в патрульной машине на стоянке у школы. Кто-то из жителей того квартала позвонил в полицейский участок и пожаловался на шум — такое бывает достаточно часто по вечерам в субботу. Но на этот раз звонивший сообщил, что слышал крики. Не просто обычный шум от вечеринки. В лесу кричала какая-то девочка. И офицер Геллски с напарником сели в машину и поехали проверять, что там и как. Они сидели в машине с выключенными фарами и наблюдали за лесом. Пытались понять, есть там кто-нибудь или нет.

— Потом мы вышли из машины. Хотели немножко пройтись по лесу, но тут ливанул дождь. Прямо как из ведра. Ну, мы и подумали: стоит ли мокнуть? Если там и была вечеринка, то теперь-то уж точно все разбегутся, раз так льет.

Мысли вихрем неслись у меня в голове, совершенно шальные и дикие мысли.

— Мы совсем собрались уезжать. Я уже завел двигатель, включил фары. — Офицер Геллски изобразил пантомимой, как он поворачивает ключ зажигания. — Дал задний ход. Мы стояли лицом к лесу, так что свет фар хорошо освещал деревья на опушке, и вот тут он и вышел.

— Ничего не понимаю, — пробормотал папа.

Молодой полицейский сделал шаг вперед.

— Человек, о котором идет речь, вышел из леса, держа на руках вашу дочь, мистер Элбас. — Он продемонстрировал, как это было, выставив перед собой согнутые руки, словно держал охапку дров или что-то типа того.

— Сказать по правде, сперва мы подумали, что он несет собаку. Мертвую собаку. — Геллски поднял руку. — Без обид.

— Но это было пальто, — сказал молодой полицейский.

Геллски продолжал говорить, а у меня перед глазами вставали картины. Я очень живо представляла себе, как это было. Тоби, похожий на долговязого Икабода Крейна, бежит по холодному мокрому лесу, прижимая к себе Грету, укутанную в промокшее пальто. Бежит со всех ног. Его благородное, доброе сердце бьется на пределе сил. Я видела это словно воочию. Как он старается сделать все правильно — ради меня, ради Финна, — как выходит из леса и спотыкается, ослепленный на миг светом фар, направленным прямо на него. Как он щурится, еще крепче прижав Грету к себе, и с них обоих ручьями течет вода.

— Мы усадили обоих в машину, на мужчину надели наручники. Мы не добились от них ни слова. Оба молчали как рыбы.

— Этот мужчина… — сказала мама, глядя куда-то в пространство между полицейскими и Гретой. — Грета, кто этот человек? О чем они говорят? Вечеринка же была у Ридсов, разве не так? Я не…

Папа пододвинул ей стул, и она села с потерянным видом. Я бочком прошла в кухню, достала стакан из посудного шкафа и налила в него воды.

Грета ничего не ответила, и мама опять повернулась к полицейским.

Я подошла к Грете, опустилась на колени и протянула ей стакан с водой. Я смотрела на нее снизу вверх, смотрела ей в лицо. Пока взрослые продолжали разговор, я смотрела на Грету не отрываясь, и ей все же пришлось посмотреть на меня. Наши взгляды встретились буквально на пару секунд, и в эти секунды все вокруг перестало существовать. Как будто мы с Гретой остались вдвоем, только я и она. Я прикоснулась к ее руке и попыталась мысленно передать ей все то, что не могла сказать вслух. Попыталась заставить ее понять, что это я все затеяла, я — и никто больше. А Тоби здесь ни при чем. И он ни в чем не виноват. Взглядом я умоляла сестру спасти Тоби. Ради этого я готова простить ей все. Все ее издевательства и насмешки. Я прощу все ради вот этой, всего одной вещи. Я все смотрела на нее и ждала хоть какого-то знака. Но ничего не увидела, вообще ничего. Я не такая, как Грета, — я не умею читать по лицам. Через пару секунд она отвернулась, поднесла к губам стакан и сделала долгий, неторопливый глоток.

— Его зовут Тобиас Олдшоу. Это вам что-нибудь говорит?

Мама с папой испуганно переглянулись, как будто им сообщили, что у них во дворе приземлилась летающая тарелка с марсианами.

— Тоби? — сказала мама.

— То есть вы знаете этого человека? — уточнил офицер Геллски.

— Ну…

— Есть еще кое-что, — сказал Геллски.

Что-то еще? Может быть, Тоби был пьян? Может, когда я ему позвонила, он что-то пил и ему пришлось сесть за руль нетрезвым?

Геллски запустил руку в нагрудный карман рубашки.

— Вот. Нашли у него в кармане. — Он бросил на стол маленькую синюю книжку, и все изумленно уставились на нее. Я тихо ойкнула и тут же закрыла ладонью рот. Мой паспорт. Лица родителей были настолько растерянными, что впору было испугаться, как бы они не остались такими уже навсегда. Мама взяла паспорт в руки и открыла его на странице с фотографией. Застыла, глядя на фотографию. Потом посмотрела на меня. Я отвела взгляд.

— Джун? Это же паспорт Джун. Вот теперь я начинаю бояться уже по-настоящему, — сказала мама, повернувшись к папе. — Не понимаю…

Зато я все понимала. Я понимала, как это выглядит со стороны. Тоби попался в ловушку, выбраться из которой ему будет очень непросто. Если никто ничего не скажет, все это можно представить так, будто он оказался здесь по собственной инициативе, как какой-то маньяк, с моим паспортом, с Гретой, которую он вынес из леса… и его арестуют. А дальше будет уже совсем плохо. Что с ним сделают? Посадят в тюрьму? Вышлют обратно в Англию? Но если я все расскажу… если они все узнают, что он встречался со мной… взрослый мужчина — с четырнадцатилетней девчонкой… Я даже не представляла, что тогда будет. С нами обоими.

— Грета, — сказала я тихо, почти неслышно за голосами взрослых.

Она медленно обернулась и посмотрела на меня через плечо. Сейчас она казалась гораздо старше своих шестнадцати лет, такая усталая и изможденная. Я не понимала, как ей вообще удается сидеть прямо.

— Пожалуйста, — прошептала я одними губами.

В разговоре взрослых звучали слова: похищение, СПИД и незаконный иммигрант, — но я смотрела только на Грету. Она медленно отвернулась, и… Ничего не произошло. Она просто сидела — все так же молча. Она мне не поможет. Она знает, что я тону, но не протянет мне руку. Она считает, что Тоби заслуживает наказания, и не будет его спасать. И я ничего не смогу сделать. Мне придется смотреть, как он погибает.

— Мама, — позвала я. Она меня не услышала, и пришлось повторить уже громче: — Мама.

— Джун, солнышко, не волнуйся. Все будет хорошо.

Я покачала головой.

— Нет. Мама, послушай…

И тут Грета встала. Запустила руку под юбку из пальмовых листьев, под которой была надета другая, обычная, юбка и вытащила из кармана резинку для волос. Собрала волосы в аккуратный пучок и закрепила его резинкой. Потом сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и обвела взглядом кухню. Поочередно заглянула в глаза всем, кто там был, и произнесла четко и громко, как будто со сцены:

— Это я виновата.

В комнате стало тихо.

Только часы тикали на стене.

У меня так сильно дрожали руки, что мне пришлось засунуть их в карманы.

Когда Грета заговорила, я могла лишь стоять и смотреть, открыв рот, на этого человека — свою сестру. На человека, который может так вот с ходу придумать целую историю. Она сказала, что знает Тоби. Что она виделась с ним один раз, когда они с подругами ездили в город. Они оказались на улице, где жил Финн. И когда проходили мимо его дома, из подъезда как раз вышел Тоби. Грета сказала, что он окликнул ее. Потому что узнал по портрету и по зарисовкам, которые остались от Финна. Он окликнул ее, подошел. Объяснил, кто он такой. И она его вспомнила. Она его видела на похоронах.

— Ты нам тогда на него указал, помнишь, папа?

Она рассказывала очень подробно. Как они с подругами зашли в «Грейс Папайю» и взяли напитки навынос. Она взяла пинью коладу — безалкогольную, добавила Грета, взглянув на родителей, — а подружки выбрали манговый сок. И Грета как раз собиралась выбросить в урну пустой стакан, когда увидела Тоби. Она сказала, что не собиралась с ним разговаривать. Но потом все же решила, что можно и поговорить. Пару минут.

— Я знаю, что сделала глупость, — сказала она. — Но он был такой грустный, такой несчастный. Все твердил, как он тоскует по Финну. Как ему плохо и одиноко. Это был просто ужас какой-то. Я не знала, что ему сказать. И как-то само собой вышло, что я пригласила его на вечеринку. Сказала, что ему надо развеяться. Как-то отвлечься. И пригласила на вечеринку. — Грета сморщила лоб, изображая растерянность. — Я… я просто не знала, что ему сказать.

Все молчали, и Грета продолжила свой рассказ:

— Я думала, он не придет. В смысле, я его пригласила просто из вежливости. И он должен был это понять. И потом, я подумала, что у него наверняка есть дела поинтереснее…

— Ты, значит, подумала? — спросила мама, поджав губы.

— Данни, дай ей закончить, — сказал папа.

— Но в итоге даже хорошо, что он пришел, правда? Я напилась. Очень сильно напилась. Если бы не Тоби, я бы, наверное, до сих пор валялась бы там без сознания. В лесу, под дождем.

— Но ведь вечеринка была у Ридсов?

— Официальная — да. Официальная вечеринка была у Ридсов, но…

Грета ни разу не взглянула на меня, пока говорила. Она как будто давала спектакль. Как хорошая актриса, она делала паузы в тех местах, где они были нужны, чтобы подчеркнуть смысл сказанного. Меняла выражение лица именно в те моменты, когда это было необходимо. Выбирала, на кого из присутствующих смотреть, когда говорила особенно тяжелые вещи.

— Это ничего не объясняет, Грета, — сказала мама. — Взрослый мужчина, да еще больной СПИДом, — на вечеринке у старшеклассников? Нет. Тут что-то не так. Тут все не так. Почему он вышел из леса, держа на руках мою дочь? И еще паспорт Джун. Как паспорт Джун оказался у него в кармане?

— Паспорта у нас хранятся в закрытой шкатулке, — пояснил папа офицеру Геллски. — Которая запирается на замок. Я тоже совершенно ничего не понимаю.

Ну почему у меня не такие мозги, как у Греты?! В эту минуту я отдала бы все на свете за способность внятно и убедительно объяснить, как вышло, что мой паспорт оказался в кармане у человека по имени Тобиас Олдшоу. Но мысли путались, голова была словно набита ватой. Вероятность придумать разумное объяснение равнялась нулю.

— Да. Бред какой-то, — сказала мама. — Как паспорт Джун оказался в кармане у этого человека? — повторила она.

Я посмотрела на Грету. Похоже, она растерялась и тоже не знала, что тут можно придумать. Она молчала, а я наблюдала за ней, пока не увидела перемену. Я уловила этот момент, когда Грета сделала виноватое лицо. Уставилась в пол, потом подняла глаза и принялась теребить браслеты у себя на руке, старательно изображая маленькую виноватую девочку. А потом — очень спокойно и невозмутимо — рассказала об изготовлении фальшивых удостоверений личности, чтобы можно было покупать алкоголь.

— Себе я такое уже давно сделала. Я понимаю, что это плохо, но Джун тоже хотела такое же. Я думала, что она придет на вечеринку. И сказала ей, что попытаюсь что-нибудь для нее сделать, и…

Оба полицейских стояли, серьезно кивая.

— Да, такое бывает, миссис Элбас, — сказал молодой полицейский. — Я знаю, что, когда дело касается собственных детей, в это трудно поверить. И тем не менее так бывает.

— Ты хочешь сказать, Тоби помогал тебе сделать фальшивые документы?

— Нет-нет, — Грета решительно помотала головой. — Паспорт, наверное, выпал у меня из кармана. А Тоби поднял, чтобы потом отдать мне.

Вид у родителей был совершенно ошеломленный. Я так и не поняла, верят они в историю Греты или нет. Но, с другой-то стороны, а во что им еще было верить? В то, что умирающий пытался похитить нас с Гретой? Могут ли они в это поверить? Неужели они могут подумать, что Финн связал бы себя с таким сумасшедшим маньяком?

— А где он сейчас? — спросил папа. — Мне кажется, нам стоит поговорить.

Офицер Галлски ответил не сразу. Как будто обдумывал, что сказать.

— Сидит в патрульной машине.

Все посмотрели в сторону окна в гостиной — окна, выходящего на подъездную дорожку у дома. Тоби был там. Совсем рядом.

Папа шагнул к двери, но офицер Галлски протянул руку, не давая ему пройти.

— Не сейчас, мистер Элбас. Мы отвезем его в участок. Сначала мы сами с ним побеседуем, а уж потом, может быть, через день или два…

— Я хочу в туалет, — выпалила я.

— Иди. Только быстро, — сказала мама. — И сразу же возвращайся. Тебя это тоже касается, Джун.

