Артур Конан Дойл

Возвращение Шерлока Холмса. Долина Ужаса (сборник)

Вступительная статья и комментарии кандидата филологических наук, доцента А. П. Краснящих

Перевод с английского:

«The Return of Sherlock Holmes. Tales of Terror and Mystery»

by Arthur Conan Doyle

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Возвращение Шерлока Холмса{1}

Приключение в пустом доме

{2}

Весной 1894 года весь Лондон был взбудоражен, а весь высший свет потрясен загадочным убийством благородного Рональда Адэра. Полицейское расследование этого необычного преступления довольно подробно освещалось в прессе, однако дело это было настолько серьезным, что некоторые его подробности решено было утаить. Только сейчас, спустя почти десять лет, мне было позволено вынести на суд широкой общественности недостающие звенья сей поистине удивительной цепи событий. Преступление это само по себе было достаточно необычным, однако для меня величайшим потрясением стали те невероятные последствия, к которым оно привело, и я могу смело сказать, что подобного изумления и смятения я не испытывал никогда в жизни, хоть и повидал на своем веку немало. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, я вспоминаю те события с волнением и каждый раз заново переживаю невыразимое счастье, удивление и растерянность, которые охватили меня тогда. Я прошу публику, которая проявила интерес к моим небольшим очеркам о деяниях и помыслах одного замечательного человека, не винить меня за то, что мое молчание было столь длительным, ибо я посчитал бы своим первейшим долгом нарушить его и поделиться радостной вестью, если бы не строжайший запрет, прозвучавший из его собственных уст, запрет, который был снят совсем недавно, третьего числа прошлого месяца.

Разумеется, близкое знакомство с Шерлоком Холмсом не могло не пробудить во мне глубокого интереса к разного рода тайнам и преступлениям, и после его исчезновения я с большим вниманием перечитывал колонки криминальных новостей в лондонских газетах. Иногда я даже пытался интереса ради применять на практике методы своего друга, увы, без особого успеха. Однако трагическая гибель Рональда Адэра взволновала меня сильнее других. Когда из газет я узнал, что следствие по делу о его убийстве так и не установило преступника или преступников, я как никогда раньше осознал, какой невосполнимой потерей для общества стала смерть Шерлока Холмса. В этом деле были определенные особенности, которые, я уверен, безусловно заинтересовали бы его, а раз так, действия полиции наверняка были бы дополнены или, что более вероятно, предвосхищены изощренной наблюдательностью и искушенным разумом лучшего сыщика в Европе. Весь день, разъезжая по пациентам, я обдумывал это дело, но так и не находил объяснения, которое показалось бы мне удовлетворительным. Рискуя повторить общеизвестные факты, я все же напомню суть дела в том виде, в котором оно было представлено публике после окончания следствия.

Благородный Рональд Адэр был вторым сыном графа Мэйнута, в то время бывшего губернатором одной из наших австралийских колоний. Мать Адэра вернулась из Австралии в Англию, где ей должны были сделать операцию по удалению катаракты, и поселилась с сыном Рональдом и дочерью Хильдой в Лондоне на Парклейн{3}, 427. Молодой человек вращался в высшем обществе и, насколько было известно, не имел ни врагов, ни каких-либо пороков. Он был помолвлен с мисс Эдит Вудли из Карстерса, но за несколько месяцев до того их союз распался и помолвка по обоюдному согласию была расторгнута, о чем, судя по всему, не жалела ни одна из сторон. В остальном жизнь его протекала размеренно и спокойно, поскольку дурных привычек он не имел и по характеру был человеком тихим, уравновешенным. Однако странная смерть совершенно неожиданно настигла этого беззаботного юного аристократа, и случилось это вечером 30 марта тысяча восемьсот девяносто четвертого года между десятью и двадцатью минутами двенадцатого.

Рональд Адэр любил карты. Играл он много и азартно, но на риск не шел и никогда не делал крупных ставок. Он был членом трех карточных клубов: «Болдуин», «Ковендиш» и «Бэгетель». В последнем, как позже было установлено, в день своей смерти после ужина он сыграл один роббер в вист. Там же Рональд играл и днем. По показаниям тех, кто в тот день играл с ним – это мистер Меррей, сэр Джон Харди и полковник Моран, – играли они именно в вист и карта шла всем примерно одинаковая. Адэр проиграл не больше пяти фунтов. Человеком он был состоятельным, поэтому подобный проигрыш не мог сильно расстроить его. Он играл в разных клубах почти ежедневно, но был игроком осторожным, благодаря чему обычно выигрывал. Следствие установило, что за несколько недель до своей смерти он, играя в паре с полковником Мораном против Годфри Милнера и лорда Балморала, за одну партию выиграл ни много ни мало четыреста двадцать фунтов. Это все, что было известно о последних неделях его жизни.

В день убийства он вернулся домой из клуба ровно в десять. Матери и сестры дома не оказалось – они были в гостях у родственников. По показаниям служанки, он вошел в большую комнату на втором этаже, которая обычно служила его гостиной. Служанка разожгла там камин и, поскольку он дымил, открыла окно. Ни звука не было слышно из комнаты до двадцати минут двенадцатого, когда вернулась леди Мэйнут с дочерью. Собираясь пожелать сыну спокойной ночи, она попыталась войти в комнату, но оказалось, что дверь заперта изнутри. На зов и стук ответа не последовало. Тогда она решила позвать слуг и взломать дверь. Войдя, они увидели несчастного молодого человека лежащим на полу у стола. Голова его была разнесена вдребезги револьверной пулей, но ни самого револьвера, ни какого-либо другого оружия в комнате обнаружить так и не удалось. На столе лежали две десятифунтовые банкноты и несколько серебряных и золотых монет общей суммой семнадцать фунтов десять шиллингов, которые были сложены в небольшие столбики по достоинству. На том же столе лежал лист бумаги с цифрами, против них – имена некоторых из его клубных знакомых, из чего был сделан вывод, что перед смертью он подсчитывал свои карточные выигрыши или убытки.

Тщательное исследование обстоятельств происшествия только усложнило дело. Во-первых, непонятно было, зачем юноше понадобилось запираться у себя в комнате. Была вероятность того, что дверь запер убийца, который потом выбрался через окно. Однако окно комнаты Рональда Адэра находилось довольно высоко, по меньшей мере в двадцати футах над землей, и к тому же прямо под ним была разбита клумба с цветущими крокусами, но ни на цветах, ни на земле не оказалось ни одного следа, как и на узкой полосе травы, которая отделяет дом от дороги. Все указывало на то, что дверь запер сам хозяин комнаты. Но как же он умер? Лезть к окну по стене дома, не оставив следов, было невозможно. Можно было предположить, что убийца стрелял через окно, но тогда пришлось бы признать, что это поистине выдающийся стрелок, поскольку нанести такую ужасную рану, стреляя из револьвера даже с близкого расстояния, крайне сложно. Парк-лейн – довольно оживленная улица, и примерно в ста ярдах от дома на ней расположена стоянка кебов, но выстрела не слышал никто. Однако труп был, была и мягкая револьверная пуля, которая, расплющившись, прошла через голову несчастного Рональда Адэра, вызвав, очевидно, мгновенную смерть. Таковы были обстоятельства этого загадочного дела, которое осложнялось еще и полным отсутствием мотива, поскольку, повторюсь еще раз, у молодого Адэра не было врагов, а деньги и ценности, находившиеся в комнате, остались нетронутыми.

Весь день я прокручивал в голове все эти факты, пытаясь придумать хоть какую-нибудь версию, которая объединила бы их, и надеясь обнаружить ту точку наименьшего сопротивления, с которой, как часто повторял мой бедный друг, должно начинаться любое расследование. Признаюсь, старания мои не увенчались успехом. Вечером я вышел прогуляться в парк и около шести часов оказался на пересечении Парк-лейн и Оксфорд-стрит. По небольшой толпе зевак, которые, задрав головы, смотрели на окно одного из особняков, я определил нужный мне дом. Посреди толпы стоял высокий худощавый мужчина в темных очках (скорее всего, переодетый в штатское полицейский инспектор, подумал тогда я) и громко излагал свою версию случившегося, остальные молча прислушивались к его словам. Я попытался протиснуться к нему поближе, но то, что я услышал, показалось мне полной ахинеей, поэтому я решил не тратить на него время и с чувством, близким к отвращению, стал пробираться обратно. Сделав первый же шаг, я столкнулся с каким-то сгорбленным стариком, который стоял позади меня. Из рук у него посыпались книжки. Помню, что, когда я стал их собирать, мне в глаза бросилось одно название – «Происхождение культа деревьев», и я тогда подумал, что этот старик, наверное, какой-нибудь бедный библиофил, который собирает старинные книги или приторговывает ими. Я начал было извиняться, но, похоже, книги, которые я имел неосторожность выбить у него из рук, представлялись их владельцу необычайно ценными, потому что он, не став меня слушать, что-то недовольно пробурчал, развернулся, и скоро его сгорбленная спина и седые бакенбарды растворились в толпе.

Проведенный мной внешний осмотр дома номер 427 на Парклейн не привнес ясности в интересующее меня дело. Здание окружала невысокая стена с решеткой общей высотой не более пяти футов, так что кто угодно мог легко пробраться в сад. Но окно тем не менее было совершенно недосягаемо, поскольку рядом с ним не было ни водосточной трубы, ни каких-либо выступов, и даже самый ловкий человек при всем желании не мог бы до него добраться по совершенно гладкой стене. Озадаченный больше прежнего, я пошел обратно в Кенсингтон. Придя домой, я направился к себе в кабинет, но не минуло и пяти минут, как вошла горничная и доложила, что какой-то человек хочет меня видеть. Я очень удивился, увидев перед собой не кого иного, как давешнего старика-библиофила. Густые седые бакенбарды почти скрывали его острое сухое лицо, под мышкой он держал по меньшей мере дюжину своих драгоценных книг.

– Что, не думали увидеть меня еще раз, сэр? – спросил он странным скрипучим голосом.

Я признался, что для меня это действительно несколько неожиданно.

– Понимаете, у меня-то совесть тоже имеется. Я ковылял себе спокойно по улице и случайно увидел, как вы вошли в этот дом. Тут я и подумал, что надо бы зайти к этому доброму джентльмену и сказать, что если я и вел себя чуток грубовато, то не со зла, и большое вам спасибо за то, что подобрали мои книги.

– Не стоило вам утруждаться из-за такого пустяка, – сказал я. – Но позвольте спросить, откуда вы меня знаете?

– Осмелюсь сказать, сэр, я ваш сосед. Мой книжный магазинчик вы найдете на углу Черч-стрит, и я буду счастлив, если вы когда-нибудь решите заглянуть ко мне. А вы сами, часом, не собираете книги? А то у меня с собой есть кое-что, вот «Птицы Британии», Катулл{4}, «Священная война»… Все могу уступить по сходной цене. Пять томов как раз заняли бы вон то пустое место на второй полке, а то у нее какой-то неаккуратный вид, не правда ли, сэр?

Я машинально оглянулся, чтобы посмотреть на книжный шкаф у себя за спиной, а когда повернул голову, перед моим рабочим столом стоял и улыбался Шерлок Холмс. Не сводя с него глаз, я медленно встал, молча постоял несколько секунд в полнейшем изумлении, после чего, должно быть, первый и последний раз в своей жизни лишился чувств. Перед глазами у меня поплыл серый туман, а когда я пришел в себя, воротник мой был расстегнут и на губах чувствовался терпкий вкус бренди. Надо мной с фляжкой в руке склонился Холмс.

– Дорогой мой Ватсон, – произнес такой знакомый голос, – приношу тысячу извинений. Я и представить себе не мог, что мое явление произведет на вас столь сильное впечатление.

Я вцепился ему в руку.

– Холмс! Неужели это вы? – воскликнул я. – Вы живы! Но как? Неужели вам каким-то чудом удалось выбраться из той ужасной бездны?

– Подождите минутку, – сказал он. – Скажите сначала, вы уверены, что вы в силах разговаривать? Мое чересчур эффектное воскрешение сильно взволновало вас.

– Со мной все в порядке, но правда, Холмс, я не верю своим глазам. Боже мой, видеть вас… вас!.. снова в моем кабинете! – Я опять схватил его за рукав и нащупал худую жилистую руку. – По крайней мере вы не призрак, – сказал я. – Дружище, я так рад видеть вас. Садитесь, расскажите, как вам удалось остаться в живых в той адской бездне.

Он уселся напротив меня и с обычным бесстрастным видом закурил сигарету. Потрепанный сюртук пожилого торговца книгами все еще оставался на нем, но седые волосы и старые книги были свалены в кучу на столе. Холмс казался еще более худым, и взгляд его сделался еще более пронзительным, чем раньше, а неестественная мертвенная бледность его орлиного лика указывала на то, что образ жизни, который он вел в последнее время, не был полезен для его здоровья.

– Как приятно выпрямиться, Ватсон, – сказал он. – Высокому человеку не так-то просто зрительно уменьшить свой рост на целый фут, да еще и оставаться в таком виде несколько часов подряд. Но прежде, чем приступать к объяснениям, я, друг мой, хотел бы попросить вашей помощи – этой ночью мне предстоит тяжелая и опасная работа. Может быть, лучше отложить рассказ о том, что со мной произошло, до той минуты, когда эта работа будет завершена.

– Но я сгораю от любопытства. Мне бы очень хотелось услышать ваш рассказ прямо сейчас.

– Так вы пойдете со мной сегодня ночью?

– Куда угодно и когда угодно.

– Прямо как в старые добрые времена. Перед тем как идти, нужно перекусить. Теперь что касается той бездны. Спастись мне было совсем не трудно по той простой причине, что я в нее не падал.

– Не падали?

– Да, Ватсон, не падал. Но мое послание вам было написано совершенно искренне. Увидев зловещую фигуру покойного профессора Мориарти на единственной узкой тропинке, ведущей к спасению, я уже не сомневался, что мне конец. В его серых глазах я видел непоколебимую решимость, поэтому, обменявшись с ним парой слов, получил от него позволение написать ту короткую записку, которую вы в скором времени прочитали. Я положил ее на камень, придавив портсигаром, поставил рядом свой альпеншток и пошел дальше по тропинке. Мориарти не отставал от меня ни на шаг. Дойдя до края пропасти, я остановился. Оружия у профессора не было, но он накинулся на меня и обхватил своими длинными руками. Он понимал, что его игра проиграна, так что в ту секунду у него было одно желание – отомстить мне. Какое-то время мы балансировали на самом краю, но, к счастью для меня, я владею некоторыми приемами японской борьбы «баритсу», что, к слову, не раз помогало мне в самых отчаянных ситуациях. Мне и сейчас удалось выскользнуть из его цепких объятий. Мориарти несколько секунд с истошным криком шатался и размахивал руками, но, как ни старался, равновесия не удержал и полетел вниз. Наклонившись над пропастью, я долго смотрел, как он падает. Внизу со страшной скоростью он налетел на камень, отскочил от него и обрушился в воду, подняв столб брызг.

Я затаив дыхание слушал этот рассказ, который Холмс неторопливо вел между затяжками сигареты.

– Но следы! – воскликнул я. – Я своими глазами видел, что две цепочки следов вели к краю пропасти и там обрывались.

– Дело вот в чем: в ту секунду, когда тело профессора понеслось в пропасть, я вдруг понял, какой необыкновенно счастливый шанс дает мне судьба. Я знал, что Мориарти – не единственный, кто желает моей смерти. Мне были известны имена еще как минимум трех человек, неприязнь которых ко мне и страстное желание отомстить только усилились бы со смертью их главаря. Все они были людьми чрезвычайно опасными. Кто-нибудь из них обязательно добрался бы до меня. Но, посмотрев на это дело с другой стороны, можно было рассчитывать на то, что, если весь мир будет уверен, что я погиб, они станут наглее, потеряют бдительность, и рано или поздно я смогу их уничтожить. После этого я мог бы снова явить себя миру. Человеческий мозг работает так быстро, что я, должно быть, успел все это обдумать еще до того, как профессор Мориарти достиг дна Рейхенбахского водопада.

Я отошел от края и осмотрел каменную стену, которая высилась надо мной. В своем живописном рассказе о том происшествии, который я спустя несколько месяцев с большим интересом прочитал, вы утверждаете, что стена эта была гладкой. Это не совсем так. В ней есть несколько выступов, небольших, но достаточно широких, чтобы на них можно было опереться ногой или ухватиться за них руками. Однако утес слишком высок, и подняться на его вершину было невозможно, да и пройти по влажной тропинке, не оставив следов, я тоже не мог. Да, можно было натянуть ботинки задом наперед, и я не раз прибегал к этому приему в подобных случаях, но, согласитесь, три цепочки следов, ведущих в одном направлении, наверняка вызвали бы подозрение. В общем, я решил, что лучше всего будет рискнуть и попытаться вскарабкаться по скале наверх. Это было крайне неприятное занятие. Подо мной бушевал водопад. Вы знаете, что я человек не впечатлительный, но, клянусь вам, в ту минуту мне казалось, что я слышу крик Мориарти, доносящийся из адской бездны. Любая ошибка стоила бы мне жизни. Не раз, когда я, ухватившись за пучок травы, вырывал ее с корнем или нога моя соскальзывала с мокрой каменной ступеньки, я думал, что это конец. Но я упрямо продолжал подъем и наконец добрался до узкого, всего в несколько футов, поросшего мягким мхом выступа, на котором можно было удобно растянуться, оставаясь при этом невидимым для тех, кто находился внизу. Там я и лежал, когда вы, мой дорогой Ватсон, и те, кто пришел следом за вами, отчаянно и весьма неумело пытались выяснить обстоятельства моей гибели.

Наконец, когда все вы, сделав неизбежные, но совершенно ошибочные выводы, вернулись в гостиницу, я остался один. Мне тогда показалось, что мои приключения окончились, однако потом произошло совершенно неожиданное событие, которое дало мне понять, что меня еще ждут сюрпризы. Огромный камень пролетел мимо моего укрытия, упал на тропинку и скатился в пропасть. Сначала я подумал, что это случайность, но в следующую секунду, посмотрев вверх, я увидел, как на фоне начинающего темнеть неба мелькнула чья-то голова, и вниз полетел второй камень. Он разбился о мое ложе, едва не угодив мне в голову. Разумеется, я все понял. Мориарти пришел не один. Его сообщник (мне хватило одного взгляда на него, чтобы понять, насколько этот человек опасен) стоял на страже, пока Мориарти боролся со мной. Он издалека наблюдал за нашим боем и видел, как профессор полетел в пропасть, а я полез наверх. Потом, выждав какое-то время, обходным путем он поднялся на вершину утеса и попытался сделать то, что не удалось его товарищу.

Размышлял я над этим недолго. Злобное лицо снова показалось над краем утеса, и я понял, что сейчас на меня полетит еще один камень. Тогда я решил, что у меня единственный шанс на спасение – спуститься вниз, на тропинку. Вряд ли я отважился бы на это в спокойном состоянии, Ватсон, поскольку спускаться по той стене было в сто раз труднее, чем подниматься. Но у меня не было времени думать об опасности, потому что, когда я повис на каменной стене, уцепившись пальцами за край выступа, мимо меня со свистом пронеслась очередная глыба. Где-то на полпути я сорвался, но, слава Богу, упал на тропинку, весь в крови и изодранной одежде. Ну, а потом я что было духу бросился бежать, под покровом темноты преодолел десять миль через горы и через неделю уже был во Флоренции. Я был уверен, что теперь никто в мире ничего не знает о моей судьбе.

В свою тайну я посвятил лишь одного человека – своего брата Майкрофта. Извините меня, Ватсон, но мне было крайне важно, чтобы все, абсолютно все считали, что я мертв, к тому же вы бы не написали столь убедительно о моем трагическом конце, если бы сами не считали, что я действительно погиб. Поверьте, за последние три года я несколько раз брался за перо, чтобы дать вам о себе знать, но меня останавливала мысль, что ваша привязанность ко мне толкнет вас на какие-нибудь неосмотрительные поступки, которые выдали бы мой секрет. По той же причине и сегодня вечером я отвернулся от вас, когда вы выбили у меня из рук книжки. Мне в ту минуту угрожала опасность, и любое выражение удивления или радости с вашей стороны могло бы привлечь к моей персоне внимание и привести к самым прискорбным и непоправимым последствиям. Да я и Майкрофту доверился лишь потому, что мне нужны были деньги. Дела в Лондоне пошли не так хорошо, как я рассчитывал, поскольку суд над бандой Мориарти оставил двух ее самых опасных членов, моих главных врагов, на свободе. Эти люди не остановятся ни перед чем, чтобы отомстить мне. Поэтому я покинул Англию и на два года отправился в Тибет, где имел удовольствие посетить Лхасу{5} и провести несколько дней в обществе далай-ламы{6}. Вы, возможно, читали об экспедиции норвежца Сигерсона, но, могу поспорить, вам не приходило в голову, что это была весточка от вашего друга. После Тибета я пересек Персию, заглянул в Мекку{7}, нанес короткий, но интересный визит хартумскому халифу{8}. О результатах этой встречи я сообщил в наше министерство иностранных дел.

Вернувшись во Францию, я несколько месяцев посвятил исследованию производных каменноугольной смолы{9}, которое проводил в одной из химической лабораторий в Монпелье, на юге Франции. Добившись нужных мне результатов и узнав, что в Лондоне к тому времени остался только один из моих врагов, я начал готовиться к возвращению, но новость об этом необычном убийстве на Парк-лейн заставила меня поторопиться с отъездом. Для меня это было не просто интересное преступление, оно давало возможность добиться определенных целей, которые я поставил перед собой. Я не мешкая выехал в Лондон, зашел на Бейкер-стрит, чем вызвал у миссис Хадсон сильнейший приступ истерии, и обнаружил, что благодаря Майкрофту мои комнаты и бумаги сохранились в том виде, в каком я их оставил, когда был здесь в последний раз. Так и вышло, милый Ватсон, что сегодня в два часа я оказался в своем старом кресле в своей старой комнате, и единственное, чего мне не хватало, это – чтобы в соседнем кресле, как всегда, сидел мой старый друг доктор Ватсон.

Вот какую удивительную историю услышал я в тот апрельский вечер… Историю, в которую я бы ни за что не поверил, если бы прямо передо мной не сидел этот высокий худощавый человек с энергичным лицом и пронзительным взглядом, человек, которого я и не думал когда-нибудь увидеть снова. Каким-то образом он догадался о том, что творилось у меня на душе, и сочувствие его проявилось скорее в интонациях, чем в словах.

– Работа – лучшее лекарство от хандры, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – И на сегодняшнюю ночь у меня есть для нас с вами работа, причем работа такая, выполнив которую можно будет смело сказать, что мы не зря жили на этой планете.

Напрасно я старался выведать у него, что за работа предстоит нам.

– До утра вы все будете знать, – говорил он. – Мы с вами не виделись три года, и нам есть о чем поговорить. Пусть работа подождет до половины десятого, когда мы примемся за это удивительное дело, которое я назвал «Пустой дом».

Все действительно было как в старые времена. Я сидел рядом с Холмсом в кебе, в кармане у меня лежал револьвер, а в груди в предвкушении приключений возбужденно трепетало сердце. Когда свет проплывающих мимо уличных фонарей озарял строгий лик моего друга, мне становилось видно, что брови его задумчиво сведены к переносице, а тонкие губы плотно сжаты. Мне не было известно, на какого зверя нам предстоит охотиться в темных джунглях преступного Лондона, но по виду этого искусного егеря было понятно, что испытание нам предстоит серьезное, хотя зловещая улыбка, время от времени появлявшаяся на его устах, не сулила ничего хорошего той дичи, которую мы собирались выследить.

Поначалу я решил, что мы направляемся на Бейкер-стрит, но Холмс велел кучеру остановиться на углу Кавендиш-сквер. Я заметил, что, прежде чем выйти из кеба, мой друг посмотрел по сторонам, а потом, когда мы пошли по улицам, он на каждом углу внимательно проверял, нет ли за нами слежки. Никогда раньше мне не приходилось совершать такой прогулки по Лондону. Холмс обладал просто феноменальным знанием лондонских трущоб, и в ту ночь он уверенно и быстро шел такими закоулками, о существовании которых я никогда и не слышал. Наконец мы вышли на какую-то неширокую дорогу, зажатую между старых мрачных домов, которая вывела нас сперва на Манчестер-стрит, а затем на Блэндфорд-стрит. Здесь Холмс нырнул в какой-то узкий переулок, прошел через деревянные ворота на запущенный двор и отпер ключом заднюю дверь одного из домов. Когда мы вошли, он снова ее закрыл. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но я все же понял, что это был пустой дом, в котором никто не живет. Под ногами поскрипывали и потрескивали голые половицы; вытянув руку, я нащупал старые обои, длинными лоскутами свисающие со стены. Неожиданно холодные тонкие пальцы Холмса сомкнулись у меня на запястье, и он повел меня по длинному коридору, потом резко повернул направо, прошел через дверь, над которой едва светлело полукруглое окошко, и мы оказались в большом пустом квадратном зале, углы которого терялись в густой тени. Свет фонарей, горящих внизу на улице, проникая в середину этого сумрачного помещения, лишь слегка развеивал царящую здесь тьму. Лампы под рукой не было, окна заросли грязью и пылью, поэтому я различал лишь темный контур силуэта моего друга. Рука Холмса переместилась мне на плечо, и над самым ухом раздался его шепот:

– Вы знаете, где мы? – тихо спросил он.

– Бейкер-стрит, – уверенно произнес я, посмотрев через мутное окно на улицу.

– Совершенно верно. Мы в Камден-хауз, прямо напротив нашей с вами старой штаб-квартиры.

– И зачем мы здесь?

– Затем, что отсюда открывается отличный вид на это живописное здание. Могу я попросить вас, Ватсон, стать немного ближе к окну – только осторожно, чтобы вас никто не заметил снаружи – и взглянуть на нашу старую квартиру… Сколько приключений начиналось в ней! Посмотрим, не потерял ли я за эти три года способность удивлять вас.

Я сделал пару осторожных шагов вперед и выглянул на улицу. И как только взгляд мой упал на знакомое окно, я изумленно вскрикнул. В комнате горел яркий свет, и черный силуэт сидящего в кресле человека четко вырисовывался на освещенной изнутри опущенной шторе. Лицо было повернуто боком, поэтому светлая штора с черной тенью очень напоминала те силуэты, которые наши деды так любили вставлять в рамку и вешать на стену. Посадка головы, очертания плеч, точеный контур лица узнавались безошибочно. Это был профиль Холмса. Я так этому удивился, что протянул руку, чтобы убедиться, что он стоит рядом. Нащупав его плечо, я почувствовал, что оно сотрясается от беззвучного смеха.

– Ну что? – спросил он.

– Боже правый! – воскликнул я. – Это просто поразительно.

– Я надеюсь, что прошедшие годы не притупили моих разнообразных талантов, – сказал он, и в его голосе я услышал счастливые и гордые нотки художника, довольного своей последней картиной. – По-моему, очень похоже, не правда ли?

– Я бы мог поклясться, что это вы.

– Сие произведение искусства выполнено месье Оскаром Менье из Гренобля{10}, который несколько дней потратил на лепку. Это восковой бюст. Все остальное я подготовил сам, когда сегодня днем заходил на Бейкер-стрит.

– Но зачем все это понадобилось?

– Затем, мой дорогой Ватсон, что у меня были очень веские причины желать, чтобы определенные люди считали, что я нахожусь там, в то время как на самом деле я буду совсем в другом месте.

– Вы предполагаете, что за домом следят?

– Я знаю, что за домом следят.

– Кто?

– Старые враги, Ватсон. Те чудесные люди, чей предводитель покоится в Рейхенбахском водопаде. Вы же помните, им – и только им – было известно, что я все еще жив. Они наверняка рассчитывали, что рано или поздно я вернусь домой, поэтому постоянно следили за моим домом, и сегодня утром они дождались своего: я вернулся.

– А как вы это узнали?

– Заметил их агента, когда выглянул из своего окна. Это безобидный малый, фамилия его Паркер, он промышляет удавкой и прекрасно играет на варгане{11}. Однако меня волнует не он, а гораздо более грозная фигура, которая стоит за ним. Близкий друг Мориарти, тот самый человек, который бросал камни со скалы. Это самый коварный и опасный преступник в Лондоне, Ватсон, и сегодня он придет охотиться за мной, хотя не догадывается, что сам станет добычей.

Постепенно я начал понимать, что было на уме у моего друга. Эта темная комната позволяла наблюдать за теми, кто наблюдал за окнами нашей старой квартиры на Бейкер-стрит. Та нескладная тень в окне была приманкой, а мы были охотниками. Притаившись, мы стояли в темноте и наблюдали за снующими по улице людьми. Холмс молча замер. Я не мог его рассмотреть, но не сомневался, что внимание его в те минуты было напряжено до предела и что он внимательно наблюдал за потоком пешеходов. Ночь была темной и неспокойной, на длинной улице жутко завывал ветер, многие прохожие поднимали воротники пальто и кутались в шарфы. Раз или два мне показалось, что некоторых людей я видел уже не в первый раз, мое особое внимание привлекли двое мужчин, которые как будто прятались от ветра на крыльце одного из соседних домов. Я попробовал указать на них Холмсу, но в ответ он, не отрывая глаз от улицы, лишь что-то недовольно буркнул и продолжал неотрывно всматриваться в улицу. Он то и дело нетерпеливо постукивал ногой по полу или барабанил пальцами по стене, и я начал понимать, что все идет не совсем так, как он рассчитывал. В конце концов, когда наступила полночь и на улице почти никого не осталось, он отошел от окна и стал ходить по погруженной во мрак комнате, охваченный сильнейшим волнением. Я хотел ему что-то сказать, но тут мой взгляд снова упал на освещенное окно, и я испытал почти такое же удивление, как раньше. Схватив своего друга за руку, я указал на окно.

– Тень пошевелилась! – чуть не сорвался на крик я.

И в самом деле, силуэт в окне теперь был повернут к нам не профилем, а затылком.

Три прошедших года никак не сказались на характере Холмса, его все так же раздражало, когда кто-то не понимал, с его точки зрения, элементарных вещей.

– Разумеется, она пошевелилась, – зашипел он. – Ватсон, неужели вы меня принимаете за идиота, который, выставив в окне обычную куклу, может надеяться провести одного из умнейших людей в Европе? Мы с вами провели в этой комнате два часа, и за это время миссис Хадсон восемь раз меняла положение фигуры, другими словами, каждые четверть часа. Она это делает, подходя спереди, поэтому она в окне не видна.

После этих слов он неожиданно и резко вдохнул. В тусклом свете я увидел, как голова его подалась вперед, а сам он напряженно замер. Снаружи, на улице, не было никого. Те двое, может быть, продолжали прятаться у соседнего дома, но я их не видел. Было пустынно и темно, лишь желтое пятно ярко освещенного окна с темным силуэтом посередине горело прямо напротив нас. И снова в полнейшей тишине я услышал этот короткий едва различимый вдох, свидетельствующий о напряженном, едва сдерживаемом волнении. В следующую секунду Холмс оттащил меня в самый темный угол комнаты и закрыл мне рукой рот. Я почувствовал, что его пальцы дрожат. Никогда еще я не видел своего друга таким возбужденным, хотя на улице по-прежнему не было ни души.

