Валерий Махов

Вне закона

© Махов В. В., 2011

© DepositPhotos.com / Сергей Буторин / Vladyslav Starozhylov / Katarzyna Mazurowska, обложка, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть первая

Пролог

На глазах Тумановского изменилась страна. Союз нерушимый вдруг взял и разрушился. То, что раньше казалось надежным, незыблемым, вечным, превратилось в прах и тлен. Какой радостью в детстве была покупка первого черно-белого телевизора «Рекорд-64» в 1966 году! Как радовали развлекательные и политические программы! Ведь до появления в доме телевизора каждый день начинался с боя курантов и гимна, будь он неладен. И только воскресенье начиналось иначе – с музыкальной программы «С добрым утром!». И если имена своих мучителей, ведущих производственной гимнастики, преподавателя Гордеева и пианиста Ларионова, Туман запомнил на всю жизнь, то имена Веры Орловой, Галины Новожиловой, Гуны Голуб и веселого архивариуса из «Доброго утра» из памяти стерлись. И тут телевизор.

Сергей Сергеевич Смирнов. Писатель-фронтовик. Он вел программу «Подвиг». И его за несколько лет сломали.

Вначале он находил героев Отечественной войны, которым по вине «тыловых крыс» не досталось ни орденов, ни медалей, и прямо в студии сообщал, что награда нашла героев. За святые и чистые слезы ветеранов Игорь был благодарен Сергею Сергеевичу Смирнову. Но вдруг он пропал из эфира. А через некоторое время появился снова. Та же студия, та же заставка, тот же Смирнов. Но герои другие. В студии сидели два жирных узбекских хлопкороба, герои соцтруда. И Смирнов, постаревший и погрустневший, рассказывал, что героизм – это не только война, но и мирное строительство. Смотреть на это фарисейство сил не было. И передача вскоре исчезла. Еще был «Клуб кинопутешествий», «Музыкальный киоск» и «Кинопанорама». «Кинопанорама» Алексея Каплера – это отдельная тема.

Алексей Каплер был первым на телевидении, кто оторвал голову от бумажки и обратился к телезрителям как к друзьям. Туман был даже свидетелем одного эфира, когда «ивановские ткачи» в открытом письме упрекали Каплера в том, что он якобы не готовится к встрече с ними, раз не заглядывает в конспект. На что ироничный Каплер сказал: «Ну, представьте себе, что вы пригласили меня в гости, приготовили всякие вкусности, мы по-домашнему расположились в кухне, чтобы поговорить по душам, и тут я достаю заранее приготовленные конспекты и начинаю зачитывать план нашего общения! Поймите, я готовлюсь, но так, чтобы вам было со мной интересно. И для этого необязателен суфляж и шпоры».

На Западе громыхнула сексуально-порнографическая революция, о непроходимости которой все время говорили большевики. Хиппи своими цветочными головами прикрыли землю от войны, а Игорь покупал в электричках у слепых фотографии своих кумиров из «Битлз».

В шестом классе мама приобрела для него магнитофон «Яуза-5»… И понеслось. Пленка «тип 2», «тип 4», «тип 6», «тип 10»… Кто сейчас помнит эту маркировку?! Чтобы иметь хотя бы одну неполноценную запись «битлов», Игорь бился два месяца. Песня называлась «Бебилон». Тогда по телевизору очень модными политическими обозревателями были Валентин Зорин и Борис Шрагин. Они по очереди вели программу «Некоронованные короли Америки». Программа шла каждое последнее воскресенье месяца. Музыкальной заставкой для этой программы была не песня первого советского ВИА «Ярославские робяты», певшего о Ереме, который «стал тонуть, Фому за ногу тянуть», а битловский «Бебилон». Два-три месяца переписки, склейки, монтажа – и полная версия битловской песни готова. Ты герой! Еще были программы питерской студии «Горизонт» из цикла «Каким ты станешь, парень?». Да мало ли, что тогда было. Мало. Смертельно, адски мало!

В школе лицемерия, которую Тумановский закончил с отличием, преподавали такие гиганты этого непростого жанра, как Генрих Боровик. Однажды на одной из встреч пытливый Туман замучил избалованного вниманием и славой модного политического журналиста и публициста вопросами о том, как тот пообщался с Керенским. Фигура Керенского была для Игоря интересной и противоречивой. Автор модного в те времена «Интервью в Буэнос-Айресе» неохотно и утомленно рассказывал, как летел с Керенским из Нью-Йорка в Вашингтон и сидел рядом с ним в самолете. Керенский, естественно, узнал Генриха Боровика и сразу же проявил к нему интерес. «Я прямо видел, как его распирало от желания заговорить со мной. Но о чем я мог с ним говорить?» – всем своим видом намекал Боровик. Наконец Керенский собрался с духом и обратился к советскому публицисту:

– Скажите, а меня в России еще помнят?!

– Конечно, помнят, – успокоил тот престарелого авантюриста и отвернулся. Через несколько дней Боровик узнал о его смерти.

Это была первая версия их встречи. Но каково же было удивление Тумана, когда на нескольких разворотах «Литературной газеты» он прочитал о том, как готовились эти встречи. Встреч, как выяснилось, было несколько… Каким интересным, хотя и своеобразным, оказался одноклассник Ленина! Поэтому на первом демократическом съезде, когда Боровик попробовал, как уж умел, защитить советскую власть плюс электрификацию всей страны, интеллектуал и умничка Карякин двумя снайперскими фразами вернул известного журналиста на грешную землю, слегка уставшую от его фарисейства.

Глава 1

Медовая ночь плавно превратилась в не менее медовый день, а тот, в свою очередь, в такую же медовую неделю.

Антон и Лена были по-настоящему счастливы.

Они любили друг друга. И, казалось, этому не будет конца. Подписав рапорта на отпуск, они после свадьбы, не сказав никому ни слова, забились на дачу Голицыных, отключили телефоны и, как будто в первый и последний раз, наслаждались друг другом.

Молодые, сильные, красивые, видевшие так мало радостного и искреннего в жизни, они жадно познавали друг друга и размыкали объятия только по нужде (поесть, поспать, помыться, пообщаться с биде и т. д.).

Секс-игры, которые они придумывали друг для друга, не имели ничего общего с немецкой порнографией, но, тем не менее, были смелыми, нежными, необычными и какими-то чистыми, что ли.

Антон жмурился от удовольствия и любовался Леной. Все в ней было необычно, загадочно даже после разгадки и прекрасно по-настоящему.

Ни красота огромных аквариумов, ни хриплое потрескивание камина не доставляли ему столько радости, сколько возможность часами смотреть на это стройное, родное, такое желанное и такое совершенное тело.

Любовно ухоженный и необычно подстриженный газон, перламутрово-розовая влажность холодных губ, безумная матовость раскосых, моментально набухающих от любого прикосновения сосков, плоский, потрясающей формы живот с маленькой загадочной впадиной, из которой языку так не хотелось обратно в рот. Когда Лена ложилась на живот, линии спины были настолько совершенны, а ямочки на ягодках, которые какой-то скудоумный лишенец назвал ягодицами, настолько соблазнительны, что, думая о попке в целом, Антон терял рассудок окончательно.

А запах! Так пахнуть, как Лена, могла только Коко Шанель в младенческом возрасте. Смесь парного свежего молока и загадочная терпкость нездешних, неземных парфюмов!

Счастье, почему ты не бесконечно? Все бы ничего, но, изгаляясь над своим безрадостным прошлым и придумывая все новые и новые пиры для души и тела, Лена заказала пиццу и включила на минуту телефон.

Моментально позвонил Кротов.

– Вы что там, молодые, совсем с ума сошли?! Можно быть счастливыми, но нельзя быть безумными! Джульетта, дай трубку Ромео или тому, что от него осталось!

И в эту минуту Лена поняла, что желанная сицилийская пицца превратилась в пуританскую иерусалимскую мацу.

– Антон, это Крот, на, поговори, но сразу предупреждаю, что раньше чем через год я из этой постели не встану!

Антон нехотя взял трубку, в душе проклиная все виды современной связи, кроме безопасного секса.

– Привет, персональный пенсионер районного значения, – не очень радушно поздоровался Антон.

– А вот и не угадал, мой изнывающий половой истомой на законном основании друг! В свете последних решений генерал, узнав о вашей свадьбе, понял, что для розыска вы уже умерли, а для следствия еще не родились. Он постирал все лампасы, ползая на коленях, но все же уговорил меня еще годик послужить. Так что рапортом своим я подтерся и уже неделю обмываю твое освобождение, вашу свадьбу и свое решение. А вы – свиньи, превращающие верного друга в алкоголика.

– Это каким же образом? – возмутился было Антон.

– Он еще, сука, спрашивает! Друзья напиваются вместе. А алкаши – в одиночестве, – с фальшивой тоской заблажил в трубку Крот.

Антон вдруг отчетливо понял, что так просто теперь от Крота не отделаться, и, дабы не быть свиньей, гостеприимно прохрюкал в трубку, чтобы Крот приезжал на дачу.

Надо ли говорить, что уже через пару часов возле дачи вонял и кряхтел дежурный УАЗик.

Смущенная Лена и проклявший свое невольное гостеприимство Антон встречали Дубцова, Костромина и Кротова.

Сержант-водитель отказался и быстро уехал.

Гости достали добытые честным трудом коммерческие закуски и питье.

Все расположились в большой столовой, где гостеприимно горел камин, в больших аквариумах золотые рыбки неторопливо и снобистски поддерживали на очень высоком плаву авторитет и имидж хозяев, которые еще совсем недавно были так счастливы здесь.

В этот вечер все много пили, ели и громко, перебивая друг друга, разговаривали. И как бы ни старались помалкивать о работе, все равно так или иначе к ней возвращались.

Главной темой был маньяк-педофил, за три дня совершивший три нападения на детей. Антон старался не слушать, а Лена, наоборот, была задумчива, сосредоточенна, внимательна. Когда глубокой ночью гости разъехались и Антон снова захотел секса, Лена в первый раз ласково, но настойчиво отказала, сославшись на головную боль.

Ох уж эта женская голова! Она всегда болит как по заказу, не вовремя.

Антон обиделся и заснул, а Лена долго еще лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию, и, глядя в потолок, думала о чем-то далеком, своем, страшном.

Глава 2

Ленина стажировка заканчивалась, естественно, назначением в убойный отдел на должность оперуполномоченного. И, к огромному удивлению коллег по работе, Антон, ставший после смерти отца и брата единственным, кроме матери, наследником всех активов в виде движимого и недвижимого и пассивов (в плане репутации), тоже вышел на работу в родной отдел. Мент – это не профессия, это диагноз.

На первом же совещании у Дубцова стало ясно, что все мелко и ничтожно по сравнению с педофилом-маньяком.

Общественное мнение пока удавалось сдерживать, так как убитые дети, мальчики девяти, десяти и одиннадцати лет, оказались беспризорными. Они попрошайничали и были известными токсикоманами. Но от этого их жизни не считались менее ценными. Маньяка нужно было найти и обезвредить.

Дубцов просил оперов напрячь всю свою агентуру, а Лену – хорошо поработать с базой данных, проверить, нет ли там отпечатков пальцев, анализов спермы или слюны педофила.

Антон обзвонил своих верных невидимок и от одного приблатненного рэкетира узнал одну интересную деталь.

Дело в том, что трупы детей обнаружили в подвалах жилых домов. А рэкетир сообщил, что беспризорники говорили, будто перед тем, как пропадали пацаны, там видели ментов, которые якобы проводили облавы на «труболетов».

Антон быстро обзвонил соответствующие службы и выяснил, что в эти дни никаких мероприятий не проводилось. «Так, так, так… Уже теплее», – подумал Антон, постепенно заводясь.

Глава 3

– Елена Сергеевна? – Голос в трубке, мягкий и вкрадчивый, явно принадлежал пожилому человеку. Определитель номера, естественно, не сработал. – Я не ошибся?

– Даже если предположить, что вы не ошиблись, я не верю в любовь с первого звонка. А поскольку вам повезло и ваш номер не высветился, у вас есть шанс выйти из этой истории целым и невредимым. Поэтому забудьте мой телефон, а свои предложения засуньте себе в жопу, если, конечно, ваши геморройные шишки позволят вам эту процедуру.

Закончив свой элегантный словесный спич на этой мажорной ноте, Лена нажала кнопку отбоя и бросила мобилу в шахту бездонной женской сумочки, куда, казалось бы, можно было сбросить молодогвардейцев без ущерба для их здоровья и Лениной репутации.

«Не родись красивой, не водись с болтливой, не возись с сопливой», – пронеслось в Лениной рыжей голове, но тут новый звонок вернул ее к реальности.

Она довольно долго искала телефон, и, пока нашла, звонок умолк. «Видно, не судьба», – подумала Лена. Но судьба в который раз доказала ей, что Судьба!

Звонок прозвучал снова, и взбешенная Лена заорала в трубку не своим, а чужим голосом:

– Тебе что, старый пердун, получать пенсию надоело?! Так я тебя срочно из дома престарелых в хоспис определю! А оттуда не выписывают, оттуда списывают. Потеряйся, мудак, и не звони мне больше!

– Елена Сергеевна, бросьте ваш агрессивный тон, он не очень гармонирует с вашей ангельской внешностью. А увидеться нам все равно придется. Либо вы сами назначите время и место, либо я вызову вас повесткой. Я лицо официальное. Зовут меня Николай Иванович. Фамилия моя Кузнецов. Я начальник одного из отделов СБУ. Речь в нашей беседе пойдет о вас, об Антоне и о вашей другой, не известной пока никому, кроме меня, жизни. Так что выбор за вами. Либо вы назначите место и время, либо я потеряю к вам интерес и отдам материалы в ОСБ.

Глава 4

Сегодня у братвы оказался удачный день. Вернее, день был, как всегда, сонным, а вот вечер – удачным. На этой узкой и длинной улице имени Квитки-Основьяненко ресторанов стояло больше, чем гуляло прохожих. Поэтому попрошайничать беспризорным было и сытно, и кайфово.

Мишка Шнырь, бойкий десятилетний пацан, прозванный так за безотказность в работе, сегодня настрелял больше сорока гривен, плюс в ресторане имени Полиграфа Полиграфовича его за помощь в борьбе с мусором от пуза накормили картошкой с мясом, вкус которого он, честно говоря, стал уже забывать.

Настроение было благостное. Он удобно развалился на старом продавленном матраце, на котором вчера ночью старшаки впятером так и не смогли удовлетворить Элку-Мокрощелку. Сбросив с себя пятого, сонно засопевшего малолетку, она тоскливо осмотрела пустой спящий подвал и пошла склонять к сожительству ГШС-ный наряд. От матраца пахло пороком. Мишка достал пакет, тюбик с клеем и глубоко втянул воздух. В голове закружились цветные картинки калейдоскопа несбыточного.

То Черное море, то синее небо, то экзотические пальмы. Мишка открыл глаза, чтобы еще раз вдохнуть клей «Момент», и в этот самый миг дверь подвала открылась и на пороге появился мент.

Весь кайф сразу же вылетел из головы, и Мишка понял, что это облава и что следующую ночь он проведет в спецприемнике.

Мент схватил Мишку за горло, но не потащил к выходу, а стал медленно душить. Мишка вспомнил все разговоры о маньяке и вместо того, чтобы орать и сопротивляться, двумя руками схватил маньяка за напряженный член и начал доставать его из штанов.

Мишке уже приходилось удовлетворять разных извращенцев и орально, и анально, но в данный момент речь шла не о заработке и даже не о куске хлеба. Речь шла о его жизни. Он достал из штанов огромный возбужденный член и почувствовал, как ослабла хватка на шее. Ни секунды не мешкая, он опустился на колени и начал быстро и умело делать уроду минет. Когда руки маньяка отпустили горло и схватили голову пацана, чтобы поглубже засунуть орудие пытки в детское нутро, Мишка что было сил стиснул зубы на самом конце ненавистного предмета и, почувствовав вначале, как брызнула кровь, а уже потом услышав вопль, метнулся вон из подвала. Он бежал по освещенным вечерним улицам и радовался тому, что жив.

Трое его знакомых беспризорников были изнасилованы и задушены маньяком, а он, Мишка Шнырь, остался целым и невредимым.

Совсем охренели менты. Уже баб им мало. Малолеток трахают и убивают. Надо валить к тетке на юг.

Глава 5

Порфирий позвонил, как всегда, не вовремя. Но Антон уже был на тропе войны, и даже секс, который в семье Голицыных был священной золоторунной коровой, отошел на второй план. Антон крикнул, чтобы Лена ложилась без него, пристегнул шпоры, вкинул в наплечные ножны табельную шпагу и, оседлав горячего немецкого скакуна, поскакал на встречу с осведомителем.

– Добрый вечер, добрый вечер, милейший Антон Януарьевич. Семейная жизнь вам только на пользу. Остепенились, подобрели. Как говорят ваши подопечные: «Если мент счастлив в браке, все дела его в сраке». Простите за язык улицы.

– Надеюсь, вы меня среди ночи подняли из счастливого, как сами сказали, брака не для того, чтобы обсуждать прелести этого института?! – задираясь, спросил Антон.

– Что вы, что вы, уважаемый Антон Януарьевич! Дело чрезвычайной важности и отлагательств не требует. Относил я давеча корреспонденцию в ЛОМ ЮЖД и видел, как менты с поезда одного мальца сняли. Я его потом покормил и разговорил. Прелюбопытную историю, знаете ли, мальчонка рассказал. Его в подвале, где он, с позволения сказать, жил, чуть один мент, я извиняюсь, не задушил. История, знаете ли, с сексуальным душком. Вам бы с ним пообщаться.

– А где же я с ним пообщаюсь?

– Да он у моей сестры на квартире. Она женщина одинокая, встретила его, как сына. Накормила, искупала, и сейчас он спит.

– Так чего же мы ждем, поехали! – нетерпеливо закричал Антон. – А то он, чего доброго, обчистит старушку и деру даст.

– Экий вы, право слово, нетерпеливый, Антон Януарьевич. Да сестрица моя в ВОХРе всю жизнь прослужила. У нее знак «Ворошиловский стрелок» всех степеней и три почетные грамоты за бдительность. Она бы Штирлица разоблачила, а тут какой-то беспризорник. Поехали, убедитесь сами.

Глава 6

Сестра Порфирия действительно была действующей боевой единицей. Будучи на пенсии, она занималась активной общественной работой. Если бы такие вохровцы охраняли закрома Родины, то страна была бы в порядке.

Антон быстро разбудил сытого и чистого пацана и, попросив Порфирия с сестрой удалиться, начал профессионально, сочувственно, психологически правильно расставляя акценты, вытягивать из жертвы сведения о палаче.

– Меня в детстве тоже один раз изнасиловали и избили, но я кирпичом проломил голову тому, кто это сделал, – вдохновенно врал Антон.

– А я этому мусору конец откусил, – похвастался Мишка.

– Да не ври. Не может быть, чтобы ты навсегда ему отомстил!

– Точно отомстил. Полный рот крови был.

– Может, это была не кровь?

– Да что я, кровь от кончи отличить не могу?! Точно кровь!

Затем, постепенно вытащив все приметы и оставив плитку шоколада, Антон быстро уехал.

В машине, по дороге к Порфирию домой, Антон примерял полученные от мальца приметы на всех знакомых ментов, но ни один не подходил. Одно было ясно: оборотень – Антон не сомневался, что маньяк – либо действующий, либо бывший мент, – сам не остановится. И второе. Ментовская форма давала ему преимущество, внушая жертвам доверие и страх. Эх, жаль, что нельзя, как в «Семнадцати мгновениях…», негласно проверить слюну или сперму всех сотрудников управления. Зато через того же Яковцова можно по-тихому проверить все травмпункты и отделения хирургии по поводу специфической «производственной» травмы.

Высадив Порфирия, Антон созвонился с профессором Яковцовым и с еще несколькими местными эскулапами, занимающимися частной практикой.

Результат выскочил на другой день. Один из хирургов сообщил Антону, что его коллега буквально вчера прооперировал бедолагу, которому проститутка в экстазе откусила конец.

Антон поехал в больницу и обнаружил там огромного детину в коматозном состоянии.

Выставив у палаты охрану, Антон отправил на срочную экспертизу анализы Хрякова Петра Ивановича, бывшего сержанта патрульно-постовой службы, уволенного недавно за злоупотребление служебным положением.

Экспресс-анализ показал, что кровь, слюна и сперма, взятые у Хрякова, идентичны тем, что были обнаружены на телах и одежде трех несчастных детей.

Прямо из лаборатории Антон поехал в больницу, но по телефону его вызвал Дубцов и приказал срочно ехать в отдел.

Антон ничего хорошего от этих срочных вызовов не ждал, но, тем не менее, изменил маршрут и поехал в отдел. В отделе шло совещание в присутствии начальников всех служб и самого Потапова. Рядом с ним сидел очень важный чин из управления.

Этот чиновник по кличке Мехлис, Михайлов Михаил Михайлович, оперативной работой никогда не занимался. Всю жизнь продурковал в замполитах. И теперь тоже следил за нравами и наклонностями личного состава.

Распахнув большой красный альбом, он прислушивался к докладам начальников служб и делал у себя какие-то пометки.

Антон извинился и попросил разрешения присут ствовать. Мехлис поднял голову и, обращаясь к Потапову, спросил:

– А почему это звезды розыска так высоко зазвездились, что позволяют себе опаздывать на совещание к руководству?!

Потапов, привыкший задавать вопросы, а не отвечать, нервно заерзал.

– Виноват, товарищ полковник. Но привычка раскрывать преступления, а не протирать галифе в президиумах часто подводит. Вот и сегодня раскрыл очередного маньяка, а на совещание опоздал, – сказал Антон.

– Капитан Голицын, что вы себе позволяете?! Вы как разговариваете со старшим по должности и званию?! Преступления раскрываются всем аппаратом управления, а не одним зарвавшимся хвастуном. Даже буфетчица, кормящая личный состав, вносит свою посильную лепту в процент раскрываемости. Даже уборщица, и та вносит!

– Да, товарищ полковник, только пули летят не в замполитов, не в уборщиц и буфетчиц, а в оперов.

– Ваша нелюбовь к дисциплине и любой идеологии всем хорошо известна. Этот спор бесполезен. Вас уже поздно воспитывать. А вот наказать еще не поздно.

– Впрочем, как и поощрить, – присаживаясь, вполголоса заметил Голицын.

– Разрешите продолжить? – спросил ранее докладывавший Дубцов. – Итак, бывший сотрудник Хряков, нанеся скальпелем несколько ударов сержанту Гусейнову и завладев его табельным оружием, скрылся из больницы.

Антона прошиб холодный пот. Хряков, когда Антон уезжал, был почти в коме. Бредил, бормотал что-то бессвязное.

Вечер, как говорили классики, переставал быть томным. На свободе оставался маньяк-убийца, вооруженный и злой на весь мир.

– Какие меры предприняты для задержания Хрякова? – осведомился Мехлис.

– Возле дома выставлено наружное наблюдение. Во всех местах его возможного появления работает наружка. Всем постам ГАИ и ППС розданы его фотографии и приметы. Все врачи предупреждены об ответственности за недонесение. Сегодня по всем каналам будет показан его портрет с обращением к населению.

– Еще какие соображения?

– Нужно объявить награду за любые сведения о нем. Большую награду. Скажем, сто тысяч гривен, – предложил Кротов.

– А где управление возьмет эти деньги? – спросил Мехлис.

– Обещать – это еще не жениться, – объяснил свое жизненное кредо Кротов.

– Все. Все свободны, – подытожил Потапов. – Дело чести – задержать этого оборотня.

Глава 7

Кузнецовым Николаем Ивановичем оказался пожилой, без определенного возраста и запоминающейся внешности мужчина. На нем был дорогой, сшитый далеко за пределами нашей родины костюм. Манера держаться и разговаривать выдавала в нем человека, много лет привыкшего только приказывать. Прекрасная речь, хорошо поставленный голос – всего этого так не хватало в потомственном аристократе Голицыне…

Они встретились, как старые друзья после долгой разлуки. Лена взяла его под руку, и они сели на электричку. Проехав и поговорив ни о чем три остановки, вышли и пешком направились в элитный дачный поселок.

Дача Николая Ивановича с виду была скромным двухэтажным коттеджем. Но, будучи дорого и богато отделанным внутри, особняк словно возвращал хозяину все недополученные им в электричке уважение и восторг!

Лена устроилась в удобном кресле напротив большого плазменного телевизора и с волнением приготовилась либо к банальному шантажу, либо к комитетской вербовке. Для себя она уже приняла решение и, внутренне успокоившись, большими чистыми глазами смотрела на приговоренного даже с некоторым сочувствием.

– Итак, вербовка или шантаж, уважаемый Николай Иванович? Если вербовка, то ее цель? Если шантаж, то секс или деньги?

– Что вы, что вы, уважаемая Елена Сергеевна! Ни то, ни другое. Дело в том, что я разрабатываю вас уже давно. Знаю историю вашей жизни, историю дневника вашей матушки. И те страшные последствия, которые наступили – а мы все ходим под Богом – для «героев» дневника. Вначале я это делал из чисто профессионального интереса для того, чтобы взять вас с поличным и привязать хоть к одному из эпизодов. Но вы так увлекли меня своей тонкой работой, что я даже залюбовался некоторыми нюансами. Со временем мне в голову пришли определенные мысли, которыми я хочу поделиться с вами. Дело в том, что у меня, как и у вас, обостренное чувство справедливости. И, кроме личных мотивов (об этом после), у меня еще масса причин ненавидеть зло. Но меч в руках слепой и уставшей женщины давно затупился, а на весах правосудия уже много лет взвешиваются не правда и ложь, а количество взяток. При таком качестве правосудия за деньги легко можно оправдать убийцу и маньяка, педофила и людоеда.

– Николай Иванович, я много слышала о так называемой «Белой стреле». Уж не знаю, что вы там обо мне нарыли? Контора глубокого бурения роет, конечно, глубоко, но романтика народного мстителя, этакой Никиты в робингудовских ботфортах, меня не прельщает. Я замужняя женщина. Люблю своего мужа и своих будущих детей. Поэтому, если речь идет о деньгах и сумма приемлема, я согласна. Если речь идет о сексе, то давайте это обсуждать при условии, что секс будет одноразовый и безопасный. А «Белая стрела» или «Красная бригада» меня не интересуют.

– Елена Сергеевна, давайте не будем столь категоричны. Аргументы, которые я приведу в защиту своей позиции, столь убедительны, что вы, как человек умный, примете мое предложение. Ни о каких деньгах речи быть не может, я достаточно обеспеченный человек. Секс – это производное любви, а без нее – это скотство. Я люблю вас, как дочь, – значит, секс исключен. Если вы думаете о последнем доводе королев, давайте обсудим и это. Последний довод королей – это пушки. А королев? Что касается королев, Леночка, то это яд. Если вы намерены поступить со мной так же, как с героями ваших прежних похождений, то выбросьте это из головы. Я подстраховался. И хватит танцев. Я устал. Либо вы говорите «да» и мы продолжаем, либо «нет» – и каждый идет своей дорогой. Времени на раздумья нет. Итак, да или нет?!

– Да!

– Громче!

– Да!

Глава 8

Новый начальник тюрьмы Граченко по кличке Грач, в отличие от своего предшественника Курочки, который по зернышку склевал на говно активы и рассовал по карманам все, что только можно, был человеком осмотрительным и рассудительным. Он не лез в оперские и режимные разборки, а просто назначил операм и режимникам тариф. И если кто-то не укладывался, то наказывал, а если перевыполнял – поощрял. Единственной слабостью Грача были бабы. Но это здоровое увлечение воспринималось скорее как плюс, а не минус. После Курочкиного беспредела произвол Грача был мягким и ненавязчивым. Из трех пресс-хат на каждом корпусе он оставил по одной, да и те были больше страшилками, чем реалиями.

Короче, при Граче тюрьма вздохнула и зажила своей обычной ночной неспокойной жизнью. И вопросы решались, и зеки были довольны.

Только сын Грача, безумно любивший своего отца и во всем бравший с него пример, не обратил внимания на одно странное обстоятельство. Его любимая и обожаемая жена стала как-то странно к нему относиться. Работая в той же системе, что и отец, он, будучи замполитом, все время проводил на зоне и не заметил, как родной отец, бросив мать, стал жить со своей невесткой, его, сына, женой. Когда в один ужасный день сын застал жену в постели отца, он чуть не застрелился, потом чуть не сошел с ума, а позже крепко запил. Но горе было так глубоко, что залить его водкой оказалось невозможно. Бедный парень одним движением перечеркнул свое прошлое, в котором остались и горячо любимая жена, и обожаемый отец.

Вот такие шекспировские страсти кипели на Прохладной Горе.

Глава 9

– Итак, Лена! Вернемся к нашим баранам и их верным и преданным баранессам. Вначале немного о себе. Всю свою жизнь я честно служил системе и горжусь этим. Своей семьи у меня не было, и семью сестры я считал своей семьей. Сестру, ее мужа и моих несовершеннолетних племянника и племянницу зарезали и сожгли. Банда залетных гастролеров-гастарбайтеров. Они работали на соседней даче. А мои их подкармливали. Хозяин соседней дачи задерживал зарплату, они же на Новый год хотели ехать в свою Молдавию. Работодатель уехал за границу, а семья сестры была дома. Муж сестры был известным в городе коммерсантом. Ночью пять молдавских строителей ворвались в дом. Молотками убили мужа моей сестры. Потом на глазах у матери убили сына. Потом, изнасиловав всем сходом тринадцатилетнюю дочь, убили и мать, и дочь. После чего, забрав три тысячи долларов – все, что было в доме, – подожгли дом. Их поймали, они признались только в ограблении, а насилие, убийство и поджог отрицали. Им дали от трех до шести лет.

У меня тяжелое и, главное, неизлечимое заболевание. Мне осталось жить не больше года. Я хочу уйти уверенным, что невинные души моих родных отмщены и спокойны. Кроме того, я хочу, чтобы с лица земли исчезли еще несколько уродов, но об этом в другой раз. Мне понравилось то, с каким изяществом вы избавляли землю от тех, кто причинил вам боль. Самое приятное чувство – не мне вам рассказывать – это ее величество месть. Вот ему, этому чувству, мы и послужим. Я – со своими большими оперативными и финансовыми возможностями, и вы – со своим опытом, умом и красотой.

Глава 10

Николай Иванович Кузнецов сказал Лене только часть правды. Он скрыл от нее, что это он через подставных лиц нанял пятерке убийц и насильников самых дорогих адвокатов и их усилиями практически развалил всю работу следствия. Это он, а точнее, его деньги повлияли на столь гуманный приговор.

Он боялся, что, пока эти уроды будут сидеть, рак уложит его в могилу. А он не мог умереть, не завершив некоторые свои дела.

И Лена в этом плане была для него просто незаменима.

Разрабатывая Лену, он, естественно, присматривался и к Антону. В идеале можно было бы создать что-нибудь наподобие тандема «Бонни и Клайд». Была ли «Белая стрела», не было ли ее, толком так никто и не знал. Но стоило одному грузинскому авторитету сказать на сходке о том, что у генерала Рушайло тоже есть дети, как его тут же убили при выходе из бани. Вот такие «совпадения» бывали в Москве.

В конторе, которой Кузнецов отдал всю жизнь, с незапамятных времен работал отдел зачистки. Опытные ликвидаторы устраняли врагов социализма во всем мире. Одного болгарского диссидента случайно укололи зонтиком на лондонском мосту. Другому, украинскому националисту, подсунули «заряженные» конфеты. Третьему, апологету Октябрьской революции, ледорубом разрубили его гениально-кровавую голову и т. д.

В ремиксе на фильм «Место встречи изменить нельзя», ленте «Ликвидация», маршал Победы Жуков, отлученный Сталиным от большого пирога, на своем маленьком черноморском бисквите – Одессе – решил бороться с преступностью ее же бандитскими методами, попросту отстреливая всех и каждого. С точки зрения ленинско-большевистского учения, методика – «правильная, потому что верная». Ну а то, что под пули ночных стрелков попадали невинные, так это для маршала, привыкшего бросать миллионы на смерть, было сущим пустяком.

Насколько все это соответствовало реальности, неизвестно. Николай Иванович решил действовать тоньше и изящнее. Все силы и средства у него для этого были. Не хватало только верных и преданных помощников. Но с появлением Лены и Антона и эта проблема становилась решаемой. Что ж, цели поставлены, планы намечены. За работу, товарищи!

Глава 11

Один древний дурно воспитанный философ, живший в бочке и бродивший в поисках человека с факелом средь бела дня, как-то умудрился нахамить даже Александру Македонскому. Когда покоритель мира, стоя у скверно пахнущей бочки, сказал философу: «Проси что хочешь!», тот, недолго думая, попросил великого завоевателя отойти и не загораживать ему солнце.

Мудрый завоеватель великодушно простил хамство блаженного философа, дав тем самым повод усомниться, кто из двоих – Диоген, похожий на свихнувшегося Платона, или Македонский – был на самом деле философом.

Так думал Антон, глядя на часы в ожидании Лены.

Последнее время с ней явно что-то происходило. Но вот что? Антон не боялся тупорылых люмпенских измен типа: «Что это за кума, что под кумом не была». Они с Леной, не договариваясь, каждый для себя, решили, что если кто-то что-то захочет, то они это вначале обсудят. А подлостей и вранья не будет.

Он еще раз набрал ее мобильник, но скучный казенный голос вагоновожатого метро сказал: «Обережно, двері зачиняються». То есть «ваш абонент знаходиться поза зоною, зателефонуйте, будь ласка, пізніше!»

«Пізніше буде вже дуже пізно!» – в тон оператору грустно подумал Антон. Господи! Неужели рай только в шалаше? А когда начинается работа, друзья, быт, проблемы, все хорошее быстро заканчивается и снова начинаются будни. Что за чертово колесо обозрения нашей жизни!

В то время, когда рука уже тянулась к табельной бутылке «Стрелецкой», чтобы немедленно застрелиться, в замке заковырялись, заскреблись, закопошились любимые ключи. Дверь тихонечко приоткрылась, и осторожно, воровато, виновато, на цыпочках, не уверенная, что он не спит, Лена прошуршала в ванну, мудро совмещенную с туалетом.

Антон снова закупорил бутылку, вернее, на время поставил ее на предохранитель до выяснения обстоятельств отсутствия фигуранта по делу любви и семейного счастья.

Лена вылетела из интимно-совмещенной комнаты неожиданно и великолепно. Взмахнув руками, оторвавшись от земли и взлетев, она плавно приземлилась в нужном месте и в нужное время.

– Соскучился, мой маленький… Волновался, любимый… Сердился, дурашка, – шептали ее жадные губы. Она змеей сползла вниз и, не переставая шептать глупые, разрывающие мозг слова, стала ласкать предательски тянувшийся ей навстречу член.

Сознание вернулось только утром.

Глава 12

За пару визитов дача Кузнецова стала для Лены уже привычной и знакомой. Они пили на веранде вкусный ароматный чай и неспешно, по-домашнему, обсуждали предстоящее дело.

– Итак, моя прекрасная леди, первая наша совместная акция будет посвящена такому ничтожеству, как Хряк, то есть бывшему сержанту Хрякову. Оперативным путем я вычислил, что это раненое животное сегодня ночью собирается посетить свою бывшую любовницу – вокзальную буфетчицу Галину Ивановну Перебийхвост. Она живет в частном доме на пустыре возле свалки. Место как раз для нашего друга Хряка. Вот, Леночка, адрес, а вот подробный план местности. Машину следует поставить здесь, тогда все будет как на ладони. Рядом – железнодорожный переезд. Поезда грохочут каждые десять-пятнадцать минут. Вам надо поставить машину и открыть капот. Буфетчица заканчивает в 22.00. Значит, Хряк подтянется примерно к 23—24-м. Вот ваш изящный инструмент с глушителем. Его следует оставить на месте события. Только, Леночка, не забудьте о контрольном. Все должно быть на высоком идейном и профессиональном уровне. Как говорит ваш муж Голицын, «зло должно быть наказано»!

– Скажите, Николай Иванович, а ведь Голицын и во сне разговаривает, вы, случайно, не знаете, о чем?

– Нет, Леночка, но когда мой учитель сразу после войны вербовал одну известную советскую кинозвезду, она обескуражила его фразой: «А вы знаете, я не могу работать на органы, я разговариваю во сне и могу все разболтать». Она, в отличие от многих коллег по цеху, не стала стучать, но история с ее неудачной вербовкой стала известной, а фраза – крылатой. Хотя лично для вас на следующую встречу я подготовлю список тем, обсуждаемых Голицыным под воздействием Морфея.

– Спасибо, Николай Иванович, я пошутила. Давайте используем наши оперативные возможности во имя мирных, в смысле, благих, тьфу, черт… ну, в общем… во имя наших общих целей.

– Как скажете, Леночка, как скажете. По Хряку вопросы есть?

– По Хряку – нет. У меня вопрос личный. Наш контракт заканчивается после искоренения нами всей преступности в регионе?!

– Нет, Леночка. Он заканчивается только со смертью одного из участников контракта. Единственный нюанс, на который я хотел обратить ваше внимание, это то, что смерть должна быть естественной. В противном случае последствия могут быть непредсказуемыми. Но мы заболтались. Вам пора. Удачи, прелестница моя. Удачи!

Глава 13

После того памятного посещения могилы матери накануне свадьбы Лена никогда даже в мыслях не позволяла себе вернуться к старому, то есть на тропу войны. Ей очень нравились ее домашний халат, мягкие тапочки, возня у плиты. Придумывание новых блюд было дня нее сродни придумыванию новых поз в постели. Поваренная книга стала для нее своего рода Камасутрой. Они кайфовали с Антоном от своей молодости, своего секса, своей кулинарии, своей квартиры, своих разговоров… Короче, от всего своего – совместного.

Что бы ни затеяла Лена, все приводило Антона в восторг, и наоборот. Одним словом, они любили друг друга. Господи! Какое это счастье!

Но вот появился, словно ядовитый гриб после слепого дождя, Николай Иванович, и это было угрозой для всего того, к чему так тяжело и упорно шла Лена. Она сразу же решила убить Кузнецова, чтобы не стать игрушкой в его руках. Единственное, что не решила еще Лена, это когда и как.

Но непростая жизнь уже научила ее, что нужно просто ждать – и в нужный момент подсказка будет найдена. А пока Лена расположилась на пустыре напротив дома буфетчицы и дурогонки Галины Перебийхвост и, удобно откинувшись на сиденье, попивала из банки пиво и наблюдала за всеми, кто подходил к пустырю и свалке.

Буфетчица появилась в 22.30. Лена узнала ее по огромной копне измученных перекисью волос и тяжелым сумкам, которые были бы, пожалуй, не по плечу и известным одесским амбалам. А вот Галина Ивановна несла шабашку домой легко и уверенно, в сотый раз подтверждая придуманный трудолюбивыми муравьями тезис о том, что «своя ноша не тянет». Она зашла в дом, зажгла свет и бросилась в кухню – очевидно, готовить ужин. Тот, для кого она так вдохновенно старалась, возник неожиданно и совсем не оттуда, откуда ждала его Лена. Он резко открыл дверь ее машины, и Лена боком повалилась в траву.

– Кого пасем? – хрипло выдохнул Хряк.

– Ой, мужчина, как вы меня напугали! Мы с подругой заблудились, и она пошла за подмогой, а я тут сижу и дрожу.

Лена, натурально дрожа, поднялась и потянулась за пивом. Это успокоило Хряка.

– Пивком поделиться? – игриво сказала Лена и со всей дури заехала Хряку между ног.

Он вскрикнул и упал на колени. Лена выстрелила в затылок, а потом сделала контрольный – в анал.

Глава 14

В убойном отделе царило здоровое оживление.

Антон Голицын проставлялся за очередное звание – майор милиции. Как ни старался Мехлис, а все же генерал подписал представление с учетом раскрытия Хрякова.

С утра Антон вместе с Порфирием заскочил к его сестре проведать Мишку, который наотрез отказался ехать в детский дом. А сестра твердо и категорично заявила, что будет заниматься усыновлением.

Мишка сиял, как сапоги у Павла Грачева перед двухнедельной батальонной прогулкой по заповедным местам Ичкерии. Он был счастлив и горд. Счастлив, потому что, кажется, нашел свою настоящую семью, а горд от того, что с ловкостью колобка и жестокостью уличного беспризорника не только ушел от маньяка, но и помог его опознать. А то, что того нашли мертвым на пустыре рядом с помойкой, так это высшая справедливость и есть. Как жил, так и сдох!

Антон пообещал посодействовать с усыновлением и, что греха таить, очень довольный, набрав горячих и холодных напитков, уехал в отдел обмывать очередное звание.

Все заметно нервничали, ожидая Потапова. Дед пришел на пять минут. Поздравил Антона. Поцеловал Лену. Выпил рюмку водки и, попросив Дубцова проследить за порядком, быстро уехал домой – подальше от греха и гусарского разгула. Дубцов, проводив начальство, дал сигнал, и началось… Банды петлюровцев и гайдамаков, замоскворецкие ухари, купцы и бесстрашные питерские кавалергарды с завистью взирали с небес на разгульную удаль правильных и не очень ментов.

Пьянка, начавшаяся в отделе, закончилась глубокой ночью на том пустыре, где нашли мертвого Хряка. Опера сделали чучело маньяка из отобранных у кого-то подушек. Вначале маньяк был расстрелян из табельного оружия. Потом его посадили на осиновый кол и подожгли. И над пылающим чучелом, обнявшись и рыдая нестройными голосами, запели «Гори, гори, моя звезда».

Глава 15

Утром сводку о ночном шабаше на пустыре прочли все. Но поскольку там говорилось о «группе неизвестных, разбежавшихся при появлении милиции», то все спустили на тормозах. Все обо всем знали, но никто никого не сдал.

Дубцов, вначале красный, как переваренный рак, а потом бледный, как спирохета, возбудитель сифилиса, дважды выбегал из кабинета Потапова. После чего уже в отделе, поправившись валерьянкой, сказал, что «в следующий раз даже при получении генеральской звезды все будут по очереди нюхать его, дубцовский, хрен, через его несвежий носовой платок, раз пить ни хрена не умеют!»

Притихшие опера замазывали тональным кремом ушибы, синяки и ссадины, полученные в неравном бою с превосходящими силами патрульно-постовой службы, вызванной на пустырь перепуганными ночной оргией жителями.

Когда страсти немного утихли, Дубцов попросил оперов успокоиться и зачитал ориентировку на двух киллеров, которые должны приехать в город и исполнить один серьезный заказ.

Дело в том, что, когда воюют преступные группировки, тут все более-менее ясно. Понятны их методы и цели. Но когда за бывший гигант тяжелой индустрии воюют бывшие коммунисты с бывшими комсомольцами, все становится непредсказуемым.

Да и слово это модное – «рейдерство» – Дубцов произносил как-то с опаской, как когда-то много лет назад такое же непонятное и загадочное – «рэкет».

– Итак, раненые и контуженые кавалеристы. Садитесь на своих пони и скачите по притонам и блатным хатам. Ройте землю, шмонайте небо, но заезжих исполнителей мне хоть из-под земли, хоть прямо с неба. Свободны, вырожденцы. По пони!

Глава 16

Чип и Дэйл дружили с самого детства. Вместе ходили в школу. Вместе пошли вначале на борьбу, потом на бокс и до ухода в армию уже прилично боксировали на уровне города и области. В военкомате двое веселых, здоровых, спортивных хлопцев без труда попали в одну часть ВДВ.

В армии, стоя спина к спине, дрались против всех дедов отделения, а потом и роты. С первого дня, сломав пару челюстей, они отбили дедам всякую охоту знакомить их со всеми прелестями дедовщины. На них просто махнули рукой, так как знали – тронешь одного, разбираться придется с двумя. Есть такие духи, которых можно убить, но нельзя приручить и выдрессировать.

Так рядовые Чипцов и Дейнеко, отслужив в армии, вернулись домой. А дома их почему-то никто не ждал. Девчонки повыходили замуж. Сверстники ушли в бизнес и коммерцию «по-советски». Не дай бог нормальному бизнесмену узнать, что это такое.

А выглядит такой бизнес, как в известном анекдоте: «Встречаются два солидных бизнесмена в малиновых пиджаках. Один другому говорит:

– Нужен сахар.

– Сколько? – спрашивает другой.

– Десять вагонов, – отвечает первый.

– Есть, – говорит второй, – по цене пять рублей за килограмм. Итого шестьсот тонн.

– Устраивает, – говорит первый. – Завтра встречаемся в сто пудов заключать сделку.

И после того как ударили по рукам, один бежит искать сахар, а другой – деньги».

Чип и Дэйл поняли, что такое кино не для них, и, сломав еще пару челюстей, уехали в Москву искать счастья. Там им повезло. Они попали к серьезному человеку. Он отправил их в какой-то лесной подмосковный лагерь на переподготовку, где их три месяца учили стрелять и взрывать. После чего они стали выполнять заказы на устранение неугодных их шефу людей.

Так прошло несколько лет. Они сколотили приличное состояние и уже стали подумывать о том, чтобы уйти на покой. Но судьба распорядилась по-другому. Правда, они этого пока не знали. Выполняя очередной заказ шефа, Чип и Дэйл спешили своей судьбе на помощь.

Глава 17

Графу Льву Николаевичу Толстому повезло. Ему суждено было заглянуть в зеркало всего одной русской революции, самой бескровной. Бог любил его нежно и забрал семнадцатого года. Но вот что интересно: будучи уже довольно пожилым человеком (графу было под восемьдесят), он в течение одного года переболел малярией, пневмонией и тифом. Дивный набор безобидных заболеваний. Любое из них в начале двадцатого века уложило бы в гроб и автора помоложе. Ан нет. Граф выжил. Чтобы уйти через некоторое время из дома в одном рубище и с вервием груза прожитых лет на вые. И тихо скончаться, то есть упокоиться на неизвестной железнодорожной станции. Не под знаменем, как его герой на Бородинском поле. Не в кругу семьи, как старый граф Безухов, а тихо и странно, улыбнувшись в лицо суете сует, ханжеству и лицемерию. О такой смерти мечтал златокудрый, буйно помешанный на Руси крестьянский сын Сергей Есенин.

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать!

…Сегодня, зная все о своем смертельном диагнозе, Николай Иванович Кузнецов, полковник службы безопасности Украины, уже свыкся с мыслью, что скоро конец. И, думая о милых его сердцу Толстом и Есенине, он завидовал умиротворенности Толстого и смелому порыву Есенина.

Он не боялся смерти. В жизни ему часто приходилось рисковать и собой, и другими. Он не верил в загробную жизнь, но верил в высшую справедливость.

Сам бывший ликвидатор, за годы службы принесший много горя другим и пекущийся об интересах государства, которого давно уже нет, он, лишившись своей родни, в одну ночь стал другим человеком. Как не умер старец Толстой в тот страшный для себя год, пока не нашел мира в своей душе, так и Кузнецов решил не уходить, пока не накажет виновных в смерти родни. А попутно, по мере сил и возможностей, он решил очистить город от прочей нечисти, с которой наш гуманный закон носится, как дурак с колесом от велосипеда. И сегодня, ставя самовар для вечернего ритуального чаепития, он с нетерпением ожидал свою Никиту – Елену Сергеевну Голицыну, красивые руки которой держали на весу весь смысл его оставшейся жизни.

Глава 18

После освобождения и свадьбы Антона и Лены Кротов в корне изменил свое отношение к Голицыну. Раньше он считал его представителем «золотой молодежи»: папа – профессор, мама – проститутка и т. д.

После смерти отца и брата-банкира Антон унаследовал приличное состояние, но работу не бросил. Поэтому, когда Кротову предложили остаться еще на год, ему стало стыдно, он согласился на это предложение.

Остался только ради того, чтобы из молодых оперов подготовить нормальную смену. В прошлые годы в розыск приходили, как правило, люди, отслужившие армию, поработавшие сержантами на земле в ППС и закончившие юридический факультет.

То есть с образованием, с определенным опытом, а главное, по призванию или, как говорят наши неподкупные судьи, по внутреннему убеждению. А сегодня кто попало и откуда попало.

А сколько блатных! Дети бывших и ныне действующих сотрудников. Начитавшись таких проходимцев от литературы, как Даун Дегенератович Шитов с его главным бестселлером «Позор без мозгов», они шли в ППС, чтобы безнаказанно потрошить пьянь, а в розыск – чтобы первыми поиметь с того, кто желал расплатиться за совершенное преступление.

Таким же мажором еще недавно Кротов считал Голицына, но события последних дней переменили его мнение об Антоне.

Они не стали близкими друзьями. Но в момент освобождения Антона Кротов сыграл не последнюю роль. Плюс поведение Антона, то, как он держался в экстремальных условиях, не дав опустить себя, послужило Кротову сигналом для изменения отношения на 180 градусов.

Во многом помогло еще и уважительное отношение Кротова к Лене. Раз она выбрала Антона, значит, это неспроста.

А для Потапова и Дубцова изменение отношений двух ключевых сотрудников отдела было просто подарком судьбы.

То, что не удавалось путем искусной промывки мозгов, путем долгих бесед «за жизнь» со стаканом водки, удалось как-то само по себе, естественно и незаметно. А значит, и уровень раскрываемости повысился на порядок, и обстановка в отделе перестала быть хорошо вспаханным, удобренным, ухоженным минным полем.

Молодое пополнение оперов, глядя на легендарных убойщиков Кротова и Голицына, то есть Шарапова и Жеглова, могло выбирать между хорошим опером и очень хорошим. А пример в нашей жизни дорогого стоит!

Глава 19

Лена появилась, как всегда, в назначенное время.

Кузнецов невольно залюбовался красотой и грацией ее фигуры. Ну а лицо и сезонные веснушки дополняли этот совершенный ансамбль.

– Скажите, Николай Иванович, нам обязательно встречаться здесь?

– А что вас, собственно, не устраивает?

– Меня не устраивают поездки в ближнее зарубежье. Кроме выполнения ваших заказов, у меня есть муж и работа.

– Мне нравится та последовательность, с которой вы перечислили магниты, притягивающие вас к этой жизни, дорогая Леночка. А вы не заметили, что вашему мужу, невзирая на козни полковника Михайлова, было присвоено звание майора?

– Так вот кому мы обязаны своей головокружительной карьерой!

– А вы зря иронизируете, моя прелестница. Будь на моем месте другой человек, то и карьера вашего мужа, и ваша семья распались бы в одночасье. Я изъял ваше досье, и никто, кроме меня, не знает о тех ваших добродетелях, которые сокращают жизнь многим подонкам. Но это не повод лишать меня жизни, если вдруг такой каприз придет в вашу красивую головку.

– Да я и не думала об этом, – не моргнув лукавым глазом, слишком быстро и слишком искренно для того, чтобы это было правдой, пропела рыжая бестия.

– Думали, думали, не врите старику. Но я не боюсь. Я подстраховался. Вам выгоднее, чтобы я умер естественной, своей, так сказать, смертью. Но это все лирика. Давайте о деле. Как прошла ваша встреча с Хряковым? На высоком идейно-воспитательном уровне? Больше насиловать и убивать детей он не будет. Скажите, Лена, а контрольный в анус – это ваше ноу-хау?

– А вам не понравилось?

– Почему не понравилось, очень свежо и оригинально. Ну да черт с ним, с Хряковым, есть дела поважнее. Из Москвы прибыли два серьезных киллера – Чипцов и Дейнеко, под кличками, соответственно, «Чип» и «Дэйл». Они в этот раз спешат на помощь генеральному директору одного большого завода. Я не хочу войны в регионе. Официально на них ничего нет. А по оперативной информации – гора компромата. В этом конверте их фотографии и адрес съемной квартиры. Только, пожалуйста, не забывайте, что времени у нас нет. И будьте осторожны. Они очень опасны. Если вопросов нет, давайте закончим. Я сегодня неважно себя чувствую. Удачи вам, светлячок мой рыжий.

Глава 20

Получив необходимую информацию и оружие, Лена быстро попрощалась и уехала с дачи Кузнецова.

И, странное дело, прислушавшись к своим внутренним ощущениям, она вдруг поняла, что все ярче и четче осознает правоту своего нового принципала. В самом начале их, так сказать, служебного романа Лена продумывала варианты быстрого и изящного устранения Кузнецова, поскольку считала его угрозой для своей семьи. Но чем больше она думала об этом пожилом и таком несчастном человеке, тем больше сомневалась в правильности принятого ею решения.

Приговоренный собственным организмом к смерти, обреченный на скорый и страшный уход, он тем не менее остаток отпущенного ему судьбой времени тратил не на женщин и казино, а на борьбу со злом. Пусть у него были своеобразные представления о добре и зле, но он встал на путь борьбы с нечистью и до последнего вздоха с этого пути не сойдет. «Если бы меня любил водолаз, он бы, наверное, клялся любить до последнего вздоха, – думала Лена. – А если бы пожарник – то с первой искры, от которой разгорится пламя, до последнего, погашенного бытом дымка. А если бы сантехник? О, только не это! Пусть уж лучше Голицын, тем более что у него это здорово получается».

Лена невольно посмотрела в зеркало заднего вида и залюбовалась своей улыбкой.

Когда не улыбаешься специально, а так, идя на поводу у какой-нибудь приятной мысли, улыбка получается свежей, красивой и какой-то по-детски беззащитной. А от этих так называемых спецулыбок, которых в арсенале любой женщины всегда навалом (для начальства, для коллег, для соседей, для приставал и т. д.), порой воротило с души.

Лена подъехала к дому. Вошла и, убедившись, что Антона нет, быстро разделась, приняла душ и улеглась в постель, чтобы проштудировать бумаги и обдумать предстоящую работу.

Глава 21

Вскрыв в указанном месте тайник и забрав закладку, Чип и Дэйл убедились, что за ними никто не следит, и вернулись на квартиру.

Этим вечером должно было состояться собрание трудового коллектива, на котором акционеры могли либо перевыбрать состав учредителей, либо продлить кредит доверия прежнему составу.

Актовый зал заводоуправления находился в административном корпусе, а сам корпус – на территории парка. Лучшее место для выполнения заказа трудно было и выбрать.

Наш город, издавна носивший славу мусорского (читай «красного»), не привык к столичным разборкам и кровавым баням.

Поэтому, зная специфику этого явления, Чип и Дэйл считали задание легкой, поощрительной и хорошо оплачиваемой командировкой.

На квартире они достали пистолеты с глушителями. Протерли все отпечатки пальцев, собрали все необходимое, поместив его в карманах, и покинули съемную квартиру. По времени собрание уже должно было закончиться, так что скоро люди выйдут из здания в парк. Осталось только выбрать удобную лавочку на аллее, чтобы поздравить объект с прибыльным местом.

Но уже у самого входа в парк парни обратили внимание на красивую девушку, которая, сидя на корточках возле некрасивой машины, растерянно смотрела на пробитое колесо «Москвича-2141».

Длинноволосая и длинноногая брюнетка была в такой короткой юбке, что вряд ли кто-нибудь взялся бы определить ее предназначение. Если она что-то скрывала, то это неправда. Если она что-то согревала, то скорее наоборот. В общем, это была не юбка, а тоненький поясок от случайно утерянной набедренной повязки.

– Вам помочь? – невольно вырвалось у Дэйла.

– Ой, мальчики, взяла без спроса у папы машину и вляпалась… Помогите.

– А что нам за это будет? – поинтересовался Чип, склонившись над открытым багажником.

– Ничего страшного…

И это было последнее, что услышали киллеры в своей недолгой и никчемной жизни.

Глава 22

Заседание координационного Совета по борьбе с коррупцией и организованной преступностью при президенте было жарким. Дело в том, что заседание было как бы увертюрой перед другим, не менее важным сборищем, расширенной коллегией МВД с участием членов Совета безопасности и всех силовых структур страны. Президент, обычно спокойный и рассудительный, с повадками колхозного бухгалтера и менторским тоном сельского учителя, в этот раз был раздражен и криклив. Очевидно, имиджмейкеры запоздало посоветовали ему стиль «сильной руки», отца нации – строгого, но справедливого. Этому очень поспособствовал один молодой, с красивой плешью на умной голове политик, которого в кулуарах возглавляемой им организации прозвали «киндер-сюрпризом» и которого страшно обидели работники милиции. Накануне его не пропустил на дороге автомобиль старшего офицера ГАИ. А поскольку и до этого с ГАИ были серьезные проблемы, глава президентской администрации, темно-серый кардинал государственной внешней и внутренней политики, глаза, уши и прочие органы слежения и обоняния президента, решил устроить гаишникам пуб личную порку, а заодно напомнить, кто в доме хозяин.

И самое противное, что ругали гаишников не за взятки и поборы, не за качество наших несчастных дорог, а за то, что один зарвавшийся гаишник осмелился выписать штраф инфанту Андрею, а другой из пяти пальцев на руке выбрал для общения с вип-персоной средний.

В общем, в очередной раз насмешив мир, все закончилось быстро, весело и без потерь. Подполковника выгнали, элитное подразделение расформировали, начальника департамента отстранили…

Не зная, как такие действия могут повлиять на борьбу с коррупцией и преступностью, Кузнецов загрустил еще больше и еще сильнее уверовал в правильность избранного пути.

Черт побери, а ведь правы были старые большевики, которые пели: «Никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни царь и не герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой. Это есть наш последний и решительный бой!..»

Глава 23

Новый начальник УВД области был из другого региона. Вместо того чтобы, опираясь на старые местные кадры и окинув незамыленным глазом окрестности, с головой уйти в работу, он стал перетягивать свою команду. Естественно, начались интриги, мышиная возня, дворцовые перевороты.

Райотделы были на казарменном положении, отпуска и выходные отменили.

Полковник Потапов слег и взял больничный. Поговаривали о его скорой отставке, что тоже вдохновения не добавляло. Молодые опера, как говорил Костромин, «фишку не рубили», а «старики» просто валились с ног.

Темой сегодняшнего оперативного совещания было загадочное убийство двух киллеров-гастролеров. Дело в том, что преступник (или преступница) был одет в черный парик и большие затемненные очки. Эти вещи обнаружили неподалеку от места преступления.

Все бы ничего, но эти модные аксессуары были на опустившейся бомжихе, которая нашла их, по ее словам, на помойке. А трупы киллеров нашли возле угнанного накануне убийства автомобиля «Москвич-2141», принадлежавшего местному участковому. Один из киллеров лежал возле автомобиля, а другой наполовину в багажнике. Убиты они были тоже профессиональными киллерами, так как ни одной улики или отпечатков пальцев ни в похищенной машине, ни на месте преступления криминалисты не нашли.

Всегда внимательная и собранная Лена на этом совещании была рассеянной и пассивной. Один раз Дубцов даже сделал ей замечание, что больно ударило по самолюбию Антона, а на Лену почему-то не произвело никакого впечатления.

Когда у Лены вдруг громко зазвонил телефон, Дубцов вспыхнул и заорал:

– Вам что, Голицына, не интересно?

– Отчего же, интересно. Только из своего маленького жизненного опыта берусь предположить, что те киллеры, которые убили наших, уже либо тоже в сырой земле, либо на солнечном берегу какого-нибудь теплого моря зарыли свои синие татуированные тела в песок и, потягивая текилу, посмеиваются над нами.

– С таким настроением, Елена Сергеевна, нужно не на оперативках сидеть, а рапорт об увольнении писать.

– Никаких проблем, – звонко парировала Лена.

В наступившей гробовой тишине она быстро написала рапорт и, хлопнув дверью, вышла из кабинета.

Глава 24

С самого раннего детства Володя Быков вел здоровый образ жизни. Пытливый мальчишеский ум всегда помогал найти золотую середину и принять правильное решение.

С детства занимаясь такими силовыми видами спорта, как тяжелая атлетика, борьба, бокс, Володя не был фанатом. Он не пытался добиться каких-либо выдающихся результатов, а занимался и тренировался как бы для себя. Ему было плевать на знамена спортивного общества и престиж команды. Он всегда был крепким, стабильным середнячком. После тренировок парень не шлялся по улицам, оттачивая удары на пьяницах и случайных прохожих, как это делали его друзья по команде, а брал очередную увлекательную книгу и, запершись в своей комнате, запойно читал.

Он очень любил приключения и детективы.

И с самых ранних заусениц ненавидел фантастику. Он не мог изначально настраивать свой мозг на вранье.

Итак, спорт и литература сделали из пытливого мальчика гармоничного юношу, а из юноши – красивого, умного, непьющего и некурящего мужика, презирающего любой вид кайфа, кроме одного. Владимир Владимирович Быков очень любил женщин. Казалось бы, что в этом такого? Любой нормальный мужик слаб на это канальство. Ан нет. Володя Быков возвел ухаживание и добычу в ранг искусства. Каждая новая победа была праздником его души и тела, а каждое новое поражение – поводом для грусти и тоски. Отслужив в армии, он пошел сержантом в милицию с перспективой поступления на юридический факультет.

Попытка поступления на юрфак закончилась факом, а долго лазить у пьяниц по карманам он не смог.

Уйдя из милиции, Быков устроился инкассатором и был на хорошем счету у своего начальства. С товарищами по работе умел ладить без панибратства и, в отличие от них, работу свою любил. А вскоре сбылась главная мечта его жизни – он стал надомником. То есть он разработал схему, при которой мог выполнять часть своей работы дома.

Подобрав пару законченных отморозков, он воплотил свой план в жизнь. Если не вдаваться в подробности, то в ее основе лежал единственно правильный, по мнению Володи, принцип: пленных не брать!

Глава 25

– Это твое окончательное решение? – спросил Антон.

– Да, милый. Я женщиной себя чувствую только с тобой и только ночью.

– А как ты себе представляешь наше будущее?

– А я никогда не связывала наше будущее с работой. Я немного отдохну от этой грязи. Заметь, не отмоюсь, а отдохну. После чего придам этой грязи, раз мы связали с ней жизнь, лечебный характер. То есть открою адвокатскую контору и начну самостоятельную частную практику.

– Лена, не дури. Что это за семейный бизнес? Я буду сажать, а ты – отмазывать?

– Фу, Антон. Что за манеры? Ты будешь выполнять свою работу, а я – свою. Ты же воюешь за справедливость. А я буду защищать тех, кто в этом нуждается. И вообще, о чем мы спорим? Ты не видишь меня в другой профессии? В институте я отлично владела теорией юриспруденции. Теперь знакома и с азами практики. Ну а жизнь… она сама подскажет дальнейший расклад. И потом, я не припомню, чтобы мы в постели обсуждали быт.

– Это не быт, это жизнь. – Обняв Лену, Антон глубоко вздохнул.

– По-моему, ты пресытился, – игриво улыбнулась Лена.

– По-моему, ты бредишь! – испуганно закричал Антон, увлекая ее на себя.

После короткого, неравного и, как всегда, решительного боя, в котором выигрывал тот, кто меньше всего думал о победе, Антон, лежа на спине с закрытыми глазами, с улыбкой вспоминал классику из «Белого солнца пустыни»: «Хороший дом, красивая жена, что еще нужно, чтобы встретить счастливую старость…»

Как можно пресытиться счастьем любить, обладать, верить, ждать, надеяться, что снова будешь любить и обладать? Да пошло оно все к…

«Пусть смерть! Джульетта хочет так».

Глава 26

Лена застала Кузнецова после химиотерапии. Он был под капельницей, бледное лицо приобрело какой-то непривычный сероватый оттенок. Сестра, дежурившая у него на даче, оставила их одних.

– Простите, моя прелестница, мой внешний вид, но по всем приметам времени нам остается мало. Поэтому, оставив сочувственный взгляд и негармонирующий с ним бодрый голос, приступим к делу. Мне очень понравилась ваша проделка с «Москвичом» участкового. Бедного служаку чуть кондратий не хватил, когда его пальцы стали катать на экспертизу, а из лысины дергать остатки волос.

Кузнецов громко рассмеялся, потом долго кашлял и, наконец, продолжил:

– Участились случаи нападения на инкассаторов. Бандиты не оставляют свидетелей. Действуют нагло, дерзко и пока безнаказанно. Но это мое, так сказать, политическое завещание. Найди этих выродков, Лена, и убей! А пока – вот конверт. В нем досье и фото моих кровников. Тех, кто отравил жизнь и мне, и тебе. Двое освобождаются завтра. Остальные – через год. То, что произойдет через год, – это уже груз твоей совести. А вот эти завтра должны быть убиты. У меня все меньше и меньше сил. Я физически ощущаю, как из меня уходит жизнь. На плаву меня держат только злость и месть. В досье все данные. Оружие в этом дипломате.

– Николай Иванович, не волнуйтесь. Я уже вошла в ритм. Мы в одной связке. Я даже с работы уволилась, чтобы заниматься нашими делами.

На лице Кузнецова мелькнула слабая, добрая улыбка. Он закрыл глаза, положил свою руку поверх Лениной и тихо произнес:

– Все, беги, мое последнее чудо. Моя надежда и мой стимул. Беги и возвращайся поскорее.

– Только вы меня обязательно дождитесь.

– А если не дождусь, ты что, расстроишься?

Лена быстро выдернула руку и зло сказала:

– Если не дождетесь, я кое на каком камне напишу: «Фуфлыжник».

Глава 27

Быков нашел братьев Одинцовых случайно. Один раз на тренировке он спарринговал со старшим братом, толком даже не зная, как его зовут. Просто они были почти одного роста и веса, и тренер поставил их в пару побоксировать чуть-чуть. Одинцов-старший для Быкова был легкой добычей, поэтому Быков боксировал легко, даже с некоторой ленцой. А вот Одинцов завелся и все намеревался пробить соперника всерьез. В конце концов Быкову надоело бегать по рингу от сопливого новичка, и он правым снизу послал того в нокдаун.

Нокдаун был такой глубокий, что тренер не стал считать, а сразу остановил бой и начал орать на Быкова, что это не гладиаторские бои, а простая тренировка боксеров-любителей, что в следующий раз он просто выгонит Быкова из секции. Быков обиделся и ушел в раздевалку. Приняв душ, он завернулся в полотенце и распахнул свой шкафчик, чтобы одеться, но там его уже поджидал Одинцов.

– Ринг – это не улица. На улице я тебя сделаю! – процедил он сквозь зубы. Быкову не хотелось заводиться, и он дружелюбно ответил:

– Конечно, сделаешь!

И в этот самый момент получил такую увесистую оплеуху от неожиданно подкравшегося сбоку Одинцова-младшего, что еле устоял на ногах.

Возмущенный такой наглостью и вероломством, Владимир бросился на врагов, и через несколько секунд оба Одинцова уже валялись на полу. На шум прибежали тренер и вахтер. Естественно, все трое моментально вылетели из секции.

Быков подождал братьев на улице, но не с целью продолжить драку, тут все было понятно, а чтобы сделать им «предложение, от которого они бы не смогли отказаться».

И здесь он ничем не рисковал: если бы Одинцовы отказались, он свел бы разговор на шутку-проверку. Но братья на удивление быстро, ни секунды не раздумывая, сказали «да».

И на первом же деле – нападении на воинскую часть и убийстве часового солдата – проявили себя с самой лучшей стороны. Солдату перерезал горло старший, а ноги держал младший.

Глава 28

Преступный мир города был не на шутку взволнован.

Смутные времена наступили для рисковых парней.

Город, где много лет назад все уже было поделено, вдруг стало трясти и накрывать волнами кровавых и непонятных тем.

Во-первых, отморозки – то ли свои, то ли гастрольные – практически в одно и то же время несколько раз подряд совершили налеты на инкассаторов. И все бы ничего, ведь деньги – бумага. Но каждый раз гибли люди. Раненых добивали. Жестоко, глупо, безжалостно. Впрочем, не так глупо, как кажется на первый взгляд. Свидетелей-то как раз и не было!

Во-вторых, какой-то выживший из ума джеко-потрошиловский стрелок направо и налево стал мочить разных уродов. Маньяка Хрякова, например, а затем двух московских суперкиллеров. Причем, московские профи были далеко не из подарочного магазина. Ни ментов, ни конкурентов близко к себе не подпускали. А тут вдруг раз, и один – в багажник, другой – в дождевую лужу на асфальте. И у каждого контрольный сквозняк в бестолковке. Вот дела!

И, как всегда в таких случаях, опять пошли разговоры о пресловутой «Белой стреле» и т. д.

А поскольку смена руководства УВД порядка в городе не добавила, так как у ментов тоже начались свои разборки и передел сфер влияния, преступный мир города несколько погрустнел. Люди здесь были сплошь пожилые и солидные, всем им было что терять, кроме рыжих цепей, и они быстро договорились о координации и взаимодействии на момент внезапно возникшего кровавого кризиса. Когда-то, не так и давно, обращаясь с трибуны XXVI съезда партии к стране, Генеральный секретарь Л. И. Брежнев сказал: «Все, что завоевано народом, должно быть надежно защищено». Так вот, следуя этому мудрому постулату, братве было что защищать. Свои завоевания и достижения никто просто так отдавать не собирался.

Глава 29

Яркий солнечный день томил и склонял организм к преступным мыслям о том, чтобы бросить все и уехать отдыхать на природу. И там, в лесу, у чистой и прохладной воды, после того, как попробуешь мясо, пропахшее дымом костра, и выпьешь сладковатой русской водки, и происходит слияние с природой, которого в городской суете и спешке, в серости и гари выхлопных газов просто не замечаешь.

В такой волшебный весенний день двери городского СИЗО слегка приоткрылись, и на улицу вышли два высоких парня молдавской наружности. Их никто не встречал, так как родина была далеко, а неожиданное освобождение воспринималось ими как чудо. Два года проведя под следствием и под судом в условиях закрытой тюремной системы, молдавские мародеры расслабились и зажмурились от удовольствия.

– Добрый день, мальчики! – Голос принадлежал высокой длинноногой блондинке. – Вы Миша и Паша?

– Да.

– Меня прислал ваш адвокат Ефим Ильич. Он попросил встретить вас, покормить и отвезти к нему.

Миша и Паша были растеряны и счастливы. Чтобы добраться до своей исторической родины, они планировали подломить пару ларьков, а тут такая удача. Да и блондинка-секретутка улыбалась так обещающе (или это после двух лет тюрьмы казалось?), что пацаны, жмурясь от яркого солнца, мурлыкали себе под нос песни из репертуара Софии Ротару.

Спустившись на дорогу к машине Ольги, так звали секретаршу адвоката, они удобно расположились на заднем сиденье красивого фирменного автомобиля и, задымив длинными черными сигаретами, только теперь осознали, что впереди долгая и счастливая жизнь и что теперь весь мир будет принадлежать только им.

– Скажите, Оля, а подруга у вас есть? – сгоняя дым в тугие сизые кольца, поинтересовался Миша.

– Для вас или для вашего друга? – спросила Оля.

– Конечно, для друга, – глядя ей в глаза через зеркало заднего вида, ответил тупорылый гоблин.

– Да вы сначала поешьте, отмойтесь, отдышитесь, узнайте у адвоката, во что обошелся ваш приговор и освобождение, а потом уже о глупостях думайте.

Молдаване вмиг погрустнели и за всю дорогу не проронили ни слова.

Уже затемно, плотно поев в дорогом кафе, они добрались до загородного дома адвоката. Оля ушла предупредить хозяина, а они остались в машине в ожидании, когда их позовут в дом.

Глава 30

– Как хорошо вы сегодня выглядите, – сказала Лена, глядя на улыбающегося Кузнецова.