Больше всего мне хотелось броситься во двор, к Тоби. И просить и просить прощения — пока он мне не поверит. Пока не удостоверюсь, что он понял: я действительно безумно сожалею, что все так получилось. Но я не могла выйти к нему, мне надо было держать себя в руках.

На цыпочках я спустилась в подвал. Нашла там большую картонную коробку белого цвета и написала у нее на боку толстым черным маркером: НЕ ГОВОРИТЕ ИМ НИЧЕГО!!!!!!

Окно моей комнаты, как и окно гостиной, выходило прямо на подъездную дорожку. Я поднялась к себе, убрала с подоконника фальшивые свечи и распахнула окно во всю ширь.

Патрульная машина стояла на подъездной дорожке, и на заднем сиденье сидел Тоби. Он был без пальто, в одной футболке, с голыми руками, и даже сверху было видно, что он весь дрожит. Больше всего на свете мне хотелось схватить в коридоре папино пальто и отнести его Тоби. Собрать все свои теплые пледы и укутать в них Тоби, чтобы он сразу согрелся. Но я не могла этого сделать. Не могла защитить его и согреть. Он был здесь, совсем рядом, а я не могла о нем позаботиться. Я несколько раз включила и выключила свет, чтобы привлечь внимание Тоби, и выставила коробку в окно, держа ее перед собой, надписью наружу. Подержала ее секунд пять, пряча за ней лицо. Потом опустила коробку.

Тоби смотрел на меня из окна полицейской машины. Он легонько постучал пальцем себе по виску, а потом отвернулся. То ли смутившись, то ли злясь на меня за то, что я втравила его в эту историю.

Тоби не предъявят никаких обвинений. После того что Грета сейчас рассказала, у полиции не будет к нему никаких претензий. Так сказал нам офицер Геллски. Но прибавил, что им придется передать сведения о Тоби в иммиграционную службу. Его виза давно просрочена, и он пребывает в стране незаконно.

Родители поблагодарили полицейских за то, что те доставили Грету домой в целости и сохранности, и проводили их до двери.

— Мне его почти жалко, — сказал папа, глядя в открытую дверь на полицейскую машину.

— Не надо его жалеть, — резко проговорила мама. — Это не человек, а ходячая беда. Посмотри, что он сделал с Финном… — Ее голос дрогнул, и она замолчала.

— Все будет хорошо. — Папа запер входную дверь, обнял маму за плечи, и они вместе поднялись наверх, к себе в спальню. У обоих был такой вид, словно они сражались в великой битве, и бой только что завершился.

Грета тоже ушла к себе, и я осталась внизу одна.

Я ходила из комнаты в комнату и гасила свет.

В гостиной я встала перед портретом. Вот они, мы. Все те же девочки, две сестры. Раскрашенные, позолоченные. Я подумала, что это не так уж и плохо. То, что мы сделали с картиной. В этом была даже некая красота. Пусть и крошечная, но была.

Я щелкнула выключателем, и мы исчезли.

59

Поднявшись наверх, я почистила зубы и присела на краешек ванны, глядя на пальто. Вот он, мой мертвый волк. Все прекрасные запахи Финна смыты дождем. Я прикоснулась к нему, поначалу — легонько, а потом принялась гладить его рукой.

— Мне так жаль, — все повторяла я шепотом, ласково поглаживая пальто.

Хотя было уже очень поздно, далеко за полночь, эта суббота никак не желала заканчиваться. Она не давала мне спать, она тащила меня в воскресенье, но сама никак не уходила. Я лежала в кровати и размышляла о том, что Грета сделала для меня. Для меня и для Тоби. Мои мысли опять и опять возвращались к Тоби, и я ненавидела себя за то, что втянула его в неприятности. Где он сейчас? Весь промокший, замерзший… возможно, его посадили в ту тесную камеру в полицейском участке, куда мы однажды набились всем классом, когда нас водили туда на экскурсию в четвертом классе. «Вот здесь никому не захочется оказаться, да, дети?» — спросил тогда кто-то из полицейских. И все закивали. Все, кроме Эвана Харди. Эван упер руки в бока и проговорил звонким, совсем еще детским голосом: «А мне вот захочется». Помню, как я за него испугалась. Потому что подумала: если он будет так говорить, то его там оставят. А сейчас я боялась за Тоби. Больше всего мне хотелось побежать к нему через весь город. Принести сухую одежду. И сказать, как мне жаль, что все так вышло.

Я пыталась об этом не думать. Пыталась заснуть. Считала в обратном порядке от тысячи. Прислушивалась к ритмичному папиному храпу, стараясь дышать с ним в такт. Я раздвинула шторы и лежала, глядя в окно. Гроза закончилась, но по небу неслись черные тучи, то закрывая луну, то вновь открывая. Я лежала так долго-долго, а потом вдруг услышала плач за стеной.

Я прижалась ухом к стене рядом с подушкой. Плач на какое-то время умолк, а затем возобновился. Грета тоже не спала.

Света у нее в комнате не было, горела только синяя лампа-ночник в форме сердца, стоявшая на полу под столом. Когда я приоткрыла дверь, Грета поплотнее закуталась в одеяло и отвернулась к стене.

— Можно войти?

Грета пожала плечами, и я забралась к ней в постель, прижавшись спиной к ее спине. Мы лежали так долго-долго. Не говоря ни слова. Застывшие и напряженные.

— Спасибо, что ты им все это наговорила, — прошептала я.

И почувствовала, как Грета вытирает глаза краешком одеяла.

— Зря я ему позвонила… Не надо было звонить… Я же знаю, что ты его ненавидишь… — Голос у меня дрогнул.

Грета вдруг рассмеялась. Но рассмеялась невесело. Это был горький, печальный смех.

— Ничего ты не понимаешь. — Я почувствовала, как она качает головой. Когда я обернулась, Грета уже сидела на кровати, запустив руку под матрас. И вдруг достала бутылку с каким-то алкоголем. — Слушай, а притащи из холодильника газировки.

— Какой?

— Да любой. Только тихо.

Я сходила на кухню и принесла полупустую бутылку крем-соды и стакан. Грета плеснула в него из бутылки и долила доверху газировкой.

— На, — сказала она, протянув мне стакан. Я отпила глоточек. Сначала было приторно-сладко, а потом алкоголь обжег горло. Я отдала Грете стакан, и она осушила его одним глотком. Потом мы снова забрались под одеяло.

— Чего я не понимаю? — спросила я, глядя в сторону. Надеясь, что Грета ответит, если я не буду на нее смотреть.

— Как тебе повезло, — прошептала она и тоже отвернулась.

— А, да. Наверное.

— Знаешь, что это такое, когда ты желаешь кому-то смерти? Когда ты хочешь, чтобы он умер?

— Я…

— Ты никогда не задумывалась, как получилось, что я узнала о том, что Финн болен, гораздо раньше тебя? Хотя он был твоим крестным?

Я на секунду задумалась.

— Нет… В смысле, ты всегда узнаешь обо всем раньше меня.

Грета придвинулась ко мне ближе.

— Помнишь тот день, когда Финн водил нас в кафе-мороженое? Мы тогда взяли холодный «горячий шоколад»?

Я кивнула. Я хорошо помнила то кафе в Верхнем Ист-Сайде. Обстановка под старину, много дерева, полумрак и огромная порция холодного «горячего шоколада» под шапкой из взбитых сливок. Мы с Гретой взяли один шоколад на двоих и пили его через соломинки.

— Это было еще до того, как он начал писать портрет. Мне тогда было столько же, сколько тебе сейчас. А может, и меньше. Может, мне было тринадцать, я точно не помню. После кафе мы все зашли в гости к Финну — ты, я и мама. Я зашла в ванную, а дверь оставила приоткрытой, ко мне вошла мама и увидела, как я мажу губы гигиенической помадой Финна. До сих пор помню, какое у нее стало лицо. И этот ужас у нее в глазах. Я прямо испугалась. Замерла с помадой в руке и не знала, куда деться от стыда. А мама шагнула ко мне и выбила у меня тюбик с помадой. Сильно ударила, больно. Потом захлопнула дверь. Мы с ней были вдвоем — в тесной ванной. Я не могла понять, в чем дело. Я знала, конечно, что нельзя без спроса брать вещи Финна, но мне всегда так нравилась эта помада с запахом кокоса и ананаса. Помнишь? Она так вкусно пахла.

Конечно, я помнила эту помаду и этот запах.

Грета свернулась калачиком, так что ее позвонки вонзились мне в спину.

— Я не могла понять, в чем дело, — повторила она. — Совершенно не могла. Мама начала на меня орать, но при этом старалась, чтобы ее голос звучал тихо. Чтобы не было слышно снаружи. А потом вдруг расплакалась и обняла меня. Спросила, в первый ли раз я намазала губы помадой Финна. Я сказала, что да, и она вроде бы успокоилась и снова меня обняла. Вот тогда-то она мне и сказала. Что Финн болен. Что у него СПИД. Она мне все рассказала и заставила пообещать, что я никогда больше не буду брать эту помаду. И не только помаду. Сказала, что мне не надо бояться, потому что с одного раза ничего не будет. Она сто раз повторила, что все будет хорошо. «Все будет хорошо», — повторяла она и вытирала мне губы туалетной бумагой. Терла так сильно, что было больно. Я пообещала, что никогда больше не трону эту помаду. Джун, ты помнишь, какие были у Финна губы? Вечно сухие, потрескавшиеся? И каждую зиму они кровоточили?

Я молча кивнула. Я не знала, что говорить.

— Но знаешь что?

Грета повернулась ко мне. Теперь наши лица были так близко, что мы едва не касались друг друга носами. Я покачала головой.

— Я совсем не боялась. Когда мама вышла из ванной, я села на пол и едва не расхохоталась от радости.

— Но почему?

— Я думала о Финне… о том, что он умирает… и если он скоро умрет, то тогда, может быть, все снова станет как раньше. У нас с тобой. Видишь, какая я злая. Какая гадкая. — Грета с головой залезла под одеяло.

— Но ты же меня ненавидишь.

Грета фыркнула.

— Ты такая везучая, Джун. Почему ты такая везучая? Посмотри на меня. — Она выглянула из-под одеяла и продолжила сквозь слезы: — Все эти годы я наблюдала за вами с Финном. А потом — за вами с Тоби. Как ты могла так со мной поступить? Как ты могла выбрать Тоби, а не меня?

— Но ведь Финн всегда спрашивал, хочешь ли ты пойти с нами. Он тебя приглашал. И ты это знаешь. Но ты все время отказывалась. Ты давала понять, что это тебе надо, как рыбе зонтик.

— Финн всегда спрашивал… ну, конечно, он спрашивал. Но я же знала, как ты надеялась, что я скажу «нет». И не надо сейчас мне врать. Я знала, ты не хотела, чтобы я шла с вами. И я в любом случае оставалась ни с чем. Если бы я пошла с вами, ты бы обиделась и напряглась. А если бы не пошла… то не смогла бы участвовать в вашем празднике жизни. Как оно, собственно, и случилось.

Да, это правда. И Грета, конечно же, все понимала. С самого начала.

Я хотела взять ее за руку, но не сумела нащупать ее в темноте. И легонько коснулась ее плеча.

— Я не знала.

— Ты разве не помнишь, как все у нас было раньше? И я решила, если ты найдешь меня в лесу, тогда тебе, может быть, и не все равно… может быть, ты за меня беспокоишься. Куда мне было тягаться с Финном? Куда мне тягаться с Тоби? Я уезжаю, Джун. Еще пара месяцев — и я уеду из дома, а потом… кто его знает, как все обернется. А что, если у нас тоже будет, как у мамы с Финном? Что, если я сейчас уеду, и на этом все кончится — для нас с тобой? Это похоже на то… я не знаю… как будто тебя уносит в открытое море. Понимаешь, о чем я? Когда я следила за тобой в лесу, ты там играла. Как ребенок. Как настоящий ребенок. Как мы когда-то играли вместе. И мне так хотелось позвать тебя, крикнуть тебе: «Эй, Джун. Я здесь. Можно мне тоже с тобой поиграть?»

Она легла на спину, и я тоже перевернулась на спину, и мы с ней лежали бок о бок, глядя в потолок, под белым одеялом, расписанным радугами и облаками. Это одеяло Грете купили, когда ей было десять. В тишине раздавался лишь папин храп. Лунный свет проникал в щелочку между шторами и падал прямо на пыльный глобус, стоявший на столе.

Мы разговаривали еще долго. Я рассказала ей обо всем, что случилось в этот день. О портрете. О том, как родители решили, что во всем виновата я одна. И я не стала их разубеждать, потому что подумала, что так будет правильно. И благородно. Грета сказала, что она пыталась испортить портрет, но у нее ничего не вышло. Череп и губы. Она сказала, что с ними стало даже красивее. Сказала, что иногда приходила в банк и сидела там долго-долго, надеясь, что я тоже приду. И застану ее за тем, как она издевается над портретом. То же самое было и с Кровавой Мэри. Она упорно старалась делать все как можно хуже, но чем сильнее старалась, тем больше все вокруг восхищались ее игрой.