Вдруг и я различил то, что уже давно уловили его более чуткие уши. Я услышал тихий, приглушенный звук, только доносился он не со стороны Бейкер-стрит, а из глубины того самого дома, в котором прятались мы. Тихонько открылась и закрылась дверь, и почти сразу послышались осторожные шаги – кто-то крадучись пробирался по коридору. Но даже эти тихие звуки мгновенно разносились по всему пустому дому. Мой друг вжался в стену, и я, держа руку на рукоятке револьвера, последовал его примеру. Напряженно вглядываясь в сумрак, я увидел, как в черном провале открытой двери появился еще более темный силуэт человека. На мгновение он замер, потом, ступая по-кошачьи, двинулся в комнату. Эта зловещая фигура находилась всего в трех ярдах от нас. Я собрался, готовясь отразить его нападение, если вдруг он решит броситься на меня, но потом до меня дошло, что этот человек не догадывается, что в комнате он не один. Не замечая нас, он подкрался к окну и мягко, бесшумно приоткрыл раму на полфута. Когда он встал на колени, лицо его оказалось на уровне образовавшегося проема, и свет улицы, уже не приглушенный грязным стеклом, позволил нам рассмотреть его.

Незнакомец был необыкновенно взволнован, глаза его блестели не хуже звезд на небе, а всё лицо мелко подергивалось. Это был уже немолодой мужчина с тонким ястребиным носом, очень высоким лбом и пышными седыми усами. Складной цилиндр его сдвинулся на затылок, под расстегнутым пальто сияла белоснежная манишка. Смуглое худое лицо мужчины было изрезано глубокими морщинами, в руке он держал какой-то предмет, похожий на палку; правда, когда он положил его на пол, эта штука издала металлический лязг. Из внутреннего кармана пальто он достал какой-то увесистый предмет и принялся что-то с ним делать, пока не послышался громкий резкий щелчок, как будто встала на свое место пружина или защелкнулся затвор. По-прежнему стоя на коленях, он подался вперед и всем весом налег на какой-то рычаг, отчего мертвую тишину нарушил длинный скрежещущий звук, который закончился очередным громким щелчком. После этого он выпрямился, и я увидел, что в руках он держит что-то наподобие ружья с прикладом непривычной формы. Он открыл патронник, сунул в него что-то и передернул затвор, после чего пригнулся, положил конец ствола на край подоконника, и я увидел, как его усы коснулись ружейной ложи, а глаза хищно блеснули, когда он стал всматриваться в прицел. Я даже услышал, как он довольно крякнул, когда удобно устроил на плече приклад и навел мушку на изумительную мишень – темный силуэт в ярко освещенном окне прямо напротив. На какой-то миг он замер, словно окаменел. Потом плавным движением пальца нажал на спусковой крючок. Раздался странный жужжащий звук, громкий звон разбитого стекла, и в ту же секунду Холмс, словно тигр, набросился на стрелка и повалил его на пол лицом вниз. Но его противник оказался не так-то прост, он тут же извернулся, резко вырвался из рук Холмса и вцепился ему в горло. Но в это мгновение я подоспел на помощь другу и ударил незнакомца рукояткой револьвера по голове, отчего тот повалился на пол. Я кинулся на него сверху, и пока я его сдерживал, Холмс громко свистнул в свисток. Тут же с улицы донесся топот бегущих ног, и сначала в дом через парадную дверь, а потом и в комнату ворвались двое полицейских в форме и инспектор в штатском.

– Вы, Лестрейд? – спросил Холмс.

– Да, мистер Холмс. Решил сам взяться за это дело. Рад, что вы вернулись в Лондон, сэр.

– Думаю, вы не откажетесь от небольшой неофициальной помощи. Три нераскрытых убийства за один год – многовато, Лестрейд. Да и загадку Молси вы раскрыли, прямо скажем… Я хотел сказать, действовали вы весьма расторопно.

Мы все поднялись. Пленник наш стоял между двумя дюжими констеблями и тяжело дышал. К этому времени на улице уже начали собираться люди. Холмс подошел к окну, опустил раму и закрыл внутренние ставни. Лестрейд достал из кармана и зажег две свечи, а констебли открыли свои потайные фонари. Наконец я смог хорошенько рассмотреть задержанного.

На нас смотрело мужественное, но в то же время удивительно мрачное и злое лицо. Высокий выпуклый лоб мыслителя и нижняя челюсть любителя чувственных наслаждений указывали на то, что человеку этому от природы суждено было стать либо выдающимся философом, либо великим злодеем. Но одного взгляда на его холодные как лед голубые глаза с цинично полуопущенными веками или на агрессивно выдающийся нос и густые брови, хищно сросшиеся над переносицей, было достаточно, чтобы стало понятно, какая чаша весов перевесила в этом характере. Не обращая ни малейшего внимания ни на кого из нас, он буравил глазами Холмса. Но помимо лютой ненависти в его взгляде было заметно и не меньшее восхищение.

– Хитрый дьявол! – пробормотал он. – Ну и хитрый!

– Ну что вы, полковник, – легкомысленным тоном сказал Холмс, поправляя съехавший на бок воротничок. – «Все пути ведут к свиданью», как говорится в одной старой пьесе{12}. В последний раз я имел удовольствие встречаться с вами, когда вы забрасывали меня камнями у Рейхенбахского водопада.

Полковник продолжал как завороженный смотреть на моего друга.

– Хитрый дьявол. Ну и хитрый, – только и мог повторять он.

– Но я все еще не представил вас, – сказал Холмс. – Джентльмены, полковник Себастиан Моран, бывший офицер Индийской армии Ее Величества и лучший в нашей восточной империи охотник на крупную дичь. Полагаю, я не ошибся, полковник, ваш рекорд по убитым тиграм еще не превзойден?

Мужчина ничего не ответил, лишь продолжал из-под свирепо сведенных бровей смотреть на моего друга. Жестокие глаза и топорщащиеся усы делали его самого похожим на тигра.

– Удивительное дело! Столь опытный охотник угодил в такую простую ловушку, – продолжил Холмс. – Вам ведь такой прием должен быть очень хорошо знаком. Неужели вы никогда не прятались на дереве с ружьем, привязав внизу молодого козленка и дожидаясь, когда на приманку выйдет тигр? Этот пустой дом для меня и есть то самое дерево, а вы – мой тигр. Вы наверняка брали с собой запасные ружья на тот случай, если появятся несколько тигров или если случится чудо и ваш первый выстрел не попадет в цель. Вот это, – он обвел нас широким жестом, – мои запасные ружья. Как видите, аналогия полная.

Яростно взревев, полковник бросился на Холмса, но констебли успели схватить его и оттащить обратно. На взбешенное лицо полковника было страшно смотреть.

– Должен признаться, вам все-таки удалось меня несколько удивить, – невозмутимо продолжил мой друг. – Я не мог предположить, что для своих целей вы выберете именно этот дом и это удобно расположенное окно. Мне казалось, что вы будете действовать с улицы, где вас поджидали Лестрейд со своими людьми. За исключением этого, все прошло в точности так, как я рассчитал.

Полковник Моран повернулся к инспектору.

– Есть у вас причины для моего ареста или нет, – сказал он, – но я имею право не выслушивать насмешки этого человека. Раз уж я попал в руки властей, пусть все будет по закону.

– Что ж, это справедливо, – кивнул головой Лестрейд. – Мистер Холмс, вы что-нибудь еще хотите сказать, прежде чем мы уйдем?

Холмс поднял с пола необычное духовое ружье и внимательно осмотрел его механизм.

– Превосходное и уникальное оружие, – сказал он. – Стреляет бесшумно и с поразительной силой. Я был знаком с фон Хердером, слепым немецким механиком, который создал его для покойного профессора Мориарти. О его существовании я знал несколько лет, но до сих пор не имел возможности держать его в руках. Лестрейд, я хочу обратить ваше особое внимание на него и на патроны, которые для него используются.

– Можете быть уверены, мы изучим его самым тщательным образом, – бросил Лестрейд, делая знак констеблям уводить задержанного. – Что-нибудь еще, мистер Холмс?

– Только одно: какое обвинение вы собираетесь ему предъявить?

– Как это какое, сэр? Покушение на мистера Шерлока Холмса, разумеется.

– Нет, Лестрейд. Я вовсе не хочу фигурировать в этом деле. Вам, исключительно вам принадлежит честь этого блестяще проведенного ареста. Да, Лестрейд, я вас поздравляю! Со свойственной вам хитростью и отвагой вы взяли его.

– Взяли его? Кого взяли, мистер Холмс?

– Человека, которого безуспешно пытается найти вся лондонская полиция… Полковника Себастиана Морана, застрелившего благородного Рональда Адэра. Разрывная пуля из духового ружья, влетевшая тридцатого мая прошлого месяца в открытое окно второго этажа дома номер 427 на Парк-лейн, была выпущена им. Вот обвинение, которое ему нужно предъявить, Лестрейд. А теперь, Ватсон, если вы согласны терпеть сквозняк из разбитого окна, полагаю, полчаса с сигарами в моем кабинете смогут немного развлечь вас.

Благодаря стараниям Майкрофта Холмса и заботам миссис Хадсон наша старая квартира за это время ничуть не изменилась. Правда, когда я туда вошел, мне показалось, там как-то уж слишком чисто, но обстановка была в точности такой, как в прежние времена. Сохранился химический уголок и столик для опытов с покрытой кислотными пятнами деревянной крышкой. На полке стояли многочисленные пухлые альбомы с вырезками из газет и тетради с записями, которые многие из наших соотечественников были бы счастливы сжечь. Схемы, футляр для скрипки, подставка для трубок, даже персидская туфля, в которой хранился табак, – все было на месте. В комнате нас встретили двое: миссис Хадсон, радостно всплеснувшая руками при нашем появлении, и странная кукла, сыгравшая такую важную роль в сегодняшнем ночном приключении. Просто поразительно, как умело мастер сумел повторить в воске внешний вид моего друга. Она стояла на небольшом столике, и старый халат Холмса был накинут на ее плечи так, что с улицы отличить портрет от оригинала было совершенно невозможно.

– Надеюсь, вы соблюдали все меры предосторожности, о которых я говорил, миссис Хадсон? – спросил Холмс.

– Приближалась к нему только на коленках, как вы и велели.

– Прекрасно. Вы справились со своей задачей изумительно. Не заметили, куда попала пуля?

– Конечно, заметила, сэр. Боюсь, она испортила ваш замечательный бюст, потому что прошла прямиком через голову и расплющилась об стену. Я подняла ее с ковра. Вот.

Холмс взял пулю, осмотрел и протянул мне.

– Как видите, Ватсон, мягкая револьверная пуля. Вот оно, проявление гениальности. Кто бы мог подумать, что такой пулей можно выстрелить из помпового ружья?{13} Спасибо, миссис Хадсон, я вам очень обязан за вашу помощь. Ну, а теперь, Ватсон, садитесь в свое старое кресло, я хочу с вами кое-что обсудить.

Он сбросил ношеный сюртук, облачился в светло-серый халат, который снял со своего чучела, и превратился в того Холмса, каким я его всегда помнил.

– Старый шикари{14} не утратил ни былой выдержки, ни зоркости, – рассмеялся он, рассматривая развороченный пулей лоб скульптуры. – Прямое попадание в затылок. Пуля прошла через мозг и вышла через лоб. В Индии он считался лучшим стрелком, думаю, что и в Лондоне мало кто с ним сравнится в меткости. Вы раньше о нем слышали, Ватсон?

– Нет, не приходилось.

– Так-так. Вот она, слава! Но ведь, если я не ошибаюсь, вам имя профессора Джеймса Мориарти тоже не было знакомо, хотя это был один из величайших умов столетия. На полке стоит мой биографический справочник, подайте, пожалуйста.

Откинувшись на спинку кресла и пуская огромные клубы сигарного дыма, он стал лениво перелистывать страницы.

– Неплохая подобралась компания на «М», – сказал он. – Конечно, Мориарти и сам мог бы украсить любую букву, но кроме него тут имеются и отравитель Морган, и Мерридью, оставивший о себе такую ужасную память, и Мэтьюз, который в зале ожидания на Чаринг-кросс{15} выбил мне левый клык, и, наконец, наш сегодняшний знакомый. Взгляните.

Он вручил мне книгу, и я прочитал:

«МОРАН, СЕБАСТИАН, ПОЛКОВНИК. В отставке. Служил в первом бангалорском{16} пионерском полку{17}. Родился в Лондоне в 1840 году. Сын сэра Огастеса Морана, главного барристера{18}, бывшего британского посланника в Персии. Учился в Итоне и Оксфорде. Участвовал в Афганской кампании{19}, усмирении вождей афридиев{20}. Служил в Чарасиабе{21} (дипломатический курьер), Шерпуре{22} и Кабуле. Автор книг: “Крупная дичь Западных Гималаев” (1881) и “Три месяца в джунглях” (1884). Адрес: Кондуит-стрит. Клубы: Англо-индийский, “Тэнкервилль”, карточный клуб “Бэгетель”».

На полях четким почерком Холмса было приписано: «Второй среди самых опасных людей Лондона».

– Просто поразительно, – воскликнул я, возвращая книгу. – Карьера достойного уважения солдата.

– Это верно, – сказал Холмс. – До определенного времени он им и был. Этот человек всегда отличался стальными нервами. В Индии до сих пор ходят легенды о том, как он однажды ползком по каналу высохшего ручья преследовал раненого тигра-людоеда. Есть такие деревья, Ватсон, которые вырастают до определенной высоты, после чего у них неожиданно начинает проявляться какое-либо уродство. Такое часто случается и с людьми. У меня есть теория, согласно которой в развитии каждого человека отображается история всего его рода, и подобная внезапная перемена, независимо от того, в сторону добра или в сторону зла, обусловлена влиянием кого-то из его предков. Таким образом, каждый индивид является концентрированной историей своей семьи.

– Довольно фантастическая теория.

– Да я на ней и не настаиваю. Каковы бы ни были причины, полковник Моран обратился в сторону зла. До открытого скандала дело не дошло ни разу, но в Индийской армии терпеть его не стали. Он вышел в отставку, приехал в Лондон, и здесь его преступная карьера пошла в гору. Примерно в этот период на него обратил внимание профессор Мориарти и на какое-то время сделал своим главным помощником. Мориарти платил ему более чем щедро, но использовал его лишь раз или два для работы, которая требовала высочайшего уровня мастерства и с которой никто из обычных преступников не справился бы. Вы, возможно, помните смерть миссис Стюард из Лаудера в 1887 году. Нет? Ладно, я считаю, что за этим стоял Моран, хоть доказать это невозможно. Преступная деятельность полковника была так искусно скрыта, что, даже когда банда Мориарти была обезврежена, никому так и не удалось доказать его причастность ни к одному преступлению. Помните тот день, когда я пришел к вам и стал закрывать ставни, опасаясь духового ружья? Наверняка вы тогда посчитали, что у меня слишком сильно разыгралось воображение, но я делал это совершенно осознанно, потому что мне было известно о существовании этого замечательного оружия, и я знал, что целиться из него будет один из лучших стрелков в мире. Когда мы с вами отправились в Швейцарию, он вместе с Мориарти последовал за нами, и, несомненно, именно ему я обязан теми пятью жуткими минутами на каменном карнизе над Рейхенбахским водопадом.

Можете себе представить, с каким вниманием я читал газеты, когда жил во Франции. В них я искал хоть что-нибудь, что могло бы помочь мне упрятать его за решетку, потому что до тех пор, пока он свободно разгуливал по Лондону, чувствовать себя в безопасности я не мог. И днем и ночью я чувствовал угрозу. Он мог нанести удар в любую секунду. А что мог сделать я? Застрелить его? Но тогда я сам сел бы в тюрьму. Просить защиты у властей тоже было бесполезно. Они бы не стали ничего делать на основании того, что в их глазах было лишь ничем не обоснованными подозрениями. Я был бессилен что-либо изменить, но продолжал просматривать криминальную хронику в газетах, зная, что рано или поздно мне все-таки удастся до него добраться. И тут я узнал об убийстве этого Рональда Адэра. Это был мой шанс! Я прекрасно понимал, что это дело рук полковника Морана. Он играл с этим молодым человеком в карты, проводил его домой из клуба, а потом застрелил через открытое окно. Это не вызывало сомнений. Одних револьверных пуль было достаточно, чтобы отправить его на виселицу. Я сразу вернулся в Лондон и позволил обнаружить себя их наблюдателю, который, я в этом не сомневался, тут же доложил обо мне полковнику, а тот наверняка связал мой приезд с убийством. Это не могло не взволновать его. Я был совершенно уверен, что он захочет убрать меня с дороги как можно быстрее, для чего наверняка использует свое смертоносное оружие. Специально для него я выставил в окне замечательную мишень в виде своего изваяния и, известив полицию о том, что их помощь может понадобиться (между прочим, Ватсон, те двое мужчин в дверях соседнего дома, которые привлекли к себе ваше внимание, были полицейскими), занял, со своей точки зрения, идеальную позицию для наблюдения, не подозревая о том, что и он для нанесения удара выберет то же самое место. Вот и все, дорогой Ватсон, что-нибудь еще объяснять нужно?

– Да, – сказал я. – Вы так и не объяснили, почему полковник Моран убил благородного Рональда Адэра.

– Ах, Ватсон, здесь мы вступаем в область предположений и догадок, где даже самый трезвый расчет может дать сбой. На основании имеющихся улик любой может составить свое представление о случившемся, и ваша версия будет иметь не меньше прав на существование, чем моя.

– И у вас уже есть версия?

– Мне кажется, объяснить, что произошло, не так уж трудно. Следствие установило, что полковник Моран и молодой Адэр вдвоем выиграли довольно крупную сумму денег. Моран наверняка играл нечестно – о том, что он мошенничает, мне давно известно. Я думаю, что в день убийства это заметил Адэр. После этого, скорее всего, у них состоялся приватный разговор, во время которого Адэр пригрозил Морану раскрыть его, если он добровольно не выйдет из клуба и не пообещает никогда больше не играть в карты. Вряд ли такой молодой человек, как Адэр, решился бы сразу устроить громкий скандал с изобличением столь уважаемого человека, который к тому же был намного старше его, поэтому моя версия кажется мне наиболее вероятной. Ясно одно: исключение из клуба для Морана означало полный крах, поскольку карточные выигрыши были его основным источником доходов. Поэтому он и убил Адэра как раз в ту минуту, когда тот подсчитывал, сколько ему самому нужно вернуть денег, поскольку не мог оставить себе выигрыш, полученный нечестным путем. Дверь в свою комнату он запер для того, чтобы никто к нему случайно не вошел и не стал спрашивать, что означают все эти имена и монеты. Такая версия вас устроит?

– Я не сомневаюсь, что все происходило именно так.

– Так это или нет, выяснится на суде. Так или иначе, полковник Моран больше нас не потревожит, знаменитое духовое ружье фон Хердера украсит собой музей Скотленд-Ярда, а Шерлок Холмс снова может взяться за те многочисленные интересные задачки, которые подбрасывает нам вечно кипящий Лондон.

Приключение норвудского подрядчика

{23}

– С точки зрения криминалиста, – сказал мистер Шерлок Холмс, – после смерти незабвенного профессора Мориарти Лондон превратился в очень скучное место.

– Думаю, не многие добропорядочные лондонцы согласятся с вами, – возразил я.

– Да-да, разумеется, нельзя думать только о себе, – улыбнулся он, отодвигаясь на стуле от обеденного стола. – Конечно, общество в выигрыше, все довольны, страдает только старый, оставшийся без работы сыщик-консультант. Во времена этого гения преступного мира достаточно было открыть утреннюю газету, и перед тобой открывались безграничные возможности. Часто это был всего лишь намек, Ватсон, едва заметный след, но и этого мне было достаточно, чтобы ощутить присутствие великого злодейского мозга; так мельчайшее подрагивание края паутины указывает на то, что в ее центре притаился мерзкий паук. Бессмысленные кражи, беспричинное насилие, никому не выгодные убийства – для человека, знающего подоплеку, все это сливалось в единую целостную картину. Криминалисту, изучающему высшие слои преступного мира, ни одна из европейских столиц не предоставляла таких возможностей, как Лондон. Но сейчас… – Он тяжко вздохнул и с комичным видом покачал головой, словно осуждая такое положение вещей, хотя сам же положил столько сил, чтобы добиться этого.

В то время, о котором я пишу, Холмс уже несколько месяцев как вернулся, а я по его просьбе переехал в нашу старую штаб-квартиру на Бейкер-стрит, продав свою небольшую кенсингтонскую практику молодому врачу по фамилии Вернер, который, почти не торгуясь, заплатил самую высокую назначенную мной цену, чем несказанно меня удивил. Объяснение этому я получил лишь спустя несколько лет, когда узнал, что Вернер был дальним родственником Холмса и деньги на покупку в действительности предоставил мой друг.

Впрочем, те несколько месяцев, которые мы прожили рядом, не были такими уж бессодержательными, поскольку, просматривая свои записи за тот период, я нахожу отчеты о нескольких делах. Среди них дело о бумагах бывшего президента Мурильо{24} и ужасное происшествие с голландским пароходом «Фрисланд», которое чуть не стоило нам обоим жизни. Но холодная, гордая натура Холмса всегда противилась любым формам славы, поэтому он строжайше запретил мне писать о себе, о своих методах или успехах. Запрет этот, как я уже упоминал, был снят только недавно.

Подняв себе настроение притворным возмущением, Шерлок Холмс удобно расположился в кресле, собираясь почитать утреннюю газету, как вдруг дом огласился громогласным звонком и частой дробью глухих ударов, как будто кто-то изо всех сил начал колотить во входную дверь кулаками. После того как дверь открыли, кто-то ворвался в прихожую, с лестницы донеслись торопливые шаги, и в следующий миг в нашу комнату ворвался бледный, всклокоченный молодой человек с безумным взглядом и трясущимися руками. Он посмотрел сначала на меня, потом на Холмса, но, видя наше удивление, должно быть, понял, что за столь бесцеремонное вторжение не мешало бы и извиниться.

– Прошу прощения, мистер Холмс, – воскликнул он. – Не осуждайте меня! Я на грани безумия. Мистер Холмс, я – несчастный Джон Гектор Макфарлейн.

Он произнес это с таким видом, словно одного имени его было достаточно, чтобы мы сразу поняли, что его привело к нам и почему он в таком возбужденном состоянии, однако по оставшемуся непроницаемым лицу своего друга я понял, что ему это имя сказало не больше, чем мне.

– Возьмите сигарету, мистер Макфарлейн, – сказал он, подталкивая к нему портсигар. – С вашими симптомами мой друг доктор Ватсон наверняка прописал бы вам сильнодействующее успокоительное. Последние несколько дней стоит необычайно теплая погода, вы не находите? Итак, если вы немного успокоились, я буду рад, если вы сядете вон в то кресло и медленно и связно расскажете нам, кто вы и что вам нужно. Имя свое вы произнесли так, словно мне оно должно быть знакомо, но, уверяю вас, кроме тех очевидных фактов, что вы холостяк, адвокат, масон и страдаете астмой, мне ровным счетом ничего о вас неизвестно.

Я хорошо знал метод своего друга, поэтому мне было несложно понять, как он пришел к своим выводам. Некоторая неряшливость в одежде, пачка юридических документов, торчащая из кармана, брелок на часах и сиплое дыхание – все было очевидно. Однако наш клиент от неожиданности окаменел.

– Да, все, что вы сказали, – правда, – заговорил он, когда к нему вернулся дар речи. – К тому же сейчас я самый несчастный человек в Лондоне. Ради всего святого, не оставьте меня в беде, мистер Холмс! Если меня придут арестовывать до того, как я закончу рассказ, сделайте так, чтобы они дали мне время дорассказать вам всю правду. В тюрьме мне будет легче, если я буду знать, что вы занимаетесь моим делом.

– Вас должны арестовать? – изумился Холмс. – О, это просто замеча… Весьма интересно. И по какому же обвинению?

– По обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

На выразительном лице моего друга отразилось сочувствие, боюсь, не лишенное некоторого удовлетворения.

– Надо же! – воскликнул он. – А я буквально только что за завтраком жаловался своему другу доктору Ватсону, что из газет пропали сообщения о громких делах.

Наш посетитель протянул дрожащую руку и взял «Дейли телеграф», которая все еще лежала на коленях Холмса.

– Если бы вы заглянули сюда, сэр, вы бы сразу поняли, почему я к вам пришел. Я чувствую себя так, словно все вокруг говорят только обо мне и о моей беде. – Он развернул газету и показал нам первую страницу. – Видите? С вашего позволения, мистер Холмс, я прочту: «Загадочное происшествие в Лоуэр-Норвуде», «Исчезновение известного подрядчика», «Не исключается убийство и требование выкупа», «Улики, которые выведут следователей на след преступника». И, как назло, все эти улики указывают на меня, мистер Холмс! За мной следят с Лондон-бриджа, я не сомневаюсь, они только ждут ордера, чтобы арестовать меня. Моя мать этого не переживет… не переживет! – При этих словах он закрыл лицо руками и стал раскачиваться вперед-назад.

Я с любопытством рассматривал этого человека, которого подозревали в совершении такого страшного преступления, как убийство. Он был светловолос, испуганные голубые глаза, чисто выбритое усталое лицо с безвольным чувственным ртом делали его по-особенному привлекательным. Лет ему, пожалуй, было около двадцати семи, одет он был вполне прилично и держался с определенным достоинством. Из кармана легкого летнего пальто торчала пачка подписанных документов, которые свидетельствовали о его профессии.

– Нужно с умом распорядиться временем, которое у нас осталось, – сказал Холмс. – Ватсон, не могли бы вы прочитать вслух эту статью?

Под броским заголовком, который огласил наш клиент, шла следующая примечательная статья:

«Вчера около полуночи в Лоуэр-Норвуде случилось происшествие, за которым, как полагают, может скрываться серьезное преступление. Мистер Джонас Олдейкр уже много лет занимается строительством в этом пригороде Лондона, поэтому хорошо известен его обитателям. Ему пятьдесят два года, он холостяк и живет на вилле Дип-Дин-хаус в районе Сайденхема на улице с тем же названием. Мистера Олдейкра знают как человека неординарного, имеющего странные привычки, нелюдимого и ведущего уединенный образ жизни. Вот уже несколько лет он практически не занимается делом, которое, по утверждению его соседей, принесло ему немалое состояние. Однако на заднем дворе его дома еще сохранился склад древесины. Той ночью, примерно в двенадцать часов, в районную пожарную часть поступил сигнал о возгорании одного из штабелей с досками и был назван адрес мистера Олдейкра. Пожарные прибыли на место незамедлительно, но к этому времени сухая древесина полыхала уже с такой силой, что потушить пожар было невозможно, и штабель сгорел дотла. Поначалу казалось, что происшествие это носило случайный характер, но вновь открывшиеся обстоятельства указали на то, что здесь, возможно, произошло серьезное преступление. Первым, что вызвало недоумение занятых тушением пожара, было отсутствие хозяина склада. Было решено обследовать дом. Оказалось, что мистер Олдейкр исчез. Обследовавшие его комнату увидели не расстеленную с вечера кровать, распахнутый настежь сейф и разбросанные по полу важные бумаги. Следы крови по всей комнате и на рукоятке тяжелой дубовой трости дали основание полагать, что здесь произошла драка, имевшая самые трагические последствия для хозяина дома. Известно, что вчера поздно вечером к мистеру Джонасу Олдейкру приходил посетитель. Трость, найденная в спальне, помогла установить личность этого господина: им оказался некто Джон Гектор Макфарлейн, молодой лондонский адвокат, младший компаньон “Грэм-энд-Макфарлейн”, юридической конторы, находящейся в Восточно-центральном районе Лондона по адресу Грешембилдингз, 426. Полиция утверждает, что располагает уликами, убедительно доказывающими то, что у этого человека был повод для подобного преступления. Можно не сомневаться, что в скором времени нас ждет громкое продолжение этого дела.

ДОПОЛНЕНИЕ: Буквально только что нам стало известно, что мистер Джон Гектор Макфарлейн, похоже, уже арестован по обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра. По крайней мере, мы точно знаем, что ордер на его арест уже выписан. Кроме того, становятся известны все новые ужасающие подробности ночного происшествия в Норвуде. Помимо следов борьбы в комнате несчастного подрядчика обнаружилось, что стеклянная дверь его спальни (которая расположена на первом этаже) была открыта и от нее к складу древесины ведет след, указывающий на то, что туда оттащили какой-то тяжелый предмет. Наконец, в золе были обнаружены обгоревшие останки тела. Полиция предполагает, что имеет дело с беспрецедентным по своей жестокости преступлением. Убийца сначала тростью забил свою жертву насмерть в ее же спальне, потом, перерыв бумаги, оттащил тело на склад древесины и поджог штабель, чтобы замести следы. Расследование преступления отдано в опытные руки инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда, который взялся за дело со всей свойственной ему энергией и проницательностью».

Пока я читал этот жуткий рассказ, Шерлок Холмс сидел с закрытыми глазами, соединив перед собой кончики пальцев.

– Это дело не лишено интереса, – в своей обычной неторопливой манере сказал он. – Позвольте сначала узнать, мистер Макфарлейн, почему вы все еще находитесь на свободе, если у полиции достаточно улик, чтобы вас арестовать?

– Я живу в Торрингтон-лодж, это в Блэкхите{25}, с родителями, мистер Холмс. Но вчера, поскольку у меня была запланирована поздняя деловая встреча с мистером Джонасом Олдейкром, я остановился в гостинице в Норвуде. Туда я и вернулся после того, как повидался с ним. О том, что случилось, я узнал только тогда, когда сел в поезд, чтобы вернуться домой, и случайно наткнулся на статью, которую вам только что прочитали. Я сразу понял опасность своего положения и решил сразу же обратиться к вам. Понятно, что, куда бы я ни поехал, хоть в свою контору в Сити, хоть домой, меня все равно арестуют. От самого вокзала Лондон-бридж за мной шел какой-то человек, и я не сомневаюсь, что… Боже мой, что это?

Громко звякнул звонок, и почти сразу на лестнице раздались тяжелые шаги. В следующую секунду в дверях возник наш старый знакомый Лестрейд. За его спиной маячили двое полицейских в форме.

– Мистер Джон Гектор Макфарлейн? – обратился Лестрейд к молодому человеку.

Лицо нашего невезучего клиента сделалось бледным как полотно. Он медленно встал.

– Вы арестованы за убийство мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

Макфарлейн посмотрел на нас глазами, полными отчаяния, и, совершенно сраженный, рухнул на стул.

– Одну минуту, Лестрейд, – сказал Холмс. – Полчаса для вас роли не сыграют, а этот джентльмен как раз собирался рассказать о том, что произошло этой ночью. Это могло бы помочь нам разобраться, что к чему.

– Что тут разбираться, и так все ясно, – решительно произнес Лестрейд.

– И тем не менее, если позволите, я все же хотел бы выслушать его.

– Что ж, мистер Холмс, мне, конечно, трудно вам отказать, – смилостивился инспектор, – вы ведь нам пару раз помогали, так что Скотленд-Ярд, так сказать, перед вами в долгу. Но оставить арестованного с вами наедине я не имею права, поэтому должен сразу предупредить, что все, что он скажет, может быть использовано против него.

– А большего мне и не надо, – очнулся наш клиент. – Все, чего я прошу, – выслушайте меня и поверьте, что все это истинная правда.

Лестрейд посмотрел на часы.

– Даю вам тридцать минут, – сказал он.