– Я же не хочу, чтобы мои надгробные камни украшали неформальные надписи. А я вас так быстро не ждал, – еле сдерживая тревогу, заметил больной.

Кивком отпустив сестру, он весь превратился в слух. Но Лена молчала и большими горящими глазами озорно смотрела на своего бледного визави.

– Не умерщвляйте меня искусственно, – взмолился Кузнецов. – Расскажите поподробнее, почему сорвалось?!

– А ничего, собственно, и не сорвалось. Все, в общем-то, продолжается. Просто вчера я испугалась, что вижу вас в последний раз, и мне захотелось сделать для вас приятный сюрприз.

И уже без пауз, так как Кузнецов побледнел еще больше, Лена скороговоркой выпалила:

– Я представилась им секретаршей Воланда и привезла их к нему на дачу, где он должен решить их дальнейшую судьбу.

Кузнецов стал преображаться на глазах, от прежней бледности не осталось и следа. Лицо его порозовело. Он встал, поправил халат и, быстро подойдя к Лене, порывисто и неловко обнял ее. Сквозь тонкий шелк халата Лена почувствовала, как горячо его тело.

– Это, конечно, нарушение всех оперативно-конспиративных норм. Но вы даже не представляете, как я вам благодарен. Как мало я все-таки разбираюсь в человеческой душе! Мне всегда казалось, что вы глубоко вздохнете, когда я умру, и закажете благодарственный молебен по случаю избавления от такой напасти.

– Что вы, Николай Иванович! Вы мне стали как отец. Вы наполнили мою жизнь таким смыслом, что вчера, увидев ваше состояние, я по-настоящему испугалась! Чем больше мы с вами уничтожим этих гнид и опарышей, тем меньше в нашем городе останется говна.

– Ну все, все, – сказал Кузнецов, вытирая ладонью слезы на Лениной щеке. – Я сейчас отпущу сестру, а ты заезжай машиной во двор и веди этих красавцев в гараж, там накроешь им стол и выпей с ними чего-нибудь. Я скоро подойду.

Лена вернулась к машине и въехала во двор. Гастарбайтеры уже успели вздремнуть. Лена предложила им пройти в гараж, где можно посидеть, выпить и подождать Воланда, который вот-вот освободится от клиента.

Они зашли в большой подземный железобетонный бункер, который назвать гаражом мог только тот, кто никогда не был в ставке Гитлера. В конце бункера распахнулась просторная, хорошо освещенная комната с удобной мягкой мебелью и большим холодильником-баром.

Лена разлила в высокие бокалы напитки, забросила ногу на ногу и стала листать журнал. Завороженные кролики удобно сели напротив удава, вернее удавки.

Глава 31

Долго работая в системе инкассации, Быков знал всю ее специфику, тонкости и сложности. И какой смысл идти на эту работу, если не для того чтобы грабить инкассаторов? Статус не определен. Мент не мент. Вооружен, но не очень опасен. Везешь бочку меда, а получаешь кусочек рафинада. Да и то иногда с большими задержками. Склонив братьев Одинцовых к идее грабить своих коллег, он поставил только условие: полнейшая дисциплина и никакой самодеятельности.

Все ранее были не судимы. Все, кроме Быкова, имели семьи, числились уважаемыми и достойными членами своих коллективов. Шансов сгореть было мало, если только соблюдать главное правило игры: пленных не брать.

После нескольких удачных нападений бандиты окончательно уверовали в то, что они супермены и что их вожак – гений. А все было просто. Нападения совершались не чаще одного раза в год. Примерно в одно и то же время. Всех инкассаторов убивали, свидетелей не оставляли. И даже если кто-нибудь что-нибудь и видел, то и в страшном сне, за все инкассаторские сумки мира он не пойдет в милицию. Видеть, как в твоем городе, где даже из рогатки никто не стреляет, средь бела дня вооруженные до ноздрей люди расстреливают живых и тоже вооруженных людей, – это, согласитесь, зрелище не для обывательских глаз.

Особенно страшно, когда медленно и спокойно, не торопясь, эти вооруженные нелюди ходят между телами и в упор добивают раненых. Были свидетели, которые заметили проезжавшую в это время машину ГАИ и резко прибавившую скорость, чтобы случайно не попасть под неразборчивую пулю. Но их показания куда-то исчезли, да и сами они пропали…

Денег, взятых Быковым и его бандой, налетчикам хватало на год. Как только они заканчивались, тут же планировалось и тщательно разрабатывалось новое нападение.

Схема одна, почерк один, оружие одно, вот только раскрыть эту серию никак не удавалось. Дело было на самых высоких контролях, и пару раз высокопоставленные брехуны уверенно рапортовали о задержании бандитов, однако потом уверенность сменилась растерянностью, а растерянность – жалостью к тем беспомощным ничтожествам, которые никаких чувств, кроме уважения, казалось бы, и вызывать-то не должны!

А все было весьма просто. Только нужно пошевелить жирными, прокопченными и прошашлыченными извилинами тому, кому это положено. Делает это тот, кто все точно знает, причем не какой-то залетный, а в доску и гвозди свой. Иначе кто бы подпустил его к себе так близко? Кто?!

Глава 32

«…Вот где она сейчас?! Где можно шляться с выключенным телефоном в 22 часа 30 минут?» – думал Антон, большим арестантским шагом в сотый раз меряя периметр квартиры. Нормальный человек мог бы позвонить ее приятельнице, близкой подруге или родне. У этой же половой попрошайки нет ни родных, ни близких, ни подруг. Звонить Кротову или Костромину – себя позорить.

Остается только сидеть и терпеливо ждать, пока это стихийное бедствие пройдет и наконец для него настанет рай, пусть и совсем ненадолго. Антон был не рад ни полному холодильнику, ни вкусному ужину, ни записке интимного содержания, адресованной одному несчастному лоху!

С этим надо кончать. Делить им нечего, у нее своя квартира, у него своя. У нее своя машина, у него своя. Детей, слава Богу, нет! Так что же тянуть? Ждать, когда страсть, притворившаяся любовью, перейдет в дурную привычку? А почему в дурную? Возможно, в умную. Привычка целовать любимую с утра – умная? Привычка отдавать долги – умная? Привычка помогать друзьям – умная?

Да, да, да!

А вот любить кого-то больше, чем себя, – привычка дурная!

И от этой привычки надо избавляться.

Антон прошел еще несколько километров по комнате и еще раз набрал Ленин номер. Но связи с телефоном абонента опять не было. «А чтоб ты скисла и завонялась!» – вырвался у Антона крик.

Он остановился, глянул на себя в зеркало, потом снова на часы и открыл бар. Достав коньяк, он плеснул больше половины стакана и одним глотком впустил в себя известное русское решение всех вопросов и проблем!

И сразу же стало легче. С теплом и расслабоном армянской пятизвездочной рапсодии пришли спокойствие и умиротворенность. Он плеснул еще, залпом, не грея теплом руки, не чувствуя вкуса, выпил и сразу же провалился в сон.

Проснулся Антон от яркого солнечного света. Лена лежала рядом. Длинные рыжие, вьющиеся от природы локоны игриво поджигали подушку и щекотали кончик носа. Хотелось чихнуть, но он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот великий миг радостного пробуждения. Она всегда просыпалась с улыбкой. Как все мелко и ничтожно по сравнению с этой улыбкой! Брависсимо, и пусть весь мир подождет.

Глава 33

Миша с Пашей не успели допить и насладиться зрелищем Олиных ног. Предвкушая скорую развязку, то есть тот долгожданный миг, когда эта белая короткая юбка флагом сдавшегося гарнизона беспомощно повиснет на спинке стула, а эти ноги, загадочно сплетенные, раздвинутся наконец, они так и не узнали, что такое «пир победителей». Правда, они не сразу среагировали на шаги и властный голос хозяина подземелья:

– Ну-ка, быдло, раком в бетон или стреляю!

Прямо напротив них в строгом черном костюме, словно призрак, стоял тот, кого меньше всего хотели видеть бандиты. Это был брат той бабы, семью которой они вырезали два года назад. Они видели его один раз на суде и знали, что он большая шишка в СБУ. Миша первый пришел в себя и попробовал рвануться вперед. Выстрела он почти не услышал, так как пистолеты были с глушителями, но по тому, как жарко у правого виска просвистела пуля и грохнулась за спиной в стену, он сразу понял, что вторая снесет ему полголовы. Он упал на бетонный пол как подкошенный и прикрыл голову руками. Паша же, наоборот, застыл на месте, как памятник неизвестному гастарбайтеру, и, кажется, впал в транс.

Лена же продолжала сидеть и с настоящим интересом листала журнал. И эта ее невозмутимость стала для бандитов самым страшным приговором. Глядя на ее непробиваемое спокойствие, они поняли, что с ними не шутят.

– Лена, примерьте на них браслеты. Вдруг размер совпадет?

Лена грациозно встала, взяла из рук Кузнецова две пары наручников и украсила ими руки парализованных бандитов. Кузнецов рассадил их в кресла, и все словно бы вернулось на полчаса назад. Только от вальяжности и самоуверенности уродов не осталось и следа. На их лицах был даже не страх, а животный ужас.

– Успокойтесь, друзья мои, – ровным голосом произнес Кузнецов. – Нам нужно многое обсудить. Собственно, тема у нас одна. Вы сейчас громко, членораздельно рассказываете мне на камеру все подробности той чудной для вас и страшной для моей семьи ночи. Хочу сразу предупредить, я знаю все подробности, так как провел собственное расследование. Рассказывайте не только о себе, но и о троих своих друзьях. Запомните: как только услышу вранье, последует первый выстрел в коленку. Второй – в голову. Все понятно?! Тогда начали. Вопросов будет мало. Кто где стоял. Кого, как и чем убивали, где спрятали ножи и молотки. Приз за правду – жизнь. Итак, вперед!

Лена включила камеру и отошла, предоставив Кузнецову возможность выпить до капли всю эту горько-сладкую чашу.

Кузнецов спокойным голосом задавал вопросы, и постепенно, шаг за шагом, перед глазами Лены встала картина той страшной ночи.

Вначале молдаване ломились на дачу своего работодателя. Но охрана сказала, что хозяева уехали за границу и будут только после Рождества. После этого, покурив хорошей травы и опрокинув по стакану водки, бригада дружно постучалась на дачу сестры Кузнецова.

– Почему именно туда?

– Ну, во-первых, они нас часто грели продуктами и курехой. Во-вторых, у них во всех окнах горел свет и громко играла музыка. А в-третьих, хозяин был крутым коммерсом, а значит, и деньги у него водились. Дверь открыл сам хозяин. Мы поздравили его с праздником и напросились погреться. Он сам предложил нам денег на дорогу, но Василий, наш бригадир, увидев большой пресс, ударил его молотком по голове и забрал весь кошелек. Потом в кухню забежал сын хозяина. Его схватил Миша, а я ударил молотком, чтобы не кричал. После этого мы открыли холодильник и достали водку. Мы с Пашей и Василием пошли по хате искать остальных, а Колька и второй Мишка остались в кухне. В большой комнате сидели ваша сестра и ее дочь, они смотрели телевизор. Ваша сестра стала кричать, чтобы мы убирались, и звать мужа на помощь. Мы уже были сильно угашенные и плохо соображали, что делаем…

– Так что, освежить вам память? – по-прежнему спокойным и оттого зловещим голосом спросил Кузнецов.

– Нет, нет, мы все помним. Я сел на диван возле вашей племянницы, а Василий и Паша схватили вашу сестру и оттрахали ее.

– А она не сопротивлялась?!

– Нет. Я достал нож и сказал, что перережу горло ее дочери, если она будет плохо обслуживать пацанов.

– И что она?

– Она старалась. А потом мы втроем оприходовали ее дочь.

– Как?!

– Вначале каждый, а потом все вместе.

– Что потом?

– Потом очнулся муж вашей сестры и бросился с ножом на нас. Мы, конечно, забили его молотками. Пока возились с мужем, девчонка выползла из комнаты, и Пашка в коридоре перерезал ей горло, потом добили вашу сестру, обшмонали дом, поснимали болты и гайки и, подпалив дачу, отвалили.

Кузнецов откашлялся и тем же ровным голосом спросил:

– А куда дели молотки и ножи?

– Побросали в колодец на краю поселка, там, где живет самогонщица Калинишна. Потом взяли у нее самогонку, помылись и поехали в город гулять. На вокзале нас приняли менты. Мы во всем признались, но утром пришел адвокат и сказал, чтобы мы изменили показания. На следующий день мы сказали, что менты нас побили и заставили признаться в убийстве и поджоге. На самом же деле мы только деньги украли и водку из холодильника, а кто их еще заходил поздравлять в ту ночь, мы не знаем. Может, конкуренты по бизнесу, может, еще кто. Мы не при делах. Следаки отправили делюгу в суд, а дальше вы знаете.

– Знаю, знаю. Сейчас я вас отпущу, но с одним условием. Эту запись я сохраню до освобождения ваших друзей. Как только через год или два они выйдут, вы будете свидетельствовать против них и говорить, как и сегодня, правду. Можете ехать на родину. Адреса ваши я знаю, но по первому требованию возвращайтесь. Договорились?

– Да! Да!

– Ну вот и ладно. На этом видеозапись явки с повинной прекращается.

Кузнецов выключил камеру и устало опустился в кресло напротив своих дорогих гостей.

– Ну что, гости дорогие, будем прощаться.

– Будем, будем! – Жертвенные бараны дружно закивали.

Выстрелы прозвучали буднично и чуть слышно. Радость и надежда так и остались на лицах убийц.

Глава 34

Лена проснулась от пристального взгляда Антона. Улыбнувшись и потянувшись, она открыла глаза и, невинно похлопав ресничками, спросила:

– Как тебе не стыдно напиваться и засыпать одетым?!

– Лена, а тебе не стыдно шляться по ночам с выключенным телефоном и перспективой быть изнасилованной и убитой?

– Антон, это предъява? Если да, то обоснуй, если нет, то извинись, и в зависимости от глубины и искренности раскаяния будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

– Лена, перестань. Эта твоя вечная манера валить с холодной головы на горячую. Просто последнее время у тебя появились свои дела. Ты стала исчезать из дома. Тебе звонит какой-то мужик. А эти ночные похождения? Просто объясни мне, что происходит. Зачем ты бросила работу? Что будешь делать дальше? Дошло до того, что я возглавил список мужей, которые либо последними узнают, что происходит в их доме, либо до смерти живут в счастливом неведении.

– Антон! Смени, пожалуйста, тон.

То ли от насупленного смешного лица хитрой бестии, то ли от случайной рифмы, но стало так смешно, что Антон не выдержал и расхохотался.

– Странные у тебя эмоциональные перепады. То гнев, то милость. Антон, давай по порядку. У меня действительно есть проблемы, еще из той, прошлой жизни. И я их сейчас успешно решаю. Мужик, который мне звонит, никакого отношения к интересующим тебя дыркам на моем теле не имеет. Он стар, неизлечимо болен и вообще не в моем вкусе. Работу я бросила, потому что все лучшее на этой работе со мной уже случилось. Я встретила тебя. Лампасы на юбках не носят, а другой муж мне не нужен. Я буду заниматься частной адвокатской практикой, и решение мое окончательное и, как приговор Верховного суда, вступает в силу с момента оглашения. Теперь о холодных и горячих головах, а также немного о женской логике. Ты знаешь, почему Хиллари Клинтон баллотировалась на пост президента США и стала госсекретарем? Ты думаешь, что это семейный подряд? Или амбиции? Ни то, ни другое. Я, как женщина, ее понимаю и поддерживаю. Когда ее безумный саксофонист совал свою волшебную флейту в рот практикантки Моники Левински, вся страна, затаив дыхание, ждала реакции Хиллари. И если бы она не простила, то был бы импичмент. Но мудрая Хиллари простила, а вслед за ней и вся страна. Только Хиллари решила, что результат будет 1 к 100. Она тоже будет президентом или госсекретарем и в том же Овальном кабинете будет заниматься с разными практикантами оральным сексом до достижения желаемого результата. Вот она, женская логика, а не месть. Понятно?

Глава 35

– Я пригласил тебя, моя прелестница, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.

– Неужели к нам едет ревизор? – поддержала Лена настроение Кузнецова.

– Нет, нет, не все так плохо. Я думаю, что нашему, с позволения сказать, бизнесу это не угрожает. А пренеприятность известия состоит в том, что сегодня был консилиум и мне отменили химиотерапию и прочие активные процедуры.

Лена просияла.

– Так вам стало лучше?

– Нет, мое чудо. Мне стало хуже. Просто профессор – мой друг, и он честно сказал мне, что в лучшем случае еще месяц, два. Но не больше. И нет смысла мучить себя и истязать. Он посоветовал мне привести в порядок дела и примириться с Богом, так как скоро предстоит держать отчет. Вы знаете, Лена, почему последний суд каждого человека называется Страшным?! Да потому что это единственный справедливый суд. И поскольку человек грешен, а суд действительно справедлив, то он страшен.

– Не пугайте меня, Николай Иванович. Я уже не представляю своей жизни без вас. За это короткое время я успела привязаться к вам и полюбить. Будьте моим отцом, будьте моим братом, будьте моим любовником – кем угодно, только будьте!!! Не бросайте меня!!!

Из глаз двух таких разных людей брызнули слезы. Лена прижалась к Кузнецову, и он стал гладить ее своей большой горячей рукой по голове. Оба плакали, и обоим было грустно и хорошо. Хорошо от мысли, что они есть друг у друга, и грустно, что это заканчивалось.

Впервые в жизни Ленину красивую голову гладили не для того, чтобы куда-нибудь наклонить, а просто любя и жалея.

– Успокойся, моя родная. Ты тоже стала мне дочерью. Именно поэтому я решил тебя отпустить. Все бумаги на свое движимое и недвижимое я уже оформил на тебя. Так что открывай адвокатскую контору и тихо отмывай Курилкино и мое наследство. Пусть я не до конца отомстил за свое горе, зато обрел близкого, верного, любимого человека. Мое горе мутировало и трансформировалось в мое счастье.

– Я не согласна, Николай Иванович. С вами или без вас я закончу наше общее дело. Скажу вам больше. Когда я мстила за мать, расправляясь с ее убийцами, мне было легко и азартно. С последним взлетевшим на ее могильную ограду скорбным ангелом улетучился, как бы улетел смысл моей жизни. Вроде бы я счастлива в браке, любима. Вроде бы у меня все было – работа, друзья-соратники, дом, куда хотелось возвращаться. А вот чего-то все-таки не хватало. Потом появились вы. Вначале я испугалась и стала вынашивать планы скорейшего от вас избавления. Но после первой ликвидации картина была написана уже не маслом, а кровью. А кровь, как известно, пьянит. И вот, счастливая от сознания того, что я – рука Провидения, и хмельная от мысли, что рука эта красивая и твердая, я узнаю вдруг, что все заканчивается. Нет! Я уже большая девочка и поэтому повторяю: с вами или без вас, но я буду продолжать наше общее дело. И поскольку очистить землю от грязи в одиночку – это утопия, то идите спокойно, я скоро догоню!

– Лена! Ты это серьезно?!

– Да, Николай Иванович, вполне.

– Скажи, я как-нибудь смогу изменить твое решение?

– Нет! Оно окончательное!

– Хорошо, Лена! Будь по-твоему. Но только дай мне слово, что послушаешься меня и сделаешь так, как я скажу. И тогда я уйду с легким сердцем, уверенный, что с тобой все будет хорошо.

– Даю слово сделать все так, как вы мне скажете.

– Лена, слушай меня внимательно. Я помогу тебе сделать Антона нашим союзником. Наверняка у вас дома уже был не один скандал из-за твоих странных исчезновений и поздних возвращений?! Только, пожалуйста, не перебивай, мне эта мысль нелегко далась, но, переспав с ней, я твердо убедился в том, что это наш единственный шанс. Предупреждаю, если ты хоть раз мне возразишь, если хоть раз сделаешь что-нибудь не так, все потеряет свой смысл. Сегодня ты приходишь к Антону и говоришь: «Антон, хочу тебе признаться. Я – жертва шантажа. Кузнецов Николай Иванович, отставной (а я уже в запасе) полковник СБУ, поймал меня на убийстве и путем шантажа заставил убивать…» Дальше говоришь правду о наших делах. Дашь ему переварить информацию, а потом скажешь, что боишься, что устала, что Кузнецов поручил тебе убить своего мужа, то есть тебя, Антон, мотивируя это тем, что мент ты очень хваткий и раскроешь его преступную деятельность. Ты была согласна на все, но убить Антона – нет. Поэтому ты решила во всем ему признаться, а потом убить старого гэбэшного маньяка. Но поскольку он очень осторожен и коварен, ты не уверена в успехе и на всякий случай решила все рассказать. Поверь мне, девочка, вначале будут крики и упреки, потом слезы и клятвы, потом бурный, неповторимый – как я вам завидую! – секс, а утром он тебе скажет, что все обдумал и решил сам замочить гэбиста. Ты внимательно выслушаешь его план и предложишь свой, так как не раз была на даче, знаешь, где расположены камеры наблюдения и т. д. Пойми, Лена! Лежать парализованным и срать под себя я не буду. Капсула с цианидом у меня много лет с собой. А вот если благородный Антон меня замочит, он, во-первых, сделает мне одолжение, избавив от страшных мук, во-вторых, не заставит меня, верующего человека, становиться самоубийцей! Это грех! Хотя одним больше, одним меньше, какая уже разница?! Но все равно. Чем месяц, терпя муки и страдания, мне придется слушать фальшивые вздохи и каждый день медленно, трусливо уходить. Лучше уйти раз, но красиво и с пользой. Ничего не говори. Подбери сопли и иди домой. Утро вечера…

Глава 36

Коррупция разъедала. Бюрократия процветала. Элита жирела. Народ… А что народ? Народ безмолвствовал. Китайской бюрократии две тысячи лет, соответственно, коррупции столько же, они же родные сестры-одногодки. И там по сей день коррумпированных чиновников расстреливают по пятьсот человек в год. И хотя мера эта высшая, но и она против коррупции бессильна. Расстрел хорошо помогает в борьбе с демографическим взрывом, а вот в борьбе с коррупцией – нет. Странная ситуация.

Как-то заспорив с Костроминым о корнях и глубинных причинах этих явлений на Руси, Антон на другой день нашел у себя на столе написанную Костроминым оду взятке.

На Руси спокон веков

Не помажешь – не поедешь.

Даже если ночью бредишь,

Не порвать тебе оков.

Не порвать незримых пут,

Ты, как кокон, ими связан.

Спокон веку все дают,

А дают – так брать обязан.

В горле ведь всегда дерет,

Если есть сухою ложкой.

Нет калорий в той кормежке,

Не полезет она в рот.

В мире, где ни дать, ни взять,

Правит балом безнадега.

К счастью не ведет дорога,

Не живет там благодать.

Брали хоть борзым щенком,

Хоть березы славным ситцем,

Льном, и дегтем, и сукном

Брали, чтоб не подавиться.

Брали и сейчас берут,

Руки пусть не оскудеют,

Что давали и дают,

Жить иначе не умеют.

И была бы смешная эта ода, если бы на душе не было так грустно.

Антон порвал оду и показал Костромину кулак. Костромин обрадовался, что не средний палец, и углубился в бумаги. Молодые опера Саша и Паша притихли, глядя, как майор Голицын внимательно смотрит в их сторону.

«Боже мой, – подумал Антон, – мне не смешны их шутки и не страшны их страхи. Между нами нет и десяти лет разницы, а я для них дед, старый маразматик. Даже не отец. Отец может научить чему-то. Отца уважают. А деда – нет. Над ним вначале подсмеиваются, потом смеются, потом жалеют… Нет, пацаны. В ваших залитых пивом мозгах еще не вызрели те ценности, за которые стоит жить и не так страшно умереть. Вы пришли в ментуру за длинным рублем, в поисках приблатненной романтики и воровской экзотики.

Жизнь очень быстро развеет розовый туман вашей мечты. Скоро вы поймете, что Змей Горыныч – это не самый страшный дракон на земле. Три его огнедышащие головы спереди – это, конечно, страшно. Но три его розовые и беззащитные жопы сзади – это и есть слабое место. Отсюда вывод, как говорил Жеглов: на три страшные головы всегда найдется три беззащитные жопы. Так что держите голову в тепле, а жопу – в безопасности».

Вот такой – в одном взгляде – и был этот странный мастер-класс. Кто сумел прочитать, тот выживет, кто нет – тот нет.

Глава 37

Полковник милиции Валерий Иванович Потапов смотрел политическое ток-шоу. Сколько их развелось сегодня! «Свобода на Интере», «Свобода с Савиком Шустером», «Майдан Свободы» и т. д. Главное достояние демократических завоеваний – свобода слова! Ну хорошо, добились. А что дальше?! Все в один голос кричат: «Наш народ мудрый, наш народ не обманешь!» Да ни черта подобного! Мудрый народ не выберет дважды подряд продуктовый набор за стогривенный – мера марсианина. Мудрый народ не будет молча смотреть, как бандиты грабят его Родину. А у этого народа принцип один: не ебут – не дрыгай ногами!

Министр МВД – Терминатор. Он думает, что управлять тремястами тысячами вооруженных людей можно, не имея специального образования и специальной подготовки. Лейтенант, доставший из своего ранца с эмблемой войск связи маршальский жезл борца с преступностью. Бандитам – тюрьмы! Тьфу! Фарисеи! Развалить такое государство! Разграбить такую страну! И сейчас сидят эти сытые, богомерзкие политические шуты и, не моргая бесстыдными глазами, заявляют, что готовы взять на себя ответственность. Да какую, к чертям, ответственность?! За что? Желание прорваться к кормушке с самой большой ложкой, схватить самый жирный кусок и называется теперь «взять на себя ответственность». И чем жирнее кусок, тем больше ответственность!

Петя Каскмуненко, бывший комсюк, теперь главный – после Гены Муданова – коммунист планеты. Благородный седовласый сатир, бросивший постылую, благо не очень верную, спутницу ради молодой и очень красивой соратницы по борьбе за светлое будущее всего человечества. Какие породистые, сытые у компартийцев лица! Вот крымский Дрозд. Хотел, схватив Петю за член на горячем, сковырнуть его с поста лидеров. И обосрался. Не те времена. Раньше бы за аморалку из партии, а сегодня чуть ли не ордена дают. Ох, Самого на них нет!

А демократы! Молодые, наглые, образованные, отмороженные. Им сколько в рожу ни плюй – все Божья роса!

Говорят, место начальника УВД сейчас стоит триста тысяч, а место начальника райотдела – сто. При таких делах нужно уходить самому, а не ждать опалы или несчастного случая.

Дело жалко! Дело, которому верой и правдой, не за страх, а за живот служили несколько поколений Потаповых. Дело, которому сам Валерий Иванович отдал почти тридцать лет жизни – жалко. Но жалко, как выяснилось, сегодня осталось только у пчелки, да и то одноразовое. Раз тебя пожалеет и умрет от жалости…

Нет, умереть лучше от старости, в узком кругу родных и близких.

Будьте вы прокляты, раклы!

Вдруг Потапов рассмеялся. Раклы – это студенты бурсы. Из них потом исповедники и проповедники вырастали. Они к свету истины потом вели. А эти – не раклы, эти – кастраты, с которыми даже евнухи не здоровались бы!

Глава 38

– Послушай, Антон! Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Сегодня ты залез в мой мобильник. Завтра залезешь в сумочку, послезавтра – в бельевую корзину! Я не хочу, чтобы эксперты из Бокариуса изучали под электронным микроскопом мои использованные прокладки. У меня есть мое личное, неприкосновенное пространство, куда даже тебе нельзя! Запомни главное: я тебе не изменяю! Ты можешь быть калекой, можешь быть даже мертвым – но ты никогда не будешь рогатым!

– Леночка, дело не в рогах! Мне надоели твои тайны. Мне остохерели твои ребусы и кроссворды. Я хочу нормальной человеческой жизни с любимым человеком. Я же чувствую, что у тебя что-то не так. Я вижу, что у тебя проблемы. А ты молчишь, скрываешь. Пора кончать это секс-топ-шоу «Я сама». Или ты сейчас мне все рассказываешь, или…

– Или что?!

– Или я сам все узнаю!

– Каким образом? Будешь за мной следить? Поставишь меня на прослушку?

– Не твое дело!

– Послушай, Антон! Это касается только меня. Я сама все улажу.

– Нет, черт побери! Моя жена не будет улаживать все сама. Моя жена все мне расскажет, и тогда я приму решение. И запомни: решения всегда буду принимать только я. Твоя задача – слить информацию.

– Ты, Антон, не с сексотом разговариваешь. Я тебе сливать ничего не буду. Иди подрочи на сливной бачок.

– Лена, прости! Не обижайся. Я так извелся за последнее время. На работе жопа! Потапов написал рапорт. Дубцов в панике. Молодые никакие… Кротов запил. А тут еще ты со своими тайнами.

– Антон, ты уверен, что хочешь знать всю правду?

– Да.

– Ну что ж… Ты большой мальчик. Я сейчас дам тебе прочитать одну тетрадку, а потом ты примешь решение.

Лена спустилась к машине и открыла багажник. Отодвинув обшивку, достала старую общую тетрадь в коричневом переплете и вернулась в дом.

Антон молча прочитал дневник старшеклассницы и долго, не моргая, смотрел в одну точку.

– Так, значит, это все ты?!

– Да, Антон, я.

– И отца, и Курилко, и Шмидта?..

– В той или иной степени. Или тебя интересуют подробности? В одном могу признаться: Курилко – мой отец. Дальше рассказывать?!

– Нет, Лена! Не надо. Сколько же ты пережила? Сколько же ты вынесла? Бедная моя…

– Это еще не все. Один урод, бывший гэбист, меня выследил и стал шантажировать. Он заставил кое-что для него сделать. Я сделала. Он пообещал оставить меня в покое. Но сначала он требует, чтобы я замочила тебя, так как ты крутой опер и можешь развязать наш узелок. Я, естественно, обещала и сейчас готовлю комбинацию под него. Чтобы эта гремучая змея больше не только не гремела, но и не шипела. Я бы все равно тебе все рассказала, только вначале зачистила бы. А потом рассказала…

Антон долго молчал, а затем, прижав Лену к себе, стал целовать ее, ласкать. Господи! Кузнецов – провидец.

Глава 39

Новый начальник райотдела был молод, лыс, амбициозен.

Представлял его начальник УВД, и было совершенно очевидно, что человек этот из его команды.

Потапову вручили часы с монограммой, большой букет цветов и грамоту от министра. Все.

Будучи опером, Потапов получил два ножевых и одно пулевое ранения. Орден Красной Звезды за Афган от советской власти и орден лично от Коли Боброва, как любовно называли Бабрака Кармаля воины-интернационалисты, шестнадцать с лишним тысяч из которых, согласно официальной статистике, легли в горячие пески этой загадочной, прекрасной, так никем и не покоренной восточной страны.

Дед провел рукой по лицу, как бы отгоняя воспоминания, и сквозь слезы улыбнулся своим, теперь уже бывшим, коллегам. Было в этой улыбке что-то детское, беззащитное. Таким Потапова в жизни никто не видел. Он поблагодарил министра за грамоту, женщин – за цветы, генерала – за часы, подчиненных – за службу.

Полковник наш рожден был хватом,

Слуга царю, отец солдатам.

Да жаль его, в слезах и с матом

Отправлен он в запас, —

невесело исковеркал Лермонтова Костромин.

– Ты бы заткнулся, а то как бы завтра «На смерть поэта» того же автора кто-то в твою честь не прочел, – обдавая галерку крепким, густым перегаром, зловеще выдохнул Кротов.

– Кому там весело?! – строго спросил генерал. – Ты, Николай Валерьевич, присмотрись к убойщикам Дубцова. Распустились последнее время. Дисциплина – ноль. Показатели – самые низкие по управлению, а амбиции – самые высокие.

– Я, товарищ генерал, – встал новый начальник райотдела, – гусаров, драгунов, уланов и прочих там кавалергардов не люблю. Мне голубые шинели больше нравятся. Жандармский ротмистр – он всегда трех штабс-капитанов стоил. Так что дисциплинку наладим. Если, конечно, внутренняя безопасность вопросов иметь не будет.

Вот на такой мажорной роте в гробовой тишине актового зала и закончился первый акт трагикомедии под названием «Новая метла».

Глава 40

– Сегодня, прелестница моя, наша последняя встреча. Завтра придешь с Антоном и сделаешь его нашим союзником. – Кузнецов побледнел и закашлялся.

– Николай Иванович, я прошу вас, давайте все отменим. Я умоляю вас.

– Перестань скулить, дура! Мне секретаря ЦК по идеологии сейчас нужно агитировать за Советскую власть?! Мы все с тобой обсудили, все обговорили. Если он завтра не поможет мне уйти достойно, то через неделю-другую я уйду сам как беспомощный и жалкий инвалид, проклиная себя и весь мир! А так он и мне поможет, и себе. Став, сам того не подозревая, нашим союзником, Антон обретет ту внутреннюю свободу, состояние которой так хорошо известно и тебе, и мне. Я уйду с сознанием того, что дело всей моей жизни не ушло со мной, а осталось. Я оставляю и дочь, и сына. Я ухожу счастливым. Поэтому, если сопли на сахарине высохли, давай о деле. Все ли было, как я сказал?

– Николай Иванович, вы Нострадамус!

– С учетом моего диагноза настрадался я много!

– Да я не в этом смысле, – вспыхнула Лена. – Я в смысле дара предвидеть.

– Я, Лена, не предвижу, я просчитываю. И ты, когда вырастешь и съешь столько говна, сколько я, тоже научишься быстро и правильно считать. Итак, завтра ты приходишь с мужем, чтобы он попросил меня отпустить тебя. Я, естественно, отказываюсь и говорю, что мне проще тебя убить, чем отпустить. Я достаю пистолет и целюсь в тебя. В этот момент он должен выстрелить в меня. Стрелять Антон будет из моего личного оружия, которое ты сегодня у меня стыришь! Чтобы потом вы смогли инсценировать самоубийство. И еще, Лена, была бы ты послабее, мне было бы грустно и тоскливо. А так мне весело и спокойно. Только, пожалуйста, не подведи, ведь контролировать ситуацию и держать себя на плаву мне все труднее и труднее. Если не вы с Антоном, то завтра или послезавтра я все сделаю сам. Бумаги с завещанием в твою пользу я оставлю у своего нотариуса. Он знает. Здесь, в этом секретере, – все материалы на убийцу брата Антона – Вадима. Его убили по команде Гаджиева. Здесь – копии левых бумаг Вадима и Гаджиева. Записи их телефонных разговоров и видео их личных бесед. Короче, мотивы и предпосылки убийства. Я думаю, что Гаджиев будет после меня. Но это уже, как говорит майор Томин, «совсем другая история». Живите, моя прелестница, и будьте счастливы, а я оттуда буду радоваться и оберегать вас.

Глава 41

Новый начальник был плешив, точнее, лыс. Сам Кротов ничего против лысины не имел, но он не любил бравад и бахвальства. Любая крайность выводила его из себя.

В его детстве пацаны покупали «бриолин» в аптеке по одиннадцать копеек и смазывали жирным слоем непокорные вихры, чтобы уговорить их лечь на пробор.

Отец Кротова рано начал лысеть, и пробор на его голове все время менял дислокацию, пока не появился в районе левого уха. Дальше отступать было некуда, и отец плюнул и сдался. Кротов хорошо помнил, когда появилась мода на лысых.

Все началось с артиста Дворжецкого, который сыграл вначале страшного бандита, а потом не менее страшного, но обаятельного генерала Романа Хлудова в кинофильме «Бег». Вот уж кому действительно шла лысина! Вот уж чей взгляд невозможно было забыть!

Современный кинематограф усилиями Федора Бондарчука и Гоши Куценко тоже не прочь поэксплуатировать эту тему. Герои делятся на героев и антигероев. Герои – это менты из «Улицы разбитых фонарей» или «Убойной силы». Веселые, подвыпившие, шухерные, способные на поступок (читай подвиг). Превыше всего в жизни ценящие дружбу, верящие в любовь и ненавидящие зло.

Антигерои (читай плохие), как правило, злые, водке предпочитающие наркотики, не верящие ни во что, кроме грязного чистогана, и почти все лысые.

Как только плешивый замечает плешь, он сразу же бреет голову наголо, дескать, я не плешивый, я лысый. Захочу, дескать, опять отрастет. А для пущей убедительности лысые обзаводятся трехдневной щетиной. Дескать, во как! Девяносто процентов знакомых Кротова – лысых – носят обильные волосяные покровы в виде усов и бороды.

Господи! Да ведь ты же мужик! Разве так важно, лысый ты или нет?!

Важно, умный ты или нет! Надежный ты или нет. Верный ты или нет!

А лысина или плешь для мужика – это не главное. Не нужно думать, что лысый – это вооруженный и очень опасный. Лысый, он такой же, как и волосатый. Бросьте, мужики. Пусть девчонки заморачиваются своим внешним видом, им надо, мы их выбираем.

Пусть культуристы и стриптизеры (они же профессиональные альфонсы) начинают каждый свой день с заклинания: «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи. Я ль на свете всех милее…» Мужикам, настоящим добытчикам, это ни к чему.

«Господи, что это я завелся?» – подумал, выходя из глубокой задумчивости, капитан Кротов. Лысина начальника была потной и напряженной.

– Да, да, Кротов, я вас спрашиваю. О чем это вы задумались?

– О низком проценте раскрываемости нашего отдела, – вскочив, на одном дыхании соврал опер.

– Ну что ж, похвально. Только что-то подсказывает мне, что думали вы не об этом, и в ближайшее время я научу вас на совещаниях думать о работе.

Глава 42

Порфирий Мамин загрустил. В цивилизованной стране это состояние называется депрессией, и если бы Порфирий жил там, то уже вся еврейская мафия врачей-психоаналитиков ломала бы свои кошерные головы над тем, как бы побыстрее вывести его из этого состояния. В нашей же благодатной стране, где психиатрия долгие годы обслуживала интересы государства, превращая так называемых инакомыслящих в среднестатистических налогоплательщиков и избирателей, психоанализом занимались в основном ясно– и дальновидящие, потомственные и приобретшие по случаю свои способности гадалки, кликуши, несмешные (не путать с грустными) клоуны и прочая нечисть, а потому помочь никто не мог.

Спасение утопающих в нашей стране всегда было делом рук самих утопающих. Вот почему эти руки ничего не украли, никого не посторожили, никого не спасли. И никому не помогли.

Ну и бог с ними, с этими бесполезными руками. Порфирий грустил, ибо ничего в этой жизни его не радовало. Он ел и не чувствовал вкуса. Он шел в туалет и не брал с собой книгу! Он спал и не видел снов!

Причиной всех его бед был майор Голицын. После женитьбы на этой рыжей бестии Леночке Голицына будто подменили. Он потерял интерес к работе, информацию от Порфирия выслушивал рассеянно, а последнюю, о новом наркопритоне, до сих пор даже не реализовал!!!

Как опытный реаниматор человеческих душ, Порфирий пытался взглядом своих мутных всевидящих глаз выкрикнуть: «Он уходит от нас! Мы его теряем!» Но никто, и прежде всего сам Антон Голицын, Порфирия не слышал. В конце концов Мамину это надоело и он решился на последний мужской разговор.

Антон долго отказывался от встречи, но Порфирий пригрозил, что сам придет на работу или домой, и Антон, не на шутку встревоженный таким напором осведомителя, согласился.

Они долго сидели в одной неприметной придорожной забегаловке, где пахло хорошо разбавленным пивом и случайным обсчетом. Разговор не клеился.

Но Порфирий все-таки подобрал отмычки и взломал душу Антона, будто устаревший, с виду только неприступный сейф.

– Понимаешь, отец, – дрожащим голосом шептал на ухо сексоту гроза городских насильников и убийц, – она меня не любит! Я люблю ее так, что мне самому страшно об этом думать! Я люблю и боюсь этой любви. Я с ней абсолютно счастлив. С ней я не чувствую времени. С ней мне не нужен никто. С ней меня ничего, кроме нее, не волнует! Это какое-то наваждение! Это какая-то напасть!

– Это любовь, сынок!

– Как ты, никого не любивший, можешь знать, что это такое?!

– Потому и знаю, что не любил, потому и завидую, что вижу, как ты счастлив.

– У нее кто-то есть, отец. Я это чувствую. Помоги мне, выследи их. Я хочу все знать о ее тайной жизни. Мне нужно или выздороветь от этой болезни, или убедиться, что я неизлечим, и тогда умереть счастливым.

– Успокойся, сынок. Я все узнаю. Только запомни: умрешь ты – умру и я. Допивай и иди домой, я все сделаю в лучшем виде.

И Порфирий выследил Лену и Кузнецова. И когда рассказ Лены совпал с докладом Порфирия, Антон уже ни секунды не сомневался в принятом для себя решении. «Карфаген должен быть разрушен!»

Глава 43

На проходившем у губернатора экстренном совещании координационного Совета по коррупции и организованной преступности все, затаив дыхание, слушали начальника ОБОПа. Он говорил вещи, от осознания которых присутствующим было не по себе. Из его сбивчивого доклада следовало, что в городе появились совершенно «неуловимые мстители». То есть действовала хорошо организованная и разветвленная организация, убивающая плохих людей. Да, да, да! Именно так. Кто-то очень серьезный, хорошо информированный и блестяще подготовленный планомерно убивал преступников и отморозков. В городе вновь заговорили о «Белой стреле».

После доклада начальника ОБОПа в зале стало еще тише. Область и так считалась не совсем благополучной. После недавнего «случайного убийства по неосторожности» бывшего губернатора – именно в тот момент, когда он реально мог возглавить очень мощную политическую силу и изменить ситуацию в стране, – в области и без того стало неспокойно. Любое приглашение на охоту носило теперь почти анекдотический характер, а всякая охота была «пуще неволи».

Губернатор, молодой, перспективный политик, бывший бизнесмен и банкир, личное состояние которого, по утверждению одного солидного издания, превышало триста миллионов долларов, откашлялся, нервно поправил галстук и голосом профессионального крупье, призывающего делать ставки, попросил присутствующих поактивнее высказывать свое мнение.

– Поймите, господа. Нам всем есть что терять. Мы все здесь, если кто не знает, далеко не бедные люди. У нас и у наших семей, кроме оков и цепей, есть еще бизнес, который эти семьи кормит. И хотя все присутствующие являются государственными служащими, каждый из вас прежде всего заинтересован в тишине и покое. Где гарантия, что, зачищая всякую нечисть сегодня, этот Зорро или Фантомас завтра не превратится в Тиля Уленшпигеля? Где гарантия, что завтра он не начнет отнимать у богатых, чтобы раздать бедным?! Короче, господа! Любой катаклизм, вплоть до стихийного бедствия и техногенной катастрофы, не управляемый и не возглавляемый нами, не нужен. Поэтому я даю вам неделю срока, чтобы вы прошерстили город и если не уничтожили, то хотя бы выявили причину наших сегодняшних бессонных ночей. Мне не хотелось бы проснуться от воплей, вызванных газетными заголовками типа «Куда смотрит власть?». Все, господа, оставьте на время личное и займитесь общественным. Как говорят в определенных кругах, общак – дело святое!

Глава 44

Антон выстрелил первым, и Кузнецов, даже не дернувшись, словно принял в себя не пулю, а что-то нужное и приятное, опустил голову на грудь. Пистолет Кузнецова, так и не снятый с предохранителя, выпал из руки на пол.

Антон застыл на месте и впал в забытье.

Лена же, напротив, как будто делала это не в первый раз, бросилась к Кузнецову, проверила пульс аккуратным прикосновением пальца, вздохнула, покачала головой и подошла к Антону.

Ей с трудом удалось забрать у него пистолет. Она протерла рукоятку и всунула пистолет в руку мертвого Кузнецова. Ей показалось, что его холодные пальцы пожали ее руку, и она чуть не закричала. Но это была, наверное, последняя судорога. А может, померещилась и она.

Потом она открыла несколько шкафов и из одного достала папку с надписью «Вадим Голицын», после чего, подхватив с ковра не снятый с предохранителя пистолет и бросив рядом с телом гильзу от точного выстрела, взяла Антона за руку, и они быстро выбежали из комнаты.

Уже в машине, увидев выражение лица Антона, Лена повернулась к нему и резко дала звонкую пощечину.

Антон, скорее от неожиданности, чем от боли, вернулся на грешную, но такую родную землю.

– Лена, ты что?!

– Нет, это ты что?! У тебя, похоже, ступор. Ты же воевал, Антон, да и в ментуре пострелял немало. Что же сегодня? Ты что, пенсионера безоружного в сквере на лавочке подстрелил? Да если бы ты не успел, он бы нас обоих там уложил, а потом бы вызвал ментов и заявил о попытке ограбления. Или придумал бы еще что-нибудь пооригинальнее.

– Да я, Лена, все понимаю, но что-то здесь все равно не так.

– Ты мне сейчас, Антоша, напоминаешь Остапа Бендера, сдавшего чемодан с деньгами на почту. Но не в тот момент, когда он любовался собой и своим поступком со стороны, а в тот, когда вдруг понял, что потерял свой статус. Потерял в одну секунду то, к чему так долго и мучительно, через потерю любви, смерть друзей, гибель «Антилопы» шел долгие месяцы. А дальше, Антон, была длинная и унизительная сцена с баночкой «райских яблочек». Так вот, пока мы не дошли до нее, давай остановимся. Что случилось, то случилось. Я жива, слава Богу, старик мертв. Теперь на пути у нашего счастья остался один международный экономический кризис. То есть то, что бездарные политики придумали, чтобы оправдать собственные ничтожество и никчемность. Кузнецов – это серьезно, а кризис – это так, сущий пустяк. Спасибо тебе, мой защитник и повелитель.

Глава 45

Майор Дубцов тяжелым, плохо похмеленным взглядом долго смотрел в одну точку и не знал, что ответить.

– Повторяю вопрос: «Кто мы? Куда мы идем? Что движет нами?» – Голос Кротова доносился откуда-то издалека. Будто бы с другого берега быстрой черной реки, чтоб она высохла.

Оба знали, что такое «афганский синдром», не понаслышке. Оба отдали свой интернациональный долг с процентами. И сейчас, сидя в подвале одного подшефного кафе, офицеры напивались и, по извечной традиции русского нетрезвого народа, вначале измерили градус взаимного уважения, а затем решили наконец разобраться, кто же все-таки виноват, ну а если водка не ряженая, то заодно и выяснить, что делать.

– Да что ты, Коля, заладил, как замполит на собрании первички: «Повторяю вопрос, повторяю вопрос»? Давайте-ка еще по сто граммов, и придет ясность. А то я до сих пор вчерашний бухенвальдский набат в голове слышу.

– Да не вопрос, Ваня. Выпить-то не проблема. А вот прояснится ли ситуация, не знаю. – И Кротов разлил по бокалам прозрачную, холодную надежду на все хорошее. – И вообще, чем философию разводить, капитан Кротов, сказали бы лучше тост. А то прямо как басурманы какие-то – пьем и не знаем, за что.

– За русский проект. Чтобы все получилось.

Они выпили, крякнули, закусили. «Вот сейчас самое то», – подумал Дубцов.

– Послушай, Ваня, вот ты все философствуешь, рассуждаешь, а почему, к примеру, на работу забил последнее время?

– Дак ты, Коля, тоже не стахановец, как я погляжу. И Голицын не Кривонос, и Ленка не Паша Ангелина. Все мы с приходом нового руководства к работе поостыли. Вопрос только в том, а почему? Почему простые люди должны страдать, Коля, из-за того, что тебе не нравится лысина нового начальника?

– Да что ты, Иван, к лысине этой прицепился? Меня не плешь раздражает, а фальшь. Мастырок не люблю. Мне либо серебряный, либо золотой. Посеребренных и позолоченных не люблю. Многих «звезд», прости господи, матери после роддома без париков видели. Сошел с эстрады, умойся, выйди из образа, самим собой стань. Так нет, всю жизнь в образе. Тошнит уже от лицедейства фарисейского. Немного ведь, Ваня, хочу. Чтобы мужики на мужиков похожи были, а бабы на баб! Ведь не свободные мы художники, Ваня. Мы псы государевы. Мы в особых приказах работаем. Мы и устать можем, и ошибиться. Вот тут и важно, чтобы Потапов был, а не Марчук. Чтобы не карьерный молокосос с чистоплюйскими выходками, а старый мудрый лис. Давай, Ваня, еще по одной за здоровье всех честных и бедных ментов выпьем.

Они выпили, обнялись и затянули свою любимую ментовскую колыбельную.

Если я заболею,

К врачам обращаться не стану,

Обращаюсь к друзьям

(Не сочтите, что это в бреду):

Постелите мне степь,

Занавесьте мне окна туманом,

В изголовье поставьте

Упавшую с неба звезду.

Глава 46

Чем ниже опускалась Лена, тем выше взлетал Антон. Все в этой женщине было великолепно. Ее красота, ее обаяние, ее ум, ее чувство юмора, чувство меры и ее чувства, меры и границ не знавшие, – все в ней было не от мира сего. Чем больше она открывалась, тем большей загадкой становилась.

Победить ее было немыслимо. Проиграть ей было счастьем. Вот и сейчас она будто бы вдувала в него какую-то нездешнюю радость. Любое прикосновение ее губ и языка посылало по телу Антона электрические мощнейшие заряды. Пока ее рот, этот концерн, выпускающий счастье, не выпускал Антона из своего тепла, Антон думал, что все лучшее в его жизни уже происходит. Но стоило этой рыжей язычнице сесть сверху, и Антон узнавал все прелести амазонского матриархата.

Взмыленная после смертельной скачки, упавшая сверху и засыпавшая его блаженную улыбку мокрыми рыжими волосами, она через минуту снова спускалась по нему, как по склону, вниз, и он снова выл и стонал от счастья. Щедрая без остатка, сильная и неутомимая, она готова была ласкать его бесконечно.

– Я сейчас кровью буду кончать, – взмолился Антон. – Давай хоть часок поспим. О часе сна и о стакане сметаны я мечтаю, как евнух о фаллоимитаторе.

– Экий ты капризный, Антон. Небось прежних своих телок ублажал побольше, чем несчастную, опостылевшую жену.

– Лена! Ты видела фильм «Если невиновен, отпусти»?

– Антон! Я видела фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»

– Так что, до старости лет я ни разу не высплюсь?!

– А ты что, хочешь спать?!

– Если честно, то да. Ну хоть часик.

– Нет проблем. Хоть два, – сказала щедрая Лена и, обидевшись, повернулась к нему спиной. Это была провокация.

Антон сам не понял, как его имидж встал, задымился и резко вошел в Лену. И все повторилось снова.

Чудны и неисповедимы дела твои, Господи. Осанна!

Глава 47

С последним черным ангелом, взлетевшим и застывшим на ограде маминой могилы, Лена как бы преобразилась. Любовь к Антону закончилась замужеством. Замужество оказалось очень любопытным институтом. Это только в браке чувства притупляются и размываются бытом. В супружестве они, наоборот, крепнут и трансформируются в нечто могучее и интересное. В нечто такое, что делает каждый совместно прожитый день прожитым во имя и на благо близкого и родного для тебя человека. Лена не боялась любить. Она боялась потерять!

Вспоминая свое прошлое – холодную и вонючую спальню, недоедание и недосыпание, раннее сексуальное рабство, постоянное унижение и неуверенность в завтрашнем дне, вранье и лицемерие и прочее, прочее, прочее, – Лена все больше и больше убеждалась в правильности выбранного пути. Она не стала жертвой. Она сама многое и многих принесла в жертву, дабы реализовать свои планы. Перелопатив тонны грязи и дерьма, она в ослепительно-белом платье от кутюр взошла под венец. Она в этой такой прекрасной для нее новой жизни не боялась ничего, кроме своего прошлого. И вот это прошлое настигло ее в лице отставного гэбиста Кузнецова. Но и из этого испытания Лена вышла с честью. Хотя и с потерями. Она потеряла Кузнецова, к которому за этот короткий срок успела привыкнуть, как к отцу. Зато Антон, прочитавший мамин дневник, узнавший о проделках своего отца, узнавший все о Лене и ее прошлом, за одну ночь проживший целую жизнь… решил, что в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии – но с Леной и до конца!

Весь мир, такой сложный и такой злой, стал для Антона вдруг простым и прекрасным. А как же иначе? Ведь Лена и есть этот мир. Две жизни и две судьбы, сплетенные в одну, – это и есть простое человеческое счастье. Счастье – становиться каждый день лучше для любимого, счастье – засыпать и просыпаться с любимым, счастье – отдавать все лучшее, что есть в тебе, ради этого счастья. Как это просто – быть счастливым! Господи, ты все видишь!

Только теперь, совершив первый раз в жизни тяжкое преступление – убийство, Антон задумался о смысле этой самой жизни. И чем больше он об этом думал, тем больше понимал, что все сделал правильно.

Ему и до этого приходилось стрелять в людей, и скорбный список его личного кладбища был побольше, чем у некоторых хирургов и онкологов. Но чтобы открыто, заранее подготовившись, убить человека, да еще и имитировать самоубийство, а потом принимать участие в его расследовании, – такое с Антоном было впервые.

Естественно, если бы не Лена, то ничего бы и не было. А так… Ладно, проехали. Будем считать, что это была дуэль. Хотя какая, к черту, дуэль?! Убийство – оно и в Африке убийство. И не важно, убил ли ты Патриса Лумумбу или Моиса Чомбе с его другом и соратником Касавубу… Утешало только то, что спасал этим убийством Антон не себя, а Лену. А поскольку Лена была его частью, и с каждым днем все большей и большей, то выходит, что спасал он себя и собственное счастье! Поэтому кошмары по ночам Антона не мучили. И не делали они это по двум причинам: во-первых, Лена была счастлива, а во-вторых, все ночи были заняты любовью! Любовь Антона и Лены не знала ни рыбных, ни критических дней. Скорее наоборот. Во время так называемых месячных Лена становилась еще более агрессивной и сексуальной. И Антон познавал для себя такие миры и галактики, что чувство астронавта, первооткрывателя и первопроходца, весь этот период ни на секунду не покидавшее его, приятно кружило пропащую голову.

Один раз после очередного сумасшедшего погружения в царство сбывшихся эротических грез Антон неожиданно для себя предложил Лене убить Гаджиева, виновного в смерти его брата Вадима. Лена хрестоматийной фразой из «Покровских ворот» – «Заметьте, не я это предложила» – поздравила Антона с боевой зрелостью. Они еще немного покувыркались и во всех подробностях обсудили план зачистки Гаджиева. Он был прост и изящен. И это было второе совместное семейное дело. «Николай Иванович, ты провидец», – с улыбкой в сотый раз подумала Лена.

Глава 48

…Не нужно учиться летать, чтоб достать до звезд. Нужно научиться видеть звезды в глазах любимой. Свет этих звезд был самым ярким и самым желанным. Ни одни глаза раньше не были так красивы. Ни в одних глазах раньше так не отражались убожество дня и богатство ночи.

«Эти глаза напротив» голосом Валерия Ободзинского разрывали воспаленный Антонов мозг. «Эти глаза не против», – успокаивающе подпевало воображение. «Эти глаза – наркотик», – в конце концов подводил итог выползающий из катакомб извилин еще оставшийся ум.

Долгое созерцание Лениных глаз всегда заканчивалось одним. Антон закрывал свои и летел в бездонную пропасть радости и счастья.

В последнее время их сексуальные игры окрасились новыми яркими ощущениями. Лена и раньше во время секса бормотала что-то несвязное, часто непонятное, но всегда возбуждающее. А теперь – и это Антону нравилось – она выкрикивала конкретные вопросы типа: «Ты убьешь за меня эту мразь?!», «Ты отнимешь за меня у него его поганую жизнь?», «Ты порвешь эту тварь на куски?!». – «Да! Да! Да!» – хрипел в экстазе Антон. И чувство, что за любимого человека он способен на все, делало его увереннее и сильнее. Вот она, первобытная любовь, когда, кроме любимого человека, не нужен никто. Когда пищу и одежду добываешь только для того, чтобы поесть и согреться перед тем, как настанет праздник. Вот она, высшая справедливость. Когда пуп за пуп, локон за локон. Когда на кончике ее язычка сосредоточены все радости мира, а каждая черточка, каждый изгиб ее тела есть контуры твоих любых маршрутов.

Только бы эта сказка как можно дольше не заканчивалась. А если и суждено быть хеппи-энду, то пусть в один день, в один час, в одну минуту.

Глава 49

После ухода врача Валерий Иванович Потапов долго и нервно ходил по кабинету. Врач был другом и не скрывал своего разочарования результатами осмотра. Сердце сбоило, давление давило, печень увеличена, язык цвета хаки. А вердикт прост и понятен: копаться на дачных грядках, товарищ полковник, – это не для тебя. Только прежний, привычный режим, только прежний ритм жизни, иначе – «Встать, Страшный суд идет!»

Потапов достал мобильный телефон и набрал номер Голицына. Антон долго не брал трубку, потом шепотом ответил, что сейчас совещание и перезвонит попозже.

У Потапова засосало под ложечкой. Он брезгливо бросил трубку на диван, но потом вдруг с надеждой снова схватил ее. Лена ответила сразу, как будто ждала звонка. После нескольких приветственных слов и глупых бытовых вопросов двух свежих отставников Потапов перешел к делу.

– Я там краем уха слышал, что ты хотела открыть адвокатскую контору.

– Да, Валерий Иванович, край вашего уха, как всегда, точен и прав.

– Так я тут вот что подумал, адвокат из меня, как из «макарова» «беретта», а вот сыскную частную контору я бы открыл. Отсюда предложение – давай объединим усилия.

– Предложение заманчивое, Валерий Иванович. Прямо скажем, такое, от которого нельзя отказаться.

– Ну, вот и хорошо. Ты подумай, все обмозгуй, посоветуйся с Антоном и давай снова поработаем вместе. Я – старая легавая. Мне по помойкам бегать не пристало. И если закрома Родины охранять не дают, то буду сторожить частные клады, так что жду вас с предложениями и пожеланиями.

Закончив разговор, Потапов почувствовал облегчение и прилив сил. К нему, похоже, вернулось хорошее настроение. Рано пить боржоми, рано есть овсянку, сэр!

Глава 50

В наследство от Кузнецова Лена получила не только материальные блага, но и обостренное чувство справедливости. Она и раньше ненавидела зло и по мере сил старалась с ним бороться. Кузнецов оставил Лене небольшой арсенал оружия, снабженного цейсовской оптикой и приборами ночного видения, плюс несколько миниатюрных взрывных устройств. Все это богатое приданое Лена в свое время вывезла на дачу и надежно спрятала в гараже. План устранения Гаджиева был до смешного прост. В подъезде его дома консьержа не было, и это упрощало задачу до минимума. Антон, надев парик с длинными волосами и с помощью Лены сделав макияж, изменил внешность до неузнаваемости и провел рекогносцировку на местности. Потом они с Леной на разных машинах методом посменного дежурства за несколько дней установили график жизненного ритма Гаджиева. А дальше – еще проще. Антон заложил небольшой заряд эквивалентом двести граммов тротила в почтовый ящик Гаджиева и вечером того же дня, припарковав машину в непосредственной близости от подъезда, стал ждать возвращения горячего кавказца из казино. За день до этого они с Леной по секундомеру просчитали, за какое время Гаджиев дойдет до почтовых ящиков, плюс-минус с учетом его комплекции и состояния. Получалось от машины до подъезда 20–30 секунд, а от дверей и до ящиков – 8—10.

Гаджиев появился примерно в полвторого ночи. Он был немного пьян, весел и бодр и напевал какую-то восточную мелодию.

Сегодня ему весь день очень везло. С утра его фирме удалось выиграть тендер на крупное строительство в рамках подготовки к чемпионату Европы по футболу. А это, во-первых, госфинансирование, во-вторых, престиж. В обед наконец-то позвонила новая бухгалтерша и согласилась обсудить подробности освобождения ее мужа из тюрьмы. Куда его, кстати, Гаджиев засадил из-за упорного нежелания бухгалтерши переспать с ним. И наконец, вечером он выиграл в казино десять тысяч долларов, деньги хоть и небольшие, а приятно. Гаджиев вошел в подъезд и вдруг на дверце своего почтового ящика увидел наклеенную скотчем фотографию покойного друга Вадима Голицына. Велик Аллах! «Прямо как в фильме “Место встречи изменить нельзя”», – весело подумал Гаджиев. И вдруг его осенило, но в этот момент страшной силы взрыв разорвал тишину ночи. Аллах акбар. Разумеется…

Глава 51

Александр Пукач и Павел Лукаш, или Саша и Паша, как их любовно называли в отделе, сразу же нашли себя в своей профессии.

Их молодые и горячие головы были далеки от идеологических догм, а юные и горящие глаза лишены морально-этических шор.

Они знали, зачем пришли в органы, и с первого дня бросились бороться с преступной собственной бедностью. Они не были блатными. Они сами, без помощи сельских родителей, учились, сами же пробивали себе дорогу. Ни Кротов, ни Голицын, ни тем более Дубцов указом и примером для них не были.

Сразу же обложив полрайона данью, они невольно вторглись в чужие владения.

Дело в том, что наркопритоны разрабатывали и крышевали ребята из ОБНОНа, и все наркобарыги, естественно, были у них на связи.

Однажды Саша и Паша прихватили наркомана, который, не выдержав неформальных методов дознания, сдал своего барыгу. Ни с кем не посоветовавшись, резвые борзые опера ворвались в наркопритон в момент заключения сделки века. Приехавшие питерские курьеры как раз доставали партию свежего товара. В результате молниеносных и непродуманных действий опера завладели пятью килограммами кокаина и огромной суммой денег в долларах и евро.

Хозяина хаты и двух курьеров опера жестоко избили, но с учетом огромного улова золотых рыбок выпустили в свободное плавание, а местного карася предупредили об оплате и тоже оставили в покое.

Если бы опера взяли только деньги, это было бы полбеды. Но они, взяв кокс, влезли на «минное поле». Вначале их вызвал новый начальник райотдела и, отобрав оружие вместе с удостоверениями, дал три дня на возврат изъятого. Он не слушал никаких объяснений о том, что ничего на самом деле не было, а пригрозил особой инспекцией и всеми муками ада.

Вечером того же дня оперов отметелили трое неизвестных недалеко от райотдела, возле кафе, куда они зашли поужинать и обсудить создавшуюся ситуацию. Их били молча, сосредоточенно и целенаправленно. Более того, их били грамотно и профессионально. На лице следов не осталось, а вот все тело было синим и болело невыносимо. Больше ждать не следовало, и Саша с Пашей пошли советоваться с Кротовым, что делать дальше, ибо кто виноват, они и сами знали. Кротов, внимательно выслушав молодых оперов, немедленно принял решение.

– Значится, так, – голосом Глеба Жеглова стал чревовещать старый опер. – Первое – кокс немедленно вернуть, это питерский канал, за ним стоят большие деньги и море разливанное крови.

– Но как вернуть?! Не пойти же двум несчастным милиционерам на хату к барыге с извинениями, дескать, простите нас, ваше кайфовое мудичество, господин наркобарон! Ошибочка вышла. Не посоветовавшись со старшими товарищами, мы, горемычные и непутевые, нарушили ваш покой и бизнес!

– А и не надо к барыге. Поздно уже к барыге. Продрочили вы это время. К тому же не милиционеры вы сейчас, без оружия и удостоверений.

– А кто мы?

– Вы сейчас отставной манды камердинеры. Вы сейчас веселые яйцезаносчики друг друга. Вы сейчас ноль со знаком минус. То есть движение в вашу сторону всем запрещено. Это только я, старый опиздол, правила нарушаю, а за такие нарушения на улице не прав, жизни лишают. Так что вы губья не надувайте, а внимательно слушайте, что нужно в этой ситуации делать. Итак, кокс немедленно вернуть. То есть принести в кабинет начальника мимо дежурки и сдать по весу, грамм в грамм. Ясно?

– Ясно. А деньги?

– А вот с деньгами вопрос другой.

В нависшей над заговорщиками гробовой тишине Паша выдохнул:

– Что, можно оставить?

– Да вы и впрямь безбашенные отморозки, как про вас все ларечники говорят! Деньги тоже нужно отдать. Отдать, но после небольшой отмывки от наркотической грязи.

– А это как?

– А вот как. – Кротов молниеносно, хорошо отработанным жестом Копперфильда извлек неизвестно откуда большую пачку банкнот в банковской упаковке. – Какова сумма награбленного? – спросил он.

– Полтора лимона, – ответил Паша.

– Ну, значит, за сто тысяч будет в самый раз. – И Кротов передал ничего не понимающим операм свою стодолларовую пачку банкнот. – Да что же вы тупые-то такие? Возьмите эти североамериканские рубли чеченского разлива и поменяйте их на те, что у вас есть. В общей суете никто доллары на фальшь проверять не будет, а если даже и будет, то на вас, тупорылых гопников, никто и не подумает. Эти положите туда, а взятые оттуда принесете мне. Только не вздумайте импровизировать, – увидев нездоровый блеск в глазах взбодрившихся оперов, добавил Кротов и вернул их на грешную землю. – Саксофонисты из вас никакие, вы ложечники, в лучшем случае балалаечники, джаз вам играть еще рано. Все ясно? А раз ясно, берите «куклу» и дуйте в закрома сдавать награбленное, остальное я все улажу. И дальше ни шагу самостоятельно.

Глава 52

Лена, узнав подробности зачистки Гаджиева, вначале обрушила на Антона гром и молнии, но, будучи сама авантюристкой и рискушей, по достоинству оценила этот изящный прощальный жест. За годы холодной и расчетливой мести она привыкла, что в ее жестоких играх жертва практически всегда знала имя палача.

Они, как обычно, лежали, разметавшись по постельному полигону в разные стороны, молодые, красивые, разгоряченно-остывающие после безумной и отчаянной борьбы.

– Кто следующий? – с улыбкой спросил Антон.

– Ты это серьезно?! – сразу же встрепенулась Лена. – Мы так легко можем превратиться в Бонни и Клайда.

– Лена, это игла! Понимаешь, раньше я, разгребая нечистоты, был простым ассенизатором, а теперь я чистильщик, я не уговариваю дерьмо плыть по трубам и не забивать их, я зачищаю дерьмо, избавляя от него систему.

– А ты не боишься, Антон, что мы можем заиграться в наши игры и вместе с нечистотами выплеснуть ребенка?

– Ты, Лена, мне еще Федора Михайловича процитируй, напомни, что человечество не может быть счастливым, если в основе его фундамента лежит хоть один замученный младенец.

– А ты, мой отважный людоруб, пошути, что, когда «лес рубят, щепки летят».

– Ну и кто из нас прав?

– Правота, Антоша, она всегда посередине. Ее, Антоша, время или в багет золоченый, или в рамку траурную оправит. Время – оно и есть правота в высшем своем проявлении. Для одних время доктор, для других палач. Но для тех и этих время есть судья справедливый. Время, Антоша, всех рассудит.

– Что-то, Лена, я тебя не пойму.

– Да я и сама себя порой не понимаю.

– Кстати, давно хочу спросить. А почему в твоем блокноте фотография Кузнецова?

После небольшой паузы каким-то отстраненным голосом, медленно, чеканя каждое слово, Лена произнесла эту самую трудную, пожалуй, фразу в своей жизни:

– Да потому что он мне как отец. И я его единственная наследница.

Лицо Антона в этот момент было похоже на избирательный плакат «Потому что тупой».

– Ты уж прости меня, любимый, но это была последняя ложь в моей жизни по отношению к тебе. Оправдывает меня лишь то, что это была святая материнская ложь. Так сказать, ложь во благо. – И Лена, уже не пряча слез, рассказала Антону всю правду до конца о Кузнецове и его желании приобщить Антона к их делу.

Глава 53

Владимир Владимирович Быков имел все основания быть довольным собой и радоваться жизни.

Высокий, интересный мужик тридцати с лишним лет не дал своим спарринг-партнерам отбить на ринге свою умную голову.

И на ринге, и в жизни он исповедовал одно голдовое правило: не вяжись. Если в углу ринга начиналась рубка, то есть бесцельный отчаянный обмен ударами, когда не видишь, куда и как бьешь, не слышишь криков тренера и секундантов, он всегда делал шаг назад, будто бы отступая. На самом деле исключительно для того, чтобы, осмотревшись, прицелиться и ударить наверняка. И в этот последний точный удар он вкладывал свои последние силы. Это, как правило, приводило к победе.

Но спорт не будил в нем столько азарта, сколько разбой и убийства, когда он тщательно продумывал каждую мелочь очередного плана нападения. И все у него получалось гладко, без просечек и осечек, без толчка и запаринки. В общем, тип-топ, что в переводе означает прыг-скок.

Володя Быков чужую жизнь ценил не больше, чем потраченное время на ее отъем. И не потому, что был кровожаден. Нет. Просто в его схеме – пленных не брать – это было главным слагаемым успеха.

Черт побери, анализировал очередной кровавый налет Быков, где же майоры Пронины и Анастасии Каменские, где же элементарная аналитика, где простой, даже не спектральный анализ двух-трех последних налетов, который не позволил бы ему совершить четвертый?

Почерк был настолько очевиден, что догадался бы и дядя Степа, однако налеты продолжались, менты бодро рапортовали о том, что следствие значительно продвинулось, и если бы не его тайны, то прямо сейчас уже можно было бы назвать объем мочевого пузыря одного из преступников и количество швов от аппендицита у другого.

Быкову хотелось позвонить начальнику УВД и спросить у него: 1. А скажите, генерал, происходят ли подобные преступления в других регионах?! 2. А почему преступники так хорошо знают суммы и маршруты? 3. А откуда у них столь тонкое владение спецификой работы инкассаторов? 4. А почему преступники всегда стреляют первыми, только ли по причине внезапности нападения или, может, по другой причине?! Возможно, их знают и потому не боятся?! И, наконец, 5. Почему добивают раненых?! Либо они маньяки, либо… Работайте, Шерлоки Пинкертоновичи Холмсы. Доктора Ватсоны не понадобятся, если только они не патологоанатомы.

Глава 54

Предложение Потапова о создании совместного дела было лестно и перспективно.

Лена быстро оформила необходимые документы, благо авторитет Потапова избавлял от волокиты и не позволял чиновникам усложнять процесс открытия совместного предприятия. ЧП по представлению юридических услуг и консультаций всех видов получило название «Юридическая фирма ППС».

В переводе эта аббревиатура расшифровывалась как Правда, Право, Справедливость. В престижном районе, на улице Кармической, 21, был снят офис. Своим помещением поделился психолог Рябинов Игорь Анатольевич, весьма успешно к тому времени раскрутивший свой необычный бизнес с детектором лжи (полиграфом). Известие о том, что Потапов и Голицына открыли юридическую фирму, молнией облетело город.

Многие порядочные менты города изъявили желание работать под началом Потапова.

С некоторыми действующими Валерий Иванович и Лена достигли устной договоренности о совместной деятельности. А с некоторыми отставными, спивающимися, даже подписали договоры о намерениях. Подписи под этими бумагами ни к чему особенно не обязывали обе высокие стороны, но в качестве предохранителей от быстрого падения в пропасть работали безотказно. Человек, осознавая свою нужность и значимость, приободрялся, встряхивался и начинал работать. Короче говоря, Лена и Потапов платили деньги за интересующую их информацию. А поскольку заказы от населения поступали разные, от вопросов верности супругов до честности охраны и обслуги, то работы у частного сыскного ведомства было хоть отбавляй.