— Я заметила, — сказала я. — Я видела, как ты играешь, и понимала, что ты пытаешься все испортить. Но, похоже, никто больше этого не замечал.

— Я знала, что ты поймешь. Только ты и поймешь. В этом-то все и дело. Мы вместе были сиротками. Я знала, что ты поймешь. И звала тебя на репетиции, потому что думала… Даже не знаю. — Ее голос сорвался. — Зачем нам злиться друг на друга? Я не хочу, чтобы так было.

— Я тоже, — сказала я. — И никогда не хотела.

И я наконец поняла. Поняла, что дело не только в Грете, но и во мне тоже. И даже больше — во мне. Все, что она говорила, — чистая правда. Мы столько лет были лучшими подругами, а потом я ее бросила. Как же я этого не понимала? Как я могла быть такой эгоисткой?

Грета встала с кровати и включила радио, тихо-тихо. Она уже давно прикрепила к антенне металлическую вешалку, чтобы слушать WLIR из Лонг-Айленда. WLIR — отличная радиостанция. В основном они крутят английскую музыку. Сейчас там играла «Убийственная луна» группы «Echo & the Bunnymen», и мы с Гретой лежали и слушали.

— Расскажи, что было в лесу, — попросила я чуть погодя.

— Давай спать.

— Ты прости, если Тоби тебя напугал, — прошептала я. — Я просто не знала, что делать.

Грета отодвинулась от меня, и теперь мы уже не касались друг друга. Она долго молчала, и я подумала, что она ничего не скажет. Но Грета все-таки заговорила.

— По-моему, я напугала его еще больше, — сказала она.

— Ты была там совсем одна? — осторожно спросила я, зная, что Грета может замкнуться в любой момент.

— Сперва я подумала, что это ты. А потом услышала мужской голос. Хриплый. Он звал меня по имени, говорил, чтобы я не страшилась. Именно так. Не «не бойся», а «не страшись». Вот тогда-то я и закричала. А я умею кричать, когда нужно. По-настоящему громко. Он замер на месте, и мне показалось, что он сейчас убежит, но он начал бубнить что-то про родителей. Что они знают про портрет. Сказал, что его прислала ты. Сказал, что он друг Финна. И я сразу все поняла. Попыталась подняться, выбраться из-под листьев. Но там все размокло, земля была такой скользкой. Дождь все лил и лил. Я поскользнулась, упала. Я не хотела, чтобы он мне помогал, но сама бы я не справилась. Глаза закрывались, ноги вообще не шли. А потом он снял пальто… это я помню. Снял пальто, положил на землю и перетащил меня на него. Сказал, что можно опять спать. Сказал, что все будет хорошо.

— Он не такой, как ты думаешь, Грета.

И я рассказала ей все, что знала о маме. Обо всей ее тоске и ревности. Обо всей злости и горечи, которые иногда возникают из-за чересчур сильной любви. Когда ты слишком кого-то любишь.

Грета невесело рассмеялась, не разжимая губ.

Я закрыла глаза и погрузилась в музыку. «Depeche Mode», «Yaz» и «The Cure». Мне хотелось, чтобы осталась лишь музыка. Пусть она растворит в себе и унесет прочь все, что случилось. Сейчас мне не хотелось об этом думать, потому что как только я начинала задумываться, перед мысленным взором сразу вставало несчастное и растерянное лицо Тоби в окне полицейской машины. И это было невыносимо.

Мы еще долго лежали молча, хотя и не спали. А потом Грета ткнула меня пальцем в спину.

— Что?

— А ты знала, что на радио WPLJ запретили эту дурацкую песню Джорджа Майкла «Давай займемся сексом»? Запретили из-за СПИДа.

Я покачала головой.

— Как будто это убожество может подвигнуть кого-то на секс.

И тут мы начали хихикать. А потом расхохотались по-настоящему. Грета даже упала с кровати от смеха. И продолжала смеяться уже на полу. Я даже не помню, когда мы в последний раз вот так смеялись с ней вместе. И это был очень хороший смех. Он означал, что Грета возвращалась. Как-то так получилось, что Тоби пошел в лес и привел Грету обратно ко мне. Вернул мне сестру.

Мы еще долго слушали музыку, пили бренди с крем-содой и разговаривали, и никак не могли наговориться, и эта суббота все не кончалась и не кончалась. Мы не спали до рассвета — до тех пор, пока небо над свежеподстриженной можжевеловой изгородью во дворе у Гордано не окрасилось в розовый цвет.

60

В воскресенье я позвонила Тоби в половине шестого утра. Родители еще спали, а мы с Гретой так и не смогли заснуть. Я звонила, но никто не брал трубку. Я ждала долго-долго, слушая длинные гудки и очень надеясь, что Тоби дома. Просто, может быть, спит. На двадцать третьем гудке я сдалась и повесила трубку. Но я не слишком тревожилась. Скорее всего, он еще не вернулся домой. Конечно, мне было не очень приятно думать, что Тоби до сих пор сидит в полицейском участке, но я пока не волновалась. Просто он еще не доехал до дома.

После бессонной ночи за разговором и бренди с крем-содой нас с Гретой все же срубило. Мы разошлись по своим комнатам и проспали почти до обеда. Мы бы, наверное, спали и дольше, но мама нас подняла.

Она постучалась ко мне, приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Она смотрела на меня как-то странно. Как будто я — это не я, а кто-то другой. Совершенно чужой, незнакомый человек.

— Джун, — сказала она. Она произнесла мое имя спокойно и по-деловому. — Мы с папой подумали и решили, что надо забыть обо всем, что случилось, и как-то двигаться дальше.

У меня в голове прозвучал голос Тоби: «И куда же нам двигаться?» — и я не уверена, что мне удалось скрыть улыбку.

— Джун? Ты меня слушаешь?

— Да, конечно, я слушаю.

— Период подачи налоговых деклараций закончен. «Юг Тихого океана» продлится еще неделю, а потом нам нужно будет проводить больше времени вместе, в семейном кругу. Куда-то вместе ходить, что-то делать, пока вы, девочки, не придете в норму. Мы с папой поняли, что уделяли вам слишком мало внимания. Но теперь все будет иначе.

Мне хотелось сказать ей, что если бы она не заставила Финна прятать Тоби от всех, ничего бы этого не случилось. Но, разумеется, я ничего не сказала. Я сама виновата. И не надо втягивать сюда маму. К тому же я понимала, как ей сейчас тяжело. Я знала, как это опасно, когда теряешь надежду. Опасно тем, что в тебе открывается много такого, о чем ты и не подозревал. Даже не думал, что в тебе есть что-то подобное.

Весь день я ждала, что Грета будет меня игнорировать. Или скажет что-то обидное и неприятное. Весь день ждала, когда она сделает что-то такое, что даст мне понять: все, что она говорила ночью, — неправда. Но мои опасения оказались напрасны. Когда мы встретились с Гретой в кухне, она улыбнулась мне. Искренней, настоящей улыбкой.

Уже ближе к вечеру, когда мы сидели в гостиной вдвоем и смотрели на портрет, она прошептала мне на ухо:

— Только не говори маме. Но мне даже нравится так, как сейчас.

Я кивнула.

— Мне тоже.

В те мгновения золотые пряди у нас в волосах смотрелись так безупречно и правильно, что по-другому и быть не могло. Я знала, что Грета тоже это видит. В те мгновения мы на портрете были по-настоящему близкими и родными. Две сестры, сделанные из одной и той же материи.

61

Вечером в воскресенье Тоби опять не брал трубку. И в понедельник утром тоже. Я подумала, может быть, он не хочет со мной разговаривать. Может быть, он возненавидел меня за то, что я заставила его мчаться в лес, и за то, что из этого вышло. Я очень надеялась, что это не так. Но такое могло быть.

Жизнь не то чтобы наладилась, но вернулась к более-менее нормальному состоянию, какой она не была уже несколько месяцев. Никаких тайных поездок в город. Никаких «Чаш вулкана» и потайных комнат в подвале. И даже никаких подземных банковских хранилищ. Может быть, эта нормальность была тяжелее и хуже всего. Я не могла найти Тоби. Он куда-то пропал, и это тревожило только меня. Он пропал по моей вине.

В понедельник после уроков я пошла в библиотеку. И там встретила Бена. Он подбирал материалы для доклада о Хиросиме. Он был в джинсах и простой черной футболке. Без всяких плащей с капюшонами. Он окликнул меня, когда я шла к телефону-автомату.

— Привет, — крикнул он мне, — Волчья принцесса!

Я обернулась к нему, уперев руки в бока.

— Что?

— Ты уже видела?

— Что видела?

— В сегодняшнем выпуске местной газеты.

— Нет, — настороженно проговорила я. Там что, напечатали большую статью о Тоби в лесу за школой?

— Твои волки. С ними покончено. Их больше нет, — сказал Бен.

— В каком смысле?

— Это были не волки, а одичавшие бездомные собаки. Целая стая. Страшное дело. Знаешь эту грунтовку за лесом? Ризли-роуд? Там жил какой-то старик, который умер примерно год назад. И все его собаки — штук семь или восемь — сбежали в лес и одичали.

Я была уверена, что знаю тот дом, о котором говорил Бен. Если на машине, то надо сначала подняться по Рампатук-роуд, неасфальтированной, грунтовой дороге, и уже в самом конце свернуть на Ризли-роуд, тоже грунтовку и очень узкую. Но если идти пешком, нужно всего лишь перейти холм у реки в лесу за школой.

— И что с ними стало?

— Кто-то из жителей пожаловался на собак, которые роются в их мусорных баках. На вызов послали бригаду по отлову бездомных животных, и когда стало ясно, что происходит, всех собак перестреляли. Тебе повезло, что они не напали на тебя в лесу.

— Но зачем было их убивать?

— Это же одичавшие собаки. Ты вообще слушаешь меня или нет? Они совсем дикие. Грязные, больные, свирепые… А что с ними было делать? Раздать людям как милых домашних питомцев?

— Можно было просто оставить их в покое.

— В общем, считай, тебе повезло.

— Не буду я так считать. Потому что там нечего было бояться.

Бен улыбнулся, и я вдруг поняла, каким он был в раннем детстве.

— А можно, я буду называть тебя Волчьей принцессой?

— Нет, — отрезала я, стараясь изобразить суровый взгляд. А потом все-таки не сдержалась и выпалила: — Называй так свою Тину Ярвуд. Она-то уж точно тебе разрешит.

Ну вот, поздравляю. Выставила себя полной дурой, ревнивой идиоткой. И кого я ревную? Бена Деллаханта! Притом что мне даже не нравится Бен Деллахант. Он нормальный, с ним иногда интересно. Но не более.

Он, кажется, растерялся.

— А зачем мне как-то ее называть?

Я нервно переминалась с ноги на ногу, мечтая лишь об одном — побыстрее уйти.

— Ну, ведь вы с ней встречаетесь, разве нет?

— А ты что, не знаешь? Она же моя двоюродная сестра. Нет, я понимаю, ты вся в своих Средних веках, но все-таки…

— А… Нет, я не знала. Как-то глупо все вышло. Прости, пожалуйста. Я…

— Да ничего страшного. Ты просто не знала. Это не повод, чтобы устраивать показательное покаяние.

— Да, хорошо. Но я правда не знала. Ты не думай, я не какая-нибудь ненормальная извращенка или там в этом роде.

Бен положил руки мне на плечи и пристально посмотрел на меня. Прямо в глаза.

— Джун, ты думаешь, я считаю тебя ненормальной? Думаешь, я считаю, что ты могла бы встречаться с кем-то из родственников? Ты правда так думаешь? Знаешь, тебе надо срочно менять отношение к жизни. Ты какая-то слишком серьезная, так нельзя. Слушай, в следующие выходные, когда все спектакли закончатся, приходи ко мне в гости. Создадим тебе персонажа. Никаких обязательств. Просто создадим персонажа, а дальше посмотрим. Что скажешь? Думаю, из классов тебе подойдет наемный убийца. — Он отступил на пару шагов, слегка наклонил голову набок и прищурился, внимательно глядя на меня. Финн точно так же смотрел на картины в музеях. Вспомнив об этом, я улыбнулась. И Бен, наверное, подумал, что я улыбаюсь ему. Потому что он улыбнулся в ответ и сказал: — Эльф — наемный убийца… с магическими способностями. Будем надеяться, тебе выпадет много харизмы. Может, я даже немного схитрю и сразу накину тебе побольше. Чтобы у тебя был хороший старт. Ну, что? Придешь?

Я вдруг поняла, что тереблю в руке кончик косы, и тут же ее отпустила.

— Ладно, — пробормотала я, не глядя на Бена.

— Правда?

— Да. Я приду.