– Сначала я должен объяснить, – торопливо заговорил Макфарлейн, – что мистера Джонаса Олдейкра я не знал. Лишь имя его было мне знакомо, и то потому, что когда-то, много лет назад, мои родители его знали, хотя с тех пор их дороги давно разошлись. Когда вчера около трех часов он появился у меня в кабинете в Сохо{26}, я сильно удивился. И удивление мое возросло еще больше, когда он объяснил причину своего визита. В руках он держал несколько исписанных листков, вырванных из записной книжки – вот они – их он и положил передо мной на стол.

«Это мое завещание, – сказал он. – Я бы хотел, чтобы вы, мистер Макфарлейн, оформили его как полагается. Пока вы будете это делать, я посижу у вас».

Я взялся его переписывать, и вообразите себе мое удивление, когда я увидел, что с определенными оговорками он завещал все свое имущество мне. Это был невысокий странноватый человек, энергичный, с треугольным лицом и совершенно белыми ресницами. Когда я посмотрел на него, я увидел, что он не сводит с меня своих внимательных серых глаз. У меня, честно говоря, голова пошла кругом, когда я прочитал условия завещания, но мистер Олдейкр объяснил мне, что он холостяк, что родственников у него, похоже, нет, а в юности он был знаком с моими родителями, а также слышал, что я весьма достойный молодой человек, и поэтому решил, что его деньги попадут в достойные руки. Конечно же, в ответ я смог только пролепетать какие-то слова благодарности, после чего завещание было подписано и заверено моим клерком. Вот оно, на голубой бумаге, эти листки, как я уже объяснял, – черновик. После того как все было закончено, мистер Джонас Олдейкр сказал, что дома у него имеется множество документов (договоры аренды, документы о передаче прав собственности, закладные, ценные бумаги и так далее), с которыми мне обязательно нужно ознакомиться. Он сказал, что не сможет успокоиться, пока все это дело не будет доведено до конца, и попросил меня приехать к нему в Норвуд в тот же вечер с завещанием, чтобы все закончить. «И запомните, мой мальчик: ни слова родителям, – добавил он в конце. – Пусть это будет для них небольшим сюрпризом». Для него, видимо, это было очень важно, потому что он заставил меня дать слово, что я не проболтаюсь. Вы, наверное, понимаете, мистер Холмс, что я в ту минуту готов был сделать все, что бы он ни попросил. Ведь в моих глазах он был благодетелем и единственным моим желанием было угодить ему. Поэтому я послал домой телеграмму, в которой сообщил родителям, что меня задерживают на работе дела и я не знаю, как поздно вернусь. Мистер Олдейкр к тому же пригласил меня к себе на ужин, но сказал, что лучше приехать в девять, потому что сам будет дома не раньше. Правда, я не сразу нашел его дом, поэтому добрался туда на полчаса позже назначенного времени. Когда я вошел…

– Одну минуту! – перебил его Холмс. – Кто открыл вам дверь?

– Женщина средних лет. Наверное, его экономка.

– Надо полагать, она спросила, кто вы?

– Разумеется, – сказал Макфарлейн.

– Продолжайте.

Молодой человек вытер вспотевший лоб и продолжил рассказ:

– Эта женщина провела меня в гостиную, на столе там уже стоял скромный ужин. Когда мы поужинали, мистер Джонас Олдейкр повел меня в свою спальню, где у него был сейф, он его открыл и вытащил целый ворох разных документов, которые мы вместе стали просматривать. Закончили мы где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Он сказал, что не хочет беспокоить экономку, поэтому вывел меня через стеклянную дверь в спальне, которая, кстати, все это время была открыта.

– Скажите, а штора в комнате не была опущена? – спросил Холмс.

– Точно не помню, по-моему, была опущена наполовину. Да, вспомнил, он поднял ее, когда раскрывал передо мной дверь. Я тогда еще не мог найти свою трость, но он сказал: «Не переживайте, надеюсь, мы теперь будем с вами часто видеться, так что трость вашу я найду и вы заберете ее, когда приедете в следующий раз». Когда я уходил, сейф оставался открытым, а бумаги были разложены по стопкам на столе. Ехать домой в Блэкхит было уже слишком поздно, поэтому на ночь я снял номер в «Анерли Армз», и о мистере Олдейкре больше ничего не слышал до тех пор, пока сегодня утром не прочитал в газете о том, что случилось ночью.

– Что-нибудь еще хотите спросить, мистер Холмс? – поинтересовался Лестрейд, брови которого за время рассказа пару раз удивленно взлетали вверх.

– Пока я не побываю в Блэкхите, вопросов у меня нет.

– Вы хотели сказать, в Норвуде, – поправил его Лестрейд.

– Ах да, именно это я и хотел сказать, – загадочно улыбнулся Холмс, но инспектор хорошо знал, хотя ни за что бы в этом не признался, что острый как бритва ум моего друга мог проникать в глубины, ему, Лестрейду, недоступные, поэтому, внимательно посмотрев на него, сказал:

– Я бы хотел переброситься с вами парой слов, мистер Холмс. Мистер Макфарлейн, за дверью стоят два моих констебля, внизу ждет экипаж.

Молодой человек с жалким видом поднялся и, бросив на нас последний, умоляющий взгляд, вышел из комнаты. Полицейские увели его вниз, но Лестрейд остался.

Холмс тем временем взял черновики завещания и принялся внимательно их рассматривать.

– Довольно любопытный документ, вы не находите, Лестрейд? – Он бросил их на стол перед инспектором.

Сыщик просмотрел бумаги и удивленно сказал:

– Я тут могу прочитать только несколько первых строчек, вот эти предложения на середине второй страницы и еще парочку в самом конце. Тут почерк почти идеальный. Все остальное написано так, что почти ничего не понятно. В трех местах я вообще ничего разобрать не могу.

– И как вы это объясните? – спросил Холмс.

– А вы?

– Это было написано в поезде. На остановках почерк обычный, во время движения – плохой, а когда вагон переезжает стрелки – вовсе неразборчивый. Опытный эксперт сразу бы указал, что тот, кто писал завещание, ехал в пригородном поезде, поскольку стрелки на железной дороге располагаются так часто только вблизи больших городов. Если предположить, что составление завещания заняло всю дорогу, можно сделать вывод, что это был экспресс, который останавливался только один раз, между Норвудом и Лондон-бриджем.

Лестрейд рассмеялся.

– Извините, Холмс, но, хоть убейте меня, я не понимаю, какое все эти ваши премудрости могут иметь отношение к делу?

– Это подтверждает рассказ молодого человека хотя бы в той степени, что Джонас Олдейкр вчера приезжал к нему с завещанием. Довольно странно, что человек готовит такой важный документ кое-как, в спешке, вы не находите? Это наводит на одну мысль: он не думал, что завещание будет иметь большое значение, поскольку был уверен, что оно не вступит в силу.

– И в то же время тем самым он подписал себе смертный приговор, – заметил Лестрейд.

– Вы так считаете?

– А вы нет?

– Такую возможность нельзя исключать, но мне еще невсе ясно.

– Не все ясно? Да что же тут может быть не ясно? Один юноша вдруг узнает, что, если определенный человек умрет, к нему перейдет состояние. Что же он делает? Он никому ничего не рассказывает, под каким-то предлогом в тот же вечер приезжает к своему клиенту, дожидается, пока единственный посторонний человек в доме ляжет спать, и убивает своего благодетеля в его же спальне. После этого он сжигает его тело и отправляется в ближайшую гостиницу. Пятна крови в комнате и на трости очень мелкие, поэтому вполне вероятно, что он, не заметив их, решил, что никаких следов совершенного им преступления не останется, если избавиться от тела. Следов, которые каким-то образом могли навести полицию на него. Разве это не очевидно?

– Дорогой Лестрейд, мне это кажется чересчур очевидным, – сказал Холмс. – При всех ваших достоинствах вам не хватает лишь воображения. Попробуйте представить себя на месте этого молодого человека. Вы стали бы в тот же день, когда узнали о завещании, совершать подобное преступление? Вам бы не показалось, что связь между этими двумя событиями будет очевидной? Кроме того, неужели вы бы решились убить своего клиента у него же дома, зная, что вас там видела его экономка? И наконец, стали бы вы тратить столько сил, чтобы избавиться от тела, если оставили в комнате жертвы собственную трость, которая неминуемо приведет к вам следователей?

– Что касается трости, мистер Холмс, вам лучше меня известно, что преступники, совершая свои гнусные дела, часто очень волнуются и делают такие ошибки, которых спокойный человек никогда бы не допустил. Да он мог, в конце концов, просто побояться вернуться в ту комнату. У вас есть другая версия, которая объяснила бы все эти факты?

– У меня есть как минимум шесть таких версий, – сказал Холмс. – Вот, например, очень простая и даже вероятная версия. Это вам от меня бесплатный подарок. Старший из мужчин достает из сейфа и показывает юноше важные документы. Какой-нибудь проходящий мимо бродяга случайно видит это (вспомните, штора на открытой стеклянной двери была опущена лишь наполовину). Потом адвокат уходит, и появляется бродяга. Он хватает первый попавшийся под руку подходящий предмет, которым оказывается трость, убивает Олдейкра, сжигает тело и уходит.

– Зачем бродяге нужно сжигать труп?

– А зачем это нужно было делать Макфарлейну?

– Чтобы скрыть какие-нибудь улики.

– Может быть, бродяга рассчитывал скрыть сам факт убийства.

– А почему тогда этот бродяга ничего не взял?

– Потому что понял, что бумаги эти продать не удастся.

Лестрейд покачал головой, но, как мне показалось, уже не так уверенно, как раньше.

– Что ж, мистер Шерлок Холмс, можете искать своего бродягу. А мы тем временем займемся нашим подозреваемым. Время покажет, кто из нас прав. Но заметьте, мистер Холмс, насколько нам известно, ни одна бумажка из сейфа не пропала, и задержанный – единственный, кому не имело смысла их брать, поскольку он является законным наследником и получил бы их в любом случае.

Эти слова, похоже, поразили моего друга.

– Я вовсе не отрицаю, что улики говорят в пользу вашей версии, – сказал он. – Я лишь хочу сказать, что возможны и другие объяснения. Вы правильно сказали, будущее рассудит нас. До свидания, Лестрейд. Думаю, в течение дня я заеду в Норвуд, посмотрю, как у вас продвигаются дела.

Когда детектив ушел, мой друг встал и принялся собираться с видом человека, которого ожидает приятная работа.

– Сначала, как я уже говорил, съезжу в Блэкхит, – сказал он, натягивая сюртук.

– А почему не в Норвуд?

– Потому что в этом деле соединились два последовательных и весьма интересных события. Полиция совершает ошибку, уделяя основное внимание второму из них на том основании, что именно оно является уголовным преступлением. Мне же кажется очевидным, что логично начинать расследование с первого пункта, а именно, с поспешного написания странного завещания, которое стало полной неожиданностью для наследника. Разберемся с этим – понять, что случилось потом, будет намного проще. Нет-нет, дружище, я не думаю, что вы можете мне чем-то помочь. Опасности никакой нет, иначе я бы без вас и шагу из дому не сделал. Думаю, к тому времени, когда мы с вами вечером снова увидимся, я уже смогу чем-то помочь этому бедному юноше, который обратился ко мне за защитой.

Вернулся Холмс поздно, и с первого взгляда на его изможденное и озабоченное лицо я понял, что надежды, с которыми он уходил утром, не оправдались. Примерно час он водил смычком по струнам скрипки, успокаивая нервы, потом отложил инструмент и приступил к подробному рассказу о том, что произошло.

– Все очень плохо, Ватсон… Хуже быть просто не может. Перед Лестрейдом я хорохорился, но теперь в глубине души начинаю подозревать, что он был прав, а мы ошибаемся. Чутье подсказывает мне одно, а все факты указывают на другое, и я боюсь, что британские судьи еще не настолько умны, чтобы поставить мои теории выше Лестрейдовых фактов.

– Вы ездили в Блэкхит?

– Да, Ватсон, я съездил туда и в результате очень быстро узнал, что незабвенной памяти Олдейкр был настоящим мерзавцем. Отца нашего клиента я не застал, он уехал разыскивать сына, но дома была мать, маленькая голубоглазая старушка с копной седых волос. Она не находит себе места от страха и возмущения. Конечно же, она не допускает и мысли, что ее сын виновен, но и известие о смерти Олдейкра ее не удивило и не расстроило. Напротив, она говорит о нем с такой злостью, что невольно усиливает позицию полиции, поскольку, если бы сын услышал, как мать отзывается об этом человеке, это невольно предрасположило бы его к ненависти и насилию. «Это была злобная и хитрая обезьяна, а не человек, – сказала она, – и он всегда таким был, даже в юности».

«Вы уже тогда были с ним знакомы?» – спросил у нее я.

«Да, я хорошо его знала. Он даже одно время ухаживал за мной. Слава Богу, что у меня хватило ума бросить его и выйти замуж за другого, лучшего, хоть и не такого богатого, человека. Я была помолвлена с ним, мистер Холмс, когда мне рассказали ужасную историю о том, как он однажды запустил кошку в птичник. Эта жестокость меня так поразила, что я больше не захотела иметь с ним дела. – Она порылась в бюро и вытащила оттуда изрезанную ножом фотографию молодой женщины. – На фотографии – я, – сказала она. – В день моей свадьбы он прислал ее мне с проклятиями. Можете представить, в каком он был состоянии, когда это делал».

«Что ж, – сказал я, – по крайней мере, он вас простил, раз оставил вашему сыну все свое имущество».

«Ни моему сыну, ни мне не нужно ничего от Джонаса Олдейкра, ни от живого, ни от мертвого! – вскричала она. – Есть Бог на небесах, мистер Холмс! Покарав этого злодея, он не допустит, чтобы теперь мой мальчик пострадал за грех, которого не совершал».

Я попытался выудить из нее еще что-нибудь, но то, что я услышал, только подтверждает версию Лестрейда. Ни одной зацепки, которая могла бы хоть как-то помочь мне, наш разговор не дал. После этого я отправился в Норвуд.

Дип-Дин-хаус, дом Олдейкра, – это большая современная вилла из красного кирпича. Она стоит в глубине сада, перед фасадом – газон с кустами лавра. Сзади с правой стороны расположен тот самый склад древесины, на котором ночью был пожар. У себя в записной книжке я набросал план. Взгляните. Вот здесь слева – стеклянная дверь в комнату Олдейкра. С дороги в нее можно заглянуть, и это пока единственное, что подтверждает мою теорию. Лестрейда, между прочим, там не было, работой полиции руководил его старший констебль. Они весь день копались в золе, оставшейся от сгоревшего штабеля, и, помимо обуглившихся костей, нашли еще кое-что весьма ценное: несколько обгоревших железных кружочков. Изучив их, я выяснил, что это пуговицы от брюк. На одной из них мне даже удалось прочитать фамилию Хаймс, так звали портного Олдейкра. После этого я очень внимательно осмотрел газон, надеясь найти какие-нибудь следы, но сейчас сушь стоит такая, что земля стала твердой как камень. Я увидел только то, что какое-то тело или большой мешок волоком оттащили за дом через невысокие кусты, которые служат живой изгородью и идут вдоль склада. Все это, естественно, подтверждает официальную версию. Целый час я по такой жаре ползал по тому газону, а результата никакого.

Потерпев неудачу во дворе, я пошел в дом и стал осматривать спальню. Следов крови заметно почти не было, я обнаружил лишь крошечные пятнышки, но они, несомненно, появились там недавно. Трость к тому времени уже увезли, но на ней пятна крови тоже были небольшие. В том, что трость принадлежала нашему клиенту, сомневаться не приходится, потому что он этого не отрицает. На ковре в комнате я увидел следы обоих мужчин, посторонних там не было, что опять-таки доказывало правоту Лестрейда. Как видите, он зарабатывал все новые и новые очки, а мой счет оставался неизменным.

Лишь один раз у меня появился проблеск надежды, да и тот погас. Я изучил документы из сейфа, большая часть которых лежала на столе. Бумаги были запечатаны в конверты, два или три из них были вскрыты полицией. Насколько я мог судить, ничего особо ценного там не было, да и банковская книжка мистера Олдейкра указывала на то, что он был не таким уж богатым, каким его считали соседи. Однако у меня сложилось такое впечатление, что чего-то не хватает. В бумагах я несколько раз наткнулся на упоминание других документов, возможно, более ценных, которых так и не нашел. Их отсутствие, разумеется, если мы сможем это доказать, обернет главный аргумент Лестрейда против него же. Зачем кому-то красть бумаги, которые все равно в скором времени должны перейти в его руки?

Наконец, обшарив там все до последнего закоулочка, но так и не напав на след, я решил попытать счастья с экономкой. Ее зовут миссис Лексингтон, она невысокого роста, темноволосая, молчаливая и никогда не смотрит прямо в глаза, все время косится в сторону, только иногда бросает на собеседника быстрый подозрительный взгляд. Я убежден, ей есть что рассказать, но она закрылась в себе, как устрица в раковине, и мне так и не удалось ничего у нее выпытать. Да, она впустила в дом мистера Макфарлейна в девять тридцать. Да, она жалеет, что рука у нее не отсохла, перед тем как она это сделала. В половине одиннадцатого она легла спать. Комната ее находится в другом конце дома, и того, что происходило в спальне мистера Олдейкра, она не слышала. Мистер Макфарлейн оставил шляпу и, насколько она помнит, трость в передней. Разбудили ее крики о пожаре. Ее бедного хозяина наверняка убили. Были ли у него враги? У каждого человека есть враги, но мистер Олдейкр мало с кем виделся, и если и встречался с посторонними людьми, то только по делу. Я показал ей пуговицы, и она подтвердила, что это пуговицы с той одежды, которая была на нем прошлым вечером. Сложенные доски были очень сухими, потому что дождя нет уже целый месяц. Они вспыхнули, как порох, и когда она увидела огонь, в нем уже ничего нельзя было различить. Она, как и пожарные, почувствовала запах горелого мяса. О бумагах мистера Олдейкра ей ничего не известно, равно как и о его личной жизни.

Вот так, дорогой Ватсон, я потерпел неудачу. И все же… И все же! – Он упрямо сжал кулаки. – Я точно знаю, что на самом деле все было не так. Я это нутром чую. Экономке что-то известно, только я пока не понимаю что. По ее глазам видно, что она знает что-то важное, но хочет это скрыть. Впрочем, что толку говорить об этом? Если какой-нибудь счастливый случай не поможет нам, я боюсь, что дело о норвудском исчезновении не войдет в хронику наших успехов, которая рано или поздно, я в этом не сомневаюсь, будет явлена вами терпеливой публике.

– Мне кажется, что по лицу этого молодого человека видно, что он просто не мог совершить такое ужасное преступление!

– Не скажите, дорогой Ватсон. Помните того ужасного убийцу, Берта Стивенса, который в восемьдесят седьмом обращался к нам за помощью? По виду это был милейший выпускник воскресной школы.

– Что правда, то правда.

– Если мы не сможем придумать другой версии, наш клиент обречен. Все в этом деле указывает на него, и чем дальше, тем сильнее. Да, кстати, изучая те документы, я обнаружил кое-что интересное. Думаю, начать новое расследование нужно будет именно с этого пункта. Просматривая банковскую книжку, я обратил внимание, что в течение последнего года Олдейкр выписал несколько крупных чеков на имя некоего мистера Корнелиуса, в результате чего лишился большей части своего состояния. Признаться, мне очень интересно узнать, кто такой этот мистер Корнелиус, с которым удалившийся от дел подрядчик заключал столь серьезные сделки. Может ли он иметь какое-либо отношение к делу? Возможно, это брокер, но расписок, соответствующих тем суммам, мы не нашли. Не имея других зацепок, мне теперь придется обратиться в банк, чтобы выяснить, кто обналичивал эти чеки. Увы, мой дорогой друг, я боюсь, что это ничего не даст, расследование наше бесславно закончится тем, что Лестрейд повесит нашего клиента, что для Скотленд-Ярда, несомненно, будет триумфом.

Не знаю, спал ли в ту ночь Шерлок Холмс, но, спустившись утром к завтраку, я застал его бледным и измученным, с темными кругами вокруг глаз, которые, впрочем, только подчеркивали их блеск. Ковер вокруг кресла, в котором он сидел, был усыпан сигаретными окурками и ранними выпусками утренних газет, на столе лежала вскрытая телеграмма.

– Что вы на это скажете, Ватсон? – Он взял конверт и бросил его мне.

Телеграмма была из Норвуда, вот что в ней говорилось:

«НАЙДЕНА НОВАЯ ВАЖНАЯ УЛИКА. ВИНА МАКФАРЛЕЙНА ПОЛНОСТЬЮ ДОКАЗАНА. СОВЕТУЮ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ДЕЛА. ЛЕСТРЕЙД».

– Звучит серьезно, – сказал я.

– Лестрейд уже трубит победу, – невесело улыбнулся Холмс. – Но отказываться от дела еще рано. В конце концов, новая важная улика – палка о двух концах, и вполне может оказаться, что она будет иметь вовсе не то значение, на которое он рассчитывает. Завтракайте, Ватсон, потом мы с вами съездим на место, посмотрим что к чему. Я чувствую, что сегодня мне может понадобиться ваша моральная поддержка.

Сам мой друг не ел ничего: в минуты наивысшего напряжения он отказывал себе в еде. Я даже был свидетелем случаев, когда железная сила воли доводила его до голодных обмороков. «Я сейчас не могу позволить себе тратить энергию и нервную силу на пищеварение», – говорил он, когда я как врач пытался доказать ему, что это крайне вредно для организма. Поэтому я вовсе не удивился, когда тем утром он не притронулся к еде. Прибыв в Норвуд, мы увидели толпу зевак, окруживших Дип-Дин-хаус, который оказался самой обычной пригородной виллой, какой я себе ее и представлял. За калиткой нас встретил Лестрейд, который прямо-таки светился от удовольствия, предвкушая разгром Шерлока Холмса.

– Ну что, мистер Холмс, доказали, что мы ошибаемся? Нашли своего бродягу? – весело воскликнул он.

– Я еще не пришел к окончательному выводу, – невозмутимо ответил мой друг.

– А мы уже пришли и теперь имеем основания утверждать, что не ошиблись. Так что придется вам согласиться, что на этот раз мы вас обошли, мистер Холмс.

– Судя по вашему виду, произошло что-то необычное, – сказал Холмс.

Лестрейд громко рассмеялся.

– Вам, я вижу, тоже не нравится признавать поражение. Но что делать, все люди рано или поздно ошибаются, правда, доктор Ватсон? Прошу за мной, джентльмены. Думаю, сейчас я окончательно докажу вам, что это преступление совершил Джон Макфарлейн.

Он провел нас по коридору к темной прихожей.

– Сюда юный Макфарлейн должен был вернуться за шляпой после того, как расправился с Олдейкром, – объяснил инспектор и, многозначительно понизив голос, добавил: – А теперь взгляните сюда.

Он театральным жестом зажег спичку и поднес ее к стене. На белой штукатурке красовалось пятно крови. Присмотревшись, я увидел, что это было не просто пятно, это был отчетливый отпечаток большого пальца.

– Рассмотрите его хорошенько, мистер Холмс. Посмотрите в лупу.

– Я это и делаю.

– Вы ведь знаете, что в природе не существует двух одинаковых пальцев?

– Да, что-то такое я слышал.

– Тогда сравните этот отпечаток с восковым слепком с большого пальца правой руки Макфарлейна, который был изготовлен сегодня по моему указанию.

Когда он приложил восковый квадратик к стене рядом с пятном крови, безо всякой лупы стало понятно, что оба отпечатка были оставлены одним и тем же пальцем. Я понял, что теперь-то судьба нашего несчастного клиента решена.

– Уже все ясно, – сказал Лестрейд.

– Да, все ясно, – непроизвольно отозвался я.

– Действительно, теперь ясно все, – повторил Холмс.

Что-то в его голосе меня насторожило, и я повернулся к нему. Удивительная перемена произошла с его лицом. Теперь оно буквально сияло от радости, глаза сверкали, как звезды, и мне показалось, что он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Вот так так! Вот так так! – наконец сказал он и покачал головой. – Кто бы мог подумать! Надо же, какой обманчивой бывает внешность. С виду ведь такой приятный молодой человек. Это хороший урок нам всем: не полагаться только на свое суждение, не так ли, Лестрейд?

– Да, кое у кого из нас есть склонность к излишней самоуверенности, – согласно закивал Лестрейд. Подобная дерзость с его стороны, разумеется, не могла не вызвать негодования, но мы были не в том положении, чтобы возмущаться.

– Просто поразительно, что молодого человека угораздило приложить к стене палец, когда он снимал с крючка шляпу! Хотя, с другой стороны, это ведь вполне естественное движение. – Внешне Холмс оставался совершенно спокоен, но нельзя было не заметить, что все тело его от волнения напряглось, как пружина. – Да, Лестрейд, а кто сделал это замечательное открытие?

– Экономка, миссис Лексингтон. Она указала на него дежурившему ночью констеблю.

– А где находился констебль?

– Охранял комнату, в которой было совершено преступление. Следил, чтобы все оставалось на своих местах.

– Почему же полиция не заметила этого отпечатка вчера?

– Ну, у нас не было причин обращать особое внимание на прихожую. К тому же, как видите, отпечаток этот расположен не на самом видном месте.

– Да-да, конечно. Я полагаю, у вас нет сомнений, что этот след был здесь и вчера?

Лестрейд посмотрел на Холмса, как на сумасшедшего. Признаться, я сам недоумевал, что могло так развеселить Холмса, а его последний вопрос удивил меня особенно.

– А вы что же, думаете, что Макфарлейн посреди ночи выбрался из кутузки и съездил сюда, чтобы добавить лишнюю улику против самого себя? – промолвил Лестрейд. – Я готов держать пари, что любой эксперт подтвердит, что это его палец.

– Конечно, это его палец, я в этом не сомневаюсь.

– Ну вот что. С меня довольно, – вспылил инспектор. – Я человек практический, мистер Холмс, и делаю выводы на основании улик. Если вам больше нечего добавить, я иду в гостиную писать отчет.

К Холмсу вернулось его обычное самообладание, хотя я все еще замечал веселые искорки у него в глазах.

– Действительно, для нас это настоящий удар, правда, Ватсон? – сказал он. – И все же благодаря этому отпечатку у нашего клиента появилась надежда на спасение.

– О, как я рад это слышать! – искренне обрадовался я. – Я уж думал, что все кончено.

– Нет, я в этом далеко не уверен, дорогой мой Ватсон. Дело в том, что эта улика, которой наш друг придает такое большое значение, имеет серьезный изъян.

– В самом деле? Что же это?

– Всего лишь то, что я знаю, что этого отпечатка там не было, когда я вчера осматривал прихожую. А теперь, Ватсон, давайте выйдем на солнце и немного прогуляемся.

С проблеском надежды в сердце и полным сумбуром в голове я вышел следом за Холмсом в сад. Холмс по очереди очень внимательно обследовал все стороны здания, потом вернулся в дом и обошел все комнаты, от подвала до чердака. В большинстве из них мы увидели лишь голые стены без мебели, и, тем не менее, Холмс тщательно осмотрел их все. Наконец, в коридоре на верхнем этаже, в который выходили двери трех нежилых спален, его снова охватил приступ веселья.

– Кое в чем это дело действительно уникально, Ватсон, – сказал он. – По-моему, настало время раскрыть свои карты нашему другу Лестрейду. Он над нами посмеивался, так что теперь пришла наша очередь, если, конечно, я правильно себе представляю суть этого дела. Да, да, по-моему, я уже вижу, как это можно будет сделать.

Инспектор Скотленд-Ярда все еще писал в гостиной, когда Холмс прервал его.

– Отчет составляете? – спросил он.

– Как видите.

– Не кажется ли вам, что делать окончательные выводы рановато? Меня не покидает чувство, что мы еще не все знаем.

Лестрейд слишком хорошо знал моего друга, чтобы не придать значения его словам. Он отложил перо и внимательно на него посмотрел.

– Что вы имеете в виду, мистер Холмс?

– Всего лишь то, что есть один важный свидетель, с которым вы еще не встречались.

– И вы можете его предъявить?

– Думаю, да.

– Так сделайте это.

– Постараюсь. Сколько у вас констеблей?

– Под рукой трое.

– Превосходно! – потер руки Холмс. – Скажите, они все рослые крепкие мужчины с сильными голосами?

– Разумеется, но я не понимаю, какое отношение к этому могут иметь их голоса.

– Я думаю, что смогу помочь вам понять это и еще кое-что, – сказал Холмс. – Будьте добры, позовите своих людей, и мы приступим к делу.

Через пять минут трое полицейских собрались в передней.

– В сарае во дворе большая копна соломы, – сказал им Холмс. – Я попрошу вас принести две охапки, думаю, это очень поможет вызвать свидетеля, который нам так нужен. Большое спасибо. Ватсон, у вас ведь, если не ошибаюсь, в кармане спички? Итак, мистер Лестрейд, прошу всех следовать за мной наверх.

Как я уже говорил, на верхнем этаже был широкий коридор, который шел вдоль трех пустых спален. Шерлок Холмс провел нас в его конец, где расставил улыбающихся констеблей и недоумевающего Лестрейда в определенном порядке. Инспектор неотрывно смотрел на моего друга, и на лице его появлялось то выражение затаенной надежды, то саркастическая улыбка. Сам Холмс больше всего был похож на фокусника во время представления.

– Попросите одного из констеблей принести ведро воды. Положите солому на пол, вот сюда, подальше от стен. Ну вот, по-моему, теперь все готово.

Лицо Лестрейда начало понемногу багроветь.

– Не знаю, что за игру вы затеяли, мистер Шерлок Холмс, – раздраженно произнес он, – но, если уж вам что-то известно, почему бы не сказать об этом прямо? К чему весь этот балаган?

– Уверяю вас, дорогой Лестрейд, для всего, что я делаю, у меня имеются веские причины. Если помните, вы сами несколько часов назад над нами подшучивали, так что теперь позвольте мне отплатить вам той же монетой. Ватсон, будьте добры, откройте вон то окно. А теперь подожгите кучу соломы с краю.

Сухая солома вмиг вспыхнула, и сквозняк потянул в глубь коридора серое клубящееся облако дыма.

– А теперь проверим, сможем ли мы вызвать нашего свидетеля. Давайте все вместе закричим «Пожар!». На счет три. Итак, раз, два, три…

– Пожар! – закричали мы все.

– Спасибо. Давайте еще раз.

– Пожар!

– И еще разок, джентльмены, все вместе.

– Пожар! – наш крик, наверное, было слышно по всему Норвуду.

Не успел он смолкнуть, как произошло нечто удивительное. На казавшейся совершенно гладкой стене в конце коридора вдруг раскрылась дверь, и из нее, как кролик из норы, выскочил маленький сухонький человечек.

– Превосходно, – спокойно произнес Холмс. – Ватсон, в ведре вода, заливайте огонь. Достаточно. Лестрейд, позвольте представить вам главного свидетеля, мистера Джонаса Олдейкра.

Детектив изумленно глядел на неожиданно появившегося человека, который, моргая от яркого света, льющегося в коридор через окна, переводил взгляд с нас на тлеющую кучу соломы. У него было отталкивающее лицо: хитрое и злое, из-под очень светлых, почти белых ресниц смотрели светло-серые водянистые глаза.

– Как это понимать? – наконец обрел дар речи Лестрейд. – Что вы там все это время делали?

Олдейкр, взглянув на пунцовое от гнева лицо инспектора, невольно поежился и нервно хохотнул.

– Я ничего плохого не сделал.

– Ничего плохого?! Да вы чуть не отправили на виселицу невинного человека. И его бы повесили, если бы не вот этот джентльмен. – Он кивнул на Холмса.

Презренное создание начало жалобно хныкать.