Пригодился и детектор лжи. Да и штат пришлось нанимать немаленький.

Одним словом, прошло совсем немного времени, и о частной юридической фирме «ППС» в городе заговорили, причем с большим пиететом.

Глава 55

Разница в возрасте между братьями Одинцовыми составляла всего один год, но, тем не менее, младший всегда слушался старшего и гордился им. А старший с детства старался быть примером и опорой для младшего.

В детстве они не мучили животных и не имели других садистских наклонностей.

И все равно пошли на свое первое убийство, так как давно внутренне были готовы к нему.

Рано оставшись без отца, воспитанные в нужде одной матерью, школой и улицей, Виталий и Владимир быстро поняли, что помощи в этой жизни им ждать неоткуда. Учиться им не хотелось. Армия ничему путному, кроме стадности, не научила. Работа по большому счету денег и благополучия не приносила. А время шло… Вначале женился старший, Виталий. Потом младший, Владимир. Жены им попались тоже из малообеспеченных семей, так что, когда в обеих семьях с небольшой разницей во времени появились дети, братья всерьез задумались о том, что делать дальше. Работая водителями на одной мебельной фирме, они еще подрабатывали грузчиками и – скорее для души – занимались спортом.

Бокс нравился им с детства, но больших успехов они и здесь не добились, а бросать было жалко. Вот так – серо, буднично и безрадостно – шло время до встречи с Быковым. После драки в раздевалке, когда оба пришли в себя, братья, злые и «озвездошенные», решили убить Быкова. Но он дождался их на улице, пригласил в ресторан, и уже через час общения они готовы были убить за него кого угодно. В ту же ночь по команде Быкова Одинцовы напали на часового батальона химической защиты. Перерезав пацаненку горло, они завладели автоматом Калашникова и стали, сами того не подозревая, самой устойчивой, кровавой и неуловимой бандой своего города.

Глава 56

Быков увидел ее в ресторане «Космонавт», который находился недалеко от его трехкомнатной холостяцкой квартиры. Он часто заходил сюда пообедать в свободные от работы дни. Женщины были его Ахиллесовыми пятками, его Сизифовыми мозолями, его Геракловыми мускулами и прочими былинно-мифическими слабостями. Ради этой своей необузданной страсти он быстро и безжалостно растрачивал молодость. И вдруг впервые в жизни он ложкой не попал в рот. Девушка вошла в ресторан с каким-то пожилым статным седым мужиком, судя по выправке, бывшим военным. На ней была короткая юбка и белая просвечивающаяся футболка. О нижнем белье, видимо, не могло быть и речи. Быков в это время ел солянку и застыл как громом пораженный с полной ложкой, чуть-чуть не долетевшей до рта.

Она шла, плавно покачивая бедрами в такт мыслям всех тех, кто провожал ее плотоядным взглядом. Это был тот редкий случай, когда все одновременно думали об одном и том же. И разумеется, не о мире во всем мире. Быков автоматически ткнул ложкой в верхнюю губу и пролил горячую, цвета «апрельских тезисов» жидкость на свежую белую рубашку, даже не заметив этого.

Огненно-рыжая беда надвигалась желанно и неотвратимо. Упругость походки, переменчивый полет линий ее фигуры кружили голову до состояния полной невесомости. Этот космический полет продолжался до тех пор, пока она не села неподалеку от Быкова, причем лицом к нему. «Это судьба», – подумал суперинкассатор и как можно призывнее улыбнулся видению. Но улыбка получилась жалкой, а залитая солянкой рубашка – такой смешной, что ее гримаса в ответ была даже не милостью, а сдачей с этой самой милости.

В дальнейшем обед превратился в пытку. Быков ел и не чувствовал вкуса, как будто все вкусовые рецепторы взбунтовались и объявили забастовку до тех пор, пока не удастся продегустировать вкус ее помады.

Он дождался, когда те двое закончили есть, и вышел вслед за ними из ресторана. Мужчина и девушка перешли через дорогу и скрылись в офисе с табличкой «Юридическая фирма ППС».

Лена сразу же увидела заинтересованные взгляды мужской и завистливо-доброжелательные женской части ресторанной публики. И если мужские взгляды только раззадоривали ее аппетит, то женские вообще делали его зверским. Она уже давно не удивлялась такому вниманию со стороны окружающих и относилась к этому философски. То есть спокойно и созерцательно.

Для нее, как для женщины, было бы хуже, если бы она вообще не производила никакого эффекта. Она считала, что все женщины должны производить только один эффект – эффект разорвавшейся бомбы, а другие – мины замедленного действия, в зависимости от количества выпитого саперами и способности их восприятия вообще. Сама Лена привыкла производить эффект нейтронной бомбы в эпицентре взрыва – когда здания целы, а мужиков нет вообще…

Но что-то в этом взгляде показалось ей необычным. Он был не таким липким и потребительским, как все, а каким-то заинтересованным, что ли.

Мужик сам по себе был очень привлекателен. Не красив (к мужской красоте Лена относилась очень осторожно и избирательно), а именно привлекателен. Большой, без залысин лоб, тонкий греческий нос, большие темные глаза, резко очерченный, волевой, если верить физиономистам, подбородок, неожиданно разделенный пополам невесть откуда взявшейся ямочкой, заметно выделяющиеся монголовидные скулы с пронзительными шукшинскими желваками. Плюс красивые, хорошо ухоженные и аккуратно уложенные на пробор волосы.

В наше время лысых, плешивых и бритых бестолковок красивая голова просто бросалась в глаза.

Все это Лена увидела и оценила в какую-то долю секунды, когда проходила мимо застывшего от удивления и восторга мужика. Она умышленно села напротив, подсознательно добивая тяжело раненного военнопленного. Но это была скорее привычка, нежели злой умысел. Лишите женщину возможности кокетничать, и она умрет, не приходя в сознание собственного превосходства над окружающим миром. Увидев огромное пятно от борща или солянки на рубашке невинно убиенного, Лена даже не стала поправлять макияж. Она глянула в пятно, как в зеркало, и убедилась, что выглядит просто супер.

А когда после обеда с Потаповым, возвращаясь в офис, Лена периферийным зрением обнаружила слежку, она лишний раз подумала про себя, какой же счастливый Антон, как ему повезло!!!

Глава 57

Полковник Михайлов не простил Голицыну нанесенных оскорблений и затаился.

Переговорив с верными ему двумя сотрудниками наружки из отделения внутренней безопасности, он пообещал им все блага карьерного роста и служебного продвижения, если они нароют ему хоть какой-то компромат на Голицына. И начать сбор данных посоветовал с Лены. Дескать, она теперь лицо частное, а значит, и проблем будет меньше.

Наружники не без колебаний согласились на эту сомнительную оперативную комбинацию. Одно дело – внеурочно следить за блядовитой женой банкира, а другое – за действующим сотрудником и его непростой женой, которая к тому же была под крышей у Потапова. Тот хоть и отставник, но бывших ментов – если мент настоящий, а не стебаный Нарофоминск – не бывает. Однако делать нечего. Михайлов – гнида та еще. Это имя дается по рождению, а кличка – по заслугам. И неспроста его прозвали Мехлис. Поэтому, хоть и без энтузиазма, а все-таки взялись за работу.

Пару дней они поводили Лену по городу. Поездили за ней. Пофотографировали. Послушали телефон и, увлекшись, не заметили, как сами стали объектом наблюдения. Быков, который занимался ровно тем же самым, но с другой, более благородной целью, с ужасом и интересом обнаружил двух мужиков, постоянно наблюдающих за его объектом. Он не на шутку разозлился. Первое, что пришло ему в голову, – это мысль о ревнивом муже, установившем слежку. Потом он подумал, что это какой-нибудь богатый соискатель Нобелевской премии, расположенной между Лениными ногами, собирает компромат на его любимую. Как бы то ни было, но появление посторонних любопытных глаз мешало и раздражало Быкова. А Володя не любил, когда его что-то раздражало. И он решил избавиться от раздражителя.

Выехав в воскресенье за город, как всегда, вторым экипажем Лениного эскорта, Быков дождался, когда Лена скрылась на даче, а наружники расположились в посадке. Он достал из багажника удочки и вышел из леса на то место, где стояла машина с наружниками, подошел к ним, вежливо поздоровался и в упор расстрелял бедолаг из «тэтэшника» с глушаком.

Смерть двух оперов в лесу, да еще в выходной посреди дня, потрясла городской милицейский бомонд. Генерал рвал и метал. Министр наговорил генералу столько, сколько он не услышал за всю свою прошлую жизнь, а в ней было немало. Заместители генерала узнали, что их скальпами будет украшен музей боевой славы, а их чучела в полях будут оберегать урожай, отпугивая пернатых вредителей. Начальники служб от заместителей генерала узнали, что смена их сексуальной ориентации – дело лишь нескольких дней, и, если за эти дни они не раскроют убийство, их несчастные больные задницы станут легкой добычей пьяных дальнобойщиков. Ну а то, что узнали о себе рядовые опера, описанию не поддается, потому что описывать скотоложство и некрофилию – задание трудное и неблагодарное.

И каково же было удивление оперов, когда экспертиза пуль, извлеченных из тел несчастных наружников, установила, что выпущены они из того же «тэтэшника», из которого было убито несколько инкассаторов. Становилось очевидно, что погибли наружники потому, что вышли на след самой опасной и кровавой банды. Единственное, что смущало руководство УВД, это тот факт, что никаких официальных заданий от своего непосредственного начальства опера не получали. Да и погибли они в свой законный выходной день. По всем приметам выходило, что вели они свое, самостоятельное расследование. Осталось только выяснить, кого в этом лесу у дачного поселка они пасли? Одна из ближайших дач принадлежала ныне покойному профессору Голицыну, и в тот роковой день там находилась его невестка, бывший стажер убойного отдела, а ныне частный предприниматель Голицына Елена Сергеевна.

Полковник Михайлов нашептал генералу, что было бы неплохо, если бы внутренняя безопасность покопала это дело поглубже. Как бы оборотнями в погонах не завонялось! Мнительный и истеричный генерал наорал на Михайлова, обозвал его болваном, заявил, чтобы он не лез не в свои дела, и добавил, что если супруги Голицыны долбят инкассаторов, то он с министром содержит пару притонов, где сбывается гонимый ими же самогон. Хочешь, угощу? А заодно и переночуешь?!

После такого ответа Мехлис скис и надолго потерял всякий интерес к ненавистной оперативной работе.

Глава 58

Сидящая в приемной Потапова симпатичная секретарша Сашенька была вне себя от бешенства и восторга. Взбесило Сашеньку то, что посыльный из цветочного магазина объяснил, что божественной красоты корзина цветов предназначена не ей, а партнерше Потапова – Елене Сергеевне. А восторг вызвала красота завершенного произведения цветочного искусства. В корзине находилась визитка с вензелями и просьбой неизвестного дарителя. Там был номер мобильного телефона и два слова: «Умоляю, позвоните!»

Но самое интересное было потом, когда, как всегда, с опозданием на полчаса на работу явилась Голицына. Она, полюбовавшись красотой икебаны, вместо того чтобы позвонить и поблагодарить неизвестного сказочного принца, позвонила в службу доставки, заказала курьера и отправила корзину по месту изготовления, то есть обратно в магазин, на другой стороне карточки написав: «У меня аллергия на цветы. Эти запахи могут меня убить. Впредь, если не хотите судебных исков, избавьте меня от подобных сюрпризов». Директор магазина, получив назад столь дорогую корзину, тут же перезвонила Быкову и, извинившись, прочитала по телефону ответную записку. Быков поблагодарил директора и попросил отправить корзину к памятнику Ленину, недавно в очередной раз пострадавшему от националистических вандалов.

На следующий день в ресторане, когда Лена с Потаповым пришли обедать, Быков решил, что после обеда на улице подойдет к Лене. Но как только глаза их встретились, Лена взяла мобильник и позвонила кому-то. Может, родителям, может, подруге, с надеждой подумал Быков, но аппетит почему-то пропал. И не зря. Ровно через пятнадцать минут у входа в ресторан противно-криминально завизжали тормоза. Дверь открылась, и на пороге появился Голицын. Глянув на него, Быков сразу понял, что один на один Голицын забьет его на мясо. Поэтому, когда Голицын предложил ему выйти, он знал, что будет делать. Без всяких вступлений и увертюр Голицын настолько приблизил к Быкову искаженное гневом лицо, что его черты поплыли перед глазами.

– Слышишь, ты, дамский любимец! Еще один букет – и я лично принесу искусственные цветы на твою свежую могилу. У моей жены аллергия на садовников и их продукцию. Все понял?!

– Понял, – тихо ответил Быков.

Скорее по чисто оперской привычке, а не из-за недоверия к Лене Голицын попросил Порфирия Мамина несколько дней аккуратно поводить Лену. Теперь это было для Порфирия легко, так как совсем недавно, отмечая пятилетний юбилей их совместной деятельности, Антон подарил агенту новый скутер. Вначале Порфирий не оценил подарка, подумав, что велосипед привычнее. Но, один раз попробовав, убедился, что прав был его пращур, привязывая к палке камень. По отдельности это были просто предметы, а связанные вместе, они стали мотыгой. Соответственно и производительность труда повысилась в разы.

Так и здесь. Пересев на скутер, Порфирий стал успевать гораздо больше и по своим курьерским делам, и по делам своей тайной канцелярии. Для чистоты эксперимента Антон, как обычно, ничего Лене не сказал. И в первый же день Порфирий обнаружил за Леной слежку. Неприметная девяносто девятая белая машина с тонированными стеклами и трудно запоминающимися номерами весь день была у Лены на хвосте.

Получив эту информацию, Антон моментально через ГАИ пробил данные на владельца автомобиля.

Все было бы просто и неинтересно, если бы не одно обстоятельство. Владелец машины работал инкассатором. Какое-то непонятное, звериное, что ли, чутье подсказало Антону, что тут надо действовать нетривиально. Попросив Порфирия продолжать наблюдение, скорее ради охраны, чем ради дополнительной информации, Антон и на этот раз решил ничего Лене пока не говорить, дабы не спугнуть ситуацию.

В биографии инкассатора Володи Быкова ничего особенного не было. Обычный парень. Родился, крестился, учился, служил, занимался спортом, работал инкассатором. Не женился. Детей нет. Родственников близких нет. Друзей близких тоже нет. Хотя налицо, судя по всем характеристикам, явно выраженные лидерские качества. Прослушка телефона за три дня практически ничего не дала. Кроме баб, никто не звонил.

И тогда Голицын, переговорив с Порфирием, попросил последнего пару-тройку деньков потоптаться за Быковым и собрать всю информацию. Было что-то во взгляде открытого и красивого лица инкассатора нечто такое, что не давало покоя битому не раз оперу.

И дальнейшие события показали, что Бог Голицына любит.

Глава 59

Кротов позвал Дубцова и Антона обмыть удачно проведенную комбинацию по втюхиванию нарикам и их уважаемой крыше фуфлыжных баксов. Обмишурившиеся опера сделали все, как он им сказал. Взяли его баксы и заменили на питерские. Как и предполагал Кротов, никто не додумался по горячему проверить баксы на подлинность. Все были рады самому факту возврата товара и денег.

Начальник вызвал Дубцова, вернул ему удостоверения и оружие проштрафившихся оперов и предупредил о том, чтобы впредь занимались своими делами, а на чужие грядки не лезли. Дубцову не хватило бы и оренбургского платка вытереть пот, так обильно текший с него в последнее время. Ему срочно нужна была разрядка. Поэтому встреча со старыми друзьями в неформальной, так сказать, обстановке была как нельзя кстати.

Голицын тоже в последнее время подустал. Появление навязчивого ухажера доставляло ему беспокойство, а то, что ухажер был инкассатором, – тревогу.

Есть у оперов то, что зеки называют «чуйка». Это предчувствие правильно взятого следа.

В полумраке кафешки царила прохлада.

Кротов заказал шикарный ужин и дорогую водку. Ясно было, что обмывается серьезная победа.

У профи не принято расспрашивать. Захочет, сам расскажет, а не захочет, то детектор задымится, а правды не добьешься.

– Ну что, Коля, спасибо, что позвал, а то последнее время практически не видимся по-человечески. Смотришь «Убойную силу» или «Улицы разбитых фонарей» и завидуешь тем ментам из ящика. И пьют не просыхая, и начальство их жалеет, и бабла полно, и девки их любят. Короче, полный шоколад с мармеладом. А тут до пенсии десять минут, и время будто остановилось. Начальство дрючит на сухую, не вынимая. Ну, просто маньяки какие-то! Посрать уже не дают. Только один слез, как другой залазит. И все требуют, чтобы подмахивали, стонали от удовольствия и оргазм имитировали. Да не люблю я однополый секс!!! Да не кончаю я от групповух!!!

– Не расстраивайся, Иван Иванович, скоро заслуженный отдых. Пойдем все под крыло Потапова. Большие деньги зашибать будем, правда, Голицын?

– Пей, Крот. Большие деньги – это наша фишка. Мы, в отличие от плохишей, хорошо знаем, что для того, чтоб день продержаться да ночь простоять, одного варенья и печенья мало. А насчет Потапова… Ленка говорит, что дело это хорошее. И всем работы хватит. А пока мобильники молчат, давайте пить за нашу мужскую работу, будь она!..

Глава 60

То, что сообщил Порфирий, не помещалось в голове. Порфирий выследил Быкова и братьев Одинцовых во время то ли пристрелки нового оружия, то ли просто стрелковой тренировки в лесу. Но факт остается фактом. Троица стреляла. Выехав на импровизированное стрельбище, Антон с Порфирием выковыряли из деревьев несколько пуль и нашли на земле гильзы.

Результаты экспертизы потрясли Антона. Из автомата и пистолетов убивали инкассаторов и ментов.

Далее была огромная внутренняя борьба. Отдавать ли уродов в руки правосудия или… Ох уж это «или»! Антон подумал и решил поступить как настоящий мужчина. Он все рассказал Лене. Лена, ни секунды не думая, улыбнулась той страшно красивой улыбкой, которую многие видели в последний раз в своей жизни, и тихо произнесла: «Вот видишь, милый, это судьба». И они начали планировать акцию. Антон, ничего не рассказывая о планах, попросил Кротова сыграть пьяного приставалу и дать возможность Быкову проявить себя.

На следующий день Лена, как обычно, обедала, но уже одна, без Потапова. За соседним столиком двое подвыпивших мужиков громко разговаривали и отпускали недвусмысленные шуточки насчет красивых и будто неприступных баб, которые на самом деле так же высоконравственны, как мартовские кошки. Все посетители, а их было в это время немного, сосредоточенно жевали, не желая замечать двух пьяных хулиганов.

Девочку-официантку, сделавшую им замечание, один просто хлопнул по тому месту, где заканчивается талия и начинается полный беспредел… Девочка в слезах убежала в кухню. Лена повернулась и сказала, что, если они немедленно не угомонятся, она вызовет милицию. В ответ на это послышались угрозы и ругательства. Быков понял, что лучшей возможности судьба ему не даст. Он встал, подошел к столику Костромина и Кротова и тихо, но убедительно предложил им заткнуться. Кротов поднялся, на ходу бросил Костромину: «Я займусь телкой, а ты этим дебилом» – и направился к Лене. Костромин рванулся к Быкову, а Кротов схватил Лену за руку и потащил к выходу. Быков увернулся от выпада Костромина и несильно, но достаточно резко ткнул его под дых. Костромин сломался пополам, будто его ударили железным ломом, и у него тут же открылась рвота. Кротову досталось больше, так как он толкнул Лену и она упала. Быков ударом в челюсть вырубил Кротова. Когда в дверях появились милиционеры, Лена взяла Быкова под руку, объявив, что это ее муж, и вышла с ним на улицу. Там она поблагодарила его и, дав свою визитку, попросила завтра позвонить.

Глава 61

Сто тысяч, добытые у наркобарыг, были разделены Кротовым следующим образом: по двадцать пять досталось Паше и Саше, а пятьдесят забрал себе Кротов, как отец и идейный вдохновитель, да и, в общем-то, технический директор этой комбинации. Впервые молодые опера почувствовали на собственной шкуре, что делиться – это свойство простейших, и особой радости это арифметическое действие никому не доставило. Но, тем не менее, их смертельно опасное приключение закончилось благополучно, причем с выгодой. Они убедились, что Кротов – личность не только легендарная, но и практически полезная. И стали его беспрекословно слушаться и повиноваться ему. А дел в отделе было невпроворот. Дубцов, злой и непредсказуемый, мог в любую минуту ворваться в оперскую комнату и навести шмон. То есть поинтересоваться, кто и чем конкретно занят и что в данный момент раскрывается. Удивлял своими нестандартными методами и начальник райотдела. Зайдя к соседям-дознавателям, он увидел в кабинете несколько мешков с сахаром, которые были вещдоками по одному делу. Приказав убрать мешки, он вышел из кабинета. Дознаватели, заваленные работой, тут же забыли об этом эпизоде. Но на другой день начальник снова наведался к ним и снова увидел мешки на том же самом месте. Не обращая внимания на нескольких допрашиваемых, он достал – недолго думая, но долго ища в ширинке – своего маленького единомышленника и на глазах у изумленных дознавателей и гражданских лиц обоссал мешки с сахаром.

Такой метод наглядного воспитания личного состава хоть и был действенным (мешки на другой день исчезли), но авторитета правоохранительным органам не прибавил. Однако больше всего Пашу и Сашу потрясло их первое боевое крещение, когда один раз ночью Голицын и Кротов достали из дежурки крутого авторитетного бандита, который по пьянке и обкурке изнасиловал и покалечил одиннадцатилетнюю дочь своей сожительницы.

Днем на допросе у молоденькой следачки из прокуратуры Крюк (это была погремуха бандита) вел себя дерзко и нагло. Говорил краснеющей следачке, что ее он с удовольствием трахнул бы в любой форме, а вот ребенка – нет. Прямых улик против ублюдка не было. Прошло пять дней. И вот ночью Крюка достали из дежурки и привели в подвал, где размещался тир – гордость райотдела. Паша и Саша с ужасом наблюдали, как Голицын и Кротов, приковав Крюка к одному из столбов, долго упражнялись в стрельбе. Потом Кротов приклеил скотчем мишень над головой Крюка и они приготовились к стрельбе. Крюк жутко закричал, пообещал, что сознается во всем, и реально навалил в штаны. Честно говоря, Саша тоже обоссался вполне реально.

Глава 62

Быков еле дождался утра, чтобы позвонить Лене. Она ответила сразу, будто бы ждала этого звонка. После обычных любезностей, но без пафосных охов и ахов Лена сразу же в лоб сказала:

– Владимир, вы мне симпатичны, но проблема состоит в том, что ни на работе, где меня окружают друзья мужа, ни в городе я себе никаких вольностей не позволяю. Вы тоже, наверное, женаты?

– Нет, Лена, я не женат! Мне в этом плане легче.

– Странно! Мужик в вашем возрасте и с вашей внешностью уже должен быть кем-то стреножен! Кроются ли за этим, мягко говоря, какие-то странности?

– Нет, Лена! Я обычный. Просто не встретил еще ту, от которой хотелось бы иметь детей.

– Ладно, поверим на слово. Итак, вернемся к истокам. Для начала давайте встретимся. К себе домой я не приглашаю и к вам не пойду. В городских ресторанах даже в парике и черных очках я появляться боюсь. Так какой же выход?

– А действительно, какой?

– Вы мужик, вы и предлагайте.

– Ну хорошо. Давайте выедем за город.

– А что мы там будем делать?

– Природа, Лена, сближает. Побродим по лесу, посидим у воды, поболтаем ногами… Да мало ли что?!

– Странно, но мне почему-то ваше предложение представляется привлекательным. Осталось только выбрать живописный район.

– Ну, с этим как раз проблем не будет. Скажем, Безлюдовка вас устроит? Там у моего приятеля дача. Ничего особенного, банька прямо у воды. Зато стилизация под древнерусский быт. Пахнет свежестью и плохо струганной доской.

– Ладно, Владимир, остановимся на Безлюдовке. Только уговоримся сразу: никаких глупостей. Первая встреча ознакомительная. Купальник я, конечно, возьму, но когда надевать буду, вы отвернетесь.

Последняя фраза была сказана голосом оператора службы спасения одиноких извращенцев – секса по телефону, и Быков возбудился.

Они договорились на субботу, так как в этот день Ленин муж заступал на сутки на дежурство.

Глава 63

Профессор Яковцов был в прекрасном расположении духа. Он сидел на веранде любимого ресторана «Бухара» в удобном плетеном кресле и беседовал со своим старым приятелем «за жизнь». Приятеля звали Виктор Могильный. Невзирая на мрачную фамилию, он был человеком позитивным и веселым. Чем конкретно занимался Могила, как любовно называли его друзья, никто не знал. Знали только, что человек он был небедный, занимал активную жизненную позицию и имел многочисленные связи практически во всех областях коммерческой деятельности. Они давно не виделись, и оба были рады встрече. Невольно нахлынули воспоминания, а вспомнить друзьям было что.

– А помнишь, Витя, конец 70-х? Я все хочу тебя спросить. Ты в те времена был очень богатым среди нас. А что ты тогда делал?

– За давностью лет, Женя, я могу тебе рассказать, хотя хвастаться, в общем, такими делами не принято.

– Ну, колись, не хами.

– Ладно, расскажу. Я тогда провожал отъезжающих евреев.

– Что значит «провожал»? Я тоже многих тогда проводил из своих знакомых. Но богаче от этого не стал.

– Видишь ли, Женя, я провожал не знакомых, а отъезжающих. Почувствовал разницу?

– Нет, если честно, объясни.

– Объясняю. Вспомни, тогда выехать хотели все. А выезжали немногие. Плюс ходили вполне обоснованные слухи, что в 80-м, на Олимпиаду, выезд закроют. И если семья получала разрешение, то, тщательно подготовившись, закупив все необходимое, приобретала билеты и накануне отъезда устраивала прощальный вечер или прощальную ночь. Мы тогда активно занимались боксом, были в отличной форме и, узнав о том, что Рабиновичи, например, завтра утром уезжают, вечером врывались к ним на квартиру и избавляли счастливую семью от некоторых дорогих вещей и ценностей. Попросту говоря, грабили несчастных. Расчет был на то, что заявлений не последует. И расчет этот оправдывался. Несчастные люди плевали на все, лишь бы только уехать. К тому же они думали, что это комитетская провокация.

– Надеюсь, эти, с позволения сказать, операции были безболезненными?

– Не переживай, Евгений. Они были безболезненными и бескровными. Люди даже разговаривали шепотом. А наш визит воспринимали, как правило, философски, как еще одно испытание судьбы, ниспосланное Небесами или их Богом избранному народу.

Оба приятеля рассмеялись, но улыбки эти были скорее грустными, чем веселыми… Такая она, молодость 70-х.

Друзья выпили по глотку божественного «Киндзмараули», и Виктор раскурил кальян.

Евгений, не выносивший дыма, к кальяну относился терпимо, но, как врач, никому не рекомендовал эту восточную сладость.

– А как же ты отошел от этого, с позволения сказать, бизнеса?

– Видишь ли, Женя, какие-то уроды убили Мишу Дубинского. Такая, кажется, у него была фамилия. И тогда поднялся гвалт, перетрясли весь город. Да и цеховые дела приносили уже приличный доход, и всякие там гоп-стопы и «уборки» чужих квартир стали делом опасным и неблагодарным.

Виктор бросил кусок шашлыка подбежавшей к ним бродячей собачонке.

– А знаешь, Жека, я тут вспомнил смешной эпизод, связанный с тем временем.

– С каким временем? – рассеянно спросил Яковцов.

– С тем, Жека, когда в моде была пословица «Жена-еврейка – это не роскошь, а средство передвижения». С тем временем, когда ходил анекдот о том, что Юрию Гагарину хотят поставить памятник в Израиле как национальному герою – за то, что он первый сказал: «Поехали!» Так вот, тогда было много ограничений для отъезжающих. В частности, разрешали обменивать на валюту только сто рублей, и то на главу семьи. Даже если в семье, к примеру, пятеро детей, а все равно только сто рублей. Тогда на них давали по курсу нацбанка семьдесят-восемьдесят долларов. И дополнительно разрешалось обменять тридцать долларов на собаку, если она есть. Естественно, все эмигрирующие выезжали с собаками. Люди ловили первую попавшуюся шавку, надевали на нее ошейник, называли «Шарик» – и вот они, желанные лишние тридцать долларов. Разумеется, как только поезд пересекал границу империи зла, из всех окон вагонов летели эти несчастные собаки. Дошло до того, что для жителей приграничных западных районов это стало стихийным бедствием. Целые стаи одичавших собак бродили вдоль государственной границы СССР как живое напоминание о нашей мудрости и свободе!

Насмеявшись до слез, друзья снова выпили и погрустнели.

Глава 64

После недолгого оперативного совещания семейный совет в Филях постановил: зачищать Быкова будет Лена.

В субботу в десять утра Лена на машине подъехала к тому месту, где Быков ждал на своей, и моргнула ему фарами. Девяносто девятая часто заморгала в ответ, и они поехали друг за другом: Быков – в предвкушении своей полной власти над этим гибким и красивым телом, Лена – в ожидании почти того же, только со знаком минус. Антон, страхуя Лену, неторопливо ехал следом на тонированной восьмерке, взятой у Костромина в аренду. Машин на трассе было много. Все ехали в Безлюдовку на выходные, так что Антон не переживал, что Быков его заметит и всполошится. А Быков и в самом деле ничего и никого не замечал, кроме хорошо закамуфлированной в длинный белый парик и большие черные очки Лены, сидевшей за рулем своей красивой машины. Душа Быкова пела. Он был счастлив. Как говорят японцы, «важен не сам подарок, а предчувствие его». Сознание того, что вот-вот ты его получишь. Все они бляди. Всем им одна цена. Вернее, цена разная, а результат один. Любую можно купить. Вот и эта сучка покорчила из себя невесту Цеолковского, а как только почувствовала дух настоящего мужика, ляжки тут же помокрели. Сейчас, тварь, ты мне расскажешь, кто лучше, – я или твой припадочный муженек, который на такой красивой женился. Он что, лох, не понимает, что красивых трахают, а на верных женятся? Хотя кто их разберет, этих баб, верные они или нет. Все верные, пока рукой дотянуться можно. Ладно, красавица, сейчас ты поулыбаешься подо мной, ох и поулыбаешься! Быкову было приятно мысленно унижать Лену. Ухаживая за женщинами, он был сама галантность и предупредительность, а в постели – сама грязь и брутальность. Это многих от него отпугивало, а некоторым, наоборот, нравилось. Они свернули с дороги в частный сектор и по улице мимо старых домов доехали до озера. Выйдя из машины, они пешком прошли к воде и от воды приблизились к небольшому деревянному дому. Это и была баня.

Быков открыл дверь и, пройдя вперед, включил свет. Лена вошла за ним. Первая комната была столовой, вторая – уже самой баней. Быков вернулся к дверям, закрыл их на ключ и, повернувшись к Лене, спросил:

– Ну что, нравится?

– Очень, – ответила Лена и села за стол.

– Ты не садись, сука, а выпрыгивай из шмоток, я тебя сейчас драть буду, тварь!

– Как, даже чаю не попьем? – почему-то не испугалась Лена и, достав из сумочки вместо зеркала маленький пистолет, выстрелила в живот Быкову. Он рухнул на колени и потерял сознание.

Антон увидел две одиноко стоящие машины и припарковался рядом. Лена позвонила почти сразу же: «Милый, я тебя жду, подходи к домику». Он вышел из машины и увидел открытую дверь русской бани.

Войдя внутрь, он споткнулся о тело Быкова и чуть не упал. Быков, потревоженный Антоном, застонал и подтянул ноги к животу.

Антон обнял Лену и нежно поцеловал. Лена ответила страстно и жадно. Антон поднял ее на руки и понес к столу. Здесь, прямо в столовой, на деревянном столе (псевдорусский сруб) Антон и овладел Леной, вернее вошел в нее, и они синхронно стали качать свой волшебный маятник. Лена по ходу этого маятника сбросила с себя одежду и парик, Антон был одет. Он посадил Лену на край стола и из-за ее спины наблюдал за Быковым. В первый раз в жизни он кувыркался с Леной на глазах у постороннего человека, и ему это было приятно. Чужой мужчина смотрел на его голую жену, а ему было приятно. Приятно потому, что Антон знал: это будет последнее, что эти глаза вообще увидят в своей жизни. Лена завелась так, что была уже между Эйфелевой и Останкинской башней, на уровне ресторана «Седьмое небо», и скоро, казалось, улетит в это небо.

На полу стонал и пытался встать Быков, на столе стонала и пыталась взлететь Лена. И между этими двумя попытками – одной вниз, а другой вверх – бился в сладком экстазе Антон, выкрикивая грязные ругательства и разряжая обойму своего «тэтэшника» в лицо и тело Быкова.

Смерть и счастье наступили одновременно.

Антон очнулся от того, что Лена гладила его по лицу и шептала: «Ну все, мой ворошиловский стрелок, успокойся. Его уже нет. Он уже никому зла не принесет. Успокойся, мой хороший, хватит клацать пустой обоймой. Давай уберем этот мусор и пойдем купаться. Мы заслужили отдых!»

До темноты они вдвоем отдохнули на природе голубого кинематографа, а ночью пустили красного петуха попариться всласть, чтобы скрыть навсегда следы роковой оргии.

Глава 65

«Многие мудрости – многие печали. Кто умножает знания, тот умножает скорби». Эти древние мудрости флагманами пессимистических флотилий бороздили бескрайние серые моря могучего курьерского интеллекта Порфирия Мамина. Гонимый и мучимый любопытством, он кайфовал только тогда, когда удовлетворял это самое любопытство. В поисках ответов на множество вопросов Мамин сутками носился по городу на своем скутеровом коньке-горбунке, подаренном ему за выдающиеся сыскные услуги его принципалом Антоном Голицыным.

Единственная проблема, которая выбивала Порфирия из колеи, заключалась в том, что после женитьбы на Лене Антон заметно остыл к своей собственной сыскной работе. Порфирий страдал из-за того, что Антона не интересовало ничего, кроме отношений с Леной. Отравить ее, паскудницу, что ли?! Или кислотой облить?! Так ведь бросит же тогда службу вообще и будет на каталочке по воскресеньям в парке возить. Или впереди на коротком поводке бегать, как собака-поводырь. Тьфу, мерзость, и привидится же такое.

Порфирий заглушил конька-горбунка и шмыгнул в подъезд, где была назначена встреча с Антоном.

К удивлению Мамина, Антон уже был на месте и стоял, прикрывшись газетой «Вечерний город». Порфирий поздоровался и испытующе посмотрел на шефа. Антон будто бы преобразился. В глазах снова появился охотничий блеск, весь его вид выражал живой интерес к жизни.

– Здравствуйте, здравствуйте, дражайший Порфирий Петрович, – голосом самого Порфирия поздоровался Антон. – Что это вы, батенька, опаздываете? Или пунктуальность ваша хваленая атрофировалась в процессе сексуально-демографической революции, или подарок мой вам не люб?!

– Издеваетесь, любезный Антон Януарьевич, шутить изволите. Пунктуальность моя со мной в могилу ляжет, впрочем, как и другие мои добродетели и недостатки. А подарочек ваш люб и дорог. И настроение ваше боевое для меня тоже как подарок, если хотите знать. Вот только редко встречаться стали в последнее время.

– А мы с вами не влюбленная парочка, Порфирий Петрович, чтобы почти день и ночь глаз друг с друга не сводить. Мы Юстас и Алекс. Мы только по нужде большой и малой встречаться должны, чтобы «Центр», чего доброго, не прогневить. Так что давайте лирику в сторону и за дело. А то пока мы тут словесный минет друг другу исполняем, преступность растет и вес набирает. А нам с вами это ни к чему. Итак, вот данные на братьев Одинцовых – Владимира и Виталия. Это те, что в лесу в стрельбе упражнялись. Протопчите информацию со всех сторон. Любая информация, срок три дня. До свидания.

Глава 66

У Потапова были все основания быть довольным самим собой. Новая работа вернула весь его былой интерес к жизни. Вернула самоуважение, причем совесть его, этот барометр нравственности и морали, была спокойна. Теперь не надо было кряхтеть и потеть, стыдливо отводя глаза, когда кто-нибудь из доверенных и сто раз проверенных подчиненных оставлял в столе или под папкой очередной конверт. Он никогда их, этих конвертов, не требовал и каждый раз, открывая, чувствовал себя умной, но непотребной девкой. С годами это чувство не притупилось, не стало привычкой, а приобрело форму тяжелого хронического заболевания, и как исцелиться от него, Валерий Иванович не знал. Он и так защищал бы своих подчиненных, они и так все были для него словно дети, а конвертировать чувства было в его понимании неправильно и порочно. Но конверты приносили, он кряхтел и потел, но… брал. А что было делать?! Кроме показателей, с него тоже требовали оброк для передачи в столицу, на так называемые хозяйственно-оперативные нужды.

И только сейчас, занимаясь примерно тем же делом, что и раньше – розыском, защитой, борьбой со злом – только на коммерческой основе, Потапов понял наконец, как это здорово, когда честный труд достойно оплачивается!

Какое же все-таки тупорылое и неповоротливое животное это государство! Да создай ты людям нормальные условия для работы, да плати ты им достойные деньги – и не будет взяток, а соответственно, и коррупции. Если человек будет дорожить своей работой, он ни за какие блага не согласится ее потерять. Господи, как все просто!

Потапов набрал номер своей партнерши по бизнесу Голицыной Елены Сергеевны.

– А что это вас, Леночка, в офисе не видно? Тут Рябинов предлагает нам объединить усилия и обмениваться клиентами. А я без вас решений не принимаю.

– Что вы, Валерий Иванович! Вы – мой старший компаньон. Ваше слово – закон. Если это выгодно и актуально, с вашей точки зрения, то я, разумеется, не возражаю. А чем сидеть и протирать филейную часть в офисе, я лучше порыщу так. Это ведь волка ноги кормят, а волчицу – умение пользоваться ими не только для бега. Но если я нужна, я на связи.

«Хотелось бы знать, с кем?» – в очередной раз позавидовал Потапов.

Глава 67

Обеспокоенные пропажей Быкова, братья Одинцовы занервничали. Во-первых, раньше никогда не было такого, чтобы шеф пропадал. Во-вторых, заканчивались деньги и нужно было срочно планировать и осуществлять очередную акцию. А поскольку все планировал Быков, его отсутствие означало только одно – случилось что-то непредвиденное, страшное…

Телефон Быкова молчал. Где он живет, братья не знали. На работе тоже отвечали, что не знают и никаких справок давать не будут. Оружие, маски, камуфляж, а главное, легенда акции – все это было у Быкова. Впервые за последние годы братья почувствовали себя неуверенно и даже одиноко.

С Быковым было легко, понятно, четко и предельно ясно. Занятия в боксерском зале он заменил тренировками по стрельбе. Примерно один раз в год они совершали налет на инкассаторов и потом безбедно жили до следующего дела. И вдруг…

– Как ты думаешь, Витала, что могло произойти?

– Думаю, Вова, что гаплык нашему бизнесу.

– А может быть, заболел? Может, где-то в больнице? Или у бабы очередной?

– Не строй иллюзий, Вован. Бык – мужик конкретный. За пять лет ни одного прокола, ни одного срыва. Какие больницы, какие бабы?! Если хочешь знать мое мнение, то его либо замочили, либо менты повязали и сейчас крутят.

– И что же нам, братан, делать?

– Что делать, говоришь? Я знаю, что делать. Нужно срочно провести акцию.

– Ты что, Витала, сдурел? Как мы без него? У него и «калаш», и маски, и камуфляж. Он знает маршруты, людей, суммы.

– Не бзди, Вовик. «Тэтэшники» у нас. Главное – не менять почерк и стиль. Если мусора его крутят, то ясно, что он в несознанке. А раз он в несознанке, наша задача – ему помочь. Пока он, судя по всему, молчит, ведь если бы заговорил, то мы бы уже были на киче. Поэтому сейчас мы должны грохнуть нашу тему и тем самым намекнуть мусорам, что, дескать, не того взяли. Те, кто вам нужен, на свободе и продолжают мочить инкассаторов.

– Понял, братан! Ну ты и голова!

– А ты думал, что только Бык умный? Помнишь, как Карп про Фокса говорил? «…Доведут его бабы и кабаки до цугундера». А у нас семьи, у нас дети. Их, братан, кроме нас, кормить некому. Так что пару дней на подготовку – и за дело, помолясь…

Глава 68

Информатор Кротова по кличке Слизь принес интересную информацию. Один хмырь с перебитым носом интересовался патронами для ТТ…

Слизь работал на Кротова давно. Начальник тюремного спецназа Сашка Уваров по старой дружбе пару лет назад подсуетил Александра Петровича Слизкого Кротову.

Дело в том, что Слизкой в камере проиграл в карты каким-то беспредельщикам ум, честь и совесть. Ему – за то, что нечем было рассчитаться, – вначале отбили голову, потом отобрали все движимое и недвижимое, а ночью, перегнув через стол, лишили анатомической девственности. Когда зековская сучья свадьба была в самом разгаре, сердобольная контролерша тетя Клава вызвала спецназ. Уваров выдернул активных гомосексуалистов в коридор, затем забил их в кизяк, а после провел профилактическую беседу, предложив им два варианта на выбор. Или они навек забывают об этой брачной ночи и продолжают совместно проживать в одной камере с опущенным ими Слизью, есть за одним столом, чифирить вместе и так далее, или он сейчас заставит самого «терпилу» трахнуть каждого из трех влюбленных джигитов. Трое почитателей однополой любви, недолго думая, согласились. И до того момента, пока их не разлучил этап, жили долго и счастливо. Да и на этап ушли в один день!

Таким образом, вмешательство Уварова спасло если не честь, то, по крайней мере, репутацию Слизи.

После освобождения он, естественно, начал блатовать, пока в один прекрасный день его не прихватил Кротов и, передав привет от Уварова, быстро оформил их отношения на бумаге. И вот два с лишним года Слизкой Александр Петрович верой и правдой вел незримый бой с вскормившей, взрастившей и взлелеявшей его преступностью.

Работая «бегунком» на крупнейшем европейском базаре, он знал всех, и все знали его. Работа «бегунка» заключалась в том, чтобы знать, кто, где и чем торгует, и пока покупатель выбирает, к примеру, обувь, предложить ему, если эта ему не подходит, тут же принести другую, которая наверняка подойдет. Он убегал и вскоре возвращался с несколькими парами на выбор. Если и это не устраивало покупателя – не беда. Через минуту он приносил еще, и так хоть до бесконечности. В цену товара он, естественно, вбивал свой интерес. Зато он был в курсе всех базарных дел и вовремя слил Кротову информацию о том, что Виталий Одинцов интересуется патронами для ТТ. Кротов дал команду набить ему «стрелу» на завтра и продать патроны.

Назревала интересная оперативная многоходовка…

Глава 69

Слизь увидел Одинцова сразу же. Тот приближался с улыбкой на лице, которая в сочетании с перебитым носом выглядела так же нелепо, как и траурная повязка на рукаве у клоуна.

Слизь, хоть и был под крышей, почему-то испугался.

– Привет бегунам на длинные дистанции, – не подавая руки, поздоровался Одинцов.

– Привет шашистам и шахматистам, – поиздевался над боксером Слизь.

– Достал «грибы»? – уже без улыбки поинтересовался Одинцов.

– Так ведь дождя-то не было, – продолжал отшучиваться Слизь.

– После дождя любой грибник достанет. Мне сегодня нужны.

– Ну, лукошка два у меня наберется.

– Хорошо, давай хоть два. Только не здесь.

– А где?

– Иди за мной.

Одинцов, повернувшись спиной, пошел к выходу. Кротов, Костромин и Паша последовали за ними. Пока шли в базарной толпе, следить было просто, но как только оказались на свободном месте, разошлись по одному в разные стороны, чтобы не выпускать фигурантов из виду.

– Дальше я не пойду, – остановившись на дороге за базаром, заявил Слизь.

– Ты мне условий не ставь. Пошли вон в тот переулок, там поспокойнее.

– Нет! – уперся Слизь. – Или здесь, или жопа об жопу – и кто дальше прыгнет.

– Ладно, черт с тобой. Давай здесь. Светани товар.

Слизь достал горсть патронов и протянул Одинцову. Тот выбрал один наугад и внимательно осмотрел. Довольный, он полез во внутренний карман за деньгами, а Слизь двумя горстями пересыпал ему патроны в наружный карман куртки.

В этот самый момент стоявшая неподалеку «копейка» с тонированными стеклами сорвалась с места. Подъехав к ним на большой скорости, ударила Слизкого передним бампером и сбила на асфальт. Одинцов впрыгнул на заднее сиденье, и машина, взвизгнув покрышками, исчезла из виду.

Когда изумленные опера подбежали к Слизкому, тот еще дышал, но, судя по травме головы, совместимость ее с жизнью пострадавшего была под большим вопросом. Кротов крикнул зевакам, чтобы вызывали «скорую» и, увлекая за собой потрясенных оперов, покинул место происшествия… или преступления… Как посмотреть.

Глава 70

Лена рассказала Антону один случай, который мог произойти в жизни только с ней.

Однажды она сидела в зале ожидания аэропорта Абу-Даби и ждала свой рейс на Москву. Вдруг объявили вечерний намаз, и Лена увидела, как больше сотни арабских мужчин, опустившись на колени, стали молиться. В какой-то момент она залюбовалась отрешенными лицами, которые были обращены всей своей восточной мудростью и строгой красотой к Аллаху. Только к нему одному, Великому. Весь ритуал этой молитвы был настолько величественен и искренен, что Лена невольно до глубины души прониклась этим действом. И когда вся эта толпа молодых, красивых мужчин повалилась лбами на плиты пола, у Лены перехватило дыхание, она взмокла и побледнела. В первый раз в жизни Лена испытала сексуально-религиозный оргазм.

На протяжении всего рассказа Лена краснела, смущалась и кайфовала от воспоминаний. Антон не ревновал ее к прошлому, но всегда, слушая ее рассказы, заново постигал для себя эту загадочную и яркую планету под названием Лена.

Антон был воспитан на других героях и примерах. Он помнил, что у Штирлица была эрекция от выпекания картошки в камине на 23 февраля. Павка Корчагин возбуждался при виде шпал Шепетовской узкоколейки. Павлик Морозов любил красный революционный инцест. Витя Черевичкин – пернатую зоофилию. Наполеон любил старую гвардию, Радик Юркин – молодую. Красный педофил Антон Семенович Макаренко – трудновоспитуемых подростков. И так далее.

Где воспитывалась Лена? С кем она росла? Как жила? Что для нее было примером?

Ни на кого не похожая, ни с кем не сравнимая…

– Лен, а что было дальше?

– Ничего. Зашла в туалет, привела себя в порядок. Поменяла белье и улетела на родину. И это было лучшее воспоминание о Востоке.

– Лен, а Лен… А что дальше?

– Что ты имеешь в виду?

– Лен, я спрашиваю, что мы делаем дальше?

– Я думаю, милый, что нам пора остановиться.

– Я так не думаю.

– Пойми, Антон, рано или поздно мы допустим ошибку. А в нашем деле любая ошибка – крах.

– Нет, Лен. Мы умные – раз, мы делаем хорошее дело – два, и мы еще не до конца выполнили последнюю волю Кузнецова – три. Вот возьми хотя бы Быкова. Карточку твою мы у него забрали, мобилку его спалили, пальцы протерли, фуфлыжные номера с машин уничтожили. Так что ищи-свищи! Вот и выходит по этой считалочке, что рано нам еще на покой. К тому же такой адреналин, что прыжки с парашютом в сравнении с ним – просто понос младенца…

Глава 71

Убийство Слизкого не вызвало того ажиотажа, какого боялся Кротов. Оно было зарегистрировано как ДТП, и после очередного совещания у Дубцова Кротов решил посоветоваться с Антоном.

Они сидели в кабинете Антона вдвоем, и разговор явно не клеился.

– Ты пойми, Крот, я не могу тебе помочь, если не знаю всего. Давай так: или верю, или не верю. Если веришь, сливайся полностью, если нет, то не засирай мне мозги, там и без тебя хватает всякого…

– Успокойся, Князь, я только подыскиваю формулировки. Ты теперь парень женатый. Тебе теперь есть что терять. Поэтому я стараюсь смягчить обороты…

– Крот, мы друг друга давно знаем, и мое семейное положение ни на нашу дружбу, ни на нашу работу не влияет. А то, что я не бухаю с вами каждый день и по панелям не трусь, так это совсем другое, мое маленькое личное дело, не имеющее никакого отношения к нашим общим делам.

– Ладно, Князь, не заводись. Понимаешь, Слизь был моим «барабаном» и накануне стуканул мне, что какой-то хмырь с поломанным носом интересовался патронами для ТТ. Я, естественно, патроны ему дал и санкционировал контрольную закупку. Никому, слава богу, не докладывал, и мы вместе с Костроминым и Пашей пасли Слизь на свой страх и риск. Страху натерпелся – вагон и тележка, а риск закончился убийством Слизи. Когда тот передавал патроны и ждал расчета, вдруг словно из-под земли вылетела белая «копейка», перевернула Слизь, забрала покупателя и скрылась.

– Послушай, Коля, а как выглядел покупатель?

– Да обыкновенно выглядел. Нос перебитый, как у боксера. И еще… Слизь говорил, что у него «череп» под кадыком набит.

– Вот это уже кое-что. Перебитых носов у нас много, а вот в сочетании с черепом один.

– Князь, не томи. Размер «поляны», которую я тебе за этого урода накрою, будет превышать размеры площади Свободы.

– Ловлю на слове. Поехали, я тебя сейчас с ним познакомлю.

Рабочий день подходил к концу. Они подъехали к стоянке возле мебельной фирмы и сразу же увидели Виталия Одинцова, который садился в машину.

– Князь, ты гений! Это он! Сейчас я этого урода пополам перекушу!

– Успокойся, Коля. И не дергайся. Он у меня тоже в разработке. Просто мы сейчас объединим усилия, и из этого может получиться неплохая опергруппа «Комбинация». Так что расслабься, пусть себе валит на все четыре стороны. А мы поедем на самую большую в Европе поляну, накрытую самыми вкусными в мире шашлыками, и обсудим наши дела.

Глава 72

Лена теперь посещала две могилы. Могилу матери и могилу Кузнецова. На могилу Курилко ее почему-то не тянуло. Господи, как ей не хватало Кузнецова! Она обрела его на очень короткий срок, но как много он успел дать ей за это время. Это был первый в ее жизни мужик, который не интересовался цветом ее белья. Его интересовал только ее внутренний мир. Это был отец, старший брат, мудрый и верный товарищ. Он был мастером с большой буквы. Сбылось все, что он предполагал. Свершилось все, о чем он предупреждал.

Ограду его могилы Лена тоже украшала декоративными фигурками черных ангелочков, и для завершения композиции ей осталось водрузить еще три фигурки.

Прибравшись на могиле и присев отдохнуть, Лена заметила, что здесь ей легче думается и что она может рассуждать более логично. Она словно советовалась с Кузнецовым, и каждый раз, прокручивая в уме очередную свою комбинацию, оттачивала и шлифовала ее до сатанинского блеска. А как блестят глаза у дьявола, его верные слуги наверняка знают!

Лена по мобильному телефону связалась с Уваровым и назначила ему встречу в ближайшей от СИЗО кафешке. Сашка появился в дверях, и свет во Вселенной померк. Его двухметровая фигура сразу привлекла к себе внимание окружающих. Лена после обычных в таких случаях слов приветствий начала с осторожного зондирования.

– У меня к тебе просьба, мой большой и настоящий друг. Только давай договоримся, что, если вдруг она покажется тебе странной или невыполнимой, ты мне сразу об этом скажешь и мы забываем о нашем разговоре, как будто его и не было вовсе. Идет?

– Лена! Что ты как неживая со мной общаешься? Я с твоим мужем и Кротовым столько дерьма перелопатил, что, по-моему, наши оперы в увертюрах не нуждаются. Они – опера, я – спец. Работа у нас грязная, но полезная, а ты со мной, как замполит с кандидатом в КПСС, разговариваешь.

– Ладно, Сань, не обижайся. Просто я давно с тобой не общалась. И потом… моя просьба… она не совсем обычная, что ли.

И Лена очень осторожно и грамотно, чисто по-кузнецовски простелила такую «подстилку», что лечь на нее было сплошным удовольствием. Уваров сам не заметил, как удобно устроился на Лениных «пуховиках».

– Видишь ли, Саня, в твоем хозяйстве находятся три молдавских урода, которые в свое время вырезали всю семью одного близкого мне человека. Не задавай мне вопросов, чтобы не выслушивать вранье. Все, что можно, я расскажу и так. Пока человек тот был жив, меня это как бы не касалось. Сейчас он умер, оставив мне эту боль по наследству. Я хочу, чтобы их опустили и покалечили. Они стадом насиловали детей на глазах у родителей, а потом тоже зарезали, как баранов. То, что эти звери сделали, находится за гранью моего понимания. Поэтому я хочу, чтобы они получили свое по полной…

– Успокойся, Лена, и не кричи. На нас уже оборачиваются. Давай мне данные на этих скотов, я посмотрю, что можно сделать. Но если то, что ты говоришь, правда, то, по моему глубокому убеждению, их надо зачищать, а не пидорастить. Дело в том, что многим пидорам нравится этот процесс. Поэтому дай мне сначала во всем разобраться, а потом вернемся к этому разговору. У меня только один вопрос: Антон знает?

– Нет, Саня, Антон не в теме. Я не хочу его в это впутывать. Помочь он все равно не может, а выслушивать его морали лишний раз я не хочу.

– А я, значит, херовый моралист?

– Не в этом дело. Просто ты, Саня, человек проверенный и надежный. Ситуация эта в твоей компетенции. А Антон сначала примется морали читать, а потом, увидев, что я не сверну с генеральной линии, начнет подвиги совершать. И, естественно, наделает «рикошету». А мне не эмоции нужны, а действия, в результате которых зло будет наказано! И еще, Саня, без обид. Тебе лично я ничего не предлагаю. Но если этот проект потребует каких-либо расходов, знай – у меня деньги есть. И оставлены мне эти деньги как раз на святое дело.

– Ты, Лена, совсем без царя в голове. Неужели ты думаешь, что Сашка Уваров будет брать деньги за каких-то педрил?! Я еще в состоянии объяснить уродам, где левое, а где правое, причем за свой счет.

– Саня, не сердись. Я сама не знаю, что говорю. Просто эти шакалы мне ночами снятся. Я уже вся извелась.

– Ну, положим, не вся, – плотоядно улыбнулся Уваров. – Кое-что сладенькое еще осталось.

– Сань, мы же друзья. Не смотри на меня так.

– Да ладно, не волнуйся. Как хочу, так и смотрю – взгляд к делу не пришьешь. Я все понял. Дай немного времени на раздумье, и я тебе скоро перезвоню. Ну, пока… Пока.

Глава 73

Порфирий Мамин, уже пару дней пешком и на скутере следивший за Одинцовыми, сделал для себя очень интересный вывод. Братья в своих машинах – день в одной, день в другой – уже два дня дежурили возле отделения одного из коммерческих банков. Тот факт, что уезжали они всегда следом за инкассаторами, вызвал у Порфирия подозрение.

Для сбора информации Антон дал всего три дня, но предчувствие подсказывало Мамину, что нужно срочно «вызывать все машины». Он связался с Антоном и договорился о встрече. Теперь, когда Порфирий Мамин стал мобильным, они могли встречаться даже в посадках, не опасаясь быть замеченными.

Увидев машину Антона, Мамин обрадовался, как ребенок.

– Ну вот, наконец-то, уважаемый Антон Януарьевич, я вижу, что медовый квартал закончился и вы снова становитесь похожим на самого себя.

– Вы, Порфирий Петрович, физиономист не хуже Ломброзо. А насчет верю не верю, то сам Станиславский верхом на Немировиче-Данченко и в переднюю к вам не проползли бы. Все-то вы видите, все понимаете. Одного только в толк не возьму, почему это вы до сих пор в курьерах промышляете? Давно бы открыли свой кабинет психологической помощи и загрузки. И грузили бы лохов по полной!

– Злой вы, Антон Януарьевич, ушел бы я от вас, да некуда. Мне без вас жизни нет.

– Это я потому такой злой был, что скутера у вас не было. А сейчас я добрый. Но давайте к делу. Или у нас романтическое свидание?

– Да уж, какая с вами романтика? С вами только конкретика… одна… голая. Фактура сплошная (от слова факт), неприкрытая. Я, собственно, Антон Януарьевич, подозреваю наших славных братьев в очень нехороших видах на одно беззащитное отделение коммерческого банка. Находится оно на улице Пушкинской. Сейчас там ремонтируют дорогу и подъезды ограничены. Братья уже двое суток дежурят и провожают инкассаторов до следующей точки.

На лице Антона засияла улыбка, равная по достоинству ордену Победы на груди Генерального секретаря.

– Ну спасибо, старик! Ну и утешил! – Антон достал пачку денег в банковском переплете. – Вот вам премия за бдительность и выдающиеся заслуги на ниве сыска. Купите Мишке, вашему приемному племяннику, что-нибудь крутое, типа компьютера, или себе что-нибудь. До новых встреч. Наблюдение снимайте. Под ногами не путайтесь. До звонка.

Глава 74

– Ну, Крот, что будем делать? Если подключить ОМОН, они могут сорваться. Если действовать в одиночку по-ковбойски, есть большая степень неоправданного риска.

– Послушай, Князь, я, конечно, тебе очень благодарен за то, что вместе со мной раскручиваешь этот геморрой, но о каком ОМОНе ты говоришь? Эта комбинация наша, и раскручивать ее должны мы. Костромин проверен не раз, Саша и Паша, хоть и стервятники, но денег мне должны немерено! Пусть отрабатывают. Плюс нас двое. Впятером против двоих – все шансы у нас. Тем более что задача наша с двумя известными. Главное, чтобы результат был достигнут и на выходе пленных бы не было. Мне эти уроды нужны холодными, с ярко выраженными трупными пятнами. Я в них столько дырок наделаю, что сквозь них будет видна реклама на витрине банка о том, что это его отделение – самое надежное и прибыльное.

– Успокойся, Крот. Это твоя комбинация, я не возражаю. Я только подсобный рабочий. Просто я хочу все просчитать, чтобы потом не проколоться. Ведь наш прокол будет стоить жизни не только инкассаторам, но и нам, а может, и случайным прохожим. Поэтому поехали на место расставлять посты и озадачивать наших боевиков. Нутро мне подсказывает, что ждать осталось недолго. Не сегодня-завтра автоматные очереди напомнят обывателю, в какое неспокойное время мы живем.

Переговорив с Дубцовым о необходимости проверки пары сбербанков на предмет их привлекательности для нападения и забрав оперов, они выехали на место. Объяснив задачу, Антон так расставил людей, чтобы каждый был чем-то прикрыт.

– Поймите, пацаны, отморозки не кричат «Руки вверх!». Они вообще такой музыкальной группы не знают. Они знают только «Крематорий». Поэтому бейте волков на поражение и шпигуйте их свинцом как можно плотнее. Главное – чтобы не пострадали случайные прохожие и вы сами от своего же огня. Стрелять, как только они выскочат из машины. А выскочат они, как только из банка появятся инкассаторы с сумками.

– А если все же попробовать взять их живыми? – робко спросил Костромин.

– Игорь, заткнись. На них уже столько трупов, что одним ментом больше или одним меньше – особой роли не играет. Поэтому сопли подобрать и по местам! На глаза не попадаться и не отсвечивать. До приезда инкассаторов – раствориться. Каждый на своем месте. А дальше – по плану и без самодеятельности.

Глава 75

– Ну что, братан, как говорится, с Богом.

– Ты что, Вован, с каким, к черту, Богом? Наш бог – это президент Франклин, и за его портретами на североамериканских рублях мы сегодня пойдем душегубствовать.

– Слышь, Витал, может, изменим стиль? Может, просто шугнем сторожей и заберем сумки?

– Вован, ты что, Дарью Донцову на ночь читаешь? Это только в женских романах конец счастливый. Наш бизнес хеппи-энда не предусматривает.

– Что-то ты, Витал, умными фразами заговорил. Ну прям, как Бык. Не к добру это.

– Не бзди, братан, прорвемся. Да и Быку помочь надо. Если он на киче, то нам по-любому раненых придется добивать.

– Точно, Витал. Я забыл, что нам под Быка сработать надо! А вдруг там бабла не будет?

– А это, братуха, лотерея. Тут какой мешок вытянешь. Это Бык точно все маршруты знал, а мы должны вслепую сработать. Но чуйка у меня хорошая есть, что все путем будет. Я сон сегодня ночью видел, будто бы мы мальцами босыми в деревне на лугу за птицей раненой гонялись…

– Ну и что, поймали?

– Да в том-то и дело, что не помню… Херня все это. Где ты «шестерку» угнанную оставил?

– За квартал от банка. Там во дворе полно офисов всяких, никто и не заприметит. Тем более номера транзитные.

Братья надели черные спортивные костюмы, взяли шапки с разрезами для глаз, проверили свои «тэтэшники», присели на дорожку и вышли во двор. Во дворе они сели в машину Виталия Одинцова и поехали по направлению к банку, навстречу своей лихой судьбе.

* * *

Антон увидел синюю «шестерку» с транзитными номерами сразу. Машина остановилась недалеко от дверей банка с незаглушенным двигателем.

«Очень непрофессионально», – вытирая о штаны вспотевшие ладони, подумал Антон.

– Приготовься, Коля, вот наши клиенты, – сказал он и толкнул в бок задремавшего Кротова.

– Ну, ты, Князь, и красавец, – с одобрением произнес Кротов.

Инкассаторы появились неожиданно. Один из них нес сумку и свободной рукой держал возле уха мобильный телефон, с кем-то весело разговаривая.

– Вот тварь, – процедил Антон и, выпрыгнув из машины, вскинул пистолет на уровень глаз.

Они выстрелили одновременно. Братья Одинцовы – в инкассаторов, а Антон с Кротовым – в них. Братья повалились на землю. Один из налетчиков, стоя на коленях, еще продолжал палить в небо, а второй уткнулся лицом в асфальт и затих. Тот инкассатор, что говорил по телефону, умер на месте, трубка еще долго говорила приятным женским голосом.

Глава 76

После торжественного собрания в УВД награжденные почетными грамотами и денежными премиями в размере аж месячного оклада члены оперативной группы, обезвредившей налетчиков, – Антон Голицын, Николай Кротов, Игорь Костромин, Паша и Саша, а также их руководитель Иван Иванович Дубцов, договорились тут же пропить обрушившееся на них вознаграждение.

Почетные грамоты по сложившейся традиции они пустили по течению грязной и мутной реки, сделав из них кораблики. А вот премию, как обычно, решили культурно отметить.

Было и место, где всегда проходили эти оргии. И поскольку премии случались нечасто, то в этом кафе они бывали и вовсе редко. Двери были надежно заперты – кафешка приказала долго жить. Дубцов позвонил Потапову, и тот пригласил всех к себе в офис.

Герои зашли в супермаркет и набрали много водки и мало закуски, после чего всем кагалом ввалились в офис Потапова. В дверях их встретила Лена. Всем было очень приятно вновь видеть безумное совершенство форм и линий. Саша и Паша просто лишились дара речи и прочих необходимых рефлексов. Потапов же был искренне рад видеть своих бывших подчиненных.

– Ну что, герои, сегодня, я слышал, наша речка снова стала судоходной?

– Да, Валерий Иванович, сегодня пять кораблей гордо отправились вниз по ее просторам, – в тон Потапову ответил Антон.

– Ну что ж, всегда приятно, когда твое дело кто-нибудь продолжает. А если не просто продолжает, а еще и с честью, то это приятно вдвойне. Ну да ладно. На этом торжественная часть закончена. Переходим к водным процедурам. Процессуальными дурами мы в молодости называли незамужних секретарш, которые в процессе сложных служебных взаимоотношений так и не смогли выйти замуж за дармовых в ту пору милиционеров. Итак, за мной, товарищи опера.

Потапов провел ошалевших от офисной роскоши после своих обшарпанных кабинетов оперов в маленький уютный конференц-зал, где миленькая секретарша Сашенька заканчивала сервировать столик на семь персон.

На столе стояли несколько бутылок дорогого коньяка, виски, мартини, абсент и еще пара неведомых операм заокеанских напитков. Здесь же была коробка с сигарами, возле которой надулся загадочный кальян. Закуска состояла из дорогой, тонко нарезанной колбасы, бастурмы, буженины, а также красной икры и нескольких сортов балыка из уже давно занесенных операми в Красную книгу, как быстро исчезающих за столом, видов рыбы.

– Я всегда говорил, что Князь женился по расчету, – нарушил неловкую тишину Кротов.

– Коля, не начинай, – негромко, но настойчиво попросил Голицын.

– Господа опера! На правах хозяина я поднимаю свой первый тост за вас. И хоть сегодня вы герои, главное, слава Богу, что все живы. Дай Бог, чтобы так было и дальше. И, как бы там ни было… двери этого офиса для всех вас всегда открыты.

А затем началась обычная оперская пьянка.

* * *

Звонок Уварова застал Лену за рулем. Она везла пьяных Антона и Кротова, которые мирно посапывали на заднем сиденье. Лена обреченно «крутила педали» по направлению к дому. Уваров пробасил в трубку, что страшно соскучился и готов обнять свою богиню. В переводе с тюремно-приблатненного жаргона это означало, что у него есть какая-то срочная информация для нее.

– Сань, подъедь, пожалуйста, к нашему дому, а то я тут и за мамку, и за няньку.

– Хорошо, буду через час. Я позвоню.

Лена подъехала к дому и выгрузила свой бесценный груз. Груз упорно не хотел идти домой, а все порывался ехать в ресторан, но Лена кое-как запихала мужиков в подъезд, а потом и в квартиру. Не раздеваясь, они повалились на большую семейную кровать и сразу же захрапели. Лена прибралась на скорую руку, переоделась и, сварив себе кофе, стала ждать звонка Уварова.

Ждать пришлось недолго. Сашка позвонил буквально через минуту. Лена быстро выбежала на улицу.

– Ну что, красавица, с чего начать? С хорошего или с очень хорошего?

– Не томи, начни сначала.

– Итак, интересующие нас молдавские гастарбайтеры действительно находятся в СИЗО. Но только в количестве двух штук, а не трех, как ты мне говорила.

– Как двух? Ты что, Сань, чифиром ошпарился? Их же трое.

– Было трое, а стало двое. Один повесился в камере. Очевидно, когда узнал, что двое его подельников пропали без вести сразу по выходу из СИЗО, – сказал Уваров, хитро поглядывая на Лену.

– Давай без грязных намеков, мой двухметровый друг! – не на шутку рассердилась Лена. – Что еще за гнусные инсинуации? А?!

– Да нет, я так… чего не скажешь в шутейном разговоре, Глеб Егорыч. Вы пошутили, я посмеялся, – голосом Копченого загнусавил Уваров.

– Я с тобой не шутила, – на манер Жеглова подвела черту Лена. – Давай, колись, что с остальными?

– С остальными… С одним попроще, он в поле моего зрения, в общей хате, а вот другой… С другим проблема. Он на больничке. А там Исямова. С ней, как ты знаешь, договориться трудно. Я даже пытаться не буду. Поэтому сделаем так: с тем, что в общей хате, я все решу, а с тем, что на больничке, разбирайся либо сама, либо решай что-нибудь с Исямовой.

– Хорошо, Саня. Спасибо тебе за все.

– Рано благодарить. Да и разве так благодарят?

– Да пошел ты…

Глава 77

Усыновленный не без помощи Антона Мишка, теперь уже Мамин, по прозвищу Шнырь, очень не любил уроки истории. В его школе часто менялись преподаватели, и в зависимости от их политической ориентации и широты взглядов на жизнь менялся и курс исторического развития государства. Дети из разряда приспособленцев не заморачивались подобными мелочами, а Мишка возмущался, спорил, набивал себе шишки и получал плохие отметки. К тому же дети из благополучных семей старались с ним не водиться. Все это портило и отравляло новую и счастливую Мишкину жизнь.

Сегодня по расписанию была история, и настроение у него снова было испорчено. Он тупо не знал, что отвечать. Дело в том, что он так и не понял, кем был гетман Мазепа – предателем украинского народа или героем? Предыдущий учитель, уехавший на «пэ-эм-же» в Москву, говорил, что Иван Мазепа – изменник, преданный русской православной церковью за свою измену царю Петру анафеме. Он вообще утверждал, что Мазепа – профессиональный потомственный предатель. В качестве примера учитель приводил довольно убедительные факты из биографии гетмана. Так, например, Мазепа, служа польской короне, переметнулся к гетману Дорошенко, затем, служа Дорошенко, переметнулся к гетману Самойловичу. Затем, приобретя у князя Голицына за два бочонка золота титул гетмана, изменил Самойловичу и ушел под руку царя Петра. Позже от Петра переметнулся в большую шведскую семью к Карлу XII. Ну и так далее…

Учителя вдруг выгнали, пришел другой учитель – патриот, от которого Мишка с интересом и ужасом узнал, что все это не предательство, а хитрая украинская политика – проскочить между наковальней и молотом, сохранив свой язык, свою культуру и свою свободу. Таким образом, выходило, что Иван Мазепа – герой.

Не зная, что ему делать, Мишка позвонил Антону Голицыну, своему крестному отцу, и, еле сдерживая слезы, поведал грустную историю о загадочной судьбе гетмана Мазепы.

Антон посмеялся и сказал, чтобы Мишка не забивал себе голову разной ерундой, и пообещал в воскресенье взять его с собой на работу и дать пострелять в тире из настоящего табельного оружия, если в дневнике не будет плохих отметок. Мишка поклялся, что Ломоносов, в молодые годы, будет ему завидовать, и на всякий случай выучил две версии. Мало ли, какая из них понадобится? Вони без дерьма не бывает. Лучше быть готовым ко всему, чем не быть готовым вовсе. Как говорится, «Будь готов! – Всегда готов!»

Глава 78

Посоветовавшись с Антоном и получив его полное одобрение, Лена позвонила Исямовой.

Исямова нисколько не удивилась ее звонку, а казалось, даже обрадовалась. Они договорились встретиться в парке у Вечного огня после работы. Обе явились без опоздания и с первой минуты, как ни странно, понравились друг другу и легко перешли на «ты».

Лена еще раз поблагодарила Исямову за ее мужество и благородство:

– Если бы не ты, Таня… замордовали бы Антона.

– Если бы не Антон, меня могли изнасиловать и убить. Так что, Лена, мы с Антоном как кровные брат и сестра.

«Если бы не я, то быть бы инцесту…» – не смогла удержаться от ехидной мысли рыжая бестия, а вслух сказала:

– У меня, Таня, к тебе дело. Только давай сразу условимся, что, если мы не договоримся, ты навсегда забудешь этот разговор.

– Хорошо, Лена, можешь на меня рассчитывать.