Это было так здорово: сказать «да». Согласится на что-то нормальное, обыкновенное. Прийти в гости к парню, который считает, что я никогда бы не стала встречаться с кем-то из родственников. В эти минуты, пока я стояла с Беном в библиотеке, все плохое забылось. А потом Бен попрощался и ушел, и все снова вернулось.

Я подошла к телефону-автомату, висевшему в вестибюле, и позвонила Тоби. Он по-прежнему не брал трубку. Я набрала номер еще раз. На случай, если вдруг в первый раз перепутала какие-то цифры. Но нет. Снова — длинные гудки. И никто не берет трубку.

Вернувшись домой, я первый делом залезла в почтовый ящик. Я отдала бы все, что угодно, лишь бы там оказалось письмо от какой-нибудь из этих безумных организаций, которые изобретает Тоби. Лига юных исследователей вулканических чаш. Клуб поклонников Мияги-сан. Общество мастеров «Золотые руки». Но в ящике не было ничего, только два счета и рекламный листок от «Гранд Юнион».

Буквально через две минуты после того, как я вошла, мне позвонила мама. Проверить, дома я или нет.

Грета осталась в школе, потому что вечером у нее был спектакль. На этой неделе «Юг Тихого океана» давали в понедельник, среду и пятницу. Так что я была дома одна и села на кухне делать уроки. Геометрия. Доказательство теоремы. Я открыла тетрадь и разделила страницу на две колонки.

Взяла лист с заданием. Постулаты. Аксиомы. Конгруэнтность. Ничего не значащие слова. Мертвые и бессмысленные. Я постучала карандашом по раскрытой тетрадке. А потом, вместо того чтобы записать два разных доказательства теоремы Пифагора, я написала в одной колонке: «Доказательство „Почему никак невозможно, что я больше никогда не увижу Тоби“». Пару секунд я смотрела на запись. Мне очень хотелось, чтобы доказательство было легким. Как доказательство утверждения, что прямая всегда имеет угол в 180°. Но здесь все было гораздо сложнее. На ум приходили только доводы «против».

А вдруг Тоби даже не дали заехать домой, а отвезли прямо в аэропорт и посадили в самолет, улетавший в Англию ближайшим рейсом. Или он собрал вещи и переехал на другую квартиру, и теперь я никогда его не найду. Или, допустим, в полиции его избили и бросили в камеру в темном подвале. Или случилось уже совсем страшная вещь. То, о чем даже не хочется думать…

— Нет, — сказала я вслух, вырвала из тетради листок и смяла его в кулаке. Потом попробовала позвонить Тоби еще раз. И снова никто не взял трубку.

62

Я могла бы назвать сотню причин, почему я позвонила Тоби в тот субботний вечер. Хороших причин, убедительных. В которые очень легко поверить. Я волновалась за Грету. Вот самая лучшая из них. Я боялась за Грету. Я запаниковала. Были еще и другие причины. Я с ходу могу привести еще не один десяток. Но в глубине этого нагромождения притаилась одна, о которой мне страшно задумываться. Которая донимает меня по ночам, не давая заснуть. Которая постоянно присутствует рядом, наряженная в волчью шкуру. Скалит острые зубы.

Мне очень не хочется верить, что это и была истинная причина. Что я позвонила Тоби в отместку за все те мучительные воскресенья, когда я напрасно ждала звонка. За все те воскресенья, которые, как мне теперь уже ясно, Финн проводил с Тоби. Я позвонила ему потому, что мне было больно думать о том, как Финна, наверное, смущали мои постоянные, неуклюжие заигрывания. Позвонила потому, что иногда мне казалось, что я прямо слышу, как они смеются. Надо мной. Глупой, наивной дурочкой. Я ничего не знала про Финна и Тоби — смешно! Я влюбилась в родного дядю — обхохочешься, правда. По ночам я лежала в кровати, и у меня в ушах звучал смех Финна. Такой красивый, такой светлый смех. Словно Финн проглотил солнце. Я позвонила Тоби из-за этого смеха. Мне хотелось, чтобы этот смех не умолкал. Мне хотелось, чтобы он умолк навсегда. Я совсем не ревнивая. Так я всегда говорила. И всегда в это верила.

Но, возможно, я ошибалась. Возможно, я как раз очень ревнивая. Может быть, мне хотелось, чтобы Тоби услышал волков, живущих в темном лесу моего сердца. Может быть, в этом и был смысл названия. Скажи волкам, что я дома. Может быть, Финн все понимал. Как всегда. Можно сразу назвать им адрес, где ты живешь. Потому что тебя все равно найдут. От волков никуда не скроешься.

Я уже начала думать, что, может, мы с мамой не такие и разные на самом-то деле. Может быть, наши сердца мало чем отличаются друг от друга. И может быть, Тоби досталось худшее из двух сердец. Я говорю «может быть», хотя точно знаю, что так и есть. Я знала, что он помчится в лес, если я его попрошу. Я знала, что это опасно. Но я также знала, что Тоби сделает все, чтобы сдержать обещание, данное Финну.

Сначала я верила, что позвонила ему по хорошим причинам. Но с каждым прошедшим днем — днем без Тоби — я понемногу теряла веру. Я начала понимать правду.

В ту ночь я не спала. Каждый час я потихоньку спускалась на кухню и звонила Тоби. Но он по-прежнему не брал трубку. Я слушала длинные гудки и представляла, как в квартире Финна звонит телефон. В темноте, среди грязных тарелок и разбросанных в беспорядке вещей. Звон плывет среди книг, над турецким ковром — так настойчиво ищет уши, которые его услышат.

63

— Ну что, есть новости? — спросила Грета, усаживаясь за мой столик в школьной столовой. Раньше она никогда не садилась со мной. Это было так непривычно — и очень приятно.

Я покачала головой.

— Он появится, точно тебе говорю. На, возьми, — она протянула мне половинку сандвича.

— Спасибо, не хочется.

— Тебе надо хоть что-нибудь съесть.

Я опять покачала головой.

— Не могу.

— Джун, ты ни в чем не виновата, понятно? — сказала Грета. — Он уже взрослый, самостоятельный человек.

— Он очень болен. — Я чуть не проговорилась, что обещала о нем позаботиться. Но это касалось только меня. И никому об этом знать не надо.

— Все будет хорошо, — сказала она, положив руку мне на плечо. Как иногда делают девочки. Другие девочки, настоящие.

Среда. С тех пор как я в последний раз видела Тоби, прошло уже четыре дня. Я себя ненавидела.

Я нашла в телефонном справочнике номер полицейского участка. Позвонила и попросила соединить с офицером Геллски. Когда он взял трубку, я сказала, что мне хотелось бы узнать — чисто из любопытства, — что стало с Тобиасом Олдшоу после того, как его увезли от нашего дома в субботу вечером.

— Вы — друг мистера Олдшоу? — спросил Геллски.

Я не знала, что отвечать. Мне не хотелось нечаянно сказать что-нибудь, что могло повредить Тоби, но глубоко в душе все кричало: Да, я его друг! И мне ужасно хотелось произнести это вслух. Мне хотелось сказать полицейским, что Тоби на самом деле мой лучший друг. Что у меня нет друга лучше, чем Тобиас Олдшоу. Но, конечно, я этого не сказала. А сказала вот что:

— Я сестра Греты Элбас. Мистер Олдшоу был хорошим другом моего дяди. Я с ним немножко знакома.

Он помолчал пару секунд.

— Ну, тогда ладно. Мы собирались задержать его до утра, но… — Он опять замолчал, и я прямо чувствовала, как он раздумывает, продолжать ему или нет. — Твоя мама… ну, в общем, она сказала, что у него этот, ну, СПИД, и, если по правде, нам хотелось быстрее от него отделаться.

— Значит, вы его отпустили?

— Он весь горел. У него был жар. И, как я уже говорил, если бы не этот СПИД, мы бы задержали его на какое-то время.

Говоря о болезни Тоби, офицер Геллски все время называл ее «этот СПИД», а мне слышалось: «Эта гадость».

— Так вы его отпустили?

— Мы вызвали ему «Скорую», и его увезли в больницу.

— А в какую больницу, не знаете?

— Не знаю, по правде сказать. С этим его СПИДом и всеми делами… вероятно, его повезли сразу в город.

— А можно узнать, в какую больницу?

— Да, сейчас. — У него был громкий голос, и мне было слышно, как он обращается с вопросом к кому-то в той же комнате. — Да. В больницу Белвью. Я так и думал, что его повезут сразу в город из-за этого СПИДа.

— Из-за СПИДа, — сказала я.

— Да, я так и сказал.

— Просто СПИД, а не этот СПИД.

— Ладно, малышка. Как скажешь.

Я позвонила в больницу и попросила соединить меня с Тоби, назвав его полным именем, которое постоянно вертелось у меня в голове с субботнего вечера, когда я услышала его в первый раз. Тобиас Олдшоу. Это имя скорее подходило какой-нибудь знаменитости, а не скромному человеку-невидимке, у которого нет никого в целом мире. Никого, кроме меня.

Мне сказали, что он сейчас недоступен. Назвали номер палаты — 2763 — и попросили перезвонить позже.

— Что значит «недоступен»? — спросила я.

— Не знаю. Я пытаюсь перевести звонок, но он не берет трубку, — сказала медсестра. — Может, его увезли на анализы. Может быть, он спит. Перезвоните позже.

— Но с ним все в порядке? Да? Он у вас значится как пациент.

Мне было слышно, как медсестра перебирает бумаги.

— Да, его имя значится в регистратуре. Перезвоните позже.

Мама взяла билеты на все представления «Юга Тихого океана». Мы с папой ходили только на первый спектакль, но мама хотела посмотреть все. Мама с Гретой вернулись домой около половины десятого. Грета приняла душ и переоделась. Родители посмотрели вечерние новости и пошли спать. Я тоже пошла к себе, дождалась, пока папа не захрапит, и осторожно спустилась вниз.

Я вытащила телефон на улицу через заднюю дверь, присела на корточки под окном Греты и набрала прямой номер палаты Тоби, внутренне приготовившись к тому, что он опять не возьмет трубку. Я уже столько дней тщетно пыталась ему дозвониться, что мне уже как-то не верилось, что Тоби ответит. Но он ответил.

Сначала я не расслышала, что он сказал. У него почти не было голоса. Он кашлянул, прочищая горло, и повторил уже громче:

— Алло?

— Тоби?

— Джун?

— Ой, Тоби, я так рада…

— Я все испортил, да, Джун? Прости меня.

— Вы еще передо мной извиняетесь?! Это мне надо просить прощения. Я втянула вас в такое… Вы как себя чувствуете? Вы, наверное, меня ненавидите.

— Что ты, Джун! Нет, конечно.

— Я не знала, что вы в больнице. Не знала, что с вами произошло.

— Я не мог позвонить тебе домой. После всего, что случилось…

— Вы зря так решили. Очень-очень зря. Мне очень жаль. Как вы там? Вы заболели? Что с вами сделали в полиции?

— Со мной все хорошо, — ответил Тоби, но, судя по голосу, ему было плохо. Голос был хриплым и напряженным, как будто Тоби из последних сил сдерживал кашель. — Ты сама-то как? И Грета?

— У нас все в порядке. Не волнуйтесь за нас. — Я сидела, накручивая на палец завитой телефонный шнур. Накручивала и раскручивала обратно.

— Хорошо. Это хорошо.

Мы замолчали, и я подумала, что мне еще никогда не было так сложно разговаривать с Тоби.

— А когда вы вернетесь домой? — спросила я.

Он закашлялся, и это было ужасно. Он не просто кашлял, он задыхался. Я молчала — ждала, когда он восстановит дыхание.

— Джун, послушай. Может быть, я уже никуда не вернусь…

— Конечно, вернетесь, — сказала я, хотя мне стало страшно. По-настоящему страшно. — Сейчас у меня неприятности, но я что-нибудь придумаю. Как только будет возможность, я сразу приеду к вам, хорошо?

— Джун, я серьезно. Может быть, я уже не вернусь…

— Почему не вернетесь? Там ваша гитара. И блохи, ваши маленькие друзья. И…

— Джун…

— Нет, Тоби. Нет. Вы вернетесь. Потому что мы с вами еще должны сходить в «Клойстерс». А потом, когда вам станет получше, я хочу познакомить вас с Гретой. Так что придется вернуться. У вас нет выбора.

— Джун…

Голос Тоби утонул в новом приступе кашля. Тоби все кашлял и кашлял, и мне было слышно, как на заднем плане ему что-то говорит медсестра.

Мне хотелось рассказать ему обо всем, что произошло за последние несколько дней. Хотелось найти такие слова, чтобы он сразу понял, как мне жаль, что все так вышло. Такие слова, чтобы мы оба поверили: Тоби вернется домой. Но я не нашла таких слов. И поэтому просто сидела молча, прижав трубку к уху. В небе белел тонкий серп луны, ветра не было вообще. Я наблюдала за тем, как крошечные мотыльки цвета пыли кружатся вокруг фонаря на заднем дворе.

Глаза защипало от слез.

— Тоби?