– Поверьте, сэр, это была просто шутка.

– Ах, шутка! Ну, уж теперь вам не скоро захочется смеяться, это я вам обещаю. Отведите его в гостиную и ждите, пока я спущусь. Мистер Холмс, – продолжил он, когда констебли увели хозяина дома, – при своих людях я не мог говорить, но в присутствии доктора Ватсона скажу, что это самая удивительная вещь из всего, что вы когда-либо делали, хотя как вам это удалось – для меня настоящая загадка. Ведь вы не только спасли жизнь невинного человека, вы еще и предотвратили страшный скандал, который навсегда разрушил бы мою репутацию в полиции.

Холмс улыбнулся и хлопнул Лестрейда по плечу.

– Но теперь вместо скандала ваша репутация взлетит вверх. Просто внесите кое-какие изменения в тот отчет, который вы писали, и все поймут, что инспектор Лестрейд – птица стреляная и провести его не так-то просто.

– И вы не хотите, чтобы упоминалось ваше имя?

– Не хочу. Работа сама по себе лучшая награда для меня. И, кроме того, может быть, когда-нибудь и я получу свою долю славы, когда разрешу своему верному биографу взяться за перо. Что скажете, Ватсон? Ну ладно, давайте теперь посмотрим, где эта крыса пряталась.

Оштукатуренная фанерная доска с искусно замаскированной дверкой отгораживала от конца коридора каморку длиной в шесть футов, в которую свет проникал сквозь длинные узкие щели под самым потолком. Внутри мы увидели кое-какую мебель, запас еды и воды, книги и бумаги.

– Вот что значит быть строителем, – сказал Холмс, когда мы вошли в комнатку. – Он смог сам устроить себе убежище, не прибегая к помощи посторонних… Кроме, конечно, своей дорогой экономки, с которой я вам тоже советую незамедлительно поговорить, Лестрейд.

– Непременно. Но как вы узнали о тайнике, мистер Холмс?

– Я был уверен, что Олдейкр прячется где-то в доме. Когда я прошел по этому коридору и заметил, что он на шесть футов короче такого же коридора на нижнем этаже, мне все стало ясно. Конечно же, мы могли сами вломиться сюда и взять его, но я решил, что, услышав о пожаре, он не сможет сохранять спокойствие, и мне захотелось, чтобы он сам выдал себя, кроме того, мне нужно было как-то поквитаться с вами, Лестрейд, за то, что утром вы нас подняли на смех.

– Что ж, сэр, теперь мы квиты. Но как вы, черт возьми, вообще догадались, что он в доме?

– Отпечаток пальца на стене, Лестрейд. Вы сказали, что он решает все, и он действительно решил все, однако совсем в другом смысле. Я знал, что вчера его там не было. Я очень большое внимание уделяю мелочам, что, конечно, вам известно. Прихожую я тоже осматривал и был совершенно уверен, что отпечатка на стене не было. Следовательно, он появился там ночью.

– Но как?

– Очень просто. Когда запечатывались конверты, Джонас Олдейкр попросил Макфарлейна заверить одну из печатей оттиском пальца на мягком воске. Это было сделано так быстро и выглядело настолько естественно, что, думаю, сам Макфарлейн об этом даже не вспомнит. Вполне может быть, что молодой человек просто случайно приложил свой палец к еще не застывшему воску, а Олдейкр только потом догадался, как это можно использовать. Когда он коротал время в своей клетке, его вдруг осенило, что отпечаток пальца Макфарлейна станет окончательным доказательством его вины. Ему не составило труда сделать слепок с восковой печати, ткнуть себя булавкой и выдавить на него каплю крови, после чего под покровом ночи нанести отпечаток на стену в передней. Он либо сам это сделал, либо попросил экономку. Готов поспорить, что среди документов, которые он забрал с собой, вы обнаружите конверт с отпечатком большого пальца на восковой печати.

– Просто поразительно! – сказал Лестрейд. – Поразительно и на удивление просто… Теперь, когда вы все объяснили. Но зачем ему понадобилась эта мистификация, мистер Холмс?

Забавно было наблюдать, как детектив, вначале такой заносчивый, вдруг стал походить на ребенка, который задает вопросы учителю.

– Ну, я думаю, это не так уж сложно объяснить. Джентльмен, который сейчас ждет нас внизу, – весьма коварная, злобная и злопамятная личность. Вы знаете, что он когда-то ухаживал за матерью Макфарлейна и был отвергнут? Не знаете. А я вам говорил, что сначала нужно было ехать в Блэкхит, а уж потом в Норвуд. Он посчитал себя обиженным, и с тех эта душевная рана терзала его злобное сердце. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы отомстить, но подходящего случая не представлялось. В последние год или два дела у него не заладились (я подозреваю, из-за тайных спекуляций), у него появились долги. Решив обмануть кредиторов, он стал выписывать чеки на большие суммы некоему мистеру Корнелиусу. Я почти уверен, что за этим именем скрывается он сам. С чеками этими я еще не разбирался, но, думаю, они были обналичены в каком-нибудь маленьком городке, куда Олдейкр время от времени наведывался под этим именем. Он планировал исчезнуть и с этими деньгами начать новую жизнь под вымышленным именем там, где его никто не знает.

– Надо признать, звучит вполне правдоподобно.

Своим исчезновением он рассчитывал избавиться от кредиторов и в то же время отомстить своей бывшей возлюбленной, для чего и понадобилось обставить все так, чтобы сложилось впечатление, будто его убил ее единственный сын. Коварная и удивительно жестокая месть! Все было задумано и исполнено идеально. Завещание как очевидный мотив для преступления; тайная встреча, о которой не было сказано даже родителям; похищение трости; кровь; обгоревшие останки какого-нибудь животного и пуговицы в золе. Он сплел такую сеть, из которой, как мне казалось всего пару часов назад, Макфарлейну было не выбраться. Но ему не хватило качества, отличающего настоящего гения, – понимания того, когда следует поставить точку. Он захотел улучшить то, что уже было идеально, потуже затянуть петлю на шее своей несчастной жертвы и тем самым испортил все. Давайте спустимся вниз, Лестрейд. Я бы хотел задать ему пару вопросов.

Он сидел в своей гостиной, между двумя возвышающимися над ним полицейскими.

– Это была просто шутка, сэр, обычная шутка, ничего более, – беспрерывно повторял он. – Поверьте, сэр, я спрятался только для того, чтобы узнать, что случится, если я вдруг исчезну. Вы же не думаете, что я допустил бы, чтобы с этим молодым человеком, мистером Макфарлейном, случилось что-то плохое.

– Это решит суд, – строго сказал Лестрейд. – Но если мы не сумеем доказать попытку преднамеренного убийства, мы все равно задержим вас по обвинению в заговоре.

– А ваши кредиторы наложат арест на банковский счет мистера Корнелиуса, – добавил Холмс.

Человечек вздрогнул и обратил на моего друга пылающий ненавистью взгляд.

– Ну что ж, спасибо за доброту, – прошипел он. – Надеюсь, у меня еще будет возможность вас отблагодарить.

Холмс снисходительно улыбнулся.

– Я думаю, что ближайшие несколько лет у вас на это не будет времени, – сказал он. – Да, кстати, а что вы положили в штабель рядом со своими старыми штанами? Мертвую собаку? Кролика? Что? Ах, не хотите говорить! Ну что же вы, это так некрасиво! Ну-ну Все же мне кажется, что пары кроликов вполне должно было хватить и на кровь, и на обгоревшие останки в золе. Если когда-нибудь решите написать об этом деле, Ватсон, можете назвать кроликов.

Приключение с пляшущими человечками

{27}

Вот уже несколько часов Холмс сидел, скрючившись над химическим сосудом, в котором бурлила какая-то исключительно зловонная жидкость. Голова его была низко опущена, и с моего места он казался похожим на странную худую птицу со светло-серым оперением и черным хохолком.

– Стало быть, Ватсон, – вдруг заговорил он, – вы не намерены вкладывать сбережения в южноафриканские ценные бумаги?

От неожиданности я вздрогнул. Хоть я давно уже привык к необычным способностям Холмса, это внезапное вторжение в мои самые сокровенные мысли было для меня совершенно необъяснимым.

– Черт возьми, как вы догадались? – изумленно воскликнул я.

Он повернулся на стуле с дымящейся пробиркой в руке и устремил на меня свои лукавые глубоко посаженные глаза.

– Признайтесь, Ватсон, вы очень удивлены, – усмехнулся он.

– Я просто поражен!

– Надо бы взять у вас расписку в этом.

– Это еще зачем?

– Затем, что уже через пять минут вы будете удивляться тому насколько это просто.

– Я отказываюсь в это верить.

– Видите ли, дорогой Ватсон, – он поставил пробирку на стойку и с видом профессора перед аудиторией принялся поучать меня, – построить последовательность выводов, каждый из которых в отдельности достаточно прост и опирается на предыдущий, не так уж сложно. Если после этого отбросить все промежуточные звенья и преподнести собеседнику лишь отправную точку и конечный результат, можно произвести порой необоснованно сильное впечатление. В вашем случае было достаточно просто, взглянув на складку между указательным и большим пальцами вашей левой руки, понять, что вы не намерены вкладывать свои скромные сбережения в золотые прииски.

– Что-то я не вижу связи.

– И это неудивительно, но я сейчас покажу вам, что связь есть, и очень тесная. Вот недостающие звенья простейшей цепочки. Первое: когда вы вчера вернулись из клуба, между указательным и большим пальцами вашей левой руки были следы мела. Второе: это место вы натираете мелом, когда играете в бильярд, чтобы придать устойчивость кию. Третье: в бильярд вы играете только с Терстоуном. Четвертое: четыре недели назад вы рассказывали мне, что Терстоун собирается приобрести кое-какие южноафриканские ценные бумаги, которые поступят в продажу через месяц, и предложил вам вступить в долю. Пятое: ваша чековая книжка заперта в выдвижном ящике моего письменного стола, и ключа вы у меня не просили. И шестое: вы не намерены вкладывать свои деньги в это предприятие.

– Поразительно, до чего просто!

– Вот именно! – Он, похоже, слегка обиделся. – Любая задача кажется до смешного простой, когда тебе объясняют ее решение. А вот вам задачка без объяснений. Посмотрим, друг мой, что вы на это скажете.

Он бросил на стол лист бумаги и снова повернулся к своим колбам и пробиркам.

Я с удивлением воззрился на нелепые иероглифы, изображенные на бумаге.

– Холмс, но это же явно детские рисунки, – воскликнул я.

– Это вы так считаете.

– Что же еще это может быть?

– Как раз это мистер Хилтон Кьюбитт из Ридлинг-Торп-Мэнор в Норфолке очень хотел бы узнать. Эта головоломка пришла с первой почтой, сам он собирался приехать следующим поездом. Я слышу, в дверь звонят. Думаю, это как раз он.

На лестнице послышались тяжелые шаги, и в следующий миг в комнату вошел высокий чисто выбритый мужчина, ясные глаза и здоровый румянец которого указывали на то, что на туманной Бейкер-стрит он лишь гость. Вместе с его появлением в нашей гостиной как будто повеяло чистым и бодрящим восточным ветром. Пожав руки нам обоим, он уже хотел сесть, но тут его взгляд натолкнулся на лежащую на столе бумагу со странными значками, которую я только что рассматривал.

– Ну что, мистер Холмс, вы что-нибудь поняли? – воскликнул он. – Я слышал, что вы любите всякие необычные задачки, и, сдается мне, это как раз одна из таких. Я специально послал эту бумажку заранее, чтобы у вас было время изучить ее.

– Действительно, весьма любопытный документ, – кивнул Холмс. – С первого взгляда кажется, что это обычный детский рисунок. Нарисованные в ряд танцующие фигурки. Почему вы ему придаете такое значение?

– Это не я, мистер Холмс, это Илси, моя жена, придает. Бумажка эта напугала ее до полусмерти. Сама она ничего не говорит, но я же вижу, как она боится. Поэтому-то я и решил выяснить, что все это значит.

Холмс взял бумажку и поднял так, чтобы на нее падал солнечный свет. Это была вырванная из тетради страничка. На ней карандашом были нарисованы вот такие значки:

Какое-то время Холмс рассматривал эти фигурки, потом, аккуратно сложив листок, спрятал его в свою карманную записную книжку.

– Похоже, это очень интересное и необычное дело, – сказал он. – В письме вы сообщили кое-какие подробности, но я был бы вам очень признателен, если бы вы повторили все для моего друга доктора Ватсона.

– Ну, вообще-то рассказчик я так себе, – смущенно проговорил наш посетитель, то сжимая, то разжимая большие сильные руки. – Если вам что-нибудь будет непонятно, спрашивайте. Начать нужно с того, что в прошлом году я женился, но мне бы хотелось, чтобы вы знали, что, хоть я человек небогатый, мои предки прожили в Ридлинг-Торпе пять веков, и в графстве Норфолк мой род самый известный. В прошлом году я приехал в Лондон на праздники и решил остановиться в гостинице на Рассел-сквер, в которой жил Паркер, викарий нашего прихода. Там я повстречался с молодой американкой… Ее фамилия была Патрик… Илси Патрик. Мы подружились и, когда через месяц я должен был уезжать, понял, что влюбился в нее по уши. Надо сказать, она отвечала мне взаимностью, поэтому мы сыграли небольшую свадьбу, и в Норфолк я вернулся уже не один, а с женой. Вам, мистер Холмс, наверное, покажется странным, что представитель старинного рода может просто так взять и жениться на женщине, ничего не зная ни о ее прошлом, ни о ее семье, но, поверьте, если бы вы ее хоть раз увидели, вы бы меня поняли.

Она очень хотела этой свадьбы, моя Илси, но не настаивала на ней. «Я за свою жизнь была знакома с разными людьми, – говорила она. – Но я хочу забыть их всех. Мне не хочется вспоминать прошлое, потому что мне это больно. Нет-нет, Хилтон, я не из тех женщин, которым есть чего стыдиться, но, если вы возьмете меня в жены, вам придется довериться мне и позволить держать в тайне все, что было со мной до того, как я стану принадлежать вам. Если это условие кажется вам неприемлемым, что ж, тогда возвращайтесь в Норфолк, а я останусь здесь и буду дальше жить в одиночестве». Это было сказано за день до свадьбы. Я ответил, что готов взять ее на этих условиях, пообещал никогда не расспрашивать ее о прошлом и с тех пор ни разу не нарушил своего слова.

Вот уже год как мы женаты и все это время были счастливы. Но около месяца назад я заметил первые признаки надвигающейся беды. В один прекрасный день моя жена получила письмо из Америки. Я понял, что оно из Америки, потому что увидел на конверте американскую марку. Так вот, взяв в руки письмо, она страшно побледнела, а прочитав его, бросила в камин. После этого она ни разу не вспоминала его, и я тоже, ведь слово есть слово, да только с тех пор она утратила покой. Я постоянно вижу в ее глазах страх, как будто каждую секунду она ждет чего-то нехорошего. Ей было бы намного легче, если бы она доверилась мне, ведь я самый близкий ей человек… Но, пока она сама не заговорит об этом, мне остается молчать и ждать. Мистер Холмс, она очень хороший человек, я ей безгранично доверяю и уверен, что, если какая-то беда и случилась с ней в прошлом, то не по ее вине. Я всего лишь простой норфолкский сквайр, но во всей Англии не найти другого человека, который так бы дорожил честью своего рода, как я. Она это прекрасно знает и знала еще до того, как вышла за меня замуж. Она бы ни за что не бросила на нее тень… В этом я уверен.

Теперь я перейду к самой удивительной части моего рассказа. Где-то неделю назад… в прошлый вторник это было… на одном из подоконников я обнаружил нарисованных мелом пляшущих человечков, таких же, как на этой бумажке. Я подумал, что это дело рук мальчишки, который помогает нашему конюху, но он клянется, что не делал этого. Как бы то ни было, они появились там ночью. Я этих человечков стер и жене о них рассказал только потом. К мое му удивлению, она очень серьезно отнеслась к этому и попросила, если я еще увижу где-нибудь такие картинки, показать их ей. Неделю все было тихо, но вчера утром на солнечных часах в саду я обнаружил вот эту вот бумажку. Я показал ее Илси, но лучше бы я этого не делал, потому что, увидев эти каракули, она лишилась чувств и с тех пор ходит точно в воду опущенная. В ее глазах я все время вижу страх. Тогда-то я и послал вам, мистер Холмс, письмо с этими картинками. В полицию ведь с таким не сунешься, засмеют, но я надеюсь, что вы мне поможете. Я человек небогатый, но, если моей любимой жене грозит беда, я все отдам, лишь бы уберечь ее.

Хороший он был человек, этот истинный представитель старой доброй Англии, простой, открытый и благородный, с честными голубыми глазами и широким приветливым лицом. Любовь и преданность жене словно озаряли его черты внутренним светом. Очень внимательно выслушав его рассказ, Холмс на какое-то время задумался.

– Не кажется ли вам, мистер Кьюбитт, – наконец заговорил он, – что лучше всего вам было бы напрямик обратиться к своей супруге и все же попросить ее поделиться с вами своей тайной.

Хилтон Кьюбитт покачал своей большой головой.

– Нет, мистер Холмс. Как говорится, дал слово – держи. Если Илси захочет мне что-нибудь рассказать, расскажет сама, и я не стану у нее ничего выпытывать. Но я имею право попытаться самостоятельно во всем разобраться… И я это сделаю.

– Что ж, в таком случае я буду рад помочь вам. Во-первых, вы не слышали, чтобы где-нибудь в вашей округе появились незнакомые люди?

– Нет.

– Насколько я понимаю, вы живете в очень небольшой деревне, и любое новое лицо вызвало бы разговоры, верно?

– Конечно, если бы где-то рядом появился кто-то незнакомый, я бы об этом узнал, но неподалеку от нас есть пляжи и тамошние фермеры сдают жилье приезжим.

– В этих рисунках явно заключен какой-то смысл. Если это послание составлено на основе случайного подбора, может оказаться, что расшифровать его нам не удастся, если же они систематизированы, я не сомневаюсь, что мы доберемся до сути. Однако по такой короткой надписи я ничего не могу определить, и то, что вы нам рассказали, не дает никаких зацепок. Я считаю, вам лучше всего вернуться в Норфолк, быть настороже и, если появятся новые пляшущие человечки, скопировать их как можно более точно и прислать мне. Эх, как жаль, что мы не имеем репродукции того первого послания, которое было написано мелом на подоконнике! Осторожно расспросите соседей, не встречались ли им в ваших краях незнакомцы. Когда появятся новости, снова приезжайте ко мне. Вот и все, что я могу вам посоветовать, мистер Хилтон Кьюбитт. Если произойдет что-нибудь непредвиденное, я сразу же сам приеду к вам в Норфолк.

Этот разговор произвел на Шерлока Холмса сильное впечатление. В течение нескольких последующих дней я не раз замечал, как он доставал из своей записной книжки этот листок и подолгу в задумчивости рассматривал изображенные на ней странные человеческие фигурки. Однако впервые он заговорил об этой истории лишь недели через две или около того. Я собирался уходить по каким-то своим делам, когда он остановил меня.

– Ватсон, не могли бы вы задержаться?

– Зачем?

– Сегодня утром я получил сообщение от Хилтона Кьюбитта… Вы помните Хилтона Кьюбитта с пляшущими человечками? Сегодня в час двадцать он должен прибыть на Ливерпуль-стрит{28}. С минуты на минуту он будет здесь. По его телеграмме я понял, что произошло что-то важное, о чем он хочет сообщить.

Долго нам ждать не пришлось, потому что наш норфолкский сквайр времени не тратил и прямо с вокзала на кебе приехал к нам. Выглядел он подавленным и взволнованным, под глазами были круги, лоб избороздили морщины.

– Меня эта история очень беспокоит, мистер Холмс, – сказал он, устало опускаясь в кресло. – Знать, что вокруг тебя крутятся какие-то непонятные люди, которые явно что-то замышляют, – чувство само по себе неприятное, но видеть, как это постепенно убивает жену и не иметь возможности вмешаться, – это просто невыносимо. Она просто тает… просто тает на глазах.

– Она по-прежнему молчит?

– Да, мистер Холмс. Хотя были минуты, когда она очень хотела мне все рассказать, я готов в этом поклясться, но бедная девочка так и не смогла решиться. Я пытался помочь ей, но, наверное, что-то не то сделал и только сбил ее. Она заводила разговор о моих предках, о том, как нас уважают в графстве, и о том, как мы должны гордиться, что ничем не запятнали свою честь. Я-то чувствовал, что все это неспроста, но как-то так получалось, что разговоры обрывались на середине.

– Но вы сами что-нибудь выяснили?

– Много чего, мистер Холмс. Во-первых, я привез вам несколько порций новых пляшущих человечков, но главное – я видел этого парня.

– Что, вы видели человека, который их рисует?

– Да, я видел, как он это делает. Но я расскажу все по порядку. Когда я вернулся домой после встречи с вами, первое, что я увидел на следующее утро, – это новых человечков. Они были нарисованы мелом на черной деревянной двери сарая, где я храню разные инструменты. Он стоит у газона прямехонько перед окнами на фасаде. Я тщательно перерисовал все. Вот, пожалуйста.

Он достал лист бумаги, развернул его и положил на стол. Вот что на нем было изображено:

– Превосходно! – воскликнул Холмс. – Превосходно! Продолжайте, прошу вас.

– Перерисовав все это на бумагу я значки стер, но через два дня утром снова увидел человечков. Вот копия.

Холмс довольно потер руки и усмехнулся.

– Материал накапливается, – сказал он.

– Через три дня на солнечных часах в саду я нашел записку, придавленную камнем. Вот она. Как видите, фигурки точно такие же, как на последней надписи мелом. После этого я решил устроить засаду. Достал свой револьвер и засел у себя в кабинете, окно которого выходит на газон и сад. Часа в два ночи, когда я сидел у окна в полной темноте, только луна светила за окном, я услышал у себя за спиной шаги. Я обернулся и увидел жену в накинутом халате. Она пришла спросить, почему я не ложусь. Ну, я ей честно признался, что хочу выяснить, кому это вздумалось так шутить с нами. Илси сказала, что это просто глупости, на которые мне не стоит обращать внимания.

«Если это тебя так раздражает, Хилтон, мы можем уехать куда-нибудь вдвоем. Забудем про все», – предложила она мне.

«Что ж, это значит, из-за чьих-то дурацких шуток убегать из дому? – сказал тогда я. – Да над нами же все графство смеяться будет».

«Ну хорошо, ложись спать, утром все обсудим», – ответила она.

И когда она произносила эти слова, я заметил, что ее лицо, казавшееся в лунном свете совсем белым, побледнело еще сильнее, а пальцы сжались у меня на плече. В тени сарая что-то двигалось. Я разглядел темную скрюченную фигуру, человек прокрался из-за угла к двери и присел на корточки. Схватив револьвер, я ринулся к выходу, но жена вдруг обхватила меня обеими руками, да так сильно, что я остановился. Я попытался ее от себя отцепить, но она только сильнее сжимала объятия. Когда мне наконец удалось освободиться и я вышел на двор, там уже никого не было. Но этот человек оставил очередное послание: на двери красовался точно такой же набор человечков, который я до этого видел уже два раза. Вот они, на этой бумажке. Больше никаких его следов я не нашел, хоть и облазил весь двор. Но самое удивительное то, что он наверняка все это время был где-то рядом, потому что, когда я утром снова осмотрел дверь, оказалось, что внизу под последней надписью он пририсовал еще один ряд.

– Вы его скопировали?

– Да. Он очень короткий, но я все срисовал на бумажку, вот она.

Он достал очередной лист, и вот какой танец был изображен на ней:

– Скажите, – по глазам Холмса было видно, что он очень взволнован, – эта надпись была больше похожа на приписку к предыдущей или выглядела как отдельная строка?

– Первый рисунок был на одной панели двери, а этот – на другой.

– Превосходно! Для нас этот рисунок самый важный. Это вселяет в меня надежду. Мистер Хилтон Кьюбитт, что же было дальше?

– Да в общем-то ничего, мистер Холмс. Я сильно рассердился на жену за то, что она не дала мне поймать этого трусливого негодяя. Она сказала, что испугалась за меня, но, знаете, мне на секунду подумалось, что на самом деле это она за него испугалась. Я не сомневаюсь, что Илси знает, кто этот человек и что означают эти странные рисунки. Но, мистер Холмс, у жены был такой взгляд и такой голос, что я все же решил, будто она и впрямь боялась, как бы чего не случилось со мной. Вот и все, теперь я очень жду от вас совета, что же мне делать дальше. Мне бы, честно говоря, больше всего хотелось взять с полдюжины своих парней, рассадить их в кустах и, когда этот малый опять к нам сунется, так его приветить, чтобы он навсегда забыл дорогу к моему дому.

– Боюсь, что не такое простое это дело, чтобы можно было решить его подобными действиями, – сказал Холмс. – Как долго вы можете пробыть в Лондоне?

– Я сегодня же должен вернуться домой. Ни за что не оставлю жену одну на ночь. Видите ли, когда я уезжал, она очень волновалась и умоляла меня вернуться.

– Да, конечно. Если бы вы могли задержаться на день-два, я, возможно, поехал бы вместе с вами. А так – оставьте мне эти бумаги, и я думаю, что в скором времени я вас навещу и мы сможем уладить ваше дело.

Пока наш посетитель не ушел, Шерлок Холмс сохранял профессиональное спокойствие, хотя я, прекрасно зная его, конечно же, видел, как сильно он взволнован, но, как только за широкой спиной Хилтона Кьюбитта закрылась дверь, Холмс тут же бросился к столу, разложил перед собой листы с пляшущими человечками и погрузился в сложнейшие вычисления. Работа продолжалась два часа, он исписывал страницу за страницей цифрами и буквами, рисовал человечков и был так поглощен этой кропотливой работой, что о моем присутствии даже не вспоминал. Иногда он, довольный результатом, начинал что-то напевать или насвистывать, иногда надолго погружался в тяжелые раздумья и в такие минуты сидел, уставившись невидящим взглядом в одну точку, сосредоточенно сдвинув брови. Наконец он, довольный результатом, вскочил со стула и принялся взволнованно расхаживать по комнате, потирая руки. Потом на телеграфном бланке написал длинную телеграмму.

– Если ответ на это будет таким, как я ожидаю, – сказал он, – у вас, Ватсон, появится возможность добавить в свою коллекцию преинтересный случай. Надеюсь, завтра же мы сможем отправиться в Норфолк и раскрыть нашему другу глаза на причину его мучений.

Признаться, я сгорал от любопытства, но мне было хорошо известно, что Холмс любил сам решать, когда и как давать пояснения, поэтому решил не задавать вопросов, пока он сам не посчитает нужным все рассказать.

Однако ответ на его телеграмму задерживался, и два последующих дня прошли в нетерпеливом ожидании. Холмс настороженно прислушивался к каждому звонку в дверь. Вечером второго дня пришло письмо от Хилтона Кьюбитта. В Ридлинг-Торпе все было спокойно, за исключением того, что утром на подставке солнечных часов появилась новая длинная надпись. Копию ее он вложил в конверт. Вот ее репродукция:

На несколько минут Холмс склонился над этим причудливым рисунком и вдруг с удивленно-взволнованным возгласом поднял голову. В глазах его читалась тревога.

– Мы позволили этому делу зайти слишком далеко! – сказал он. – Мы еще успеваем на поезд в Норт-Уолшем{29}?

Я заглянул в расписание. Последний поезд только что ушел.

– Значит, мы позавтракаем пораньше и поедем первым утренним поездом, – объявил Холмс. – Наше присутствие там необходимо. А! Вот наконец и каблограмма{30}, которой я ждал. Одну секунду, миссис Хадсон, может быть, понадобится дать ответ… Нет, все так, как я и предполагал. Это послание доказывает, что нам нужно как можно скорее объяснить Хилтону Кьюбитту, что происходит. Наш простодушный норфолкский сквайр угодил в сложную и опасную паутину.

Будущее подтвердило слова Холмса. Подходя к страшному концу этой истории, которая вначале показалась мне забавной и несерьезной, я снова ощущаю то смятение и ужас, которые мне тогда довелось пережить. Как бы мне ни хотелось сообщить читателям, что все закончилось благополучно, но я, являясь лишь хроникером, обязан придерживаться истины и не имею права ни приукрасить, ни обойти вниманием трагическую развязку событий, которые на несколько дней всколыхнули всю Англию и заставили ее говорить о Ридлинг-Торп-Мэноре.

Едва мы сошли с поезда в Норт-Уолшеме и упомянули название поместья, как к нам поспешил начальник станции.

– Вы, наверное, следователи из Лондона? – взволнованно спросил он.

По лицу Холмса скользнула тень.

– Я спрашиваю, потому что инспектор Мартин из Норвича{31} только что приехал. Или вы врачи? Она еще жива… Пока, по крайней мере. Может быть, вы еще успеете спасти ее… для виселицы.

Холмс побледнел.

– Да, мы направляемся в Ридлинг-Торп-Мэнор, – сказал он, – но о том, что там произошло, нам ничего не известно.

– Такой ужас! – запричитал начальник станции. – Они оба застрелены, и мистер Хилтон Кьюбитт, и его жена. Сначала она выстрелила в него, потом в себя… Так слуги говорят. Он мертв, она при смерти. Боже, Боже! Один из старейших родов Норфолка! Все их так уважали.

Не теряя ни секунды, Холмс бросился к экипажу и все долгие семь миль пути не проронил ни слова. Не часто мне приходилось видеть его в таком подавленном состоянии. В поезде, пока мы ехали из Лондона, он не находил себе места и с тревогой просматривал утренние газеты, но теперь, поняв, что его самые худшие опасения оправдались, погрузился в задумчивую печаль. В экипаже он откинулся на спинку сиденья и смотрел перед собой в одну точку, не замечая ничего вокруг. А тут было на что посмотреть, потому что мы проезжали места не менее живописные, чем в любом другом уголке нашей родины. По редким коттеджам можно было судить о жизни современного населения этого края, но густо рассыпанные по зеленым равнинам величественные старинные церкви с огромными квадратными башнями указывали на славную историю и былое процветание некогда великого королевства Восточная Англия. Наконец, когда за зеленью полей норфолкских прибрежных равнин лиловой лентой блеснула гладь Немецкого моря{32}, извозчик указал хлыстом на два старинных кирпичных, переложенных деревянными балками фронтона, которые возвышались над небольшой рощицей.

– Ридлинг-Торп-Мэнор, – сказал он.

Когда мы подъехали к зданию, я увидел портик, газон, приспособленный для игры в теннис, черный сарай чуть в стороне и солнечные часы на каменной ножке, с которыми была связана эта странная история. Ненамного опередив нас, у дома остановился высокий двухместный экипаж, из которого выпрыгнул юркий человечек с блестящими усами. Он представился инспектором Мартином из Норфолкского отделения полиции и был немало удивлен, услышав имя моего спутника.

– Мистер Холмс? Но позвольте, преступление было совершено только сегодня утром в три часа. Как же вы могли узнать о нем в Лондоне и добраться сюда одновременно со мной?

– Я предвидел это преступление и ехал, чтобы предотвратить его.

– Значит, в вашем распоряжении должны иметься важные улики, о которых нам пока не известно, ведь соседи в один голос говорят, что эта пара жила очень дружно.

– Из улик у меня есть только пляшущие человечки, – сказал Холмс. – Я все объясню позже. Ну а пока, раз уж трагедии избежать не удалось, мне бы очень хотелось пустить все свои знания на то, чтобы свершилось правосудие. Мы можем провести расследование вместе или вы предпочитаете, чтобы я действовал независимо?