Они сидели на скамейке, и Лена, как можно ближе наклонившись к уху Исямовой, полушепотом рассказала историю семьи Кузнецова. Лицо Исямовой постепенно становилось все более суровым и злым.

Когда Лена закончила свой рассказ, Таня спросила:

– И теперь ты хочешь, чтобы рукой правосудия была я?

– Да, Таня! И я не боюсь признаться, что я уже была этой рукой. У меня тоже есть определенные моральные принципы, но в данном случае… я сделала свой выбор и… Бог рассудит!

– Лена! Но я же врач! Всю жизнь я боролась, чтобы спасать жизни, а не отнимать!

– Таня, мне нечего больше сказать. Я исчерпала все аргументы. Я не предлагаю тебе сделать это ради обогащения или другой какой-нибудь выгоды. Я даже не попросила бы тебя о помощи, если бы это касалось лично меня. Но человек умер, а палачи его живы. И я с этим не смирюсь никогда! Так что прости за беспокойство и забудь. Я тебя не осуждаю. У каждого своя мораль. Забудь.

– Да успокойся ты, Лена! Я не сказала тебе «нет»! Я с твоей помощью… хочу преодолеть себя. С одной стороны – вера и долг, а с другой – справедливость и честь. Очень трудный выбор. Скажу тебе больше… Я мечтала о твоем звонке. Мне очень нравится твой муж. Каждую ночь, лежа в постели со своим, я вспоминаю Антона и представляю себе его! Но у каждого своя судьба и свой путь. Живите счастливо. Я вам не помеха и не угроза. Он появился в моей жизни и спас ее. Я помогла ему в трудную минуту. По условиям жанра, должен был вспыхнуть огонь! Но в этом огне нам не гореть. На чужом пепелище свое счастье не строят. Я сделаю все, что нужно, только… будь счастлива с ним! Будь счастлива!

Исямова резко встала и ушла, почти убежала, оставив удивленную и расстроенную Лену сидеть на скамейке в одиночестве.

Глава 79

Узнав у «кума», смотрящего за «хатой», в которой сидел интересующий его объект, цену вопроса, Саша Уваров перезвонил Лене. Лена была в офисе и сразу же согласилась приехать.

– Лена, мне очень неудобно, но на СИЗО свой жесткий тариф на услуги. Цена твоего вопроса – три штуки баксов, – краснея, промямлил Уваров.

– Сашка, ты лучший! Я рада, что работает бюро добрых и злых услуг. Вот тебе пять тысяч, и, пожалуйста, проконтролируй, чтобы нас не трахнули…

– Так это что, и мой гонорар?

– А чему ты удивляешься? Вы же охраняете барыг на «стрелках»? Ты и твои архаровцы сопровождаете курьеров и грузы. Вы же участвуете в разборках и силовых акциях во время споров двух хозяйствующих субъектов? А в рейдерских набегах и захватах? Не молчи, по глазам вижу, что права. Так неужели вся эта вышеперечисленная ваша деятельность носит благотворительный характер?! Не за тем ты из спортзала не вылезаешь и братву свою до седьмого пота гоняешь, чтобы на межведомственных соревнованиях грамоты получать. Бабки вы кулаками зарабатываете, и все это знают. У барыг разных за эскорт-услуги бабки брать не стыдно, а у подруги своей боевой за дело святое – землю чище сделать – мы брать стесняемся!!! Бери, Санька, и помоги мне и светлой памяти человека достойного…

– Ладно, ладно! Уговорила. Тебе бы на фронте замполитом! Все бы на танки с голыми руками лезли.

– А тебе бы в заградотряд. И тоже с голыми руками. От вида твоих голых рук все бы тоже на танки лезли.

– Ладно, Лена, не задирайся. Все сделаю, как договорились. Награда найдет своего героя. Не боись.

– Ну вот и ладно. Я спокойна. Теперь отпусти меня. В офисе много работы.

Она, подпрыгнув достаточно высоко, чмокнула Уварова в щеку и, сев в машину, уехала.

Уваров набрал номер телефона смотрящего за «хатой» опера Сергея Непомнящего.

– Привет, товарищ майор, Уваров беспокоит. «Над всей Испанией безоблачное небо».

– Понял, товарищ майор. «Ребенок родился здоровым».

И, обменявшись этими классическими паролем и отзывом, они решили судьбу одной мрази.

Глава 80

Подполковник медицинской службы Исямова отложила медицинскую карточку Кодряпу Василия Васильевича и надолго задумалась.

Диагноз у молдавского пациента был, прямо скажем, не очень. Врожденный порок сердца. Болезнь коварная и опасная. «Так сказать, в любой момент…» – подумала Исямова.

– А кто еще с ним в палате лежит? – спросила она у дежурного фельдшера.

– Борисов, квартирный вор, но он сейчас на свидании. И Сурков, каскадер-убийца, но его вызвал опер Саркисов для очередной профилактической вербовки.

– Не наше это дело, Степа. Наше дело – симулянтов этих лечить. Ну-ка, приведи мне этого Кодряпу.

Когда Кодряпу привели, Исямова отпустила фельдшера и предложила молдаванину сесть. Зная крутой нрав главврача, зек снял головной убор и быстро сел.

– Ну, как здоровье, Василий Васильевич?

– Да спасибо вам, доктор.

– А я вот особых улучшений что-то не вижу. Курите, наверное? Признайтесь честно.

– Да, доктор. Не могу бросить.

– С вашим сердцем не то что курить, дышать осторожно надо. Значит, сделаем так. Вот вам три таблетки. Выпейте их прямо сейчас, чтобы я видела. Это антиникотин, новое средство. Я ими мужа отучила. Вечером я дам вам еще три. После этого вы бросите курить.

– Ох, что-то с трудом верится, доктор. Я курю аж со школы… Ну, раз вы говорите, попробую. Дайте водички.

– Вон там, в мензурках, на подносе, и, когда выпьете, садитесь, я измерю вам давление, – сказала Исямова, что-то записывая в истории болезни.

Зек проглотил таблетки и, воровато оглядываясь, взял с подноса пятидесятиграммовую пластиковую мензурку. Судя по запаху, в ней был спирт. Наверное, «лепила» что-то перепутала. Недолго думая, он залпом выпил содержимое и тут же взял другую. Там была вода. Он запил и громко выдохнул воздух:

– Благодарствую вам, доктор, за заботу. А если еще и курить брошу, то Бога буду за вас молить.

Исямова молча подошла к пациенту, задрала ему рукав, измерила давление, проверила зрачки и осталась довольна.

– Я сегодня дежурю. Если что, вызывайте меня. А вообще таблетки сонливые, так что, я думаю, вы будете спать. – И, вызвав фельдшера, приказала увести зевающего Кодряпу в палату. Оставшись одна, Исямова мрачно улыбнулась и закурила сигарету.

Глава 81

Старший оперуполномоченный, майор Непомнящий Сергей Поликарпович, мечтал стать начальником оперчасти. Во-первых, должность полковничья, во-вторых, никакой конкретной работы. Но была одна серьезная проблема. Не хватало денег. Поэтому предложение Уварова было как нельзя кстати.

Непомнящий вызвал Червонца, смотрящего за «хатой», в которой сидел Бец Николай Васильевич. Червонец ничего хорошего от этого вызова не ждал – на утреннем шмоне попкари попалили три литра браги. Мало того, что пропал натурпродукт, так еще в воздухе явно запахло ароматами карцера.

– Кто в хате на меня стучит, знаешь? – негромко спросил «кум».

– Восемьдесят процентов населения, – невесело пошутил смотрящий.

– А кто брагу спалил, знаешь?

– Если бы знал, убил бы.

– Так вот, Червонец, фамилия «барабана» – Бец. Я это потому тебе говорю, что эта мразь и на меня жалобу накатала. А мне такие сидельцы в хате не нужны.

– Спокуха, начальник. Сегодня по ужину эта тварь милюстиновая выедет на больничку…

– Ты мне, Червонец, мозги не еби. Там уже все извилины затраханы. Ты хлеборезку завали и слушай расклад.

– Понял, начальник, понял.

– Так вот, эту нечисть извести под корень. Чтоб до «креста» не донесли. Пусть братва хором потопчет. Оно, когда хором, тогда солиста не видно. На хор и спишем. Мало ли, у кого совесть нечиста и кто ночью спит неспокойно. А с третьих нар, если вниз, поди, и убиться можно… Как думаешь, Червонец, можно?

– Можно, гражданин начальник, еще как можно…

– Ну а раз можно… то мы тут ни при чем. Мы расследуем и забудем. А пока на вот, травки козырной пару крапалей. Побалуй братву. Если все путем будет, завтра целый «кораблик» такой к вам заплывет. Ну а если что не так, Червонец, сам очком на бутылку сядешь, да так, что бульбы из носа пойдут.

– Сергей Поликарпович, я что, порядков не знаю? Если вы к нам по-людски, то и мы к вам со всей душой. Все будет в ажуре. Этот Бец давно под вопросом пенится. А сегодня пенка-то и сойдет.

– Ладно, ладно, хватит вату взбивать. Иди и дело делай. Я в долгу не останусь. Сделаешь все по уму – кайфанешь, а проколешься – тоже… кайфанешь, только от любви однополой. Ха… ха… ха! – невесело пошутил Непомнящий и отпустил арестанта обратно в преисподнюю.

Глава 82

Антона вызвали к начальнику. Ничего хорошего это не предвещало, и предчувствия его не обманули. В кабинете находились полковник Михайлов и еще один майор из собственной безопасности.

– Ну что, Голицын, допрыгался? – с угрозой в голосе, даже не предложив присесть, спросил начальник райотдела.

– Я, товарищ подполковник, не Сергей Бубка, чтобы прыжками вас удивлять.

– О!!! Да он еще и хамит начальству! – с удовлетворением констатировал Михайлов.

– Жалоба на тебя поступила, что ты ночами подследственных пытаешь. Прокуратура поручила нам и собственной безопасности провести проверку, – казенным голосом проскрипел плешивый правдолюбец. – И я, как начальник райотдела, на время проверки отстраняю тебя от работы. Сейчас ты пройдешь с майором Дятловым Виктором Лаврентьевичем, он осмотрит твой кабинет и сейф. После чего напишешь объяснительную и так далее. И боюсь, Голицын, что просто увольнением ты не отделаешься. Ну да… тебе не привыкать. СИЗО тебе хорошо знакомо. Нары твои еще не остыли.

– Спасибо за отеческую заботу, товарищ подполковник. Только СИЗО – это как судьба несчастная. От него… в нашем бизнесе… никто не застрахован.

– Майор Голицын! Кругом! Вон из моего кабинета! – заорал начальник райотдела.

Голицын развернулся на каблуках и, щеголевато щелкнув ими, строевым шагом, от которого зазвенели кубки и призы в стеклянном шкафу, вышел из кабинета.

– Шут гороховый! – заорал ему вслед начальник райотдела.

– «Да, я шут, я паяц, так что же?..» – фальшиво загнусавил, выходя из приемной, Голицын.

– Прекратите паясничать, товарищ майор, – прикрикнул на него, остановившись в коридоре, Дятлов.

Голицын резко развернулся и, нагнувшись к самому уху особиста, зловеще прошипел:

– Слышь, ты, Дятел мигреневый! Я тебя и все твое ведомство на кончике булыги вертел. Я и смерть видел, и перья острые, и булыги надроченные… И через все прошел, не замаравшись. А таким, как ты и начальник райотдела с Мехлисом, еще на свободе у минетчиц учиться надо их нелегкому мастерству. У вас, крыс штабных, один путь, чтоб жопы свои спасти, – это минет королевский научиться делать. Так что, товарищ… майор… пока ты меня не поймал на чем-либо, перья свои не распускай. А то я их тебе быстро укорочу. И клюв твой дотошный в жопу твою большую и нежную запихаю. Понял?!

И, повернувшись спиной к вспотевшему и побледневшему Дятлову, отправился к себе в кабинет.

Глава 83

СИЗО, как правило, живет ночной жизнью. Ночью «коногоны» гоняют «коней», рассылая и получая тюремную почту. Ночью братва принимает «грев» у «прибитых» ею наглухо «попкарей». Ночью, после проверки и команды «отбой», менты хату уже не «раскоцают». Если только не случится ЧП. Да и народу в хате, как всегда, больше положенного. Так что и спят арестанты в три смены.

Червонец собрал «блаткомитет» хаты, состоявший из пяти старых арестантов, из которых у каждого за спиной была уже не одна ходка. Пока «шныри» канителились с чифиром, Червонец, забив три папиросы атомной дурью, пустил первую по кругу. В «хате» раздался специфический и такой желанный кашель. Не болезненный, с мокротой туберкулезной, не сухой и противный, а тот, о котором бывалые арестанты всегда говорят: «Не кашлянешь – не кайфанешь». И сквозь вонь и смрад плохо вымытых семидесяти с лишним мужских тел, сквозь ни с чем не сравнимые благоухания совковой параши пробился обожаемый арестантами дух свободного управляемого кайфа. Сидящие рядом с курящим шалманом заработали ноздрями, жадно глотая выдыхаемый счастливчиками дым. Чтобы хоть на «вторых» догнать.

Эх, доля арестантская. Нелегкая доля.

Пока чинарик обошел круг, подоспел чифирок. Полный фарш…

– Эх, еще бы бабу, – с вселенской тоской в честных до безобразия глазах пропел, растягивая слова, сидящий справа от Червонца карманник Лимон.

– Ну, ты, Лимон, и загнул. Иди на парашу, подрочи, а вместо бабы возьми «сеанс» из «Плейбоя».

– Да я там уже на всех «сеансах» был. У меня на глянец аллергия.

– Ну, тогда жди выводки. Тебе ж следак обещал свиданку с марухой.

– Так он за это пять явок, не меньше, потребует. А у меня делюга беспонтовая. Она по швам трещит. Терпила в суде поплывет, он меня не опознает. Поэтому следак и пыжится. Он мне за пару явок свою жену подмоет, а за пять сам жопу зачалит.

– Ну, так и влупи ему. Он у тебя молодой, симпатичный.

– Не-е, Червонец, я баб люблю. Мне жопы, даже красные, без интересу.

– Ну, тогда кури бамбук, хлебай чифир и радуйся жизни. Я тут тему одну прокачать хотел. Пусть шныри молдаванина подтянут.

Шнырь по кличке Шарик метнулся в пятый от окна проход и растолкал спящего там молодого, здорового молдаванина. Тот, заспанный и слегка удивленный – зачем это он среди ночи понадобился авторитетам? – подошел и, поздоровавшись, остановился напротив прохода у окна. Сидевшие и лежавшие на соседних нарах зеки притихли, понимая, что сейчас начнутся либо «качели», либо «спросняк».

Глава 84

Ночью на больничке СИЗО у осужденного по фамилии Кодряпу начался обширный инфаркт. То ли его спровоцировал состоявшийся вечером большой шмон, то ли спор с другими сокамерниками из-за «ушушаренных» кем-то сигарет. Но как бы там ни было, Кодряпу, сидя на параше, почувствовал сильную боль в груди и потерял сознание. Прибежавшая на крики сокамерников фельдшер долго не решалась будить дежурившую этой ночью подполковника Исямову. Пока все-таки она ее добудилась, пока вызвали ДПНСИ с ключами, пока открыли камеру, Кодряпу стало еще хуже. После беглого осмотра Исямова определила инфаркт.

И снова, пока она дозвонилась в городскую кардиологию и к дежурному по городу, пока договорилась с конвоем, пока нашли санитаров, чтобы донести несчастного до машины… Кодряпу умер, не приходя в сознание. Исямова перезвонила дежурному по городу и сообщила, что уже никто никуда не едет. После чего, сделав необходимые записи в истории болезни осужденного Кодряпу, пошла к себе в кабинет досыпать.

К большому своему удивлению, она заснула сразу, глубоко и спокойно. Впервые в жизни она не только нарушила клятву Гиппократа, но и своими действиями, спровоцировав инфаркт, практически убила пациента. Не раздевшись, она легла на кушетку и подумала, что муки совести если не убьют ее, то, по крайней мере, не дадут спокойно уснуть… Ничуть не бывало.

Накануне Исямова поинтересовалась, чего раньше никогда не делала, у смотрящего за больничкой опера, за что сидят ее пациенты. Польщенный ее вниманием, молодой лейтенант стал с удовольствием рассказывать о студенте, убившем свою квартирную хозяйку, вместо того чтобы заплатить ей за проживание. А после истории о похождении «Раскольникова» рассказал ей о молдаванине Кодряпу, который, судя по материалам дела, с дружками изнасиловал на глазах у матери, а затем убил ее несовершеннолетнюю дочь. Но потом, наняв самого дорогого адвоката, отказался от всего и получил очень маленький срок уже не за изнасилование и убийство, а за кражу!!! Опер еще долго восторгался еврейской адвокатской мафией, но Исямова уже не слушала…

Проснулась она утром. Светило солнце. Голова была легкой, как будто она не убила, а родила…

Господи! Твоя воля…

Глава 85

Понятыми при обыске кабинета и сейфа Голицына были студенты юрфака. Антон сидел в кресле и с интересом наблюдал за действиями Дятлова. То ли наезд на него в коридоре, то ли всем известная репутация Антона подействовали на Дятлова, но обыск, или как там его хитро окрестило начальство, проходил вяло и без энтузиазма.

Осмотрев все столы и порывшись в служебном сейфе Антона, Дятлов махнул рукой и быстро составил протокол, в котором казенным языком лаконично зафиксировал, что ничего запрещенного или предосудительного в служебном кабинете и сейфе майора Голицына обнаружено не было, и, дав студентам расписаться, отпустил их с миром. Подойдя вплотную к Антону, Дятлов сказал:

– Идемте покурим, товарищ майор…

– Я не курю, спасибо, товарищ майор, – ответил Антон, но по лицу Дятлова понял, что тот хочет ему что-то сказать не в кабинете, и на одном дыхании добавил: – Хотя отлить после всего этого не помешает.

Когда они зашли в туалет, Дятлов достал из кармана горсть патронов и три целлофановых пакетика. В одном был кокаин, а в двух других марихуана. То есть малый джентльменский набор любого опера. Антон покрылся испариной, или «прозрел», как говорят в УТОСе. Все эти «невинные» аксессуары были давно Антоном забыты, и сегодня, приобщи Дятлов этот хлам к протоколу, ночевать бы Антону в СИЗО.

Дятлов разорвал пакеты и спустил содержимое в унитаз. Туда же полетели и патроны.

– Вот так, товарищ майор, не все штабные крысы – шушеры. Некоторые и вам, полевым мышам, урок порядочности преподать могут. А вообще, майор, мой тебе совет – увольняйся. Они в тюрьме выбили из зека показания, что вы с Кротовым в тире ночью по живым мишеням стреляете, чтобы показания получать. Министру доложили… Он приказал терминировать эту тему под корень! Тебя уже неделю прослушивают, так что делай выводы. А я тебя как порядочного человека знаю. Да и твой отец моей жене на операционном столе жизнь спас…

– Спасибо тебе, брат! – сказал Антон и, резко обняв Дятлова, крепко прижал его к себе.

И в это время раздался веселый голос Кротова:

– Раньше я думал, что все менты красные, а теперь вижу – есть и голубые…

Глава 86

Короткую и такую непривычную тишину в камере нарушил хриплый и громкий голос смотрящего за хатой Червонца:

– Ну, что зыркаешь? Что шнифты таращишь и бивни скалишь?! Просыпайся, это тебе не снится. Расскажи братве, за что ты чалишься.

– Червонец, ты же знаешь… Я за хату сижу.

– Да вот тут цинк по централу прошел, что в хате люди были. Не хочешь поподробней о своей делюге побазарить? Мы, конечно, не мусора, чтобы твоей делюгой интересоваться, но, дело пятое, на хате кровь пролилась… Много крови… Я так, братва, кумекаю, – обращаясь к зекам, громко заговорил Червонец. – Мы тут все не святые, но у многих в той жизни остались матери, жены и дети. И если, пока я здесь, бомбанут мою хату, я это переживу. Но если при этом завалят моего батю и мать, если при этом на глазах у моей жены всем кодлом трахнут одиннадцатилетнюю дочь, а потом до кучи завалят и ее, и тринадцатилетнего сына, я спрошу с мракобесов. Крепко спрошу!

В камере зашумели. Толпа зеков, на лицах которых горел огонь ненависти и презрения, плотным кольцом окружила побледневшего молдаванина.

– Стойте, братва! Беспредела не будет! У меня еще один вопрос нашему молдавскому кенту. Скажи-ка, брат лихой, а куда это тебя вчера по обеду выдергивали?

– Червонец, я ж говорил – до кума. Меня ж не одного… Там еще с хаты кого-то тягали…

– Ты стрелки не переводи. Ты за себя ответь.

– Кум дергал. Спрашивал за хату, за братву. Я ничего не сказал.

– И про брагу не сказал?

– Не, Червонец, не говорил.

– Ты кому беса гонишь? Я еще на малолетке выдрочил то, что ты знаешь. Кроме тебя, из хаты дергали только Слона и Артура. Так что, это они про бражку куму напели?

– Колись давай, сучье племя, а то сейчас из собственных яиц на своей жопе глазунью жарить будешь!

И опять в камере повисла такая тишина, что, казалось, сейчас она всей своей страшной тяжестью навалится на голову несчастного стукача и раздавит его, как мокрицу.

Молдаванин рванулся к дверям камеры, очевидно, чтобы позвать кого-то на помощь, но толпа сбила его с ног и в полном молчании долго и остервенело вбивала в извивающееся тело жертвы всю свою ненависть к маньякам, педофилам и стукачам. Через несколько минут кровавое месиво, оставшееся от насильника и убийцы детей, было брошено под двери возле параши. Червонец постучал, открылась кормушка, и заспанный попкарь недовольно спросил:

– Че надо? В подвал кто-то хочет?

– Нет, начальник, тут один больной с нар на голову упал. Заберите, а то он буйный…

Кормушка с треском закрылась.

Глава 87

Лена, Антон, Кротов и Потапов сидели в офисе и обсуждали последние события.

– Ты, Антон, не горячись. Никто тебя ментам не отдаст. Я тут пробил по своим каналам… И узнал, что обстановка не совсем благоприятная, чтобы нормальным людям в системе работать. Наша с Леной фирма – это запасной аэродром не только для тебя, но и для всех порядочных ментов типа Дубцова и Кротова. Поэтому повторяю: работы хватит для всех. Отсюда вывод: если я, как шеф, а Лена, как шефиня, а Сашенька, как секретарша, всех устраиваем, то милости прошу. Пишите рапорта и увольняйтесь, пока система вас не раздавила. В конце концов, вернуться на мусорские галеры никогда не поздно.

– Спасибо, Валерий Иванович. Мне ваше предложение дорого и лестно. Я просто не хочу, чтобы мой уход выглядел побегом.

– Антон, а ты знаешь, что из нашего СИЗО мне будет очень трудно устроить тебе побег? Из него, по-моему, кроме то ли Артема, то ли Баумана, точно не помню, никто еще не бежал. Да и то, когда этим революционерам устраивали побег, Ленин, наверное, держал лестницу, а Дзержинский на шухере кричал «Атас!». Я это к тому, что ждать, когда тебя посадят, нет никакого смысла. Времена смутные, предвыборные времена. Надо пересидеть. Послушай меня, старика, увольняйся.

– Антон, под каждым словом Валерия Ивановича я готова кровью расписаться…

– Лена, женщина и так за свою жизнь много крови теряет. Правда, и другим портит ее немало. Так что побереги свою. Ты мне нужна здоровая и красивая.

– Если этот спич означает: женщина, не влазь в базар и знай свое место, то я его и так знаю. Ты мне тоже нужен здоровый, а главное – живой. Светлой памятью о тебе я не согреюсь.

– Лен, успокойся. Я хочу выслушать мнение и остальных членов совета стаи.

– Кроты в стаях не живут. Они по жизни одиночки. И пусть многого не видят, зато все слышат и замечают. Так вот, дети подземелья целиком и полностью разделяют мнение генералов песчаных карьеров. Валерий Иванович прав. Надо валить, Князь, пока при памяти. Второй раз я тебя с кичи вытаскивать не буду.

– Ну, на том и порешили! – подытожил Антон. – Табор уходит в небо! А значит, и «место встречи изменить нельзя…». Пусть Сашенька греет мне второй стул возле себя. Чай, кофе сварить, за сигаретами сбегать – это мы еще можем.

– Размечтался. Работать будешь по специальности. Уборка мусора, ремонт и прочистка канализации, утилизация разных отходов, – сказала Лена, на чем весь разговор и закончился.

Часть вторая

Пролог

Последний срок особенно тяжело дался Туману. Во-первых, годы уже были не те. Когда переваливает за сорок, хочется о душе подумать не отстраненно, а конкретно. Как о некой больной, тоскливой, измученной субстанции, без которой человек превращается в голимую биомассу. Туман как мог поддерживал одного известнейшего и авторитетнейшего вора в законе, который, несмотря на предупреждение о провокациях, все-таки не побоялся приехать на похороны своего учителя и кумира Васи Коржа.

Коржа похоронили. А его ученика и крестника арестовали, подбросив ему в машину наркоту. Уважаемые люди из Москвы очень убедительно попросили Тумана греть облыжно арестованного Вора и следить, чтобы больше беспредела по отношению к нему не было. Дело быстро шло к суду, на котором оно, кстати, и развалилось. И все бы ничего, но начальник тюрьмы, один капитан и сержант, напившись водки, ночью выволокли Вора в коридор, забили его в наручники и до утра жестоко избивали резиновыми дубинками. Цель избиения была двойная. Во-первых, хотелось показать, кто в доме хозяин, во-вторых, чтобы Вор кричал от боли. Другие зеки, услышав эти крики, могли подумать: «Если они с Вором так, то что будет с нами?» Да и мало ли, что могли подумать другие зеки. Но случилось непредвиденное – Вор не закричал. За все время ночных пыток он не проронил ни звука. Это особенно раздражало садистов, и они трудились до пота. Напрасно. Вор задавил их своим духом. И они, бросив его на пол камеры, ушли, молчаливые и злые.

А дальше начались удивительные вещи. Каким-то чудом на другой день у Тумана появились фотографии избитого до полусмерти человека. И так как он содержался в одиночке, нельзя было сказать, что это зековские разборки.

На третий день часть этих фотографий легла на стол областного прокурора. И он, придя в бешенство, принялся разрывать ментов – правда, не за то, что избивали человека, а за то, что это стало достоянием общественности.

Затем Туман, заручившись поддержкой московских уважаемых людей, уехал в Киев и передал бумаги с планом постов № 8 и № 9, где содержались так называемые «отрицалово» и «вышаки», в редакцию газеты «Киевские ведомости», на то время самой читаемой в стране. Чертежи с комментариями Тумана опубликовали, и все правозащитные органы задали силовикам один-единственный вопрос: а что, вор в законе не является гражданином страны?! Неужели безнаказанно истязать и мучить гражданина страны можно за его убеждения?!

Помимо тюремных дуболомов, этим делом занимались и серьезные менты. Двоих из которых, Мутыку и Перемуху, Туман не только уважал, но и серьезно побаивался. Эти два мента сумели за достаточно короткий срок сделать город «красным» и управляемым. Они реально покончили с уличным беспределом, вернув обывателю лавочку во дворе, детям – песочницы, а влюбленным – темноту парков и скверов.

Туман не хотел связываться с этой страшной парочкой, но судьба в очередной раз затащила его в этот водоворот. Его объявили в розыск. Завели на него десяток уголовных дел, и кольцо стало быстро сужаться. Весь собранный против него компромат сам по себе никакой угрозы не представлял. Но Туман четко понимал, что, если возьмутся за ментов, через которых он загонял на тюрьму гревы, те, не выдержав неформальных методов дознания, могут оговорить и себя, и его. С самым главным ментом, через которого шли основные гревы, Туман как-то встретился и, посадив его в машину, спросил:

– А зачем ты, Вова, наговорил и на меня, и на себя? Нам же еще жить в этом городе, детей растить, как тебе не стыдно?!

– А ты знаешь, как меня били? Да я бы признался и в худших преступлениях! – не подозревая, что Туман записывает весь их разговор, плача, каялась несчастная жертва римского права. – Хозяин бил меня железным прутом по яйцам, и я прыгал выше головы. Он сказал, что в суде я получу условно, а ты – реально.

Примерно такие же записи были сделаны и с другими фигурантами по делу. Пленки остались на хранении у адвоката, а Туман по-прежнему петлял между Киевом и Харьковом, оставаясь на нелегальном положении. Это продолжалось долго – видно, его грозным противникам было не до него. Но однажды Тумана все-таки арестовали. Тяжело проходить все круги ада после сорока. С духом все нормально, а со здоровьем беда.

Ну, беда – это еще не горе, и, весь год сидя на описанном им же посту № 8 (в камере, где содержались «вышаки»), Туман не переставал верить в Бога и высшую справедливость.

Следствие прошло как обычно. Туман не подписал ни одного протокола и не дал никаких показаний. Менты старались так, что из обвинительного заключения следовало, что мораторий на расстрел нужно временно отменить. Более того, из суда они сделали шоу. Впервые в истории городской фемидиады Тумана, как особо опасного преступника, судили в актовом зале СИЗО. То есть в тюрьме. Но для Тумана это был последний и единственный шанс. Судья был в высшей степени порядочным человеком, а это давало реальный шанс.

И когда один за другим посыпались притянутые за оперские уши эпизоды, когда один сексот за другим в гласном судебном заседании стали отказываться от данных ими на предварительном следствии показаний, когда были прослушаны пленки, судья, до этого, казалось бы, равнодушно следивший за ходом процесса, вдруг заорал на перепуганного основного свидетеля обвинения: «Признайтесь, что вы оговорили себя и Тумановского! Запомните, от этого зависит вся ваша дальнейшая судьба». И засланный перепуганный урод признался, что тюремщики заставили его оговорить и себя, и Тумана.

После этого суд перенесли в район, все заинтересованные лица потеряли к нему интерес, а у Тумана состоялся один судьбоносный разговор.

Особенностью Октябрьского суда было то невеселое обстоятельство, что в том месте, где торжествовало правосудие, туалет предусмотрен не был. Коммуникации в старом здании были безнадежно больны. Несколько лет назад во дворе в спешном порядке построили туалет, которым пользовались все подряд: и судьи, и прокуроры, и конвоиры, и зеки. Для конвоя было сущим наказанием выводить зеков на оправку. Их, как правило, пристегивали наручниками по двое и запускали в стоящий посреди двора кирпичный туалет с одной дыркой. А сами конвоиры – в количестве четырех человек и более – окружали стратегический объект и отгоняли от него родственников и зевак. В туалете зеки оставляли своим «марухам» ксивы с клятвами в вечной любви и просьбами не задерживать продуктовую передачу, а также массу других, не менее важных инструкций. Судя по надписям на его стенах, сроки были временными, а любовь вечной. Пришельцы иных цивилизаций, изучая настенные надписи, с трудом разобрались бы в нашей загадочной душе.

Походы в такие экстремальные туалеты сближали людей. Туману трудно было представить себе, как пристегнутые наручниками люди справляли естественную нужду столь неестественным способом. Малую нужду, очевидно, – на брудершафт, а большую – один сидя, а другой стоя, наблюдая за процессом. Тумана, разумеется, выводили одного, под усиленным нарядом конвоиров, да и в «воронке» возили в отдельном «стакане». В этом заключалось небольшое преимущество авторитета. В боксиках на тюрьме держали отдельно от общей массы арестантов, чтобы он эти самые массы не разлагал. Во время одной такой вынужденной прогулки в туалет и состоялся тот разговор с судьей, изменивший всю дальнейшую жизнь Тумана. Они изначально были в разных весовых категориях. За плечами судьи ярко мерцали лампочки ГОЭРЛО, Госпром, ДнепроГЭС, Магнитка, Большой театр, луноход и симпатичные ракеты «земля-земля-воздух». А за спиной Тумана одиноко и сиротливо проступали своими зияющими вершинами вышки вертухаев и архипелага ГУЛаг.

Кроме того, судья уже облегчил свою жизнь, выходя из туалета, а Туман был только на пути к мечте. Конвой расступился и посторонился, давая судье проход. Но всегда внешне равнодушный и оптимистичный судья вдруг остановился и, прицельно глядя на Тумана, разразился странным для него и судьбоносным для Тумана монологом.

– Послушайте, Тумановский, мне нет никакого дела до ваших воровских и ментовских разборок. Я внимательно изучил вашу биографию, и вот что я для себя понял. Вы дурак! Не тех вы любили и не перед теми преклонялись. Тумановский, вы пустоцветный бенгальский огонь. Вы ничего не осветили и никого не согрели. Вам есть что мне ответить или возразить? Для меня странно не то, как сын летчика и инженера стал рецидивистом. Для меня странно то, как человек с вашим прошлым мог добиться таких выдающихся достижений на поприще жизненного строительства. Я вам, Тумановский, скажу сейчас, возле этого легендарного места, то, что не смогу сказать в зале суда под запись и протокол. Я верю в вашу невиновность. Скажу больше, я отпущу вас из зала суда, так как реально вас нужно привлекать за незаконную передачу продуктов питания в места лишения свободы. На моей памяти после смерти Вывшинского по этой статье никого не осудили. Но с одним условием. Вы полностью изменитесь. Как пластический хирург меняет человеку внешность, так и я хочу этим последним приговором изменить вашу судьбу. Законодательство несовершенно. А человек зачат в мерзости и рожден в грехе. Я отпущу вас, но вы дадите мне слово поумнеть. Это так просто. Нужно хоть один раз в жизни задуматься. Переосмыслить пройденное и переворошить пережитое. И самому себе доказать: я – хороший. Тогда откуда четыре судимости?! Если не сможете сразу, не торопитесь. Жизнь подскажет. Но жизнь, а не существование. Жизнь, а не выживание. В нормальной жизни всегда найдется место для риска и для экстрима. Но в рисковой, экстремальной жизни нормального человеческого мало. Данко умер, так никем и не понятый. Для того чтобы осветить идущим дорогу, заниматься самотрансплантацией не надо. Достаточно самому набраться смелости и сходить в разведку. Я, например, в разведку с вами сходил бы.

– И я бы с вами… – задыхаясь от волнения, выдохнул Туман.

– В то время, когда вы покоряли Москву своими талантами, я в Донбассе под терриконами самоутверждался в драках и разборках с такими же непутевыми детьми из неполных шахтерских семей. Я имел больше шансов свернуть себе шею, падая с крыши общежития. Но там жили девки, и я, сняв гипс, в одной связке с доктором, снова покорял свои вершины. Но в какой-то момент я наступил на горло собственной заднице и сказал самому себе: «СТОП! Не сопьюсь и не сяду!». Но помните, Тумановский, это ваш последний шанс. Стоит вам разрушить пасочку в детской песочнице, взять из почтового ящика чужую газету, перейти улицу на запрещающий сигнал светофора, как я уже буду за вашей спиной. И я прослежу, чтобы следующий ваш срок стал пожизненным.

Я даю вам слово, что лично прослежу за вашей судьбой. Мне жалко все, вами не рожденное. И мне противно от плодов, вами произведенных. Я даю слово, а его можно сразу отнести в пенсионный фонд, что лично посажу вас, если вы хотя бы плюнете мимо урны.

– Вы шутите, ваша честь?!

– Да уж какие тут шутки, Тумановский. Либо бросайте эту дурную привычку, либо обеспечьте губы оптическим прицелом. Ну а если серьезно… Споткнетесь – добью ногами. А будете человеком – я с вами. И с трудоустройством на первое время помогу, и со всем остальным. Темную сторону вашей луны я уже видел. Теперь покажите светлую.

– Но, ваша честь, а как же случайности, крайности, форс-мажоры и просто ментовской беспредел?! – с неподдельным страхом в голосе заблажил Игорь.

– Моя квалификация и мой жизненный опыт, да и пресловутое внутреннее убеждение подскажут мне правильное решение. Ваша задача – пропустить мои слова через мозги, через сердце и весь свой действующий ливер, как говорят спикеры ваших парламентов. Вы же умный, Тумановский, чего молчите, как полудурок?

– Не знаю, что сказать, ваша честь.

– Вы не находите, что обращение «ваша честь» возле клозета ставит эту честь в неудобную позу? Меня зовут Владимир Вадимович.

И, быстро пожав свободную от наручников руку Тумана, судья, не оглядываясь, пошел в свой кабинет.

Тяжелое всесилье тишины нарушил голос пожилого прапорщика:

– Ну, братва, видел-видел, но чтобы судья зеку в любви признавался – такое впервые.

– Я как в церкви на исповеди побывал, – глупо улыбнувшись, беззащитно промямлил Туман. И через секунду, взяв себя в руки и снова приняв беззаботный вид, ногой толкнул дверь долгожданного спасения.

Глава 1

«Деревья умирают стоя», путаны умирают лежа, и только зеки, как правило, умирают сидя! Редко когда на бегу…

Сегодняшним ослепительно-ярким зимним днем один зек решил пожелать администрации СИЗО № 1 долгих лет жизни и всех разрешенных режимом содержания благ, но только без него. То есть любовь к свободе, свежему воздуху и вольной воле оказалась сильнее страха попасть под свинцовый дождь.

Иными словами, бывший человек, а ныне зек решился на побег.

Тюрьма была старая, с толстыми стенами, как поговаривали, постройки времен еще Екатерины. Во втором корпусе камеры были небольшие, как монашеские кельи, а на первом – огромные, общие. Зимой в них было сыро и холодно, а летом невыносимо жарко. Зека звали Игорь Тумановский. Соответственно и погремуха была «Туман». Как-то не складывалась у него жизнь. Казалось бы, живи и радуйся, но ни жизни, ни радости что-то не получалось.

Может, потому что рос без отца? Отец был летчиком (в середине прошлого века выйти замуж за летчика было престижно), в пьяной кабацкой драке он убил знатного стахановца-комбайнера, и, наверное, этот реактивно-турбовинтовой фарт генетически передался сыну. Неизвестно.

Но это был уже третий залет. Игорь был образованным (четыре курса истфака), умным и всесторонне развитым человеком. Хотя какой умный?! Умные сажают, а не сидят. Но как бы там ни было, в этот раз за него взялись очень серьезно, и побег, как ему казалось, оставался единственным выходом. Когда один раз в неделю камеру выводили в баню, контролер закрывал зеков и уходил, чтобы увести уже помывшихся. При этом никогда их не пересчитывал. Если удастся спрятаться в этот промежуток и влезть на крышу бани, то с нее можно по другим крышам добраться до «запретки», а там, если повезет, перепрыгнуть колючку. Солдатам на вышках снятся дембельские поезда…

* * *

Попасть под пулю вертухая или сломать себе шею Игорь не боялся. Лучше умереть на бегу, по дороге к цели, чем сидя на параше или лежа возле нее. Побег может быть счастливым или трагическим. Счастливым – если приведет на волю. Трагическим – если убьют при попытке к бегству. Но только не смешным…

Дело в том, что тюрьма одной своей стороной примыкала к 18-й колонии усиленного режима. Один раз двое умников из хозобслуги решили убежать. Зачем этой козлоте понадобился побег, было неясно. Срока у них не больше трех лет. Администрации они служили верой и правдой (иначе бы в хозобслугу не попали). Все поголовно стучат на оперчасть. Режим содержания у них по сравнению с остальными сидельцами льготный. Казалось, сиди и жди первую льготу – либо отправку на УДО, либо в колонию поселения на расконвойку. Ан нет, рванули в бега! Ночью перелезли через высокий забор, который меньше охранялся, чем другие высокие заборы, и очутились на территории каких-то рабочих мастерских. Зима, холодно, страшно.

– Эй, мужик, как нам до вокзала добраться? – спросили они у первого встречного.

– А вы, хлопцы, кто будете? – с любопытством поинтересовался прохожий, кутаясь в камуфляжную телогрейку.

– Мы из тюрьмы сбежали! – с гордостью ответили беглецы.

– Тогда идемте, я провожу вас до вокзала, – тоже с радостью сказал зам по режиму 18-й колонии. Все посмеялись и пошли; одни – за дополнительным сроком, другой – за премией. Такого побега Туман не хотел.

Банщик из хозобслуги согласился помочь. Но в самый последний момент, когда все было готово, Игорь попал под административный пресс. Его перед самой баней заказали с вещами и без видимых на то причин перевели из общей камеры первого корпуса в подвал второго. Тут следует немного рассказать и об архитектуре тюрьмы, и о ее нравах. На входе во второй корпус имелось две двери: левая вела в небольшой боксик, правая – в так называемую козлодерку, где в обычные дни сидел старший по корпусу и где перед сменой собирались на инструктаж контролеры. А в понедельник либо хозяин, либо кто-то из его замов в этой комнате вели прием зеков, отправляемых в карцер. Прямо располагалась лестница, ведущая на второй этаж, где были камеры. А под лестницей был незаметный проход. Он вел на так называемые посты № 8 и № 9.

Это были посты усиленного наблюдения. На посту № 8 содержалось так называемое «отрицалово», то есть зеки, не согласные с курсом и политикой администрации. А на посту № 9 находились несколько небольших камер с «вышаками», то есть приговоренными к высшей мере наказания. Во времена, о которых идет речь, страна еще не присоединилась к международным европейским конвенциям, и «вышаков» часто, так как СИЗО № 1 было не исполняющим, вывозили спецэтапом в столицу, где на Лубянском централе благополучно расстреливали.

Справа от входа на пост № 8 была еще одна дверь, и вела она в карцер. Весь этот великолепный архитектурный ансамбль назывался одним емким словом – «подвал». Камера, на сленге «хата», была под № 73. Всех ее сидельцев разбросали по другим хатам, и Игорь остался один на один со своими невеселыми думами. В юности он немного занимался плаванием и боксом, и юношеская закалка не раз выручала его в тех нечеловеческих условиях, в которых волею «небес в клетку» ему часто приходилось пребывать.

Мысли о побеге сменились другими, более приземленными. Он думал, как выжить и победить. Сложность ситуации состояла в том, что Тумановский «выжить и победить» мог не любой ценой. С детства наслушавшись во дворах блатных песен, пообщавшись с рисковыми и загадочными людьми, тела которых были украшены непонятными рисунками и надписями, Игорь проникся лихой воровской романтикой. Это не значит, что он мечтал о тюрьме. Совсем наоборот. Взрослая жизнь представлялась ему свободной и счастливой. Но в двадцать лет, впервые попав в места, отдаленные от радости и счастья, он быстро сообразил, что жить по понятиям гораздо труднее, чем по правилам внутреннего распорядка тюрьмы. Однако это правильнее и, чего греха таить, почетнее. Выдержать, не сломаться. Не пойти на поводу у лживой и коварной администрации. Не выпрашивать подачки, а довольствоваться малым. Чтобы, в конце концов выйдя на свободу, быть честным прежде всего перед самим собой. А это очень и очень нелегкий путь.

Глава 2

Боже, какой это кайф – секс с любимой женщиной! Когда чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Когда два дыхания, учащаясь, вдруг незаметно становятся одним и в какой-то миг неожиданно замирают. Когда тела, завязанные в платоновский нереальный узел, вырываясь из жарких простынных лабиринтов, расплетаясь вопреки всем законам Камасутры, теряют и стыд, и вес, и ориентацию во времени и пространстве. Когда она – королева эротики, а ты – генералиссимус секса.

Плохо только то, что любимая женщина, как правило, – чужая жена, а счастье твое – ворованное. Андрей относился к той категории мужчин, которые после секса курят. Он прикурил сигарету себе и Лере и, затянувшись, закрыл глаза. Лера была той редкой, занесенной в красную Камасутру быстро исчезающих видов женщиной, переспав с которой сегодня, не было никакой гарантии поздороваться завтра. Она была женой надзирающего прокурора и несбыточной мечтой всех оперов города.

Они познакомились на вечеринке, посвященной Дню милиции, куда были приглашены представители всех силовых структур города. Андрей бродил по зданию театра в поисках буфета. Желание поскорее напиться довлело над всеми остальными его скромными желаниями.

Андрей был старшим оперуполномоченным по особо важным делам в отделе по борьбе с организованной преступностью. Интересный мужик тридцати двух лет, он пошел на работу в ментуру не по призванию, а в память о погибшем отце.

Об отце его, звезде районного сыска, ходили легенды. Перед ним – даже в те далекие застойные времена – открывалась блестящая карьера. Но его зарезал пьяница и дебошир, когда он вместе с нарядом прибыл по вызову соседей усмирять не на шутку разгулявшегося ханыгу. Вот так по неимоверной глупости оборвалась жизнь честного мента, майора Волкова. Поэтому с самого детства вопроса о том, кем быть, для Андрея не существовало.

Уныло осознавая, что буфет – мечта несбыточная, Андрей Волков пошел в раздевалку, чтобы взять куртку и продолжить праздновать где-нибудь в другом месте. И вдруг…

Ох уж это классическое «вдруг»! Когда в жизни человека драмы и трагедии случаются внезапно – это дело обычное и привычное. Как там у Булгакова? «Человек смертен, но самое страшное, что он внезапно смертен». А когда радости и сладости случаются внезапно, они, как правило, окрашиваются в такие ультрамариновые тона, что никакой спектральный анализ не в силах постичь эту сумасшедшую радугу.

…Она стояла в раздевалке одна и получала одежду. Ее спина была открыта до такой степени, что голова Андрея закружилась, как глобус в руках у двоечника на уроке географии. Андрей сразу же узнал Леру, жену заместителя городского прокурора. Она была чем-то расстроена и с головой ушла в эту свою проблему. Красивые женщины вообще умеют смотреть на тебя так, как будто ты прозрачный. Как будто ты памятник неизвестным влюбленным на площади у метро. Бездарный и никчемный. Никакого интереса. Андрей смотрел на Леру полыхающими от желания глазами, и весь мир, кроме нее, потерял для него значение. Вернее, она стала этим миром, а все прочее было только сопутствующим, тяжелым и ненужным грузом.

Пауза затянулась и закончилась бы летальным исходом, если бы не спасительный ангельский голос пожилого борца со стриптизом: «Если надумаете одеваться, то давайте номерок».

«Что за бред?! Какой номерок?!» – разрывалось левое полушарие дрожащих извилин, отвечающих перед Андреем за речь. «Отдай номерок, дебил, иначе не получишь куртку», – проснулось правое полушарие, отвечающее за все остальное.

– Что с вами? Соберитесь. Вы какой-то потерянный, – донесся из поднебесья журавлиный гортанный голос.

– Нет, неправда, я найденный! – выдавил из себя Андрей.

– Найденный кем? – спросила Лера.

– Самим собой, – спошлил Андрей.

– Чем говорить банальности, лучше бы потрудились наклониться и поднять платок, – вернула его к действительности Лера.

Андрей резко присел, схватил «случайно» упавший на пол платок и вдруг, потеряв равновесие, чтобы не упасть, уткнулся лицом туда, откуда с этого мгновения начались все его радости и печали.

Глава 3

Бишеков Василий Павлович, известный больше в своем кругу по прозвищу Бифштекс, был крепким, лысеющим мужчиной пятидесяти лет. Герой афганской войны. Кавалер двух орденов Красной Звезды. Заместитель председателя Общества ветеранов афганских событий, он пользовался уважением и заслуженным авторитетом. В начале 90-х за жестокую драку в ресторане, где он покалечил троих беспредельщиков, пытавшихся отбить у него женщину, имени которой сейчас и не вспомнил бы, Василий угодил в тюрьму. Достаточно было одного письма, которое он отправил своему ротному командиру, начинающегося со слов «Товарищ капитан, я попал в беду», чтобы дело замяли, а его выпустили из тюрьмы на свободу. Дело в том, что его ротным был капитан Аушев, на момент Васиных неприятностей генерал-лейтенант, президент Ингушетии. Своеобразный, непокорный, с характером более чем взрывным, но в высшей степени порядочный человек. Знающий цену и мужской дружбе, и афганскому братству. Единственный, кстати, кто не встал в момент первого исполнения нового-старого гимна в Совете федерации. А это было пострашнее, чем зачистка непокорного кишлака ночью.

Но ни генерал Аушев, ни кто-нибудь другой из Васиных друзей и однополчан не знал, каким образом Васе удалось одному выбраться из плена, куда он вместе с остатками своего отделения угодил в бою под Кандагаром. В плену погибли все. Погиб даже лучший Васин друг Серега Талока. Боксер-тяжеловес, с которым Вася дружил, вместе тренировался и призывался в одну часть. А история была простая и для странной афганской войны, в общем-то, обычная. Шестерых человек, выживших в том бою, душманы генерала Дустума построили на площади посреди кишлака. Седьмому, молоденькому лейтенанту Сашке Есюку, приехавшему только неделю назад за военной романтикой, выслугой лет, двойным окладом и чеками внешторга, тут же перерезали горло, а остальных разбили на пары и приказали драться. Тому, кто выживет, пообещали сохранить жизнь.

Ребята начали вяло, ведь не каждый день приходится убивать своих друзей и однополчан. Но духи, которым хотелось настоящей корриды, сразу же расстреляли двоих, особенно заметно имитирующих драку, и дело пошло уже по-взрослому. Василию в финале достался Серега. Шансов победить было мало, так как тот был выше и физически крепче. Но жажда жизни оказалась сильнее, и, прорвавшись в ближний бой, Василий с криком: «Прости, брат, Аллах, мать его, акбар!» – вцепился зубами в горло своего друга и вырвал ему кадык. Зрелище было настолько страшным, что даже понравилось генералу Дустуму. Он лично вытер кровь с лица Василия и сказал, что если тот примет ислам, то будет славным воином Аллаха. Василий согласился, и его, покормив жирным пловом, поместили в большом доме местного муллы. Ночью Василий, зарезав двух часовых и муллу, бежал из кишлака.

Утром налетели «вертушки» и сровняли кишлак с землей. Генерал Дустум с небольшой свитой еле успел скрыться в горах. Измученного и израненного Василия подобрала десантура, и после госпиталя в Ташкенте он снова вернулся в свою часть. Но уже героем, с орденом Красной Звезды. Второй получил за пленение полевого командира, когда, будучи в самоволке, ходил в кишлак за травой и случайно один на один столкнулся с обкуренным духом. Схватка была жестокой и короткой. Василий вырубил духа и на себе приволок его в расположение части. Ротный простил самоволку и, оформив ее как разведзадание (дух оказался известным полевым командиром), представил Василия ко второй Звезде. Вот так героем он и довоевал.

Глава 4

…Яркое солнце заливало глаза так ласково и нежно, что не хотелось напрягать ресницы и возвращаться в реальность. Утро было каким-то немыслимо беззаботным и легким. Любимая лежала рядом. Тепло ее агрессивного ночного тела дразнило и звало в дорогу, конец которой означал только одно – смерть. Но поскольку конца этой дороги не было видно, жизнь походила на ультрамариновую жар-птицу. Никто ее толком не видел, не понимал смысла ее загадочного существования, но каждому хотелось растянуть эту отгадку. Тумановский открыл глаза и не сразу сообразил, что и жизнь его свободно-ультрамариновая, и любимая, и все связанные с ней грезы – это только сон. Вернее, даже не сон, а утренние эротические грезы, от которых осталась дурная утренняя эрекция и приятная эротическая ломка. «Вечером надо будет сдрочить», – злясь на самого себя, подумал Игорь.

– Что, Туман, столбняк напал? – спросил, открывая кормушку, дядя Леша, корпусной. Мент он был правильный и даже добрый. Поэтому Игорь не обиделся и не нахамил. Хотя, конечно, и покраснел слегка.

– Сны, дядя Леша, сексуальные затрахали. Вот уже месяц одно и то же.

– Что, красивая баба снится?

– Очень, дядя Леша. Мой участковый такой красивый, и жопа у него такая, что мокрый просыпаюсь.

– То-то я смотрю, тебе гревы ломовые заходят, – подхватил шутку корпусной. – Прямо царские гревы.

– Греет – значит, любит. Дождаться обещал. Жаль только, что свидание на централе через стекло. Хотя, если хозяин увидит его жопу, может, и разрешит встречаться в своем кабинете. Как думаешь, дядь Леша?

– Хватит прикалываться, Туман. А то хозобслуга уже на измене.

Перед тем как закрыть кормушку, дядя Леша незаметно опустил аккуратно запеленатый в целлофан квадратик бумаги – ксиву. Ксива была из соседней хаты. Там сидел Вася Гуцул. Путевый, стремящийся бродяга. Он смотрел за положением на централе, но уходил на этап на двадцать пятую зону. В ксиве сообщалось, что вместо себя Вася оставляет смотрящим Тумана. Что дело это реальное и вопрос согласован на самом верху, как говорили, решая кадровые вопросы, коммунисты. Это означало только то, что кандидатура Игоря Тумановского обсуждалась с самим Дедом. Дед был старейший и авторитетнейший вор в законе. Все это было очень почетно, но, как указывали те же коммунисты, ко многому обязывало. С этого момента жизнь Игоря Тумановского круто изменилась. Гревы со всего централа стекались неисповедимыми ночными дорогами в «подвал», камеру № 73. А оттуда – в карцер, на «вышаки», на больничку, на «малолетку», к бабам. В общем, туда, где в гревах этих в данный момент наиболее нуждались. Почему, всегда попадая в плен к коммунистам (то есть в тюрьму), Тумановский старался жить по понятиям? Потому что, если эти понятия не извращать, они мало чем отличались от норм христианской нравственности и морали (не обижай слабых, помогай нуждающимся, поделись с ближним, не сотвори кумира и т. д. и т. п.).

О воровском движении и о понятиях правды написано и сказано мало. Но ведь и о православии при советской власти либо старались не говорить, либо изображали попов жирными, пьяными, сластолюбцами, тем самым извращая и дух, и букву православия. Туман верил, что когда-нибудь и жить по понятиям будет не зазорно, а почетно.

Глава 5

Впервые в своей жизни Андрей встретил девушку практически без комплексов. Она ошеломила Андрея. И это не было циническое бесстыдство местечковой шлюхи. Это было скорее девичье подростковое любопытство и той же пробы непосредственность. Женой прокурора она была пять лет. Замуж вышла по воле родителей. С мужем вела себя сдержанно и где-то даже чопорно. Мужу до Андрея не изменяла.

– Почему, Лера? – скрывая мужское самодовольство, спросил Андрей.

– Пожалела тебя, – тут же все просчитав, опустила его на землю Лера.

Она стояла у плиты совсем голая и варила кофе. Она могла вести себя так, что даже нагая и босая казалась одетой с головы до ног. Стыдливо кутаясь в одно-единственное обручальное кольцо, она невинно улыбнулась, обнажая ямочки на щеках, и сказала:

– Понимаешь, Андрей, когда в театре ты уткнулся в меня головой, что-то словно щелкнуло внутри. Как будто включился бешеный ускоритель чувств. Все закружилось, завертелось. И я вдруг отчетливо поняла, что до тебя не жила, а так, брела куда-то и зачем-то. А с твоим появлением все изменилось, наполнилось, окрасилось. Мозгами понимая, что эта дорога приведет нас к погибели, я сердцем знаю, что другая мне не нужна.

Она поставила на стол турку с горячим кофе и бросилась в постель, как спасатель с причала.

Глава 6

Проливая кровь в те времена, когда первичное накопление капитала стало не мечтой, а образом жизни, Василий Павлович Бишеков быстро сообразил, что нужно делать на гражданке. И там, «за речкой», и тут, «за печкой», он не сидел сложа руки.

Там он резал духов, честно выполняя свой интернациональный долг. Здесь, ясно вдруг осознав, что его война не окончилась, вступил в тяжелый и подчас неравный бой за выживание. Все его попытки честно заработать кусок хлеба разбивались, с одной стороны, о суровые правила регулируемого (на самом деле дикого) рынка, а с другой стороны – о закон, тупой и несовершенный.

Побывав и кооператором, и челноком, и еще черт знает кем, Вася убедился, что так он не заработает. Как-то раз, отнимая у жирного каплуна его барсетку, Вася ширнул упертого коммерсанта ножом. Тот умер на месте, еще не долетев до земли. И, странное дело, вместо страха за отнятую чужую жизнь, вместо угрызений совести Вася почувствовал какую-то легкость, даже облегчение, а то, что в барсетке почти не было денег, нисколько не смутило его.

В Афгане в рукопашных боях он часто пользовался одним и тем же отработанным приемом. Нападая на противника с ножом, он перебрасывал его из руки в руку. И, не будучи левшой, бил левой. Почти всегда это было неожиданно и приводило к желаемому для Васи исходу.

Вторая барсетка была полным-полна денег, и в дальнейшем Вася уже не сомневался в правильности выбранного пути.

Глава 7

Подполковник Петр Петрович Зайцев был человеком жестким и несговорчивым. Если что-то заходило в его седую голову, то переубедить его было трудно. Накануне он был вызван к начальнику УВД, и там в присутствии других силовиков его подняли и полчаса терзали, склоняя по всем падежам. Дело в том, что в городе завелся серийный убийца-грабитель, который охотился только на крупных бизнесменов. Под окнами управления вольготно раскинулся базар, а прямо напротив работали менялы. Они честно и дороже, чем в обменках, обменивали любую валюту. Так вот, их бригадира по кличке Пушкин вчера убили, похитив при этом барсетку со всей дневной выручкой. Кроме того, Пушкин был приятелем самого Зайцева, поэтому раскрытие стало для него делом чести. Короче говоря, опера получили такой заряд бодрости, который, скорее всего, напоминал разряд бесплатной, то есть шаровой молнии, внезапно угодившей прямо в голову.

Итак, начальником отдела у Андрея Волкова был подполковник Зайцев. Если добавить к этому еще двух оперов по фамилиям Дятлов и Лисицын, то картина зверинца была почти полной. Завершал этот лесной список бурый медведь Жора по фамилии Намучерян. Он был, пожалуй, самой колоритной фигурой. Армянин, не знавший по-армянски ни слова. Мент, закончивший ветеринарный институт, борец, в юности не выигравший первенство двора, а сейчас, после сорока, ставший чемпионом мира среди ветеранов. Вида он был грозного, опер – уникальный, о его методах работы ходили легенды. Поговаривали, что он крышевал даже собственную тень. Как бы там ни было, коммерсанты тянулись к нему, как подсолнухи к солнцу, и он всегда положительно решал даже самые трудные вопросы. Андрей хорошо относился к Жоре, так как знал, что при явном цинизме тот был глубоко верующим человеком и очень бережно относился к матери. Сегодняшнее совещание отдела ничего хорошего всем присутствующим не сулило.

Глава 8

Окончательно стряхнув с себя остатки сна, Игорь Тумановский с радостью осознал, что и тюрьма, и словесная пикировка с корпусным дядей Лешей – это все кошмарный сон. Слава Богу, он на свободе, слава Богу, он жив и здоров, а призраки прошлого – это всего лишь сон. Игорь встал, быстро привел себя в порядок и, глянув на часы, набрал телефон Нины Борисовны Толмачевой, бывшей одноклассницы, в которую он был в свое время безответно влюблен. Теперь она стала доктором наук, профессором и преподавала в Фармакадемии. Они не виделись много лет. А недавно она позвонила и пригласила на встречу одноклассников. Будучи в школе старостой класса, Нина и сейчас занимала активную жизненную позицию. Бегала, все организовывала, помогала старым учителям, собирала одноклассников на встречи и т. д. В отличие от самого Игоря и многих других ребят и девчонок, Нина почти не изменилась. Осталась такой же красивой и загадочной. Она всегда была загадочной для Игоря.

Нина ответила почти сразу. Они договорились пообедать в «Бухаре». Игорь отметил про себя, что вкус у Нины отменный. «Бухара» – это дорого и престижно.

Купив по дороге одну розу по цене целого английского газона, Игорь удобно устроился, утонув в мягких подушках и восточных запахах. Нина появилась в дверях ресторана в точно назначенное время. Игорь встал навстречу и, чуть склонив голову, преподнес ей цветок. Она улыбнулась, поднесла розу к лицу, то ли вдохнула в себя ее аромат, то ли поцеловала бутон. Игорь так и не понял, но ноги моментально стали чужими, и он повалился в подушки.

– Что, Игорек? Годы берут свое? Ноги уже не держат?

– Да, Нина Борисовна, тюрьма здоровья не прибавляет.

– А ты своими ходками, я смотрю, гордишься, как ветеран боевыми наградами.

– Да не то чтобы горжусь, но и не стыжусь. Это все-таки моя жизнь.

– Ну и что эта жизнь тебе дала? – удобно усаживаясь и беря меню, спросила Нина.

– Все, что дала, мое! – грубо, злясь почему-то на самого себя, ответил Игорь.

– Послушай, Тумановский, я тебя не ругаться в ресторан позвала, а обедать и радоваться жизни. Я и сама не президент Академии наук Украины, хотя кандидатская моя тянула на докторскую, а докторская – на Нобелевскую премию. И что, ты думаешь, оценили?! Черта бритого! А это моя жизнь. И в ней тоже есть и дети, и внуки, да и мужа я люблю не меньше, чем ты свободу. И вот сейчас, Игорь, мы подходим к сути нашей сегодняшней встречи. Скажи мне, только честно, чем ты сейчас занимаешься и доволен ли своей жизнью?!

– На бирже «туда и обратно» получаю пособие по беззаботице. А ты что, хочешь предложить мне работу? Для плейбоя я старый, для альфонса еще не родился, а для провизора малообразован.

– Ты, Игореша, почти угадал. Я хочу предложить тебе работу. Только давай сразу оговорим один момент. То, что я хочу тебе предложить, носит ярко выраженный криминальный окрас. Поэтому, если ты боишься криминала, разговор о работе закончится, так и не начавшись.

– Ты, Нина, на меня не дави. Давай сначала сделаем заказ, а то на нас уже подозрительно смотрят дехкане этого престижного аула.

Тумановский подозвал официантку, облаченную в одеяние наложницы большого гарема, и заказал плов и два шашлыка с лепешкой. Гюльчатай, получив заказ, просияла личиком и растворилась в облаке неподражаемых восточных ароматов.

– Итак, Нина, не интригуй. Если ты не заставишь меня добывать органы для имплантации у случайных доноров, то я согласен на все остальное.

– Не волнуйся, Туман, – как в школе, улыбнулась староста, – добывать почки из удивленно-беззащитных тел бомжей тебе не придется. Ешь плов и слушай не перебивая. Я сделала большое открытие. А поскольку Нобелевская премия в области химии присуждается не всем, я хочу получить ее денежный эквивалент с твоей помощью. Я придумала и готова поставить на конвейер «порошок счастья». Эта штука сильнее кокаина и опаснее амфетамина во много раз. Если тебя интересует данная тема, я готова обговорить подробности нашей дальнейшей совместной работы.

– Интересует! – поперхнувшись куском нежнейшей баранины, громко выдохнул Игорь.

Глава 9

Если театр начинается с вешалки, если порядок начинается с диктатуры, а диктатура с виселицы, то ад райотдела начинается с чистилища. То есть с дежурки. Дежурка – это начало и конец всего сущего. Здесь ты становишься либо тихим философом-созерцателем, либо буйным дегенератом. Дежурка сильных делает слабыми, а слабых превращает в ничтожеств. Человек, даже очень далекий от преступного мира, проведя одну ночь в дежурке, взрослеет, матереет, подгнивает и больше никогда уже не хочет вдыхать «аромат» потных, немытых тел сокамерников. Здесь даже утренняя отрыжка дежурного сержанта, вся сотканная из чесночно-лукового запаха, воровато перебивающего густой смрад паленой сивухи, кажется номерной Шанелью. Боже, какие узкие и неудобные лавки тянутся вдоль холодных и серых стен райотделовских камер! На них могут сидеть только неваляшки, а спать – йоги. А всю ночь слушать простуженный хрип рации: «”Волна”, “Волна”, я “Прибой” – прием»? А непрекращающиеся звонки телефонов? А новые сокамерники без шнурков и поясов, как без кожи и скальпов, появляющиеся в этой беспрерывной череде реальных кошмаров самой ужасной и длинной ночи в твоей жизни? Господи, пронеси чашу сию мимо невинных и дай испить ее до дна тем, кто этого заслужил.

Андрей старался без надобности в дежурку не заглядывать, но после того, как его включили в группу по поимке серийного маньяка, убивающего коммерсантов, он каждое утро брал в дежурке журнал происшествий и с замиранием сердца искал следы своего барсеточника. Сегодняшняя ночь прошла на удивление спокойно. Два бытовых трупа, одно изнасилование, два гоп-стопа и несколько бакланок.

Практически тихая украинская ночь. Гоголь умиленно курит, подумывая, наверное, о том, а не заказать ли на десерт вторую порцию «Мертвых душ»?

– Волков, ты что там, комиксы листаешь? – раздался утренний голос начальника отдела Зайцева.

Почему утренний? Потому что самый противный из всех утренних звуков. Ну, как примерно калоша об калошу.

– Никак нет. Если бы комиксы, я бы смеялся, – как можно миролюбивее ответил Андрей.

– Бегом марш в отдел. Сейчас доложишь о своих успехах, а затем вместе порадуемся и посмеемся, – ответил Зайцев.

Андрей вернул журнал дежурному, ускорился и по правому первому ряду, обойдя Зайцева, первым заскочил в дверь кабинета начальника отдела, дурным голосом заорав из дверей:

– Товарищи офицеры!

Сонные и злые опера вскочили с мест, молчаливо приветствуя начальника.

Глава 10

Дорога на танковый полигон имела очень скверную славу. Это было место постоянных разборок городских преступных группировок. По обе стороны дороги густела лесопосадка, в которой каждой весной, когда таял снег, находили «кровавые подснежники». Так местные опера называли конечный продукт криминальных разборок – трупы. Вот и сегодня «важняк» из прокуратуры Игорь Иванович Леонидовский, заканчивая осмотр поляны, усыпанной семью трупами, отчетливо понимал, что Ессентуки накрылись даже не медным, а деревянным тазом, в простонародье именуемым шайкой.

Все планы съездить в отпуск и попить живой лечебной воды, попринимать радоновые ванны, душ Шарко и серьезно позаниматься кустотерапией рухнули или в лучшем случае перенеслись на неопределенное время. Маньяк-барсеточник может передохнуть. Семь трупов в один присест переварить сможет не каждый начальник УВД и даже прокурор города.

Сладковато-приторный трупный запах смешался с угарным зловонием кадровых оргвыводов. Министра внутренних дел не зря любовно называли «Терминатор». Его выездные коллегии и методы воспитательной работы напоминали ковровые бомбардировки времен вьетнамской войны.

Как будто прочитав невеселые мысли «важняка», старший оперуполномоченный Волков произнес:

– Генерал убыл – да здравствует генерал.

– Ты думаешь, поменяет? – спросил Леонидовский.

– Можешь даже не сомневаться, – ответил Волков.

– Жаль, толковый мужик, – после короткой паузы констатировал Леонидовский.

– Очень плохо, что вашим ведомством управляет политик, а не профессионал.

– Толку с того, что в вашем одни профессионалы. Хуже, чем при коммунистах. При тех было только одно право – телефонное. А теперь и телефонное, и телеграфное, и компьютерное, и черт его знает какое. Ну а кумовское и сватовское право, так это святое. Генпрокуратура превратилась в закрытый политический клуб, куда вход разрешен только его членам. Поэтому еще неизвестно, что хуже, наш бардак или ваш порядок, – подытожил Волков.

– Ладно, Андрей, брек. Невзирая на межведомственные свары, нам, коренным и пристяжным меринам правопорядка, придется тянуть эту телегу. Так что давай, впрягайся. Вон эксперты уже шарят в мозгу. Идем, послушаем.

Олег Тягнизад, пожилой, опытный эксперт, имел одну ярко выраженную странность. После распада СССР он тоже распался, правда, на две составляющие. Одна – хороший эксперт, другая – ярый националист. Даже свое нижнее белье он украсил национальными вышивками. Ну а вышиванка под халатом – это как погоны на кителе, обязательный атрибут. Кроме того, во всех бедах, от плохого урожая до игры «Металлиста», он винил клятых москалей.

Волков и Леонидовский вплотную подошли к Тягнизаду и молча стали ждать результаты первичного осмотра.

– Ну что, Олег Иванович, снова рука Кремля?! – не выдержал Леонидовский.

– А что вы смеетесь, хлопцы? Все умерли почти одновременно и от одного и того же способа – расстрела. Это не разборка. Их просто казнили. Все убиты одной длинной очередью из автомата АКМ. Москальского гения смерти Калашникова, который жив и здоров до сих пор. И умрет он не от своего детища. А от передозировки пургена и касторового масла. В своей постели, окруженный многочисленной родней. Это я вам как эксперт официально заявляю.

– Уж не завидуешь ли ты старику Калашникову? – спросил Волков.

– Да было бы чему завидовать. Благодаря его изобретению народонаселение планеты уменьшается каждую минуту.

– А благодаря нашей качественной контрацепции искусственно увеличивается, – вмешалась в разговор младший судмедэксперт Скалкина Елена Сергеевна.

– Ты бы, Леночка, не курила на месте происшествия, – попросил Олег Иванович.

– Во-первых, не происшествия, а преступления, а во-вторых, я курю дорогие сигареты. Так что их трудно спутать с преступными.

– В-третьих, преступление – это классификация, а происшествие – это предположение. И пока суд не назвал это по-другому, я предлагаю называть это событие происшествием, – заявил Тягнизад.

– Леночкины сигареты называются «Собрание», у меня тоже есть предложение: наше торжественное собрание, посвященное началу трупного сезона, считать открытым. И на повестке дня пока два вопроса. Первый: кто эти бывшие люди, и второй: когда они стали бывшими? – уже без улыбки на лице произнес Леонидовский.

– Судя по рисункам на мускулистых телах, их пальчики являются украшением нашей картотеки.

– А смерть всех семерых, судя по некоторым признакам, наступила несколько часов назад!.. Точнее скажу после вскрытия, – пообещал Тягнизад.

Глава 11

Самая страшная тишина – это тишина в камере смертников. Она накрывает и укутывает приговоренного плотным саваном непроницаемого тревожного ожидания. Сон после приговора превращается в липкий и потный кошмар. Каждый шаг в коридоре гулко отдается в сердце, перемежаясь с его неровными ударами. Каждый посторонний звук возвращает к реальности, а это страшно. Приговоренный ждет две вещи – либо ответ на свои мольбы, либо спецэтап. Когда простого зека заказывают на этап, на выводку, на зону, на больничку и т. д., то ему дают время на сборы. А «вышаков» забирают всегда неожиданно и быстро. И даже не потому, что боятся побега. Куда ты убежишь с поста усиленного наблюдения?! А скорее всего, по двум причинам. Во-первых, для администрации СИЗО самое страшное – это если «вышак» совершит суицид. Наша гуманная пенитенциарная система не прощает, если приговоренный сам исполняет приговор. Нет. Жизнь твою должна отнять у тебя родина. Так, будто она тебе ее давала. А во-вторых, система этим этапом ломает последнюю волю приговоренного. Она всеми своими действиями говорит ему: «Смирись. Будь покорным…»

Происходит это всегда ночью и всегда одинаково. Двери камеры резко открываются, зека вытаскивают в коридор, быстро валят на пол, в рот вставляют резиновый кляп, надевают ручные и ножные наручники. После этого объявляют, что он поступает в распоряжение начспецконвоя, и, в отличие от обычного заклинания типа «Шаг влево, шаг вправо, прыжок на месте – попытка побега, конвой стреляет без предупреждения», «вышаку» говорят, что если он будет хорошо себя вести, то доедет до конечной точки без приключений. К высшей мере человека приговаривает областной суд. И от момента приговора до момента вечной истины может пройти год, а то и два, и три. Пока кассационные жалобы и просьбы о помиловании проходят бюрократические инстанции, приговоренный ждет и надеется. И черт с ним, если он и вправду отнял чью-то жизнь, «око за око, зуб за зуб». А если он не виновен?!