Но он продолжал кашлять, и я уже не могла больше это слушать.

— Тоби, я скоро приеду. Сразу, как только смогу, хорошо? Вы держитесь, пожалуйста. И дождитесь меня.

— Нет, Джун, не надо. Со мной все будет в порядке. Я просто глупостей наговорил, сам не знаю с чего. Не надо сюда приезжать. Зачем тебе лишние неприятности?

— Просто дождитесь меня, ладно?

Я подняла глаза и увидела, что Грета смотрит на меня из окна. Пару секунд мы глядели друг другу в глаза. Я пыталась понять, о чем она сейчас думает, но у меня ничего не вышло.

— Поедешь со мной? — спросила я шепотом.

Грета закрыла окно, дохнула на него и написала на запотевшем стекле указательным пальцем: ДА. Даже не задумывшись, она написала справа налево, в зеркальном отражении, так что с моей стороны слово смотрелось как надо.

Грета сама повела машину. Мы вышли из дома уже за полночь, когда родители крепко спали. Я ничего не боялась. Самое худшее уже случилось. А у Тоби нет никого, кроме меня. У него есть только я, Джун Элбас. И я все исправлю. Я сделаю все, чтобы вытащить Тоби из неприятностей, в которые сама же его втянула.

Ночь была ясной и теплой. Грета выехала со двора на папиной машине так уверенно и спокойно, как будто водит машину уже много лет, хотя только в этом году получила права. У Греты есть это счастливое свойство: у нее все всегда получается, за что бы она ни бралась. Мы ехали по пустым улицам, и Грета поставила кассету с Саймоном и Гарфункелем. Я достала из рюкзака две сигареты. Нажала на прикуриватель и стала ждать, когда он нагреется.

— А что ты будешь делать, когда мы приедем? — спросила Грета.

— Не знаю.

— Думаю, у тебя все получится.

Мне очень хотелось ей верить. Хотелось верить, что у меня хватит сил закончить эту историю именно так, как надо. Я вытащила прикуриватель из гнезда, прикурила обе сигареты и протянула одну из них Грете.

— На.

— У меня до сих пор в голове не укладывается, что ты куришь.

— Да как-то вот пристрастилась, — сказала я, улыбнувшись, и вдруг поняла, что это Тоби сиял сквозь меня так ослепительно ярко, что на мгновение я сама стала почти невидимой.

64

Я нечасто бывала в городе по ночам, и каждый раз это было с Финном. Однажды он взял меня на специальный просмотр «Этой прекрасной жизни» в концертном зале Радио-сити. В другой раз мы ходили на оперу «Богема» в Линкольн-центре. И в последний раз — совсем недавно — мы поехали в город уже всей семьей и вместе с Финном пошли в итальянский ресторан отмечать мамин день рождения. Ночной Нью-Йорк для меня просто немыслим без Финна. Ночной город и Финн — это две части единого целого. И мне представлялось, что Финн и сейчас будет там. Конечно, не по-настоящему, а просто как ощущение присутствия. Я не сомневалась, что так и будет. Но оказалось, что я ошиблась. В городе не было Финна. Были только мы с Гретой, стоящие у подъезда.

Я достала из кармана ключ, надетый на красную ленточку.

Мы решили сначала зайти домой к Финну. Я хотела принести Тоби что-нибудь из одежды. Плюс к тому мы с Гретой не знали, где находится больница Белвью.

Я думала, в квартире будет разгром. Даже хуже, чем в прошлый раз. Я уже приготовила объяснение для Греты, чтобы как-то оправдать Тоби в ее глазах, но, когда мы вошли, я пораженно застыла. В квартире царил идеальный порядок. Все на своих местах. Никаких пиджаков и рубашек, висящих на спинках стульев. Никаких грязных тарелок с горами чайных пакетиков и окурков. Исчез даже запах застарелого табака. Окна были слегка приоткрыты, впуская в комнату свежий воздух, и квартира успела проветриться. Я постаралась скрыть изумление.

— Как-то здесь жутковато, — сказала Грета. — Теперь все какое-то не такое.

— Да, — согласилась я и подумала про себя, что она даже не представляет, какая жуть была здесь еще пару недель назад.

Я взяла на кухне пластиковый пакет и пошла в спальню — собрать одежду для Тоби. Дверь, как обычно, была закрыта. Я легонько толкнула ее, прошла в комнату и сразу направилась к комоду. Грета вошла следом за мной.

— А вот и частная спальня, — сказала она.

Постель была аккуратно застелена, на тумбочке со стороны Тоби не валялось никаких сигаретных пачек. Грета хотела открыть шкаф, но я удержала ее руку.

— Не надо, — попросила я. — Хорошо?

Грета нашла адрес больницы Белвью в телефонном справочнике. Это было достаточно далеко — в Ист-Сайде, на берегу реки.

— Ладно, пойдем, — сказала я, направляясь к двери. Там я остановилась и еще раз оглядела гостиную. Меня немного трясло, потому что было уже поздно, и я устала, и еще у меня вдруг возникло ощущение, что я, может быть, вижу эту квартиру в последний раз. Но я не позволила себе об этом задуматься. Сейчас надо было сосредоточиться на другом. Грета ходила по комнате, внимательно приглядываясь ко всему, что там есть. Как детектив, ищущий улики. — Пойдем, — повторила я.

Мы доехали до конца Вест-Энд-авеню, до того места, где она переходит в 11-ю авеню, и проехали дальше, до 23-й улицы. Ночью в Вест-Сайде было пустынно и тихо. Даже слегка жутковато. Машина шла мягко, и временами мне казалось, что мы не едем, а летим невысоко над землей сквозь спящий город.

Когда мы добрались до больницы, было уже почти два часа ночи. Грета припарковалась на боковой улочке.

— Возвращайся домой, — сказала я.

— Я не могу бросить тебя одну.

— У тебя был спектакль, тебе надо хотя бы чуть-чуть отдохнуть. К тому же тебе надо сказать родителям, где я. Они с ума сойдут, если утром нас обеих не будет.

Она на пару секунд задумалась.

— Хорошо, но сначала удостоверюсь, что тебя пустили. А потом поеду домой. Договорились?

Я кивнула.

И пошла было прямо к центральному входу, но Грета меня удержала.

— Погоди. К больным не пускают кого попало, да еще посреди ночи.

Она отвела меня в сторону, прочь от дверей. Положила руки мне на плечи и внимательно на меня посмотрела. Это было такое приятное ощущение — когда посреди этой жуткой, кошмарной ночи родная сестра кладет руки тебе на плечи. И учит тебя, что надо делать, чтобы все получилось. На глаза навернулись слезы. Ноги вдруг стали ватными. Грета сжала мои плечи.

— Перестань, — сказала она.

Я кивнула, вытирая лицо рукавом.

— У тебя все получится. Тебя спросят, кто ты. Родственница или нет. — Грета критически осмотрела меня, слегка подправила мне прическу и осмотрела еще раз. — Да, так хорошо. Слушай, что надо делать. Ты им скажешь, что ты его сестра. Из Англии. Он тебе позвонил и сказал, что ему очень плохо. Кроме тебя, у него нет других родственников, и ты прилетела из Англии, чтобы с ним повидаться. Потому что никто не знает, сколько ему еще осталось. Понятно? Изобрази акцент. Но не корявый, а так, чтобы было похоже. Попробуй подражать Тоби.

Я вспомнила, как говорил Тоби. У него не было ярко выраженного английского акцента, просто все его гласные звучали слегка протяжно.

— А ты что будешь делать? — спросила я.

— Я посмотрю. Удостоверюсь, что тебя пустили. И поеду домой.

— Родители тебя убьют. Что ты им скажешь?

— Постараюсь не разбудить их, когда приеду. А если ты не вернешься к утру, когда они сами проснутся, что-нибудь придумаю. Это уже мои трудности. А ты иди, хорошо?

Я кивнула:

— Ага.

— Главное, помни: надо войти с таким видом, как будто ты в своем праве. И тебя просто не могут не пропустить. Поняла?

Я снова кивнула и вошла внутрь.

Белвью не производила впечатление больницы, куда человек обратился бы сам, будь у него хоть какой-то выбор. В фойе шел ремонт, и некоторые участки были огорожены веревочными ограждениями с табличками: «Приносим извинения за временные неудобства»… но было сразу заметно, что неудобства здесь явно не временные. Виниловые сиденья почти на всех стульях порваны, в углу стоит пластиковое ведро — под коричневым пятном воды на потолке. Люди спали, скорчившись на стульях. Мать прижимала к себе ребенка, туго завернутого в одеяло, которое когда-то, вероятно, было розовым. Одному парню, похоже, прострелили руку. Он сидел, морщась от боли и прижимая к предплечью пляжное полотенце с ярким узором. В телевизоре, закрепленном на полке под потолком, шла какая-то серия «Коломбо», но без звука.

Больница Белвью также не производила впечатления места, где кому-то есть дело до того, кто и когда ходит к больным. Здесь явно не слишком заботились о соблюдении каких-то правил. Но больница была огромной. Я вряд ли бы смогла найти Тоби самостоятельно. Пришлось обратиться в регистратуру.

Все прошло точно так, как говорила Грета. Медсестра в регистратуре попыталась меня отфутболить, но я сделала так, как советовала Грета, и это сработало. Я пошла к лифтам, и когда лифт приехал, обернулась к фойе. Грета сидела на стуле рядом с беременной женщиной с таким огромным животом, словно она была месяце на тринадцатом, если не больше. Грета читала журнал, держа его прямо перед лицом. Прищурившись, я разглядела, что это наш номер «Ньюсуик». Я рассмеялась и тут же умолкла, прикрыв рот ладонью. Грета опустила журнал, взглянула на меня и улыбнулась. Когда двери лифта уже закрывались, Грета поднялась и помахала мне на прощание. Это мгновение отпечаталось у меня в памяти с фотографической точностью. Это было одно из тех как будто застывших во времени мгновений, которые остаются с тобой навсегда. Потому что она помахала мне очень серьезно и даже торжественно, и я поняла, что в этом прощании был особенный смысл. Там, в больнице Белвью, когда двери лифта уже отделяли нас друг от друга, мы с Гретой прощались с теми девчонками, которыми были когда-то. С теми девчонками, которые знали, как играть в невидимых русалок, и носились по темным проходам, понарошку спасая мир.

Палата Тоби располагалась в боковом крыле на восьмом этаже. Как я поняла, это было особое отделение для больных СПИДом. Я знала, что это невежливо, но, проходя по коридору, не могла удержаться, чтобы не заглядывать в палаты. Почти на каждой койке лежал пациент. У кого-то сидели гости, но таких было мало. В основном пациенты лежали одни. Из одной палаты доносилась музыка — кто-то играл на скрипке, — и когда я заглянула туда, мой взгляд уперся в мужчину, глядящего прямо на меня. Мужчина попробовал отвернуться, но у него ничего не вышло, и тогда он просто закрыл глаза.

Я заглянула в палату Тоби. Он лежал на кровати. Света не было, горела только маленькая флуоресцентная лампа над раковиной. Лицо у него было серым, волосы напоминали взъерошенные перья. И он лежал с кислородной маской, чего я никак не ожидала.

Его глаза были открыты. Он увидел меня, стянул маску и улыбнулся — все той же искренней, светлой улыбкой. Так же, как улыбался мне в нашу первую встречу на железнодорожной станции. Как будто не верил своему счастью. Только на этот раз ему пришлось сделать усилие, чтобы улыбнуться. И на этот раз он не смог удержать улыбку больше чем на пару секунд. Я вошла в палату, ни на миг не сводя глаз с Тоби, и у меня было чувство, словно я распадаюсь на части. Из глаз брызнули слезы. Я прижала ладонь ко рту.

— Выйди и войди снова, — хрипло проговорил Тоби, указав взглядом на дверь.

Я кивнула и бросилась прочь из палаты. В коридоре я привалилась к стене и согнулась пополам, тяжело дыша. Потом распрямилась, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, стараясь не думать о том, что Тоби попал сюда из-за меня. Если я не перестану об этом думать, вряд ли мне хватит сил вернуться в палату. Сделав еще несколько медленных глубоких вдохов, я решительно развернулась и вошла к Тоби.

Теперь он лежал спиной к двери. Может быть, он подумал, что так мне будет легче войти. А возможно, просто не мог на меня смотреть.

Я стояла и наблюдала, как приподнимается и опускается его одеяло в ритме неровного, хриплого дыхания. Потом медленно подошла к нему, наклонилась и прижалась ухом к его спине.

— Ты пришла, — сказал он в тишину.

— Я принесла вашу одежду. — Я приподняла пакет, хотя Тоби смотрел совершенно в другую сторону. — Чтобы у вас было во что переодеться, когда вас отпустят домой.

Тоби повернул голову и улыбнулся, но улыбка казалась какой-то болезненной — у него были слишком сухие губы. Он снова закашлялся, и я подала ему стакан с водой.

— Сейчас пройдет, — сказала я.