– Для меня большая честь работать с вами, мистер Холмс, – прочувствованно воскликнул инспектор.

– В таком случае я бы хотел без дальнейших проволочек приступить к изучению улик и осмотреть место преступления.

Инспектор Мартин благоразумно предоставил моему другу полную свободу действий, сам же решил ограничиться внимательным наблюдением за его работой. Из комнаты миссис Хилтон Кьюбитт только что спустился местный врач, старик с совершенно седыми волосами, и сообщил, что рана ее очень серьезная, но не смертельная, пуля прошла через лобную долю мозга, поэтому она, скорее всего, придет в сознание не скоро. На вопрос, стреляла ли миссис Кьюбитт сама в себя или выстрел был произведен кем-то другим, доктор не мог дать однозначного ответа, лишь одно мог сказать с уверенностью: пуля была выпущена с очень близкого расстояния. В комнате найден один револьвер с двумя пустыми гнездами в барабане. Мистер Хилтон Кьюбитт получил ранение в сердце и скончался мгновенно. В равной степени можно было предположить, что либо он сначала выстрелил в жену, а потом в себя, либо убийцей была она, поскольку револьвер лежал на полу между ними на равном расстоянии от обоих.

– Тело мистера Кьюбитта уже унесли? – спросил Холмс.

– Мы все оставили как есть, только леди отнесли в ее комнату. Нельзя же было оставлять ее умирать на полу.

– Вы давно здесь находитесь, доктор?

– С четырех часов.

– Здесь кто-нибудь еще есть?

– Да, констебль.

– Так вы ничего не трогали?

– Ничего.

– Вы поступили весьма осмотрительно. А кто вас вызвал?

– Горничная Сондерс.

– Это она подняла тревогу?

– Она и миссис Кинг, кухарка.

– Где они сейчас?

– В кухне, наверное.

– Тогда лучше немедленно поговорить с ними.

Старый зал с облицованными дубом стенами и высокими окнами был превращен в следственное помещение. Холмс сидел в большом старинном кресле, и на его осунувшемся лице из-под решительно сведенных бровей холодно сверкали глаза. В них я увидел неумолимую готовность посвятить свою жизнь решению этой загадки, с тем чтобы клиент, которого он не сумел спасти, был отмщен. В этом же зале собралась и вся колоритная компания: щеголеватый инспектор Мартин, старый седовласый сельский врач, ваш покорный слуга и невозмутимый деревенский полицейский.

Обе женщины дали четкие и ясные показания. Разбудил их звук выстрела, через минуту после которого последовал еще один. Спальни женщин находятся по соседству, и миссис Кинг, вскочив с кровати, побежала к миссис Сондерс. Вместе они спустились по лестнице и увидели, что дверь в кабинет открыта и внутри на столе горит свеча. Хозяин их лежал на полу лицом вниз в середине комнаты. Он был мертв. У окна корчилась его жена, она полулежала, прислонясь головой к стене. Из страшной раны на голове хлестала кровь. Она тяжело дышала, но сказать ничего не могла. В коридоре, как и в кабинете, было полно дыма и стоял резкий запах пороха. Окно совершенно точно было закрыто и заперто изнутри. Обе женщины в этом не сомневались. Они сразу же послали за врачом и констеблем. Потом с помощью конюха и его помощника они перенесли хозяйку в ее комнату. Вечером хозяйка и хозяин собирались ложиться спать. Когда их нашли, она была в платье, он – в халате, накинутом поверх ночной сорочки. В кабинете ничего не трогали. Между мужем и женой ссор никогда не замечалось, наоборот, все знали, что они очень преданы друг другу.

Таковы были основные пункты показаний служанок. Отвечая инспектору Мартину, они сообщили, что все двери были заперты изнутри и из дома выйти не мог никто. Отвечая Холмсу, они обе вспомнили, что почувствовали запах пороха сразу, как только вышли из своих спален.

– На это обстоятельство я обращаю ваше особое внимание, – сказал Холмс своему коллеге. – А теперь, я думаю, мы можем приступить к тщательному осмотру помещения.

Кабинет оказался небольшой комнатой, три стены которого были заняты книжными полками, рядом с выходящим в сад окном со скользящей рамой стоял письменный стол. Первым, на что мы обратили внимание, было могучее тело несчастного сквайра, распростертое на полу. Судя по тому, как сидела на нем одежда, он примчался в свой кабинет прямо из постели. Стреляли в него спереди. Пуля прошла через сердце, но осталась внутри. Наверняка смерть наступила мгновенно и была безболезненной. Ни на одежде, ни на руках убитого следов пороха не было. По словам сельского врача, у леди следы пороха имелись на голове, но не на руках.

– Отсутствие следов пороха не говорит ни о чем, но их наличие может сказать очень многое, – пояснил Холмс. – Если только порох из плохо вставленного патрона случайно не высыплется, можно стрелять много раз и на руке не останется никаких следов. Думаю, теперь тело мистера Кьюбитта можно унести. Доктор, вы, я полагаю, не нашли пулю, которой была ранена леди?

– Для этого потребуется серьезная операция. Но в револьвере осталось четыре патрона, значит, сделано было два выстрела. Раз ранено два человека, нам, стало быть, известна судьба каждой из пуль.

– Так кажется на первый взгляд, – сказал Холмс. – Но, может быть, вам известна и судьба пули, которая пробила окно?

Он резко развернулся и длинным худым пальцем указал на небольшое круглое отверстие в раме нижней створки окна примерно в дюйме над подоконником.

– Господи! – удивился инспектор. – Как вы это заметили?

– Я знал, что искать.

– Удивительно! – воскликнул сельский врач. – Конечно же, вы правы, сэр. Значит, произведено три выстрела, а раз так, в комнате должен был присутствовать кто-то третий. Но кто это мог быть и как ему удалось уйти?

– Вот этим вопросом мы сейчас и займемся, – сказал Холмс. – Инспектор Мартин, вы помните, когда служанки сказали, что почувствовали запах пороха, как только вышли из своих комнат, я отметил это как чрезвычайно важное обстоятельство?

– Да, сэр, но, признаюсь, я не совсем понял почему.

– Это говорит о том, что в то время, когда стреляли, окно и дверь кабинета были открыты. Только благодаря сквозняку дым мог так быстро распространиться по дому. Однако и дверь, и окно были открыты очень недолго.

– Почему вы так решили?

– Потому что края свечки остались почти ровными. Пламя колыхалось совсем недолго.

– Поразительно! – искренне изумился инспектор. – Просто поразительно!

– Убедившись, что во время трагедии окно было открыто, я предположил, что в деле участвовал и третий персонаж, который стоял за открытым окном и стрелял в комнату. Любой выстрел в его сторону мог попасть в раму. Я ее осмотрел и, разумеется, увидел пулевое отверстие.

– Но как объяснить то, что окно было закрыто и даже заперто?

– Его инстинктивно закрыла женщина. Постойте-ка, а это что такое?

Внимание Холмса привлекла к себе дамская сумочка, которая стояла на столе, небольшая аккуратная сумочка из крокодиловой кожи с серебряной застежкой. Холмс раскрыл ее и перевернул, чтобы высыпать содержимое. На стол выпали двадцать пятидесятифунтовых банкнот, стянутых каучуковой нитью. Больше в сумочке не было ничего.

– Это надо сохранить до суда, – сказал Холмс, передавая деньги инспектору. – Теперь крайне важно найти третью пулю, которая, судя по тому, как она расщепила древесину, прошла через раму со стороны комнаты. Я бы хотел еще задать пару вопросов миссис Кинг, кухарке. Миссис Кинг, вы сказали, что проснулись от громкого выстрела. Этим вы хотите сказать, что он был громче, чем последующий?

– Не знаю, сэр, я же, когда услышала его, спала. Но он действительно показался мне очень громким.

– А может быть, это два выстрела прозвучали почти одновременно?

– Не могу сказать, сэр.

– Я думаю, что так и было. Инспектор Мартин, мне кажется, в этой комнате ничего нового мы уже не найдем. Давайте проверим, не порадует ли нас свежими уликами сад.

Под самым окном кабинета располагалась цветочная клумба. Мы направились к ней, и удивлению нашему не было предела, когда оказалось, что все цветы на ней вытоптаны, а земля усеяна многочисленными следами ног. Это были большие, явно мужские отпечатки, причем подошвы обуви, которые оставили их, были странной вытянутой формы, с очень длинными носками. Холмс азартно бросился в траву и принялся рыскать по клумбе, как охотничья собака в поисках раненой птицы. Наконец, удовлетворенно вскрикнув, он поднял с земли небольшой медный цилиндр.

– Я так и думал, – сказал он. – Его револьвер оснащен выбрасывателем. Вот вам и третья гильза. Инспектор Мартин, мне кажется, наше дело близится к завершению.

На лице провинциального инспектора отразилось истинное восхищение тем, как быстро и мастерски мой друг проводит расследование. Если поначалу он и старался вести себя с Холмсом на равных, то теперь, преисполнившись уважения, готов был беспрекословно выполнять любые его указания.

– У вас уже есть подозреваемый? – спросил он.

– Об этом я скажу позже. В этом деле кое-что мне еще не понятно. Если не возражаете, я бы хотел сначала закончить работу, а уж потом предоставить вам полный и окончательный результат.

– Как пожелаете, мистер Холмс. Только бы это помогло найти преступника.

– Я не собираюсь ничего скрывать, просто сейчас нет времени на сложные и пространные объяснения. У меня в руках все нити. Даже если леди так и не придет в сознание, мы сможем восстановить события прошлой ночи и добиться торжества правосудия. Во-первых, мне нужно знать, есть ли где-нибудь гостиница или постоялый двор с названием «Элридж».

Слуг опросили, но никто из них о таком заведении не слышал. Лишь помощник конюха вспомнил, что в нескольких милях в сторону Ист-Ростона живет фермер по фамилии Элридж.

– Его ферма находится в стороне от других?

– Да, сэр, очень далеко.

– Возможно, там еще не слышали о том, что произошло здесь ночью?

– Может быть, сэр.

Ненадолго задумавшись, Холмс улыбнулся.

– Седлай коня, мой мальчик, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты отвез записку на ферму Элриджа.

Он достал из кармана бумажки с пляшущими человечками, разложил их перед собой на столе, какое-то время над ними поколдовал и наконец передал помощнику конюха записку с указанием передать ее лично в руки адресату и ни в коем случае не отвечать ни на какие вопросы, если его о чем-то будут спрашивать. Я случайно заметил краешек записки, на которой странным, неровным, очень не похожим на обычную четкую руку Холмса почерком было написано: «Мистеру Абу Слени, ферма Элридж, Ист-Рэстон, Норфолк».

– Мне кажется, инспектор, – заметил Холмс, – вам лучше вызвать телеграммой подкрепление, потому что, если я не ошибся в расчетах, сегодня вам придется везти в тюрьму чрезвычайно опасного преступника. Мальчик, который повезет мою записку, может по дороге отправить и вашу телеграмму. Ватсон, если днем есть поезд на Лондон, вернемся сегодня же – у меня остался незаконченным интереснейший химический анализ, а это дело идет к завершению.

Когда мальчик с запиской отправился исполнять поручение, Шерлок Холмс дал указания слугам: если в дом явится кто-нибудь посторонний и будет просить о встрече с миссис Хилтон Кьюбитт, о ее состоянии ничего гостю не рассказывать, а сразу вести его в гостиную. Он был очень серьезен и потребовал, чтобы его указания были исполнены в точности. Наконец он отправился в гостиную, объявив, что дальнейшее развитие событий от нас теперь не зависит, все могут заниматься своими делами, потому что нам остается лишь ждать. Престарелый врач отправился к своим пациентам, с Холмсом остались я и инспектор.

– Я думаю, что могу помочь вам провести свободное время интересно и с пользой для дела, – сказал Холмс, пододвигая к письменному столу стул и раскладывая перед нами разнообразные бумажки, на которых были запечатлены танцы странных человечков. – Но вначале, Ватсон, я бы хотел извиниться перед вами за то, что позволил вашему врожденному любопытству терзать вас так долго. Для вас же, инспектор, все это дело будет хорошей наукой на будущее. Во-первых, я должен рассказать вам о тех любопытных обстоятельствах, которые мы обсуждали с мистером Хилтоном Кьюбиттом на Бейкер-стрит, – и он вкратце поведал инспектору факты, уже известные читателю. – И вот передо мной лежат эти удивительные рисунки, которые могли бы показаться забавными, если бы они не стали предвестниками такой ужасной трагедии. Я довольно хорошо разбираюсь в шифрах и даже написал небольшую монографию на эту тему, в которой проанализировал сто шестьдесят различных видов тайнописи, но, должен признаться, этот шифр был для меня совершенно новым. Автор этой системы наверняка ставил перед собой цель создать такой шифр, чтобы человек непосвященный, увидев эти якобы детские рисунки, даже не подумал, что перед ним тайное послание.

Однако, поняв, что эти значки передают буквы, и применив к ним обычные для всех видов шифров правила, разгадать шифр оказалось довольно просто. Правда, первое послание, которое попало мне в руки, было настолько коротким, что мне сразу стало понятно, что каких-то однозначных выводов на его основании сделать не удастся. Но тут мне в голову пришла удачная догадка. Приняв за рабочую версию, что каждый значок передает отдельную букву, я предположил, что имею дело с письмом, а письма обычно начинают с обращения. Зная, что имя той, кому, очевидно, предназначалось послание, Илси, я сопоставил эти четыре буквы с первыми четырьмя человечками и увидел, что действительно, как и буквы в имени, первые три фигурки разные, а четвертая совпадает с первой. Правда, четвертый человечек держал в руке флажок, но по тому, как располагались флажки в зашифрованном тексте, можно было предположить, что этот знак служит для того, чтобы разбивать предложения на слова.

Обратив внимание, что последнее в этом послании слово большей частью состоит из тех же значков, что и первое, я подставил соответствующие буквы и вот что получил: «СЛ??И». Что бы это могло быть? Что угодно. Если для того, чтобы попытаться расшифровать весь текст, пробовать подставлять наугад остальные буквы алфавита в разных комбинациях, это занятие может оказаться бесконечным. Поэтому мне оставалось только ждать нового материала. На следующую встречу со мной мистер Хилтон Кьюбитт привез три новых коротких предложения, последнее из которых, поскольку в нем не было флажков, состояло из одного слова. Из рассказа мистера Кьюбитта мне было известно, что предпоследняя надпись появлялась в разных местах трижды. Напрашивается мысль, что это либо вопрос, либо какая-то настойчивая просьба, это подтверждалось еще и тем, что самое последнее и самое короткое послание было написано самой леди, то есть, скорее всего, это был ее ответ. Итак, рассматривая третье послание, я увидел, что во втором после обращения «ИЛСИ» слове третий и последний, седьмой значок соответствуют букве «И». Может быть, неизвестный составитель шифровок так настойчиво приглашал миссис Кьюбит на встречу? Если это так, то за комбинацией «??И???И» вполне могло скрываться слово «ПРИХОДИ». Эту мысль нужно было проверить, и, подставив предположительно известные мне буквы в однословный ответ леди, я получил следующую комбинацию: «?И?О?Д?». И тут меня осенило. Конечно же, это был решительный ответ: «НИКОГДА». Я понял, что нахожусь на правильном пути.

Теперь в моем распоряжении было уже столько букв, что я вернулся к первому посланию. Расшифровать третье слово было очень просто. Я увидел сочетание «?Д?С?», и ничего другого, кроме как «ЗДЕСЬ», мне в голову не пришло. Получив букву «Е», я смог окончательно прочитать последнее слово первой надписи – «СЛЕНИ». Очевидно, это фамилия. Перед ней стояло слово из двух букв, оба значка мне пока еще известны не были. Перепробовав различные комбинации из оставшихся еще не раскрытыми букв, сложить предлог или какое-нибудь уместное по смыслу существительное я не смог. Оставались местоимения «ТЫ» и «ВЫ», но я был больше склонен думать, что перед фамилией стоит имя. Опять же, методом перебора еще не раскрытых букв я вышел на имя «АБ». Это очень распространенная в Америке краткая форма имени Абрахам, так что все сошлось. Итак, в первом послании осталось под вопросом лишь второе слово, состоящее из одной буквы. Разумеется, это могло быть только слово «Я». Таким образом, первый танец человечков превратился в предложение: «Илси, я здесь. Аб Слени».

Первое предложение дало мне важные буквы «Я» и «Д». Подставив их к уже известному мне началу третьего послания, я получил: «ИЛСИ ПРИХОДИ Я?Д?». Последнее слово здесь, конечно же, «ЖДУ», других вариантов нет.

Став счастливым обладателем букв «Ж» и «У», я без труда смог расправиться и со вторым посланием. Имея «Я ЖИ?У У ЭЛРИДЖА», я, разумеется, прочитал: «Я живу у Элриджа», посчитав, что «У Элриджа» – это название какой-нибудь гостиницы или постоялого двора.

Мы с инспектором Мартином, затаив дыхание, слушали рассказ моего друга о том, как он справился со столь сложной задачей.

– И что же вы сделали потом, сэр? – спросил инспектор.

– То, что Аб Слени – американец, подтверждает не только его имя, но и письмо из Америки, которое стало началом всех бед. К тому же у меня были основания подозревать, что это дело имеет криминальную подоплеку. И намеки леди на свое прошлое, и ее нежелание довериться мужу указывали на это. Поэтому я телеграфировал своему другу мистеру Вилсону Хагриву из Нью-Йоркского бюро полиции, который не раз обращался ко мне за помощью как к знатоку лондонского преступного мира. Я спросил, известно ли ему имя Аб Слени. Вот что он мне ответил: «Самый опасный бандит в Чикаго». В тот же вечер, когда я получил его ответ, Хилтон Кьюбитт прислал мне последнее послание от Слени. Подстановка известных мне букв дала следующий результат: «ИЛСИ ГО?ОВЬСЯ К С?ЕР?И». Добавление «Т» и «М» завершило текст, который не оставлял сомнения в том, что этот негодяй решил перейти от уговоров к угрозам, а, насколько я знаю чикагских бандитов, слов на ветер они не бросают. Я сразу же отправился со своим другом и коллегой доктором Ватсоном в Норфолк, но, к сожалению, худшее уже произошло.

– Для меня огромная честь работать рядом с вами, – от всей души признался инспектор, – но позвольте мне говорить прямо. Вы действуете самостоятельно и не отвечаете ни перед кем. Я же отвечаю перед своим начальством. Если этот Аб Слени с фермы Элриджа действительно убийца и если он сбежит, пока я сижу здесь, у меня будут большие неприятности.

– Не волнуйтесь, он не сбежит.

– Откуда вы знаете?

– Сбежать – значит признать вину.

– Тогда давайте поедем туда и арестуем его.

– Я жду его здесь с минуты на минуту.

– С чего вы взяли, что он приедет?

– Потому что я его пригласил.

– Как! Это невероятно, мистер Холмс! Неужели вы думаете, что ваше приглашение заставит его приехать? Да ведь это, наоборот, вызовет у него подозрение. Теперь он точно сбежит.

– Это зависит от того, как составить приглашение, – ответил Холмс. – Если я не ошибаюсь, вот и он.

На дороге показался человек, который широким шагом приближался к дому. Это был высокий складный мужчина, облаченный в серый фланелевый костюм. Из-под широкополой шляпы хищно выглядывал большой крючковатый нос, смуглое лицо поросло черной щетиной. Американец шел уверенно, нагловато помахивая тростью, словно он был здесь хозяином, и очень скоро мы услышали громкий требовательный звонок.

– Думаю, джентльмены, – понизив голос, сказал Холмс, – нам лучше занять места у двери. Когда имеешь дело с таким человеком, нужно быть готовым ко всему. Приготовьте наручники, инспектор. Разговаривать с ним буду я.

Следующая минута напряженного ожидания показалась нам очень долгой, это была одна из тех минут, которые не забываются до конца жизни. Потом дверь распахнулась и в гостиную вошел тот, кого мы ждали. В тот же миг Холмс приставил к его голове пистолет, а инспектор Мартин защелкнул на его запястьях наручники. Сделано это было так молниеносно и умело, что мужчина опомниться не успел, как оказался в неволе. Но потом, обведя нас горящими темными глазами, горько усмехнулся.

– Что ж, господа, на этот раз ваша взяла. Признаю, ловко сработали. Однако я пришел сюда по приглашению миссис Хилтон Кьюбитт. Только не говорите, что она в этом участвует! Не говорите, что она специально заманила меня в ловушку.

– Миссис Хилтон Кьюбитт тяжело ранена и находится между жизнью и смертью.

Мужчина горестно вскрикнул. Этот хриплый крик, наверное, был слышен по всему дому.

– Вы с ума сошли! – взъярился он. – Это он ранен, а не она. Разве мог я поднять руку на малышку Илси? Да, я угрожал ей – Господи, прости меня грешного, – но я бы не позволил и волосу упасть с ее прекрасной головки. Возьмите свои слова обратно… Слышите? Я не верю вам!

– Ее обнаружили раненой рядом с убитым мужем.

Застонав, он опустился на диван и уткнул лицо в ладони, сведенные наручниками. Пять минут он просидел молча, потом поднял голову и заговорил ровным голосом человека, смирившегося со страшной действительностью.

– Мне от вас нечего скрывать, господа, – сказал он. – Если я и застрелил того человека, то лишь потому, что он стрелял в меня первым, стало быть, это не убийство. Но если вы думаете, что это я ранил Илси, то вы не знаете ни меня, ни ее. Поверьте, я любил ее так, как не любил еще никто и никогда. И я имел на нее право, потому что несколько лет назад мы с ней обручились. Почему этот англичанин встал между нами? Кто он такой? Поверьте, я говорю правду, я имел право требовать, чтобы она вернулась ко мне.

– Она порвала с вами отношения, как только узнала, что вы за человек, – сурово сказал Холмс. – Она сбежала из Америки, чтобы никогда больше не видеть вас, и в Англии вышла замуж за достойного мужчину. Вы же ее выследили и начали преследовать, сделав ее жизнь невыносимой, намереваясь таким образом заставить женщину бросить мужа и сбежать с вами, хотя знали, как она вас ненавидит и боится. В результате погиб благородный человек, а его жена пыталась покончить с собой. Таково ваше участие в этом деле, мистер Аб Слени, и за это вам придется отвечать перед законом.

– Если Илси умрет, мне все равно, что будет со мной, – горько произнес американец. Потом раскрыл одну из ладоней, посмотрел на скомканную записку, которую сжимал все это время, и к нему как будто снова вернулись силы. – Послушайте-ка, мистер, а вы часом не пытаетесь меня запугать? – засомневался он. – Если леди так сильно ранена, как вы говорите, кто же тогда написал это?

Он бросил на стол смятый листочек.

– Это написал я, для того чтобы заманить вас сюда.

– Вы? Вы не могли этого написать, потому что никто в мире, кроме членов нашей шайки, не знает тайны пляшущих человечков.

– То, что было придумано одним человеком, всегда может быть постигнуто другим, – веско произнес Холмс. – Мистер Слени, вот приближается кеб, на котором вас отвезут в Норвич, но у вас еще есть время попытаться хоть как-то смягчить беду, которую вы натворили. Знаете ли вы, что миссис Хилтон Кьюбитт навлекла на себя подозрение в убийстве мужа и что только мое присутствие и известные мне сведения спасли ее от предъявления обвинения? Самое меньшее, что вы теперь можете для нее сделать, это заявить во всеуслышание, что она никоим образом, ни напрямую, ни косвенно, не виновна в этой трагедии.

– Ну, разумеется! – воскликнул американец. – И вообще, я думаю, что в моем положении самое лучшее теперь – говорить только правду.

– Я обязан предупредить, что это будет использовано против вас, – вскинулся инспектор, вспомнив о том, что удивительное британское уголовное право велит заботиться о соблюдении прав даже самых отъявленных преступников.

– И все-таки я рискну, – пожал плечами Слени. – Господа, во-первых, я хочу поставить вас в известность, что я знал эту леди еще по Чикаго, еще с тех пор, как она была ребенком. Нас в шайке было семеро, и отец Илси был у нас главным. Светлая голова был этот Патрик. Это он придумал шифр, который любой, кто не знал ключа, принял бы за обычные детские рисунки. Потом Илси как-то проведала о том, чем мы занимаемся. У нее были кое-какие собственные честные доходы, поэтому она собрала вещички и, даже не попрощавшись ни с кем из нас, уехала в Лондон. Она была обручена со мной, и я уверен, вышла бы за меня, если бы я занимался чем-то другим, да, видно, не захотела иметь ничего общего с человеком моей профессии. Узнать, где она, я смог только после ее свадьбы с этим англичанином. Я написал ей, но ответа так и не получил. Тогда я приехал сюда и, поскольку понял, что писать письма без толку, решил оставлять свои послания там, где она их наверняка увидит.

В общем прожил я здесь месяц. Обитал на ферме, где у меня была отдельная комната. По ночам я мог выходить и возвращаться, когда мне вздумается, и все было шито-крыто. Я, как мог, старался убедить Илси вернуться. Послания мои она читала, я это знал, потому что однажды написала ответ, но потом на меня нашло. Я не мог больше терпеть и стал угрожать ей. Тогда она прислала мне письмо, в котором умоляла меня уехать, и написала, что, если имя ее мужа окажется втянутым в какой-нибудь скандал, она этого не перенесет. Еще она написала, что ночью, в три часа, когда муж ее будет спать, она спустится вниз и поговорит со мной через раскрытое окно, если я пообещаю после этого уехать и навсегда оставить ее в покое. Она сдержала слово, пришла и даже принесла с собой деньги, откупиться от меня хотела. Но это так разозлило меня, что я схватил ее за руку и попытался вытащить через окно на улицу. И тут прибежал ее муж с револьвером в руке. Я выпустил Илси, она опустилась на пол, и мы оказались с ним лицом к лицу. Но я тоже пришел не с пустыми карманами, я достал свой револьвер, только стрелять я не собирался, хотел пугнуть его, чтобы он убрался. Но тут он пальнул в меня, слава Богу, промазал, ну и я почти сразу выстрелил в ответ. Он упал, я бросился бежать через сад и по дороге услышал, как у меня за спиной закрылось окно. Все это истинная правда, господа, каждое слово. Больше мне ничего не было известно до тех пор, пока на ферму не прискакал этот паренек с запиской, из-за которой я и явился сюда и, как последний фраер, угодил прямо вам в руки.

Пока американец излагал свою историю, полицейский кеб подъехал к дому. Из него вышли двое полицейских в форме. Инспектор Мартин встал и положил руку на плечо арестованного.

– Нам пора.

– А могу я сначала с ней увидеться?

– Нет, она без сознания. Мистер Шерлок Холмс, я бы очень хотел надеяться, что, если когда-нибудь мне снова попадется серьезное дело, вы не откажетесь мне помочь.

Стоя у окна, мы провожали взглядом удаляющийся кеб. Когда он исчез вдали, я повернулся, и мое внимание привлек скомканный листок бумаги на столе, записка, с помощью которой Холмс заманил в ловушку опасного преступника.

– Ну что, Ватсон, – улыбнулся мой друг, – возьметесь ее прочитать?

В послании не было слов, оно состояло из единственного ряда пляшущих человечков:

– Воспользовавшись кодом, – сказал Холмс, – вы узнаете, что здесь написано всего лишь «Приходи немедленно». Я не сомневался, что от этого приглашения он не сможет отказаться, поскольку ему не могло прийти в голову, что оно могло быть написано не леди, а кем-то другим. Что ж, дорогой Ватсон, мы наконец заставили пляшущих человечков потрудиться во имя добра, после того как они так долго служили злу. И я думаю, что выполнил свое обещание порадовать вас необычным делом. Наш поезд отходит в три сорок, и я думаю, что на Бейкер-стрит мы вернемся как раз к обеду.

И последнее. Американец Аб Слени на зимней выездной сессии суда в Норфолке был приговорен к смерти, но суд, приняв во внимание смягчающие обстоятельства и тот факт, что первый выстрел был произведен Хилтоном Кьюбиттом, изменил приговор на каторжные работы. О судьбе миссис Хилтон Кьюбитт мне известно лишь то, что она полностью выздоровела и до сих пор остается вдовой, посвятив свою жизнь заботам о нуждающихся и управлению поместьем своего покойного мужа.

Приключение одинокой велосипедистки

{33}

С тысяча восемьсот девяносто четвертого по тысяча девятьсот первый год включительно мистер Шерлок Холмс был очень занят. Можно даже сказать, что за этот срок ни одно достаточно серьезное дело, получившее огласку, не обошлось без его участия; кроме того, через его руки прошли сотни дел частного характера, среди которых встречались и в высшей степени запутанные и необычные случаи. Много блестящих удач и несколько неизбежных поражений стали итогом этих восьми лет безостановочной работы. Поскольку я сохранил подробнейшие отчеты обо всех этих делах, а в некоторых из них и сам был непосредственным участником, можно представить, как непросто мне выбирать, какие из них представить на суд публики. Однако я буду придерживаться своего старого правила отдавать предпочтение тем случаям, которые интересны не жестокостью преступления, а изяществом и драматической неожиданностью его раскрытия, почему и предлагаю читателям историю мисс Вайолет Смит, одинокой велосипедистки из Чарлингтона, а также факты, связанные с неожиданной и трагической развязкой проведенного нами расследования. Не спорю, это дело не ознаменовалось какими-либо яркими проявлениями таланта, которым славен мой друг, однако некоторые обстоятельства выделяют его из тех долгих хроник преступлений, откуда я черпаю материал для этих записок.

Обращаясь к своей записной книжке за 1895 год, я вижу, что впервые мы услышали о мисс Вайолет Смит в субботу двадцать третьего апреля. Помню, ее первый приход к нам вызвал крайнее неудовольствие Холмса, поскольку в то время он был всецело занят расследованием очень сложного и запутанного случая, связанного с преследованием, которому подвергся Джон Винсент Хартен, известный табачный фабрикант и миллионер. Мой друг, которой дороже всего ценил четкость мысли и сосредоточенность, всегда с негодованием относился к тому, что отвлекало его внимание от дела, которым он был занят. И все же нужно было проявить исключительную грубость и нетактичность, совершенно чуждые его характеру, чтобы не выслушать рассказ молодой очаровательной женщины, высокой, стройной и гордой, как королева, которая пришла поздно вечером к нам на Бейкер-стрит за помощью и советом. Бесполезно было пытаться убедить ее, что мой друг очень занят и не может уделить ей время, – невероятная решимость леди изложить свое дело не позволила бы нам заставить ее покинуть нашу комнату до того, как она это сделает. С видом человека, смирившегося с непреодолимыми обстоятельствами, Холмс выдавил из себя улыбку и предложил прекрасной, но нежеланной гостье сесть и рассказать, что ее к нам привело.

– По крайней мере, дело не в здоровье, – сказал он, окинув ее цепким взглядом. – Такой заядлой велосипедистке грех жаловаться на нехватку сил.

Она удивленно посмотрела на свои туфли, и на одной из подошв я заметил шероховатость в том месте, где ее трет край педали.

– Да, я много езжу на велосипеде, мистер Холмс, и это некоторым образом связано с моим визитом к вам.

Мой друг взял прелестную ручку девушки и очень внимательно осмотрел ее, лучше сказать, подверг изучению, поскольку взгляд его оставался холодным и сосредоточенным, как у биолога, исследующего любопытный образец.