Бог! Только он один дает человеку жизнь, и только он один ее забирает. Государство может быть тюремщиком. Но быть палачом оно не может! «Тумановский, на выход. Без вещей», – подытожил эти невеселые мысли голос контролера, и кормушка закрылась.

Глава 12

Сегодняшняя «рыбалка» обещала быть интересной. Заядлый рыбак, Бишеков называл свою работу рыбалкой, а не охотой. Сегодня на удочку должен был клюнуть очень большой «карась». Мужик примерно его возраста, который, видно, уже давно вступил в неравный бой с зеленым удавом. Мужик очень понравился Василию. Чертами своего яркого характера. Самой основной чертой, естественно, была барсетка. Кроме того, огромная цепь, казалось, тянула своего хозяина к земле и заставляла сутулиться. Браслет на правой руке из того же металла, что и цепь на шее, подсказывал Василию, что он на верном пути и надо идти до конца. А когда в туалете ресторана «Бухара», где сегодня «рыбачил» Василий, он случайно увидел рыжий «ролекс» на левой руке своего пресноводного визави, то понимание того, что жизнь прошла не напрасно, уже не покидало его до самого конца «рыбалки».

Рассчитавшись с официантом, на бейджике которого он так и не смог прочитать загадочное восточное имя, Вася, выйдя из «Бухары», спрятался за павильоном и стал ждать «клева». На лавочке в парке, возле памятника легендарному революционеру Скрыпнику, бесстыже, забыв обо всем на свете, целовалась влюбленная парочка. «Как все-таки странно устроен мир, – подумал Вася. – Вот, к примеру, у этих все впереди, а у моего “карася” все уже сзади». И от сознания собственного величия, от мысли, что это он, Вася Бишеков, решает, кому жить, а кому нет, он начал медленно надуваться. Там, «за речкой», он много пострелял и порезал. Его личное кладбище еще на первом году службы перевалило за сотню духов и духовок. Но такого кайфа, как здесь, когда он убивал жирных коммерсов, там ему испытывать не доводилось.

Из дверей выплыл его жирный и пьяный «карась». Вася дал ему зайти за павильон и, улыбнувшись про себя, пошел следом. Сразу видно земляка. Только у нас человек весь вечер бухает в кабаке, а отлить выходит на улицу, зайдя за тот же кабак. А поскольку в таком состоянии роза ветров отчаянно врет, то и делает он это, как правило, против ветра. «Что это я расчувствовался», – ругнул себя мысленно Вася.

– Здесь ссать нельзя. С тебя, фраер, штраф, – сказал Вася, подходя к своей жертве.

И это последнее, что он запомнил, перед тем как в голове у него кто-то открыл одновременно ящик теплого, взболтанного шампанского.

Глава 13

Перед тем как идти к экспертам, Волков купил в магазине известный сорокаградусный бренд, которым, если верить рекламе, давились синяки пятидесяти двух стран, плюс большую плитку ужасного шоколада. Водка была с перцем, а шоколад с орехами. Если бы жил на одну зарплату, денег бы хватало только на ночную ряженку и «восточные сладости». «Не дай Бог», – мысленно перекрестился Андрей, привидится же такое!

У экспертов, как всегда, были творческий бардак и полная неразбериха. Никто никого не видел, и, тем более, никто ничего не знал. Андрей не стал скандалить и угрожать рапортами, как другие молодые сотрудники, а набрал мобильный Скалкиной и бархатным голосом попросил о встрече. Она появилась внезапно, как сложная химическая реакция, буквально из ниоткуда. Схватила Андрея за руку и потащила в какую-то невидимую дверь. Там, за дверью, находилась маленькая, но уютная комнатка с одним столом и тремя стульями.

– Посиди пять минут, я сейчас приведу нашего атамана.

– Леночка, я твой должник.

– Послушай, Волков, если бы за долги сажали в долговые ямы, в моей ты бы умер от глубокой старости.

Андрей не успел выкурить сигарету, как вернулась Лена с Тягнизадом.

– Олег Иванович, я, собственно, за любой информацией о семи трупах в посадке, – сказал Андрей, доставая бутылочку «перцовки».

– Оце добре, оце добре, – сказал, подкручивая жидковатый ус, Тягнизад. – Весь день бігаєш, бігаєш, як бик по загону, і ніякої тобі благодарності.

– А есть за что? – спросил явно заинтригованный Андрей.

– Есть, есть, – переходя на двуязычный суржик, заблажил Тягнизад. – По-перше, группировка «Абрека». А подруге, не обійшлось тут без клятих москалів. Это залетные, из России, що им поставляли шмурдяк. Слава Україні!

– Экспертам слава! – ответил Андрей, выпивая свои пятьдесят граммов.

Глава 14

Генерал-лейтенант Заднепровский был человеком умным и амбициозным. Будучи от природы ниже среднего роста, он по этому поводу не комплексовал. Синдромом Наполеона не страдал и по три стелечки в ряд себе под подошву не подкладывал. И каблуки неуставные не носил. В общем, был обычным мужиком со всеми человеческими слабостями и достоинствами. На должность начальника УВД был назначен с определенной целью: для того, чтобы помочь областному руководству справиться с городским. Но, будучи человеком мудрым, а царедворцем опытным, он старался глубоко в свары и дрязги не влезать, а всегда находиться над схваткой, умело балансируя между жадностью одних и недальновидностью других. И хоть был он родом из прапорщиков ГАИ, фору мог дать любому выпускнику ВПША. Начальниками силовых структур Заднепровский старался делать людей, с одной стороны, очень профессиональных, а с другой, разноклановых. Людям из разных кланов всегда трудно договориться, и генералу часто приходилось быть арбитром, а не соучастником. А это, согласитесь, более почетно и безопасно.

Отдел подполковника Зайцева был у генерала Заднепровского элитным. Каждого опера он курировал лично и звонил им сам – напрямую и в любое время суток. Андрей был фаворитом, ему многие завидовали. И только сам Андрей знал цену царской милости. Когда генерал узнал (интересно, откуда?) о том, что в жизни Андрея появилась Лера, он даже поскандалил с Андреем. Но упорство Андрея и фанатизм, с которым он отстаивал свои с Лерой отношения, заставили генерала отступить.

– Только ты, влюбленный маньяк, бронежилет даже в постели не снимай. Черноротов узнает и превратит твою оперскую задницу в бэушное решето.

Андрей не обижался, так как понимал, что это не зависть, а забота. Но царская любовь и царская опала были родными сестрами. Он всегда помнил об этом.

Глава 15

Каждый раз, когда Андрей опаздывал, Лера сходила с ума. Она была умной женщиной и поэтому сходить с ума могла часто и надолго. Ей было с чего сходить и было куда возвращаться. До Андрея она флиртовала со многими мужчинами, но ничего лишнего себе не позволяла. И не потому, что боялась мужа. Замуж она шла против своей воли, но выполняя волю родителей.

– Что за пещерные понятия?! – ругалась она с мамой. – Он мне совсем не нравится.

– Тебе никто не нравится, – резонно успокаивала ее мать. – Ну и что, что старше? Зато прокурор. А они, как известно, не каждый день женятся. Обеспеченный. Перспективный. А уж как любит тебя, так и не передать.

– Это он, мама, вас с отцом любит. И, действуя через вас, как через дрессированных троянских коней, ведет осаду неприступной для него крепости, – беззлобно, но устало комментировала Лера эту вялотекущую шизофреническую любовь.

– Лера, замуж – не на войну. Супружеский долг – не интернациональный. Его можно и не отдавать вовсе или отдавать с процентами. Все будет зависеть только от тебя, – увещевала мудрая мать.

Лера уступила. И странное дело, она ни разу не пожалела о своем решении. Эдуард Игоревич был человеком умным, волевым и перспективным. За пять лет брака они ни разу не поссорились. Он быстро продвигался по карьерной лестнице. Она быстро становилась светской львицей. И тут появился Андрей! Вначале Лера просто поддалась его обаянию и напору. Потом усилием воли оборвала эту связь, и не столько из-за боязни перед мужем, сколько из-за нежелания причинять ему боль, а себе разочарование… Потом позвонила сама и сказала, чтобы этот чертов опер срочно приехал… так как жить без него не может! А дальше… Дальше все по накатанной классической дорожке. «Нет повести печальнее на свете…», «Все счастливые семьи счастливы одинаково, а каждая несчастная несчастлива по-своему…» и т. д. «Ну, где же этот чертов опер?! Вечно опаздывает. Надо с этим кончать!»

Глава 16

Начало смутных 90-х ознаменовалось в городе серьезной борьбой бандитов черной и красной масти. Менты всерьез взялись за так называемую оргпреступность. В Киевском райсуде судили бригаду Испанца, а в областном слушалось так называемое «ленинградское» дело. Скамья подсудимых не вмещала всех арестованных по этому делу. В Киев доложили, что вся оргпреступность города сидит на скамье подсудимых. Так оно практически и было.

Туман дружил и с Испанцем, и со многими, кто проходил по «ленинградскому» делу. Он бегал с торбами, разрываясь между Киевским и областным судом. Однажды ему удалось заинтересовать и привезти в Киевский суд самого популярного и смелого на тот момент в городе журналиста Сережу Потимкова.

Само появление в зале свободного и принципиального журналиста заставляло судей внимательнее относиться к делу и прислушиваться не только к аргументам прокуратуры, но и к доводам защиты. После чего в газете «Миллион», созданной на деньги Тумана, ему удалось под псевдонимом «Задунайский» напечатать небольшой материал о «ленинградском» деле. В статье он мягко и ненавязчиво успокаивал обывателя, аргументируя свою позицию тем, что если преступники и убивали друг друга, то это не более чем естественный отбор. Честным людям от этого только легче дышать стало. Да и вообще, нужно доказать, что они преступники, а то суд еще идет, а все уже кричат: «Преступники, преступники!..». «В правовом государстве, – писал никому не известный, но справедливый журналист Задунайский, – называть людей преступниками может только суд».

Вышедшая статья наделала много шума, и газету пришлось закрыть. Но даже эта маленькая статья принесла большую пользу… И когда в 92-м самого Тумана арестовали, первым, кого он встретил в «воронке», был Испанец. И он тут же доказал Игорю свою дружбу, ибо спас ему жизнь. Дело в том, что стояла страшная июньская жара. Игоря везли из ИВС в тюрьму. Машина спецназа объезжала все суды города и забирала осужденных и судимых зеков, чтобы отвезти в тюрьму. Увидев смертельно бледного Тумана, Испанец, узнав, что у Игоря сердечный приступ, обратился к начконвоя:

– Слышь, командир, тут у моего кента сердечный приступ. Так что давай без остановок, по зеленой, прямо на тюрьму!

– Ты что, Володя?! – взмолился лейтенант, – мне еще четыре суда объехать надо!

– Ты, наверно, не понял! Я сказал: быстро на тюрьму! Или я сейчас этот тазик набок уложу!

При этом по команде Испанца несколько зеков принялись сильно раскачивать кузов автозака. Машину стало кренить и бросать из стороны в сторону. Лейтенант, испугавшись, побледнел сильнее Тумана и громко заорал срывающимся бабьим фальцетом:

– Понял! Понял! На тюрьму, так на тюрьму. Сразу бы и сказал.

И автозак, включив форсаж, лихо домчал Тумана до тюремной больницы. Так Испанец спас Туману жизнь. А вот свою не сберег… Царство ему небесное.

Глава 17

Очнулся Бифштекс в подвале на душисто-вонючем тюфяке. Тюфяк был набит соломой. Она кололась и дурманила. В голове гудел и завывал бухенвальдский набат в исполнении Муслима Магомаева. Свет лампы бил в глаза неимоверно ярко. Как на допросе с пристрастием. Вася облизал пересохшим языком потрескавшиеся, словно чужие, губы и часто и слезливо заморгал.

– Очухался? – раздался откуда-то из преисподней голос царя тьмы.

Вася дернулся, вскочил на ноги, но голова закружилась, и его вырвало прямо на штаны.

– Ну вот, теперь будет штын от штанин, – снова прозвучал тот же противный голос.

– Где ты есть, гнида педикулезная?!

Резкий удар ноги сбоку в живот сбил Васю с ног, так что у него перехватило дыхание.

– Поприседай, пень обрыганный. И завязывай оскорбухами блевать. А то я тебя эту блевотину жрать заставлю.

Голос был спокойный и уверенный. Не самоуверенный, а уверенный на самом деле. Вася слишком хорошо знал разницу между тем и этим. Тень сбоку стала принимать реальные формы, и Вася вдруг сразу понял причину всех внезапно обрушившихся на него бед. Это был тот самый «карась», судьбу которого Вася должен был, как ему казалось, решить совсем недавно. Мужик подвинул стул к топчану, сел и негромко, но очень внятно стал объяснять расклад:

– Послушай меня внимательно, Вася. Я знаю, кто ты и чем промышляешь. Не скажу, что я в восторге от твоего ремесла, но я тебе не судья. Я сам не регент церковного хора. Зовут меня Игорь Тумановский, погремуха Туман. Хочу предложить тебе другую работу. Если интересно, давай перетрем, если нет, жопа об жопу – и кто дальше прыгнет.

Бифштекс понял, что человек, который смог его вырубить и притаранить в подвал, а потом без претензий и понтов, типа «моральный, оральный, анальный ущерб», просто отпустить – это человек серьезный и заслуживающий уважения и внимания.

– Говори, Туман, только лампу убери, я не Ильич, чтобы щуриться на свет.

– Да без проблем, Бифштекс, – сказал Туман и выстрелил в лампу.

Глава 18

Авторитеты города собирались нечасто. Но сегодня был именно тот день, когда нужно было подвести кое-какие итоги и решить, как жить дальше. Пять человек, очень не похожих друг на друга, сидели в банкетном зале ресторана «Бухара» и пили чай с травами. Всем было уже за сорок, а самому старшему, Юрию Владимировичу Дмитриеву по кличке Юра Крымский, пошел шестой десяток. Он был родом из Малого Маяка, что между Алуштой и Ялтой, и свою историческую родину любил и уважал. В молодости был мастером спорта международного класса по легкой атлетике и входил в сборную страны. Но один раз, прыгнув выше головы, преступил закон и сел в тюрьму. Сломал челюсть тренеру, который наживался на талонах и суточных полуголодных спортсменов. В те годы это воспринималось как бунт против системы. На зоне Дмитриев сломал еще одну прокозью челюсть, причем лицу, ставшему на путь исправления, и раскрутился на дополнительные три года. А дальше пошло-поехало. Сегодня он возглавлял центральную группировку, контролирующую сутенеров, наркодилеров и таксистов.

Бывший боксер Вова Мамонт руководил группой одного из рабочих районов города. Журавлевку и часть Салтовки представляли Саша Северный и Амир. Они получали с базаров, авторынка, автокидал, катал и других коммерсов. Сережа Баранов, в молодости с кулака убивший в драке мусоренка и отпыхтевший пятнадцать пасок одноразово, был лидером Прохладногорских.

– Ну что, господа делегаты первого в этом году криминального съезда укротителей малого и среднего бизнеса. Позвольте мне начать нашу неформальную встречу с минуты молчания в память о невинно убиенных коммерсах, которым бы еще жить да жить и пользу нашему общему делу приносить, – начал свою траурную речь Юра Крымский. – И эту минуту молчания каждый пусть использует не для вздохов и охов фальшивых, а для выводов и версий, кто это на грядках наших безобразничает? Кому это спокойно не живется? На таком же вот закрытом партсобрании гениальный секретарь Л. И. Брежнев, говоря со своими подельниками, сказал одну генеральную фразу: «Все, что завоевано народом, должно быть надежно защищено!» Какие же мы, к мониной маме, защитники отечества, если не можем защитить собственный бизнес?! Этак все коммерсы разбегутся с нашего «Титаника» к той же маме, а то и дальше!

– Ты, Юра, не нагнетай. Если есть кому и что предъявить – предъявляй. Если нет, то говори, что делать. Не у нас одних дела плохие. Те коммерсы, что под мусорской крышей ходили, тоже грустят и воют. Потери сейчас у всех большие, и не так барсеточников жалко, как наркомов. У меня вообще такое впечатление, что кто-то расчищает дорогу для собственного дела. И ему на наши планы и традиции насрать! Я, если честно, грешил на Мамонта. А теперь вижу, что это кто-то посерьезней.

– А че Мамонт? Как где-то мерин подорванный на чью-то грядку копыта поставит, так сразу Мамонт! Саша, если свинью или барана постоянно козлить, они рано или поздно заблеют, – ответил Северному Мамонт.

– Не пуржи, Вова. Здесь никто никого не боится. И прожито немало, и отсижено достаточно. Нам сейчас не предъявы друг другу, а извилины рентгенить и наизнанку выворачивать. Раз текут мусорские и блатные крыши, значит, беспредел. А с беспределом все бороться должны. Беспредел хуже СПИДа. От него одно спасение – смерть.

– Я так, братва, кумекаю, – встрял в разговор молчавший до этого Амир. – Пусть каждая команда своих мусоров поднапряжет. По-любому какая-то информация есть. А раз уже беспредел в городе не нужен ни им, ни нам, а методы у них ограничены, то они с радостью поделятся с нами своей информацией.

– Амир прав, – подытожил Юра Крымский. – Давайте, братаны, не сопли из шнобелей добывать, а добазаримся так: сейчас пловом холодным уколемся да шашлычком остывшим догонимся, а потом веером по своим грядкам, землю рыть. И кто первый нароет, тот всем и маячит. Только по шуршам и кайбашам не тариться. Мобилизация всеобщая, дисциплина железная, как в кино про штрафбат. Бардак нас всех погубит, – закончил Крымский.

Жующая братва одобрительно закивала, так как все понимали, что война с беспределом предстоит серьезная. А на войне, кроме победителей, бывают еще убитые и раненые. Пленных в этой войне не берут…

Глава 19

Лера улыбалась так по-детски невинно и так по-ангельски целомудренно, что объяснить природу тяжелого и прерывистого дыхания Андрея не смог бы, наверное, и сам Андрей. Судя по всему, он только что успешно сдал нормативы на золотой значок ГТО. Поцеловав родинку на ее левой груди, Андрей процитировал:

– Знак ГТО на груди у нее, Больше не знают о ней ничего.

– Чьи это стихи? – закрыв от удовольствия глаза, спросила Лера.

– Это классические советские сонеты, – не моргнув глазом соврал Андрей.

– Странные сонеты. Если это Шекспир, то явно в переводе Маршака. А не Пастернака, – нырнув к Андрею под мышку, замурлыкала Лера.

– Ты не услышала ключевое слово «советские», – менторским тоном произнес мент.

– Послушай, Макаренко, я все услышала. Просто мне очень хорошо, Сухомлинский. И вообще, какое это счастье, Песталоцци, вот так просто лежать под мышкой у любимого учителя и нести несусветную чушь. Больше всего на свете я боюсь вранья и фальши. Как только я увижу или почувствую, что ты, обнимая меня, украдкой смотришь на циферблат, я навсегда уйду из твоей жизни, – прошептала Лера.

И еще до того, как горячий и соленый упрек выпал из дрожащих миндалин, обжигая дыбом стоящую шкуру Андрея, он уже был несчастным.

– Лера! Зачем ты так? Разве я давал повод?!

– Заткнись, опер! Я так боюсь тебя потерять, что мне страшно.

– А я так тебя люблю, что мне даже страшно об этом думать.

– Видишь, нам обоим страшно. А разве, когда любишь, нужно бояться? Это неправильно. Это несправедливо. Нужно жить и радоваться каждой совместно прожитой минуте! – всхлипывая, подытожила Лера.

Андрей сильнее прижался к самому желанному в мире телу и вдруг с радостным ужасом почувствовал, что снова готов выйти на дистанцию и подтвердить звание олимпийского чемпиона. Олимпиада была не против.

Глава 20

Тумановский приехал к дому Толмачевой точно в назначенное время. Нина Борисовна познакомила его с мужем, очень спокойным и симпатичным мужиком, который с первой минуты знакомства располагал собеседника к здоровой мужской дружбе.

Нина сказала мужу, что Тумановский будет помогать ей в ее новой работе. И поскольку ни институт, ни Академия наук не финансируют ее научную деятельность, то она решила утереть нос всем, кто не верит в нее как в ученого, результатами своих достижений.

Муж извинился и, сославшись на дела, оставил их одних.

– Значит, так, Игорь, дом у меня частный. Пристройка или гостевой дом вполне подойдет для нашей работы. Сюда, кроме меня, никто никогда не заходит. У тебя будет свой ключ. А сейчас поговорим о главном. Привлеченный тобой Вася нам очень нужен? Если да, то мы должны, как мне кажется, использовать его втемную.

– Расслабься, Нина. Твоя задача – изготовление. Моя – все остальное. Тебя в нашей организации, кроме меня, никто знать не будет. Статья наша хорошая только в части хранения. А вот в части сбыта она драконовская. Ноу-хау наше состоит в том, что все будут думать, что это наркотрафик в Россию, который транзитом идет через Украину. Все как с газотранспортной системой. Мы якобы транзитим нашей территорией порошок, а за это товаром берем оплату. Плюс несанкционированный отбор порошка. Короче говоря, все посвященные, а это в основном наркодилеры, будут думать именно так. Если государство может тырить газ, то почему его граждане не могут тырить транзитный порошок? Самое главное – чтобы никому в голову не пришло, что «порошок счастья» изготавливается здесь, – закончил Игорь.

– Ну что ж, меня это устраивает. Цену на первых порах сделаем минимальную. Вот сколько сейчас в городе, к примеру, стоит грамм кокаина?

– Сейчас, Нина, примерно двести долларов, – ответил Игорь.

– А грамм нашего «счастья» будет стоить… ну, скажем, двести гривен. Вот тебе, Игорь, первый килограмм. – Нина протянула ошарашенному Тумановскому плотно запаянный целлофановый пакет. Тяжесть пакета, приятно согревая, слегка даже обожгла руки Тумана. Будто знала конец…

Глава 21

Тюрьма ночью не спит. Все основное тюремное движение происходит, как правило, ночью. Днем шустрят опера и режимники, наращивая финансово-экономическую мощь собственных семей и попутно делая вид, что следят за соблюдением зеками режима содержания. А ночью из корпуса в корпус бегают «пассажиры» (контролеры, навьюченные ксивами и гревами). Ночью из одной камеры можно до утра заехать в другую, порешать вопросы, перетереть за жизнь, поболтать с подельниками о совместной позиции и так далее. Ночью, при хорошем ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора), при нормальном корпусном и сносном ответственном от руководства вполне можно жить.

Этой ночью у Тумана было два неотложных дела. Во-первых, к высшей мере приговорили одного коммерса с поселка Жуковского по имени Валентин. Его только сегодня после приговора водворили в камеру № 72. И он выл по-звериному, навевая жуть и тоску на остальных терпигорцев. А значит, его нужно было как-то успокоить, адаптировать, что ли. Хотя какие, к черту, адаптация и покой в камере смертников?!

А еще этапом на дурку в Днепр шел давний приятель Тумана – Вовочка Нойбрант. Он был сыном одного очень уважаемого в определенных кругах человека, который в условиях вечно-военного коммунизма смог сколотить сказочное состояние и ни дня при этом не просидеть в тюрьме. Вовочка был для Тумана с детства личностью легендарной. У него всегда были деньги! И получил он их не в наследство от отца, а заработал сам! Он был одним из первых организаторов и владельцев авторынка в городе. Но из-за переменчивой политической конъюнктуры на него было сфабриковано обвинение по не очень хорошей статье. И Вовочка попал в страшный криминальный беспредел и барахтался в этом дерьме как мог.

Накануне днем Тумана вызвал к себе капитан Орехов, неимоверный по подлости и вероломству опер, и прозрачно намекнул, что кое-кто будет очень доволен, если с жирного коммерса под подвальным прессом потечет смалец.

После небольшой внутрикарманной денежной инъекции Валере Золочевскому, который был лучшим ДПНСИ централа, Туман с бутылкой «Амаретто» и американскими сигаретами отправился в гости к Нойбранту.

Вернувшись ночью из камеры № 75 «а», куда Туман ходил в гости к Нойбранту, он, остановившись напротив камеры № 72, попросил попкаря открыть «кормушку». Из камеры доносилось протяжное звериное завывание. Коммерс, вывший, как подбитый пес, оказался там, по мнению Тумана, за нелепейшее преступление. Не поделив что-то со своим партнером по бизнесу, он решил отделиться и вести дела самостоятельно. Они с партнером обо всем договорились, каждый получил свое, а затем разошлись мирно и тихо, как швы на грязных, гнилых трусах. Но партнер вдруг решил, что он получил меньшую долю – проклятые 90-е! – и он начал наезжать на Валика, чтобы тот дал еще денег. Валентин, естественно, отказал. И тогда начался кошмар на улице Академической. Партнер звонил по телефону и угрожал, что вырежет семью. Подсылал к жене Валентина, когда та забирала детей из детского сада, пьяниц, небритых ублюдков, угрожавших похитить детей. Короче, за месяц террора жизнь Валентина из спокойной и счастливой превратилась в сущий ад! Валентин не раз обращался в милицию с просьбой оградить его семью от этих хулиганских домогательств. Но каждый раз получал от участкового сухие и казенные отписки типа «Нет», «Не подтвердилось» и так далее.

Один раз Валентину позвонил партнер и пригрозил, что если тот не отдаст деньги до вечера, то сегодня ночью он вырежет всю его семью у него на глазах. Терпение закончилось. Валентин, накупив тротиловых шашек (а в армии он был сапером), заминировал входную дверь, после чего позвонил в милицию и все подробно рассказал дежурному. Тот в ответ предложил Валентину пройти курс лечения у психиатра и на всякий случай по рации вызвал ближайший к дому Валентина экипаж, предложив проверить информацию. Менты тоже посмеялись и не поверили.

А телефон звонил не умолкая. Партнер в подробностях и красках рассказывал Валентину о том, что ночью будет делать с его женой и детьми. Уже ночью милиционеры вспомнили о просьбе дежурного и, связавшись с ним, попросили подтвердить поручение. Дежурный сонным голосом сказал, что этот шизофреник звонил еще несколько раз и просил экипаж проверить звонок. Милиционеры подъехали к дому и, вместо того чтобы успокоить Валентина и уговорить разминировать дверь, стали грубо ее ломать.

Взрыв был неожиданным и страшным. Двоих милиционеров разорвало на куски. Ни Валентин, ни его семья, ни соседи не пострадали. Приехавшие по вызову Валентина другие милиционеры его же и арестовали.

На суде адвокаты несчастного, разрываясь, доказывали, что это было не убийство, а защита себя и своей семьи. Но ни их доводы, ни прослушанные сто раз пленки, ни другие бесспорные доказательства невиновности Валентина так и не убедили суд. Валентин получил по статье 93, расстрел.

Туман склонился над кормушкой и подозвал несчастное воющее существо к себе. Тот замолчал и тупо уставился на Тумана.

– Я – смотрящий за централом, погремуха моя – Туман. Если ты и дальше будешь так выть, то все жучки и паучки разбегутся с централа в интернаты, дома престарелых и другие богоугодные заведения. Тут, брат, в каждой хате свое горе. Да и «вышаков», кроме тебя, еще полтора десятка. Так что врубись в ситуацию. Бороться надо до последнего, есть еще Верховный суд, есть комиссия при президенте. Есть еще мнение, что Украина объявит мораторий на исполнение высшей меры. Да мало ли еще что есть. Поэтому подбери сопли и давай бороться, а с жалобами и ксивами я тебе помогу.

И странное дело, несчастный замолчал. И такая тоскливо-звериная надежда полыхнула в его глазах, что Тумана аж передернуло, как затвор на оружии исполнителя…

Глава 22

Игорь тряхнул головой, отгоняя наваждение, и набрал номер Бифштекса.

– Добрый день, Василий Павлович.

– А кто это? – не отвечая на приветствие, грубо спросил Бифштекс.

– Это твое светлое будущее, Вася, это яркий и чистый свет в конце твоего грязного и вонючего тоннеля, – куражился Игорь.

– Ты, что ли, Туман?!

– Я, Вася, я. Хотя как туман может быть светом?! Выходит, я не туман, а скорее горизонт, перспектива!

– С такой перспективой, как ты, до горизонтального положения в деревянном бушлате рукой подать. Ты лучше не крути, а прямо говори, что надо?

– Скучный ты, Вася, человек. Встретиться я с тобой хочу. Надо «о делах наших скорбных покалякать».

– «Сдается мне, мил человек, что ты стукачок», а значит, и встречаться нам без надобности, – в тон Туману подыграл Бифштекс.

– Ценю, ценю, Вася, твой юмор каторжанский, однако «место встречи изменить нельзя». Встречаемся через час, там, где когда-то «случайно» познакомились, – жестко закончил Туман и отключил телефон.

И уже в парке, у памятника Скрыпнику, размышляя о ближайших планах, Игорь вдруг подумал о пламенном революционере и партийном деятеле. Какие же все они были дебильно-фанатичные люди! Зная, что его арестуют, он позвонил жене и не попрощался, не попросил прощения за все, что она с ним пережила, и за то, что еще предстоит ей пережить. Нет. Его последняя фраза звучала примерно так: «Сына вырасти настоящим коммунистом». И пустил себе пулю в лоб. Вот и все ценности, вот и весь смысл. От этих философских мыслей Игоря отвлек Бифштекс.

– Что за пожар? Что за спешка? Я не в армии, чтобы одеваться за сорок пять секунд, и не «за речкой», чтобы приказы не обсуждались.

– Ошибаешься, Вася! Мы на войне. На самом переднем крае. Скажу тебе больше. Мы – штрафники. Мы побывали в плену у бедности и мракозависимости. Мы были долгое время зависимы от мракобесия идеологии, и мы не были свободны. Теперь мы должны кровью искупить свою вину перед великим и прекрасным таинством под названием «жизнь»!

– Затасуй-ка ты свой фильдеперсовый мадеполам себе на тупик. Я тебе не зембурыга обрыганный, чтобы блевотиной твоей давиться. Если есть что предъявить – предъявляй. Если есть что сказать – говори. А извилины мне заплетать, как целке чукотской косички, не надо.

– Остынь, Вася, что за жаргон? Где ты набрался этих непонятных для интеллигентного человека метафор и аллегорий? Спешу напомнить тебе, что мы не враги, а партнеры. И перед тем, как начать наше нелегкое дело, нужно провести небольшое производственное совещание.

– Ну, так идем в кабак. – Бишеков плотоядно покосился на «Бухару».

– Нет, Вася, это слишком наглядно. Лучше сделать вид, будто мы, два престарелых лоха в переходно-пенсионном возрасте, греемся на солнышке и подкармливаем голубей, а заодно вспоминаем свое славное заводское прошлое. Итак, к делу. Для того чтобы начать, у нас уже все есть. Вот тебе список наркодилеров и перечень мест, где они торгуют. Твоя задача – не просто убрать их с пробега. Сделать это нужно так, чтобы все содрогнулись, чтобы за очень короткий срок улицы очистились от всех реализаторов смерти. Жестоко и страшно ты должен будешь намекнуть всем барыгам, что лучше остаток жизни нюхать дым родной заводской окраины, чем один раз трубу крематория. Короче, ты должен поступить с некоторыми непонятливыми барыгами, как Лука Брази с посланцами Альфонса Капоне. Когда из Чикаго в Нью-Йорк прибыли четверо киллеров, он встретил их и разрубил на небольшие куски топором. Больше Аль Капоне крестным отцам Нью-Йорка свою волю не диктовал.

– Я читал «Крестного отца».

– Тогда тебе будет легче понять нашу задачу. Если дилеры просто исчезнут, то на их место придут другие! А если их не убьют, а казнят, то другие сто раз подумают, прежде чем занять их место. А пока суть да дело, мы позанимаем их ниши. Надеюсь, мочить наркобарыг – это ничуть не хуже, чем барсеточников и менял.

– Да мне по большому счету все равно. Я когда не работаю, у меня тоже своего рода ломка.

– Ну ты, Вася, даешь! Разве на войне тебе было мало крови?! Разве после боя или зачистки кишлака ты видел мало трупов?!

– Это все групповуха. Это все, Туман, не то. Кайф – штучное мочилово. Кайф – это когда один на один, когда он дергается на кончике твоего пера, а его душа, не найдя твоей, улетает в небо…

– Да ты поэт, мать твою, Вася.

Глава 23

Погода полностью соответствовала настроению. На душе было так же пасмурно, как и на улице. В такую погоду сидеть бы у камина и, покуривая кальян и попивая хороший коньяк, думать о вечном…

Но служба, мать ее в кобуру, как любил поговаривать подполковник Зайцев, не давала Андрею расслабиться и забыться. В городе, судя по всему, шел передел сфер влияния. А это всегда большая кровь среди преступников и большой головняк у ментов. После сегодняшнего утреннего совещания каждый опер узнал о себе много нового и интересного. Зайцев, обычно сдержанный и спокойный, после визита к генералу был не похож сам на себя. Досталось всем. Даже Намучеряну было сказано, что его спортивные победы перестали удовлетворять руководство и было бы неплохо немножко поработать «на земле», а не на ковре.

Андрей с улыбкой вспоминал, как гроза преступного мира потел и кряхтел, когда его подняли на совещании. Досталось, правда, и Андрею. Один из его «барабанов» сбился с ритма и настучал то, что при проверке оказалось пустышкой. И вот сейчас, стоя в холодном подъезде и ожидая непутевого осведомителя, Андрей смотрел на соседний киоск и думал о том, как же хорошо, наверное, реализаторам, работающим в тепле и изобилии…

Из состояния глубокой задумчивости Андрея вывели менты вневедомственной охраны, вызванные бдительными соседями, которым, в свою очередь, не понравился подозрительный мужик, долго околачивающийся в подъезде. Быстро разобравшись с ментами, Андрей понял, что ждать дальше бесполезно, и, купив в киоске у улыбчивой продавщицы сигарет, поехал, проклиная дождь, домой, чтобы поздней ночью, выехав на убийство, в этом же подъезде обнаружить своего осведомителя отдельно от его же собственной головы. Голова лежала на подоконнике, и в каждой ноздре торчало по долларовой купюре, свернутой в трубочку. Картина была жуткой и прозрачной.

Глава 24

Чем дальше, тем больше накатывающие воспоминания не давали Туману жить.

…В 1970 году ему исполнилось пятнадцать лет. Это был переломный момент в его жизни. Не потому, что он вдруг поумнел. Нет, умным он стал, как ему казалось, гораздо раньше.

…Жили они с матерью в Полтаве, городке славном, тихом и чистом. По мнению ЮНЕСКО, самом зеленом на Украине, но до смеха периферийном. Полтава была любимым городом военных отставников, так как экология там была девственна, а промышленность оставалась в зачаточном состоянии. Население составляло примерно двести-двести пятьдесят тысяч. Практически все знали друг друга. Центральная улица называлась Октябрьская, бывшая Сталина, а в народе просто Шляндра. В воскресенье весь город, одевшись во все самое лучшее и самое модное, бродил от одного угла Шляндры до другого. В выходные во время этих променадов можно было встретить кого угодно. Туман был центровым. Он жил на улице Котляревского, которая уходила вниз от Октябрьской до улицы Шолом-Алейхема. Во дворе дома, где они жили, находилась детская спортивная школа и первый в Полтаве открытый бассейн. Туман ходил на водное поло и хорошо помнил кумиров своего детства, выдающихся полтавских пловцов-олимпийцев – Евгения Михайлова, Татьяну Девятову и Рудольфа Урузбахтина. Вернувшись из поверженного Мехико в 1968 году в огромных сомбреро, они, вальяжно развалясь на бортиках бассейна, под песню «У моря, у синего моря» рассказывали обалдевшим пловцам и ватерполистам о Мексике и Олимпиаде.

Первым тренером Тумана был огромный, добрый мужик Анатолий Трофимович Вицко. Он был одним из маминых любовников и забрал Тумана в спорт. И вообще, мама Тумана была его самым обожаемым кумиром и непререкаемым авторитетом. Нахлебавшись до кровавой икоты прелестей супружеской жизни, похоронив (после того, как пьяный муж избил и выгнал ее в ночь на мороз) девятимесячного брата Тумана Славика, мама решила больше замуж не выходить и всю жизнь посвятила себе и Игорю.

Все свое детство и юность Туман помнил запах дешевого одеколона типа «Шипр» от военных мундиров и «Кармен» и «Красная Москва» от маминых подруг. Когда он учился в третьем классе, один из самых ярких маминых любимых, дядя Саша, дал послушать Туману кассету с хриплым и загадочным голосом. Это были записи Высоцкого. И странное дело, Туман задумался.

В школе он учил «У лукоморья дуб зеленый…», а с кассеты узнал, что «лукоморья больше нет, от дубов простыл и след». И Туман снова задумался… Дядя Саша был физиком. Носил модную бороду и убедил Тумана прочитать первую в его жизни книгу. Она называлась «Охота на мамонтов». И вдвойне странное дело – Туман слез с забора. Хриплый голос Высоцкого, первая прочитанная книга, часто подслушиваемые, но непонятные споры между физиками и лириками чистой оттепельной эпохи 60-х из дворового хулигана сделали читающего, даже с фонариком под одеялом, интересующегося всеми жизненными прибамбасами пацана.

…Фаина Раневская, услышав стихи Ахматовой, сказала, что «они смолоду вошли в состав моей крови». Песни Высоцкого стали не только частью крови, пункции и бледно-серого вещества его неокрепшего мозга. Они стали светлой стороной его жизни. Они советовали, объясняли, подпитывали энергией. Они давали силы выживать во всех дальнейших жизненных катаклизмах. Творчество Высоцкого стало для Тумана Ноевым ковчегом, в котором он пережил потоп безысходности и безнадеги.

Глава 25

Беспокойство Юры Крымского нарастало в геометрической прогрессии. Когда начались терки с россиянами, он, тихо заманив их на танковый полигон, из АКМ уложил семь крутых «наркобаронов». Их было семеро, а он был один, и они даже не успели что-либо понять. И когда, казалось бы, должны были наступить долгожданный покой и порядок, кто-то вдруг начал убивать его дилеров. Причем не просто так. Они умирали страшной мучительной смертью. Даже торчки, за дозу готовые на все, теперь отказывались барыжить, опасаясь за свою жизнь. В то же время на улицах появилась новая «дурь». И сразу стала пользоваться спросом. Что-то типа кокаина, но не кокаин. С первой же дорожки торчок попадал в «рай». А демпинговая цена в двести гривен за грамм позволяла бродить по райским кущам всем желающим. Юрий Владимирович вызвал своего помощника по кличке Лесоруб. Тот, глядя на Крымского преданными собачьими глазами, путано и сбивчиво пытался объяснить сложившуюся ситуацию.

– Застынь и не буксуй, – раздраженно оборвал Лесоруба Юра. – Реализаторы разбежались, барыги испарились, дилеры растворились. Что ты мне тут сводки с фронтов зачитываешь! Если не можешь наладить работу, иди и сам торгуй.

– Да я че? Я пойду. Да только если мне башню снесут под корень, кто за вами убирать будет?! Кто этих недоносков в страхе держать будет?!

– Ладно, Толя, не серчай, – смягчился Крымский, – я думал, после россиян наступит эра благоденствия и умиротворения. Но если в политике «сон разума» рождает депутатов, то в нашем деле он бесплодный. Ни хрена люди не думают о завтрашнем дне. В сложившейся ситуации у нас есть два пути. Либо «ловля на живца» – выставляем на точку дилера, пасем его, как жена мужа в день получки, и ждем, пока за ним придут конкуренты. И потолковав с ними «по душам», выясняем личность заказчика. Либо берем в плен распространителя новой дури и подробно, с пристрастием, интересуемся, чей это товар! При любом раскладе берем «языка», выходим на хозяина и узнаем уже у него, откуда такая кровожадность и нетерпимость к здоровой конкуренции? Какой вариант выбрать, оставляю на твое усмотрение. Бери самых лучших людей и действуй. Не терпится мне узнать, кто это хочет сыграть с нами в «монополию».

Глава 26

Приманка была выставлена грамотно и надежно. Возле одного из самых популярных мест сбора молодежи, в центре под названием «Город», был поставлен барыга с чеками и колесами. Это был известный в городе реализатор «счастья» по прозвищу Дрянь. Фамилия барыги была Дранко, звали его Дима, отсюда и кличка. А может быть, из-за качества распространяемой им продукции. Кто знает? Сам Дима не закидывался, он даже не пил и не курил. Его кайфом были деньги. Приход наступал, когда он их получал, а ломка, когда их долго не было. И когда все барыги попрятались, Дима за солидную прибавку к обычному гонорару согласился сыграть роль приманки.

Торговля уже несколько дней шла бойко. Конкурентов не было, и товар расходился, как свежие и горячие сплетни, – молниеносно.

– Давай отойдем, я хочу попробовать и, если подойдет, возьму много, – сказал здоровенный, с недобрым взглядом дебил.

Дима дрожащими пальцами дотронулся до мочки уха – это был условный знак – и медленно побрел за «оптовиком» вглубь двора. Лесоруб с четырьмя кинг-конгами выскочили из машин наблюдения и кинулись вслед за странной парочкой. В колодце плохо освещенного двора они быстро догнали двоих людей.

– Контачки в гору, – скомандовал Лесоруб, доставая ствол и направляя его на здорового разбойника. – Обыщите его, братва.

Здоровяка быстро окружили плотным кольцом.

– Это ты мои руки контачками назвал, живность пархатая? Смотри и не моргай, а то влегкую жизнь свою непутевую проморгаешь.

С этими словами здоровяк расстегнул ветровку, и все ахнули, увидев под ней пояс шахида, весь утыканный тротиловыми шашками.

– Здесь пять кило тротила. Вот кнопка! Вы готовы со мной на небо?! Нет?! Тогда на колени, твари!!! – Все дружно упали на колени. – Крымскому привет! Если не уйдет с пляжа, то он следующий. Я его кишки прогнившие на спасательный буй намотаю.

И, перерезав бритвой горло удивленному Диме от уха до уха, медленно вышел со двора.

Глава 27

Жаркое лето 1970 года. Туману пятнадцать лет. Мама работает в гараже обкома партии в автоколонне № 22/14. Дело в том, что в этом году 22 апреля все прогрессивное человечество праздновало столетнюю годовщину со дня рождения В. И. Ленина. Волна культа личности накрыла страну, как будто все понимали, что этим заканчивается Лениниана и начинается новая эра – Лёниниана, в честь «гениального секретаря» Л. И. Брежнева.

Второй секретарь обкома партии по фамилии Губернский заболел и не смог поехать по путевке в Москву. И горящую путевку отдали матери Тумана. Путевка была необычной. Десять дней путешествия по Волге, по маршруту Москва – Ульяновск – Москва. На флагмане волжской флотилии дизель-электроходе «Ленин». Это был юбилейный спецрейс для выпускников Высшей школы марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Все выпускники – секретари обкомов и райкомов. Элита партийной номенклатуры. И вот на этот пароход по чужой горячей путевке, с чужим, взятым напрокат у соседей паспортом (Туману тогда не было еще шестнадцати), последним пассажиром на Яузе сел пятнадцатилетний Игорь Тумановский. Почетным гостем партаппаратчиков был знаменитый в СССР человек. Это был народный художник СССР, глава Союза военных художников, директор студии Грекова, лауреат Государственных премий, орденоносец Николай Николаевич Жуков с супругой Альбиной Феликсовной. Николай Николаевич читал туристам цикл лекций «Как я рисую Ленина». А в этом бизнесе он добился выдающихся результатов. Его работы нравились Крупской и Бонч-Бруевичу. Основными темами его творчества, кроме Ленина, были цветы и дети. Это вообще был умнейший, добрейший и обаятельнейший человек своего времени. А супруга его, Альбина Феликсовна, представительница старинного аристократического польского рода, была воплощением всех земных добродетелей. Она всю свою жизнь, все свои силы, все свое здоровье посвятила искусству мужа. Она даже научилась профессионально фотографировать.

Пока белый пароход плыл по Золотому Кольцу, Николай Николаевич читал лекции и интересно рассказывал о своем творчестве, отвечая на все, даже самые непростые вопросы. В этом году в Астрахани вспыхнула эпидемия холеры, но в те славные времена об этом не принято было говорить, поэтому путешествие скомкали и быстро поплыли обратно в Москву.

В последний день путешествия туристы организовали конкурс художественной самодеятельности, Туман был самым юным участником и, тем не менее, прочитав свои стихи о матери, занял первое место. После церемонии награждения его разыскала Альбина Феликсовна и после недолгих расспросов о доме, о семье, о маме предложила Игорю погостить у Жуковых в Москве. Для неокрепших мозгов юного периферийного поэта это были космические нагрузки. К чести Тумана можно теперь, по прошествии многих лет, сказать, что он почти справился с ними. Семья Жуковых была очень необычной семьей. У Николая Николаевича и Альбины Феликсовны было семеро детей – трое своих (две дочери и сын) и четверо приемных. О приемных Туман знал мало; одного из них звали Леон Кукулян, и он был актером театра Советской Армии. Отлично пел и танцевал. А вот родные дети – это фантастика! Старшая дочь – красавица Арина. Средняя дочь – красавица Наталья. Младший сын – хиппи Андрей. Он встречал отца и мать на пристани в джинсовом костюме и босой! Андрюша был самый любимый, но самый проблемный и независимый ребенок в семье. Арина была замужем за Валерой Полянским, сыном первого заместителя председателя Совета министров, члена Политбюро, Дмитрия Степановича Полянского, что позволяло семье – по десятибалльной шкале – быть четвертой семьей в государстве!

Наташа вышла замуж за безумно талантливого человека, выпускника ВГИКа Володю Грамматикова, к тому времени успевшего сняться только в одном, весьма посредственном фильме «Это было в разведке», в котором сыграл боцмана Вакуту. От этого брака родился чудный сын Егор. А Андрюша Жуков хипповал, закидывался экзотическими коктейлями в «Метелице» на Арбате. Ездил на хиппацкие съезды в Прибалтику и слушал «Падающий снег» Сальвадоре Адамо.

Вот в эту семью с корабля на бал, в прямом смысле этого слова, и попал Игорь Тумановский, очень непростой полтавский школьник.

Глава 28

Нине Борисовне не спалось. Казалось бы, жизнь удалась. Доктор медицинских наук, счастливый брак, два сына, внуки. Да и выглядит она в свои пятьдесят с хвостиком ну максимум на сороковку. Но нет. Все это внешнее благополучие тщательно скрывало от дурного людского глаза другую, никому не известную Нину Борисовну. Еще в школе она под пытками не призналась бы, что ей, старосте, отличнице, комсомолке, нравился хулиган и сявка Тумановский. Все эти годы видимого благополучия и успеха ей, хорошей и правильной, житья не давала та, другая Нина Толмачева – плохая девочка, которой хотелось с оторвой Туманом на вылазку в лес. Чтобы ночью у костра под гитару портвейн из горла, а потом в сырой палатке под утро уступить брутальным его домогательствам. Или самой вычудить такое, отчего голова вдруг внезапно закружится, ладони вспотеют, а из-под сердца, бьющегося часто-часто, до самого низа живота разольется такая необычная, такая загадочная и такая приятная теплота, что так бы весь мир ею и обогрела! Но нет, не вычудишь, не взбрыкнешь. Не степная кобылица, не мустанга жена, а мерина. Рабочая ломовая лошадь, которая будет тянуть непосильно тяжкий груз своих рабочих, домашних и общественных проблем.

Нина всегда тихо и издалека следила за Туманом. Она даже самой себе не призналась бы в том, что встречи одноклассников устраивала только ради него одного. И с мыслями о нем, о запрещенном, она придумала «порошок счастья». И когда на встрече с Игорем решилась и предложила ему схему их деловых взаимоотношений, это и было ее выстраданное, многолетнее признание ему в любви. Ей легче было придумать химический состав наркотика, схему его распространения, чем просто, набрав полную грудь воздуха и закрыв глаза, как перед первым прыжком с парашютом, выдохнуть разрывающее сердце слово «люблю».

Глава 29

– О чем ты все время думаешь, опер? Ты сегодня так же далеко от меня, как хорошо спланированное преступление от справедливого наказания, – куражилась раскрасневшаяся после боя Лера.

– Остынь, прокурорша. Тебе мало того, что ты подчинила своей воле и красоте мое тело, ты хочешь еще загубить мою душу.

– Да ты не очень-то и сопротивлялся. Странный народ вы, мужики. Для того чтобы добиться своей цели, по трупам готовы идти, а добившись, на лаврах почиваете. Вы как спортсмены трех категорий. Первым хоть умри, а выиграй любой ценой, а что будет завтра, уже неважно. Вторым победа не нужна, им главное – участие. Для них суть состоит в том, чтобы все видели, что они участвуют, борются, стремятся… И только третьи, а их крайне мало, понимают, что выиграть мало, нужно еще удержать победу. Каждый прожитый день доказывать, что ты чемпион.

– Я, конечно же, принадлежу к третьей категории? – спросил Андрей.

– Ты не чемпион вообще. Хотя и победитель, – с загадочной серьезностью ответила Лера.

– Так кто же я? – озабоченно допытывался Андрей.

– Ты – олимпийский огонь, который сжег дотла мои равнодушие и апатию, который светит мне каждое утро и согревает каждый вечер. Пока ты со мной, мне тепло и светло.

Андрей приподнялся, чтобы заглянуть в глаза любимой, но они были закрыты ресницами, на кончиках которых блестела и переливалась бесконечными перламутровыми гранями соленая вечерняя роса. Такая первозданная, беззащитная, доверчивая красота требовала надежности и ответственности.

– Господи! За что мне это счастье?!

– «За наше негулянье под луной, за солнце не у нас над головами», – пропела в ответ ангельская флейта.

– Послушай, – Андрей вдруг вскочил, глядя на часы, – разве тебе не пора? Уже поздно.

– Испугался, опер? Не бойся. Барбос дворнягу не обидит. Прокурор уехал в командировку, и я остаюсь у тебя на всю ночь.

Андрей бросился к Лере и зацеловал бы ее до икоты, если бы она не остановила его порыв и не попросила бы чего-нибудь поесть. Андрей с ужасом вспомнил, что в холодильнике обычный джентльменский набор холостяка. Пельмени и разный, не пригодный в пищу нормальному человеку полуфабрикат. Лера встала, достала из своего целлофанового пакета сыр, колбасу, консервы (разумеется, не «Завтрак туриста»), зелень и бутылку «Киндзмараули».

– Господи, это не женщина, а лежачий праздник. Ты – мой постельный карнавал.

– А ты – моя жизнь, – опять почему-то грустно сказала Лера.

Глава 30

Подполковник Зайцев прикуривал сигарету от сигареты. Времени ехать домой уже не было, скоро рассвет и новый рабочий день. И опять нервотрепка, опять истерика у генерала, а докладывать, в общем-то, пока нечего. Зайцев перечитывал рапорты оперов, сводки, справки до тех пор, пока все это обилие оперативной информации не накрыло его с головой, как крышкой от универсального таза. Почему?! Да потому что информация сплошь грязная и вонючая. Сколько же грязи, вони и дерьма может пропустить через себя человек, чтобы не пострадать от этой ассенизаторской работы? Однажды Зайцев был на очистных сооружениях под городом и не смог выдержать там и часа. В другой раз, молодым еще опером, он гнался за пьяным трактористом, зарезавшим в драке напарника, и забежал на колхозный птичник, где тот спрятался. На птичнике работали пять или шесть женщин. От резкого запаха аммиака у него тут же закружилась голова и он чуть не упал в обморок.

А люди в этих условиях работают полный рабочий день. Тем не менее иногда он ловил себя на мысли, что лучше на очистных или в аммиаке, чем в крови людской, подлости и горе. Он снова закурил, глотнул противный остывший кофе и снова погрузился в тяжелые размышления. Почему люди не живут по-людски? Как можно из-за барсетки, пусть даже полной, лишить человека жизни?! Или вот сейчас какой-то мститель мочит наркобарыг. То ли для того, чтобы убрать с улиц эту заразу, то ли, наоборот, чтобы убрать конкурентов. Странная какая-то ситуация. В СССР не только секса не было, в СССР и наркомании до 1974 года не было. А в 74-м вдруг в кодексе появилась 229 статья. Такое впечатление, что враги наши вместе с колорадским жуком завезли нам ночью и эту пошерсть. А ликеро-водочная индустрия? Разве это не наркомания? Нет, не Массандра и не Абрау-Дюрсо. А дубильно-сивушно-уродливые напитки типа ряженых водок, портвейнов, солнцедаров, белых крепких (біле міцне), плодово-ягодных (нахально-выгодных)! Разве годами, столетиями нетрезвый монстр-государство не спаивало свой несчастный народ по-черному, чтобы легче было загнать это быдло в загон?! Разве это не государственная политика по онаркоманиванию всего народа?!

Зайцев поморщился и плюнул в сердцах на пол. «Негоже мне, государеву сторожевому псу, думать. Мне сторожить и охранять надо. А думают пусть другие. Неприкасаемые, тьфу, черт, неприкосновенные…»

Глава 31

Один раз Туман попал в так называемый «Раек». Побывав в одном из коридоров первого этажа Министерства обороны СССР, он опешил от надписей на табличках дверей. Некоторые комнаты имели некоторое количество особенностей, так потрясших тогда Игоря. В каждой комнате стояло по несколько столов и одному телефону. В комнатах было пусто, телефоны молчали. Все бы ничего, но таблички на дверях…

Дело в том, что в этом крыле здания размещались генеральные инспектора Министерства обороны.

Три таблички на одной двери, например, сообщали, что за ней находятся генинспектор Минобороны маршал Советского Союза С. М. Буденный, маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов и маршал Советского Союза И. Х. Баграмян. На другой двери было написано, что здесь проходит действительную воинскую службу генинспектор Минобороны маршал Советского Союза Г. К. Жуков, генинспектор Минобороны маршал Советского Союза А. М. Василевский и генинспектор Минобороны генерал армии П. И. Батов. Такие, или примерно такие, таблички легендарных героев гражданской и Отечественной Игорь с трепетом и религиозным восторгом рассматривал на дверях огромных пустых комнат этого крыла здания Минобороны.

Вечером у Жуковых Анатолий Васильевич Ляпидевский с улыбкой рассказал любопытному пацану, что при Минобороны существует так называемый «Раек», в котором доживают легенды «былинников речистых». По старости и ветхозаветности девать их некуда. Вот им и придумали должность – генеральный инспектор Минобороны. Дали один кабинет на пятерых, один телефон, одну дежурную машину, которая в среду возит на базар жену маршала Буденного, а в четверг – маршала Ворошилова. Но самое главное, что раз в год или два им разрешено проводить инспекцию какого-либо военного округа. А это значит, что, проверяя, например, состояние бронетанковых войск Забайкальского военного округа, маршал Баграмян мог устроить королевскую охоту, попариться в русской бане и отдохнуть от московской загазованной цивилизации в девственно-нетронутой тайге. Ведь из всех радостей активной общественной жизни легендарному герою Великой Отечественной маршалу Баграмяну оставили только одну – он руководил военно-патриотической игрой «Зарница». Так что инспектировать один из военных округов было гораздо интереснее, чем из декоративного блиндажа наблюдать за бегающими с деревянными автоматами «потешными полками» перепуганных детей. Конечно, лучше бы быть действующим командующим каким-нибудь родом войск или одним из многочисленных заместителей министра обороны или начгенштаба, но увы. Приходилось вместе с другими, еще живыми легендами делить трудности и невзгоды генинспекторов Минобороны, доживая в «Райке». После веселого рассказа Ляпидевского Игорю почему-то стало грустно. Всех их он мог легко представить в бронзе и граните. Но в «Райке»… Никогда!

Глава 32

По застоявшемуся воздуху в кабинете и синеве под глазами начальника Андрей догадался, что ночь у того была бессонной.

– Ну что, работнички? Наработали? – тихим зловещим голосом спросил шеф. – У кого есть чем похвастаться, я буду очень рад послушать. Молчите? Что же вы такие скромные? Это даже неприлично. Вот ты, Намучерян. Всю жизнь ты видишь всех, а тебя никто и нигде, ты словно человек-невидимка. И как тебе это удается при твоих-то габаритах, а? Мы, конечно, все за тебя рады. Еще бы, прославил общество «Динамо» на старости лет. Но лучше бы ты стал чемпионом района по раскрываемости тяжких преступлений, чем был чемпионом мира по борьбе среди выживших из ума пенсионеров. Чему ты улыбаешься, Лисицын?! – не унимался шеф. – От вас с Дятловым тоже толку мало. Мы – отдел по борьбе с организованной преступностью, а не экзотический зверинец. Вы все на шару заправляете свои машины. На шару жрете мясо в дорогих забегаловках, на шару даже проститутками пользуетесь… Не возмущайся, Волков, ты не пользуешься, потому что тебя твоя прокурорша за яйца подвесит под городским мостом. И все остальное тоже на шару. Вы – элита красноперая. Вас даже менты боятся. Что вам еще нужно, чтобы вывести эту нечисть с улиц?! Почему идет мочилово?! Почему льется пусть черная, пусть преступная, но кровь?! Закатывали бы они друг друга в цемент и топили в Гудзоне, хер с ними. Но в Лопани концы не спрячешь. Они даже в невозбужденном виде будут, что поплавки, из воды торчать. Вон, на хер, на улицу! Не хер сидеть в кабинетах! Отбейте бошки своим «барабанам», открутите яйца своим сутенерам, этим евнухам придорожным яйца совсем не нужны, протрите бельма своим смотрящим, сделайте хоть что-нибудь, в конце концов. Иначе я разгоню этот элитный зверинец к чертовой матери, а вы, сучьи дети, пойдете в ППС пьяниц потрошить да плевки с асфальта собирать. Я вас в участковых сгною! Я вас в отделах кадров закопаю! Вон пошли, уроды! – закончил совещание подполковник Зайцев, обычно спокойный и сдержанный.

Глава 33

Москва. 1970-й год. Тумана всем компаниям представляли не иначе как «полтавская находка Жукова». Пятнадцатилетний пацан, скрипа тележного боявшийся, попал в великолепную семью добрых и хороших людей, где все его любили по-своему. Но больше всех, глубоко и по-матерински, любила его Альбина Феликсовна.

По четвергам в мастерской Жукова проводили так называемые литературные вечера. Тогда в Москве это было модно. По средам – у Рины Зеленой, по четвергам – у Жуковых, по пятницам – еще у кого-то и так далее. Такая форма общения между людьми была для Тумана в диковинку. Мастерская Николая Николаевича находилась в самом центре Москвы, на улице Горького. Напротив Моссовета, правее задней ноги коня Юрия Долгорукого, находилась арка. Войдя в нее, нужно было повернуть налево, к первому подъезду, и подняться на седьмой или восьмой этаж – Туман сейчас и не помнил, но зато точно помнил, что семье принадлежал весь этаж. Так вот, туда по вечерам приходили человек семьдесят-восемьдесят. Все садились за длинный стол, где было что выпить и закусить. И обсуждали последние новости в Москве.

– А вы слышали, что у Райкина инфаркт?

– Что вы говорите?

– Представьте себе. Вызвали в ЦК, на Старую площадь, и он прямо в кабинете упал на ковер.

Кроме сплетен, слухов и новостей поэты читали свои стихи, актеры рассказывали театральные и киношные байки. И так далее, и тому подобное… Каждый раз кто-то был звездой вечера. На таких вечерах Туман видел Ростроповича и Солженицына, Высоцкого и Окуджаву, первого советского сценариста Иосифа Прута и главного редактора журнала «Юность» Бориса Полевого, Майю Плисецкую и Мариса Лиепу, Дмитрия Шостаковича и Галину Вишневскую. И много других великих и просто интересных людей.

Слава Ростропович купался в те годы в лучах диссидентско-революционной славы. Именно он предоставил свою дачу опальному тогда Солженицыну. Вся Москва знала о войне клана Жуковых и Вучетичей. Великий советский скульптор, автор памятника Дзержинскому на Лубянке и волгоградского мемориала, лучшие годы жизни потратил на борьбу с великим советским художником. А Вознесенский читал свои стихи, посвященные борьбе добра и зла, где под добром угадывался Жуков, а под злом – Вучетич. От этого людского калейдоскопа с непривычки кружилась голова. Но Туману все было интересно, хотя и непонятно многое …

Глава 34

Преступный мир города в очередной раз содрогнулся, узнав о страшной кончине самого удачливого реализатора смерти – Димы Дранко. Но больше всего авторитетам не понравилось то обстоятельство, что появились какие-то отморозки, обвешанные тротилом, готовые каждому выдать билет на смертельно опасные аттракционы в один конец. Все это дурно попахивало лихими девяностыми, когда бригады кладбищенских копателей работали в три смены. Потекли даже мусорские крыши. Работала только одна точка, да и то лишь потому, что кум Юры Крымского был командиром мотострелковой воинской части. Хитрый полковник посадил двух отчаянных дембелей в БМП, которую припарковал недалеко от ворот воинской части, в районе аэропорта, где находилось большое количество молодежных клубов. Торчки подходили к боевой машине пехоты, стучали условным стуком по броне, передавали деньги в смотровую щель и оттуда же получали свои дозы.

Но скоро и с этой военной хитростью было покончено, так как менты попросили Крымского убрать экзотический мотострелковый передвижной пункт по реализации наркоты. Потому что всерьез испугались третьей мировой войны. Дело в том, что на пульт дежурному по городу позвонил неизвестный и дал срок – двадцать четыре часа, после чего пообещал взорвать предприимчивых военных. И в доказательство серьезности своих намерений оставил у дверей Городского управления ракетную установку «Стингер» в боевом состоянии. Менты подумали, что, если бандитам не жалко такую дорогую технику разбрасывать по городу, значит, они не шутят. Собравшаяся в срочном порядке сходка единогласно постановила: пока не выяснят, кто стоит за всеми этими чудесами, Крымскому необходимо свернуть свой наркобизнес. А чтобы он не скучал, выделить ему из общака так называемый стабилизационный фонд для поддержания штанов. Это не значит, что все должны успокоиться и терпеливо ждать, чем закончится война с невидимым жестоким монстром. Наоборот, в условиях временного затишья все должны утроить усилия, дабы узнать, кто же все-таки стоит за этой беспредельной кровью и чей товар, такой дешевый и торчковый, появился на рынке. «Беседы» с реализаторами результатов не дали, так как поставщики связывались с ними по телефону и через Интернет. Давали небольшие партии. Потом исчезали, чтобы, вновь неожиданно появившись, забрать деньги и дать еще товар. Человек шел, к примеру, по парку, а по мобиле ему говорили, где нужно оставить деньги и взять следующую партию. Конспирация. Ночной город затаился, как тигр в засаде перед прыжком. То ли прыгнет и разорвет, то ли убежит, поджав по-шакальи хвост…

Глава 35

– Окстись, опер! Это ты на своих планерках и совещаниях будешь рассеянным и невнимательным. Я, стараясь обмануть прокурорскую карму, такие кульбиты выделываю, что сама себе поражаюсь! А ты, насытившийся победитель, развалившись на еще не остывшем поле боя и закурив, позволяешь себе быть задумчивым и небрежным. Помни, Андрей, «он молчал невпопад и не в такт подпевал» здесь не пролезет, – с неприкрытой обидой в голосе распаляла и накручивала себя Лера.

– Успокойся, маленькая моя, успокойся, – не на шутку испугался Андрей. – Не заводись. Просто на работе такой ужас, что я и вправду слегка потерялся.

– Когда ты скачешь на мне горным козликом, я что-то не чувствую никакой озабоченности. А как только твоя высокая страсть насыщает твою низменную похоть и любимая жопа шепчет: «Закури, Андрюшенька, закури, милый, ты так измотан, передохни», ты сразу же переключаешься на производственные проблемы. В таком случае повесь над унитазом мою фотографию, если, конечно, ты меня еще любишь, и доверься своим сильным рукам.

– Лера, прости! – Андрей, преодолевая легкое сопротивление, прижал к себе ее горячее тело. Руки сразу же стали жить отдельной от головы жизнью. При этом правая рука была в полном неведении, где сейчас левая, и наоборот… В какой-то миг Лера оказалась сверху, и Андрей вдруг вспомнил слова о том, «какой русский не любит быстрой езды». В голове обрывками фраз, сумбуром навязчивого калейдоскопа проносилась то гоголевская «птица-тройка», то «чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее, умоляю вас вскачь не лететь» Высоцкого. И от золотистых перезвонов вплетенных вместе с ленточками в гривы колокольчиков до финишного оглушительного набата колокола, возвестившего о победе в этом изнурительно-сумасшедше-божественном дерби, Андрей был самым счастливым иноходцем в мире.

– Не бойся, опер, закури. Заслужил, – тяжело дыша, разрешила Лера. – И если хочешь, можешь рассказать, что там тебя гложет.

– Да понимаешь, Лера, в городе идет передел… – И Андрей, сам не понимая зачем, вдруг рассказал Лере о появлении в городе новых страшных беспредельщиков.

– Андрей, это не просто преступники. Это люди, способные нестандартно мыслить. И даже их кровавый почерк говорит скорее о мозговом штурме, а не мышечном. Принеси все бумаги, связанные с этим делом. Скажи, что хочешь дома поработать. Сядем через стол друг от друга, чтобы не залить служебные бумаги гормонами, и проведем интеллектуальную атаку на твоих отморозков. Уж мы-то с тобой такие нестандартные, что им до нас… Поверь мне, опер, разгадаем.

И она так улыбнулась, что Андрей понял: не врет.

Глава 36

В школе начался учебный год, а Туман все сидел в Москве, умоляя Альбину Феликсовну не отправлять его домой. И только в середине октября он вернулся в Полтаву, взяв с Альбины Феликсовны обещание, что она обязательно вызовет его на зимние каникулы. А в школе тем временем назревали проблемы. У Тумана было много пропусков без уважительных причин, и его хотели на ближайшем педсовете исключить из школы, а дело его передать в комиссию по делам несовершеннолетних. Тут надо добавить, что еще с шестого класса он стоял на учете в КГБ. Не в милиции, как все нормальные дети, а в КГБ. Дело в том, что своего приемника у Тумана не было, а у его друга Жени Воронянского был. И Туман каждую ночь звонил Жене, тот ловил вражьи голоса («Голос Америки» из Вашингтона, радио «Свобода» из Мюнхена и Севу Новгородского из «Би-Би-Си») и, кладя трубку у своего приемника, шел спать. Один раз во время такого сеанса связи на районной АТС сгорели какие-то лампы, и они, услышав, что по телефону в программе «С другого берега» Юрий Мельников читает отрывки из романа Солженицына «В круге первом», сообщили куда следует. В школу тут же явился обходительный и вежливый капитан Кривуля, естественно, Николай Иванович, и Тумана поставили на учет в КГБ. Но восьмой класс – это тебе не шестой. И вернувшийся из Москвы Туман – это тебе не тот Туман, что был раньше. Связавшись с редакцией областной газеты «Заря Полтавщины», Тумановский рассказал, с кем он познакомился во время каникул. К нему сразу же прислали похожего на обезьяну журналиста Василия Тихоновича Караченцева, который был по совместительству режиссером-методистом областного Дома художественной самодеятельности. И через пару дней в областной газете вышла статья под интригующим заголовком «Познайомила Волга й здружила», которая заканчивалась пророческими словами: «Ось так славна російська ріка Волга познайомила й здружила відомого радянського художника Миколу Миколайовича Жукова з школярем із Полтави, який в майбутньому, може, стане справжнім поетом».

С охапкой газет в руках и с наглой улыбкой на лице Игорь Тумановский открыл ногой (в прямом и переносном смысле) кабинет директора школы. Не успела директриса отойти от шока после прочтения статьи, как Туман сообщил ей, что хочет организовать и возглавить в школе музей Ленина и уже сообщил об этом своем почине в редакцию газеты. С экспонатами музея ему поможет Москва, а под помещение сойдет и пионерская комната. Пусть теперь попробуют исключить из школы директора Ленинского музея, глубокомысленно размышлял Туман. И выиграл.

Глава 37

Природа разошлась не на шутку. «Разверзлись шлюзы небесные», и на головы несчастных грешников уже несколько дней лил холодный осенний дождь. Городским дворникам запретили жечь листья, они страшно страдали из-за этого дурацкого запрета. Но даже те из них, кто был посмелее и хотел нарушить запрет, не могли это сделать из-за дождя, а потому страдали вдвойне. Серо до черноты, пасмурно до простудной сопливости, одиноко до буйного помешательства было на душе у Тумана. Каждый раз, все чаще и чаще погружаясь в прошлое, он искал там причину своих сегодняшних бед и ошибок. Искал и не находил.

Как мог человек с его прошлым, таким светлым и перспективным, стать кровавым распространителем смерти? «Чем ты лучше государства, с которым всю жизнь воюешь?» – в сотый раз задавал он себе вопрос. Оно спаивает и оболванивает свой несчастный народ, вспоминая о его нуждах только тогда, когда он становится электоратом. А ты, «ушедший рано, запутавшись в долгах, с улыбкой д’Артаньяна, в ковбойских сапогах»? Ты, веривший во все доброе и светлое, сегодня продаешь «порошок счастья» и счастлив, убирая с пробега очередного конкурента. Тебя так закрутила эта кровавая карусель, что ты уже потерял всякие ориентиры. Далеко ли ты уедешь на этой карусели? Может, пора остановиться, пока тебе окончательно не вскружило голову, а тебя не вывернуло наизнанку от собственной пустоты?! Ведь ничего же святого не осталось в твоей никчемной жизни! Мама умерла. Семьи нет. Пресловутая кружка воды, этот «Оскар» для одинокого человека, тебе тоже не светит! А вот уже и птица бьется в стекло.

Туман поднял голову, посмотрел в окно и с облегчением увидел, что это не птица, а желтый кленовый лист, красивый и печальный в своей лебединой неприкаянности, прилип в ожидании лучшего к мокрому равнодушию стекла. Это осень. Надо успокоиться, и тогда, Бог даст, распогодится. И тогда, Бог даст, все пройдет! И это пройдет… Бог даст.