— Поможешь мне сесть?

Сначала я растерялась, не зная, что делать. Потом подсунула руки ему под спину и приподняла в сидячее положение. Я думала, это будет тяжело, но Тоби как будто вообще ничего не весил. Он оказался таким легким, что я испугалась. Мне казалось, что я без труда могла бы поднять его на руки. Как пушинку.

Я взбила подушки и подложила их под спину Тоби, чтобы ему было удобно сидеть.

— Так лучше?

— Да, — сказал он. — Замечательно.

Я пододвинула стул поближе к кровати и завернулась в запасной плед.

— В квартире порядок.

— Ты так говоришь, Джун, как будто это тебя удивляет. — Тоби попытался изобразить обиженную домохозяйку, но его голос был таким хриплым, что получилась обиженная домохозяйка, которая выкуривает по пять пачек в день. Я рассмеялась.

— Там сейчас хорошо. Как было при Финне.

Тоби улыбнулся. Но улыбка тут же погасла. Он отпил еще глоток воды и тут же закашлялся. Он кашлял долго и очень сильно, буквально захлебываясь кашлем. Держался рукой за бок, морщился от боли и смотрел на меня. На исхудавшем и бледном лице его темные глаза казались просто огромными. Теперь от него остались одни глаза, и он смотрел на меня долго-долго. Как будто время для него замедлилось. Потом взял меня за руку и принялся гладить мою ладонь большим пальцем.

— Знаешь, Джун, ты ни в чем не виновата. Ты знаешь это, да? Это случилось бы и само. Может быть, через месяц. Через два месяца.

Я опустила глаза. Я смотрела на длинные пальцы Тоби, державшие мою руку. На квадратики линолеума на полу.

— Как же не виновата? — прошептала я, по-прежнему глядя в пол. — Зачем вы так говорите? Вы так по-доброму ко мне относитесь, а ведь я… я не очень хороший человек. Неужели вы не понимаете?

— Джун…

— Я все пытаюсь придумать, как это исправить… как мне загладить свою вину…

— Тише, — сказал он и взял меня за вторую руку. — Тише.

И снова зашелся в кашле. Я сидела в растерянности, совершенно беспомощная. Тоби указал на полку на стене напротив. Там лежала полупустая упаковка мятных леденцов. Я достала один леденец и положила его в рот Тоби. Мои пальцы прикоснулись к его губам, и губы были такими шершавыми и сухими, что я едва не отдернула руку. Чуть погодя, когда кашель прошел, Тоби взглянул меня и тихонечко хохотнул. Я пересела на кровать.

— Знаешь, все это время я пытался придумать что-нибудь грандиозное, что-то по-настоящему великолепное, что я мог бы для тебя сделать. Но так ничего и не придумал. А потом ты сама попросила сделать кое-что для тебя, и как раз этого я и не мог. Мне даже в голову не приходило, что ты попросишь свозить тебя в Англию.

— Нет, я не просила свозить меня. Я хотела свозить туда вас.

— Но это же одно и то же, разве нет?

— Нет. Совсем не одно и то же.

— Я знал, что не смогу привезти тебя домой. Даже если бы нам как-то удалось преодолеть все остальные препятствия, мне нельзя было выезжать из страны. Потому что меня не пустили бы обратно. У меня виза просрочена на несколько лет. И потом, у меня судимость. В иммиграционной службе это очень не приветствуется. Ты понимаешь, что я просто не мог поехать? Не мог допустить, чтобы тебе пришлось возвращаться одной. Финн бы этого не одобрил. Да я и сам понимал, что так нельзя. Будь все иначе…

— Почему же вы мне сразу этого не сказали?

— Почему не сказал? А как бы это прозвучало? «Жаль тебя разочаровывать, но я сидел в тюрьме за нанесение тяжких телесных повреждений, приведших к пожизненной инвалидности, да плюс к тому я нахожусь в вашей стране незаконно, так что мне сейчас как-то не с руки выезжать за границу». Как бы ты к этому отнеслась? Ты бы вообще перестала со мной общаться.

Я задумалась над его словами.

— Так вы встречались со мной, только чтобы сдержать обещание, данное Финну? Все это время, что мы проводили вместе… это все из-за Финна, да?

Он еле заметно качнул головой.

— Ты правда так думаешь?

Я отвернулась.

— Иногда.

— Неужели ты не понимаешь? Мы как будто знали друг друга все эти годы. Хотя и не были знакомы. У нас давно шло общение… такое призрачное общение. Ты раскладывала на полу мои плектры, а я покупал «шахматное печенье» каждый раз, когда Финн говорил, что ты придешь в гости. Ты не знала, что это делаю я. Но это был я.

Да, это правда. Каждый раз, когда я приходила к Финну, он угощал меня свежим мягким печеньем с темной и белой глазурью из кондитерской на 76-й улице. Оно всегда было в белой коробке, перевязанной тонкой бумажной бечевкой в красно-белую полоску.

— Знаешь, как Финн чинил тебе сломанные игрушки? Те заводные часы. И музыкальную шкатулку в виде кекса с глазурью, которая играла мелодию «С днем рождения», когда ее открывали. Там пара зубчиков отломалась, и их надо было заменить.

— Так это вы все чинили?

Тоби кивнул и вытянул руки перед собой.

— Золотые руки.

— Почему же вы раньше молчали? А сейчас вдруг решили все рассказать? Почему?

Он отвернулся.

— Может быть, потому, что мне очень не хочется уходить невидимкой. Может, мне хочется, чтобы обо мне помнил хотя бы один человек. И…

— И что?

Тоби закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Мне показалось, что он сейчас заснет. Но он снова взял меня за руку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Он был нашей первой любовью, Джун. Твоей и моей.

Слова как будто повисли в воздухе, и я почувствовала, что краснею. Я отвернулась, чтобы Тоби не видел моего лица.

— Мы с тобой связаны, понимаешь? — Он замолчал в ожидании, что я скажу.

Я не могла смотреть ему в глаза.

— Мне надо идти…

— Нет, Джун. В этом нет ничего плохого.

Я все же нашла в себе силы повернуться к нему.

— Финн был моим дядей.

— Я знаю. — Тоби смотрел на меня с такой жалостью, что мне стало нехорошо.

— Дядя не может быть первой любовью.

Тоби медленно кивнул и снова закрыл глаза.

— Мы не властны над своими чувствами, Джун.

— Я…

— Он был таким умным, таким красивым, таким талантливым и терпеливым. И, может быть, для тебя он был не одним человеком, а сразу двумя. Понимаешь? Неотразимым вдвойне. Кто бы тут устоял? — Тоби улыбнулся. Он уже совсем охрип, но все равно продолжал говорить. — Знаешь, ведь я ему говорил. Говорил, что он тебя очаровывает и что ты в него влюбишься. Но он не верил. Он даже не понимал, как воздействует на людей. А я был точно таким же, как ты. Постоянно в себе сомневался. Задавался вопросом, что он во мне нашел и почему остается со мной. Знаешь, Джун, если ты это выскажешь, выпустишь из себя, тогда, может быть, сумеешь освободиться. Я знаю, что это такое. Он был и моей первой любовью, Джун.

Я хотела сказать ему, что это неправда. Что Финн для меня был только дядей. Что дядя не может быть первой любовью. Но вдруг осознала, как мне тяжело. Как тяжела эта ноша. И мне самой стало не очень понятно, почему я так долго несла ее в сердце и никак не хотела отпустить.

— Хорошо, — выпалила я. — Я была влюблена в Финна. Вот. Я это сказала. Вы слышали? — Я не смотрела на Тоби, но чувствовала, как он сжимает мою руку.

— Теперь стало легче, да?

Я кивнула. Мне почему-то действительно стало легче.

Какое-то время мы сидели молча. Я медленно гладила его тонкую руку, он сжимал мою ладонь. Как старичок и старушка, прожившие вместе всю жизнь. Такое у меня было чувство. Как будто мы с Тоби — два человека, которые знают друг друга всю жизнь. Два человека, которые могут сказать друг другу абсолютно все, а могут просто молчать, сидя рядом.

— Собирайтесь, — сказала я.

— Куда?

— Поедем домой. Ко мне домой. Я хочу вас отсюда забрать. Вам нельзя здесь оставаться. — Мысль возникла внезапно, но, как только я произнесла ее вслух, я поняла, что так будет правильно. Именно так, как надо. Я поднялась, подошла к двери в палату и закрыла ее поплотнее. Потом взяла пакет и вывалила одежду на стул.

— Джун, мне нельзя туда ехать. Твои родители… твоя мама…

— Т-сс. Мы можем делать все, что захотим. Вы ведь сами это говорили, правда? — Я улыбнулась Тоби и подала ему руку, чтобы помочь встать. Он опустил ноги на пол и легонько поморщился.

— Я уже начинаю думать, что мне не стоило этого говорить. Что это было весьма опрометчиво с моей стороны.

Я рассмеялась.

— Вот. — Я подала ему рубашку в оранжево-черную клетку, которую никогда раньше на нем не видела. Я взяла ее специально. Когда выбираешь одежду кому-то другому, хочется взять что-то такое, чего ты ни разу не видел. Потому что тогда у тебя, может быть, будет возможность взглянуть на этого человека иначе и открыть в нем что-то новое. Тоби держал рубашку на вытянутой руке, удивленно глядя на меня.

— Это зачем? — спросил он.

— Я вас в ней ни разу не видела.

Взгляд Тоби явно давал понять, что на то были причины. Но он не стал ничего говорить и просто надел рубашку через голову, даже не потрудившись расстегнуть пуговицы. Я принесла ему джинсы, что, как мне показалось, его порадовало. Я отвернулась, чтобы не стеснять Тоби, пока он переодевается. Когда я опять повернулась к нему, он, сгорбившись, сидел на кровати. С таким видом, будто переодевание отняло у него все силы. Я села с ним рядом и наклонилась, прижавшись ухом к его груди. Там все хрипело и скрежетало. Было вообще непонятно, как он еще может дышать. Потом я вспомнила про кислородную маску, потянулась за ней и передала Тоби.

Он кивнул и прижал маску к лицу. Судя по его выражению, ему сразу же стало легче.

Я проследила взглядом за тянущимся от маски шлангом, надеясь, что он идет к какому-нибудь небольшому переносному резервуару, который можно забрать с собой. Но шланг соединялся с трубой на стене.

— Мы не сможем взять ее с собой, — сказала я. — Наверное, это была дурацкая идея.

Тоби отнял от лица кислородную маску и покачал головой.

— Нет, все нормально. На воздухе мне будет легче.

— Уверены?

Он кивнул, но я знала, что это значит. Он сделал выбор, и этот выбор дался ему нелегко.

— Тоби?

— М-мм?

— Вы… Когда вы сказали, что Финн был вашей первой любовью, вы же, наверное, все-таки не имели в виду самой-самой первой? — Я отвернулась, потому что мне было неловко об этом спрашивать. Но я не могла не спросить. Мне надо было знать.

Он ответил не сразу. Молчал очень долго. Я сидела и слушала его надрывное, хриплое дыхание и ругала себя. Наверное, все же не стоило об этом спрашивать. У человека должны быть какие-то личные тайны, которыми он не обязан делиться ни с кем. Я уже собиралась сказать, мол, забудьте, но тут он взял меня за руку и заговорил слабым, дрожащим голосом:

— Финн об этом не знал. Это только между нами, хорошо? И это уже не имеет значения. Никто ни в чем не виноват.

Он крепко сжал мою руку, как будто вдавливая мне в ладонь свой секрет. Все запахи в комнате — медицинского спирта, хвойного дезинфицирующего средства, малиновых леденцов — вдруг стали резче и ярче. Как будто пытались заглушить это великое откровение, которое меняло все и не меняло ничего. Тоби снова закрыл глаза, а я смотрела на него и никак не могла наглядеться. Я подумала: «Вот что такое любовь», — и тоже стиснула его руку.

— Я никому не скажу, — прошептала я. — Честное слово.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Я знаю.

Я не ошиблась насчет Белвью. Мы совершенно спокойно спустились вниз, и никто даже не поинтересовался, кто мы, зачем и куда направляемся. Я взяла одеяло с кровати Тоби, усадила его на кресло-каталку, которое позаимствовала у поста медсестер, и закатила его в лифт. Кое-кто из медсестер мельком глянул в нашу сторону и тут же вернулся к своим делам. Я оставила Тоби в фойе, а сама вышла на улицу поймать такси. Это заняло совсем мало времени. Я попросила таксиста подождать и побежала за Тоби.

Когда мы вышли наружу, таксист уставился на нас во все глаза, явно пытаясь сообразить, кто мы друг другу. Мне вспомнился парк аттракционов. Как та женщина из фотосалона решила, что мы с Тоби любовники-извращенцы. Но теперь что-то подобное вряд ли пришло бы кому-то в голову. Никогда в жизни. Не знаю, что на меня нашло. Может быть, Тоби заразил меня своим озорством, а может, мне просто хотелось почувствовать на губах вкус этого слова — проверить, смогу ли я удержать на губах это огромное, сильное слово, — но я посмотрела таксисту прямо в глаза, наклонилась к нему и сказала:

— Простите, вы не поможете мне усадить моего любимого в машину?