– Прошу меня простить. Такая уж у меня профессия, – сказал он, отпуская ее. – Я чуть было не принял вас за машинистку. Конечно же, сейчас для меня очевидно, что вы занимаетесь музыкой. Ватсон, вы обратили внимание на утолщения кончиков пальцев, которые характерны для обеих профессий? Однако лицо отражает одухотворенность, – он аккуратно повернул лицо гостьи к свету, чтобы получше рассмотреть, – которую печатанье на машинке не порождает. Эта леди – музыкант.

– Да, мистер Холмс, я даю уроки музыки.

– Судя по цвету лица, я полагаю, в деревне.

– Да, сэр, недалеко от Фарнема, на границе Суррея.

– Чудесное место. С ним у меня связано множество воспоминаний. Помните, Ватсон, как раз там мы взяли Арчи Стенфорда, фальшивомонетчика? Итак, мисс Вайолет, что же произошло с вами недалеко от Фарнема на границе Суррея?

И леди удивительно ясно и четко изложила нам свою интересную историю.

– Моего покойного отца, мистер Холмс, звали Джеймс Смит, он был дирижером оркестра в старом театре «Империал». После его смерти мы с матерью остались совсем одни. Из родственников у нас был только дядя, Ральф Смит, который уехал в Африку двадцать пять лет назад, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Жили мы на то, что зарабатывал отец, поэтому, когда его не стало, для нас начались тяжелые времена. Однажды нам сказали, что в «Таймсе» появилось объявление о том, что нас кто-то разыскивает. Можете себе представить, как мы обрадовались, когда подумали, вдруг нам кто-нибудь оставил завещание. Мы сразу же нашли юриста, адрес которого был указан в объявлении, и у него встретились с двумя господами, мистером Каррутерсом и мистером Вудли, вернувшимися после поездки в Южную Африку. Они сказали, что дядя был их другом, но несколько месяцев назад он умер в Йоганнесбурге{34} в ужасной нищете. Перед смертью он очень просил их разыскать нас и помочь нам, если мы нуждаемся. Нам показалось странным, что дядя Ральф, который ни разу не вспомнил о нас при жизни, умирая, проявил такую заботу, но мистер Каррутерс объяснил, что мой дядя узнал о смерти брата незадолго до кончины и почувствовал себя ответственным за нашу судьбу.

– Простите, – прервал рассказ Холмс. – А когда состоялся этот разговор?

– В декабре… Четыре месяца назад.

– Прошу вас, продолжайте.

– Мистер Вудли показался мне очень неприятным человеком. Пока мы разговаривали, он не сводил с меня глаз. Представьте себе: рыхлое лицо, рыжие усы, грубый и противный молодой человек, еще эти прилизанные волосы на прямой пробор. В общем, я подумала, что такого мерзкого типа я еще не встречала… Наверняка Сирил не захотел бы, чтобы я водила знакомство с таким человеком.

– О, так его зовут Сирил! – улыбнулся Холмс.

Девушка зарделась и смущенно рассмеялась.

– Да, мистер Холмс, Сирил Мортон, он электротехник, и мы собираемся пожениться в конце лета. Не пойму, почему это он мне вспомнился? Я просто хотела сказать, что мистер Вудли мне очень не понравился, а вот мистер Каррутерс, который был намного старше, производил приятное впечатление. Темноволосый, чисто выбритый, цвет лица желтоватый; говорил он не много, но вежливо и с приятной улыбкой. Сперва он поинтересовался, как нам живется, и, когда узнал, что плохо, спросил, не хочу ли я переехать к нему, чтобы обучать музыке его единственную дочь десяти лет. Я ответила, что не хотела бы оставлять мать одну, но он тогда сказал, что на выходные я могла бы уезжать домой, и предложил мне сотню фунтов в год, а это, согласитесь, вовсе не плохо. Закончилось тем, что я приняла его предложение и поехала к нему в Чилтерн-Грэйндж, это в шести милях от Фарнема. Мистер Каррутерс вдовец, у него работает экономка миссис Диксон, почтенная пожилая женщина. Дочка его умница, и все складывалось прекрасно. Сам мистер Каррутерс оказался замечательным человеком, к тому же он тоже хорошо разбирается в музыке. Мы с ним проводим чудесные вечера вместе. На выходные я езжу домой к маме.

Первое, что нарушило мою идиллию, был приезд этого рыжеусого мистера Вудли. Приехал он на неделю, но, поверите, мне показалось, что пробыл он там три месяца! Это просто ужасный человек. Он задирался ко всем слугам, а со мной вел себя и того хуже. Можно сказать, откровенно приставал, кичился своим богатством, говорил, если я выйду за него замуж, смогу носить лучшие бриллианты в Лондоне. Наконец, когда я дала понять, что не желаю иметь с ним ничего общего, дошло до того, что однажды после обеда он схватил меня за плечи (он силен как черт) и сказал, что не отпустит меня, пока я не поцелую его. К счастью, вошел мистер Каррутерс, он оторвал его от меня, и тогда этот Вудли набросился на него. На человека, в чьем доме гостил! Сбил его с ног и разбил лицо. Ну, вы понимаете, что после этого ему пришлось убраться. Мистер Каррутерс на следующий день извинился передо мной и пообещал, что больше такое не повторится. С того дня мистера Вудли я не видела.

А теперь, мистер Холмс, я наконец добралась до того, что и заставило меня сегодня обратиться к вам за советом. Во-первых, вы должны знать, что по субботам в полдень я выезжаю из дому на велосипеде, чтобы успеть на станции в Фарнеме сесть на лондонский поезд, который отправляется в двенадцать двадцать две. Дорога от Чилтерн-Грэйндж до Фарнема пустынная, а в одном месте – особенно, потому что там есть участок, длиной с милю, с одной стороны которого расположена Чарлингтонская пустошь, а с другой – парк, окружающий Чарлингтон-холл. Наверное, другого такого глухого места не сыщешь во всей Англии. Пока не выедешь на главную дорогу у Круксбери-хилл, там даже пролетку или крестьянина редко когда встретишь. Две недели назад, проезжая этот участок, я случайно обернулась и заметила, что за мной едет мужчина, тоже на велосипеде. До него было ярдов двести, поэтому я смогла рассмотреть лишь, что это мужчина средних лет с короткой черной бородой. Подъезжая к Фарнему, я снова обернулась, но его уже не было, поэтому я не стала больше о нем думать. Но представьте, как я изумилась, мистер Холмс, когда, возвращаясь в понедельник, снова увидела этого человека на том же самом участке дороги. Удивление мое возросло еще больше, когда все в точности повторилось в следующие субботу и понедельник. Он все время держался от меня на расстоянии и приставать не пытался, но все-таки это было довольно странно. Я рассказала обо всем мистеру Каррутерсу Его это, похоже, заинтересовало, и он сказал, что закажет лошадь и пролетку, чтобы в будущем я не ездила одна по таким глухим местам.

Лошадь и пролетка должны были прибыть на этой неделе, но по какой-то причине задержались, и мне опять пришлось ехать до станции на велосипеде. Это было сегодня утром. Конечно же, вы понимаете, что я, выехав на пустошь, не могла не обернуться. И что бы вы думали? Я снова увидела этого мужчину, точно как и две недели назад. Он всегда держался на расстоянии, поэтому хорошо разглядеть его лица я не могла, но все же я уверена, что раньше с ним не встречалась. Одет он был в темный костюм с матерчатой кепкой. Единственное, что я хорошо рассмотрела, – это черная борода. Знаете, сегодня я не испугалась, но меня охватило любопытство. Я решила все-таки узнать, кто он и что ему нужно, поэтому сбавила ход, но он тоже сбавил ход. Тогда я совсем остановилась, и он сделал то же самое. После этого я решила устроить ему ловушку. Там на дороге есть один резкий поворот за холм, и я нажала на педали, на всей скорости заехала за него и резко остановилась, думая, что сейчас он вылетит и проскочит мимо меня, не успев затормозить. Но я ждала, а его все не было. Тогда я немного вернулась и выглянула за поворот. Мне было видно целую милю дороги, но мужчины там не было. Что самое удивительное, на этом участке нет ни перекрестков, ни развилок, куда бы он мог свернуть.

Холмс довольно потер руки.

– Действительно, своеобразный случай, – сказал он. – Сколько времени прошло между тем, как вы свернули за поворот и увидели, что мужчина исчез?

– Две-три минуты.

– Стало быть, повернуть и скрыться в обратном направлении он бы не успел, и свернуть ему было некуда.

– Совершенно верно.

– Получается, что он остановился и пошел в сторону от дороги пешком.

– Если бы он пошел через пустошь, я бы его увидела.

– Значит, методом исключения мы приходим к выводу, что он направился в Чарлингтон-холл, который, насколько я понимаю, расположен в стороне от дороги. Что-нибудь еще?

– Ничего, мистер Холмс, кроме того, что все это меня очень удивило, и я поняла, что не успокоюсь, пока не увижусь и не посоветуюсь с вами.

Холмс ненадолго задумался.

– Где сейчас находится ваш жених? – наконец спросил он.

– В Ковентри, он там работает в компании «Мидленд Электрикал».

– Он не мог захотеть приехать к вам в гости без предупреждения?

– Что вы, мистер Холмс! Он на такое не способен, уж я-то его знаю.

– Другие поклонники у вас есть?

– До того, как я познакомилась с Сирилом, было несколько.

– А сейчас?

– Ну, этот противный тип, Вудли, если, конечно, такого можно назвать поклонником.

– Больше никого?

Наша симпатичная клиентка, похоже, несколько смутилась.

– Кто он? – прямо спросил Холмс.

– О, может быть, это просто мои фантазии, но мне показалось, будто мой хозяин, мистер Каррутерс, смотрит на меня как-то по-особенному. Мы с ним проводим вместе много времени, я по вечерам аккомпанирую ему. Но он никогда ни о чем таком и словом не обмолвился. Это настоящий джентльмен. Просто женщины такое чувствуют…

– Гм, – Холмс посерьезнел. – Скажите, а чем он зарабатывает?

– Он и так богат.

– И не имеет ни пролетки, ни лошадей?

– Ну, по крайней мере, живет он не бедно. Пару раз в неделю он уезжает в Сити. Его интересуют южноафриканские золотые акции.

– Мисс Смит, сообщите мне, как будут развиваться события. Сейчас я очень занят, но обещаю, что найду время взяться за ваше дело. Пока же ничего не предпринимайте, не посоветовавшись со мной. До свидания, и, надеюсь, в следующий раз вы придете ко мне только с хорошими новостями.

– Так уж устроена природа, что такая девушка привлекает к себе воздыхателей. – Холмс потянулся за той трубкой, которую всегда курил, когда требовалось хорошенько подумать. – Правда, это редко случается во время велосипедных прогулок по глухим проселочным дорогам. Я не сомневаюсь, что это тайный поклонник, однако в этом деле, Ватсон, есть необычные и наводящие на размышление особенности.

– Вы имеете в виду то, что он всегда появляется в одном и том же месте?

– Совершенно верно. В первую очередь мы должны выяснить все об обитателях Чарлингтон-холла. Потом нужно будет выяснить, что связывает столь разных людей, как Каррутерс и Вудли. Почему они оба так озаботились судьбой родственников Ральфа Смита? И еще одно. Что это за странный хозяин, который платит гувернантке в два раза больше обычной рыночной ставки, но даже не держит лошадей, и это несмотря на то, что до ближайшей станции шесть миль пути? Все это странно, Ватсон… Очень странно.

– Вы поедете туда?

– Нет, друг мой, туда поедете вы. Это может оказаться какой-нибудь обычной интрижкой, а я не могу оставлять другие важные дела, чтобы это выяснить. В понедельник рано утром поедете в Фарнем. Спрячетесь рядом с пустошью, посмотрите, что к чему и что делать, решите сами на месте. Потом разузнаете, кто живет в Холле, вернетесь и доложите обо всем мне. На этом все, Ватсон, ни слова больше об этом деле до тех пор, пока не раздобудете фактов, без которых ломать голову бессмысленно.

От нашей посетительницы мы узнали, что в понедельник она собиралась возвращаться поездом, который отходит от Ватерлоо в девять пятьдесят, поэтому в тот день я встал пораньше и успел на поезд в девять тринадцать. В Фарнеме на станции трудностей с тем, чтобы выяснить, как найти Чарлингтонскую пустошь, не возникло. Не узнать то место, о котором говорила юная леди, было невозможно. С одной стороны дороги широко раскинулось поросшее вереском пустынное место, с другой – заросли тиса{35} отгораживали живописный старый парк. На дорогу выходили поросшие лишайником каменные ворота с полустертыми гербами на пилонах. Кроме главных ворот я увидел несколько прогалин в кустах и тропинки, уходящие в них. Самого Чарлингтон-холла с дороги видно не было, но все вокруг выглядело довольно мрачно и наводило на мысли о запустении.

Пустошь была густо усеяна желтыми островками цветущего утесника, которые красиво поблескивали на ярком весеннем солнце. За одним из них я и занял позицию, с которой мог обозревать и ворота Холла, и всю дорогу по обеим сторонам. Как только я залег, на дороге, до того пустынной, со стороны, противоположной той, с которой пришел я, показался велосипедист. На нем был темный костюм, и я рассмотрел черную бороду. Подъехав к тому месту, где начинался парк поместья Чарлингтон, он спрыгнул с велосипеда, свернул на одну из тропинок и скрылся из виду за тисами.

Прошло пятнадцать минут, и на дороге с противоположной стороны показался еще один велосипед: это юная леди ехала со станции. Я заметил, что, доехав до Чарлингтонского парка, она обернулась. Сразу после этого из своего укрытия показался бородач, он вскочил на велосипед и поехал следом за ней. На всей широкой округе эти двое были единственными движущимися фигурами: девушка, грациозно выпрямившая спину в седле велосипеда, и преследующий ее мужчина, воровато припадающий к рулю. Она обернулась и стала сбавлять скорость. Он тоже притормозил, оставаясь в двух сотнях ярдов от нее. Она остановилась, он тут же сделал то же самое. Следующее ее действие было неожиданным и стремительным. Она одним движением развернула велосипед и изо всех сил ринулась в обратную сторону! Но мужчина оказался таким же проворным, он в точности повторил ее маневр и помчался назад с не меньшей скоростью. Тогда девушка остановилась, развернулась и с гордо поднятой головой продолжила путь, не желая больше обращать внимание на своего назойливого преследователя. Он тоже повернул и продолжил преследование, держась на том же расстоянии. Скоро они оба скрылись за поворотом.

Я решил еще немного подождать в своем укрытии и правильно сделал, потому что скоро на дороге снова появился мужчина в сером костюме. Он медленно выехал из-за поворота, свернул к каменным воротам Холла, остановился и слез с велосипеда. Пару минут он был виден между деревьями. Велосипедист стоял ко мне спиной и что-то делал согнутыми руками, похоже, поправлял галстук, потом снова сел на велосипед и направился к Холлу. Я перебежал через дорогу и попытался рассмотреть, что находится в глубине парка. Вдали между деревьями серели стены старинного здания в тюдоровском стиле{36} с многочисленными трубами, но тропинка к нему шла через плотные заросли, поэтому мужчины видно не было.

Тем не менее я, посчитав, что неплохо справился с основной задачей, в приподнятом настроении пошел в Фарнем. Однако местный агент по недвижимости ничего не смог рассказать мне о Чарлингтон-холле и посоветовал обратиться за информацией в известную фирму на Пэлл-Мэлл. Туда я и заехал по пути домой, где был встречен учтивым администратором. Нет, к сожалению, я не мог снять на лето Чарлингтон-холл. Я немного опоздал. Всего месяц назад его уже сняли. Съемщика зовут мистер Вильямсон. Высокий солидный пожилой господин. Вежливый служащий был бы счастлив помочь мне еще чем-нибудь, но, увы, обсуждать дела клиентов своей фирмы права не имел.

Вечером Шерлок Холмс внимательно выслушал мой подробный отчет, но ожидаемой похвалы я от него не услышал, хотя искренне считал, что заслужил ее. Наоборот, строгое лицо его сделалось еще более суровым, когда он стал комментировать то, что я сделал и что должен был сделать.

– Место для наблюдения, мой дорогой Ватсон, вы выбрали крайне неудачно. Вам нужно было спрятаться за кустами со стороны парка, откуда вы смогли бы с близкого расстояния рассмотреть этого любопытного субъекта. А так вы находились от него в нескольких сотнях ярдов и можете рассказать мне о нем даже меньше, чем сама мисс Смит. Она считает, что не знает этого человека, я же уверен, что знает. Чем еще объяснить то, что он не подпускает ее к себе настолько близко, чтобы она могла рассмотреть его лицо? Вы говорите, что он ехал, низко наклонившись к рулю. Опять же, обычная маскировка. Плохо вы справились с задачей, очень плохо. Этот человек возвращается в дом, а вы для того, чтобы узнать, кто он, едете в Лондон!

– А что мне нужно было делать? – вскипел я.

– Пойти в ближайший паб, где знают все местные сплетни. Там об обитателях Холла вы узнали бы все, вплоть до имени судомойки. Вильямсон! Мне эта фамилия ни о чем не говорит. Если он действительно пожилой господин, он не может быть атлетичным велосипедистом, который успешно уходит от преследующей его молодой спортивной девушки. Что дала нам ваша поездка? То, что наша клиентка говорила правду? Так в этом я и так не сомневался. То, что велосипедист как-то связан с Холлом? Это тоже было понятно. То, что в Холле живет некий Вильямсон? Это ничего не значит. Ну, ничего, ничего, не вешайте нос, дружище. До следующего воскресенья мы ничего не сможем сделать, так что у меня еще будет время самому навести кое-какие справки.

На следующее утро мы получили письмо от мисс Смит с коротким и точным описанием происшествия, свидетелем которого я был, но самое интересное содержалось в постскриптуме:

«Мистер Холмс, рассчитывая на то, что Вы с уважением отнесетесь к моему доверию, я хочу сообщить, что пребывание в этом доме становится для меня затруднительным, поскольку мой хозяин сделал мне предложение. Я уверена, что его чувства глубоки и искренни, но я помолвлена с другим. Отказ мой его взволновал, но он вел себя вполне деликатно. Однако, как Вы понимаете, теперь обстановка в доме стала несколько напряженной».

– Похоже, наша юная знакомая попала в затруднительное положение, – задумчиво произнес Холмс, прочитав письмо. – Это дело оказалось более интересным и непредсказуемым, чем я думал. Что ж, есть повод провести тихий и спокойный денек в деревне. Сегодня туда съезжу, проверю одну-две версии.

Спокойный денек в деревне окончился для Холмса весьма своеобразно. На Бейкер-стрит он вернулся с разбитой губой и шишкой на лбу, не говоря уже об изодранной одежде. Вид у него был такой, что странно, как его самого не упекли в Скотленд-Ярд для выяснения личности. Однако Холмса его приключение изрядно развеселило: рассказывая, что с ним стряслось, он от души хохотал.

– Я так мало занимаюсь физическими упражнениями, что всегда радуюсь, когда мне выпадает такая возможность, – сказал он. – Вам известно, что я довольно неплохо боксирую. Мне вообще этот старый добрый английский вид спорта по душе, и иногда он мне помогает. Как вот сегодня, например. Если бы не бокс, моя поездка закончилась бы весьма плачевно.

Я стал просить, чтобы он рассказал, что с ним случилось.

– Я нашел паб, куда направлял вас, зашел, расположился у стойки и осторожно попытался добыть нужные мне сведения у трактирщика. Он оказался чрезвычайно радушным и разговорчивым человеком. Я узнал, что Вильямсон – пожилой мужчина, седобородый, в Холле живет один с небольшим штатом слуг. Ходят слухи, что он либо священник, либо раньше был им. Правда, за то короткое время, что этот старик живет в Холле, он уже успел совершить пару-тройку поступков, которые никак не сочетаются со Священным Писанием. Я навел справки в церковном управлении и выяснил, что, действительно, человек с такой фамилией числился в их списках, но с ним связана какая-то темная история. Далее трактирщик поведал мне, что каждую неделю на выходные в Холл наведываются гости, «теплая компания», как он выразился. Чаще всех там бывает человек с рыжими усами, которого зовут мистер Вудли. Но на этом наш разговор с трактирщиком прервался, и знаете почему? Потому что ко мне подошел не кто иной, как сам рыжеусый мистер Вудли, который, как оказалось, пил пиво за одним из соседних столиков и слышал каждое наше слово. Ну, и сразу же пошли вопросы. Кто я такой? Что мне нужно? Зачем это я все выпытываю? Речь этого субъекта была довольно экспрессивной, эпитеты он употреблял очень выразительные, а закончил резким хуком, от которого я не успел полностью увернуться. Следующие несколько минут были просто захватывающими. На его беспорядочные удары я ответил прямым левым. Чем это закончилось для меня, вы видите, мистера Вудли увезли домой на телеге. Так что, должен признаться, каким бы приятным ни был мой день в суррейской глубинке, пользы от него оказалось не больше, чем от вашей поездки.

Четверг принес нам очередное письмо от нашей клиентки.

«Думаю, Вас, мистер Холмс, не удивит, – говорилось в нем, – что я ухожу от мистера Каррутерса. Даже высокий оклад не может заставить меня смириться с неловкостью ситуации. В субботу я поеду в город и возвращаться не собираюсь. Мистер Каррутерс получил пролетку, так что, если на той одинокой дороге какая-то опасность мне и угрожала, теперь ее можно не бояться.

Впрочем, причина моего ухода заключается не только в мистере Каррутерсе, но и в возвращении мистера Вудли. Он и раньше казался мне неприятным человеком, а теперь выглядит и вовсе ужасно, поскольку, похоже, ввязался в какую-то драку и сильно пострадал. К счастью, я с ним не встретилась, только видела его из окна. Он о чем-то долго говорил с мистером Каррутерсом, и после этого разговора мой хозяин был очень возбужден. Очевидно, Вудли живет где-то неподалеку, потому что на ночь он у нас не остался, но сегодня утром я его снова видела, он возился в кустах аллеи, и мне показалось, что он там прятался. Если бы по двору бегал какой-нибудь дикий хищный зверь, я бы и то меньше боялась. Он у меня вызывает просто непередаваемое отвращение и страх. Почему мистер Каррутерс терпит у себя это существо? Хорошо, что в субботу мои мучения закончатся».

– Будем надеяться, Ватсон. Будем надеяться, – неуверенно произнес Холмс. – Вокруг этой девушки плетется какая-то паутина. Ватсон, мы с вами обязаны сделать так, чтобы до ее возвращения с ней ничего не случилось. Придется в субботу утром выкроить время и еще раз съездить в Фарнем, чтобы это интересное расследование все-таки закончилось благополучно.

Честно говоря, к тому времени я уже не так серьезно относился к этой истории, которая стала казаться мне скорее странной и причудливой, чем опасной. Что тут такого? Да, мужчина прячется у дороги, чтобы понаблюдать за хорошенькой девушкой, да, ездит за ней, но не такое уж это неслыханное дело, и, если он настолько робок, что не решается даже заговорить с ней, более того, бежит от нее, когда она сама направляется к нему, это говорит лишь о том, что такого преследователя можно не бояться. Но вот негодяй Вудли – другого поля ягода. Хотя он, за исключением одного случая, угрозы для нашей клиентки не представлял, а в этот свой приезд к Каррутерсу вообще, похоже, не интересовался ею. Неизвестный бородач на велосипеде – наверняка один из той компании, что собирается на выходных в Холле, о чем рассказал трактирщик. Но кто это и чего этот человек добивается, оставалось по-прежнему неясным. Однако я насторожился, когда заметил напряженное лицо Холмса и то, что, собираясь в поездку, он сунул в карман револьвер. Сердце мое наполнилось ощущением того, что эта странная цепь событий может таить в себе настоящую угрозу.

Дождливая ночь сменилась ясным утром, и сверкающие мокрые кустики цветущего утесника на заросшей вереском пустоши радовали наши привычные к тусклым краскам угрюмых лондонских улиц глаза. Мы с Холмсом шли по широкой песчаной дороге, наслаждаясь чистым утренним воздухом, пением птиц и свежим дыханием весны. С одного из холмов, куда завела нас дорога, мы заметили остроконечные крыши Чарлингтон-холла. Они возвышались над верхушками вековых дубов, и все же деревья эти были моложе, чем здание, которое они окружали. Холмс указал на длинную дорогу, желтой лентой змеящуюся между багрянцем пустоши с одной стороны и сочной зеленью парка – с другой. Вдали показалась черная точка, кто-то ехал на пролетке в нашу сторону. Холмс нетерпеливо вскрикнул.

– Я рассчитывал, что в запасе у нас будет полчаса, – сказал он. – Если это ее пролетка, значит, она хочет успеть на первый поезд. Боюсь, Ватсон, она будет у Чарлингтона раньше, чем мы.

Как только мы стали спускаться вниз, пролетка скрылась из виду. Мы шли очень быстро, но вскоре начал сказываться мой малоподвижный образ жизни, и я стал отставать. Холмс же, как всегда, был в прекрасной форме – ему помогал его неисчерпаемый запас нервной энергии. Он буквально летел вперед, не сбавляя шаг, пока, уйдя вперед ярдов на сто, вдруг не остановился и не вскинул руки жестом отчаяния. И в тот же миг из-за поворота с грохотом выехала пустая пролетка. Лошадь легким галопом быстро приближалась к нам, брошенные вожжи волочились по земле.

– Мы опоздали, Ватсон! Опоздали! – вскричал Холмс, когда я, задыхаясь, подбежал к нему. – Какой же я тупица! Как я мог не подумать о первом поезде? Это похищение, Ватсон! Похищение… Или убийство! Что угодно! Перекройте дорогу! Остановите лошадь! Так, теперь садитесь в пролетку, скорее, я должен исправить свою ошибку!

Мы оба запрыгнули в пролетку, Холмс развернул лошадь, хлестнул ее кнутом, и мы понеслись обратно по дороге. Когда мы заехали за поворот, нашим глазам открылся весь участок дороги между Холлом и пустошью. Я схватил Холмса за руку.

– Это он! – крикнул я.

Нам навстречу ехал одинокий велосипедист. Он низко наклонил голову и округлил плечи, изо всех сил крутя педали. Скорость, которую он развил, сделала бы честь и гонщику. Внезапно он поднял бородатое лицо, увидел нас, резко остановился и спрыгнул с велосипеда. Черная как уголь борода подчеркивала бледность незнакомца, глаза его горели, как в лихорадке. При виде нас брови его удивленно взлетели вверх.

– Эй, ну-ка остановитесь! – закричал он, перекрывая велосипедом дорогу. – Откуда у вас эта пролетка? Остановитесь, я говорю, или, Богом клянусь, я застрелю лошадь. – В подтверждение своих слов он выхватил из кармана револьвер.

Холмс бросил вожжи мне на колени и выпрыгнул из пролетки.

– Вы-то нам и нужны. Где мисс Вайолет Смит? – с напором выкрикнул он.

– Это я хочу узнать у вас. Вы едете в ее пролетке. Это вы скажите мне, где она.

– Мы встретили эту пролетку на дороге, и в ней никого не было. Мы развернули лошадь и поехали в обратном направлении, чтобы помочь леди.

– Боже! Боже! Что же теперь делать? – в отчаянии воскликнул незнакомец. – Теперь она в их руках! Это Вудли и мерзавец священник. Давайте, господа, если вы действительно ее друзья, поторопитесь, вместе мы спасем ее. Даже если для этого мне придется умереть в Чарлингтонском лесу.

Не помня себя от волнения, он, размахивая револьвером, побежал к одной из прогалин в кустах. Холмс метнулся за ним. Я, оставив лошадь пастись у дороги, кинулся за Холмсом.

– Здесь они прошли, – на ходу крикнул он, указывая на отпечатки нескольких ног на раскисшей тропинке. – Стойте, стойте! А что это?

В кустах лежал молодой парень лет семнадцати, судя по кожаным шнурам и крагам, конюх. Он лежал на спине, согнув в коленях ноги, на голове у него зияла страшная рана, но он дышал, хоть и был без сознания. Осмотрев рану, я сразу понял, что кость осталась целой.

– Это Питер, конюх, – воскликнул незнакомец. – Он ехал с ней. Эти звери стянули его с пролетки и ударили палкой. Пусть лежит, мы ему ничем не поможем, но мы еще можем спасти ее! Ей угрожает самое страшное, что может произойти с женщиной.

Мы бросились по петляющей между деревьев тропинке. Когда подбежали к кустам вокруг здания, Холмс остановился.

– Они не пошли в дом. Вот их следы, слева… Видите? Рядом с лавровым кустом. Ага! Я же говорил.

В эту секунду раздался истошный женский крик. Крик ужаса, пробирающий до самой души. Он донесся из-за густых зеленых зарослей прямо перед нами. Внезапно на самой высокой ноте крик захлебнулся.

– Сюда! Сюда! Они на аллее для игры в кегли, – вскричал незнакомец и стал продираться через кусты. – Трусливые собаки! За мной, господа! Поздно, слишком поздно! Боже мой, мы опоздали…

Неожиданно мы выскочили на красивую зеленую поляну, окруженную древними деревьями. В дальнем конце в тени могучего дуба мы увидели удивительную компанию. Девушка, наша клиентка, едва стояла на ногах и готова была вот-вот лишиться чувств, рот ее был завязан платком. Напротив нее, широко расставив ноги в крагах, упершись левой рукой в бок, стоял рыжеусый молодой человек с бульдожьим лицом. В правой руке его поигрывал стек{37}, и весь вид этого молодца выражал наглое самодовольство. Между ними стоял пожилой мужчина с седой бородой в светлом твидовом костюме, поверх которого был надет короткий стихарь{38}. Он, несомненно, только что закончил обряд бракосочетания, поскольку, когда мы оказались на поляне, он прятал в карман требник и поздравлял злодея жениха, с улыбкой похлопывал его по плечу.

– Их поженили! – вырвалось у меня.

Наш проводник, издав отчаянный крик, бросился через поляну, мы с Холмсом – за ним. Пока мы приближались, леди пошатнулась и оперлась спиной о ствол дерева. Вильямсон, бывший священник, деланно вежливо поклонился нам, а Вудли бешено захохотал.

– Можешь снять бороду, Боб, – выкрикнул он. – Все равно я тебя узнал. Ты пришел со своими друзьями как раз вовремя. Разрешите представить вам миссис Вудли.

Наш проводник сорвал и швырнул на землю фальшивую черную бороду обнажив вытянутое бледное, гладко выбритое лицо. После этого поднял револьвер и наставил его на Вудли, который медленно приближался, похлопывая себя по голени стеком.

– Да, – горячо заговорил он, – я – Боб Каррутерс, и я защищу честь этой женщины, если за это мне даже придется пойти на виселицу. Я тебя предупреждал, что я сделаю, если ты хоть пальцем ее тронешь, и, клянусь Богом, слово свое сдержу.

– Ты опоздал. Теперь она моя жена.

– Нет, она – твоя вдова.

Револьвер с грохотом дернулся, и жилет на груди Вудли разорвало черным пятном, из которого полетели брызги крови. Усача крутануло, он вскрикнул и полетел на землю. Красное лицо его вдруг покрылось белыми пятнами. Священник, все еще облаченный в стихарь, разразился такими страшными ругательствами, которых я никогда и не слышал. Он выхватил из кармана свой револьвер, но, прежде чем успел его поднять, на него уже смотрело дуло револьвера Холмса.

– Спокойно! – холодно процедил мой друг. – Бросьте оружие! Ватсон, поднимите. Приставьте к его голове. Вот так, спасибо. Вы, Каррутерс, отдайте мне свой револьвер. Стрелять мы больше не будем. Ну же, отдайте!