Глава 38

Дождь, который сводил с ума всех нормальных людей, навевал Нине Борисовне радость и веселье. Чем больше плакали небеса, тем больше веселилась Нина Борисовна. Раньше она не любила осень. Ей всегда было непонятно, как это «унылая пора» может быть «очей очарованьем»?! Выходит, что может. Лужи и лопающиеся в них пузыри дарят надежду на новый дождь, еще более сильный и пронзительный. В такую погоду нужно сесть, а лучше лечь в тепле у камина и дорожку за дорожкой вдыхать свое персональное счастье… «Неужели я всегда была в душе таким монстром? – вдруг с ужасом подумала Нина и с тем же ужасом ответила себе: – Да!» Просто раньше это сидело глубоко-глубоко, надежно прикрытое учебой, работой, семьей и связанными с ними проблемами. А с появлением этого чертового Тумана, будь он здоров и на свободе, все дальнее, потаенное, полезло наружу. Так где же счастье?! Там, в прошлой, сытой, здоровой обывательской жизни, или здесь и сегодня, когда риск и азарт, когда немыслимое богатство, – и все это на горе и слезах других людей? А депутат, устраивающий в своих охотничьих угодьях сафари на людей?! А вершащий судьбы людей судья, что засевает свой кабинет миллионами долларов? А министры, берущие неподъемные взятки, от которых и у штангистов-тяжеловесов вылезла бы грыжа? А женщина с горящими глазами, за власть готовая на костер, на плаху, на эшафот, но не готовая в кухню, в кирху, к киндеру? А седовласый сатир, готовый на любой подвиг ради той же власти? Хоть дымом угарным дышать, хоть под дождем из тухлых яиц работать в режиме нон-стоп и так далее, и тому подобное. Все фарисеи, все лицемеры… Кругом грязь… И только дождь осенний чист. И только совесть ее чиста. Она любит и, может, будет любима. Она не худшее создание творца.

Глава 39

Туман ждал Бифштекса, чтобы получить деньги и выдать еще кило «счастья». Бифштекс позвонил и сказал, что задержится, и Туман от нечего делать клацал кнопками дистанционки телевизора.

На Первом национальном канале шел главный национальный позор. На фоне дорогущих декораций, в окружении очень красивых балетных девок, при несметном количестве бесталанной и длинноногой подпевки куражился маленький, бесформенный и безголосый человек. Он как мог унижал великую украинскую нацию своим убогим и пошлым репертуаром. Из его, прости господи, выступления людоеды Полинезии узнали бы о том, что украинцы – их братья по духу. Такие же примитивные, бездуховные и простые. Им, украинцам, оказывается, так мало нужно для счастья. Выпить самогона, съесть сала, вареников с мясом, попариться с кумой в бане, подстричь свою крапиву, чтобы она не выросла трын-травой, и, будучи юными или престарелыми орлами, идти прямо от одного источника к другому.

И если макитру с варениками, шмат сала, развратную куму и аккуратно подстриженную под английский газон крапиву Туман еще мог себе представить, то орлов юных и не очень, стройными рядами шагающих от одного источника к другому, даже его воспаленный мозг вообразить был не в состоянии. Но вовсе не это задело Игоря в представленном зрелище. Он и раньше видел концерты ректора и стайки красивых двоечниц, которые, прикрывая зачетками интимные места, лихо отплясывали вокруг жирно-лоснящегося сатира, а хорошо упитанная певица по кличке Могила убеждала поющего Макаренко «полюбить ее такой, какая она есть»! Господи, твоя воля.

Не это взбесило Игоря, ибо каких только чудес не увидишь за деньги! Его удивил переполненный зрительный зал и счастливые лица зрителей. Казалось, на сцене стоял Лучано Паваротти, а Каррерас и Доминго были бэк-вокалом на подпевке у гения! Среди зрителей он увидел известных артистов, композиторов, поэтов и политиков. Их лица светились от счастья. Чудные дела твои, Господи!

Наконец пришел Бифштекс, и Игорь, сплюнув от досады, вынырнул из этого дерьма в чистоту окружающей его жизни, чтобы решать «производственные» вопросы.

Глава 40

Волков украдкой любовался Лерой. Она читала секретные служебные рапорты и оперативные материалы о нападениях на менял и наркодилеров, собранные операми отдела. Практически у всех этих нападений был один и тот же почерк. Внезапность, жестокость, смертельный исход. Иногда надругательство над трупами. Лера смешно шевелила губами и морщила носик. Время от времени она делала какие-то пометки в блокноте. Андрей впервые видел ее в очках и еле сдерживал желание. Но она строго предупредила его об ответственности за подобное поведение в процессе работы. Поэтому он сидел одетый в удобном кресле и все время курил, попивая остывший кофе. При этом он тихо любовался своим счастьем.

Андрей слабо верил, что она подскажет ему что-то дельное, но безропотно подчинился ее желанию поработать с бумагами, так как за время их близких отношений взял себе за правило подчиняться ее желаниям. Он уже привык к ее спокойной рассудительности и умению даже в экстремальной ситуации принимать единственно правильное решение. Как-то, еще в начале их отношений, у Леры были «искусствоведческие», как она их называла, дни. Они хорошо посидели в ресторане, крепко выпили и собирались ехать по домам. Проезжая мимо старинного особняка бекетовской архитектуры, Лера попросила Андрея остановиться. Они зашли в темный старинный подъезд, Лера завела его под лестницу и, неожиданно став на колени, со словами «сюрпрайз» расстегнула молнию на его джинсах. Андрей прижался к стене, закрыл глаза и улетел в космос. Полет был медленный и фантастически приятный. И когда до выхода в открытый космос оставались считанные минуты и в его голове уже пошел обратный отсчет, дверь подъезда с грохотом открылась и три сержанта ППС с фонариками и дубинками окружили испуганный Байконур. «Это мы удачно зашли, – сказал старший. – Лоха – в наручники, а соску – в уазик и на субботник». Но, прежде чем Андрей успел что-то сообразить, Лера, встав, заорала дурным голосом: «Субботник – это хорошо, субботник – это мы любим!», а потом вдруг перегнулась пополам и начала громко блевать. Менты еле успели отпрыгнуть. Она блевала по-звериному. После этого на секунду остановилась, ловко достала использованную прокладку и швырнула ее на пол, под ноги ментам, и снова принялась блевать. Через секунду пэпээсники испарились, громко проклиная шлюх и их непутевых сутенеров.

Позже, уже у Лериного подъезда, когда они сидели в машине и вели разбор полета, Лера, наивно моргая своими огромными ресницами, как бы в оправдание говорила, что пэпээсники ночью порой страшнее бандитов. Они каждый день видят грязь, и ею их совсем не удивишь. Значит, надо показать им что-нибудь такое противное, что было бы даже грязнее их ночной работы. А что может быть грязнее и противнее опустившейся минетчицы, отсасывающей и блюющей в вонючем подъезде? Да и вид сутенера с расстегнутыми джинсами желания к общению не прибавлял. Ну а использованная прокладка – это последний довод королев. И они тремя фонариками уперлись в это целомудренное зрелище, перед тем как из жидкого состояния перейти в газообразное.

И, глядя сейчас на эту очковую гремучую змею, Андрей поражался ее природной мудрости и женскому коварству. Каждый поворот ее головы, каждый изгиб ее бесконечной шеи, каждая линия ее тела вызывали в Андрее только одно желание – сбросить со стола эти проклятые бумаги и разорвать свою, раньше самую любимую, а теперь такую ненавистную клетчатую рубаху. Как обычно, все чувствуя и понимая, Лера, даже не поднимая головы, как бы рассеянно, но в то же время внятно промурлыкала:

– Не надо, Андрей, потерпи. Злей будешь, я уже заканчиваю.

Андрей громко выдохнул и проглотил слюну.

– Ну вот и все. – Через несколько минут, а может быть, и столетий Лера подняла голову. – Из того, что я тут поняла, можно сделать некоторые выводы. Во-первых, судя по манере, убивает один и тот же человек. В пользу этого вывода говорят и эксперты, и та уверенность, с которой он это делает. Это профессионал. Это даже художник смерти. Я прямо вижу, с каким кайфом рисует он свои страшные полотна. Во-вторых, он был на войне и многое повидал. У него полно всяких ваших мужских синдромов – афганских, чеченских, приднестровских… И самое главное, Андрей, он не маньяк, он художник. Он поэт смерти. Ну как бы тебе это объяснить?! Ну, понимаешь, если музыка Брамса – это музыка жизни, мира, света, то музыка Вагнера – это музыка войны. Понимаешь?! Вот и он не созидатель, а разрушитель. И страшно то, что он уверен, что разрушением своим созидает. Его маниакальная уверенность в своей правоте делает его очень опасным. Но мы поймаем его, опер. Мы поймаем! Чего застыл? Рви свою рубашку!

Глава 41

Васе нравилась его теперешняя жизнь. Днем он сидел в президиумах разных торжественных собраний (в последнее время власть предержащие стали пользоваться афганцами и чернобыльцами как щитом, прикрывающим их гнусные делишки), а вечером и ночью своими особыми методами расчищал дорогу их с Туманом новому бизнесу. Дело было отлажено, как механизм швейцарских часов. Желающие приобрести товар звонили на телефон девочки-диспетчерши, которая толком даже не знала, чем она торгует. Ей говорили, что хотели бы провести с ней сегодня три, пять или тридцать минут. Она просила оставить свой телефон и обещала перезвонить. Вася, перезванивая первый раз, говорил, где оставить деньги. Заказчик оставлял деньги, и Вася посылал туда левого гонца. Тот забирал деньги и маячил Васе, что деньги на базе. Вася перезванивал второй раз и сообщал, где забрать товар. Товар был тщательно расфасован и упакован. Качество его соответствовало весу, и клиенты не обманывались. Вот такой был бесконтактный секс по телефону. За очень короткий срок появилось несколько оптовиков, которые брали сразу большое количество и, слегка разбодяжив его, продавали уже по своей цене. Товар был настолько концентрирован и качественен, что даже в разведенном состоянии вставлял лучше и сильнее амфетамина. Конкуренты не лезли, напуганные стремительностью и жестокостью наказания, и монополия быстро набирала силу. Одному менту-пэпээснику, наблюдавшему за Васиным барыгой, Вася из охотничьей рогатки выбил глаз. И этого оказалось достаточно, чтобы барыг больше не замечали. Васе нравилась его теперешняя жизнь. Но иногда серая липкая волна тоски накрывала его. Ему становилось скучно и хотелось, нырнув с головой в самого себя, добыть и выдать на-гора очередную порцию адреналина. В такие минуты он звонил Туману, и они встречались. Сидя где-нибудь в кабаке, Вася смотрел на спокойного, уверенного в себе Тумана и вспоминал, как тот, не поворачивая головы, пулей потушил лампу в подвале. И Васе не хотелось снова в этот подвал, на вонючий соломенный матрас, не хотелось боли, от которой раскалывалась голова. Он, словно от аккумулятора, заряжался тумановским спокойствием и уверенностью в завтрашнем дне. А сегодняшний и вчерашний?! Да будь они прокляты. Было бы о чем думать!

Глава 42

Иосиф Прут, автор сценария первого советского звукового фильма «Тринадцать», и его жена Эмма очень любили Тумана. Они уже несколько раз приходили к Жуковым, чтобы пообщаться с мальчишкой, послушать его стихи. В этот раз они привели с собой семью Ляпидевских. Анатолий Васильевич Ляпидевский, генерал-лейтенант авиации, кавалер Золотой Звезды номер один, в то время возглавлял всесоюзный ДОСААФ. Он подарил Туману свою визитку и пошутил, что когда-нибудь она убережет его от армии. И шутка оказалась пророческой. Когда Игорю исполнилось восемнадцать лет и ему прислали из военкомата красную повестку (что означало явку на сборный пункт с кружкой, ложкой, сменой белья и запасом продуктов на три дня), Туман позвонил Ляпидевскому и напомнил ему о его обещании. Анатолий Васильевич спросил фамилию военкома и сказал, чтобы Игорь употребил повестку по назначению, предварительно хорошенько ее размяв. И действительно, на другой день Туман получил отсрочку…

Много интересных людей в доме Жуковых увидел Игорь этой зимой. Кумиром его детских снов был пламенный чешский коммунист, журналист Юлиус Фучик. Его «Репортаж с петлей на шее» был для Игоря настольной книгой. В доме у Николая Николаевича он познакомился с женой Юлиуса Фучика – Густой Фучиковой – и ее другом, главным редактором газеты «Руде право» – Йозефом Конечным. Их обоих Дубчик чуть не расстрелял в 1968 году во время «пражской весны». По поручению Альбины Феликсовны Игорь водил чехов в театры и на выставки. С Ариной Жуковой Игорь был в театре Сатиры на премьере «Ревизора» с Папановым-городничим и Мироновым-Хлестаковым в ролях. Он сидел в третьем ряду с Константином Симоновым и даже одолжил ему на время свою программку, на которой поэт потом расписался. А после ночевал у Полянских, на Кутузовском проспекте, в доме, где жили многие члены Политбюро, и до утра доказывал скромному и молодому инженеру Валерию Полянскому, что его историческая родина, Украина, – и кузница, и житница, и здравница. Но был обвинен в национализме и отправлен спать!

Господи, какое же это было счастливое время!

Глава 43

Очередной Васин релакс проходил в глубокой тишине и задумчивости. Вася медленно напивался, а Туман курил уже третий кальян и о чем-то сосредоточенно думал.

– Что без толку башню в напряге держать?! Все вроде ровно?!

– Сейчас форму наберу – и спать. А завтра с новыми силами на борьбу с капиталистическим реализмом, – философски закончил Вася.

– Да ты, Бифштекс, и впрямь философ, – глядя мимо Василия, рассеянно заметил Игорь.

– Станешь тут философом. Мне же, Туман, туда дорога закрыта. Я еще в первый раз слово себе дал. Лучше в землю, чем в тюрьму. Я к бабам, ты же знаешь, отношусь потребительски. Я не знаю другой любви, кроме продажной. Блядей не люблю за фальшь и брехню, а вот проститутки, по-моему, честные, они мне как сестры, ну как кузины, что ли. Вроде родня, а трахать можно. Но есть две бабы, которых я боюсь. Это неволя и смерть. Так вот, Туман, неволи я боюсь больше смерти. И это не понты. Нам за наши художества «вышак» так и так корячится. И свет наш в конце тоннеля – это только вспышка от выстрела исполнителя. Так я лучше сам своей жизнью распоряжусь. У меня со смертью особые отношения, у меня столько заслуг перед костлявой, что она со мной будет нежной и ласковой, как проститутка валютная с актерским образованием. Я чужие жизни с кайфом отбирал, а у себя и подавно.

И что-то наподобие улыбки тронуло большие губы Бифштекса. Такую улыбку Туман видел на эмблемах электрощитовых. Его даже невольно передернуло.

– Да у тебя, Вася, совсем черепица потрескалась. Бог дает жизнь, он ее и забирает.

– Это ТЫ мне говоришь?! Чего же ты это не пиздел, когда схемы свои гениальные вычерчивал?! Когда заставлял торчков и барыг не просто через оптику мочить, а казнить наглядно, другим в назидание! Ради высшей справедливости? Нет, Туман! Ради денег! Ты ради денег меня палачом сделал. Втемную используешь. Я даже не знаю, откуда товар приходит. Транзитом или мы конечная остановка. Я вообще кроме команды «фас!» ничего не знаю.

– Врешь, Вася, знаешь! «Апорт», «сидеть», «рядом», «ищи» и так далее. Вот только команду «голос» я не давал. Так что заткнись и пей свою водяру. Набирай форму. Ты прав, я не мать Тереза. Но я единственный в мире человек, кому не все равно, ел ты сегодня или нет.

Глава 44

Игорь отвез набравшего форму Василия в его берлогу и, уложив спать, снова сел в машину и помчался на вокзал. По дороге забрал красивую светловолосую девушку по имени Яна. Это была невеста его молодого друга, москвича. Девчонка была веселая, коммуникабельная и до смешного порядочная. Туман по просьбе своего друга помог Яне с трудоустройством и следил, чтобы на первой работе ее не обижали. Но девушка вела себя просто идеально и, несмотря на свою красоту и привлекательность, повода никому не давала и жила только ожиданием встречи со своим московским женихом. Сейчас они должны были встретиться в Санкт-Петербурге, и Туман хотел посадить девушку на поезд. Поезд «Севастополь – Санкт-Петербург» отправлялся через полчаса, поэтому Туман с Яной не торопились. Игорь завел девушку в купе и попросил ее не выходить до отправления поезда под предлогом, что могут украсть сумки. Они попрощались, и Игорь вышел из купе.

Но вместо того чтобы покинуть вагон, он направился в другой его конец и, никем не замеченный, проходным ключом открыл туалет и скрылся за дверью. В туалете он не стал делать то, что делают там все люди, а тем же ключом открутил пару болтов и приподнял верхнюю крышку от какой-то полки. В образовавшуюся щель Туман быстро сунул целлофановый сверток, туго перетянутый скотчем, после чего закрутил все, как было, и так же незаметно вышел из вагона. Посадка шла бойко. Торговцы едой, сигаретами и сувенирами атаковали поезд, словно пьяные матросы – Таврический дворец, и никому не было никакого дела до одинокого странника, медленно покидавшего этот праздник вселенской суеты сует! А через несколько минут после отхода поезда от вокзала в Белгороде на таможне раздался анонимный звонок, и взволнованный голос неизвестной женщины сообщил дежурному офицеру номер вагона и место, где был спрятан пакет. В результате бдительная белгородская таможня обнаружила больше килограмма наркотического вещества, неизвестно кому принадлежавшего.

Глава 45

После очередного разгромного совещания у начальника отдела Андрей забрал Леру и привез домой. Всю дорогу Лера, как обычно, болтала, а Андрей слушал вполуха, лишь бы только попадать в такт ее вопросам, и старался побыстрее доехать домой. Как только они приехали, Лера ушла по маршруту в ванную, Андрей же принялся готовить ужин. Дверь ванной распахнулась, и из тумана выплыло маленькое белое махровое облачко, накрыв Андрея свежестью и прохладной нежностью. Когда дыхание участилось, а руки слегка насытились, она вдруг резко отстранилась, как будто бы вспомнив что-то важное и неотложное. Отвернувшись, Лера изогнулась соблазнительным вопросительным знаком и положила голову на кухонный стол. Андрей сам не понял, как, закинув на Леру ее же халат, оказался вдруг счастливым. Войти в Леру – это не кайф, это счастье. Видеть умопомрачительную красоту и знать, что это богатство, вся эта радость для тебя, все это тепло и эта доверчивая нежность тебе – это значит почувствовать себя самым счастливым мужиком на свете.

«Господи! Пусть это повторится! И если мне суждено умереть, то пусть последним, что я увижу, – думал, задыхаясь, Андрей, – будут глаза этой ведьмы, пронзительные, блудливые, раскосые. Огромные в любопытстве, зашторенные в любви, горящие в гневе и полыхающие в радости. Эти мокрые растрепанные волосы, рассыпанные по кухонному столу живым золотистым укором мне, такому неловкому и нетерпеливому. Господи! Не дай мне это потерять».

– А что это было, опер? – распрямляясь и недоуменно глядя на Андрея, спросила Лера. – Что это за кухонный разврат?! Да ты гурман-экстремал, опер!

– Если все время будешь называть меня опером, я стану называть тебя опереткой, – обиженно взбрыкнул Андрей.

– Я, к сожалению, не оперетка. Оперетка – это легкий жанр. Я – прокурорша. А это мой тяжелый рок, – почему-то невесело подытожила Лера.

Андрей всегда боялся, когда видел Леру в таком состоянии. Она редко грустила, больше улыбалась и радовалась жизни.

– Закури, сыщик, отдышись. И давай проведем оперативное совещание. У меня из головы не идут дела.

Андрею нравилось, что Лера назвала его по-другому. «Может быть, постепенно и до имени доберется», – мечтательно подумал он.

– Чему радуешься, сыщик? – как всегда, видя его насквозь, приземлила эту нечаянную радость ведьма. – Прекрати самолюбование и доложи, что есть нового в нашем деле.

– Кроме того, что наркотик идет транзитом через наш город, практически ничего.

– А как это узнали? – спросила Лера.

– Да очень просто. Таможня в Белгороде хорошо сработала. В поезде «Севастополь – Санкт-Петербург» нашли полтора кило «счастья», – ответил Андрей.

– А что говорит наркокурьер? Откуда едет и куда везет?

– Да в том-то и дело, что курьера не взяли. Товар был спрятан в месте общего пользования и оказался бесхозным, – объяснил Андрей.

– А знаешь, Андрей, я тут недавно подумала, только ты сразу не смейся… Давай-ка прокачаем вот какую мысль. А что, если это не транзит вовсе? Может, вас, ментов, разводят? Что, если эта дурь делается у нас местными, так сказать, умельцами? Ведь ты пойми, если предположить такую версию, то нам с тобой нетрудно будет вычислить изготовителя!

– Ты, Лера, с ума сошла. Такую версию никто и не рассматривал.

– Вот потому, что не рассматривал, вы и топчетесь на месте. Послушай, Андрей, я недавно узнала, что наш академик Александр Тихонов изобрел порошковый мед. Ты представляешь, мед в порошке! И я подумала, что если можно изобрести медовый порошок, то почему бы не изобрести «порошок счастья»?

– Логика, Лера, у тебя железная.

– Ты еще скажи женская. Заткнись, участковый, и слушай. Ученых, способных на подобное открытие, в городе всего три-четыре. Мы с тобой обойдем всех и опросим с пристрастием. Я дам тебе список, а ты пошлешь своих оперов. И тот опер, которого убьют после разговора с гением, укажет нам своей героической смертью на нашего героя, – подытожила Лера.

Андрей застыл, как в немой сцене в «Ревизоре».

Глава 46

Первая встреча Игоря с Высоцким произошла в Театре на Таганке во время дневного спектакля «Тартюф» Мольера. Высоцкий не участвовал в спектакле, но в антракте бродил по фойе и о чем-то сосредоточенно думал. Только сейчас, спустя много лет, Туман понял, что ему тогда было очень тяжело. Он, наверное, хотел признания, любви, обожания, в конце концов, но никто из праздношатающейся публики не подошел к гению, не взял автограф, не спросил о творческих планах.

Так и проходили они весь антракт. Высоцкий – вдоль стен, увешанных портретами артистов, а Туман, словно тень, – за ним, боясь даже встретиться взглядом. Это уже потом, когда Тумана выгнали из Москвы и дорога в дом Жуковых закрылась навсегда, он нашел способ посмотреть все спектакли на Таганке с Высоцким. Его познакомили с ним, и он взял у него автограф.

Как-то, уже самостоятельно приехав в Москву, Игорь долго стоял напротив Театра на Таганке и ждал своего звездного часа. И дождался.

Игорь был прилично одет. В дипломате лежала бутылка экзотического вермута. И вот наконец он вышел. Сказочный принц в сияющих доспехах. По легкой небритости, постельной синеве под глазами и небрежной помятости Игорь безошибочно определил своего принципала. Смело шагнув навстречу судьбе, Игорь предложил незнакомому человеку выпить. Без всякого удивления, а скорее с благодарностью предложение было моментально принято. Незнакомец оказался старшим осветителем театра, Валерой Зубковым. Это был человек с неограниченными возможностями и связями члена Политбюро. Дальше все было просто. Туман утром приезжал в Москву, до вечера шлялся, как и все гости столицы, по ВДНХ, ЦУМам и ГУМам, а вечером, за час до спектакля, ожидал Валеру у театра. Тот появлялся, улыбался знакомому «дипломату» и забирал Тумана в свою будку. И, сидя на втором ярусе, прямо над сценой, Туман увидел все! Он даже пару раз был на репетициях и наблюдал за работой гениального Юрия Любимова. 27 марта 1973 года, в Международный день театра, после спектакля «Добрый человек из Сезуана» Брехта Зубков познакомил Игоря с Высоцким, и тот дал ему автограф. После этого Туман еще несколько раз встречался с Мастером, но больше так искренно и душевно не общался с ним.

Глава 47

Волков ознакомил генерала со своим планом поиска наркомафии. Генерал, несмотря на протесты непосредственного начальника Волкова, подполковника Зайцева, план Андрея одобрил и приказал Зайцеву оказывать ему всяческое содействие в реализации задуманного. Непростые отношения между Андреем и Петром Петровичем осложнились до предела. Но работа есть работа. После совещания в отделе, на котором Волков дал фамилии четырех профессионалов-химиков и объяснил Дятлову, Лисицыну и Намучеряну задачу переговорного процесса, Зайцев вкрадчивым голосом Мюллера предложил Волкову задержаться. Андрей ничего хорошего от этого предложения не ждал. И не ошибся.

– Значит, так, умник. Если ты окажешься прав, я ухожу на пенсию. Ну а если прав буду я, то ты в отделе больше не работаешь. Договорились?!

– Ну Петр Петрович, – начал было Андрей.

– Заткнись и иди впереди отца в ад реализовывать свои бредовые фантазии, но помни: разговор мужской.

– Разрешите идти?! – спросил Андрей.

– Идите, – сухо, не поднимая головы, ответил Зайцев.

«Быстро повырастали птенчики», – зло подумал Зайцев. «До каких же пор шеф будет считать нас сопливыми семинаристами?» – подумал Андрей. В коридоре он включил мобилу и увидел три поступивших вызова. Это Лера пыталась дозвониться. Опасаясь ее праведного гнева, Андрей тут же позвонил, но теперь ее телефон был вне зоны досягаемости. «Либо метро, либо измена! – с ужасом подумал Андрей. – Господи, почему другие опера находят себе проституток-лимитчиц, которые считают за счастье проводить с ними время и закрывают глаза даже на то, что все пацаны в отделе женаты?» А он, неженатый, нашел себе замужнюю женщину, которая держит его в животном страхе потерять ее! Телефон по-прежнему не отвечал. «Проклятие! Если тебе сейчас дарят цветы, чтоб они завяли в твоих руках. Если это розы, чтоб ты укололась шипом и опомнилась! Если лилии, чтоб ты задохнулась и одумалась! Если орхидеи, чтоб уронила и устыдилась». И если бы вдруг не зазвонил телефон, неизвестно какие бы еще тараканы табуном пробежали в голове Андрея. Но с первой ее фразой «Ты где?» Андрей успокоился и готов был на все, лишь бы скорее…

Глава 48

Туман не знал, что подарить Нине на день рождения. Он подошел на угол, где раньше собирались скупщики золота, и с удивлением обнаружил их отсутствие. Оказывается, скупку давно разогнали. «Жаль, – подумал Туман. – Какие яркие персонажи ушли с угла! Паша, Нос, Рома, Костя и, конечно же, Вася Бак». Об этом человеке Игорь всегда вспоминал с улыбкой. Неплохо образованный, знавший весь город, он был держателем самой ценной информации, последних сплетен и свежих безбородых анекдотов. Вася легко выжил на самом волчьем углу города и переехал в свой собственный офис еще центровей. Игорь, узнав, где теперь обитает Бак, сразу же отправился к нему.

В небольшой, но уютной комнате все стены были увешаны иконами. Невзирая на свой бизнес, а может быть, и благодаря ему, Вася был глубоко и истинно верующим человеком. При всей своей скрупулезно-рачительной принципиальности Вася был человеком, способным на поступок. Он занимал активную жизненную позицию, был хорошим семьянином, вел здоровый образ жизни и принадлежал к категории тех мужиков, которые у баб вызывают похоть, а у мужиков, естественно, раздражение.

Туман рассказал Баку о своей проблеме. Бак задал пару наводящих вопросов и достал красивую золотую жабу с изумрудными, навыкате, глазами. Это была уникальная брошь. Цена, правда, тоже была уникальной, но деньги Игоря не волновали. Вася угостил его чаем с медом и парой брутальных анекдотов. Это был весь лимит гостеприимства, так как за дверью уже ожидали пьяницы и наркоманы, желающие получить от Бака путевку в счастье путем обмена семейного золота на желанную гривну.

Прощаясь, Вася как-то странно посмотрел на Игоря и заметил:

– А ты не очень хорошо выглядишь.

– Да забот много, – ответил Игорь.

– А ты, как я, ходи в баньку, в проруби купайся. Дольше проживешь.

– Мне, Вася, дольше не надо. Мне бы хоть свое прожить, – с грустью произнес Туман. И, резко повернувшись, пошел к дверям.

В стекле одного из киотов он увидел отражение Бака, который быстро перекрестился.

«Я, видно, и в самом деле на черта стал похож, раз от меня такие праведники, как Бак, открещиваются», – невесело подумал Туман.

Глава 49

Валерия Валерьевна Черноротова работала в городской адвокатуре. Практика у нее была небольшая, но денежная. Ни в мифическую тройку, ни в сказочную пятерку златоустов она не входила. Все дела свои выигрывала. Вначале ей это, естественно, нравилось, а потом она вдруг поняла, что Эдик, ее муж, набрасывает ей беспроигрышные дела. И, поняв это, моментально всякий интерес к работе потеряла.

И только теперь, связав свою судьбу с Андреем Волковым, Лера получила все, чего ей раньше не хватало. И наступило торжество! Она неожиданно ясно поняла, какой силой обладает это первое чудо света, полусвета и полутьмы – Женщина! Дальше – больше. Ему, любимому, оказывается, нужно не только ее тело, но и мозги, а это доставляло Лере супероргазм! Теперь же ему понадобился и ее профессионализм! Что дальше?! Она сама достала список нескольких ученых, отбросила тех, кто явно не подходил. Ну, например, изобретатель сухого меда. Думая о здоровье и долголетии людей, он не может изобрести то, что приведет человека к его гибели, и так далее. А из тех кандидатур, которые, на Лерин взгляд, подходили, она лично отобрала Нину Борисовну Толмачеву. Тщательно изучая информацию о своих кандидатурах, Лера среди одноклассников Нины нашла известного в прошлом авторитета Игоря Тумановского. Немножко последив за Ниной, она увидела, что Нина и Игорь встречаются. Лере понадобилось немного времени, чтобы сделать вывод, что встречи их, во-первых, неслучайны, так как за недолгий срок наблюдения их было несколько, а во-вторых, носят сугубо деловой характер. А какие могут быть дела у бывшего уголовника-рецидивиста и доктора медицинских наук профессора Толмачевой?!

Вывалив на дымящуюся после секса голову самого счастливого в мире опера эту информацию, Лера с замиранием сердца ждала эффекта. Эффект чуть не довел Андрея до состояния аффекта!

– Да как ты могла без меня следить за ними?! Да как ты могла, не посоветовавшись со мной…

– Заткнись, сыщик, и послушай, что нужно делать.

И странное дело, Андрей заткнулся и весь превратился в слух…

Глава 50

Туман с детства мечтал о Щукинском театральном училище. Как-то в гостях у Жуковых был ректор «Щуки» Захава, и Альбина Феликсовна попросила Игоря прочитать что-нибудь. И он прочитал. Арам Хачатурян, присутствовавший при этом, подбежал к Игорю и трижды расцеловал. Дело в том, что стихотворение, написанное во время путешествия на пароходе, было откровенно детским и наивным, но при этом очень искренним.

В лицо подуло запахом знакомым,

И стал закат как будто веселей,

Мне показалось, что я снова дома

У нежной, доброй матери моей.

Мне показалось, что она смеется,

С улыбкой гладя спящего меня,

И что, как сердце, в той улыбке бьется

Вся нежность материнского огня.

Я вырос без отца, отцовской ласки.

Она трудилась, чтобы я мог жить.

Как я любил послушать ее сказки,

Которые и не могу забыть!

Она отца сполна мне заменила.

При ней не знал я, что такое грусть.

Хотя сама скрывала, но грустила,

Все письма его зная наизусть.

Я помню, как будила по утрам,

Я чувствовал на лбу ее дыхание,

И мое детство, мой хрустальный храм

Овеян материнским упованьем.

Что ж, дорогая, я тебе клянусь,

Что ты не зря себя в меня вложила!

И скоро я к тебе другим вернусь,

Ты в сыне мысль и силы пробудила.

Те силы захлестнут былой раздор,

Те силы смоют напускные краски,

И вечером под тихий разговор

Ты мне опять свои расскажешь сказки.

Захава пообещал. Борис Полевой сказал, что напечатает в «Юности», Хачатурян облобызал, Лиля Брик, жена Осипа Брика и любовница Маяковского, прослезилась. Вечером, когда все разошлись, а Игорь с Володей Грамматиковым убирали и мыли посуду, Володя, самый искренний среди всех, сказал: «Старик, какой ты талантливый, я тебе по-доброму завидую» – и подарил Игорю зажигалку.

Ну как тут не закружится голова от таких ярких поворотов судьбы! И она закружилась. Жуковы жили на Большой Дорогомиловской, а Игорь ночевал в мастерской, которая находилась на улице Горького, напротив Моссовета. Вместе с ним там ночевала и Валерия, секретарша Жукова. Альбина Феликсовна совершенно беспричинно приревновала ее к Николаю Николаевичу и выгнала. А добрый Николай Николаевич разрешил ночевать ей в мастерской, но чтобы об этом никто не знал. Как-то в одну из ночей «полтавская находка Жукова» решил, что он самый крутой мачо, и полез к Валерии в постель. Та, разумеется, дала ему по роже и жестоко высмеяла дерзкого малолетку. Затаив на нее злость, Игорь рассказал Альбине Феликсовне секрет полишинеля. А вечером, вернувшись с премьеры вахтанговской «Конармии», застал у дома Жуковых «скорую». Утром Николай Николаевич сказал юному сексоту: «Игорь, ты поступил не по-мужски», и вечером Игоря отправили в Полтаву.

Глава 51

Какая-то странная тишина стояла в городе. Обманчивая, как перед боем. Амир приехал в кафе к Сереге Козловскому по кличке Серый. Можно было представить, каким авторитетом пользовался в городе этот человек, если при фамилии Козловский погремуха была Серый. Они сели в отдельном кабинете. Ни есть, ни пить не хотелось. Серый догадывался, зачем приехал Амир, но сам разговор начинать не хотел. Амир расспросил Серого о том о сем, а потом вдруг без предисловий, со свойственным ему восточным темпераментом взорвался:

– Послушай, брат! Ты меня не первый год знаешь. Я против сходки не пойду. Но объясни мне, барану черному, почему я должен не в общак, а Крымскому отстегивать со своих грядок? Общак – это святое. Но почему я должен платить пособие по безработице Крымскому, если кто-то вырезал его барыг?!

– Успокойся, Амир, не так громко. Если раньше чекисты ходили в кожанках и наградных переходящих красных галифе с кожаными вставками, потом в ратиновых пальто, мохеровых шарфах и ондатровых шапках, потом в цепях и перстнях, то теперь любой с виду лох и замухрышка может достать корочки и зачитать нам наши права.

– Ты, Серый, на измене, потому что много фильмов, в натуре, американских смотришь. А за что нас брать? Мы чистые, – возразил Амир.

– Я, брат, ничего зря не говорю. Эта тишина в городе, помяни мое слово, обманчива. Сны плохие вижу, недобрые сны, ой, будет скоро кровь. Большая кровь! А насчет сходки ты зря. Ты же вместе со всеми был на том сходняке, и тогда что-то я не слышал, чтобы ты пузыри пускал. Хотя по большому счету я с тобой согласен. Нужно снова созывать братву, я тоже платить Крымскому пенсию из своих кровных не хочу. Но чтобы все было по закону, кипиш не подымай, а спокойно объедь братву, пощупай, чем дышат. Вот тогда и определимся, – подытожил Серый.

Амир встал, обнял по-братски умного и рассудительного урку и уехал подмучивать дальше.

Глава 52

Созвонившись с профессором Толмачевой по телефону, Андрей приехал к ней в лабораторию. Как ни умоляла Лера, он проявил характер и ее с собой не взял. Нина Борисовна оказалась женщиной, которая могла вызвать не только научный интерес. Красивая фигура, приятное лицо, короткая, под мальчика, стрижка. Все это хорошо сочеталось с ее умом и умением подать себя. Андрей оценил ее чувство юмора, умение держать себя в руках и располагать собеседника к себе. Но Лера отлично подготовила его к разговору. Это при Лере он краснел, как «алые паруса», и белел, как «парус одинокий». В любой другой обстановке и при других условиях это был матерый «земляной» опер.

– Итак, – после глотка кофе и нескольких ничего не значащих фраз произнесла Нина Борисовна, – я надеюсь, что не любовь к химии и не интерес к фармакологии привели вас ко мне.

– И то, и другое, и третье, – моментально ответил Андрей.

– Давайте сразу о третьем, – улыбнулась Нина Борисовна.

– Ну, о третьем, так о третьем, – не стал спорить Андрей. – У меня, Нина Борисовна, есть подозрение, что вы совершили большое открытие в науке. Но, поддавшись дурному влиянию одного своего одноклассника, используете это свое открытие не на благо, а наоборот.

На лице Нины Борисовны не дрогнул ни один мускул.

– Вы говорите загадками. За тридцать лет активной научной деятельности я сделала много открытий. У меня патентов одних больше сотни. Но при чем здесь одноклассники?! Хватит ходить вокруг да около, а то я начинаю терять терпение. Я согласилась встретиться с вами, так как мне было любопытно, соответствует ли ваша внешность вашему имиджу бесстрашного борца с преступностью, и, признаться, теперь слегка разочарована.

– Нина Борисовна, я думаю, что вы придумали «порошок счастья», а Тумановский Игорь Вениаминович по кличке Туман его распространяет, – не моргая, глядя глаза в глаза, ровным голосом закончил Андрей.

– «Порошок счастья»? Впервые о таком слышу… постойте, не тот ли это наркотик, о котором нынче трубит вся пресса?

– Именно он, Нина Борисовна, именно он.

– Молодой человек, вы сошли с ума! Немедленно покиньте мой кабинет и без повестки больше не приходите. Фамилия моего адвоката – Иван Врагов. Он легко добьется для вас повышения, ну, скажем, участковым на Землю Франца-Иосифа. Там отличный климат и огромное поле деятельности для вашей фантазии.

Глава 53

Наконец-то закончился колючий, противный, холодный октябрьский дождь. Ветер по-хамски относился к коротким женским плащам и юбкам. Лужи, покрытые рябью, словно гусиной кожей, не отражали ничего, кроме тоски и безнадеги. В такую погоду старость тянется к теплу, а молодость – к свету. Все клубы и кабаки были забиты под завязку. От кислотного наваждения выносило остатки мозгов. Хотелось общения, секса, радости и счастья. Баянисты или игольчатые торчки путем добавления нескольких нехитрых компонентов научились превращать «порошок счастья» в «эликсир радости». Пара кубиков этого прозрачного снадобья погружали торчка в космический Диснейленд, где добрые и веселые диснеевские герои кормили и поили его, играли с ним в интересные ролевые игры, занимались групповым сексом и откуда так не хотелось возвращаться в дождливый холод черно-белого октября.

Бульбуляторщики, смотрящие на мир через мутный пластик, тоже прикошатились курить «порошок счастья». Длиннее против хода – всем было хорошо. Плохо было только родным и близким. Торчки присаживались, взвинчивали дозы и с улыбкой на кровожадных губах умирали, оставаясь навсегда в своих цветных снах. Первые трагедии коснулись известных в городе семей. «Золотая» молодежь разной пробы быстрее всех оценила и вкус, и цвет, и послевкусие нового кайфа.

Убитые горем родители заливали слезами приемные прокурорских и милицейских начальников, требуя найти и уничтожить торговцев смертью. В криминальных сводках города прошел репортаж, где толпа озверевших от горя людей ногами затоптала возле бара несчастного очкарика, который, случайно проходя мимо, рассыпал на асфальте свое лекарство.

…Кабинеты опустели, все опера были на улице. Обезьянники, учитывая количество набитого в них народа, напоминали библейский Вавилон. Дознаватели спали по несколько часов в сутки. Даже Жора Намучерян, имитируя активную работу, похудел на два килограмма. Но пока все это результатов не давало. Реализаторы, бей их не бей, играй с ними в черно-белые ментовские игры типа «слоника», «ласточку» или не играй, ничего не знали. Торговля была налажена так, что на мелком реализаторе ниточка обрывалась. Нужно было что-то придумать, но вот что?!

Глава 54

Ловлю на живца тоже предложила Лера. Она была уверена, что в тихом, чинном и благородном омуте под названием Нина Борисовна водятся все, даже самые редкие по подлости демоны, занесенные в Черную книгу быстро убывающих видов. Всех поговоривших с учеными оперов предупредили о возможном нападении, но больше для очистки совести, чем из боязни, что это случится. А все-таки случилось! И случилось с Андреем, когда он этого не ждал. Выйдя вечером из машины, он слишком поздно заметил у своего подъезда четырех здоровых пацанов, которые молча набросились на него. Первый удар битой пришелся по спине, и он же спас Андрею жизнь, так как сбил с ног и другая бита просвистела над головой. Падая, Андрей сгруппировался и, пытаясь восстановить сбитое дыхание, откатился в сторону и попытался достать пистолет. Удары палок и ног сыпались градом. Одной рукой прикрывая голову, а другой все-таки достав пистолет, Андрей резко оттолкнулся от чьей-то ноги, перекатился на спину и, сняв ПМ с предохранителя, не целясь выстрелил по ногам.

Эффект был оглушительным. Трое трусливых отморозков бросились врассыпную, оставив на асфальте своего друга, потерявшего сознание от болевого шока. Андрей не стал стрелять им вдогонку, а выстрелил в воздух, чтобы прокуратуре было легче его потом отмазать. Даже окна, горевшие в его доме, погасли. Как будто этим выстрелом он погасил все лампы. Люди прижались к мокрым от дождя стеклам, с любопытством и страхом наблюдая за происходящим во дворе. Андрей пострадал не очень сильно. Немного болела спина, а кровь из рассеченной брови заливала левый глаз. Андрей спрятал пистолет и склонился над раненым. У того, очевидно, был раздроблен коленный сустав плюс большая потеря крови. Была реальная угроза потерять «языка». Андрей по чудом уцелевшей мобиле вызвал опергруппу и «скорую», после чего достал из брюк свой ремень (подарок Леры) и туго перетянул ногу раненому. Потом, вспомнив, что он на войне, а не на «зарнице», достал наручники и примерил их на руки беспомощного отморозка. Размеры совпали.

Глава 55

На работе у матери обнаружили большую недостачу и перерасход горюче-смазочных материалов. Иначе говоря, проверяющие выявили хищения в особо крупных размерах. Маме грозила тюрьма. Несмотря на то что Туман не жил теперь у Жуковых, с Альбиной Феликсовной он продолжал переписываться и общаться по телефону. Быстро сообразив, что в Полтаве горю не поможет никто, Игорь позвонил Альбине Феликсовне. Она связалась с секретарем обкома и попросила уладить это дело. Маму вызвали на ковер и сказали примерно следующее: «Молите Бога за ваших московских покровителей! Но даже они не помогут вам, если вы, гуляя в парке Победы, плюнете мимо урны».

Мама все поняла и в течение месяца обменяла их квартиру в Полтаве на равноценную в Харькове. В десятый класс Игорь должен был пойти уже в другом городе. Харьков ошеломил Игоря серостью, огромностью, дымностью, лихостью и грохотом трамваев. После тихой, зеленой, патриархальной Полтавы Харьков казался взбесившимся монстром.

Они поселились в районе Новых Домов, куда, как в резервацию, сгоняли всю городскую нечисть. Это был сборный пункт всех сявок и хулиганов. Туман пошел на бокс и стал быстро добиваться успехов. Он много и упорно тренировался и к вечеру еле доползал до кровати. Как-то тренер сказал ему, что у него очень слабые ноги, и Туман ответил, что через месяц ноги будут крепче, чем колонны на Южном вокзале. Он достал из старых аккумуляторов свинец, дома на печке переплавил его и сделал себе свинцовые стельки в кеды. Кроссовок тогда еще не было. И в этих свинцовых кедах ежедневно бегал от Коммунальной до аэропорта и обратно. А когда в спарринге на тренировке ему в очередной раз сломали нос, Игорь ушел из секции, так как не хотел быть приплюснутым уродом. Дома он повесил мешок и поддерживал форму самостоятельно. Мама пошла на ХЗТД рядовым инженером. Бедность была неимоверная. Чтобы сходить с мамой в театр, Игорь собирал бутылки по всему району и постепенно съехал на криминал. Вечером он надевал спортивный костюм, шапочку и бежал как бы на тренировку, а на самом деле высматривал подгулявших жирных «карасей». Один удар в бороду – и «карась» в отключке. Барсеток тогда не было, что сильно осложняло налетчику жизнь. Нужно было склониться над телом и шарить по карманам. Так продолжалось недолго. Один раз он бахнул преступного авторитета и вскоре услышал, что за его голову объявили награду.

Глава 56

Допрос пришедшего в себя разбойника практически ничего не дал. Отойдя от наркоза после ампутации ноги, бандит сбивчиво пояснил, что они сидели в соседнем дворе и пили пиво. Его подозвал какой-то здоровый дебил и пообещал каждому по сто долларов, если они проучат гада, который подвозил и изнасиловал его жену. У одного из пацанов в его компании недавно таким же образом изнасиловали тринадцатилетнюю сестру. Сейчас девочка лежала на «дурке», и никто не знал, сможет ли она вернуться к полноценной жизни. Поэтому пацаны с радостью согласились наказать урода и, взяв с собой биты, устроились возле Андреева подъезда. Заказчик расплатился и исчез, пообещав им премиальные, если они накажут гада очень строго. Ну а дальше Андрей все знает. Фоторобот составить не удалось, так как особых примет у заказчика не было. А такая особенность, как «здоровый дебил», подходила, к сожалению, и к половине сотрудников управления.

Андрей пожалел пацана и не стал усугублять его проблемы. Парни написали в протоколе, что им показалось, что это был насильник сестры одного из приятелей. О заказе – ни слова. Андрей договорился с Леонидовским, который вел дело, чтобы тот снял охрану в больнице и в качестве меры пресечения избрал подписку о невыезде. Пацан и так пострадал, став калекой. Одно было ясно наверняка. Андрей и Лера были на правильном пути. Делиться своей информацией с отделом сейчас значило немедленно провалить всю намеченную операцию. Зайцев был зол, как бойцовская собака, Намучерян – хитер, как голодный лис, Дятлов и Лисицын – резкие, как ситро, и яркие, как бенгальский огонь. Только все испортят.

Поэтому Андрей решил доводить дело до конца вдвоем с Лерой. Тем более что эту мысль она ему и внушила. Они разработали план мероприятий на ближайшее время и, довольные собой, бросились друг на друга.

Если бы они знали, кувыркаясь на полу Андреевой квартиры, в какой страшный муравейник засунули свои несчастные задницы, им бы сейчас было не до любви. Но они не знали и были счастливы!

Глава 57

Заместитель городского прокурора Эдуард Игоревич Черноротов очень любил свою жену. Он долго не женился, так как считал, что вначале нужно чего-то в жизни добиться, а уж потом думать о семье. И вот, достигнув определенных успехов в карьере, имея очень серьезную материально-техническую базу, он наконец-то женился. Так уж повелось, что судьи кормятся взятками, милиция – поборами, а прокуратура – долей в производстве и промышленности. С каждого большого промышленного предприятия, вне зависимости от формы собственности, большие прокурорские чины получали долю. И по этим предприятиям, как правило, уголовные дела не возбуждались. А если и возбуждались, то в случае ЧП спускались обычно на тормозах и с применением – для фигурантов – надежных подушек безопасности.

У Эдуарда Игоревича, кроме этих благ, было еще несколько своих ресторанов и пиццерий. Так что надзор за порядком в чужом и своем бизнесе осуществлялся бдительно и добросовестно днем и ночью.

Жену свою, повторимся, Эдуард Игоревич любил. Было в этой застенчивой, слегка даже чопорной пуританке что-то загадочное, таинственное, манящее. То, без чего прожить можно было очень недолго. А потом к горлу подступал ком и становилось нечем дышать. Эдик дышал полной грудью. Секс у них проходил в темноте. Она стеснялась, во-первых, его, мужчину, во-вторых – света. Секс был нечастым гостем в их супружеской жизни, так как сама монахиня инициативы не проявляла, а Эдик был слишком занят и на работе, и в бизнесе. Но когда они наконец оставались вдвоем и никаких преград физиологического плана не было… О, это был праздник! Она позволяла себя долго ласкать и, медленно заводясь, в конце была уже неудержима и кричала, рычала и фыркала, как красивое дикое животное с закрытыми уже не от стыда, а от удовольствия глазами. Иногда в постели она обращалась к нему на «вы», вначале его это раздражало, учитывая их разницу в возрасте, но вскоре он привык, относя это к ее слабому самоконтролю. Все в ней было прекрасно – и в одежде, и без одежды. А душа… что душа?! Это чужая душа – потемки, а родная – просто смертельный лабиринт. В ней и с проводником, и с картой, и с компасом пропадешь, живым еще никто не выбрался. А раз так, то и лезть незачем. Зато красивая, зато умная, зато образованная. Все завидуют. Детей, правда, нет, но это впереди. «Так и виллы в Калифорнии тоже нет», – отшучивалась Валерия. И каждая подобная шутка сопровождалась таким пронзительным взглядом, что Эдуарду становилось не по себе. Он мысленно перебрал в голове все активы и решил, что надзирает за коммерсантами недостаточно бдительно. Надо усилить бдительность и контроль!

Глава 58

– Послушай, Игорь, я в шоке. Этот мент Волков волчара еще тот. Объясни ему доходчиво, что он не на колхозном поле колоски топчет, а заблудился и бредет по полю минному.

– Успокойся, Нина, один раз ему уже намекнули. Он плохо понял, теперь объяснят доходчивее, – тихим, ровным голосом пообещал Туман.

– Я не пойму, как в нашем бизнесе, таком продуманном и серьезном, обнаружилась черная дыра?

– Нина, успокойся и не говори аллегориями. Давай конкретно. Мент пришел к тебе, я так думаю, проверить свою бредовую версию. Если бы у него что-то на тебя было, он бы не приходил. Забрали бы туда, бросили бы в обезьянник, а там пара грязных коз и ковырялок за ночь довели бы тебя до буйного помешательства, – улыбаясь, закончил Туман.

– Слушай, Игорь, ты так ярко это описываешь, что я уже начинаю сомневаться в правильности выбранного нами пути, – потупившись, произнесла Нина.

– Расслабься и возьми себя в руки. Его версия – одна из многих. Суть ее, судя по всему, состоит в сомнении: а если вдруг не транзит, а если вдруг изготовление? Тебе нужно аккуратно узнать у других ученых-химиков, не дергали ли их мусора. И если дергали, тогда все в порядке. Значит, ты одна из многих. А если вдруг от тебя прочертят линию ко мне, тогда подозрения мусоров усилятся. Сейчас у них полный кавардак. Обнаружение порошка в поезде явно породило рабочую версию о том, что это транзит. А разговор мусора с тобой – это пробивка, мы же, лохи, на нее клюнули. Ладно бы ушатали мента, а то так, попугали и подтвердили его версию. Вот с этим нужно что-то решать.

– Хорошо, Туман. Я узнаю, кого еще опрашивали и о чем. А что будешь делать ты? – спросила Нина.

– Значит, так… Производство на время свернуть. В лаборатории убрать. Пусть торчки поскучают. Потом злее будут. Да и цены после перерыва можно будет поднять. Если придут с обыском, вызывай Ваньку Врагова, он им мозги вправит, мало не покажется. И ничего не бойся, ты не шавка подзаборная, чтобы тебя ногами пинать. Ты известный ученый, доктор наук, профессор. Так что успокойся и живи своей обычной жизнью. На пару месяцев – перерыв. А за это время я все улажу.

– Туман, я не смогу как раньше. Меня даже не деньги волнуют, а что-то другое.

– Нина, все вернется – и я, и наше дело. Знаешь, как «наше дело» по-итальянски?

– Нет.

– Коза ностра!

Глава 59

Холодный и липкий пот залил все лицо. Господи, это снова тени прошлого. Когда же мое прошлое отпустит меня?!

Туман вспомнил начало лихих 90-х. 17 мая 1992 года его арестовала служба безопасности Украины по подозрению в хищении государственного имущества в особо крупных размерах. Статья 86 прим. – наказание до расстрела. Туман, естественно, никаких показаний не дал и сотрудничать со следствием отказался. Он вскрыл себе вены и объявил голодовку в знак протеста против ментовского беспредела. Он не ответил ни на один вопрос следователя. Не подписал ни одного протокола. Устав бороться с таким поведением, его спецэтапом на самолете отправили в Киев, в центральную тюрьму СБУ. Начальником этой хитрой тюрьмы был полковник Петруня. Он снял голодовку Тумана ровно за пять минут.

Игоря прямо с этапа завели в кабинет начальника тюрьмы, и Петруня приятным, вкрадчивым голосом рассказал Туману, что будет дальше.

– Вот вы, Тумановский, старый диссидент. Вы, наверное, думаете, что тюрьма СБУ – это застенки гестапо?!

– Ну, не vip-корпус «Артека», – ответил Игорь.

– Ошибаетесь. – Петруня добро, по-ленински, прищурился. – Ошибаетесь! Дело ваше ведет генпрокуратура. Подельник ваш – генерал, замминистра обороны по строительству и расквартированию войск. Соответственно и содержаться вы должны в хороших условиях. Поймите, Тумановский, я вам не друг, но и не враг. Я просто консьерж, моя задача не помогать следователю бороться с вами, а создавать вам нормальные условия для жизни. Я должен следить за тем, чтобы у вас были чистая постель, хорошее питание и не было никаких причин для недовольства режимом содержания. Я не веду оперативную работу. У моих сотрудников нет даже спецсредств. Я получил на складе дубинки, «черемуху», пластиковые щиты и каски с бронежилетами и, сбросив все это в одну комнату, закрыл на замок. Мы воздействуем на наших сидельцев словом. Мне смешно, когда люди, прибывшие сюда впервые, напряженно ждут, когда же наконец начнутся пытки. Такими были Стус, Хмара, Черновил, Лукьяненко и Параджанов. Не начнутся! Мы следователям даже кричать на подследственных не разрешаем. Впрочем, у вас будет время убедиться в правдивости моих слов. Вот вы говорите, что невиновны. Хорошо! Наймите хорошего адвоката и боритесь. Докажите, что вы невиновны. Но для борьбы нужны силы. Так о какой голодовке может идти речь?! Вам, наоборот, необходимо хорошо питаться, и здесь я ваш союзник. Я никогда не придираюсь к весу продуктовой передачи. Я помогу вам со свиданием. Хотите услышать родных? Это нарушение, но я не изверг. Я лучше получу выговор, чем увижу боль на вашем лице. Я даю вам слово, что все написанные вами жалобы в тот же день будут на столе у генпрокурора. Ну так что, будем дружить и вместе добиваться справедливости или воевать и множить свои печали?! – Незаметно, как Святослав Рихтер, он заиграл пальцами на клавиатуре селектора. – Сколько уже голодаете?

– Десять суток, – ответил Туман.

– Клава, приготовьте нам с Игорем Вениаминовичем завтрак. Мне – как всегда, а ему куриный бульон и воздушный омлет. Я думаю, это будет нетяжело для желудка.

И, не дав Туману даже опомниться, подвинул к нему телефон.

– Звоните. Только прошу вас, ни слова о деле, только о личном. Вы же меня не подведете?!

– Нет! – радостно ответил Туман. Он уже месяц не слышал родных голосов. Пока Игорь разговаривал с домом, подозрительно быстро принесли заказ. От запаха бульона Игорь чуть было не упал со стула.

– Сейчас мы прервемся на завтрак, а потом позвоните еще раз, – сказал, забирая трубку, Петруня.

Туман взял ложку и начал есть. Он ел жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса, и думал, что диссидентство и инакомыслие дожили до наших дней только благодаря фанатикам и конъюнктурщикам типа Омельченко. Если бы было поменьше Омельченок и побольше Петрунь, не было бы ни диссидентов, ни инакомыслящих.

Петруня врал, оперативная работа шла полным ходом. Жучки и видеокамеры были везде: в камере, коридоре, прогулочном дворике и даже в бане. В следственных кабинетах стояли жучки. И отвечал за оперативную работу заместитель Петруни, майор Лупич.

Изоляция, казалось, была в СИЗО СБУ полной. Даже коренные киевляне не знали, что в центре города, на улице Владимирской, находится тюрьма СБУ.

Петруня посадил Тумановского в камеру к Игорю Ткаченко. Тезка Тумана, известный в Киеве рэкетир по кличке Череп, недавно был этапирован из Будапешта, где он расстрелял из автоматов «Узи» одну большую дискотеку. Никого, к счастью, не убил, но многих ранил.

Череп был интересным человеком в плане общения. В первый день он наблюдал за Туманом, но потом в результате общения нашлись знакомые, и отношения потеплели. В это время в Испании проходила летняя Олимпиада, жена Игоря Ирина Ткаченко в составе сборной играла там в баскетбол. Телевизоры режимом содержания тогда не предусматривались. Но Туман, будучи опытным арестантом, научил Черепа, как обойти запрет.

Они вызвали Петруню и попросили в виде исключения разрешить им телевизор. На квитанции у Тумана в СИЗО находился принадлежащий ему телевизор. Петруня вначале отказал, сославшись на инструкцию, на что наученный Туманом Череп пригрозил голодовкой и вскрытием. Петруня, глянув на Тумана, укоризненно покачал головой и со вздохом разрешил в виде исключения. Не каждый день, дескать, чья-то жена защищает честь Родины.

Это событие их особенно сдружило. Но и Туман кое-чему научился у Черепа.

Один раз Череп пришел от своего адвоката грустный и озабоченный. После недолгого молчания он написал (чтобы их не прослушивали, они часто, лежа на кроватях, переписывались) Туману, что его правая рука по кличке Борода избил его отца и отобрал у того «мазду». «Это потому он так оборзел, что я в тюрьме», – писал Череп. «Успокойся, – писал в ответ Туман. – Если ты будешь психовать, ничего не изменится. Отсюда ты все равно ничего сделать не сможешь». – «Ты думаешь?!» – Череп как-то странно посмотрел на Тумана.

Возможно, это совпадение, возможно, перст судьбы, но через несколько дней по всем новостям передали, что под мостом Патона нашли голову преступного авторитета по прозвищу Борода…

Общение с Черепом много дало Туману. Они играли на отжимание, и Череп отжимался по двести пятьдесят раз одновременно. Туман, как опытный человек, знал, что Черепу в этот раз удастся соскочить, и предупреждал его:

– Смотри, Игорь, когда выйдешь, беспределом не занимайся. Умей прощать.

– Что ты! – успокаивал его Череп. – Я вместе с Иркой займусь профессиональным баскетболом.

И почти не обманул.

Почему почти? Да потому что, выйдя на волю, кинулся в разборки. Загорелись коммерческие киоски на Крещатике.

Через некоторое время, когда следствие закончилось, Тумана перевели в Лукьяновскую тюрьму, и к нему в камеру заехал царский грев. В огромном мешке с деликатесами (от гусиного паштета до красной икры) была и ксива от Черепа. «Привет, братуха. Сбылись твои прогнозы. Меня крепят за рэкет, но я ни в чем не виноват. Посылаю тебе немного хавчика, ведь ты же не местный. Постараюсь доболтаться, чтобы тебя перевели в мою хату. Отпиши, как твои дела и какие у тебя проблемы. Соскучился по общению и по нашим играм. На этом ограничусь. Жму лапу. Череп».

Но это было потом, а сейчас они добились разрешения на телевизор и с радостью смотрели, как жена Игоря добывала золото для страны. Мистика…

За стенкой в соседней камере сидел очень известный в Киеве человек – Борис Савлохов, один из его младших братьев сидел этажом ниже, и только третий брат был на свободе. С Борисом Туман общался вечерами через решетку. И пару раз во время купания в бане. Он угощал Бориса коньяком и баночным пивом. У Тумана вскоре появилась возможность приобретать алкоголь и американские сигареты. Потом к Туману подсадили полковника милиции, которого забрали прямо с работы, он даже не успел переодеться. Он так и ходил в форме, но без погон. Полковник был преподавателем в школе милиции и сел за взятки. Хотя Туман сразу понял, что это интриги. У полковника был оборотистый приятель, который приезжал к нему на службу, усаживал его возле себя в машину и перевозил разные грузы. Если на посту ГАИ или где-нибудь в дороге их останавливали сотрудники милиции, он говорил полковнику: «Паша, отмажь, покажи корочки, я так опаздываю». Паша, облаченный в форму, доставал удостоверение, и их без досмотра и проверки всегда пропускали. За эти поездки он подарил Пашиной жене на день рождения шубу, а Паше, тоже на день рождения, – золотые часы. Потом он куда-то исчез, а Пашу арестовали прямо на работе. Прелесть ситуации состояла в том, что приятеля взяли в другом городе за убийство. Опера с ним серьезно поработали, и он то ли за «боюсь», то ли за «сало» сдал их делишки с потрохами. Все бы ничего, но жена Паши и сын отказались от отца и мужа-оборотня в день его ареста. Жена преподавала в той же школе, а сын был курсантом школы милиции. Поэтому они не принесли ему даже смены белья и продуктовой передачи. Два месяца, набрав в рот говна и стиснув зубы, несчастный полковник сидел и ждал справедливости. Туман, выслушав эту историю, сначала отрезал колбасы и сала и еле успел отдернуть руку, так как они исчезли во рту у полковника. А потом достал бумагу и ручку и продиктовал полковнику первую жалобу на имя Генерального прокурора Виктора Шишкина.

– Ты почему сам не пишешь? – спросил он у несчастного узника.

– А зачем? Там разберутся. Ведь я же не виноват.

Туман улыбнулся такой простоте и спросил, что он преподавал.

– Историю КПСС, а потом просто историю.

– Лучше бы ты кодекс учил, чем даты съездов партии.

После третьей жалобы пришел заместитель Генерального прокурора, и полковника освободили. Уходя на свободу, он плакал и обещал греть Тумана, как благодетеля и отца родного. Не передал даже коробки спичек. Ментам веры нет!!!

Скуки ради, приняв передачу из дома и сверив полученное с прилагаемым списком, Туман вызвал ДПНСИ, старшего лейтенанта, и попросил перевесить колбасу, так как, по его мнению, она «похудела» граммов на триста. Если бы старлей объяснил по-человечески, что у него праздник и они выпили и закусили, Туман бы понял и промолчал, но старлей относился к зекам как к быдлу, и Туман засадил гендель. Кипиш прекратил вызванный из дома Петруня. Колбасу взвесили, и коррупция составила двести граммов. На другой день офицера уволили за нарушение присяги или за измену Родине. Не важно, главное, что уволили. Прочитав, что по рациону ему ежедневно положено сто граммов мяса, Туман спросил у противной поварихи-прапорщицы, а где его сто граммов. Если бы та не нахамила и спокойно объяснила, что у нее, кроме Тумана, есть еще и хозобслуга, и прапорщики войскового наряда, Туман бы простил. Неделю он ловил в чистом СИЗО таракана и еле на бане поймал.

Дождавшись смены скандальной поварихи, он, принимая из кормушки миску с баландой, незаметно уронил туда прусачка. Тот все это время жил в спичечном коробке и, хоть похудел и спал с лица, был еще довольно бодр и весел.

Приняв миску и не дав прапору закрыть кормушку, Игорь заорал, что его специально хотят отравить. Сегодня прусак, а завтра дуста насыплют, короче, отказался от приема пищи, объявив голодовку. Прибежавшему на крики полковнику Петруне он объяснил в присутствии поварихи, что на вопрос, где его законные сто граммов мяса, она ответила, что он дурак и что ей надо куда-то девать жир и жилы. Кроме того, с ее слов он узнал, что за счет несчастных сидельцев здесь кормятся сироты из хозобслуги и войскового наряда. «Неужели ментов не кормят дома, что они объедают несчастных зеков? – задал риторический вопрос Туман. – А антисанитария? На прошлой смене… посмотрите, посмотрите, она и сейчас без платка или колпака… я чуть не подавился ее волосом. А сегодня на десерт мне подали прусака, фаршированного макаронами. Это значит, что специально для меня в СИЗО готовят фирменное блюдо “макароны по-скотски”?! Так убейте меня током. Это гораздо гуманнее, чем отравление!»

Несчастную повариху выгнали прямо со смены. Обед за нее раздавали прапора, с уважением и страхом глядя на Тумана, который уволил уже второго сотрудника за месяц! А следующая повариха сто граммов мяса топила Туману в борще и еще сто граммов закапывала в картофельном пюре. И до самого последнего дня Туман получал двести граммов отборного мяса, лишь бы не вонял. А он не вонял, он развлекался. Даже Лупичу, с которым поссорился, сумел отомстить. Как-то адвокат принес Туману рисунок ребенка. Туман посмотрел и вернул адвокату со словами: «Это тебе на ответственное хранение». Из-за жучков они никогда не разговаривали. Адвокат, приходя, говорил «здравствуй», а затем, уходя через три часа, – «до свидания». В этот промежуток они переписывались и сжигали листы, поэтому фраза Тумана заинтересовала Лупича. После свидания он затащил Тумана в отдельную камеру и, раздев догола, прощупал каждый шов, заглянул в каждую дырку. А адвоката бедного продержал до поздней ночи. Тот не давал себя обыскивать, а санкцию нужно было брать у Генерального прокурора. Наконец первый заместитель прокурора Гайсинский Ю. А. санкционировал обыск. Адвоката обыскали, но безрезультатно. Ничего не нашли. Утром адвокат был на приеме у того же Гайсинского, и тот в телефонном режиме объяснил Петруне, что почем. Лупич за ретивость и тупость получил выговор и долго был посмешищем для всего СИЗО. А фраза Тумана «возьми на ответственное хранение» стала хрестоматийной.

Даже убывая из СИЗО СБУ на Лукьяновку, Туман умудрился отличиться. Странными, неисповедимыми путями в день этапа в камеру Тумана попала бутылка коньяка и фирменное баночное пиво. Непьющий, в общем-то, Туман надрался, как зюзя, и упал на руки Лупичу, когда тот пришел сопровождать его на этап. Увидев пьяного в дым – простите за каламбур – Тумана, обезумевший Лупич чуть не потерял сознание. Он потащил Тумана в душ и по дороге со злости ударил его в живот. В отместку Туман изловчился и обблевал майору китель. Лупич бросил Тумана в душе, открыл холодную воду в наказание. Но облегчивший желудок Игорь лег на пол под холодным душем и спокойно заснул. Увидев это, Лупич в сердцах плюнул, понял, что Ленин ошибся, утверждая, что преступный мир сам себя уничтожит. А поняв это, успокоился и приказал отнести не идущего ногами Тумана в карцер. Проспав ночь в карцере, Туман утром бодрый, сытно покормленный, со всеми своими вещами и телевизором убыл из СИЗО СБУ в Лукьяновский СИЗО. Где и дождался суда.

Дело Тумана вела Генеральная прокуратура. Надзирала за законностью Генеральная прокуратура. Обвинение в суде поддерживала тоже Генеральная прокуратура.

И жалобы сама на себя принимала Генеральная прокуратура. Так что справедливость была круговая. А судил Тумана по первой инстанции Верховный суд. Приговор Верховного суда вступал в силу с момента оглашения и обжалованию не подлежал. Так что генерал со своими девятью годами уехал в Полтаву заведовать баней, а Туман со своими четырьмя строгого режима уехал в Харьков, где его гостеприимно ждал военный трибунал.

Кто-то очень сильный и люто ненавидящий Тумана бдительно следил, чтобы, не дай бог, он не вышел на свободу. Уже не Генеральная прокуратура, а военная обнаружила факты хищения стройматериалов на военных складах. Туман неоднократно бывал там, так как его мать до пенсии работала в этой части оператором ГСМ. И Игорь заправлял там свою машину. Ну а раз бывал, значит, вывозил дефицитные стройматериалы. Нельзя по прошествии многих лет сказать, что Туман был ангелом. Он, естественно, сделал ремонт в своей квартире и построил на окружной дороге охотничий домик с башнями и бойницами в стиле средневековых крепостей.

Но масштабы хищений, приписываемые ему, были несоизмеримы с теми детскими шалостями, которые он мог себе позволить. Однако задача военного трибунала состояла в том, чтобы раздуть криминал до небес и дать Туману и его подельникам как можно больше сроков. А чего стесняться? Своим приговором Верховный суд уже заранее давал трибуналу карт-бланш. Кроме хищений, так, на всякий случай, в деле был еще целый букет дурно пахнущих статей. Была даже статья за хулиганство. Когда один пьяный харьковский журналюга с фамилией легендарного красного комдива по телефону нахамил Игорю, последний сел в машину и приехал к наглецу, чтобы преподать ему урок хороших манер. Но смелый по телефону желтоперик не открыл ему дверь. Тогда Игорь спустился в машину, взял из багажника маленькую баночку автомобильной краски и на всю дверь рыцаря пера и диктофона написал слово из трех букв, обычно украшающее те заборы, за которыми, как правило, лежат дрова. И это слово было не «мир». Хотя где-то в глубине души Игорь был пацифистом.

Следователям, ведущим его дело, так хотелось привязать к Игорю этот не красящий его эпизод, что они попросили его пройти почерковедческую экспертизу. Игорь согласился только потому, что ему на трех листах пришлось написать название китайских прогрессивных комсомольско-молодежных организаций «хунвэйбины». Но надписи на дверях и на заборах значительно отличались от надписей в протоколах, и ни один эксперт с уверенностью не смог сказать, кто автор этой ХУЛИганской надПИСИ. Сроки поджимали, и дело, шитое белоснежными нитками, передали в трибунал. И просчитались. За грозным словом «трибунал» оказались такие же военные, с такими же звездами на погонах, что и те, которых судили.

Председательствующий Иван Иванович Юрьев, мужик умный и справедливый, сказал: «Мне насрать на телефонное право! Я, кроме уголовного, другого не изучал. Будем разбираться. Виноваты – посажу. Невиновны – отпущу». И он вдумчиво и скрупулезно провел весь процесс. Туман на протяжении всего суда доказывал свою невиновность, и не так, как мусора, идущие путем фальсификаций и лжесвидетелей. Он приводил факты, доказывая свое алиби. Его свидетели не путались, а были последовательны и правдивы. Дело разваливалось на глазах. Игорь чувствовал, что судья готов ему поверить, судье нужно хоть одно доказательство, что Игорь порядочный человек. И Туман придумал, как доказать судье свою порядочность.

За несколько месяцев, пока Игоря из тюрьмы возили на трибунал, он, естественно, разложил конвой, и все конвоиры были на его стороне. В конце коридора, где проходил суд, была большая комната для курения, а в ней – несколько кабинок туалета. Окна, как и положено, были закрыты железными решетками. В те дни, когда судов не было, это помещение свободно посещали сотрудники трибунала и другие присутствующие там лица. В один из дней суда Игорь попросил своего брата Гену кое-что для него сделать. Гена за пару дней справился с заданием, и Игорю оставалось ждать удобного случая. Через несколько дней в курилку зашел Иван Иванович. Игорь дождался, пока он выйдет из туалета, сказал, что хочет сообщить ему нечто важное, но наедине.

– Нет ничего такого, Тумановский, чего нельзя было бы сказать при всех, – сурово заметил судья.

– Неужели вы думаете, что я позволил бы себе шутить с человеком, в руках которого находится моя судьба? Поверьте, это серьезно. Пусть конвой одну минуту постоит за дверями.

– Наденьте на него наручники и выйдите за дверь, – сказал судья, обращаясь к начальнику конвоя.

На Игоря надели браслеты, и он остался один на один с судьей. Чуть помедлив, Игорь открыл кабинку у окна, из которой только что вышел судья, и неловко, закованными в браслеты руками достал из-за бачка кусок ножовки. После этого он показал судье отпиленную решетку и, отодвинув ее, произнес:

– Посмотрите, сегодня я мог бы убежать. Мои друзья побеспокоились. Но мне не надо бежать! Я невиновен. Это мой единственный шанс. Вы видите из материалов дела, что я не бедный человек. Я бы сейчас ушел и спокойно выехал из этой страны. Но я не виноват. Разберитесь. Только не наказывайте конвой, они не виноваты.

– Разберусь! – скрипнув зубами, воскликнул Иван Иванович. – Разберусь!