В первый раз за всю ночь Тоби рассмеялся. Он отвернулся, чтобы не испортить игру. У таксиста в прямом смысле слова отвисла челюсть, как у какого-нибудь придурковатого мультяшного персонажа, но я продолжала смотреть ему прямо в глаза, словно искренне не понимая, в чем проблема. Наконец он неопределенно взмахнул рукой, как бы говоря: «Ну а мне-то что за дело?», или «В Нью-Йорке и не такое бывает», или «Каждому свое». В общем, что-то такое, что люди всегда говорят о вещах, которые им непонятны и никогда не будут понятны. Потом он вышел из машины и помог Тоби забраться на заднее сиденье.

— Куда едем? — спросил таксист.

Я назвала ему адрес. Свой настоящий адрес, домашний.

— Но… — начал было Тоби.

— Все нормально.

— У вас есть деньги, чтобы доехать аж до Вестчестера? — спросил таксист. — Мне нужен задаток.

Я вытащила из кармана пачку банкнот, которые дал мне Тоби в нашу первую встречу.

— Вот, — я протянула таксисту две бумажки по пятьдесят долларов.

— О’кей, нет вопросов, — сказал таксист, отъезжая от тротуара. Потом обернулся к нам и спросил: — Включить музыку?

Тоби улыбнулся.

— Музыку, да, музыку, — пробормотал он. Таксист покрутил ручку на магнитоле, выбирая радиостанцию, и остановился на «Радио Нью-Йорка», где как раз объявляли:

— …а сейчас Фрэнки Янкович сыграет нам «Польку Тик-так».

А потом зазвучал аккордеон Фрэнки, играющий развеселую польку. Мы с Тоби поглядели друг на друга, и оба расхохотались. У меня даже живот заболел от смеха.

А когда отсмеялись, я наконец поделилась с Тоби своей историей о Финне. Это была даже не настоящая история, а просто маленькая зарисовка из жизни. У меня все истории только такие. Я рассказала ему о том дне, когда Грета приехала к Финну с омелой. Я говорила вполголоса, тихо шепча на ухо Тоби. Рассказала, какая погода была в тот день. Шел дождь со снегом. Рассказала, как выглядел Финн. Что на нем было надето. Я не знала, слышит ли меня Тоби, но все равно продолжала рассказывать. Как Финн поставил «Реквием». Как портрет был почти закончен. Как мне было страшно. Какой я была дурочкой. Только в итоге все это уже не имело значения, потому что Финн все понимал. Я рассказала Тоби, как Финн легонько поцеловал меня в макушку. Как Финн читал в моем сердце и знал, что я чувствую, и сумел сделать так, чтобы все было правильно. Как он делал всегда.

Тоби прижимался ко мне плечом, и я чувствовала, как он легонько кивает головой. Он больше не кашлял, почти не кашлял, но мне не нравилось, как он дышит. С каким-то бульканьем в горле. Как будто вдыхает не воздух, а воду.

Я бы ехала так бесконечно. Много-много часов. Может быть, даже недель или месяцев. Может, даже всю жизнь. Мы уже выехали из города, проехали по мосту Уиллис-авеню, мимо стадиона команды «Янки», прочь от ярких городских огней — на темную автостраду. Окна были открыты, и нас обдувало ночной прохладой, а по радио играли польки, самые разные польки — и пели о часах, о пиве, о желтых розах и о синих глазах, полных слез. Сонная голова Тоби лежала у меня на плече, а моя рука — у него на макушке, и мы оба были укрыты одним шерстяным кусачим одеялом, и все тонуло в ощущении тишины, которая бывает после того, как ты долго смеешься, а потом долго плачешь, пока у тебя внутри не останется вообще ничего. Только всепоглощающая тишина. Самая лучшая тишина. Так я запомнила эту ночь. Так я хочу ее помнить всегда.

65

Тоби был прав. Финн действительно был моей первой любовью. А Тоби — второй. Грусть, заключенная в этой любви, протянулась сквозь всю мою жизнь наподобие узкой холодной реки. Я не знаю, что будет дальше. Наверное, я научусь расписываться каждый раз одинаково и периоды подачи налоговых деклараций будут наступать своим чередом. Со временем я запихаю свои средневековые сапоги в самый дальний угол шкафа и начну носить кроссовки и джинсы — как все. Может быть, я еще подрасту. А может, останусь такой, как сейчас. Может, я стану Королевой волков из Запредельных земель, а может, останусь просто Джун Элбас, Королевой ревнивых сердец. Может быть, я всю жизнь проживу одна — в ожидании того, кто был бы пусть хоть наполовину таким хорошим, как Тоби или Финн. Пусть даже на четверть. А может, и не буду ждать. Может быть, я уже понимаю, что ждать нет смысла. Может быть, мне суждено всегда влюбляться в тех, с кем невозможно быть вместе. Может быть, в будущем меня ждет еще много встреч с этими недостижимыми и несбыточными людьми. И мне предстоит вновь и вновь переживать эту несбыточность.

Но, наверное, именно этого я и заслуживаю. Хотя нет. Это будет еще хорошо. Я заслуживаю гораздо худшего.

Тоби спал на диване в гостиной. Мы наблюдали за ним всю ночь, мы вчетвером: настоящая Грета и настоящая я, нарисованная Грета и нарисованная я. Он спал, укрытый всеми нашими одеялами — одеялами с радугами, воздушными шарами и Холли Хобби в соломенной шляпе с лентами. Он спал, а мы берегли его сон.

Грета меня дождалась. Она ничего не сказала, увидев, что я не одна. Просто кивнула, давая мне знать, что она все понимает. Мы и потом почти не разговаривали, просто сидели молча, но время от времени Грета тихонечко напевала отрывки из разных песен — любых, приходивших ей в голову, — и каждый раз, когда она пела, Тоби слегка улыбался во сне. Наверное, поэтому она и пела. Песни из «Юга Тихого океана», что-то из Джеймса Тейлора и Саймона и Гарфункеля. Она пела тихо, чтобы не разбудить родителей. Я сидела на стуле рядом с диваном и держала ладонь на горячем лбу Тоби. Точно так же, как он сам, может быть, сидел с Финном.

А потом мир начал просыпаться. Когда небо начало светлеть, Грета поплотнее задернула шторы, чтобы в комнату не проник ни единый лучик света. Но даже без света уже было ясно, что начинается новый день. Хлопали дверцы машин. Шины скрипели по гравию. У родителей включился радиобудильник, серьезный голос диктора на радио «В курсе дел». Только новости. Без перерывов. Нам было слышно, как закрылась дверь в ванную, потом открылась. На лестнице раздались шаги.

— Давай я… — предложила было Грета.

— Нет. — Я покачала головой и пододвинула стул еще ближе к Тоби. Я хотела, чтобы все было ясно и честно. Хотела, чтобы мама увидела, как я сижу, держа руку на голове Тоби.

И она увидела. Остановилась у подножия лестницы и прищурилась, вглядываясь в сумрак.

— Джун?

И больше она ничего не сказала. Посмотрела на Тоби, потом — на Грету, и что тут было говорить? Все было и так понятно. Мама прижала ладонь ко рту, развернулась и побежала обратно наверх, за папой.

А потом мы говорили много и долго. Мама с папой, конечно, сердились и наговорили немало обидного. Но в основном задавали вопросы, и когда я все им рассказала, они все-таки поняли, что Тоби был моим другом.

Когда все было сказано, мы еще долго сидели молча, все вчетвером. В напряженной хрупкой тишине, какая бывает только в церквях и библиотеках. В такой тишине, которую все очень стараются не нарушать. Мы наблюдали, как поднимается и опускается грудь Тоби, и это было единственное подтверждение того, что он еще жив.

Первой поднялась мама. Она подошла к дивану, опустилась на колени и положила ладонь на лоб Тоби. Я смотрела, как она ведет рукой по его мягким, как пух, волосам. И хотя мама стояла ко мне спиной, мне показалось, я слышала, как она прошептала: «Прости». Мне очень хочется верить, что я это слышала. Мне надо было знать, что мама понимает: в том, что случилось, есть и ее вина. Что наша ревность, зависть и злость — это тоже болезнь. Точно такая же, как СПИД.

В конце концов Грета с папой ушли, и мы с мамой остались вдвоем. Мы с ней вдвоем над неподвижным телом Тоби. Когда он перестал дышать, мама протянула руку и положила ее мне на плечо. Так закончилась история еще одного человека.

В тот же день, но уже поздно вечером — гораздо позже того, как тело Тоби забрали и увезли, — когда все уже спали, я увидела кое-что, о чем рассказала только Грете. Мне не спалось, и я спустилась в гостиную. Даже не знаю зачем. В гостиной было темно, только на столике рядом с камином горела лампа. Мама стояла на стуле перед портретом. В одной руке у нее была тонкая кисточка, а в другой — пластмассовая крышка от коробки с мороженым, которую она использовала как палитру. Застыв на месте, я наблюдала, как мама окунула кисточку в краску и, прежде чем коснуться кистью холста, слегка наклонила голову набок, внимательно глядя на портрет. Точно так же, как делал Финн. Я смотрела и не верила своим глазам: мама сама разрисовывала портрет! Проснувшись утром, я сразу спустилась в гостиную. Посмотреть, что она нарисовала. У меня на шее теперь появилось затейливое серебряное ожерелье. А на пальце у Греты — серебряный перстень с камнем, ее талисманом.

Иногда я говорю себе, что это не так уж и страшно. Стать невольным убийцей того, кто все равно уже умирал. Убить человека, который и так был почти мертв. Я пытаюсь себя убедить, но у меня ничего не выходит. Два месяца — это шестьдесят дней, 1440 часов, 86 400 минут. Я украла у Тоби миллионы минут. У Тоби и у себя самой. Вот к чему это привело. Мои родители считают Тоби убийцей, но они никогда не узнают обо мне. Никогда даже не заподозрят, что настоящий убийца живет рядом с ними, в их доме. Неважно, что Тоби меня простил. Что он ушел без единой плохой мысли обо мне. Что мы расстались добрыми друзьями. Это ничего не меняет. Черные пуговицы навсегда вбиты мне в сердце. Я буду носить их в себе всю жизнь.

Но помимо этого в моем сердце есть знание, что я все-таки выполнила обещание и позаботилась о Тоби. Я оставалась с ним до конца, и ему не было одиноко, когда он уходил. Финн хотел, чтобы все было именно так. И иногда, когда нет больше сил грустить, я говорю себе, что одно почти стоит другого. Наверное.

Единственное, что я знаю наверняка: у меня больше нет моей суперспособности. Мое твердое сердце разбито, и я снова стала обыкновенной. У меня нет друзей. Ни одного. Если раньше я думала, что, может быть, стану сокольничим, то теперь уже не сомневаюсь. Потому что мне нужно раскрыть секрет. Мне нужно понять, что делать, чтобы все возвращалось ко мне вместо того, чтобы всегда уноситься прочь.

Согласно завещанию Финна, после смерти Тоби все их имущество переходит к нам с Гретой. В том числе и квартира в Нью-Йорке. Иногда я представляю, как сложится наша жизнь в будущем. Каждая пойдет своей дорогой. Университеты, мужья и дети. Может быть, мы будем жить далеко друг от друга. В разных концах страны или вообще в разных странах. На разных континентах. А потом, еще очень не скоро, мы обе состаримся и превратимся в согбенных старушек в очках и вязаных шалях. И мне представляется, что все эти годы, которые нам предстоит прожить, мы будем время от времени возвращаться в квартиру Финна. В наше тайное место. Место, которое Финн и Тоби оставили нам.

Но та волшебная комната в подвале — она всегда будет только моей. Среди вещей Тоби я нашла фотографию, где мы с ним сняты в елизаветинских костюмах. Я вставила ее в рамку и повесила на стене в подвальной комнате. Я спустилась туда лишь однажды, совсем одна. Но мне не было страшно. Ни капельки. Тоби однажды сказал, что когда они с Финном узнали, что у них СПИД, они отнеслись к этому спокойно. Не убивались, что жить осталось так мало, и не чувствовали себя слабыми и беспомощными. Наоборот. Они почувствовали себя всемогущими. Как будто ничто не могло их задеть и испортить им жизнь. Может быть, что-то от такого отношения к жизни передалось и мне, потому что, когда я шла по коридору в подвале, мимо тех жутких матрасов и темных ниш, я вообще ничего не боялась. Я чувствовала себя сильной и неуязвимой. И не было в мире такой силы, которая могла бы меня одолеть.

У Тоби не было похорон. Он сам не хотел, чтобы его хоронили в земле. Как-то раз он сказал мне — как бы в шутку: «Я как-то не вижу себя в гробу». Не помню точно, что на это ответила. Может быть, что не вижу его и пеплом, развеянным по ветру. Что-то вроде того.