– А вы кто такой?

– Меня зовут Шерлок Холмс.

– Шерлок Холмс?

– Вижу, вы обо мне слышали. Пока не появится полиция, я буду действовать от ее имени. Эй, вы! – крикнул он боязливо выглянувшему из-за кустов конюху. – Идите сюда. Возьмите эту записку и как можно скорее скачите в Фарнем. – Он нацарапал несколько слов в записной книжке, вырвал листок и вручил его с трудом держащемуся на ногах молодому человеку. – Отдадите ее начальнику полицейского отделения. До его появления я вас всех задерживаю.

Уверенный и властный голос Холмса заставил всех участников трагического происшествия подчиниться. Вильямсону и Каррутерсу было приказано нести раненого Вудли в дом. Я повел трясущуюся от страха девушку. Раненого положили на кровать в спальне. По просьбе Холмса я его осмотрел, после чего вернулся в столовую, стены которой были увешаны старинными гобеленами. Холмс сидел перед двумя арестованными.

– Будет жить, – доложил я.

– Что? – Каррутерс вскочил со стула. – Ну нет, я пойду наверх и прикончу этого мерзавца. Я не допущу, чтобы эта девушка, этот ангел, до конца дней своих была связана с Джеком Вудли.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Холмс. – Она не может быть его женой по двум причинам. Во-первых, у нас есть основания полагать, что мистер Уильямсон не имеет права проводить церемонию бракосочетания.

– Я – священник! – вскричал старый негодяй.

– Лишенный сана.

– Тот, кто принял сан однажды, остается священником навсегда.

– Сомневаюсь. А разрешение на заключение брака?

– Есть у нас разрешение, не сомневайтесь. В кармане у меня лежит.

– Значит, вы получили его нечестным путем. Но в любом случае брак, заключенный без добровольного согласия сторон, не считается действительным. Напротив, это очень серьезное уголовное преступление. Скоро вы в этом убедитесь. Ближайшие лет десять вы сможете посвятить изучению этого вопроса. Что касается вас, Каррутерс… Лучше было вам не доставать оружие из кармана.

– Я сам так начинаю думать, мистер Холмс. Но когда я вспоминаю, как хотел уберечь эту девушку, защитить… Ведь я люблю ее, мистер Холмс. Впервые в жизни я узнал, что такое настоящая любовь! Я просто потерял рассудок, когда подумал, что она оказалась во власти самого отъявленного негодяя и подлеца во всей Южной Африке, одно имя которого наводит ужас от Кимберли{39} до Йоганнесбурга. Мистер Холмс, вы не поверите, но с тех пор, как эта девушка начала у меня работать, я ни разу не позволил ей одной проехать мимо дома, где устроили себе логово эти злодеи, я преследовал ее на велосипеде, чтобы видеть, что с ней ничего не случилось. Но я все время держался на расстоянии, да еще и бороду наклеил, чтобы она не узнала меня. Она ведь такая открытая, веселая… Она бы ни за что не осталась у меня, если бы узнала, что это я слежу за ней на дороге.

– Почему вы не рассказали мисс Смит, какая ей грозит опасность?

– Да потому же! Она бы уехала отсюда, а я бы этого не вынес. Даже если она не испытывала ко мне ответного чувства, для меня было так важно видеть ее улыбку, слышать ее голос…

– Знаете, мистер Каррутерс, – возмутился я, – по-вашему, это любовь, но я считаю это чистой воды эгоизмом.

– Может быть, одно без другого не бывает. Но, как бы то ни было, я не мог отпустить ее. К тому же с такими соседями ей необходим был человек, который мог бы ее защитить. Потом, когда пришла телеграмма, я понял, что они начнут действовать с минуты на минуту.

– Какая телеграмма?

Каррутерс достал из кармана листок.

– Вот.

Телеграмма была короткой и ясной: «Старик умер».

– Гм, – протянул Холмс. – Кажется, я понимаю, что произошло и как это послание могло, как вы говорите, заставить их действовать. Но, пока мы ждем, вы можете рассказать, что вам известно.

Старый сквернослов в стихаре огласил комнату серией отборных ругательств.

– Клянусь Богом, – зашипел он, – если ты, Боб Каррутерс, нас сдашь, я продырявлю тебя так же, как ты продырявил Джека Вудли. Про девчонку рассказывай что хочешь, это твое дело, но, если хоть слово скажешь этой ищейке в штатском про нас, это будет худший день в твоей жизни.

– Вашему преподобию незачем так волноваться, – сказал Холмс, закуривая сигарету. – Дело и так ясно, мне просто из любопытства хочется узнать кое-какие подробности. Впрочем, если хотите, я и сам могу рассказать, и тогда вы увидите, нужно ли вам что-то держать в тайне. Во-первых, все вы трое прибыли из Южной Африки, вы, Вильямсон, вы, Каррутерс, и Вудли.

– Черта с два! – воскликнул старик. – Я с ними познакомился всего два месяца назад и в Африке не был никогда в жизни! Понятно это вам, мистер Длинный Нос?

– Он говорит правду, – сказал Каррутерс.

– Ну, хорошо, вы приехали вдвоем. Его преподобие – продукт местного изготовления. В Южной Африке вы познакомились с Ральфом Смитом. Вам стало известно, что долго он не проживет и богатство его перейдет к его племяннице. Что на это скажете, а?

Каррутерс молча кивнул, а Вильямсон выругался.

– Она, несомненно, была его ближайшей родственницей, а вы знали, что умирающий старик завещания не оставит.

– Он не умел ни читать, ни писать, – добавил Каррутерс.

– Поэтому вы вдвоем приехали в Англию и нашли девушку. Ваш замысел заключался в том, чтобы один из вас женился на ней, а потом отдал часть добычи второму. По какой-то причине на роль мужа был выбран Вудли. Почему?

– Мы, когда сюда плыли, разыграли ее в карты. Он выиграл.

– Понятно. Вы заманили девушку к себе, а Вудли должен был ухаживать. Но она поняла, что этот человек – настоящий мерзавец, и отказалась иметь с ним дело. К тому же ваш план нарушило и то, что вы сами полюбили юную леди. Теперь мысль о том, что она будет принадлежать вашему сообщнику, стала для вас невыносима.

– Да! Черт возьми, я чуть с ума не сошел!

– Произошла ссора. Вудли покинул ваш дом и начал строить собственные планы.

– По-моему, Вильямсон, этот джентльмен и так все знает, – невесело усмехнулся Каррутерс. – Да, мы повздорили, он ударил меня. Но теперь-то мы с ним квиты. Потом он на какое-то время пропал и, наверное, тогда и познакомился с этим бывшим святым отцом. Я узнал, что они вдвоем сняли этот дом, как раз рядом с дорогой, по которой она ездила на станцию в Фарнем, и стал присматривать за ней, так как понимал, что они что-то задумали. Пару раз я встречался с ними, но лишь затем, чтобы разведать, что у них на уме. Два дня назад Вудли явился ко мне с этой телеграммой, так я узнал, что Ральф Смит умер. Вудли спросил, собираюсь ли я соблюсти условия договора. Я ответил, что нет. Тогда он спросил, не хочу ли я сам жениться на девушке и отдать ему его долю. Я сказал, что был бы рад, да только она не согласится выходить за меня. Он сказал: «Ничего, давай сначала выдадим ее замуж, а через недельку она, глядишь, и по-другому на нас посмотрит». Но на это я ответил, что не допущу насилия. Тогда этот подлец пришел в ярость. Он поклялся, что все равно сделает ее своей, и ушел. В эту субботу она должна была уезжать. Я специально заказал пролетку чтобы она могла в безопасности добраться до станции, но на душе у меня было так неспокойно, что я все равно поехал за ней на велосипеде. Увы, она выехала чуть раньше, чем я думал, поэтому, прежде чем я успел ее настичь, худшее произошло. Это я понял в ту секунду, когда увидел вас, джентльмены, в ее пролетке.

Холмс встал и швырнул окурок за каминную решетку.

– Ватсон, я тоже показал себя не с лучшей стороны, – сказал он. – Я должен был обо всем догадаться еще тогда, когда вы упомянули, что велосипедист, как вам показалось, поправлял галстук в придорожных кустах. Впрочем, можно себя поздравить с завершением весьма интересного и в некоторой степени уникального дела. Я вижу, к дому направляются трое местных полицейских. Ага, и юный конюх с ними, значит, к счастью, ни он, ни наша юная клиентка сильно не пострадали в результате этого приключения. Я думаю, Ватсон, вам следует осмотреть мисс Смит. Если она уже достаточно пришла в себя, скажите ей, что мы будем рады проводить ее домой к матери. Если вы решите, что она еще не вполне поправилась, пожалуй, можно намекнуть ей, что мы дадим телеграмму одному молодому электротехнику в Ковентри, и, думаю, это ускорит выздоровление. Что касается вас, мистер Каррутерс, мне кажется, вы искренне пытались предотвратить зло и спасти девушку. Вот моя карточка, сэр. Если на суде мои показания смогут как-то помочь вам, обращайтесь.

Читатель уже, вероятно, заметил, что беспрестанная круговерть событий, в которой мы с Холмсом жили в то время, часто не оставляла мне времени заканчивать свои очерки должным образом и сообщать те подробности, которые могут его интересовать. За каждым делом сразу же следовало новое, и после развязки люди, с которыми нас сводила судьба, навсегда уходили из нашей суматошной жизни. Однако в самом конце своих рукописей, касающихся дела одинокой велосипедистки, я обнаружил короткую приписку, в которой сообщалось, что мисс Вайолет Смит действительно унаследовала большое состояние и вышла замуж за Сирила Мортона, совладельца известной в Вестминстере электротехнической компании «Мортон энд Кеннеди». Вильямсон и Вудли были осуждены за насильственное похищение и нападение с нанесением телесных повреждений. Первый получил семь лет, второй – десять. О судьбе Каррутерса записей у меня нет, но я уверен, что к его выстрелу из револьвера суд отнесся снисходительно, поскольку Вудли считался опаснейшим преступником, и, думаю, несколько месяцев заключения должны были вполне удовлетворить правосудие.

Происшествие в школе Прайери

{40}

Наша небольшая квартира на Бейкер-стрит видела немало эффектных появлений и драматических уходов, но я не могу вспомнить ничего более неожиданного и удивительного, чем первое явление Торникрофта Хакстейбла, магистра гуманитарных наук, доктора философии и т. д. и т. п. Его визитная карточка, которая казалась слишком маленькой для столь внушительного списка ученых степеней и званий, опередила своего хозяина лишь на несколько секунд. А потом появился он сам: огромный, важный и преисполненный чувства собственного достоинства – воплощенная солидность. Однако первое, что он сделал, как только за ним закрылась дверь, это, пошатываясь, подошел к столу и, не проронив ни звука, рухнул на пол. Могучее тело распростерлось ничком на медвежьей шкуре перед камином и замерло, не подавая признаков жизни.

Мы вскочили на ноги и несколько секунд, онемев от удивления, смотрели на этого кита, выброшенного на наш берег одним из штормов, бушующих в безбрежном океане человеческих жизней. Очнувшись, Холмс схватил с дивана подушку и подсунул ему под голову, а я бросился за бренди. Сеть морщин на полном бледном лице, свинцовые мешки под глазами, печально опущенные уголки вялых губ, щетина на скулах – все говорило о том, что последнее время жизнь его была наполнена тревогой и волнением. Несвежие воротничок и рубашка свидетельствовали о долгой поездке. Волосы на большой красиво очерченной голове были всклокочены. Перед нами лежал человек, сраженный каким-то несчастьем.

– Что с ним, Ватсон? – спросил Холмс.

– Полное истощение сил… Возможно, от голода или переутомления, – сказал я, нащупывая нитевидный пульс{41}, там, где жизнь еще билась слабым тоненьким ручейком.

– Обратный билет до Мэклтона. Это север Англии, – Холмс достал билет из кармашка для часов на его жилете. – Сейчас еще нет двенадцати. Видно, он выехал очень рано.

Морщинистые веки нашего гостя задрожали и приоткрылись. На нас уставилась пара бессмысленных серых глаз. В следующую секунду мужчина стал неуклюже подниматься, весь красный от стыда.

– Простите меня за эту слабость, мистер Холмс. Я в последнее время вымотался. Благодарю вас. Если у вас найдется стакан молока и печенье, мне наверняка станет лучше. Я лично приехал к вам специально, чтобы быть уверенным, что вы поедете вместе со мной. Я побоялся, что никакая телеграмма не сможет убедить вас в исключительной неотложности дела.

– Как только вы полностью придете в себя…

– Я уже снова прекрасно себя чувствую. Даже не понимаю, почему это я так расклеился. Мистер Холмс, мне очень нужно, чтобы вы поехали со мной в Мэклтон ближайшим поездом.

Мой друг покачал головой.

– Мой коллега доктор Ватсон подтвердит, что сейчас мы крайне заняты. Я веду дело о документах Ферьера, потом будет суд по убийству Абергавенни, так что в настоящее время только очень важное дело может заставить меня уехать из Лондона.

– Важное? – всплеснул руками наш посетитель. – Вы что, ничего не слышали о похищении единственного сына герцога Холдернесса?

– Как! Вы имеете в виду бывшего члена кабинета министров?

– Да, да! Мы сделали все, чтобы это не попало в газеты, но во вчерашней вечерней «Глоуб»{42} появились слухи. Я думал, вы об этом уже знаете.

Холмс вытянул длинную худую руку и снял с полки том энциклопедического справочника на букву «Х».

– «Холдернесс, шестой герцог, кавалер Ордена Подвязки{43}, член Тайного совета{44}…» Ого, впечатляет! «Барон Беверли, граф Карлтонский…» Ничего себе список! «С 1900 г. лорд-наместник{45} в Хэллемшире{46}. Супруга (с 1888) – Эдит, дочь сэра Чарльза Эпплдора. Единственный ребенок и наследник – лорд Солтайр. Владеет почти 250 000 акрами земли, рудниками в Ланкашире и Уэльсе. Адрес: Карлтон-хаус-террас, Холдернесс-холл, Хэллемшир; Карстон-касл, Бангор, Уэльс. Лорд адмиралтейства{47} (1872); министр…» М-да, как видно, один из самых больших людей в нашем королевстве!

– Один из самых больших и самых богатых. Мистер Холмс, я знаю, что вы величайший профессионал и готовы работать не ради денег, однако позвольте мне сказать, что его сиятельство уже заявил, что чек на пять тысяч фунтов ожидает того, кто сообщит ему, где находится его сын, и еще тысячу он обещает тому, кто назовет имя человека, который его похитил.

– Поистине королевская щедрость, – сказал Холмс. – Ватсон, я думаю, мы все же съездим с доктором Хакстейблом на север Англии. Что ж, доктор Хакстейбл, допивайте молоко и расскажите, что произошло, когда это произошло, как это произошло и, наконец, какое отношение к этому имеет доктор Торникрофт Хакстейбл из школы «Прайери» под Мэклтоном и почему он обратился ко мне за помощью – судя по состоянию вашего подбородка – через три дня после самого события.

Наш посетитель жадно проглотил печенье и молоко, глаза его вновь наполнились светом, бледность ушла, и он с жаром приступил к подробному рассказу.

– Сначала я должен сообщить вам, джентльмены, что «Прайери» – это закрытая подготовительная школа для мальчиков. Я являюсь ее основателем и директором. Возможно, вы слышали о моей книге «Очерки о Горации». «Прайери» – несомненно, лучшая частная школа в Англии. В ней учатся отпрыски самых знатных фамилий. Лорд Леверстоук, граф Блэквотер, сэр Кэткарт Сомс – все они доверили мне своих сыновей. Однако я почувствовал, что моя карьера достигла зенита, когда три недели назад герцог Холдернесс прислал ко мне мистера Джеймса Вайлдера, своего секретаря, с известием о том, что десятилетний лорд Солтайр, его единственный сын и наследник, будет отправлен в мою школу. Разве мог я тогда предположить, что это радостное событие было предвестником величайшего несчастья в моей жизни?

Мальчика привезли первого мая, в первый день летнего семестра. Он оказался очень хорошим ребенком и довольно быстро приспособился к нашим условиям. Могу сказать вам (конечно же, подобного рода сведения не должны исходить из моих уст, но в таком деле недомолвки неуместны), что в кругу семьи он не был полностью счастлив. Ни для кого не тайна, что брак герцога не был счастливым и супруги разошлись. Герцогиня уехала на юг Франции, сына оставили в Холдернесс-холле. Случилось это совсем недавно, но мальчик был очень привязан к матери и сильно скучал по ней. Именно поэтому герцог и решил определить его в мое заведение. За две недели ребенок полностью освоился. Уверяю вас, у нас он чувствовал себя как дома и был совершенно счастлив.

Последний раз его видели вечером тринадцатого мая, то есть в этот понедельник. Его комната находится на третьем этаже, к ней примыкает большая комната, в которой живут еще двое мальчиков. Эти двое утверждают, что ничего не видели и не слышали, значит, через их комнату Солтайр уйти не мог. Окно в его комнате было открыто, и стена, на которую оно выходит, до самой земли увита плющом. Мы там все внизу осмотрели и никаких следов не нашли, но это, несомненно, единственный путь, которым он мог уйти.

Отсутствие его заметили во вторник утром, в семь часов. Кровать его была расстелена. Перед уходом он надел форму – короткий черный пиджак до пояса и серые брюки. Следов того, что кто-то посторонний побывал в его комнате, не обнаружили. Ни криков, ни звуков борьбы, ни чего-либо подобного не было. Мы это знаем, потому что Каунтер, старший из мальчиков, живущих в соседней комнате, ничего не слышал, а спит он очень чутко.

Как только выяснилось, что лорд Солтайр исчез, я сразу же созвал общешкольное собрание – мальчиков, учителей, слуг. Оказалось, что лорд Солтайр был не единственным, кто пропал той ночью. Отсутствовал также Хайдеггер – преподаватель немецкого языка. Его комната тоже находится на третьем этаже и выходит окнами в ту же сторону, что и окно лорда Солтайра, но расположена она в дальнем крыле. Его постель тоже оказалась неубранной, но у него времени одеться, похоже, не было, поскольку его рубашка и носки лежали прямо на полу. Вот он точно спустился по плющу, потому что под окном на газоне мы увидели следы его ног. Свой велосипед он держал в небольшом сарае за этим газоном, и его тоже не оказалось на месте.

В моей школе он проработал два года. Ко мне он пришел с лучшими рекомендациями, но был довольно замкнутым и нелюдимым человеком, и ни учителя, ни дети его особенно не любили. Больше никаких следов беглецов обнаружить не удалось, и сейчас, в четверг, мы знаем не больше, чем во вторник. Разумеется, сразу же был послан запрос в Холдернесс-холл, который находится недалеко, всего в нескольких милях. Понимаете, мы подумали, вдруг мальчика потянуло домой и он решил вернуться к отцу, но там он не появлялся. Герцог, узнав о случившемся, пришел в крайнее волнение. Да я и сам… Вы видите, до какой степени нервного истощения довело меня чувство ответственности и напряжение последних дней. Мистер Холмс, я взываю к вашему знаменитому таланту. Заклинаю, помогите! Не жалейте сил, ибо это дело заслуживает того, как ни одно другое.

Шерлок Холмс выслушал рассказ горемычного директора школы с величайшим вниманием. Сведенные брови и глубокая складка между ними указывали на то, что призывы излишни, его уже всецело поглотило дело, которое не только сулило огромнейшую выгоду, но и не могло оставить его равнодушным своей сложностью и необычностью. Он достал записную книжку и сделал в ней пару заметок.

– Не обратившись ко мне сразу же, вы поступили крайне опрометчиво, – строго сказал он. – Это значительно усложняет дело. Например, я уверен, что и плющ, и газон могли бы подсказать намного больше, если бы их осмотрел опытный эксперт.

– Я в этом не виноват, мистер Холмс. Его сиятельство хотел любой ценой избежать огласки. Он очень боялся, что его семейное горе станет достоянием общественности. Он вообще к таким вопросам относится очень щепетильно.

– Официальное расследование проводилось?

– Да, сэр, но оно принесло самые неутешительные результаты. След наметился сразу же: в то утро на ближайшей станции видели какого-то молодого человека с мальчиком – они вместе садились на поезд. Но лишь вчера вечером мне стало известно, что догнали их только в Ливерпуле и никакого отношения к нашему делу они не имеют. После этого я уже не мог заснуть. Проведя ночь в муках и метаниях, я первым же поездом отправился к вам.

– Я полагаю, пока полиция шла по ложному следу, расследование было приостановлено?

– Да, не делалось ничего.

– Значит, три дня потрачены впустую. Надо признать, дело ведется из рук вон плохо.

– Я полностью с вами согласен.

– И все же этот клубок можно распутать. Я с удовольствием этим займусь. Скажите, а пропавший мальчик и учитель немецкого могут быть как-то связаны?

– Нет, однозначно.

– Учитель преподавал в его классе?

– Нет. Насколько мне известно, они даже никогда не разговаривали.

– Очень интересно. У мальчика был велосипед?

– Нет.

– Кроме велосипеда учителя других велосипедов не пропало?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно.

– Но, согласитесь, нельзя же представить себе, что этот немец посреди ночи уехал на своем велосипеде с мальчиком в руках.

– Конечно, это невозможно.

– А вы сами как-то можете это объяснить?

– Может быть, велосипед был нужен для отвода глаз. Они его где-то спрятали, а сами ушли пешком.

– Возможно, но не кажется ли вам, что это довольно странно? В том сарае были другие велосипеды?

– Да, несколько.

– Неужели он не додумался бы спрятать два велосипеда, если ему было так нужно, чтобы все решили, будто они уехали, а не ушли?

– Считаю, додумался бы.

– Конечно же, додумался бы. Эта версия не годится. Но я думаю, что расследование дела нужно начинать именно с этого – с пропажи велосипеда. В конце концов, велосипед – не та вещь, которую можно легко спрятать или уничтожить. Еще один вопрос: кто-нибудь приходил к мальчику за день до того, как он исчез?

– Нет.

– Может быть, он получал письма?

– Да, ему пришло одно письмо.

– От кого?

– От отца.

– Вы вскрываете письма, которые приходят детям?

– Нет.

– Откуда вы знаете, что это письмо было от его отца?

– На конверте стоял герб, а адрес был написан строгим почерком герцога. К тому же герцог сам упоминал, что писал сыну в тот день.

– А когда он последний раз получал письмо до этого?

– Несколько дней назад.

– Среди его почты были письма из Франции?

– Нет, никогда.

– Вы, конечно, понимаете, почему я об этом спрашиваю. Ребенка либо похитили силой, либо он ушел по своей воле. На побег этого десятилетнего мальчика могло подтолкнуть только какое-то влияние извне. Если ни с кем посторонним он не общался, значит, заставить совершить побег его могли только письма. Поэтому я и пытаюсь выяснить, кто ему писал.

– Боюсь, что тут я не смогу вам помочь. Насколько я знаю, ему никто не писал, кроме отца.

– Последнее письмо от которого пришло именно в день его исчезновения. Отец с сыном были дружны?

– Его сиятельство ни с кем особенно не дружен. Он полностью поглощен решением серьезных общественных вопросов, и обычные человеческие чувства ему чужды. Однако он всегда был по-своему добр к сыну.

– Но мальчик больше любил мать.

– Да.

– Он сам об этом говорил?

– Нет.

– Значит, вы узнали об этом от герцога?

– Господь с вами! Конечно, нет.

– Откуда же вам это известно?

– Я несколько раз разговаривал с мистером Джеймсом Вайлдером, секретарем его сиятельства. Это он рассказал мне о чувствах лорда Солтайра.

– Понятно. Кстати, последнее письмо герцога… Его нашли в комнате мальчика после того, как он исчез?

– Нет, он взял его с собой. Мистер Холмс, по-моему, нам пора выходить. Нам же еще нужно до Юстона{48} добираться.

– Я закажу кеб. Через четверть часа мы будем в вашем распоряжении. Мистер Хакстейбл, если вы будете телеграфировать домой, то лучше пусть там считают, что расследование в Ливерпуле еще не закончено. В Ливерпуле или где-либо еще, главное – сделать так, чтобы нам никто не мешал. А тем временем я смогу спокойно поработать на месте. Возможно, след еще не так остыл, как кажется, и две таких старых ищейки, как мы с Ватсоном, смогут его разнюхать.

Вечер того дня застал нас в Дербишире, когда мы, наслаждаясь прохладным, бодрящим воздухом, подъезжали к знаменитой школе доктора Хакстейбла. Было уже почти темно, когда мы прибыли на место. На столике в передней лежала визитная карточка, и как только мы вошли, к директору бросился дворецкий и что-то зашептал на ухо. Выслушав его, наш клиент взволнованно повернулся к нам.

– Герцог здесь, – доверительным тоном произнес он. – Герцог и мистер Вайлдер. Пойдемте, джентльмены, я вас представлю.

Конечно же, я видел портреты этого видного государственного деятеля, да только в жизни он оказался совсем другим. Это был высокий, полный достоинства господин в безупречном костюме, на вытянутом, худом лице его сильно выделялся длинный, удивительно горбатый нос. Герцог был поразительно бледен, что подчеркивала длинная редкая ярко-рыжая борода, из-под которой на белоснежном жилете поблескивала цепочка часов. Стоя напротив камина посередине ковра в кабинете доктора Хакстейбла, он встретил нас холодным как лед взглядом. Я понял, что очень молодой человек рядом с ним – Вайлдер, его личный секретарь. Небольшого роста, со светло-голубыми глазами, подвижным лицом, несколько напряженный, он как будто в любую секунду готов был броситься исполнять приказания своего хозяина. Он заговорил первым.

– Доктор Хакстейбл, – решительно начал он, – я приехал сегодня утром специально для того, чтобы воспрепятствовать вашей поездке в Лондон, но опоздал. Мне стало известно, что целью вашей поездки было пригласить мистера Шерлока Холмса принять участие в расследовании этого дела. Его сиятельство удивлен, что вы пошли на такой шаг, не обсудив его предварительно с ним.

– Когда я узнал, что полиция не справилась…

– Его сиятельство никоим образом не считает, что полиция не справляется с возложенной на нее задачей.

– Но как же? Мистер Вайлдер, я уверен, что…

– Вам прекрасно известно, доктор Хакстейбл, что его сиятельство стремится всеми силами избежать огласки и публичного скандала и желает, чтобы о происшедшем было известно как можно меньшему количеству людей.

– Это легко исправить, – упавшим голосом пролепетал доктор. – Мистер Шерлок Холмс может вернуться в Лондон утренним поездом.

– Нет, доктор, я так не думаю, – благодушно произнес Холмс. – Северный воздух освежает и придает сил, так что я, пожалуй, задержусь на несколько дней в ваших краях и полностью посвящу себя вашему делу. Но, разумеется, только от вас зависит, воспользуюсь ли я вашим гостеприимством или сниму номер в деревенской гостинице.

Несчастный доктор до того растерялся, что не мог произнести ни слова. Из затруднительного положения его спас сам бывший министр. Густой звучный голос рыжебородого герцога разнесся по кабинету, как звук гонга.

– Я согласен с мистером Вайлдером, вам действительно стоило со мной посоветоваться. Но раз уж мистер Холмс все равно теперь в курсе наших дел, было бы бессмысленно отказываться от его помощи. О сельской гостинице не может быть и речи, мистер Холмс. Я буду счастлив принять вас у себя в Холдернесс-холле.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но в интересах следствия, я думаю, мне лучше будет остаться здесь, поближе к месту происшествия.

– Как пожелаете, мистер Холмс. Мы с мистером Вайлдером, разумеется, всегда готовы ответить на любые ваши вопросы относительно дела.

– Возможно, мне и придется встретиться с вами в Холдернесс-холле, – задумчиво сказал Холмс. – Пока же я хотел бы спросить: вы сами как-то можете объяснить загадочное исчезновение сына? Может быть, у вас есть своя версия того, что произошло?

– Нет, сэр.

– Прошу меня простить, если я затрагиваю неприятную для вас тему, но у меня нет выбора. Не считаете ли вы, что к тому, что произошло, может иметь отношение герцогиня?

Большой человек заметно смутился.

– Я так не думаю, – поколебавшись, ответил он.

– Другое самое очевидное объяснение – ребенка выкрали для того, чтобы потребовать выкуп. Вам не поступало соответствующих требований?

– Нет, сэр.

– И еще вопрос, ваше сиятельство. Насколько мне известно, вы написали письмо сыну в день его исчезновения.

– Нет, я написал за день до того.

– Верно, но получил он его в тот день?

– Да.

– Могло ли ваше письмо как-то взволновать его или подтолкнуть на такой поступок?

– Нет, сэр, разумеется, нет.

– Вы сами отправили письмо?

Ответа герцога мы так и не услышали, потому что в разговор вмешался его секретарь.

– Его сиятельство не имеет привычки лично отправлять письма, – несколько раздраженным тоном произнес он. – Письмо лежало с остальными на столе в кабинете, и я собственноручно положил их все в сумку для почты.

– Вы точно уверены, что это письмо было среди них?

– Да, я его видел.

– Ваше сиятельство, а сколько всего писем вы написали в тот день?

– Двадцать или тридцать. У меня обширная переписка. Но, по-моему, это не имеет отношения к делу.

– Не совсем так, – вставил Холмс.

– Я сам посоветовал полиции обратить внимание на юг Франции, – продолжил герцог. – Как я уже сказал, я не считаю, что герцогиня могла устроить похищение, но мальчик все воспринимает по-своему, у него сложилось совершенно неверное представление о своей матери, так что вполне вероятно, что он мог сбежать к ней при поддержке и подстрекательстве этого немца. Доктор Хакстейбл, нам пора возвращаться в Холл.

Я видел, что Холмс хотел задать еще несколько вопросов, но резкий тон герцога дал понять, что разговор закончен. Было заметно, что этому высокородному аристократу обсуждение глубоко личных семейных вопросов с посторонним человеком крайне неприятно и что ему не хотелось, чтобы дальнейшие расспросы пролили еще больше света на те уголки его сиятельной жизни, которые он предпочитал держать в тени.

После того как вельможа и секретарь удалились, мой друг сразу же принялся за работу.

Внимательнейший осмотр комнаты мальчика лишь подтвердил, что покинуть ее он мог только через окно. Изучение комнаты и личных вещей преподавателя немецкого тоже ничего не дало. Плющ под его окном не выдержал веса взрослого человека и оборвался. В свете фонаря мы разглядели вмятину на земле в том месте, где он приземлился на каблуки. Эта отметина на коротко стриженной траве была единственным фактическим свидетельством необъяснимого ночного побега.

Оставив нас в здании, Шерлок Холмс ушел и вернулся только в начале двенадцатого. Он зашел ко мне с большой подробной картой округи. Разложив ее на моей кровати и установив посередине лампу, он сунул в рот трубку и принялся внимательно изучать карту, время от времени водя по ней дымящимся янтарным чубуком{49}.

– Это дело вызывает у меня все больший интерес, Ватсон, – сказал он. – В нем определенно есть весьма любопытные особенности. Мне бы хотелось, чтобы и вы с самого начала представляли себе географические особенности этого места, которые могут оказаться немаловажными для дальнейшего расследования.

Взгляните на эту карту. Вот этот темный прямоугольник – школа «Прайери». Отметим ее булавкой. Вот эта линия – основная дорога. Как видите, она отходит от школы на восток и на запад, и в пределах мили других дорог нет. Если беглецы ушли по дороге, они должны были пройти именно по ней.