С этого момента и до конца суда Игорь знал: все будет по справедливости. А это победа!

Глава 60

«Все будет хорошо». Господи, как Игорь ненавидел эту фразу! Откуда человек мог знать, как все будет?! Только Бог знает, хорошо будет или не очень.

– Вася, постарайся все сделать так, как я сказал.

«А хорошо будет или плохо, мы увидим потом. Либо мы поплывем кверху брюхом, либо менты – мимо нас. Время покажет. Только врачи и учителя имеют право на эту фразу. Лишь им, мудрым и справедливым, дано знать, выживет человек или нет. Вырастет он уродом или человеком», – думал Туман, отправляя Васю на задание.

– Он живет один, встречается с женой прокурора. Девка работает адвокатом, еще не проиграла ни одного дела. Но говорят, что работает не только причинным местом, но и головой. Хитрая и коварная змея, раз закрутила мента и прокурора в один узел. Я поездил за ней немного и вычислил график их свиданий. Она по понедельникам, средам и пятницам ходит в фитнес-клуб. Она действительно туда ходит, но занимается индивидуально полчаса – сорок минут. Потом прыгает в тачку, едет к менту и там продолжает борьбу с целлюлитом на очень эффективном тренажере. Потом уставшая, но счастливая возвращается домой.

– Вася, завали мусора, но сделай это изящно. Не так, как ты обычно это делаешь. Чтобы было похоже на ограбление. Или на месть тех пацанов, приятель которых за сто долларов потерял ногу. Лучше всего будет, если ты ему тоже прострелишь ногу. А еще лучше два раза. Чтобы было видно, что стреляет дилетант. Первый раз промажет и пробьет шкуру, а со второго раза пробьет колено. Ну, это пожелание, а там как сложится.

– Не ерзай, командир, все будет, как «за речкой», – с молитвой и свечкой.

– За базаром следи, Бифштекс. Какой я тебе командир? Ты еще бригадиром или завхозом меня назови. У меня есть имя и погремуха.

– Успокойся, Туман. Я не со зла. Так, вырвалось. А окопное братство, оно ничем не хуже арестантского. Там тоже экстрим и смерть. Значит, сколько бы говна мы с тобой ни сожрали, а за базаром все равно паси?

– Ладно, Вася, не злись. Сам не знаю, что на меня нашло. Нервы, блин, комками, ни к черту. Нам всем отдохнуть надо. Вот зачистишь мусора, я тебе такой отдых устрою! А пока побоку лирику. Удачи тебе, мой камуфляжный брат.

– И тебе не хворать, милюстиновый мой!

Глава 61

Припарковав свою машину так, чтобы была видна машина мента, Вася достал заранее припасенные бутерброды и приготовился ждать. Бутерброды были вкусными, кофе из термоса горячим, и Вася с нежностью подумал о Васе. Они познакомились на концерте, посвященном очередной годовщине вывода советских войск из Афгана. Она была с подругой. Подруга, естественно, страшненькая, и Вася сразу переключился на стройную брюнетку. Они стояли в очереди в буфете впереди него и о чем-то озабоченно шептались. Может быть, он и не обратил бы на нее никакого внимания, но подруга назвала ее Васей. Это насторожило Василия, и он стал пристально рассматривать свою тезку.

Уже на первом году службы из письма больной матери Вася узнал, что, во-первых, она его вряд ли дождется, а во-вторых, девушка, с которой он встречался до армии и которая вот уже несколько месяцев ему не пишет, вышла замуж за «нового русского». Вася, тяжело пережив этот первый в жизни удар по оскорбленному самолюбию и мужскому достоинству, с тех пор в основном пользовался услугами вечерних и ночных бабочек. После ранения и госпиталя он побывал дома, сходил на могилу матери, пустил квартирантов в пустую квартиру и дал себе слово по возможности быстро зарезать «нового русского», изломавшего его личную жизнь.

Но он вернулся после армии героем, целым и обозленным, и мысленно поблагодарил того, кто женился на его бывшей девушке. Дело в том, что после родов она так отъелась, что стала жирной до неприличия. К тому же у ее мужа-коммерсанта дела не заладились и они оба подсели на стакан. Ребенка забрали бабушка с дедушкой, а молодая пара уверенно и целеустремленно спивалась. Как-то даже странно и нелепо смотрелся потрепанный малиновый пиджак среди замызганных курток и ветровок таких же не вписавшихся в реалии дикого рынка бывших мужчин. Глядя сегодня на эту жирную и вечно пьяную, с потухшим взглядом, бывшую любимую, Вася был благодарен своему более удачливому в любви сопернику за то, что сия чаша дешевого портвейна его миновала. И тогда, в театральном буфете, когда у девчонок не хватило денег рассчитаться за взятые вкусности, Вася не стал дожидаться, пока буфетчик индифферентно скажет: «…надкус на ем сделан и пальцем смято». Вспомнив о как-то по радио услышанном рассказе Зощенко о пролетарии при власти на свидании, он молча достал недостающую сумму и положил на буфетную стойку. Девушки запротестовали, но буфетчик молча забрал деньги и голосом Левитана на отдыхе произнес: «Следующий».

Девчонки забрали свои продтрофеи и быстро заняли круглый столик. Когда Вася взял свой коньяк и бутерброды, проблемы, где со всем этим пристроиться, у него не было.

– Вы должны оставить свои координаты, и мы обязательно вышлем вам эти двадцать пять рублей, – строго глядя через очки на своего спасителя, говорила страшненькая.

Вася залпом выпил коньяк и сказал, что никаких денег ему не надо, а вот познакомиться он был бы рад.

– Лида, – тут же представилась Неджоконда.

– Василиса, – почему-то покраснев, сказала Мона Лиза.

– Тезка. Я Василий, – весело ответил Вася, и все почему-то рассмеялись.

После концерта Вася провожал девчонок домой. Они были не местные и жили на квартире у бабушки в рабочем районе города, названном в честь некогда прославленного гиганта машиностроения, от которого ныне остались лишь развалины, воспоминания о былом индустриальном величии да двух– и трехэтажные бараки, где жили и спивались бывшие хозяева жизни – рабочие. Возле подъезда была беседка, там играли на гитаре и мутной, давно вышедшей из берегов рекой лились горячительные напитки.

– Ну вот, – в сердцах сплюнул Вася, – сейчас будет возможность сверкнуть своим мужским началом.

– Это гораздо лучше, чем концом, – на ухо подруге прошептала язвительная Вася.

Обе рассмеялись и, быстро попрощавшись, юркнули в темный подъезд. Как только девчонки ушли, гитара умолкла и из беседки раздалось сакраментальное: «Слышь, ты!» У Васи не было настроения вытирать сопли неповзрослевшим пионерам красным от крови галстуком, и он сделал вид, что это не ему…

– Ты че, в уши долбишься?! Так мы тебе сейчас их прочистим.

Трое здоровых бычков вразвалочку вышли из беседки, перегородив Василию дорогу. Ситуация осложнялась тем, что из-за девчонок Вася не мог решить ее радикально. А драться одному против троих ему не хотелось.

– Какие проблемы, пацаны?! Я, по-моему, никого из вас не обидел.

– На обиженных, черт, закатай вату, воду возят. Где ты здесь обиженных видишь? – На пальцах, сжимающих биту, Вася заметил наколотые перстни, один из которых означал «путь через малолетку». Переговоры на этом этапе зашли в тупик, и нужно было срочно принимать решение.

– Вам что, черти, рогов и копыт не жалко?! Тогда вперед! – сказал Вася и прицельно плюнул малолетке в глаз.

Все на секунду растерялись от такой дерзости, и Вася этим воспользовался на все сто. Резким ударом в пах он поставил малолетку на колени. Двое других бросились вперед не разбирая дороги. Вася бросился им навстречу и головой ударил в лицо самого здорового. Что-то громко хрустнуло, и Вася понял, что в этом бою на чужой территории он победил. Третий задом пятился к беседке, и вдруг расслабившийся было Вася пропустил удар деревянным ящиком сзади по голове. Это был подкравшийся четвертый. Вася развернулся, хотя от удара в голове звенело, а в глазах появились разноцветные точки, и получил удар кулаком в лицо. Этот удар, как ни странно, прояснил сознание, и Вася понял, что надо что-то делать, иначе будет плохо. Вася кинулся на невысокого, но крепкого бычка и, повалив его на землю, схватил за горло. Лицо бычка посинело, и он захрипел.

– Брось, Вася! Брось, задушишь! – закричала неизвестно откуда появившаяся Василиса и схватила его за руку.

Вася с сожалением разжал пальцы и встал с зашедшегося в диком кашле бычка. Из разбитой головы текла кровь. Вид Куликова поля был приятно ужасным. Трое тяжело раненных парней пытались прийти в себя и вернуться из того болезненного далека, куда их отправил Вася по их же собственной вине.

Получивший в пах малолетка оказался самым хитрым. Он давно, незаметно поприседав, пришел в себя, но сделал вид, будто еще не очухался. Сидя на корточках, он стонал и кривил рожу так, словно подорвался на фугасе. Хуже было парню, которому Вася головой сломал нос. Он был в сознании, но кровь текла рекой, и ее никак не удавалось остановить. Как всегда, вовремя приехала милиция. Как только взвыла сирена, все участники драки исчезли в темноте рабочего района, а Вася, весь в крови, остался с Василисой. Старший наряда, с уважением глянув на две Красных Звезды и нашивки о ранениях, посадил Васю в машину и отвез в больницу. Василиса поехала с ними. Больше они не расставались.

Василиса любила своего героя. Она полностью растворилась в нем. Страшно переживала, что досталась Васе не девственницей. Не сберегла себя для любимого. Вася в душе смеялся над ее сельскими предрассудками. В постели она тоже страшно стеснялась, и это первое время даже раздражало Васю, привыкшего к деловому бесстыдству проституток. Но, женским чутьем вовремя уловив этот тонкий момент, Василиса себя переборола и стала бесстыжей и развратной, как и те, с которыми Вася по большей части всегда имел дело. Вася не был верным мужем. К тому же они не были официально зарегистрированы. Он иногда возвращался к привычной высокооплачиваемой любви. И странное дело, Василиса не подавала виду, но всегда безошибочно определяла, когда он «оступился» на стороне, и набрасывалась на него, как коршун на полевку. Васе было стыдно за свое поведение, и не было сил на борьбу, а Василиса зверела и требовала любви. В конце концов она так распалялась сама и так заводила Васю, что он сдавался и летел в пропасть. На другой день после таких полетов он был разбит, разобран и в прямом, и в переносном смысле, не годен ни к строевой, ни к боевой, ни к политической подготовке. Признаться Туману, что он не в форме, Вася не мог и потому страшно переживал за результаты полученного задания. Страшно хотелось спать, и Вася, изо всех сил боровшийся со сном, злостью и ненавистью к самому себе, а также к древнейшей профессии, в сотый раз давал себе слово Василисе не изменять. Спалиться он не боялся, так как был на свежеугнанной машине, которую собирался бросить сразу же после исполнения. Но все тело ломило от сладкой истомы, и глаза закрывались.

Мент появился, когда уже сильно стемнело. Он шел к своей машине, с кем-то разговаривая по телефону, и, судя по счастливой улыбке на покрытом трехдневной щетиной лице, то была прокурорша. Если бы Вася был в форме, он бы заметил, как за ним так же внимательно, как и он, наблюдает из своей машины один весьма любопытный молодой человек. Но Вася был не в форме. Он очень устал после ночных бессонных оргий, и единственным его желанием было поскорее разрядить обойму в этого счастливого козла и лечь спать!

* * *

Одним из самых ярких воспоминаний той странной войны был для Васи не побег из кишлака от бандитов генерала Дустума, а бой под Кабулом, где его, раненного навылет в бедро и потерявшего много крови, вынес на себе непонятно откуда взявшийся полковник спецназа. Этот полковник с группой отборных головорезов был прикомандирован к их части для выполнения каких-то сверхсекретных заданий. Поговаривали, будто он был одним из тех, кто то ли с «Альфой», то ли с «Вымпелом» штурмовал дворец Амина. Болтали, что если бы не этот полковник, то у Амина были бы все шансы еще раз крикнуть «Аллах акбар!». Ходили слухи, что весь архив Амина и коллекцию его уникальных драгоценностей этот молчаливый полкан вывез в неизвестном направлении и что на нем больше крови, чем на центральной станции ее переливания. За глаза его называли «главным донором ограниченной группы войск». Звали полковника Мезенцев Константин Алексеевич. Но настоящее его имя, как и всю информацию о нем, Вася узнал значительно позже. А пока он был благодарен этому ГРУшнику за то, что тот вынес его из-под минометного обстрела.

– Да у меня выхода не было, – говорил полковник, отмахиваясь в госпитале от Васиных благодарностей. – Из всех раненых ты был самым здоровым, и я взвалил тебя на спину, чтобы, прикрываясь тобой, выползти из той мясорубки, – загадочно улыбаясь, страшно шутил полковник.

А может быть, не шутил?! А может быть, не пропали архив и камни Амина? А может быть, из-за них, а не из-за политики лишился жизни красный диктатор?! Все возможно! И чем больше и веселее улыбался полковник, тем страшнее и угрюмее становилось на душе…

Глава 62

Андрей прогрел двигатель и плавно тронулся с места. Выезжая на главную дорогу, он чуть не попал в аварию, так как не пропустил машину. Слава богу, тот, второй водитель, вовремя затормозил и резко крутанул руль влево, увернулся от удара. Андрей, извинившись перед Лерой, тут же отключил телефон и, приложив руки к груди, склонил в извинении голову. Ему повезло, что это были не автокидалы, иначе бы пришлось разбираться. В душе играли свирели. Прокурор снова в командировке, и Лера ночует «у родителей». Нужно было заехать в супермаркет и купить все необходимое для «родительской» заботы о любимой. Все влюбленные слепы и глухи. Они ничего, кроме друг друга, не видят и не слышат. Андрей не заметил, что за ним по пятам следует неприметный, но быстрый «жигуленок» с тонированными стеклами. Остановившись у ярких витрин магазина, Андрей пересчитал наличность и с ужасом убедился, что не пополнил ее запасы. К счастью, он вдруг увидел в магазине шофера, который возил Намучеряна, – значит, и Георгий Владимирович где-то рядом.

Андрей притаился в засаде и стал ждать. Очень скоро из служебного помещения, дабы не попадаться на глаза посторонним, вышел Намучерян, а за ним выкатился толстый хозяин магазина, представитель солнечной восточной национальности.

– Жора, я тебя вижу, ты стратил.

Усилием воли растянув губы в приветливой улыбке, Жора Намучерян спросил у Андрея:

– А ты что здесь делаешь?!

– То же, что и ты. Слежу за соблюдением законности и порядка. Только вот сумок таких тяжелых мне пока еще никто не набил. Видно, я не так бдительно, как ты, проверки устраиваю! Кстати, Жора, это плановая проверка или, так сказать, сверхплановая?

В воздухе повисла напряженная тишина, и на славную троицу уже стали оглядываться.

Первым в себя пришел директор.

– Что ж вы, Георгий Владимирович, не сказали, что проверяете вдвоем. Вы идите, несите «документы» в машину, а мы с товарищем капитаном пойдем в мой кабинет и продолжим проверку.

Намучерян, даже не попрощавшись, поволок сумки в машину, а Андрей, веселый и счастливый, вышел из магазина через несколько минут с двумя пакетами свежей деликатесной «документации».

Уложив их в багажник, Андрей сел в машину и поехал домой, при этом, как всегда в таких случаях, напевая «Наша служба и опасна, и трудна». Темень во дворе была ужасная. Припарковав машину недалеко от подъезда, Андрей достал пакеты и, осторожно обходя лужи, направился к дому.

Бифштекс накрутил глушитель на ствол, натянул шапочку на лицо, выскочил из машины и, быстро спрятав пистолет за спину, двинулся вслед за Андреем. Когда до цели оставалось всего пару шагов, сзади раздался громкий крик: «Стоять, милиция! Оружие на землю!»

Услышав то, чего он услышать никак не ожидал, Вася упал на землю и уже в падении, перевернувшись на бок, выстрелил на звук. Рядом посыпались стекла загудевшего сигнализацией автомобиля. Вслед за этим тишину двора разорвал в клочья выстрел из пистолета. Дальше ждать было нечего. Ползком, прячась за припаркованными машинами, а потом и бегом Вася покинул место происшествия. К сожалению, не преступления, а действительно происшествия, так как преступить закон Васе не дал кто-то третий, невидимый, все это время находившийся у него за спиной.

Услышав крики и выстрелы, Андрей бросил пакеты, моментально упал лицом в лужу и, перевернувшись на спину, достал пистолет. Он уже не напевал песню о «нашей службе», а вмиг сгруппировавшись, приготовился к бою.

Для начала нужно было определить, откуда «дует». Но все произошло настолько быстро, что он почти ничего не понял. Вначале где-то рядом просвистела пуля и посыпались автомобильные стекла. Потом раздался пистолетный выстрел, и снова наступила тишина. Осторожно привстав, Андрей выглянул из-за автомобиля. Навстречу ему с пистолетом в одной руке и с открытыми корочками в другой шел высокий, атлетического сложения мужик.

– Расслабься, Волков, я – частный детектив, меня наняли тебя охранять. Нападавший уже скрылся. Тут, правда, осталась его машина, но я не думаю, что нам это что-то даст.

Говоривший, опустив пистолет, приближался. Андрей на всякий случай держал оружие наготове. Он взял протянутые мужиком корочки и, прочитав фамилию, расплылся в улыбке.

– Антон Голицын. Да ты же легенда сыска. Мне про тебя Намучерян все уши прожужжал. Спасибо, брат. – И он обнял Голицына.

Владелец машины, чье лобовое стекло было выбито киллерской пулей, вызвал милицию. Прочитав удостоверения обоих участников происшествия, начальник наряда почему-то отдал Антону честь и спросил:

– Товарищ майор, что здесь произошло?

Антон в двух словах объяснил ситуацию: мол, ожидая девушку в машине, он случайно увидел, как за вышедшим из своего авто Андреем с пистолетом в руке крадется неизвестный мужик. Он выскочил и попытался арестовать зло умышленника. Но тот, увы, скрылся. Они подошли к брошенной им машине, но там, кроме термоса и крошек, ничего не обнаружили. После всех необходимых следственных действий Андрей и Антон отправились в квартиру к Андрею. Разбирая пакеты, Андрей с ужасом увидел, что и бутылка «Хеннесси», и бутылка «Киндзмараули» разбиты, а все банки и свертки плавают в этих славных озерах. В холодильнике стояла початая бутылка водки. Мужики быстро собрали на стол и, разлив водку в стаканы, смачно выпили по сто граммов.

– Ну, рассказывай, – с интересом и уважением глядя на Антона, сказал Андрей.

– А что рассказывать? Имени заказчика я тебе все равно не назову. А так, в двух словах, могу сказать, что нам тебя заказали.

– Как заказали?! – округлив глаза, спросил Андрей.

– Не в том смысле. Понимаешь, у меня с моей женщиной и моим бывшим шефом есть частная детективно-адвокатская контора плюс детектор лжи. Мы все это объединили и стрижем зелень с официальных газонов. И вот неделю назад приходит человек и заказывает твою охрану. И последние пять дней я практически без замены стал твоей тенью. И, как видишь, не напрасно.

Звонок вернул Андрея к действительности и напомнил, что должна прийти Лера. Он, почти пьяный от услышанного, побрел открывать дверь. Лера ворвалась в комнату и с порога, не замечая ошеломленного Андрея, бросилась на шею Антону и начала целовать его лицо, щеки, губы, лоб…

– А вот и заказчик, – смущаясь и безрезультатно пытаясь высвободиться из этого вулкана благодарности, сказал Антон.

Глава 63

– Сбылось проклятие старца! Обосрались! – подытожил Игорь.

– Да не начинай. Не в этот раз, так в следующий, – успокаивал его Бифштекс.

– Да ты, Вася, и впрямь Божий человек. Какой следующий раз?! О чем ты?! Да его менты сейчас так пасти будут, словно он павиан нобелевский из Белого дома. На него подгузники пуленепробиваемые наденут, а на бабу его прокладки с пулепоглощающими крылышками. Ты к нему сейчас на «Шаттле» многоразовом не подлетишь и на козе, на четыре ноги хромой, не подъедешь. У него даже холодильник теперь на пульте вневедомственном стоит. Он, если утром рассолу с бодуна хряпнет, а ментам не перезвонит, сам через три минуты в наручниках окажется. Все! Объявляю всеобщий отбой. Все на дно. Желательно в дальнее зарубежье и в ближнее зазеркалье. То есть с выездом за бугор, под чужими ксивами. На пару месяцев. Чтобы тихо, как на государственных стабилизационных центрах, на кладбищах то есть!

– Понял, Туман, понял. А можно, я с женщиной своей к ней на родину съезжу? Это село дремучее в Западной Украине. На Говерлу за свободой поднимусь, эдельвейсов букет нарву, в колыбах мяса поем, – с мечтательной улыбкой попросил Василий.

– Можно, Вася, только тихо. Только без фейерверка. Твой почерк слишком хорошо знают многие эксперты СНГ. Нам эта слава ни к чему. Нам тишина нужна, Вася, тишина. Пока тебя не будет, я пару-тройку партий встречу и на тупик заскладирую. А ты приедешь и с новыми силами развернешь наш бизнес. Только запомни: если где-то засветишься, либо провались в преисподнюю, откуда ты ко мне пришел, либо останови свое сердце. Любое палево, Вася, за твой счет.

– Не переживай, Туман! Все бу… Тьфу, черт. Кто его знает, как оно будет? Но за меня не волнуйся. Через пару месяцев я вернусь тихо-тихо. Даже ты не услышишь, – усмехнувшись, сказал Вася.

– Я услышу, – без улыбки ответил Туман.

Они обнялись и расстались.

Глава 64

Туман и раньше бывал в Москве. Когда ему было четырнадцать, его мама жила с водителем-дальнобойщиком Петром Мусийко, мужиком добрым и хорошим. У него была своя семья, и он несколько лет так и бегал то туда, то обратно. К Туману относился, как к сыну, часто брал его с собой в командировки. В этот раз привезли в Москву какой-то груз и должны были загрузиться на обратную дорогу. Жили они в гостинице «Турист» на ВДНХ. Один раз вечером шоферы крепко выпили и завалились спать. Номера были без удобств, с общими душем и туалетом в коридоре. Игорь был высоким, носил длинные волосы и выглядел чуть старше своих четырнадцати лет. Еще днем он увидел двух красивых польских студенток, живших рядом. И сейчас, ночью, когда вся гостиница спала, он бродил один по душному коридору в ожидании приключений. И они произошли!

В номере полек был в гостях азербайджанец по имени Азиз. Он удачно торговал в Москве фруктами и сейчас угощал девушек коньяком. Игорь, проходя мимо номера, ждал, чем все это закончится. Один раз он даже лег на пол в коридоре возле дверей и в щель между дверью и полом увидел две кровати и тапочки девушек, стоящие возле них. Только возле Лолыной стояли еще и туфли Азиза, и кровать скрипела неестественно ритмично и часто. Игорь вскочил на ноги и пошел в другой конец коридора. Его трясло. Вдруг дверь номера открылась, и пьяный Азиз, шатаясь, побрел к себе в номер. Через несколько минут вышла Лола и направилась в душ. Возвращаясь, она увидела Игоря, одиноко сидевшего на подоконнике. Они поздоровались, и она скрылась за дверью. Буквально через минуту в прозрачном пеньюаре из номера вышла Ирена. Даже не глянув на Игоря, она пошла в душ. Игорь сидел на подоконнике как загипнотизированный. Время шло, а Ирена не возвращалась. «Может, ей плохо? – подумал Игорь. – Может, она умерла? Может, ей нужна помощь?» И он отважно бросился в душ. Ирена стояла у окна и курила. Игорь остановился напротив и застыл. Она повернулась, ни слова не говоря, приблизилась, взяла его за руки и вместе с ним опустилась на пол. Весь мир полетел в бездонную безумную пропасть, откуда выбираются только затем, чтобы броситься снова. Они катались по холодному кафелю душевой, и счастливее их были только фигуры у фонтана «Дружба народов».

Глава 65

– Мне нужно позвонить, – сказал Антон. – Я человек подневольный. Впрочем, как и все счастливые мужики.

– О, в наш клуб сознательных подкаблучников прибыло, – с улыбкой констатировал Андрей.

– Почему прибыло? Во-первых, и не убывало. Во-вторых, я знаю свое место с тех пор, как узнал, что такое счастье, – ответил Антон.

– Может, ты узнал, что такое любовь? – спросила раскрасневшаяся и счастливая Лера.

– Любовь может быть к «трем апельсинам», любить можно свинячий хрящ, родину и много-много других вкусных и полезных вещей. А счастливым можно быть только с одной-единственной любимой женщиной.

– Отсюда вывод: счастье – это когда ты любишь и любим. Это когда ты ждешь и тебя ждут. Это когда ты наконец дожидаешься. Это когда ты понимаешь и тебя понимают. Это когда у вас «одно молчанье на двоих».

– Извините, но оно у вас закончилось. – И Антон сказал в трубку: – Лена, у меня на сегодня все. Приезжай. – И он продиктовал адрес Андрея.

Пока Лена ехала, Лера рассказала Андрею, что опасалась не столько за его жизнь, сколько за свою любовь. Она пришла в агентство к ребятам и наняла («Кстати, ты мне должен, опер») Антона, чтобы тот пару недель охранял Андрея. И, судя по всему, этим спасла не столько его жизнь, сколько свою любовь.

Космос – это когда высоко-высоко!

Космос – это когда невесомость!

Космос – это когда ты звезда и вокруг одни звезды!

Космос – это когда каждый день новые миры, новые планеты, новые галактики!

Космос – это то, к чему с детства должен стремиться каждый, у кого за спиной крылья, а не хвост!

Так вот, Андрей сейчас чувствовал себя космонавтом № 1. Раньше это состояние появлялось в начале и во время, а потом и после того. Но после перекура быстро исчезало. А теперь, опять же благодаря Лере, он в космосе. Он самый яркий, самый счастливый, самый невесомый. Он живой!

Господи! Ты так близко!

Глава 66

В переменчивых осенних сумерках все было призрачным и неопределенным. Когда на улице сумерки, а на душе тяжесть, займи, умри, но выпей. Философ-созерцатель труболет Дмитрий Геннадиевич Генкин, которого одни называли Дима-Гена за имя и отчество, а другие Диоген за то, что он жил в большой бочке, сидел на ящике у своего убогого жилища и рассуждал о вечном. Иерихонские трубы его желания горели страшным и ярким пламенем. Выпить хотелось так, что все другие желания казались жалкими и ничтожными. Вспомнилось, как Виктор Викторович из «Белой гвардии», с удивлением глядя на непьющего Лариосика, спросил: «А селедку вы будете?» – «Селедку буду», – ответил наивный Лариосик. «Так как же вы ее без водки есть будете?» – с недоумением спросил капитан артиллерии. Этот момент почему-то разжигал воображение Генкина. Он живо представлял себе пузатый хрустальный графин, запотевший и полный, а в нем – она, матушка. Утренняя роса всех философов и поэтов, художников и артистов, в общем, всех талантливых и гениальных. Вечерняя слеза их же – непонятых и непризнанных. Ночная отрада всех, кому не спится. Сколько стволов она отвела от виска! Сколько петель осталось пустыми! Сколько опасных бритв затупилось о ее мудрую горечь! Где же ты, матушка, где ты? Сейчас бы стаканчик граненый враз осушил. Медленно, смакуя до перехвата горла, на выдохе, а затем хлебушком ржаным да душистым занюхал бы… И вечер сразу потеплел бы, и машины не щурились бы подслеповато подфарниками грязными, а доехали бы быстро и осторожно. И зачехлились бы гаражами теплыми и пахучими, где хозяева их рачительные от житейских невзгод прячутся. И в лужах бы луна отразилась «царевной пленною», и собаки, свалку городскую охраняющие, выть бы перестали. Да мало ли каких чудес не произошло бы, если бы…

Звук тормозов заштриховал черным красочные пейзажи Генкина. Кого это нелегкая принесла на свалку ночью?! Генкин привстал и в тусклом свете фар подъезжавшего автомобиля увидел, как человек невысокого роста и небольшого веса, в огромном, с чужого плеча брезентовом плаще с капюшоном тащит по земле волоком большой мешок. Что-то подсказывало Генкину осторожно записать палочкой на земле номер машины и дождаться ее отъезда. Подойдя ближе и нагнувшись над мешковиной, в которой, естественно, был труп, он увидел значок слуги народа. «Ну, вот тебе, дедушка, и “жмурьев” день. Теперь уж точно все опохмелимся!» – невесело подытожил Генкин.

Глава 67

Пауза затянулась и из загадочной превратилась в неприличную. Пары расположились за круглым, красиво сервированным и вкусно накрытым столом. Они были почти ровесниками, и если мужики нервно курили, то женщины неприкрыто рассматривали друг друга. Ситуацию спас телефонный звонок. Трудно было поверить, но и марка, и цвет мобильников у девчонок были одинаковые. А то, что одинаковой была и мелодия, казалось просто мистикой!

«Надо будет сменить телефон», – одновременно подумали девушки и мельком, из-под ресниц понимающе посмотрев друг на друга, весело прыснули.

Обе молодые, красивые, умные, хищные, породистые, мужеядные, засмеялись, как из «плена весна» – до румянца, до ямочек на щеках… Глядя на них, заржали и мужики. Вначале, ничего не понимая, как бы с них, а потом, опять же ничего не понимая, вместе с ними.

Звонили Лене. Звонил их старший партнер, Потапов Валерий Иванович. Подробностей операции он не знал, но по старой милицейской привычке волновался за своих подчиненных, теперь партнеров, хотел убедиться, что с ними все в порядке. Лена убрала с лица все проявления слабости, хотя, если верить сладкоголосому, предпостельному Антону, улыбка ей очень шла, и ровным, даже чуть сухим голосом успокоила Потапова.

– Я предлагаю на сегодня рабочий день закончить. Выключить все модные и дорогие средства связи и посвятить остаток вечера: а) разбору полетов; б) друг другу! – твердо произнесла Лена.

Лера, а за ней и мужчины встретили это предложение аплодисментами.

– Что-то мне подсказывает, что у нас с тобой, Лера, есть шанс, прости за тавтологию, уравнять наши шансы по неловкости ситуации, – продолжила Лена.

– Не пойму, куда ты клонишь, но пойду за тобой до конца! – уверенно и незаметно для себя становясь тоже верной ленинкой, сказала Лера.

– А ну-ка, Андрей, достань свое бабельное оружие.

– Почему бабельное? – с недоумением спросил Андрей. – В отличие от вас, оборотней в загонах (разоблаченных и исключенных), мы, действующие и пока не раскрытые службой собственной безопасности археологи следствия и геологи сыска, имеем законное право на хранение и ношение (без права изготовления и сбыта) табельного оружия!

– Да потому, что таких размеров маузеры были только у героев бабелевской «Конармии», начдива Савицкого и его верного комэскадрона Хлебникова.

– Это не маузер, а «стечкин», – ответил Андрей, доставая большой пистолет из спрятанной под пиджаком кобуры. Антон с недоумением достал свой пистолет той же масти.

После секундной паузы все дружно рассмеялись, и последние колючие льдинки настороженности растаяли раз и навсегда! Каждый из этих, таких не похожих друг на друга людей, еще почти не знакомых, после этого маленького, слегка снобистского стриптиза понял, что друзей у него стало больше!

– Итак, Андрей, торжественное собрание по поводу случайного клонирования объявляю открытым. Что-то мне подсказывает, что неожиданный заказ на охрану свел две очень похожие пары на радость друзьям и горе врагам. Все началось с того, что к нам в офис обратилась очень взволнованная и перепуганная Лера. Ни меня, ни Потапова в тот день на работе не было, поэтому заказ брала и оформляла Лена. И она же потом меняла меня на твоей охране. Поэтому то, что ты сейчас – живой, здоровый и слегка ревнивый – сидишь вместе с нами, – это полностью ее заслуга. Угу, а подробности и детали, если хочешь, потом в письменном отчете о проделанной работе. Одно могу сказать твердо. Тот, кому ты мешаешь, второй раз не промахнется! А значит, давайте выпьем, закусим и о делах наших, пока действительно скорбных, покалякаем.

…Женщины притирались друг к другу. Одна огненно-рыжая, другая светло-русая, они были очень разные. И, болтая ни о чем, так, между прочим, постреливая далеко не холостыми взглядами, они по только одним им, женщинам, известным приметам определили, что друг для друга они опасности не представляют. Раз и навсегда решив для себя эту трудную задачу, они шумно выдохнули свою озабоченность и сразу же стали родными и близкими. Мужикам надо подраться, съесть пуд соли и тонну дерьма, прежде чем кто-то кого-то назовет другом. А женщинам хватило нескольких минут, оценивающих взглядов, пары-тройки ничего не значащих фраз, чтобы каждая твердо знала: это моя подруга! Без УЗИ, анализов и рентгенов. И не ошиблись фурии, сдружились.

Глава 68

Вася обманул Тумана. Он не уехал в «Бендерштаты», как обещал, а со своей любимой девушкой залег на съемной квартире. Плазма была на всю стену. Холодильник с Васю ростом, а кровать… Кровать была под балдахином со всеми прозрачными восточными прибамбасами. Примерно такую же, только меньших размеров, Вася видел в ханском дворце в Бахчисарае, рядом с которым жил сослуживец Васи Мустафа Гуливерович со своей красавицей и умницей женой Бахидгюль. Как-то, будучи по работе в Крыму, Вася вспомнил о своем армейском дружке Мустафе и его неоднократных приглашениях в гости.

Вася позвонил, и ему обрадовались. Хлебосольный гостеприимный дом полной восточной чашей радушия накрыл Васю с головой. Строитель по специальности, Мустафа сначала построил гостевые комнаты, а уже потом хозяйские. После обеда, когда было съедено и выпито в промышленном количестве, красавица Бахидгюль взяла гитару, и песня, слова которой с первого аккорда врезались в загрубевшую корку давно не болевшей Васиной души, осталась там на всю жизнь.

Ты только помани хоть в ад, хоть в рай.

Я за тобой пойду, не прекословя.

Любимый мой, родной Бахчисарай,

Ты стал моей последнею любовью.

…Вот какие сладкие, какие ароматные воспоминания навеяла на Васю кровать в съемной квартире. Он набил холодильник всякими гастрономическими причудами и кулинарными извращениями и лег на дно.

Женщина была счастлива. Шутка ли, ее Василь принадлежал только ей! Не надо было ночью будить его на работу. Не надо было, стоя до утра на коленях, вымаливать у Богородицы прощения…

…Большая удобная квартира. Огромная кухня, где никто из соседок по общежитию не бросит соли в уже готовый борщ или, того хуже, б/у гигиенический тампон. Где не пропадают со сковородки готовые куски мяса, где нет прелестей советского общежития. А постоянное наличие воды в кранах сводило ее с ума. Иногда Вася просто открывала краны и как зачарованная смотрела на это великое чудо! Как-то раз застав ее за этим занятием, Вася даже прокашлялся, спугнув ее. Он мог бы и прослезиться, если бы мог. А так просто откашлялся и что-то для себя понял.

Глава 69

Секс с мужем Лера называла «академической греблей». Он был предсказуемый, размеренный, долгий. Муж любил ее и никогда не думал о себе. Вначале он старался, чтобы она получила удовольствие, и, зная об этом, Лера часто имитировала оргазм. Имитация оргазма – это приторная отрыжка сексуальной революции. Пока в СССР секса не было и родители наши любили друг друга под одеялом, чутко прислушиваясь к ритму дыхания своих родителей или других плохо спящих родственников, никаких охов и ахов не было. А уж стоны и крики… За это можно было и по мелкому хулиганству загреметь! Тихим он был каким-то, подпольным, поддельным, партизанским, что ли, этот коммунальный, малогабаритный, гостиный, малосемейный, многодетный, запретно-сладкий секс. И вдруг прорвало! Первый вменяемый лозунг перестройки, запавший не только в душу, но и в измученное тело человека совкового периода, был лозунг Горбачева «Разрешено все, что не запрещено». По сравнению с брежневской глупостью «Экономика должна быть экономной» этот лозунг был венцом житейской мудрости. Появились первые видики. Конечно же, ублюдки и уродцы от идеологии стали публиковать в областной прессе статьи типа «Видеопетля» и так далее. Но клапан уже открыли, челноки с кандидатскими степенями уже поехали. Доктора наук уже освоили новые торговые специальности, кинозвезды занялись извозом и так далее. Яркие журналы, немецкие фильмы, телевизионные программы «Про это» и так далее. Все это научило наших коварных женщин имитировать оргазм. Причем курсов имитации ни одна не заканчивала, а просто каждая своим загадочным, от ребра Адамова интеллектом просчитала, что это на самом деле не женщина любит ушами, а мужчина. Женщина, если любит, то любит поступками. А ушами – если только хочет обмануться. Ну, когда содержит альфонса, например.

Лера различала для себя две категории мужиков – сказочники и былинники. Сказочники – это либо нарциссы, либо альфонсы, либо депутаты всех уровней, то есть бывшие мужики. И вторая – это былинники, они же хвастуны. Это добытчики. Они совершали поступки и ждали восхищения. Не просто благодарности – она по большому счету им не нужна, – а восхищения. И тут уже все в руках женщины! От выноса мусора и переключения с футбола на «Кармелиту» и «Давай поженимся» до неравной драки во дворе с тремя пьяными отморозками за ее и свою честь. «Восхищайтесь, женщины! – хотелось кричать Лере. – Восхищайтесь!» Доброе слово и восхищенный взгляд делают из обывателей героев, а из героев – мучеников. А мученик или праведник, отраженный в любимых глазах, – это на всю жизнь. Поэтому имитация оргазма – это бонус и утешительный приз, который на финише трудно отличить от основного.

Секс с Андреем она называла виндсерфингом. Когда вода уходит из-под ног, и волны одна больше другой накрывают тебя с головой, и маленькая доска под ногами, соломинкой спасительной удерживающая на плаву твое сознание, вот-вот готова утонуть вместе с тобой в безумных водоворотах похоти и страсти! Но, как ни странно, Лере нравились оба эти вида спорта. Она любила и мужа, и Андрея. Каждый раз, когда Андрей заводил разговор о том, чтобы она бросила мужа и переехала к нему (даже ценой загса), Лера с непостижимой улыбкой на разгоряченном лице объясняла ему, что прокурора, как, впрочем, и опера, она никогда не бросит.

– Пойми, Андрей, каждого из вас я люблю по-своему. У тебя перед ним только одно преимущество: он о тебе не знает. И не потому, что мало информирован. О нас уже весь город говорит. Просто он умный человек и не хочет знать того, что ему неприятно. Я ведь красивая?! Ну а красивых только ленивые не трахают.

– Понимаешь, Лера, у Жоры Намучеряна тоже есть замужняя любимая. Так она с мужем не трахается, чтобы Жоре не было больно, – как-то даже просительно поведал Андрей.

– Послушай, святая наивность. Я бы тоже могла наврать тебе всякой хрени о том, что прокурор – это только так, для мебели. И что, лежа с ним в постели, я думаю о тебе. Так вот знай: он не для мебели. Он – мой муж! И я люблю его. Он терпением, нежностью и вниманием добился этого. Но в постели с ним я действительно думаю о тебе. Это меня возбуждает, – улыбнулась погибель, снова облизав кончиком самого острого в мире языка самые теплые и влажные в мире губы.

– А в постели со мной? – удрученно спросил Андрей.

– А в постели с тобой я думаю о красивой девушке. У меня нет опыта лесбийских отношений, но я думаю, что мне… да и тебе понравилось бы.

«Ну что это за чудо!» – подумал Андрей и, зарычав по-звериному, бросился на свою радость, чтобы еще раз почувствовать себя счастливым. Казалось бы, уже все про нее знаешь, а поди ж ты. Неожиданно, как нож из-под полы, блеснет еще одной страшной, красивой гранью. Хотя почему страшной? Не все новое должно быть страшно, а тем более красивое. Может, бог даст, не врет?! И звериный рык постепенно и плавно превратился в кошачье мурлыканье.

Глава 70

Авторитеты и ночные хозяева города были в полном неведении, а значит, в шоке. Пропала наркота. С улицы ушли распространители дури. В барах и кабаках перестали шнырять «бегунки». И старые наркомы, и молодые торчки ходили с пустыми глазами и предлагали за дозу свою анатомическую девственность. Но даже эти, по меркам наркомов, большие жертвы не помогали. «Порошок счастья» исчез. Во всех аптеках города усилили охрану. Те наркомы, что добрались до кайфа на колесах, еще как-то перебивались с трамадола на воду. Ну а черняшники и нюхачи выли во все горло. Дело в том, что «порошок счастья» был подобен кубикам «Галина Бланка» – привыкание с первой ложки. К нему быстро привыкали, и его можно было как нюхать, так и ширять по венам. За полгода он стал любимым праздником наркомов всех мастей и рангов. И вдруг его не стало. Чуткие к конъюнктуре всех рынков цыгане моментально стали добывать из макового цвета желанное белое молочко. И жизнь на цыганских точках забурлила с новой силой. Свято место пусто не бывает. Вместо внезапно пропавшего с рынка «порошка счастья» появились другие средства.

И снова собрались авторитеты, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Юра Крымский, от которого все ждали жесткой позиции, неожиданно предложил желающим занять его нишу в наркоторговле за отступное. Сумма была смешная – пятьсот тысяч долларов. И Амир с Мамонтом тут же перекупили весь бизнес Крымского. На вопрос братвы, зачем он за бесценок отдает налаженный бизнес, Крымский сказал, что после рождения внучки решил отойти от дел и уехать на свою историческую родину, в Малый Маяк. Сделку тут же обмыли, а затем разъехались. Каждый при этом толком не знал, радоваться ему или горевать. Ясно было только одно: кровавый беспредел вокруг наркоторговли окончен. Порошок пропал, значит, вновь наступают старые добрые времена регулируемого наркорынка. А вдруг это не так? А вдруг монстр притаился и готовит какую-нибудь новую кровавую баню?! В любом случае надо немного подождать. Ведь внучка у Крымского не вчера родилась. Просто так от столь прибыльного дела не отказываются. Пусть цыгане поторгуют, а мы понаблюдаем. Примерно так рассуждали ночные хозяева города. И не ошиблись. Самое интересное и страшное ждало их впереди.

Глава 71

После того, как Валера Зубков сдержал слово и 27 марта 1973 года познакомил Тумана с Высоцким, сбылась самая большая мечта Игоря. Человек, бывший кумиром его детства и юности, уже узнавал его на тусовках и издали улыбался. Один раз даже хлопнул по плечу и сказал: «Привет, Украина». Последняя их встреча состоялась в Харькове.

Она могла стать судьбоносной для обоих, но, увы, таковой не стала. В популярном харьковском кабаке 70-х годов «Старе місто», в нижнем его зале, играл на скрипке славный Боря Ходорковский. Безукоризненный музыкант. Всегда в бабочке, он был любимцем многих харьковчан. Но потом Боря заболел и умер. Это была большая потеря для меломанов города. Туману страшно нравилась девушка Ходорковского, Инна Вайзенберг. Не жгучая, а обжигающая брюнетка. С огромными, всегда испытующими тебя глазами. Как с женщиной, с ней было хорошо, а как с человеком, трудно. И шалопай Туман после пары недель бурных встреч плавно ушел в дружбу. Высокая, стройная, независимая, умная женщина была хорошим товарищем. В 1978 году на гастроли в Харьков второй раз приехал В. С. Высоцкий. Концерты проходили во Дворце спорта. В первом отделении выступала всякая шушера, а во втором – мастер.

Он выходил в черных джинсах и белой рубахе и без всяких слов, раскачки и приветствий сразу же начинал петь «От границы мы землю толкали назад».

Спев, он здоровался и объяснял, что в последнее время многие города и села были обмануты ловкими проходимцами, возившими на гастроли его двойников. И чтобы у харьковчан не было сомнений, он сразу же пел. Можно подделать голос, можно загримировать внешность, но энергетику его души, электрическую мощь его нерва подделать было нельзя!

Гастроли продолжались десять дней при переполненном зале. Вел концерт один из участников сегодняшнего «Кривого зеркала» – о, жизнь потрепала!

Туман ходил на все концерты. А на последний не смог. Но у него остались билеты. Он позвонил Инке, и та с радостью согласилась. Она с подругой Лялькой пошла на концерт, а после концерта девушки отправились за кулисы, чтобы взять автограф. Владимир Семенович не смог не обратить внимания на двух красавиц, и они были приглашены на прощальный ужин в гостиницу «Харьков». После ужина поднялись в номер и, естественно, были счастливы. После нескольких минут счастья Инна рассказала, что в Харькове живет ее друг, фанат его творчества, что он знает все песни Высоцкого наизусть, а биографию – по минутам. Мастер то ли не поверил, то ли заинтересовался и спросил номер телефона Тумана. И всю ночь до самого утра в перерывах между сеансами счастья звонил Туману, чтобы позвать его в гости и познакомиться с ним. А Туман всю ночь разговаривал по телефону с девкой, имени которой сейчас не вспомнил бы даже на спор.

Глава 72

Атмосфера накалялась. Обычно сдержанный Зайцев уже забыл, когда он в последний раз был сдержанным.

– Послушай, Волков, ты бы со своей прокуроршей в перерывах между возлияниями мозги бы включал. Да как же я могу разрешить тебе любые следственные действия по отношению к известному в стране человеку?! Профессор-химик – это вам не торчок задроченный. Ей пакетик или патрончик не подкинешь. Да если вы не найдете у нее дома лабораторию, тот же двоюродный муж твоей адвокатши без вазелина, на сухую вонзит свой карающий меч в мою предпенсионную жопу! Да и кто даст тебе санкцию на обыск?! В рамках какого уголовного дела ты собираешься проводить это неблагодарное следственное действие?! И последнее. Фамилия ее адвоката – Врагов! Это бывший важняк прокурорский. Да если только твои бойскауты по коврам ее против ворса пройдут, ты за год потом не отпишешься! Что у тебя на Толмачеву есть? То, что она одноклассница Тумановского? А я в роддоме, может, с Чикатило лежал. Так что, мне теперь на подтяжках в сортире удавиться прикажешь, чтобы вы с прокуроршей своей мне из-за прошлого моего позорного пару эпизодов кровавых не подвесили?! И не зыркай на меня, как глист на клизму! Вам многое прощается, пока вы отдел элитный да результат даете. Как только обосретесь после запора творческого, вам все вспомнят! Забыли, что на дверях службы собственной безопасности написано? «Никто не забыт, и ничто не забыто». Я тебе не враг, Волков. Я тебе, Волков, начальник. Ты фильмы про ментов смотришь? Вспомни, как там сидит добрый, но придурковатый Мухомор, а опера его, Ларины, Волковы, кстати, Казановы, Дукалисы и Соловцы, бегают в дождь и снег по Питеру мрачному. И не просто водку пьют да девок лапают. А еще и работу работают. И на совещаниях руководства так, как ты, нагло себя не ведут. Помнят и пьяные, и влюбленные, что погоны носят! В общем, кончили базар! Нет в городе никакой лаборатории. Нет, и баста! Наркота эта порошковая через нас транзитом идет. Пошлите запросы по пути следования поезда в Питер и Севастополь. А лучше по телефону свяжитесь с коллегами своими и узнайте, как у них дела с нашим «счастьем». И никакой самодеятельности. Сейчас в городе тихо стало. Ни заказух, ни серийных, ни наркоголовняков. Воспользуйтесь этой тишиной. Вы же опера. Где ваши «барабаны»? Где звонари? Кроме коммерческой, есть еще и оперативная информация. Слышишь, Намучерян?! А раз слышишь, жду результатов. Волков, ты меня понял. Оставьте профессора Толмачеву в покое.

– Понял, – обреченно процедил Андрей.

Глава 73

– Ну что, Лера, нам без твоей помощи не справиться, – твердо сказал Антон, проанализировав ситуацию. – Договаривайся со своим мужем, чтобы дал команду любому следаку в рамках оперативно-розыскного дела провести шмон у Толмачевой. Вони, конечно, будет много, и если мы ничего не найдем, то лучше и не делать.

– Найдем, Антон! Если мы эту реакционерку химическую сейчас не прищучим, ее помощники меня быстро из жидкого состояния в газообразное превратят, – невесело пошутил Андрей.

– Чтобы у мужа не возникло вопросов, скажи, что наше агентство работает в связке с операми, так как мы все бывшие менты, – подсказала Лена хитрый ход.

– Послушайте, я ведь тоже юрфак заканчивала, причем не заочный, а дневной, и не в дутых «академиях», а Ярослава Мудрого. Что вы мне, как ребенку, все объясняете? Это я профессоршу просчитала, а не бесстрашный опер.

Комната мгновенно заполнилась молчанием, как праздничный шар гелием. Все быстро посмотрели друг на друга и взорвались оглушительным хохотом. Ведь и вправду кто-то вдруг подумал, что Лера была самым слабым звеном их мощной цепи.

– Товарищи офицеры! – громко крикнул Антон. И все четверо быстро вскочили на ноги… Еле сдерживая смех, Антон четко, по-военному, отрапортовал Лере: – Товарищ, вы самый умный и образованный юрист на земле. От лица беспогонных и беспардонных оборотней примите мои искренние извинения и заверения в том, что с вами навсегда остается наша неповторимая и легендарная верность!

Все снова рассмеялись и расселись по своим местам.

– Значит, план такой: санкция – обыск. И в зависимости от результатов разрабатываем план дальнейших оперативных мероприятий, – подытожил Андрей.

Уже прощаясь у машины, Антон посмотрел на счастливого Андрея и фальшиво-приторным голосом влюбленного евнуха сказал:

– И чтобы никакого секса! Завтра нам понадобятся силы.

– Конечно, конечно, – не менее фальшиво заблажил Андрей.

– Я тебе не верю! – твердо произнес защитник нравственности и морали. И, вытащив из машины красиво оформленный сборник «Камасутра», приказал Андрею: – Клянись!

– Клянусь, – мысленно положив свое мужское достоинство на обложку и не моргнув глазом, сказал Андрей.

Глава 74

– Тумановский, без вещей, – через открытую кормушку произнес заспанный вертухай.

Игорь встал, оделся, глянул на себя в зеркало, привычно расчесал выросшую за полтора года бороду и вышел из камеры. Ему давно никто из контролеров не говорил «Вперед, руки за спину», и он шел свободно, как на прогулке. В так называемой «сексотной» комнате его ждал старший кум, Серега Непомнящий. Он был плохо выбрит и мрачен с похмелов.

– Что, Серега, тяжко? – сочувственно поинтересовался Туман.

– Ох, Туманчик, тяжко! Поправь меня, если можешь, я в долгу не останусь.

– Да какие между нами счеты? Ты только скажи, чем вчера отравился.

– Да разве я помню?! Вначале был коньяк. Ну как коньяк, так, пойло коньячное. Потом водка, а потом не помню. Пили все, что лилось, а закусывали всем, что не воняло, – вздохнув, закончил опер.

– Ну ладно, подожди, я сейчас все устрою, – голосом матери Терезы сказал Тумановский.

– Веди домой, – не глядя на вертухая, бросил на ходу Туман и пошел к своей камере.

Дело в том, что Туман к тому времени наглухо прихватил первого зама хозяина, Витю Белевцова. За очень короткий срок Туман смог сделать Витю очень богатым человеком, и Витя разрешал Туману все. Кроме того, с этапа на тюрьму заехал бывший директор кирпичного завода «Комсомолец», и Туман, создав ему тепличные условия пребывания, стал загонять на тюрьму КАМАЗы с кирпичом. Этим он завоевал большой авторитет в глазах хозяина, полковника Замазия. Тот был мужик порядочный и сердцем болел за то, чтобы тюрьма поскорее строилась. И, соответственно, закрывал глаза на неуставные отношения Тумана и администрации. Камера Тумана закрывалась только на засов, так, для видимости. А кормушка не закрывалась вовсе. Он мог в любую минуту, открыв рукой засов, выйти в коридор, что уже само по себе наводило жуть на хозобслугу и ставило в неловкое положение вертухаев, которые стыдливо «не замечали» этого.

Один раз, идя по коридору без сопровождения в огромном махровом халате и с мусорным ведром (чтобы было хоть что-то сказать любопытному оперу или режимняку, дескать, я иду выносить мусор), Туман неожиданно столкнулся с Иваном Ивановичем Бабуничем.

Ваня Бабунич был опером своеобразным. В свое время он немного побегал с автоматом по Сумгаиту и теперь, прикрываясь контузией, мог совершить поступок неадекватный. Не замечая ни халата, ни золотых украшений, он полуавтоматически засунул руку в карман тумановского халата. Все это происходило средь бела дня в коридоре второго корпуса на глазах у баландеров, раздающих обед, и контролера, открывающего им кормушки.

– Что это? – нащупав в кармане халата Игоря пачку долларовых купюр, спросил Ваня.

– Это доллары, господин лейтенант, – без улыбки глядя в глаза опера, ответил Туман.

– Да ты, вижу, совсем оборзел! – не вынимая руку, громко сказал опер. – Мало того, что сам, без сопровода разгуливаешь по тюрьме в золоте и халате, так у тебя еще полные карманы баксов! Может, тебя за попытку к побегу оформить? – почему-то по-прежнему не вынимая руку из тумановского халата, подытожил бдительный опер.

– Господин лейтенант, – чеканя каждое слово, тихо, чтобы слышал только бравый миротворец, прошипел Туман. – Сейчас вы медленно разожмете пальцы и быстро вытянете пустую руку из моего кармана!

– А если нет?! – поинтересовался опер.

– Господин лейтенант, вы же умный человек. Как вы думаете, если днем в махровом халате по коридору режимного корпуса тюрьмы идет зек с полными карманами баксов, значит, это кому-нибудь надо?! Значит, это не просто так, значит, где-то на первом этаже, в районе козлодерки, стынет купец первой гильдии и кто-то его ждет?! И этот кто-то спросит у кое-кого кое-что… Воля ваша. Вы – власть, я – маленький человек. Хотите скандала, вперед. Вы же знаете, я показаний не даю и протоколы не подписываю. Ну, напишете вы рапорт, ну, дадут мне пять суток карцера. Так это будут сотые пять суток. Вы думаете, я в карцере голодать или горевать буду? Или какой-то безумный вертухай мне посмеет нары пристегнуть или прикурить не дать?! Да я в карцере отдохну, а вот ты, бдительный мой, на все праздники в нарядах стоять будешь. Я тебя в командировки на такие кипящие точки отправлю, что Сумгаит Куршевелем покажется!

– Ты что, угрожаешь мне?!

– Что вы, господин лейтенант. Как можно! Кто я и кто вы? Так, просто мысли вслух. А вам решать.

И контуженый, но умный Бабунич, медленно вытащив руку из кармана и бросив на ходу «я разберусь», гордо зашагал по коридору.

Глава 75

Обыск начался нервно. Вначале долго ждали прибытия адвоката. И когда Иван Врагов наконец приехал, всем стало понятно, почему он задержался. Вместе с ним к дому профессора Толмачевой прибыла армия неподкупной ядовито-желтой прессы и телевидения. Вся эта кровожадная толпа пишущих и снимающих термитов удобно расположилась возле ворот большого частного дома Нины Борисовны Толмачевой, сквозь прицелы объектива внимательно наблюдая за происходящим.

Андрей слегка подрастерял свой боевой пыл и позвонил Антону.

– Чует мое сердце, скоро штат твоего агентства пополнится еще одним человеком. Могу копать, могу не копать. Возьмешь?

– Ты не пенься и не сдувайся. Иди и спокойно работай. Найдешь наркоту – победил. Не найдешь – извинись и черным ходом, дворами, по системе канализации выбирайся из окружения. Но только умоляю тебя, не забудь извиниться. Скажи, что многие харьковские ученые химичат на дому. Вот вы и проверяете. Кстати, нужно подключить пожарника и районного санитарного врача – на предмет уместности домашней химлаборатории. Это тебе поможет при отступлении.

– Понял, – благодарно ответил Андрей.

Он быстро позвонил в отдел и попросил Намучеряна организовать санитарно-пожарное прикрытие. Тут же приказал Дятлову и Лисицыну пробежаться по ближнему соседскому зарубежью и любой ценой найти недовольных. К счастью, довольных друг другом соседей Бог еще не создал. Вернее, он всех создал довольными, а это уже потом, будучи соседями, люди заряжаются мощным зарядом недовольства!

…Обыск, естественно, никаких результатов не дал. Но взятый Андреем в качестве понятого его друг, хозяин аптеки Валерий Козина, был опытным фармацевтом. Он и его красавица жена Света были фанатами фармакологии. И, внимательно осмотрев домашнюю лабораторию Нины Борисовны, они пришли к однозначному выводу, что в этих условиях не то что «порошок счастья» изготовить можно, но и любой другой, вплоть до пургена!

…Нина Борисовна умело имитировала оргазм сердечного приступа. Журналюги брали интервью у всех, кто еще мог говорить. И если бы не недовольство соседей, которые смикшировали фиаско оперов стенаниями о том, что за забором у них второй Чернобыль, если бы не вовремя прибывшие «смоленские полки» в виде пожарника и санврача, которые закрыли и опечатали гостевой домик, то есть лабораторию, «до особого распоряжения», Андрею пришлось бы туго. О том, что будет завтра на работе, думать вообще не хотелось.

Глава 76

После большой пресс-конференции и многочисленных комментариев для всех снимающих и пишущих СМИ Иван Врагов уехал, и Нина осталась наконец-то одна. Убедившись, что все разъехались и расползлись, она успокоила домочадцев и позвонила Тумановскому.

– Игорь, приезжай, мне очень плохо.

Туман не заставил себя долго просить и согласился встретиться на нейтральной территории. Нина все поняла и оценила. После событий последних дней у нее едва не помутился рассудок. Она взяла у мужа его старенький «Москвич» с тонированными стеклами и, никем не замеченная, приехала на встречу с Туманом.

Настроение полностью соответствовало погоде. Мелкий, острый, будто под бритву заточенный дождь, промозглая сырость, насквозь пропитавшая уставший вечерний мрак. Хотя Нина любила осень…

Домашнее тепло ночного ресторана, мягкие глубокие кресла, предупредительно подвинутые официантом, немного успокоили Нину. Она взяла карту напитков и, заказав на аперитив мартини «Бьянко» со льдом, приготовилась ждать.

Туман появился очень скоро и был в хорошем настроении. Он сел рядом и, бегло осмотрев зал, сделал заказ, даже не заглянув в меню. Наблюдая за этим сильным, уверенным в себе мужиком, Нина окончательно успокоилась и вдруг почувствовала страшный голод. Она заказала себе большой кусок мяса и овощной салат. Вначале они поговорили ни о чем, но, после того как оба наелись и Туману принесли кальян, Нина долго смотрела на него, а потом ни с того, ни с сего заботливо ляпнула:

– Боже правый, а ты постарел, Игорь.

– Нина, не начинай. Если ты начнешь ездить на своем горбатом коньке, мы далеко не уедем.

– Можно подумать, что твои орловские рысаки вывезут нас отсюда?!

– Вывезут! Не с грузом, так юзом, а вывезут, – тихо и упрямо сказал Игорь. – Ну, ты сама подумай. Завтра все газеты выйдут с твоим грустным лицом. Твой адвокат так составит жалобы, что тронет каменные сердца надзирающих прокуроров. Мало ли, что лаборатория на дому. У всех химиков дома сейчас лаборатории. Все подрабатывают. Что-нибудь нашли?!

– Нет!!!

– Тогда ешь и радуйся жизни. А забот у ментов сейчас прибавится. Им не до нас будет. Можешь мне поверить.

– Я тебе верю, – сказала Нина и, положив голову ему на плечо, тихо и радостно заплакала.

Глава 77

Звонок Васи застал Игоря в машине. Еле сдерживая радостные нотки в голосе, Игорь сказал, что соскучился и хотел бы видеть друга поскорее. Вася ответил, что он хорошо отдыхает на лечебных водах и еще не закончил курс лечения. На что Игорь резонно заметил, что курс минеральных вод поменяет ему на лечебные грязи, и если он завтра не приедет, то грязь из лечебной может превратиться в придорожную… Вася положил трубку и, задумчиво посмотрев на свою счастливую спящую девочку, загрустил. За этот месяц с небольшим он так привык к спокойной, размеренной жизни, что ее можно было бы назвать и семейной.

С появлением в его жизни Васи все будто бы изменилось в лучшую сторону. Она ни о чем не спрашивала, молча принимала его таким, каким он был, и незаметно для самой себя стала для него близким человеком. Туман, узнав о появлении в его жизни постоянной женщины, пожал плечами и сказал: «Лишь бы не мешала работе». Вася не мешала работе. Она понятия не имела, чем занимается ее Василь, но страшно за него переживала. У нее не было в городе ни подруг, ни друзей, и она полностью растворилась в своем Васильке. Бывшему ее ухажеру Василий сломал челюсть в шести местах, и тот, посасывая через трубочку протертый бульон в хирургическом отделении, смирился с тем, что он бывший. Все было хорошо у Васи и Васи, только как-то тревожно…

Глава 78

Лабораторию перенесли в небольшой деревенский домик, купленный Туманом на подставное лицо под дачу недалеко от окружной дороги. Домик стоял на отшибе, в окружении небольшого фруктового сада. Лабораторию оборудовали в подвале, причем Нина показала Туману приспособление, при помощи которого могла произойти небольшая химическая реакция. Маленький взрыв и огромное пламя должны были уничтожить содержимое подвала за считанные секунды. Игорю нравилась эта система защиты, и он тут же вспомнил, как в начале 80-х государственный ханжеско-пуританский монстр боролся с первыми видеопросмотрами. За просмотр, например, «Греческой смоковницы» можно было получить три года тюрьмы с конфискацией преступной аппаратуры. Хитрое государство посылало своих жадных сатрапов после одиннадцати вечера ездить по городу и заглядывать в окна. В те жуткие годы колбасной стабильности телевидение работало до одиннадцати. И если, скажем, у кого-то в окне горел голубой огонек после начала «комендантского часа», значит, там шел просмотр. Просто позвонить в дверь и зайти с вопросом «А что вы тут смотрите?» значило провалить операцию. Ведь хитрые горожане достанут из видика кассету с фильмом «Ленин в Октябре». И все! Тогда борцы за нравственность придумали такую хитрость. Они выкручивали пробки и обесточивали весь подъезд. И только после этого врывались в квартиру и, разобрав видик, доставали оттуда кассету с Брюсом Ли или с депутатом итальянского парламента Чиччолиной. Обыватели быстро приспособились, и за пятьсот рублей можно было приобрести ящик для хранения кассет, который нажатием скрытой кнопки эти же кассеты и размагничивал.

Туман помнил, как судили отца его друга, цеховика, который на суде, защищая своего сына, говорил: «Мне семьдесят пять лет, это моя аппаратура и мои кассеты. Я ветеран ВОВ. Мне под Курском оторвало яйца. Для того чтобы трахнуть родную жену, мне нужно возбудиться, поэтому я смотрю «Греческую смоковницу», это мне помогает»! С учетом того, что он был ветераном ВОВ, ему дали условный срок! А сына бы реально посадили. Туман отогнал нахлынувшие воспоминания и еще раз мысленно поблагодарил Нину за бдительность и осторожность.

Через несколько дней упорного труда с их нового конвейера сошла первая партия «порошка счастья». И пока за городом возобновлялось изготовление наркотика, в городе началась активная расчистка, то есть зачистка! Заодно решили провести профилактическую работу среди новоиспеченных владельцев наркобизнеса, выкупленного у Крымского.

Глава 79

Кто-то страшный расправился с Амиром прямо в парикмахерской. Расслабленно сидевшему в кресле Амиру мыли голову. Вдруг мастера позвали к телефону, и она, извинившись, упорхнула за занавеску служебного помещения. В это время в дверях появился здоровенный небритый клиент и, проходя мимо Амира, поправил на нем салфетку. А затем, вместо того чтобы сесть на стул и ждать своей очереди, что-то вспомнил и вышел на улицу. Вернувшись через минуту, парикмахерша дико заорала и, потеряв сознание, упала на пол. Картина действительно была жуткой. Амир по-прежнему сидел в кресле, запрокинув голову, только в том месте, где раньше были его живые черные глаза, теперь торчали две вязальные спицы.

Андрей почему-то вспомнил Моу Грина из «Крестного отца», который был убит, потому что «его глаза увидели больше, чем смог переварить его желудок». Отогнав наваждение переживаний, Андрей, будучи старшим группы, дал команду операм опросить свидетелей. А сам попробовал разговорить ту парикмахершу, которая стригла Амира. Дело в том, что Амир всегда стригся у одной и той же мастерицы. Но чего-нибудь вразумительного от нее добиться не удалось. Андрей оставил ей визитку и вышел покурить на улицу. «Господи, месяц было тихо, и вот, похоже, все снова началось. Хоть бы дождь перестал. Это невозможно».

– Дай прикурить, – услышал он голос Леночки Скалкиной. Андрей щелкнул зажигалкой и отвернулся. Меньше всего ему хотелось сейчас говорить с кем-нибудь. Но Леночка была не кем-нибудь, а младшим экспертом-криминалистом. К тому же до появления в его жизни Леры они «пару раз пересекались по линии секса», как она недавно ему сказала. Андрей повернул мокрое от дождя лицо и спросил, глядя на Лену с неподдельным профессиональным интересом:

– Есть что-нибудь?

– Если по работе, то ничего любопытного. Бедняга не успел понять, что произошло, и умер с удивленной улыбкой на лице. Впрочем, есть две детали, которые могут тебя заинтересовать. Первая – это то, что спицы очень старые, то есть далеко не современные. От бабушки к бабушке. И вторая – я сегодня после дежурства свободна.

– Лена, не начинай, – вытирая лицо платком, взмолился Андрей. – Мы же все с тобой решили.

– Во-первых, не мы, а ты. А во-вторых, я не начинаю и тем более не заканчиваю, я терпеливо жду. А там как будет, – грустно улыбнувшись, закончила Лена.

Глава 80

В десятом классе Тумана потрясло одно событие. Ему очень нравилась девочка, живущая в соседнем доме. Она ярко и броско одевалась и ни на кого, кроме своего мальчика, внимания не обращала. И вот однажды всех старшеклассников построили на срочно собранную линейку. Рядом с директрисой и завучем стояла заплаканная школьница, в которой Игорь не сразу узнал ту самую красивую и независимую девочку. Она с первого класса дружила с мальчиком, они выросли и полюбили друг друга и после школы решили пожениться. Но вдруг на медосмотре выяснилось, что шестнадцатилетняя девушка уже не девственница, и после унизительных допросов и проверок ее стали водить по всем школам района и позорить на общих линейках в назидание другим девочкам.

…Она рыдала и молчала, не отвечая ни на какие вопросы. А садисты с университетскими дипломами топтали ее юную душу своими грязными ногами.

Через пару дней она на собственном шарфике повесилась в подъезде своего дома, оставив маме и любимому мальчику прощальную записку. Маме – с извинениями за доставленный позор, а любимому – с благодарностью за то, что была счастлива. Мальчишка на похоронах так прижался к лежащей в гробу любимой, что четверо взрослых учителей еле смогли его оторвать. А ночью его с могилы увезли в психиатрическую больницу, где он вскоре и умер, покончив с собой. Этих своих новодомовских Ромео и Джульетту Игорь вспоминал всякий раз, когда думал о том, в какое страшное время ему пришлось жить. Никакая колбаса за два двадцать не способна компенсировать то скотство, которое ему пришлось пережить. Пережить минет в тридцать – это страшно. А в двадцать – это приятно. В двадцать не переживают, а испытывают. А он не испытал, а пережил, с удивлением подумав и осознав, что, оказывается, можно и так!!! Это открытие было для него сродни пороховому колесу. Покатилось и взорвалось. Открытие планетарного масштаба. А ведь есть люди, которые жили и умирали, так и не услышав из любимых губ фразы: «Милый! Я хочу купаться в твоей сперме…». Для которых жизнь, начавшаяся с картинки в чужом букваре, этой же картинкой и заканчивалась…

Глава 81

Вова Мамонт, второй «счастливый» обладатель наследства Юры Крымского, умер страшной и мучительной политической смертью. Ему в задницу забили тротиловую шашку и подожгли длинный бикфордов шнур. Пока горела эта дорога смерти, волосяной покров головы Мамонта поменял свой окрас. Когда до самой шашки осталось несколько сантиметров, пламя чихнуло и погасло. Вову нашли и развязали. Не сказав никому ни слова, он исчез, чтобы больше никогда не появиться. Для авторитетного бригадира отчаянных головорезов он пережил слишком много позора и унижений и умер той страшной политической смертью, которой умирают, уходя в небытие, все сменившие окрас неудачники.

На цыганские точки реализации наркоты, расположенные в частном секторе, Бифштекс просто поставил растяжки, и несколько торчков и цыган, подорвавшись на них, намекнули остальной наркобратии, что точки надо либо менять, либо закрывать вовсе. Когда же снаряд, пущенный из базуки, разорвал красивые ворота цыганского барона, он сразу же дал команду переходить на гадание и романсы, а наркобизнес свернуть до лучших времен.

После отдыха Вася входил в режим тяжело, но радостно. Туман просил только об одном: акции должны быть запоминающимися. Туман, сам долгое время просидевший под «вышаком» и много общавшийся с приговоренными, считал, что казнь должна быть показательной. Ведь если бы государство не стыдливо расстреливало своих граждан в подвалах Лукьяновского централа, а делало это публично на площади Независимости, то и убийств было бы меньше. Если бы Родион Раскольников, сидя в одиночке, ночью слышал бы стук топоров, сооружающих для него виселицу, то не задавал бы себе глупых вопросов: «Кто я? Тварь дрожащая или право имею?». Не имеет права! И никто не имеет! Бог один вправе прощать! В каждом человеке, в душе его, в сердце есть Бог. Так, может, грохнуть этого проклятого Тумана и, взяв Васю, самому раствориться в тумане? Нет, Вася! Ведь за туманом ничего не видно. Ведь он все знает. Значит, работает разведка. У него есть исполнители, кроме Васи. Пусть не такие, но есть. Значит, могут потом достать?! Нет! Толстые и Достоевские – это для умных и впечатлительных. А для нас, вырожденцев и терпигорцев, – Акунины и Донцовы. Так что читай, Вася, попсу и импровизируй на работе, может, куда и вывезет тебя твоя кривая и хромая кобыла.

Глава 82

Той памятной ночью в кухне, доказывая простому советскому инженеру Валерию Полянскому, что его Украина – «и житница, и кузница, и здравница», Туман многого не понял. И очень обиделся, когда в наказание за вольнодумство был отправлен в постель. Через много лет ему вспомнился рассказ сына члена Политбюро о том, как, выступая перед ткачихами «Трехгорки», Дмитрий Степанович Полянский принял от них штуку яркого ситца.

– Зачем тебе, отец, этот хлам? – спросил тогда отца Валерий.

– Понимаешь, сынок, сегодня ты член Политбюро, а завтра персональный пенсионер союзного значения. А на пенсии все хорошее в радость, – грустно пошутил Д. С. Полянский.