Все это время я думала, где сейчас пепел Финна. И когда спросила у мамы уже в сто первый раз, она наконец призналась, что забрала его себе. Он хранится у нее в шкафу на самой верхней полке. В красивой урне из полированного дерева. Я представила себе, как по ночам, когда все уже спят, мама берет эту урну и проводит рукой на ее гладкому боку. Как она шепчет, что очень сожалеет, что относилась к Тоби так зло и неприязненно. Что очень жалеет, что все так получилось. Я представляла себе все это, потому что мне очень хотелось думать, что так и есть. Мне нужно было поверить: мама сделала то, что она сделала, из-за любви. Потому что, если из-за любви, я смогла бы это понять. И простить. Это дало бы надежду, что когда-нибудь я, возможно, сумею простить и себя.

Тело Тоби кремировали, и я придумала, что можно сделать, чтобы Тоби вернулся к Финну. Пусть в крематории вскроют урну с пеплом Финна и пепел Тоби поместят туда же. Я боялась, что мама будет категорически против, но она согласилась. Сказала, что я хорошо придумала. Что это — самое меньшее, что мы можем сделать для Тоби. Мы — то есть я и она. И когда все было сделано, мне полегчало. Хотя бы раз в жизни я смогла сделать что-то как надо.

Теперь, когда я бываю в лесу, я всегда прихожу на поляну с кленом. Бегу туда со всех ног, как, наверное, бежал Тоби в ту грозовую субботнюю ночь. А когда прибегаю на место, начинаю внимательно осматривать землю. Может быть, там отыщется ключ к разгадке? Может быть, я найду в траве кусочек клубничной жвачки, или размокший коробок спичек, или пуговицу, оторвавшуюся от большого серого пальто? Может, под кучей опавших листьев я найду и себя? Не эту себя, а ту девочку в платье от «Gunne Sax» с молнией, не сходящейся на спине. Девочку в лучших в мире сапогах. А вдруг она прячется где-то здесь? Вдруг она плачет? Потому что, если я ее найду, она точно заплачет. Ее слезы расскажут о том, что она теперь знает. Прошлое, настоящее и будущее едины. И отсюда уже никуда не уйти. Дом — это дом.

66

В субботу утром вся наша семья собралась в гостиной. Мы ждали человека из музея. Когда в дверь позвонили, мама поднялась с дивана и посмотрела на нас.

— Только не надо устраивать сцен, — сказала она, повернувшись ко мне.

— Что? — Я изобразила невинный вид, типа «у меня и в мыслях такого не было».

— Никаких негодующих замечаний и никаких сцен, понятно? Тут и так есть от чего со стыда сгореть.

В этом я была с ней согласна. Конфуз вышел изрядный. Когда сотрудник музея Уитни приехал смотреть на портрет в первый раз, дома были только мы с мамой и Гретой. Похоже, мы ожидали увидеть типичного человека искусства — милого, непринужденного и приятного в общении, — но он оказался отнюдь не богемным персонажем. Он был больше похож на армейского чиновника, чем на кого-то, связанного с искусством. Короткая стрижка почти под ноль, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Черный портфель-«дипломат». Как и предвидела мама, сотрудник музея решил, что мы все больные на голову. Он сказал, что его привело в ужас и крайне возмутило то, что мы сделали с картиной. Он повторил это три или четыре раза, сердито хмурясь. Было заметно, что он запугал даже маму, потому что она забыла предложить ему кофе, а она никогда не забывает о законах вежливости. Он стоял перед портретом и с мрачным видом его рассматривал. Потом достал из портфеля планшет, на котором был закреплен желтый линованный блокнот, и принялся что-то писать. Несколько раз он подходил совсем близко к портрету, потом отступал назад или в сторону и при этом, не переставая, строчил у себя в блокноте.

Я была не уверена, понимает он или нет, что это наш с Гретой портрет. Что девочки, изображенные на картине, стоят рядом с ним, у него за спиной. Я хотела об этом сказать, но чем дольше он смотрел на портрет, тем больше я на него злилась. Как он смеет разглядывать нас вот так? Кто дал ему право раздирать нас на части глазами? Финн провел столько часов за мольбертом, пытаясь изобразить нас правильно. Потому что он нас любил. И хотел сделать что-то хорошее для нас. Но вся любовь Финна не значила вообще ничего для этого дядьки из Уитни. Это было очевидно. Он смотрел на нас, как на какие-то опытные экземпляры. Как на какие-то образцы. Все смотрел и смотрел, и мне вдруг захотелось нас защитить. Защитить нас и Финна.

Я встала с дивана.

— Вы уже насмотрелись? — спросила я, уперев руки в бока. Я думала, мама мне сейчас скажет, что не надо грубить. Что надо быть вежливой и терпеливой. Я посмотрела на нее, но, вместо того чтобы сделать мне замечание, она тоже встала.

— Да, — сказала она. — Думаю, вы уже все рассмотрели.

А потом Грета тоже поднялась на ноги, правда, она ничего не сказала.

Дядька из музея обвел нас троих острым, оценивающим взглядом, и я подумала: интересно, он всегда и на все смотрит так же, или только мы удостоились такой чести? Чуть погодя он кивнул.

— Хорошо. Давайте обсудим условия. — Он указал на стул. — Можно присесть?

— Да, разумеется, — сказала мама.

Мы тоже сели и стали слушать.

Он снова сказал нам, какой это стыд и позор, что картине «был нанесен такой ущерб». Он употреблял самые разные слова, в том числе «вандализм» и «кощунство», и вся наша удаль, и весь наш боевой задор очень скоро сошли на нет. Когда дядька из музея решил, что мы осознали всю степень своего ничтожества, он объявил, что знает хорошего реставратора, который сумеет очистить картину от скверны.

— Работа будет стоить недешево, — сказал он, — но реставрация категорически необходима. И скажите спасибо, что тут еще можно что-то исправить.

Мы только молча кивнули. Он говорил еще долго, и в конце концов мы разрешили ему забрать картину в музей. Он сказал, что вернет ее через месяц.

Как только он вышел за дверь, все чувства, которые мы подавляли в себе, вмиг прорвались наружу, и мы все втроем громко расхохотались. Но на стене над камином осталась большое пустое пространство, и это было совсем не смешно.

И вот теперь музейный дядька вернулся с портретом.

— Хорошо, я ни слова ему не скажу. Обещаю, — сказала я маме.

Дядька выглядел точно так же, как в первый раз. Мне представился целый шкаф, полный накрахмаленных белых рубашек. После обмена любезностями и кофе, о котором мама на этот раз не забыла, сотрудник музея положил портрет на кухонный стол. Портрет был завернут в несколько слоев пупырчатой пленки, и я подумала, что этого дядьку наверняка хватил бы удар, если бы он увидел, как хранятся картины Финна в подвале. Без всякой защитной обертки, сваленные друг на друга. Подумав об этом, я улыбнулась. Потому что музейный дядька никогда этого не увидит. И никто не увидит. Никто никогда не узнает.

В этот раз папа тоже был дома, и мы все вчетвером наблюдали, как музейщик отодрал скотч и принялся разворачивать пленку.

— Думаю, вы согласитесь, что реставратор проделал очень качественную работу, — сказал он.

И тут нельзя было не согласиться. Все, что мы сделали с картиной — пуговицы, череп, губы, позолоченные волосы и ногти, — исчезло, словно по волшебству. Портрет снова стал точно таким же, каким его отдал нам Финн.

Вернее, почти таким же. Я заметила, что две детали, которые добавила мама — ожерелье и перстень, — остались на месте. Вот как классно она рисует. Так классно, что даже маститый искусствовед не смог отличить ее руку от руки Финна. И теперь она навсегда станет частью портрета. Я внимательно наблюдала за мамой, но ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Я хотела поймать ее взгляд — чтобы она поняла, что мне все известно, — но решила, что лучше не стоит. Каждому нужно верить, что у него есть свои тайны.

Родители кивали с довольным видом. Грета, похоже, тоже осталась довольна. И только мне было грустно, что все наши вклады в портрет сгинули без следа. Но я не сказала об этом. Меня бы точно не поняли. К тому же я обещала маме, что не буду устраивать сцен.

Родители снова и снова благодарили музейщика, и хотя он кивал головой, все равно было видно, что его убивает сама мысль, что придется оставить портрет у таких недалеких людей, как мы. Но ничего другого ему не оставалось.

Портрет снова повесили над камином. На прежнее место. Поначалу мы все останавливались перед ним всякий раз, когда проходили мимо, но со временем он перестал привлекать к себе взгляд и слился с фоном нашего дома. С фоном наших жизней.

Но вот что важно: даже после реставрации, стершей все, что было вложено в этот портрет, я все равно знаю, в чем смысл. Я — единственная, кто знает о волке. И я — единственная, кто знает, что если свет упадет на картину под определенным углом в определенное время дня, прямо перед закатом, когда солнечный свет приобретает густой оранжевый оттенок, и если ты точно знаешь, куда смотреть, ты увидишь пять черных пуговиц. Не таких, какими они были раньше — неуклюжими пятнами густой краски. Они будут как тени. Как пять крошечных лунных затмений у меня в сердце.

От автора

Мне греет душу, что в большинстве случаев реальные факты идеально укладывались в мою историю. А там, где они не подходили никак, я позволяла себе подогнать их — как можно более мягко и деликатно, — чтобы они пришлись впору.

Благодарности

Мне невероятно повезло в том, что с самого начала у меня были читатели, в идеальных пропорциях сочетавшие искренность и доброжелательность. Огромное спасибо этим читателям за поддержку и мудрые слова. Спасибо вам, Сара Кроу, Сондра Фридмен, Джулия Уэррел, Джери Хорсмен, Клайв Митчелл и Клэр Блейк.

Спасибо Молли Глик — за то, что вывела «Волков» в большой мир, устроив все как нельзя лучше. Также я хочу выразить благодарность всем остальным сотрудникам «Foundry», особенно Кэти Хэмблин и Стефани Абе, а также Каспиану Деннису из «Abner Stein».

Большое спасибо моему редактору Джен Смит. Спасибо за вдумчивое, проницательное и неизменно доброжелательное отношение к моему произведению. Спасибо и всем остальным замечательным людям, работающим в «Dial Press», — Сьюзан Камил, Ханне Элнан, Катлин Мерфи Лорд и всем-всем-всем, кто работал или будет работать с этой книгой.

Спасибо Дженни Джерас из «Pan Macmillan». Мне повезло, что с моей книгой работали два превосходных редактора! Спасибо Джереми Треватану, Эллен Вуд, Мишел Кирк, Хлое Хейли и всем сотрудникам «Macmillan» за вдохновение и поддержку. Спасибо всем членам «Товарищества начинающих писателей», и особенно Кейт Паллингер и Кандиду Кларку, которые выдвинули меня на премию «Новые литературные имена». Спасибо Джудит Мэрри, чей своевременный отзыв помог мне правильно организовать работу над книгой.

Спасибо Художественному совету Англии, от которого я получила грант на написание большого романа. Благодаря этому гранту и родился первый, черновой вариант «Волков».

Огромное спасибо моим родным и друзьям, которые всегда были рядом, несмотря на разделявшие нас расстояния. Спасибо вам, мама и папа, Венди и Джош, Синди, Ширли, Кристина, Линн, Дилис, Майк, Стивен и Айрин.

Также хочу отдать дань уважения памяти Геда Стюарта.

И самое главное, я хочу обратиться к Крису. Ты ни капельки не сомневался, что у меня все получится. Спасибо тебе за поддержку и веру в меня. Без тебя мне бы не справиться!

Примечания

1

4H — американская молодежная организация, созданная для того, чтобы помогать молодым людям осваивать знания и навыки, которые пригодятся им в жизни. Сокращение 4H происходит от английских слов, обозначающих целостное развитие личности: head — голова, hands — руки, heart — сердце и health — здоровье. Голова нужна для ясного мышления, руки — для активной работы, сердце — для глубокого понимания, а здоровье — нужно всегда.

2

Американка, прославившаяся меткой стрельбой на представлениях Баффало Билла «Дикий Запад» (1860–1926).

3

Мелодрама, снятая по одноименному роману Э. М. Форстера (Великобритания, 1985).

4

Историческая драма о жизни Джейн Грей, внучатой племянницы короля Генриха VIII (Великобритания, 1986).

5

Имеется в виду старинная австралийская песня «Вальсируя с Матильдой» (Waltzing Matilda, англ.). Причем в тексте речь идет не о женщине, а о мешке бездомного скитальца (swagman); то есть «вальс с Матильдой» — это путешествие с узелком, который бьет бродягу по спине на каждом шагу. Песня считается неофициальным гимном Австралии.

6

Филадельфийская швея, которая, по преданию, сшила американский флаг в 1776 году.

Content

Кэрол Рифка Брант
Скажи волкам, что я дома

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

От автора

Благодарности

Примечания