Только много лет спустя Игорь понял, насколько прав был четвертый человек государства. Система жесткого дефицита, система закрытых спецприемников-распределителей. «Каждому по потребностям, от каждого по возможностям». Двухсотая секция ГУМа. Сеть валютных магазинов «Березка» и так далее, и тому подобное. Все понимали, что завтра коммунизм. Все знали, что завтра будет лучше… Но жить-то хотелось сегодня… Даже члены Политбюро, прорабы коммунистического строительства, думали о завтрашнем дне не через призму тезисов очередного партсъезда, а через яркость и простоту дешевых и доступных отечественных ситцев. Но вся эта житейская мудрость придет к Туману с годами прожитого и пережитого.

Иногда сны не были липким кошмаром, а просто каким-то тревожным моментом. Иногда во сне можно было погурманить и вспомнить хорошее, близкое, родное. Таким родным и близким были воспоминания о Генке Бойко, самом верном, самом преданном друге Тумана. Сын настоящего, истинного героя Украины, очень известного в Крыму винодела, Генка не превратился в избалованного наследного принца. Став, как и отец, виноделом, он пошел своим самостоятельным путем. И всего в этой жизни добился сам. Упрямством, упорным трудом, принципиальной жизненной позицией и верностью идеалам мужской мушкетерской дружбы он снискал себе уважение всех тех, кто знал его близко, и любовь настоящих друзей.

Генка был моложе Тумана, но Игорь всегда старался брать с него пример. Генка залазил на самые высокие горы, нырял в самые глубокие морские и океанские впадины. Любил все необычное, экстремальное, экзотическое. А больше всего любил свою жену Любу и сына Даньку – потрясающее и многообещающее чудное существо. Генка был тем, с кем даже молчать было благо. Само сознание того, что Генка был в его жизни, давало Туману уверенность в завтрашнем дне. Он знал, что, если надо, Генка приедет первый и, ни о чем не спрашивая, поможет. А затем, оказав помощь, никогда не попрекнет! И когда память оживляла Генкины черты, Туман улыбался и, просыпаясь, радовался жизни. За Генкой он был готов хоть вверх, хоть вниз. До конца!

Воспоминания о Генке Бойко были не случайны. Память услужливо подсуетила именно Генку. В последнее время хищный волчий инстинкт самосохранения настойчиво подсказывал Туману, что их с Ниной совместной деятельности скоро конец. На бизнес Игорю было плевать, а вот на отношения с Ниной нет. Денег было заработано немало, и следовало уже всерьез подумать о запасном аэродроме. На все намеки Игоря о том, что пора заканчивать, только-только вошедшая во вкус Нина отвечала страшной, так не идущей ей улыбкой.

– Расслабься, климатическое извращение. Прорвемся.

– Нина, что такое климатическое извращение? Это климакс у девственницы?!

– Нет, Игорь, это туман на горизонте. Когда за ним ничего не видно.

– Странно. Как, где и куда ты собираешься прорываться, если сама говоришь, что горизонта не видать?!

– А нам, Туман, горизонт и не нужен. Нам, Туман, темень кромешная нужна. Нам бы небо, затянутое тучами, да так, чтобы не только звезд, а вообще ничего не было видно. Так, чтобы мрак, чтобы неба и вовсе не было…

– Нина, замолчи. Прутья на метле уже от ужаса зашевелились. Мне колдунья нужна, а не ведьма. Колдунья заколдует, закружит, одарит, осчастливит и расколдует. А ведьма погубит…

Нина улыбалась и продолжала из своего философского камня добывать кристаллики «порошка счастья», а Игорь все больше и больше убеждался, что нужно звонить Генке и просить у него политического убежища. На звонок Игоря Генка ответил, что спрячет его так, что не найдут ни геологи, ни археологи, ни саперы. Один за всех…

– Нина, я же бегал за тобой в школе. Почему ты не ответила взаимностью? Все могло бы быть по-другому.

– Ничего не было бы по-другому. Долгие годы я жила во лжи, думая одно, говоря другое и делая третье. За нашу несостоявшуюся восемнадцатилетнюю любовь! За мою прожитую как бы понарошку жизнь. За не рожденных тебе детей, за все, что не случилось и не сбылось… Я сейчас сполна отомщу этому равнодушному и лицемерному миру. Ты думаешь, я не могла придумать кайфа безобиднее?! Да могла бы, черт побери! Могла! Но я хочу, чтобы подсаживались с первой дорожки, с первого куба, с первой затяжки. Хотите, ничтожества, быть счастливыми – будьте! Добрая фея Нина Борисовна сделает вас счастливыми. Способные станут талантливыми. Талантливые – гениальными, а гениальные – бессмертными. А когда закончится доза, все снова станут серыми и безликими, и ничего, кроме следующей дозы, этим зомби своего эго хотеться не будет. И управлять этим стадом сможет тот, у кого эта доза будет.

– Нина! Спустись на землю. Этой теории столько лет, сколько и цивилизации на Земле. Мне нужна только ты и тихая гавань. Когда осень встречаешь в сытости и тепле, зима не страшна, – тихо, но веско, чеканя каждое слово, сказал Игорь. – Твой любимый Конфуций сказал мне как-то после двух дорожек «счастья», что «сильный побеждает других, а могучий – себя». Давай сворачивать бизнес и тихо валить, пока «болты не затянули».

– Еще немножко, еще чуточку, Туманчик, и я буду самой послушной в мире домашней рабыней. Дай мне еще немного покайфовать, ощутить свою власть над этим стадом. Ну, милый, еще чуть-чуть.

И Игорь сдавался, закрывая глаза и поддаваясь этому хищному и любимому существу.

Глава 83

Великая Марлен Дитрих на предложение доктора Геббельса примкнуть к национал-социализму просто ответила: «Я не ношу коричневое». Валерия восхищалась этой великой актрисой. Ей нравилась ее утонченная красота. Именно она, Марлен Дитрих, своей любовью к другой, не менее потрясающей женщине, Эдит Пиаф, пробуждала в Лере эротические фантазии с розовой лесбийской подоплекой. Она сама для себя поняла, почему Марлен отказала Геббельсу. Во-первых, что общего великая актриса могла иметь с человеком, который при слове «культура» тянулся к кобуре? А во-вторых, в идеологических догмах национал-социализма не было места свободному полету сексуальной мечты. Там все было просто. Викинги воюют, бабы рожают. Кирка, киндер и кухня. Все до примитива просто. Обсуждая с Андреем свои фантазии, Лера испугалась, увидев, с каким кроличьим восторгом воспринял Андрей ее желание попробовать секс втроем с девочкой. Когда на следующий раз она спросила его о том же, но только с мальчиком, Андрей аж подпрыгнул от негодования, сказав, что грохнет и ее, и мальчика, и долго потом с ней не разговаривал. Лера поняла, что здесь она правду не найдет, и позвонила Лене. Они договорились о встрече этим же вечером.

В последнее время они очень часто встречались и вчетвером, и вдвоем, если нужно было походить по магазинам. Мужики крепко сдружились, так как один был обязан жизнью другому. А женщины? Женщины ждали. И вот сегодня, сидя друг против друга в кафе, они долго болтали ни о чем, пока Лера наконец не решилась заговорить с Леной о сексе. Она начала издалека. О Марлен Дитрих, об Эдит Пиаф, о Фаине Раневской. Лена перебила Леру, взяла ее руку в свою, нежно погладила и, глядя в глаза, произнесла:

– Послушай, девочка. Я узнала однополую любовь в детском доме. Может, это и хорошо, я не знаю и не осуждаю. Только у нас девки прижимались друг к другу по ночам от холода и от чувства одиночества, подсознательно чувствуя, что это безопасно. Никто никуда ничего не засунет. А нежности и ласки, хоть и неумелой, подсмотренной и подслушанной, будет море. Нас, совсем еще маленьких, взрослые насиловали и извращали. А мы, лишенные родительской ласки и тепла, искали их по ночам друг у друга и, находя, думали, что это и есть любовь. Для нас, голодных и холодных сирот, после издевательств грубых взрослых извращенцев любое проявление теплоты, внимания, ласки уже было Любовью! Мне, девочка, и мужская любовь после детдома долго казалась наказанием. Меня Антон к жизни вернул. И любить научил. Дал тебе Бог мужа любящего – цени. Дал тебе Бог любимого мужчину – цени. Береги свое двойное счастье. Оберегай их друг от друга. Не обижай. Они любят тебя. И только от тебя одной будет зависеть, как долго продлится это твое двойное счастье.

– Ну хорошо, Лена, бог с ними, с Дитрих и Пиаф. Они далеко. А как же Раневская с Павлой Вульф? Как же Литвинова с Земфирой? – упиралась Лера.

– Ну, насчет Литвиновой и Земфиры – это, по-моему, рекламный трюк, а вот про Раневскую великую могу свое мнение тебе высказать, – спокойно поглаживая нервно дрожащую руку Леры, говорила Лена. – Фаина Георгиевна росла умным, но некрасивым, в отличие от своей сестры, ребенком. Сестра была красавицей, а Фаина – гадким утенком. На первом своем свидании с гимназистом она застала на лавочке другую девочку, которая тоже ждала ее принца в великолепной фуражке с необыкновенной красоты кокардой. Фаина камнями и кулаками отбивала свое право на это сокровище. Уступив на поле боя, потеряв гимназиста, но не потеряв себя, она прокричала пророчески: «Вас Бог накажет!». И, будучи взрослой, влюбилась в одного провинциального актера, который сказал, что придет вечером к ней в гости. Она сделала прическу, накрыла стол, надела лучшее платье, а он пришел пьяный с другой женщиной и попросил посидеть на лестнице, пока он в ее квартире проведет время со своей подругой. Я не знаю, Лера, была ли Раневская лесбиянкой, но если и была, то родилось в ней это чувство на холодных ступеньках той лестничной площадки, где любимица Качалова и Ахматовой горько рыдала о своей женской доле.

Не гневи Бога, девочка. Живи в радости от сознания, что ты любишь и любима. Дорожи своим счастьем и борись за него. Не дай тебе Бог идти к своему счастью так, как шла я. И Господь наградит тебя долголетием и покоем. Счастье – это как можно дольше и спокойнее прожить с тем, кого любишь и кто любит тебя. А эротические изыски – это все чушь. Если любишь, то оргазм уже от сознания этого. – Лена улыбнулась и спросила: – Вот скажи, я все это время гладила твою руку. Что ты при этом ощущала?

– Не знаю. Было как-то спокойно, – медленно, с расстановкой ответила Лера.

– Вот видишь, мое прикосновение не возбуждает тебя, а успокаивает. А если бы тебя гладил твой Андрей?

– У меня б по ногам текло, – опустив глаза, ответила Лера. И вдруг обе громко рассмеялись.

– Я не могу быть истиной в последней инстанции. Ты мне тоже с первой встречи очень понравилась. Но я слишком дорого заплатила за свое сегодняшнее счастье и не хочу им рисковать. И тебе, пока мы дружим, такого шанса не дам! – закончила Лена.

Девчонки крепко, по-мужски, пожали друг другу руки, и Лера почувствовала такую легкость, что закружилась голова.

Глава 84

Андрей договорился с Антоном о встрече, и она состоялась в офисе Антона. Потапов, в кабинете которого проходило совещание, глядя на Андрея, грустно сказал:

– Знал я твоего отца, Андрей. Хороший опер был. Погиб по-глупому. Ты, если из конторы попрут, давай к нам.

Андрей, Антон и Лена почему-то громко рассмеялись.

– Чего ржете? – беззлобно поинтересовался Потапов.

– Да мы недавно ему уже от вашего имени делали такое предложение.

Неловкую паузу своим появлением разрядила Лера:

– Простите за опоздание. Пробки.

– Познакомьтесь, Валерий Иванович, это Валерия Черноротова. Независимый адвокат. И наша недавняя заказчица.

– Постой, а Эдуарда Игоревича Черноротова не родственница будешь? – спросил Потапов, глядя почему-то на Андрея.

– Первой линии родня, – тоже глядя на Андрея, ответила Лера.

– Однако мне пора, – заторопился Потапов. – Надеюсь, в делах своих сами разберетесь, – без всякой надежды в голосе пробурчал он на прощание. – До встречи.

Все попрощались, и Антон, проводив бывшего шефа до двери и закрыв за ним входную дверь на ключ, сразу же начал совещание.

– Я так понял, что ваша профессорша опять начала грядки свои расчищать и кровью поливать обильно? – спросил Антон.

– Да, Антон Януарьевич, менты за последнюю неделю с ног сбились, из министерства комиссию прислать обещали. А это, как известно, оргвыводы и кадровая ротация. А все только пригрелись. Думали, хоть до Нового года спокойно доработаем, – заговорил Андрей. – Самое худшее в этой ситуации, что в мою версию о том, что порошок изготовляют у нас, никто не верит и во внимание не принимает. Отправляют дурацкие запросы по всему пути следования поезда, где наркоту обнаружили, а это уйма городов. Неделями ждут отчетов, чтобы отписаться потом о проделанной работе. Все только и делают, что создают видимость активной работы, а на самом деле «катают» генерала. Терминатор два раза ничего не повторяет, он мужик жесткий. А в это время кровавая Мери, как мы между собой назвали Нину Борисовну, работает в три смены. – Андрей вздохнул.

– У тебя, Андрей, есть какие-то идеи. Я ведь понимаю, что ты не советоваться с нами пришел, а за практической помощью, – сказал Антон.

– Абсолютно верно, – встряла до того молчавшая Лера. – Мы хотим поездить за нашими фигурантами и отследить всех членов этой организации.

– Больше всего нас интересует «здоровенный дебил». Это, наверное, и есть исполнитель. Ни сама Нина Борисовна, ни ее подручный Тумановский под это описание не подходят, – закончила Лена.

– Ну, раз все могут высказаться, – чуть обиженно произнесла Лера, – то я так скажу. Лене и Антону, поскольку они не государевы слуги, нужно установить наблюдение за Ниной Борисовной и Тумановским. А дальше действовать по ситуации. Как по мне, то необходимо выследить исполнителя, взять в плен и допросить с пристрастием.

– А потом? – дрожащим голосом спросила Лена.

– Пес с котом! – после до неприличия затянувшейся паузы подытожил Антон. – Разберемся.

Глава 85

После очередного Васиного «фестиваля» наркобарыги попрятались или исчезли, став лекторами общества «Знание», ибо посчитали, что лучше умереть естественной смертью, чем с тротиловой шашкой в заднице. Быстро восстановив свои сети распространения, Вася опять заскучал. Он засыпал днем в президиумах торжественных собраний, а ночью не спал от минометных разрывов и запаха свежевыжженной земли. Вася ходила к бабкам, готовила отвары из нескольких трав, после которых Вася засыпал без слов, но, проснувшись, долго пустыми глазами шарил вокруг себя, не понимая, кто он и где находится. Лучше бы и не было этого дурного перерыва. Он выбил Васю из колеи.

Туман как-то долго смотрел на Васю, а потом сказал то, о чем скоро пожалел:

– Может, это твоя постоянная телка делает из тебя дебила?!

– А в чем дебилизм? – не понял Вася.

– Да у тебя, когда ты задумаешься, рот, как у дауна, открыт и в каждом глазу вспышки от разрывов полыхают! Пока ты драл блядей, ты был злым, но собранным. А теперь ты одной ногой здесь, а другой «за речкой».

– Нет, Туман. Вася здесь ни при чем. Она готовит, стирает, переживает. Она мне как добрая сестренка. – Вася уперся совсем недобрым взглядом в такой же тяжелый взгляд.

– Да мне на твою личную жизнь, в общем-то, параллельно. Лишь бы работе не мешала. Пока я и мои партнеры довольны, заведи хоть гарем жопастых сестренок. – И Туман, не прощаясь, вышел на улицу.

Если бы он резко повернулся, то прочитал бы в глазах партнера свой приговор…

Но Игорь не оглянулся и тем спас себе жизнь, так как Вася уже принял решение.

Вернувшись домой, он, лежа в постели с Васей, вспоминал Ташкент. Центральный госпиталь. Сестричку Машу, которая была такой доброй, что все ее любили и жалели. Она была только после медучилища, детдомовка, сирота. Весь день бегала, щебетала, всех утешала, всем помогала.

Вася уже выписывался, когда однажды ночью, выйдя покурить, услышал чей-то сдавленный крик. Он доносился из кочегарки. Осторожно подкравшись к двери, Вася увидел двух пьяных кочегаров, которые насиловали бедную медсестру. Она была без сознания. Из головы, чуть ниже левого виска, сочилась кровь. Вася лопатой провалил головы обоим кочегарам и бросил их двоих в топку. Потом все убрал, дождался, пока они догорят дотла. Привел в чувство Машу, как мог ее успокоил. Она спросила, а где те двое, и он сказал, что убежали, испугавшись его. И, наверное, дезертируют. Она умоляла его никому ничего не говоритть. Оказывается, у нее воевал парень и она хотела дождаться его. Дожидаются не целок, дожидаются живых, пошутил Вася, но Маша снова заплакала и попросила его молчать.

Вася ушел в палату спать, а через несколько дней она перевелась в другой госпиталь, не сказав даже спасибо Василию за то, что он ее спас. Странные они… верные…

Глава 86

Бифштекса вычислила Лена. Она, узнав о его художествах, заочно в него влюбилась.

Ей нравились его неформальные изыски. Его необычные методы и творческий подход к делу. Ей, конечно, нравился и Тумановский. Но Тумановского она представляла себе только в качестве собеседника, а вот Васю она в разных позах примеряла к своей подушке. У них с Антоном все было хорошо. В семье – полное взаимопонимание. После смерти отца и брата Антон унаследовал серьезное состояние, и работали они практически для души. Их секс был окрашен в радужное многоцветие. Они были счастливы. Вот только результаты анализов показали, что детей у Антона не будет. А они оба страшно хотели детей. И как-то раз, лежа в постели, Антон попросил Лену об измене.

– Ты пойми, все, что выйдет из тебя, – мое! Всему твоему я буду рад. Единственная просьба – сделай это так, чтобы, во-первых, я ничего не заметил. Во-вторых, и это главное – чтобы я никогда не узнал, от кого ты забеременела. Потому что, если узнаю, пойду и спрошу у него, что он чувствовал, лежа на моей жене?!

– Тогда, может, лучше через банк спермы?! – робко спросила Лена.

– Ты у меня не инкубатор! Сделай все по уму, и мы оба будем счастливы. И давай об этом больше не говорить. Мы же когда-то договорились, что ты – синий чулок, а я такого же цвета борода. И если кто захочет влезть в нашу постель, тот, получив удовольствие, получит и билет к счастью, но в один конец, – закончил Антон.

И сейчас, глядя на этого большого, медлительного, задумчивого урода с грациозной, пружинистой походкой готового к рывку ягуара, Лена еле сдерживалась, чтобы не остановить машину, откинуться на сиденье, отпустить воображение и дать волю рукам!

«Спокойно, девочка, – успокаивала она сама себя. – Спокойно. Никуда этот зверь не денется. Будет в клетке, в капкане, в загоне! Будет, тварь кровавая, на задних лапах стоять! Будет! А пока только отслеживание маршрутов передвижения и место дислокаций этого желанного урода!»

За несколько дней слежки Лена одна, без посторонней помощи, узнала о Василии многое. И где живет, и где бывает, и чем легально занимается. Больше всего ее беспокоила Вася. С первого взгляда она поняла, что девка полностью не при делах, а значит, и не должна пострадать. Вычислив в селе Давыдовка, что под Черновцами, ее родителей, она убедила их в том, что над дочерью нависла смертельная угроза. При помощи отца заманив Васю в свой офис, она рассказала ей кое-что о Васе. Вася рыдала, каталась по полу, но правда была суровой, и, успокоившись, девушка позволила отцу увезти себя и спрятать.

Перед тем как уехать, Вася оставила Василию записку, что больше так жить не может и поэтому уезжает к родителям. Попросила не судить ее строго и не держать зла.

Три дня Вася пил не просыхая. Он даже не думал, что эта маленькая чужая душа будет так много для него значить.

– Вот потому, Вася, – спокойным голосом то ли с неба, то ли из преисподней чревовещал Туман, – вот потому раньше, если человек полностью хотел посвятить себя монашескому служению или воровскому делу, ему запрещалось иметь жену, семью, детей. Монах не должен был думать о мирском, а вор на свободе человек временный. Его дом – тюрьма, а семья – это то, чем менты могли бы его шантажировать. А так ни семьи, ни имущества – ничего, что бы связывало вора со свободой. Не грусти, Вася, а радуйся, что так легко отделался от бабы, которая могла бы стать гирей на твоих ногах.

– Тебе легко говорить, Туман! Ты один.

– Потому, что один, потому и неуязвим. А в нашем деле лучше быть одиноким волком на свободе, чем в стаде баранов за колючкой.

– Волк, хоть и голодный, зато свободный.

– А баран всегда сытый, но даже сытый не для себя. Ведь жирный баран лучше худого!.. – закончил вещать Туман. На четвертый день он отвез Васю в баню. Отдал в руки массажистам и парильщикам. Крепкий русский пар с эвкалиптом, тяжелый профессиональный массаж и медово-соляные маски-втирания на фоне контрастного душа сыграли свою положительную роль. Вместе с тяжестью сердечной боли из Васи ушла и тяжесть всех последних переживаний и эмоций. Голова стала легче, мысли спокойнее.

В который уже раз в своей беспутной жизни Вася убедил себя, что платные услуги гораздо лучше бесплатных. Заплатил, получил и пользуйся согласно прейскуранту. Все честно! А любовь, дружба, отношения – это для тех, кто книжки читает и длинными семейными вечерами друг у друга угри выдавливает. Дай ему Бог здоровья, этому Туману, и будь он проклят!

Глава 87

Положенец – это человек, авторитетный зек, который в отсутствие вора в тюрьме следит за соблюдением понятий (кодекса зековской чести) и воровских традиций. Он руководит распределением общака и решает все вопросы, возникающие у сидельцев. Как только в тюрьме появляется вор, положенец, или смотрящий, обязан доложить ему о том, какие на тюрьме порядки и как лично он следит за положением. Вор, выяснив, довольны ли зеки происходящим, греются ли карцеры, «малолетки», больничка, «вышаки», по справедливости ли разводятся рамсы и так далее, решает, оставлять этого положенца и дальше смотрящим или поставить другого. Мнения могут высказывать все зеки, а решает только вор. Работа эта неблагодарная и хлопотная. Арестантская масса большая и разномастная, на всех угодить трудно. Как ни старался угодить Туман, а все равно были недовольные. И некоторые тюремные уроды говорили, что Туман «жрет общак». Он не курил и не чифирил, а все равно говорили. Тогда он начал собирать отписки и через пассажиров переправлять их на свободу.

В тот момент со свободы централ грел только один человек, Мишаня Борзов. Личность легендарная. Он был чемпионом мира по боксу. При этом всю жизнь соблюдал воровские понятия. Он был на свободе смотрящим от Деда. Вряд ли в то время на свободе был кто-нибудь авторитетнее, чем Вася Корж, старейший вор союзного значения. И вот Мишанька Борзов был его доверенным лицом. Он мешками загонял на тюрьму чай, а сигареты ящиками и, самое главное – заставлял оперов доставлять этот запрещенный груз прямо в камеру к Туману. При таком положении, как говорится, и воры были сыты, и козы целы. Именно ему, Мишане, был обязан Туман знакомством с легендарным Дедом.

Семидесятипятилетний Дед жил в Люботине с бабой Галей, женщиной, которая досматривала его в преклонном возрасте. Домишко был маленький, невзрачный, а дорога к нему оказалась просто ужасной. Это произошло 13 сентября 1995 года, когда нежданно-негаданно, попав под амнистию, Туман освободился, оставив хозяину восемь месяцев недосиженных радостей.

После трех с половиной лет тюрем и лагерей Туман был слегка подавлен той моделью дикого совкового капитализма, с которым он столкнулся на свободе. Но свобода есть свобода, и голова кружилась подобно праздничной карусели в парке культуры и отдыха.

Вечером он встретился с Михаилом, и они поехали в гости к Деду. Туман явился со своим другом Сашей по кличке Жирный, а Михаил – со своим, который был директором шампанки и, по словам Михаила, много сделал для общего движения. Друга Борзова тоже звали Михаил, и у него было большое горе. Недавно из жизни ушла его жена, и он ехал к Деду за утешением и советом. Когда они приехали к Коржу, тот встретил их радушно и гостеприимно. Глянув на толстую папку тумановских отписок за общак, он посмотрел на Игоря как на дурака и сказал:

– Спали их. Чтобы мусорам не достались. На хрена мне твоя бухгалтерия? Если бы я тебе не верил, думаешь, терпел бы тебя полтора года смотрящим за централом?!

– Так ведь вам говорили, что я жру общак?! – покраснев, промямлил Туман.

– А ты думаешь, про меня мало говорили, – в тон ему ответил Дед. – Говорят те, кто ни хрена не делает, а тот, кто делает, тому говорить некогда!

Потом Вася Корж сам полез в погреб и достал свое домашнее вино, и все сели за стол. Старый вор долго рассказывал о своем прошлом, и они слушали открыв рты. Затем хозяин показал фильм друга Высоцкого «Золото промышленника Туманова», снятый о нем. В этот день Туман многое понял и о себе, и о жизни, и о вечном. Да и не только Туман. Все приобщились…

Глава 88

Последняя партия «порошка счастья» была особенно хороша. И цвет, и кристаллы были безукоризненными. Пока Нина колдовала в подвале, Туман охранял ее труд, сидя на чердаке и внимательно осматривая окрестности в мощный бинокль. Вокруг было благостно и спокойно. Осень кокетничала с Туманом, завлекая и маня. Хотелось бросить все к чертям – и в лес. Природа была девственно-манящей. Под каждый стог хотелось нырнуть и зарыться в нем вместе с любимой, ненаглядной молчуньей…

Нина все время молчала. Но молчание любимой женщины было гораздо красноречивее любой разноцветной болтовни. Каждый раз, когда Игорь пытался поговорить с ней о главном, она останавливала его или с нотками раздражения в голосе говорила: «Не начинай…».

– Игорь, я закончила, – донесся из преисподней голос падшего ангела.

Туман бросил бинокль и спустился вниз.

Нина стояла в белом халате и маске. Из-под шапочки на высокий лоб выбился локон непослушных волос. Она была беззащитная и смешная. Игорь обнял ее напряженно-желанное тело и прижал к себе.

– Перестань, Игорь, – хрипловатым голосом неуверенно попросила она.

– Да пошла ты… – нежно и напористо прошептал он.

Руки в одно мгновение нарушили все границы и замерли в том месте, которое у агрономов называется «ягодицами», а у хлебопеков – «булками».

– Мне сегодня нельзя, – еще глуше прошептало белое искушение.

У Тумана помутилось в голове. Нина слегка подтолкнула его, и он упал в кресло. Присев на корточки возле него, она быстрыми, умелыми движениями достала из его штанов то, что рвалось на волю, и, сдвинув повязку со рта на глаза, склонилась над ним. Что было дальше, Туман помнил плохо. Но было хорошо!

Глава 89

Лена задавала Васе вопросы, время от времени делала какие-то пометки в блокноте. Периодически меняла кассеты в диктофоне. Вася, сидя в глубоком кресле, монотонно и бесцветно бубнил себе под нос свои страшные воспоминания о той странной войне. Со стороны это напоминало какой-то спиритический сеанс. Будто бы из далекого прошлого, из бездны небытия вызывались духи давно покинувших нас людей. О себе Вася говорил мало. В основном рассказывал о своих боевых товарищах, навсегда оставшихся в горах этой небольшой, но гордой страны.

Глаза рассказчика были полуоткрыты. Иногда речь его становилась бессвязной. Лена молчала и не перебивала. Он сам периодически возвращался из своего «прекрасного далека» и, находя потерянное звено, снова связывал логическую цепь. Вася мало был похож на своего тезку Василия Теркина. Его воспоминания были полны слез, боли, крови и грязи. Он вспоминал о войне. А война – это убойный коктейль из вышеперечисленных ингредиентов.

Они сидели на террасе открытого кафе. Бабье лето ласкало и нежило. Топленое золото уходящего тепла обволакивало и дурманило. Светло и солнечно было вокруг. Казалось, что дождь и ветер – это не про нас, это не с нами. Листья шуршали под метлами с каким-то французским прононсом. Дворники в своих жилетах были похожи на больших божьих коровок. Хотелось закрыть глаза и, как в детстве, произнести заклинание: «Солнышко, солнышко, полети на небо. Там твои детки кушают конфетки». И вознесутся дворники, тем более что женщины летают на метлах лучше, чем ими метут!

– Вы меня не слушаете, – вывел Лену из задумчивости голос Василия.

– «И тут прилетели вертушки, и небо снова выручило нас», – процитировала Лена последнее предложение Василия.

– Странно, а мне показалось, что вы где-то далеко.

– Нет, Вася, я с вами. Там, под Кандагаром, это меня раненую вы выносили из-под обстрела.

– Раненную куда? – впервые за время беседы попробовал улыбнуться Василий.

– Раненную в сердце, – в тон ему улыбнулась красавица.

Но защемило почему-то Васино серце.

Глава 90

Для криминалистического квартета криминогенная ситуация в городе была более-менее ясна. Но как одни силовики не спешили делиться оперативной информацией с другими, так и наши крепкие парочки говорили друг другу далеко не все. У каждого был свой интерес, и чем дальше, тем больше.

Антон хоть и бывший, но все же мент. Для него, как и для действующего мента Андрея, поймать и обезвредить банду убийц наркодилеров было делом чести. Лере было просто интересно как женщине, а потом уже как юристу, а вот у Лены все было значительно глубже. Она несколько раз, втайне от всех своих друзей, встречалась с Бишековым. Якобы для сбора информации к своей будущей книге. На самом же деле она все больше и больше пропитывалась желанием взнуздать и оседлать этого дикого и опасного мустанга.

Вася, в свою очередь, немного привык к взбалмошной, красивой и так не похожей на других представителей этой древнейшей профессии журналистке.

Один раз она не смогла прийти в назначенное время и, извинившись по телефону, отменила встречу. И вдруг, заглянув в черный омут своего нутра, Вася сделал для себя неожиданный и совсем неутешительный вывод. Во-первых, он понял, что ему нужны эти встречи. Может быть, гораздо больше, чем ей. А во-вторых, после предательства и бегства Василисы у него даже проституток не было. Настолько глубоко вошла Василиса в его жизнь. А тут вдруг красивая, умная и очень заинтересованная. Вот эта заинтересованность больше всего и беспокоила Василия. Беспокоила настолько, что он решил посоветоваться с Туманом, правдиво рассказав ему о том, что происходит с ним в последнее время.

Туман – машина, лишенная чувств и запрограммированная на наживу. Туман разберется…

Глава 91

Выслушав Василия, Туман крепко задумался. На то, что их вычислили, не похоже. Если бы вычислили, то либо стали бы хватать, либо отстреливать, как бешеных собак. Но и в «случайные любови с первого невооруженного взгляда» Туман тоже не верил. Узнав, что фамилия Васиной журналюги Голицына, Игорь задумался еще крепче. Во-первых, и она, и ее муженек – бывшие менты. И не просто менты, а звезды сыска. И если бы система не выдавила их, то сейчас они бы не просто служили системе, а украшали ее. Во-вторых, бывших ментов, как и бывших людей, не бывает. Мент – это не профессия, это – диагноз. В-третьих, частное охранное бюро плюс адвокатская контора – это не кружок макраме во Дворце пионеров. И, ничего конкретно не решив, Игорь попросил Бифштекса следующую встречу с Леной назначить на одной из их конспиративных квартир, чтобы самому понаблюдать за ситуацией и прийти к какому-то решению.

Вася предложил Лене встретиться на съемной квартире в более непринужденной обстановке, и она неожиданно согласилась. Квартир было две. Они находились на одной лестничной площадке и были оборудованы скрытыми видеокамерами. Так что, обосновавшись в соседней квартире, Туман мог беспрепятственно наблюдать за происходящим у соседей. Лена пришла в точно назначенное время, и хвоста за ней не было. «Странно, – подумал Туман. – Если это подстава, то должно быть сопровождение». Он слез с крыши дома, откуда вел наблюдение за подъездом, и тихо прошмыгнул в квартиру, находившуюся по соседству с той, в которой были Вася и Лена. Прильнув к мониторам, он стал наблюдать и с ужасом для себя увидел то, чего не видел до сих пор толстолобый Вася. Приблизив на мониторе Ленино лицо, он увидел огромные, на весь экран, влюбленные глаза мокрой от желания курицы! Лена пожирала Васю голодными глазами и, даже не замечая своих движений, как бы случайно касалась руками тех мест на теле, к которым обычно жадно прикасаются мужчины.

Глава 92

Распробовав Тумана, Нина впервые за долгие годы почувствовала себя счастливой. Она не была инструктором по оральному сексу, но, действуя интуитивно, скорее по наитию, чем умению, фыркала и урчала с кайфом и радостью, и это не было похоже на их с мужем разогрев. Туман и здесь, сам того не понимая, открыл ей новый мир.

Секс не может быть обоюдным. Когда одновременно стараются двое, то они стараются. Как старатели, добывающие золото, они добывают оргазм. А это неправильно. Бросив любимого на спину и завладев им полностью, чутко прислушиваясь к каждому вздоху и аху, Нина разбудила такой вулкан, что чуть не задохнулась в его горячей лаве. Победив наконец извержение, она почувствовала такую приятную ломоту во всех суставах, что в голове заиграли арфы! Никогда она не испытывала такой радости от секса. Название этой радости было – отдавать.

Отдавая любимому свое тепло и ласку, она брала у него нежность и верность. Уверенность в правильности каждого движения, каждого прикосновения. Чем больше она отдавала, тем богаче становились ее ощущения.

Многоголосая и многоцветная близость с любимым и была счастьем познания его и себя. Как можно все это называть «занимались любовью»??? Разве любовью можно заниматься?! Ею можно жить, дышать… Она – твои крылья. Она – твоя защита. Она – твой пьедестал. Пока ты способен любить, ты живой. Заниматься можно онанизмом и мастурбацией, а любовью нужно творить себя и свой идеал. Доводить это в постели до совершенства. И когда оба, слившись в одно целое, даже молчат в унисон – это счастье. Только любовь делает человека по-настоящему счастливым. Только она делает его несчастным, но тогда это уже не любовь, а занятие…

Нина была счастлива. Горящие глаза, влажные губы, дрожащие руки… Где Леонардо, где Роден, где Боттичелли? Это нужно рисовать, ваять, описывать… А Туману дико хотелось курить.

Глава 93

– Телку эту надо мочить, – сказал Туман по-будничному спокойным голосом.

– Какую телку? – не сразу врубился Вася.

– Да твою мусоршу-журналистку. У нее с ее муженьком в недалеком прошлом тяжких раскрытий было больше, чем у дурака махорки.

– Не понял?! – выигрывал время Вася.

– Да все ты понял. Только ваньку валяешь. Сам из себя дурака лепишь старательно и бездарно. Ленка твоя, журналистка красноперая, – жена опера Голицына. Он за нее, даже если допустить, что мы не в разработке, не моргнув глазом всех нас вырежет. Он мужик жесткий.

– Так зачем же валить? Она мне нравится. Давай я ее прощупаю, – просительно-протяжно заблажил Вася.

– Да ты, Вася, остатки мозгов по дороге к ней расплескал. Она из тех мусорских легенд, которые ради того, чтобы распутать запутку сложную, не то что подвернет тебе дырочку свою заветную, а так подвернет, что ты мир забудешь! В общем, так, герой-любовник. Можешь трахнуть свою мусорскую красноперку, но только один раз. После этого она должна исчезнуть. Сдается мне, что девочка заигралась расследованием городского криминогена. Зная, какая любовь между ней и Голицыным, трудно предположить, что он отправил бы ее в твои нежные ручки. А раз так, один раз – и край. Желательно узнать, что она уже нарыла, ну а не узнаешь, то все равно мочи и зарой где-нибудь за окружной. Только поглубже. Уж очень близко она к нам подобралась. Как понял?!

– Да понял, понял…

Глава 94

С Андреем связался Диоген, его тайный агент. В свое время Андрей избавил его от одного оборотистого израильского хирурга. Тот долгое время ухаживал за Диогеном, кормил, поил и задушевно беседовал. В процессе бесед он рассказал Диогену историю о том, как во время Отечественной его деда и бабку прятал от немцев один хитрый хохол. Теперь его внуку срочно нужна здоровая почка, иначе он умрет. Пришло время отдавать долги, и он согласен все сделать для Диогена, лишь бы он продал одну из двух принадлежащих ему почек. Нисон Менделеевич, так звали хирурга, гарантировал безболезненную и успешную операцию и шикарный реабилитационный период на Мертвом море. И Диоген согласился. Нисон обо всем договорился в сельском амбулаторном центре. Но тут вдруг влез Андрей, который разрабатывал банду веселых трансплантологов.

Дело в том, что они были не только веселыми, но и черными. И Диоген оказался не единственным, кого определили в доноры этой компании. Андрей рассказал Диогену перспективы данной комбинации и показал фотографии жертв. Диоген с ужасом представил себя мертвым в анатомическом театре и мысленно поблагодарил своего спасителя. Позже он сам звонил Андрею, если видел любые криминальные проявления. А уж когда у него перед носом сгрузили труп слуги народа, он тут же попросил Андрея приехать. Тот явился немедленно и опознал в убитом известного в городе депутата, который занимался поставками кокаина. Андрей вызвал бригаду и через полчаса узнал от Тягнизада, что слугу народа убили несколькими ударами тонкого, острого и длинного стилета. Андрей не стал прокурорскому следаку светить Диогена и тем более не сказал о записях на земле. Ему нужно было самому проверить возникшую в голове версию. А уж потом…

Глава 95

В 90-м году мама была совсем плоха. «Чего я жду?» – подумал Туман. Купив тайно от нее для нее же синий служебный загранпаспорт и собрав экспедицию из нескольких своих помощников, Туман сказал маме, что хочет с ней попутешествовать, и выехал со всей бригадой в Москву.

Москва встретила их холодами и равнодушными взглядами неулыбчивых, озабоченных людей. Они сняли квартиру в районе Садового кольца. И сразу же попали на концерт памяти Андрея Миронова. Ему бы исполнилось пятьдесят лет. В киноконцертном зале «Россия» одну половину зала рассадила Мария Миронова, а вторую половину – Лариса Голубкина. Туман с матерью сидели рядом с генералом Громовым, бывшим в ту пору замминистра внутренних дел у Пуго. Мама Тумана разговорилась с женой и дочерью генерала Громова и узнала, что они были женой и дочерью его боевого друга, который погиб в Афгане и с которым они дали друг другу клятву поддерживать семью того, кто погибнет. Генерал тоже потерял семью и в исполнение клятвы женился на жене погибшего друга и удочерил его детей. На мать, да и на самого Тумана, эта история произвела убойное впечатление. Громов и так был героем, а после этого стал легендой.

На другой день вечером произошло чудо. Они всем кагалом пошли в ресторан Дома кино. Попасть туда всегда было нереально, но друг Тумана, великий советский композитор Георгий Мовсесян, познакомил Игоря с парой официантов. И с тех пор вход в этот приют избранных был для Тумана открыт. Они заняли столик на шесть персон, заказали много еды и вина. Мама и пристяжь Тумана завороженно любовались звездами, наполнившими зал. Богоподобно-оскароносным Меньшовым, который о чем-то оживленно спорил с Панкратовым-Черным, Наумовым и Белохвостиковой, Борисом Хмельницким, душой всего этого карнавала, Роликом Быковым (так его все называли) и лысым московским прибалтом, всегда играющим шпионов, фамилии которого Туман не знал, а знал бы, все равно не выговорил. И многими-многими другими восходящими и угасающими звездами.

Мама Игоря была в восторге. Столько впечатлений, столько положительных эмоций! Казалось, она даже помолодела лет на двадцать. Такой счастливой и беззаботной Игорь ее давно не видел. А впереди была заграница – Польша, Германия, Чехословакия, Венгрия. Вечер продолжался, звезды напивались и горели еще ярче. И вдруг в переполненный зал ресторана Дома кино, где и зернышку от яблока, казалось, некуда было упасть, вошла Она. Так входит королева в тронный зал, для того чтобы посвятить в рыцари очередного достойного, – гордо и величественно. Алла Борисовна Пугачева. Она была не одна, а с поклонником. Даже на этом ярком небосклоне она светила ярче многих звезд.

Вежливо отвечая на многочисленные приветствия, она прошла вглубь зала и остановилась лишь на мгновение.

Этого мгновения хватило, чтобы ленивые, видавшие разные виды официанты тут же принесли небольшой столик на двоих и два стула.

Алла со своим спутником села, закурила «Мальборо» и что-то заказала. Все тут же стали подходить, стараясь в самых изысканных выражениях засвидетельствовать Королеве свое почтение и восхищение. Она со всеми была ровна, и каждому доставался августейший благосклонный кивок и той же пробы улыбка. Через некоторое время все снова занялись собой и шоу продолжилось.

– Ах, если бы взять у нее автограф, – мечтательно произнесла мама.

– Не капризничай. Тебе мало того, что ты ужинаешь вместе с ней в одном ресторане, так тебе еще и автограф подавай, – осадил маму Игорь. А у самого в голове уже созрел план. За соседним столиком гуляла компания киношников, отмечавших день рождения директора старой картины «Красная палатка». Или он громко врал, что был директором этого фильма. Но, как бы там ни было, он громко хвастался, что хорошо знал Высоцкого и что дружит с Пугачевой. Своим приятелям он пообещал, что пригласит Аллу за стол и они выпьют вместе с ней. Пацаны из свиты Тумана пожирали глазами красивых девчонок из «Красной палатки», но, увы, те были поглощены рассказами именинника о звездах, с которыми ему довелось работать.

В какой-то момент Алла Борисовна вышла в женскую комнату поправить макияж, и Туман незаметно выскользнул в коридор, чтобы дождаться ее там. Она появилась довольно быстро, и Игорь, глядя на предмет всенародного обожания, моментально забыл все заготовки и неожиданно для самого себя сказал, волнуясь и сбиваясь, правду:

– Алла Борисовна! Простите Бога ради, но я в ресторане с мамой, она смертельно больна. Я не знаю, сколько ей осталось, она неоперабельна. Мы из Харькова. Она всю жизнь нигде, кроме Харькова, не была, и я решил хоть напоследок вывезти ее в Москву и за границу. Алла Борисовна, вы ее кумир. Вы ее пример! Ей нужны положительные эмоции. То, что она вас увидела, уже для нее радость, но если вы подойдете к нашему столику хотя бы на секунду и напишете ей что-нибудь на память, это будет для нее счастье!

Все это Игорь выпалил быстро, без ударений и выражения, как автомат.

Алла Борисовна посмотрела на него, как уставший врач на безнадежного больного, и просто сказала: «Конечно, подойду. Ведите». Дальше все было, как во сне. Дверь ресторана открылась, и, пропуская вперед примадонну, Игорь под руку повел ее через зал к своему столику. Зал затих. В эту минуту все сразу подумали, что если Разин – племянник, то Туман, наверное, внебрачный сын Горбачева.

Алла Борисовна села возле мамы, взяла ее за руку и поздравила с хорошим сыном. Она рассказала, что недавно лишилась матери, но в Харькове осталась тетка, которую она очень любит. Она захотела выпить с матерью Игоря за детей, и они вдвоем выпили. Потом на салфетке Алла Борисовна нарисовала сердце и написала несколько теплых слов. Мама при Алле попросила положить эту записку ей в могилу, когда она умрет. Алла прослезилась и поцеловала мать Игоря. После чего извинилась и ушла к своему столику.

– Алла! Можно тебя на минутку?! – подошел директор «Красной палатки».

– Извините. Нет, – не поворачивая головы, ответила королева.

Королевы бывают и снежными…

Глава 96

Интересная штука память. Ее нельзя отключить, с ней нельзя договориться. В тюрьме она не грела, она пытала и истязала Тумана. Вспоминая, с кем он общался на свободе, с кем дружил и кого любил, что ел и что пил, он начинал медленно сходить с ума. Ему было что вспомнить, ему было о чем жалеть. Поэтому он, сжав зубы, старался жить не прошлым и будущим, а только настоящим. Как можно больше загружать себя черно-серыми буднями зековской жизни и думать только о реально прожитом дне. Странное дело, на свободе, где, казалось бы, и думать о плохом было некогда и незачем, память выдавала на-гора такие перлы, что слабый рассудок уже давно помутился бы…

Этой ночью Туман проснулся в холодном и липком поту от воспоминаний, за счастье забыть которые он, не задумываясь, отдал бы пять лет своей жизни. Но голова не компьютер. И еще нет такой программы, которой можно было бы стереть свое прошлое горе и боль. Игорь вспомнил, как, будучи объявлен во всесоюзный розыск, смог не попасться ментам. Он ходил в форме летчика гражданской авиации. Это было нечто среднее между военным и гражданским. Ни военные, ни милицейские патрули его не останавливали. И только за спиной часто слышал: «Ларису Ивановну хочу». Этой шуткой из «Мимино» весь интерес к нему, как правило, и исчерпывался. А он, пока не уладил свою тему, полгода проходил в синей форме и потом часто пользовался ею, когда решал другие, менее важные вопросы. Форму эту ему подогнал его друг Паша Беленко. Он был командиром грузопассажирского самолета. И в начале 90-х сделал Тумана абсолютно счастливым человеком, каким Игорь чувствовал себя всего несколько раз в жизни. Час самолетного времени тогда стоил восемьсот рублей или что-то в этом роде. Паша предложил Туману вдвоем с любимой слетать в Москву. Туман согласился. Они вылетели в шесть часов утра и где-то через пару часов были в Москве. Походив по магазинам и сходив в театр Сатиры, в двенадцать ночи они уже улетели домой. Именно тогда, в самолете, когда вдвоем с любимой они летели в окружении звезд и в ее огромных от изумления глазах он видел свое отражение в маршальском мундире на голое тело, Игорь чувствовал себя хозяином этой бесконечной ночи. Он помнил это ощущение полного счастья, помнил, как ему хотелось, чтобы этот полет, как и эта ночь, не заканчивались. Туман улыбнулся, вытер пот со лба и перевернулся на другой бок. Чем еще побалует память, будь она трижды благословенна?

Глава 97

Выбор был на самом деле невелик. Либо завалить женщину, которая одним своим запахом открывала Василию целые миры, либо грохнуть Тумана – и конец крепостному праву. Чем больше Вася думал о Тумане, тем привлекательнее для него становилась мысль о том, чтобы одним выстрелом решить все свои проблемы. Денег было заработано достаточно, чтобы купить пару гектаров земли где-нибудь на Рублевке и остаток жизни провести в кресле-качалке под убаюкивающее жужжание трудолюбивых пчел на собственной пасеке.

Если бы Вася был уверен, что Лена примет его предложение и захочет остаться с ним, то Туман уже лежал бы где-нибудь в канаве с простреленной головой. Но у Васи не было уверенности в том, что Лена ответит взаимностью на его порыв. Поэтому он старался сдерживать себя, и это ему пока удавалось. Что же касается Лены, то она переживала момент влюбленности и пыталась растянуть этот кайф, понятный только женщинам.

С одной стороны, Васю тяготила навязчивая опека Тумана, более того, он так и не смог простить ему того страшного подвала, в котором очнулся. К слову, он до сих пор не знал, как оказался там. А с другой стороны, кроме Лениных долгих взглядов и загадочных дурманящих запахов, у Васи не было других доказательств ее к нему расположения.

Вот и сегодня они встретились возле подъезда съемной квартиры, улыбнулись друг другу и зашли в лифт. В лифте от ее запаха Вася чуть не вырубился. Она похлопала его по щекам и с беспокойством спросила: «Вам плохо?» Васе было стыдно и так хорошо, что аж плохо.

Он открыл квартиру и бегом влетел в ванную, чтобы умыться. Брызнув себе в лицо холодной воды, он неожиданно услышал сзади какой-то шорох. Вася застыл, словно парализованный. Если это смерть, то какой же смерти можно желать себе, кроме такой? Если это кайф, так пусть он придет сам. И кайф пришел. Лена подкралась сзади. И это было только начало. Совершенно голая, она с разгону прижалась своим горячим телом к Васиной спине. Вася боялся пошевелиться. Ему казалось, что он видит сон. Но Лена неожиданно сильными руками развернула его к себе и стала быстро расстегивать брюки. Вася стоял дрожа, с закрытыми глазами и не верил самому себе. Она быстро нашла все, что искала. А Вася, перед тем как потерять сознание, сделал свой выбор.

Глава 98

Чем ближе было к развязке, тем страшнее и кошмарнее становились сны. Да и не сны это были вовсе, а скорее бред. Спальня Тумана превратилась в комнату страха. Видения обычно начинались под утро и, придя, уже не уходили. Снились тюрьмы, лагеря, этапы. Снился голод и холод, побои, пытки и унижения. Снились все прелести советской и постсоветской пенитенциарной системы. Игорь боялся умереть в таком сне. Ведь во сне из жизни уходят только праведники. А Туман был жутким грешником. И поэтому страшно боялся умереть в кошмарном сне, попав из ада в ад! В разговорах с Ниной Игорь пытался убедить свою партнершу остановить их совместный бизнес. Бросить все к черту и уехать за бугор. Но Нина только вошла во вкус. Она смеялась над страхами Тумана и говорила, что нельзя обратно вернуть уже один раз проданную дьяволу душу.

– Дай мне, Игорек, всласть налетаться на метле. А безопасность нашего дела – это твои проблемы. Вот и занимайся ими. Я же буду наращивать производство «плебейской радости и лоховского счастья».

Игорь не переставал удивляться переменам, которые произошли с этой женщиной за последнее время. Дома она была прекрасной матерью и нежной бабушкой. На работе – строгой начальницей и известным ученым, а с ним – полублатной, полушухерной козой с повадками бывалой «ковырялки». Изменились ее речь, походка, улыбка. Это было незаконнорожденное дитя порока. Она пугала его и радовала. Радовала жадностью в любви, в работе, в наживе. Пугала тем же.

– Нина, а почему наш первый секс был оральным? – спросил сытый и счастливый Туман, когда объятия наконец разомкнулись и оба, тяжело дыша, долго лежали, думая каждый о своем.

– Потому что, во-первых, мне было нельзя, а во-вторых, я – великая грешница.

– Как Магдалина?

– Нет. Магдалина – раскаявшаяся грешница, а значит, вновь прибывшая праведница. А я грешу с тобой и не каюсь, костенею в грехе. Меня мой грех, наоборот, делает сильной и крылатой, – хрипло рассмеялась ведьма. – Ты помнишь, как в «Энеиде» брехунов, попавших в ад, черти заставляли языками облизывать раскаленные сковородки? А я бы лизать сковородки заставляла любителей орального секса.

– Добрая ты, Нина, и заботливая, ну прямо как власть перед выборами.

– А ты, Туман, как нормальный совковый абориген, по инертности своего мышления все продолжаешь верить в хорошую и заботливую власть?! Окстись! Власть – это инструмент подавления и держания в повиновении меньшинством большинства. Власть – это умные над дураками, сильные над слабыми, здоровые над больными и так далее. Власть так же заботится о народе, как детище дядюшки Гильотена о перхоти. Власть так же переживает о народе, как оральный секс о кислотно-щелочном балансе в оскверненном рту. Власть так же помогает народу, как анальный секс при хроническом запоре. Я могу продолжать примеры заботы власти о народе.

– Нина, ты королева цинизма, – сказал Туман, обнимая свою любимую.

Она была маленькой, хрупкой, покорной…

Своим выжженным волчьим нутром Туман понимал, что все летит в пропасть. Он чувствовал, что конец их блестящей комбинации близок. Но остановить или изменить что-либо у него не хватало сил. Такое с ним было впервые. Обычно он всегда контролировал ситуацию, а в этот раз не смог. Потому что из-под контроля вышла не ситуация, а ее участники во главе с самим Туманом. Любовь, делающая слабых людей сильными, с ним поступила наоборот. Он из жесткого и сильного стал задумчивым и сентиментальным. Избави Бог нас от задумчивости и сентиментальности в делах наших.

Глава 99

Добившись желаемого результата, Лена тут же утратила к Васе всякий интерес и стала аккуратно сворачивать отношения, мотивируя свое нежелание встречаться занятостью в написании книги. Вася, наоборот, всласть распробовав «комиссарского тела», хотел еще и еще. Это становилось опасным и требовало от Лены принятия трудного решения. И она его приняла.

После одного из очень настойчивых Васиных звонков она согласилась встретиться и съездить на природу, проводить «бабье лето». Она села в машину и забрала Васю в районе окружной, а затем, весело болтая, повезла его вглубь лесного массива. Вася набрал с собой полную сумку еды и питья и даже – впервые в жизни! – купил большой букет красивых белых роз. Туман как-то рассказывал Васе, что Маяковский в Париже купил своей любимой корзинку белых роз и, увидев слезы умиления в ее глазах, вернулся в магазин. После чего каждое воскресенье, вплоть до оккупации немцами Франции в сороковом году, ей приносили корзинку белых роз.

Вот так, с огромной базарной клетчатой сумкой, набитой продуктами, и большим юбилейным, нелепо смотрящимся в Васиных руках букетом белых роз он и отправился на свое последнее свидание.

Они въехали на хорошо знакомую Лене полянку, где она своей нежной рукой отправила на вечный дембель двух дезертиров. Вася тут же стал суетиться по хозяйству. Он быстро заставил разными вкусностями большую клеенчатую скатерть, откупорил себе водку, а Лене шампанское. Все это время Лена задумчиво курила и смотрела на него грустными глазами, видимо, вспоминая что-то печальное.

– Прошу к столу! – радостно пригласил Вася, закончив свое священнодействие.

– Во-первых, жизнь одна, и она слишком коротка, чтобы есть из разовой посуды и пить из пластмассовых стаканчиков. Во-вторых, сбегай к речке и принеси воды для этих прекрасных, ни в чем не повинных цветов, – так же грустно и как-то необычно медленно, возвращаясь из самой себя, сказала Лена.

Вася быстро принес банку речной воды, нагнулся за букетом и, не услышав выстрела, почувствовал, как обожгло спину. У него еще хватило сил повернуться, чтобы увидеть в руках у любимой пистолет, который стрелял беспрерывно. «Пойми этих женщин», – мог бы подумать Вася, если бы успел.

Питерский друг Тумана Игорь Пономарев был человеком известным в ночном городе. Близко зная легендарного Кумарина, прототипа не менее легендарного Виктора Палыча Говорова (он же Антибиотик), он тем не менее ни под кем не ходил, а напротив, был независим и самостоятелен. Дерзкий, смелый, наделенный мощным мужским умом, Игорь крепко стоял на ногах и жил ради единственного сына Виктора, которого ему удалось еще при советской власти отсудить у первой жены, что в условиях развитого социализма было практически невозможно (смотри фильм «Экипаж»). Игорь Пономарев был верным и преданным в дружбе, надежным и обязательным в работе. Туман про себя называл Игоря солью земли. Его долгое время гнобила одна спившаяся комсомольская подстилка. Гнобила, гнобила, да не сгнобила. Игорь сохранил и свое лицо, и свою репутацию. Вот к этому своему другу Туман и собрался ехать, если их альянс с Ниной Борисовной распадется. Он предложил Васе Бишекову должность водителя и питерскую регистрацию. Это был его «запасной аэродром» на случай внезапного и быстрого свала. Об Игоре Пономареве никто из окружения Тумана не знал. А у него можно было пересидеть на матрасах и перележать в шезлонгах, не напрягаясь и ничем не заморачиваясь, сколько хочешь. Руку в карман никто все равно засунуть не даст. У Игоря в Питере и у Генки в Крыму Туман жил, как секретарь обкома партии по идеологии при коммунизме. Каждому по потребностям, от каждого по ситуации. Наличие таких людей, как Гена и Игорь, всегда, при любой жизненной ситуации позволяло оставаться на плаву.

Глава 100

Нарушая все принятые нормы и субординацию, взяв напрямую у генерала «добро» на реализацию своего плана, Андрей двинулся брать Нину и Тумана. Два микроавтобуса со спецназом и машина Андрея с Намучеряном, Антоном, Дятловым и Лисицыным остановились в лесу, чтобы из одиноко стоящего дома их не было видно. Андрей поставил задачу командиру спецназа, и отряд приступил к выполнению задания. Все понимали, что задание непростое, и, выслушав наставления командира, бросились к дому.

Первая растяжка сработала, как только один из камуфляжных гоблинов, лихо перемахнув через забор, попробовал сделать первый шаг по направлению к дому. Его подбросило в воздух, и на землю он уже падал частями. Остальные, оглушенные неожиданным взрывом, залегли в ожидании новых команд. Опера, спрятавшись в подсолнухах, недалеко от забора, недоуменно смотрели на Андрея, тоже не зная, что делать.

…Андрей, понимая, что блицкрига уже не получится, достал мегафон и как можно спокойнее и жестче заорал:

– Тумановский! Дом окружен! Тебе не уйти! Если хочешь жить, выходи с поднятыми руками. Если нет, сдохнешь сам и бабу свою ученую погубишь. У нас уже есть потери, так что, если не выйдешь, пеняй на себя. Срок ультиматума – десять минут. Время пошло.

– Кто это там такой страшный меня подпугивает?! – раздался голос Тумана.

– Тебя не подпугивает, а пытается спасти Андрей Волков, – уже без мегафона ответил опер.

– Слышишь, ты, спасатель проездом из Малибу, я вас не боюсь. Раз мента уже разорвало, до камеры не доеду, все движимое и недвижимое по дороге отобьете. А взять меня не так-то просто, все подходы к дому заминированы. Да и стреляю я неплохо. – И Туман выстрелил, попав в мегафон, который держал Андрей. Кусок отлетевшей пластмассы больно оцарапал щеку Андрея, и он злобно выругался.

Быстро взяв себя в руки, Андрей сместился немного влево и закричал уже не так злобно и категорично:

– Послушай, Туман! То, что пацана убило, – это его работа. Они каждый день на войне. Плюс я, как руководитель операции, должен был, зная тебя, это предусмотреть. Так что будем считать эту жертву случайной. Я обещаю, что тебя пальцем до суда никто не тронет. Поэтому смело сдавайся, и закончим этот цирк.

– Слышь, опер, а ты сам-то понял, что сказал? Смело можно сопротивляться. А как можно смело сдаваться? Давай подождем до утра. Утро вечера мудренее. Целее будем.

– Ну, как знаешь. Я уже вызвал саперов и подкрепление. А с ними приедет и большое начальство. Тогда я уже операцией руководить не буду, соответственно и гарантий никаких дать тебе не смогу.

– Ладно, опер, мы друг друга услышали. Пусть каждый поступает как хочет, и будь что будет, – подытожил Туман.

– Что делать? – спросил растерянный командир спецназа. – Я своих на растяжки посылать не буду.

– Да я и не заставляю. Рассредоточьтесь, чтобы он не уполз ночью из дома. Окружите его плотным кольцом, и будем ждать утра, – твердо ответил Андрей, хорошо понимая, что, как бы ни закончился штурм, это его последняя операция в органах и, скорее всего, надо будет начинать все заново, но уже на гражданке.

– Ну, вот и все, Нина, – сказал Игорь, прижимая к себе дрожащую женщину. – Не бойся, это не больно.

– А я и не боюсь, – ответила Нина каким-то странным, загадочным голосом.

Игорь отстранился и посмотрел ей в глаза. Она действительно не боялась.

– Я хочу тебя, – прошептала Нина. И снова прижалась к нему. Дрожь ее желания моментально передалась ему. И, перевернув длинный стол с кипящими и фыркающими пробирками и ретортами, они упали на матрасы, жадно срывая с себя одежду. Кувыркаясь на душистых, набитых свежим сеном матрасах, Игорь и Нина, перетекая друг в друга, не заметили, как загорелся дом. Им было так хорошо, что пожар и близкая смерть казались сущими мелочами. Впервые в жизни Нина познала, что такое оргазм. Они кончили в одно время, и оба заорали, завыли по-звериному. И страшно прекрасным был этот вой. И, наверное, от него, а не от огня обрушилась крыша, накрыв собой эту последнюю ужасно-восхитительную оргию.

Глава 101

Тест на беременность дал положительный результат. Антон был грустный и счастливый. Он не задавал Лене вопросов о том, кто же на самом деле был отцом ребенка, и эта тайна еще больше тянула его к ней. Их секс окрасился в новые загадочные полутона какой-то недосказанности, полутайны, что ли. Они, словно два заговорщика, понимающие друг друга с полуслова, были наполнены до краев своим новым счастьем – родительством. И все остальное по сравнению с этим было мало и ничтожно. Будучи беременной, Лена почувствовала свое предназначение, свое особенное место на земле. Быть матерью – это быть живым ежесекундным чудом. Зарождая в радости, тайне и грехе новую жизнь, ты становишься носителем великой миссии. От тебя, и только от тебя, женщины, зависит все сущее на земле. И если у Творца на руках были мозоли, то это от того, что ему пришлось серьезно повозиться, добывая из ребра Адама Еву. Но оно того стоило! Загадочно-непостижимое творение Бога – Женщина – и сегодня никем не разгадано до конца.

Пристально следя за изменениями фигуры, капризничая и издеваясь над Антоном в постели, Лена была абсолютно счастлива. Антон, боявшийся лишний раз дохнуть в ее сторону, казался ей недалеким и смешным. Она изгалялась и камасутрила до одури. Придумывала новые позы и доводила секс чуть ли не до акробатических этюдов. Боясь повредить беременности, Антон был осторожен и предупредителен. Но сорвавшуюся с цепей дозволенного ведьму это только забавляло и раззадоривало. Каждый день окрашивался новым головокружительным капризом. И странное дело, беременность протекала правильно и спокойно. Лена даже не ложилась на сохранение. Беспокоило Лену только одно обстоятельство. Ни в одной сводке о преступлениях и происшествиях в городе не фигурировала фамилия Бишеков. Человек пропал, будто и не было его вовсе. Афганцы разводили руками, чернобыльцы вообще ничего не знали. По месту жительства не появлялся. Странный был этот Вася Бишеков. Уехал, наверное, куда-то!

Глава 102

В огромном и уютном зале бани «Запорожец», где было пафосно и престижно, где было все, что нужно для здорового отдыха, удобно развалились в креслах Антон и Андрей, завернутые в простыни, как римские патриции в тоги. Их женщины парились в русской бане, а они лениво потягивали пиво со свежесваренными раками и креветками.

– А ты помнишь те времена, когда говорили, что в «Запорожце» стояли камеры и «жучки», и одни просто боялись, а другие парились в галстуках?! – смеясь, спросил Андрей.

– Да. Я еще тогда спросил у хозяина, правда ли это? На что он, посмотрев на меня как на инопланетянина, сказал: «Антон, принеси мне хоть одну кассету, и я куплю ее у тебя за любые бабки. Пойми, это бизнес. Я из советского банно-прачечного комбината годами вложенного труда, нервов и средств сделал любимое горожанами место для отдыха. И все это потерять в один миг из-за какого-то маньяка и социопата?! Нет, Антон, отдыхай смело. Твои гениталии не украсят обложки “Плейбоя”». До сих пор стыдно, как вспомню этот разговор, – закончил Антон.

– Да ладно, Антон, не парься! – попробовал успокоить его Андрей.

– Ты сам-то понял, что сказал?! Ты сейчас в сауне предложил мне не париться, – подытожил свою мысль Антон, и оба громко рассмеялись.

В это время из сауны выпорхнули две белоснежно-краснотелые нимфы.

– А что, пиво и моллюски только для секс-меньшинств? – смешно подбоченившись, спросила Лена.

– Ну и язык у твоей жены! – скрипнув зубами, без улыбки сказал Андрей.

– Ты на самом деле знаешь, какой он? – тут же с вызовом поинтересовалась Лера.

– Я в смысле колебания воздуха и связанных с этим оскорбух, – опустив глаза, пресно промямлил Андрей.

– Тебя задел термин? Так он не об ориентации, а о статистике, «потому что на десять девчонок по статистике девять ребят»! – весело пропела близкая родственница Игнатия Лойолы. И все скорее облегченно, чем радостно рассмеялись.

– Ребята, ребята, давайте праздновать и веселиться, – захлопала в ладоши Лера. – Мой муж в командировке, наркохимики уничтожены. В городе тишь, гладь и Божья благодать, – молитвенно подняв глаза к небу, ангельским голосом пропела великая грешница.

Девочки сели, каждая возле своего мужчины, и тоже принялись за пиво и раков с креветками.

– Кому праздник, а кому неполное соответствие, – равнодушно произнес Андрей.

– Да ты же все раскрыл, все сам сделал. Они бы до сих пор маршруты наркотрафика от Питера до Севастополя отслеживали, – разрывая огромного рака, возмущенно сказала Лера.

– А спецназовец погиб. А с руководством не согласовал. А через голову непосредственного начальства прыгнул. А источники оперативной информации не слил. А родственники за границей. А жили на территории, оккупированной войсками вермахта. А присутствие на Майдане. А грязные домогательства бабы Параски… И так далее, и тому подобное, – перечислил Андрей.

– Поразки? – пошутил Антон.

– Параски! – поправил Андрей.

– Ну и что дальше? – поинтересовалась Лена.

«А дальше тишина», – подумал Антон, но промолчал. Пауза затянулась, все сосредоточенно ели.

– Если не выгонят, уйду сам. К вам уйду. Если предложение еще в силе, – после некоторого замешательства сказал Андрей.

– В силе, в силе! – в один голос закричали Лена и Антон.

И атмосфера сразу же стала спокойной и невесомой. Ушли все напряги и волнения. Они были молоды, любимы, счастливы. По телевизору шел КВН.

«Заштампованность хуже загазованности», – подумал Антон, глядя на известную всему юмористическому миру улыбку Дориана Грея-старшего. Нет, «Кривое зеркало» и «Аншлаг» – это, конечно, куда страшнее. Это геноцид, поголовное истребление мыслящего народа. «Кривое зеркало» и «Аншлаг» вслед за дешевой водкой и вонючим табаком должны уничтожить оболваненный народ. С этим все ясно. Но как умница и гигант может увольнять несчастного оператора, случайно снявшего его плешивый затылок?! Сколько можно заставлять повторять команды как заклинание слово «дружба»?! Сколько можно тиражировать штамп «Приезжайте к нам»? Куда приезжайте?! К кому?! Ладно, когда это заклинание произносит команда из Сочи, а если якуты?! Почему, видя, что природа умерла, не приходя в сознание, на сыне, не отдать этот бизнес Ивану Урганту или любому другому более-менее живому кавээнщику? Иван Грозный тоже любил своего сына. Да и Петр Первый, но их любовь не была так жестока ни по отношению к самому сыну, ни по отношению к нам, зрителям. Да Бог с ним, с КВНом! Почему кофе стал «оно»?! Кофе всегда был «он». Горький, как мужская слеза, горячий, как мужская любовь, крепкий, как мужская дружба, загадочный и ни на что не похожий, как взгляд любимой, ароматный, как утренний запах ее волос. Кофе всегда был «он», а теперь – «оно»…

– Антон, ты чего скривился? – спросила Лена.

– Да вот, подумал, как затрахали эти «штампы». Когда загазовано, форточку открыл и спасен, а когда заштамповано, можно с ума сойти.

– Что ты имеешь в виду и какое это имеет отношение к нам и нашей ситуации? – Голос Леры прозвучал немного встревоженно.

– Да самое прямое! – завелся Антон. – Великий пророк земли русской, Александр Исаевич Солженицын, призывал нас «жить не по лжи». И что же? Вокруг сплошная ложь, а штампы – ее верные слуги. Ну почему, к примеру, во всех фильмах больным друзьям и родственникам в больницу приносят апельсины? Ну, это ладно. Но почему при этом во всех книгах и фильмах, да и, наверное, уже и в жизни, все, независимо от возраста и социального положения, веры и секс-ориентации, говорят одну и ту же фразу: «Я тебе витаминчиков принес»? Витаминчиками называются пилюли, а не яблоки с апельсинами. Почему везде, на всех праздниках, во всех фильмах и в быту, когда какой-то ловкий мужик (душа компании) открывает бутылку шампанского, все женщины рядом пищат от страха и восторга? Он же не фугас разряжает! Он открывает вино. Так чего же надрывно, фальшиво верещать?!

– Антон! Ты что? Умом слаб?! У нас такой праздник, столько радостных новостей. Ты скоро будешь отцом, а ты все про «Кривое зеркало» и КВН. Если бы не было Петросянов, то мы бы не знали и Мартиросянов. Если бы не КВН, не было бы и «Камеди клаба» и так далее. Дальше будет только лучше! – успокоила Антона Лена.

– Пока на Первом канале будет крутиться это чертово, в худшем смысле слова, колесо и престарелый сатир дурным голосом будет кричать «Рекламная пауза», мы будем ходить по кругу, как зашоренные цирковые лошади, – не унимался Антон.

– Да пошел ты… в баню, – вдруг улыбнулась Лена и невольно погладила живот.

Антон вскочил, подхватил ее на руки и унес в сауну…

Если бы они, молодые, любимые и счастливые, могли знать, что их ждет завтра, то пар не показался бы им таким легким.

Послесловие

Перед вами, уважаемый читатель, вторая книга Валерия Махова. Вы встретились с уже известными вам героями Леной и Антоном и познакомились с Лерой и Андреем.

Все они, хотя и по-разному, изо всех сил борются со Злом. С тем самым злом, с которым не договариваются – ибо это бессмысленно, с тем самым злом, которое следует искоренять, применяя для этого все доступные средства и зачастую переходя тонкую грань, отделяющую самооборону от нападения. Увы! Зло не стесняется в выборе оружия, а потому вынуждает применять против себя самые жесткие меры.

Главные герои нового романа не бездействуют, они рискуют, попадая порой в практически безвыходные ситуации, но, тем не менее, выходят из них победителями. Побеждают именно потому, что твердо знают: они – «последняя линия обороны». Или, быть может, потому, что самой жизнью приучены всегда брать ответственность на себя, не дожидаясь доброго дядю с пудовыми кулаками и отважным сердцем.

Героев Валерия Махова обстоятельства сделали разными людьми, воспитали более чем жестко. Должно быть, поэтому их нравственные принципы несколько отличаются от десяти заповедей – они допускают и убийство, если это убийство негодяя, и кражу, если так можно избавиться от смертельного наркотика, и лжесвидетельство – если это убережет ни в чем не повинных и ничего не ведающих сограждан от непоправимой беды. Увы, жизнь порой далека от идеала. Это прекрасно осознают и герои Валерия Махова, знал это и сам автор.

Повторимся, уважаемый читатель, перед вами вторая и, к сожалению, последняя книга Валерия Махова. Кавалер ордена святого равноапостольного Великого князя Владимира III степени, ордена Рождества Христова II степени, полковник международной полицейской ассоциации, Валерий Махов был настоящим бойцом. Какими бы невероятными ни казались события, описанные на страницах книги, все они происходили на самом деле.

Главное кредо автора: «Зло должно быть наказано», – и это же убеждение движет его героями. В каждом из них – часть его биографии и, безусловно, его понимания Добра и Зла.

Нам остается лишь повторить: «Зло должно быть наказано» – именно так говорил Валерий и именно для этого он жил.

Content

Валерий Махов
Вне закона

Часть первая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Часть вторая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Послесловие