– Это верно.

– По счастливому стечению обстоятельств мы до некоторой степени можем выяснить, что происходило на этой интересующей нас дороге ночью. В этом месте, куда сейчас указывает моя трубка, с полуночи до шести часов утра дежурил констебль. Это, как вы можете видеть, первый перекресток с восточной стороны. Констебль утверждает, что не отлучался со своего поста ни на секунду, и уверен, что ни мальчик, ни мужчина не могли пройти это место незамеченными. Я сегодня разговаривал с этим полицейским, и он производит впечатление вполне надежного человека, показаниям которого можно верить. Следовательно, восточное направление отпадает. Обратимся к западному. Здесь расположена местная гостиница «Рыжий бык». Ее владелица поздно вечером почувствовала недомогание и послала в Мэклтон за врачом, но он приехал только утром, так как был занят другим пациентом. Люди в гостинице, дожидаясь его, не спали, и, судя по всему, всю ночь на дорогу была устремлена по меньшей мере одна пара глаз. Они уверяют, что мимо гостиницы не проходил никто. Если верить их показаниям, отпадает и западное направление, поэтому мы с уверенностью можем сказать, что беглецы решили вообще не идти по дороге.

– Но как же велосипед? – усомнился я.

– Вот именно. Сейчас мы доберемся и до велосипеда. Но сначала продолжим делать выводы: если эти люди не пошли по дороге, следовательно, они должны были углубиться в деревенскую местность к северу или югу от здания школы, в этом сомнения нет. Давайте рассмотрим оба варианта. В южном направлении от школы расположен, как видите, большой участок пахотной земли, поделенный на небольшие поля, размежеванные каменными стенами. На велосипеде тут не проедешь, это направление можно отбросить. Посмотрим на север. Здесь расположена небольшая рощица, на карте отмеченная как «Редкая роща», за ней простирается большое заболоченное пространство, «Нижняя лощина», которая растянулась на десять миль и постепенно повышается. В этом месте, на границе болотистого участка, расположен Холдернесс-холл, до которого, если ехать от школы по дороге, десять миль пути, а если напрямик через болото – всего шесть. Вся эта равнина совершенно безлюдна, только несколько местных фермеров держат здесь хлева для овец и коров. Кроме них здесь до самого Честерфилдского тракта обитают лишь чибисы да кроншнепы. Вот здесь – церковь, видите? Несколько коттеджей и гостиница. Дальше начинаются крутые холмы. Наверняка наши поиски следует продолжить в этом направлении, к северу.

– Но велосипед? – напомнил я.

– Да-да! – нетерпеливо отмахнулся Холмс. – Опытный велосипедист проедет и по бездорожью. К тому же на болоте полно тропинок и в ту ночь было полнолуние. Кто бы это мог быть?

Последние слова относились к нетерпеливому стуку в дверь. В следующую секунду перед нами возник доктор Хакстейбл. В руке он держал синюю крикетную кепку с белой нашивкой на козырьке.

– Наконец-то хоть что-то! – взволнованно воскликнул он. – Слава Богу, теперь мы можем выйти на след бедного мальчика. Это его кепка!

– Где ее нашли?

– В фургоне цыган, которые останавливались на болоте. Они уехали во вторник, и только сегодня полиции удалось найти их. Она обыскала весь их табор и нашла вот это.

– А что говорят сами цыгане?

– О, они пытаются отвертеться, придумывают всякие небылицы… Говорят, что нашли ее на болоте во вторник утром. Но я уверен, что эти негодяи знают, где он! Слава Богу, теперь они все сидят под замком в участке. Ничего, либо страх перед наказанием, либо кошелек герцога развяжет им языки.

– Пока все идет хорошо, – сказал Холмс, когда доктор ушел. – По крайней мере, это подтверждает наше предположение о том, что искать нужно на стороне Нижней лощины. Местная полиция действительно не сделала ничего, кроме того, что задержала цыган. Посмотрите, Ватсон, в этом месте равнину пересекает ручей. Видите, вот он отмечен на карте. Кое-где он заболочен, особенно сильно как раз между Холдернесс-холлом и школой. По такой сухой погоде, которая стоит несколько последних дней, это единственное место, где могли остаться какие-то следы. Завтра утром я вас разбужу пораньше, мы сходим туда и посмотрим, удастся ли нам пролить свет на эту загадку.

На следующий день, как только забрезжил рассвет, я открыл глаза и увидел рядом со своей кроватью высокую худощавую фигуру Холмса. Он был одет и явно уже успел совершить прогулку.

– Я проверил газон и сарай, в котором стоят велосипеды, – сказал он. – К тому же сходил в Редкую рощу. Ватсон, в соседней комнате вас ждет какао, пожалуйста, поторопитесь, потому что сегодня у нас с вами много работы.

Глаза его сверкали, щеки раскраснелись, он был похож на художника, которому не терпится взять в руки краски. Как не похож был этот Холмс, энергичный, увлеченный, на погруженного в себя бледного меланхолика с Бейкер-стрит! Наблюдая за его порывистыми, выверенными движениями, я не мог не почувствовать, что сегодня нам действительно скучать не придется.

Увы, день начался с жестокого разочарования. Преисполненные надежд, мы двинулись в путь через красновато-коричневую торфянистую равнину, испещренную бесчисленными овечьими следами, и дошли до широкого светло-зеленого пояса болотистой почвы, который тянулся до самого Холдернесс-холла. Если мальчик хотел попасть домой, этого места ему было не миновать, следовательно, здесь должны были остаться отпечатки его ног. Однако ни его следов, ни следов немца мы так и не нашли. Хмурясь все больше и больше, мой друг шел вдоль зеленой границы, внимательно присматриваясь к каждому темному пятну на сырой, поросшей травой и мхом земле. Следы овец встречались в изобилии; в одном месте, несколькими милями ниже, земля была перепахана стадом коров. Более ничего.

– Первый прокол, – сказал Холмс, окидывая мрачным взглядом окрестности. – Вот там еще болота, между ними неширокий перешеек. Ну-ка, ну-ка! А это что такое?

Мы вышли на узкую вьющуюся тропинку, прямо посреди которой шел отчетливо видимый на сырой земле след колес велосипеда.

– Ура! – возликовал я. – Наконец-то.

Но Холмс лишь покачал головой, на лице его отразилось скорее удивление и любопытство, чем радость.

– Да, это след велосипеда, – задумчиво произнес он. – Но не того, который нужен нам. Я могу различить сорок два различных вида отпечатков шин. Это, как видите, данлоповские шины с выступом. Эйвлинг, преподаватель математики, уверил меня, что у Хайдеггера были палмеровские шины, а они оставляют след с продольной линией. Так что Хайдеггер здесь не проезжал.

– Может быть, это мальчик?

– Возможно, если удастся доказать, что у него был велосипед. Пока что нам этого не удалось сделать. Видите, этот след оставил велосипедист, который ехал по направлению от школы.

– Или к ней?

– Нет-нет, дорогой Ватсон. Более глубокий отпечаток, разумеется, оставило заднее колесо, на которое приходится больше тяжести{50}. Присмотритесь, кое-где он идет поверх не такого глубокого следа от переднего колеса. Я уверен, он ехал от школы. Не знаю, связан этот след с нашим расследованием или нет, однако, прежде чем идти дальше, нужно проследить его до отправной точки.

Мы так и сделали, но через несколько сотен ярдов, когда вышли на более сухую землю, след потерялся. Пройдя чуть дальше по тропинке, мы дошли до того места, где ее пересекает ручеек, и там снова увидели отпечатки шин, хотя их почти уничтожило прошедшее здесь стадо коров. После этого следы снова терялись, но тропинка уходила прямиком в Редкую рощу, лесок, который уже непосредственно примыкал к территории школы. Холмс уселся на камень и, подперев подбородок кулаком, задумался. Я успел выкурить две сигареты, прежде чем он заговорил.

– Ну что же, – наконец произнес он, – конечно, можно предположить, будто он настолько хитер, что заменил шины на велосипеде для того, чтобы никто не распознал его следы. Если это так, то для меня большая честь иметь дело с преступником, который в состоянии додуматься до такого. Придется оставить пока этот вопрос открытым и вернуться к болоту, мы там еще далеко не все осмотрели.

Итак, мы продолжили осмотр края заболоченного участка, и вскоре наше упорство было достойно вознаграждено. В самом низком месте лощины проходила покрытая грязью тропа. Подойдя к ней, Холмс радостно вскрикнул. По тропинке, прямо посередине, тянулся след, похожий на связку телеграфных проводов. Это были палмеровские шины.

– Вот где проехал герр Хайдеггер! – Глаза Холмса снова заблестели. – Похоже, мои выводы все же оказались верными.

– Поздравляю вас!

– Нам еще предстоит долгий путь. Пожалуйста, сойдите с тропинки. Теперь давайте пойдем по следу но, боюсь, далеко он нас не уведет.

Двинувшись по следу, мы обнаружили, что болото во многих местах покрыто участками сухой почвы, из-за чего отпечаток шин часто исчезал, но каждый раз мы снова его находили.

– Вы не замечаете, – сказал Холмс, – что здесь велосипедист увеличил скорость? В этом не может быть сомнения. Посмотрите вот сюда, здесь четко видно следы обеих шин, и оба они одинаковой глубины. Это может означать только одно: велосипедист перенес вес на руль, так делают, когда нужно быстрее крутить педали. О, смотрите-ка! Он упал.

На размокшей тропинке явно было видно большое неправильной формы пятно, рядом с которым виднелись несколько отпечатков обуви.

– Наверное, колеса скользнули, – предположил я.

Холмс поднял смятую веточку цветущего утесника. Лепестки маленьких желтых цветочков были покрыты красными пятнышками. Присмотревшись, я, к своему ужасу, разглядел темные пятна свернувшейся крови и на самой тропинке, и на вереске кругом.

– Плохо! – мрачно произнес Холмс. – Это очень плохо. Ватсон, стойте на месте, никаких лишних движений. Посмотрим, что можно выяснить. Он был ранен и упал, потом поднялся, снова сел на велосипед и поехал дальше. Других следов как будто нет. Вот здесь прошла корова. Не боднул же его бык, в самом деле? Нет, невозможно! Но больше ничьих следов я не вижу. Нужно идти дальше, Ватсон. Теперь у нас есть не только следы шин, но и пятна крови, так что он от нас точно не уйдет.

Поиски наши оказались не слишком долгими. Следы колес на влажной, блестящей от влаги тропинке начали петлять. Внезапно мое внимание привлек металлический блеск чуть впереди, в зарослях утесника. Подойдя к этому месту, мы вытащили из густых кустов велосипед с палмеровскими шинами. Одна педаль его была погнута, а вся передняя часть просто-таки залита кровью. С другой стороны куста торчал ботинок. Мы обежали куст и увидели несчастного велосипедиста. Это был высокий мужчина, бородатый, в очках, в которых одно стекло было выбито. Причиной его смерти был страшной силы удар по голове, который проломил черепную коробку. То, что он, получив такую рану, смог продолжить путь, свидетельствовало об удивительной силе и мужестве этого человека. Он был в ботинках, но без носков, не застегнутый плащ был надет прямо на ночную сорочку. Сомнений быть не могло: перед нами лежал преподаватель немецкого языка.

Холмс бережно перевернул тело и внимательно осмотрел труп. Затем на какое-то время задумался, и по напряженным складкам на его лбу я понял, что эта страшная находка не очень-то приблизила нас к окончанию расследования.

– Трудно решить, как теперь поступить, Ватсон, – наконец заговорил он. – Я склоняюсь к тому, чтобы идти дальше. Мы и так уже потеряли непростительно много времени. Но, с другой стороны, мы обязаны сообщить о своей находке полиции. Нельзя же этого беднягу оставлять здесь.

– Я могу отнести записку.

– Но мне нужна ваша помощь. Постойте, вон же какой-то парень режет торф. Приведите его сюда. Пошлем его за полицией.

Я сходил за крестьянином, Холмс вручил ему записку и отправил к доктору Хакстейблу.

– Итак, Ватсон, – сказал мой друг, когда посыльный скрылся из виду, – сегодня утром мы напали на два следа. Первый – велосипед с палмеровскими шинами, и мы видим, чем он закончился. Второй – велосипед с данлоповскими шинами с продольным выступом. Прежде чем потянуть за эту ниточку, чтобы не потратить время попусту, давайте попытаемся понять, что нам вообще известно, и отделим существенное от случайного. Во-первых, я совершенно уверен, что мальчик покинул школу по своей собственной воле. Он вылез из окна, спустился по плющу и ушел либо сам, либо с кем-то. В этом сомнений нет.

Я согласно кивнул.

– Так, теперь этот несчастный учитель немецкого. Мальчик перед побегом оделся, то есть понимал, что ему предстоит. Немец же вышел на улицу без носков. Он явно очень торопился.

– Несомненно.

– Что заставило его выйти? То, что из окна своей спальни он увидел, как убегал мальчик. Он решил догнать его и вернуть в школу. Для этого он садится на велосипед, бросается в погоню и в результате погибает.

– Судя по всему, так и было.

– Я подхожу к важному пункту. Взрослый человек, решивший догнать мальчика, скорее всего просто побежит за ним, зная, что и так его догонит. Но немец действует по-другому, сначала идет за своим велосипедом. Мне рассказывали, что он был прекрасным велосипедистом. Он бы не стал этого делать, если бы не увидел, что у мальчика было какое-то средство для быстрого передвижения.

– Другой велосипед?

– Давайте продолжим восстанавливать ход событий. Немец встречает свою смерть в пяти милях от школы, причем не от пули, которую в общем-то мог бы выпустить и ребенок, а от страшного удара, для которого требуется очень большая сила. Отсюда вывод: мальчик действительно был не один. Причем обратите внимание, опытный велосипедист сумел догнать беглецов только через пять миль. Но! Мы с вами осмотрели место, где произошла эта трагедия. И что мы нашли? Ничего, кроме коровьих следов. К тому же я прошелся вокруг и выяснил, что в радиусе пятидесяти ярдов нет ни других тропинок, ни каких-либо следов. Второй велосипедист не имеет отношения к убийству.

– Холмс, – с сомнением в голосе произнес я, – но это же невозможно.

– В точку! – воскликнул он. – Ваше замечание совершенно верно передает суть вещей. Действительно, это невозможно, значит, я вынужден признать, что эта версия ошибочна. И все же! Вы сами все видели. В чем наша ошибка?

– А мог он разбить череп во время падения?

– На болоте, Ватсон?

– Что ж, тогда я не знаю, что и думать.

– Ну ничего-ничего, мы с вами и не такие клубки распутывали. По крайней мере, у нас достаточно улик. Вопрос в том, сможем ли мы ими воспользоваться. С «Палмером» мы разобрались, давайте теперь возьмемся за шины производства фабрики «Данлоп».

Мы вернулись к тому месту, где видели след данлоповских шин, и какое-то время шли по нему. Но скоро мы вышли к пологим холмам, где мягкая болотистая почва сменилась твердой землей, здесь след обрывался. С этого места велосипедист мог направиться как в Холдернесс-холл, величественные башни которого возвышались слева от нас, так и в деревню у Честерфилдского тракта, приземистые домики которой серели прямо по курсу.

Когда мы подходили к запущенной убогой гостинице с изображением бойцового петуха над дверью, Холмс вдруг вскрикнул и ухватился за мою руку, чтобы не упасть. Это было растяжение лодыжки, травма, которая начисто лишает человека возможности передвигаться. Цепляясь за меня и преодолевая боль, он кое-как доковылял до двери, рядом с которой стоял коренастый смуглый немолодой мужчина с черной глиняной трубкой в зубах.

– Здравствуйте, мистер Рюбен Хейз, – сцепив зубы, произнес Холмс.

– А вы кто такой и откуда знаете мое имя? – недоверчиво прищурился сельчанин.

– Так ведь оно написано на дощечке прямо у вас над головой. Хозяина дома сразу видно. У вас в хозяйстве повозки случайно не найдется?

– Не найдется.

– Понимаете, я не могу на ногу ступить.

– Так не ступайте.

– Но я же ходить не могу.

– Ну так прыгайте.

Манеры мистера Рюбена Хейза были далеки от совершенства, но Холмса это нисколько не смутило.

– Послушайте, друг мой, – сказал он, – мне правда очень неудобно, но я не знаю, как мне идти дальше.

– Я тоже, – бросил неприветливый человек.

– У меня очень важное дело. Я заплачу соверен, если вы разрешите мне взять у вас велосипед.

Мужчина насторожился.

– А вы куда путь держите?

– В Холдернесс-холл.

– Так вы герцогские дружки, стало быть? – насмешливо сказал он, глядя на наши заляпанные грязью ноги.

Холмс весело рассмеялся.

– Скажем так, он будет рад нас видеть.

– Это почему же?

– У нас есть новости о его пропавшем сыне.

Хозяин гостиницы встрепенулся.

– Вы что, напали на его след?

– Говорят, его видели в Ливерпуле. С минуты на минуту его должны найти.

И снова с грубым небритым лицом произошла быстрая перемена. Неожиданно он заговорил совсем другим, доброжелательным тоном.

– Чтоб вы знали, джентльмены, я сам на этого герцога зуб имею, – сказал он. – Я когда-то у него старшим кучером работал, служил верой и правдой, а он взял и уволил меня, поверив тому, что болтает обо мне этот брехливый торговец зерном. Даже рекомендации не дал. Но все ж таки я рад, что мальчонка его сыскался в Ливерпуле. Ладно, помогу вам до Холла добраться.

– Спасибо, – сказал Холмс. – Мы сначала немного поедим, потом возьмем велосипед.

– У меня нет велосипеда.

Холмс достал из кармана соверен.

– Говорю же вам, нету у меня велосипеда! До Холла я вам дам двух лошадей.

– Хорошо, – вздохнул Холмс. – Поговорим об этом после ужина.

Когда нас оставили одних на мощенной плитняком{51} кухне, нога Холмса волшебным образом зажила. На дворе уже начинало смеркаться, и мы с аппетитом принялись за еду, поскольку не ели с раннего утра. Холмс напряженно думал. Пару раз он подходил к окну и осматривал грязный, заваленный мусором двор. В его дальнем конце находилась кузница, в ней работал какой-то чумазый парень, а с другой стороны располагалась конюшня. После одной из этих инспекций Холмс вернулся за стол, сел, но тут же опять вскочил, издав радостный крик.

– Разрази меня гром, Ватсон! Я, кажется, понял! Да-да, конечно же, все так и было. Ватсон, вы сегодня видели коровьи следы?

– Да, множество.

– Где?

– Да везде. На болоте, на тропинке, рядом с телом несчастного Хайдеггера.

– Вот именно. А теперь скажите мне, Ватсон, сколько коров вы видели сегодня на болоте?

– Что-то я не помню, чтобы вообще их видел.

– Вот! Вам не кажется удивительным, Ватсон, что все вокруг покрыто коровьими следами, но на всем болоте нам не встретилось ни одной коровы?

– Действительно, как-то странно.

– Теперь, Ватсон, напрягите память! Можете вспомнить следы на тропинке?

– Да, могу.

– А вы помните, что иногда следы выглядели вот так… – Он собрал несколько хлебных крошек и сложил их в таком порядке: – «:::::», иногда вот так: «:.:.:.:», а иногда так: «.·.·.·.»? Вы это помните?

– Честно говоря, нет.

– А я помню. Прекрасно помню. Но мы еще вернемся туда и проверим. Не понимаю, как это сразу мне не удалось прийти к нужным выводам?

– И какие же вы сделали из этого выводы?

– Вы когда-нибудь видели корову, которая идет то шагом, то переходит на рысь, то скачет галопом? Голову даю на отсечение, что до такой уловки какой-нибудь сельский трактирщик не додумался бы. Горизонт, похоже, чист, на дворе никого, кроме того паренька в кузне. Давайте-ка сходим, осмотримся.

В полуразрушенной конюшне стояли две лохматые неухоженные лошаденки. Холмс взялся за заднюю ногу одной из них, приподнял ее, осмотрел копыто и громко рассмеялся.

– Подковы старые, а гвозди новые! Это дело заслуживает того, чтобы называться классическим. Давайте теперь сходим в кузницу.

Парень, занятый своим делом, не обратил на нас ни малейшего внимания. Я заметил, что Холмс, бросив быстрый взгляд направо и налево, принялся осматривать пол, который был завален железками и деревянными щепками. Вдруг сзади послышались шаги, и, обернувшись, мы увидели хозяина гостиницы. Его злые глаза полыхали огнем, лицо перекосилось в приступе бешенства. В руке он держал короткую трость с металлическим набалдашником и приближался к нам с таким грозным видом, что я невольно потянулся к револьверу, который лежал у меня в кармане.

– Ах вы шпионы! – зарычал мужчина. – Вы что здесь делаете?

– Что с вами, мистер Рюбен Хейз? – невозмутимо произнес Холмс. – Может показаться, будто вы боитесь, как бы мы здесь чего-нибудь не нашли.

Нечеловеческим усилием воли хозяин деревенского трактира подавил в себе ярость и изобразил на лице улыбку, которая казалась еще страшнее, чем его грозный вид.

– Пожалуйста, можете любоваться моей кузней, – процедил он. – Только намотайте себе на ус, мне не нравится, когда у меня по двору без моего разрешения шастают какие-то люди. Так что чем быстрее вы заплатите мне и уберетесь, тем больше я буду доволен.

– Хорошо, мистер Хейз, не сердитесь, – сказал Холмс. – Мы просто взглянули на ваших лошадей. Мне кажется, я все же смогу пойти пешком. Здесь ведь недалеко, да?

– До ворот Холла не больше двух миль. Идите по этой дороге налево.

Он проводил нас со двора с мрачным видом. Однако ушли мы недалеко. Как только дорога свернула и гостиница вместе с ее негостеприимным хозяином скрылась из виду, Холмс остановился.

– Если бы мы с вами играли в «горячо-холодно», я бы сказал, что в этой гостинице было горячо, – сказал он. – И с каждым шагом становится все холоднее. Нет, я не могу просто так уйти.

– Знаете, я просто уверен, что этому Рюбену Хейзу что-то известно! – горячо воскликнул я. – У этого разбойника по глазам все видно.

– Вы находите? Значит, он произвел на вас такое впечатление? Ну что ж, лошади, кузница. Н-да, эта гостиница «Бойцовый петух» – действительно интересное место. Думаю, нам стоит еще понаблюдать за ней, со стороны.

Позади нас тянулся длинный покатый склон холма, усеянный серыми глыбами известняка. Свернув с дороги, мы стали подниматься вверх, когда, бросив взгляд в сторону Холдернесс-холла, я заметил велосипедиста, который быстро приближался к нам.

– Пригнитесь, Ватсон! – воскликнул Холмс, с силой надавив мне на плечо.

Едва мы успели спрятаться, как велосипедист промчался мимо нас, поднимая клубы пыли. Однако я успел заметить бледное, взволнованное лицо – лицо, искаженное страхом. Открытый рот, безумные округлившиеся глаза. Как будто мимо нас проехала ожившая карикатура на щеголеватого уравновешенного Джеймса Вайлдера, с которым мы познакомились вчера вечером.

– Секретарь герцога! – вскричал Холмс. – Ну-ка, Ватсон, посмотрим, что он будет делать.

Мы вскарабкались по камням на вершину холма, откуда была прекрасно видна дверь «Бойцового петуха». Велосипед Вайлдера уже стоял, прислоненный к стене рядом с ней. Во дворе никого не было. Ни одно лицо не мелькнуло в окнах. Когда солнце спряталось за высокими башнями Холдернесс-холла, медленно начали сгущаться сумерки. И тут в темноте мы заметили две светящиеся точки – это двуколка с зажженными фонарями выехала из двора гостиницы. Вскоре раздался стук копыт, грохот колес, и экипаж выбрался на дорогу, на огромной скорости помчавшись в сторону Честерфилда.

– Что вы на это скажете, Ватсон? – вполголоса произнес Холмс.

– Похоже, они удирают.

– Насколько я смог разглядеть, в двухместном экипаже сидел один человек. И это наверняка был не мистер Джеймс Вайлдер, вон он выходит.

Темноту прорезал прямоугольник желтого света. В его середине показался темный силуэт секретаря. Вытянув голову, он стал всматриваться в ночь: явно кого-то ждал. Потом на дороге послышались шаги, свет на мгновение озарил вторую фигуру, после чего дверь захлопнулась и все снова погрузилось во мрак. Через пять минут в окне второго этажа загорелась лампа.

– Интересных клиентов обслуживает «Бойцовый петух», – заметил Холмс.

– Бар ведь с другой стороны.

– Вот именно. Это, так сказать, частные визиты. Но что понадобилось мистеру Джеймсу Вайлдеру в этой дыре в такое время? И с кем это он там встречается? Пойдем, Ватсон, попробуем посмотреть на них поближе.

Мы спустились на дорогу и подкрались к двери гостиницы. Холмс зажег спичку и поднес ее к заднему колесу велосипеда, который все еще стоял, прислоненный к стене. Когда слабый огонек осветил данлоповскую шину, мой друг удовлетворенно хмыкнул. Освещенное окно было прямо над нашими головами.

– Ватсон, я хочу заглянуть в окно. Думаю, это можно сделать, если вы наклонитесь и упретесь руками в стену.

В следующую секунду он вскарабкался мне на плечи. Однако почти сразу спрыгнул.

– Идем, дружище, – шепнул он. – Мы сегодня и так хорошо потрудились. Здесь нам больше делать нечего. Путь до школы неблизкий, и чем раньше мы вернемся, тем лучше.

Пока мы пробирались через болото, Холмс почти все время молчал. Когда наконец мы вышли к школе, он отправил меня отдыхать, а сам пошел в Мэклтон послать несколько телеграмм. Поздно вечером я слышал, как он успокаивал доктора Хакстейбла, сраженного известием о гибели одного из своих преподавателей. И уж совсем поздно он заглянул в мою комнату и был все так же бодр и полон сил, как и утром, когда мы отправлялись в нашу экспедицию.

– Все в порядке, друг мой, – сказал он. – Обещаю вам, что до завтрашнего вечера эта тайна будет раскрыта.

На следующий день в одиннадцать часов утра мы с Холмсом шли по знаменитой тисовой аллее Холдернесс-холла. Дворецкий встретил нас у великолепного елизаветинского портала{52} и проводил в кабинет его сиятельства, где мы застали мистера Джеймса Вайлдера. Он был спокоен и вежлив, только бегающие глаза и едва заметное подергивание губ выдавали дикий ужас, испытанный им вчерашним вечером.

– Вы к его сиятельству? Прошу простить, но он нездоров. Последние трагические вести очень расстроили его. Вчера днем мы получили телеграмму от доктора Хакстейбла о вашей находке.

– Мне необходимо поговорить с герцогом, мистер Вайлдер.

– Он сейчас у себя в покоях.

– В таком случае мне нужно пройти в его покои.

– Но я полагаю, он в спальне.

– Тогда я поговорю с ним в спальне.

Холодное лицо Холмса и непреклонность в голосе дали понять секретарю, что спорить с ним бесполезно.

– Хорошо, мистер Холмс, я доложу ему, что вы хотите его видеть.

Через полчаса в кабинет вошел его сиятельный хозяин. Герцог был очень бледен, его плечи безвольно поникли, мне показалось, что за одну ночь он состарился на несколько лет. Чинно поприветствовав нас, он занял свое рабочее место, рыжая борода легла перед ним на стол.

– Слушаю вас, мистер Холмс, – вопросительно произнес он.

Однако глаза моего друга были устремлены не на герцога, а на его секретаря, который стоял рядом со своим хозяином.

– Ваше сиятельство, мне кажется, что я мог бы говорить более открыто, если бы мистер Вайлдер не слышал нашего разговора.

Секретарь побледнел и бросил на Холмса испепеляющий взгляд.

– Если ваше сиятельство желает…

– Да-да. Пожалуй, вам лучше уйти. Итак, мистер Холмс, что вы хотели мне сказать?

Мой друг дождался, пока за секретарем закрылась дверь.

– Видите ли, ваше сиятельство, – начал он, – доктор Хакстейбл уверил меня и моего коллегу доктора Ватсона, что за помощь в этом деле обещано вознаграждение. Я бы хотел услышать подтверждение этому из ваших уст.

– Да, это так, мистер Холмс.

– Вознаграждение, если меня правильно информировали, составляет пять тысяч фунтов тому, кто сообщит вам, где находится ваш сын.

– Совершенно верно.

– И еще тысяча тому, кто укажет человека или людей, виновных в его исчезновении.

– Совершенно верно.

– Я полагаю, это относится не только к тем, кто забрал его, но и к тем, кто удерживает его в том месте, где он сейчас находится?

– Да, да, – воскликнул герцог, начиная терять терпение. – Мистер Шерлок Холмс, если вы выполните свою работу, поверьте, награда вас не разочарует.

Мой друг алчно потер худые руки, чем порядком меня удивил, поскольку мне было хорошо известно, как мало его интересовали деньги.

– В таком случае, ваше сиятельство, готовьте чековую книжку, – сказал он. – Я буду вам очень признателен, если вы выпишете мне чек на шесть тысяч. Да, и кроссируйте{53} его, пожалуйста. Счет у меня открыт в банке «Кэпитал энд каунтис», в отделении на Оксфорд-стрит.

Его сиятельство выпрямился и с каменным лицом смерил моего друга холодным взглядом.

– Вы что, шутите, мистер Холмс? По-моему, сейчас не время веселиться.

– Ни в коем случае, ваше сиятельство. Я еще ни разу в жизни не был так серьезен.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что заслужил вознаграждение. Я знаю, где находится ваш сын, и я знаю людей, по крайней мере, некоторых из них, которые его удерживают.

Большой человек хищно повел рыжей бородой.

– Где он? – тихо спросил герцог.

– Ваш сын находится или находился до вчерашнего вечера в гостинице «Бойцовый петух». В двух милях от ворот вашего парка.

Герцог откинулся на спинку стула.

– Кого вы обвиняете?

Ответ Шерлока Холмса заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Он шагнул к герцогу и положил ему руку на плечо.

– Я обвиняю вас, – сухо произнес он. – А теперь, ваше сиятельство, разрешите вам напомнить о чеке.

Никогда не забуду я лица герцога, когда он вскочил и взмахнул руками, как будто перед ним неожиданно разверзлась пропасть. Потом неимоверным усилием воли он заставил себя опуститься на стул и закрыл лицо руками. Так он просидел несколько минут.

– Что вам известно? – спросил он, не отнимая от лица ладоней.

– Вчера вечером я видел вас вместе.

– Кроме вашего друга, об этом кто-нибудь знает?

– Я не рассказывал никому.

Герцог взял дрожащими пальцами перо и раскрыл чековую книжку.

– Я держу свое слово, мистер Холмс. Я выпишу чек, вне зависимости от того, какими бы неприятными для меня ни были ваши сведения. Когда я назначал награду, я еще не знал, как все обернется. Но могу ли я положиться на вас и на вашего друга, мистер Холмс?

– Простите, ваше сиятельство, я вас не понимаю.

– Скажу прямо, мистер Холмс. Если об этом инциденте знаете только вы двое, не нужно посвящать в его подробности кого-то еще. Я полагаю, двенадцать тысяч – это та сумма, которую я должен вам, вы согласны?

Но Холмс с улыбкой покачал головой.

– Боюсь, ваше сиятельство, не все так просто. Не забывайте, что погиб человек.

– Но Джеймс об этом не знал. Он не виноват. Это дело рук того бессердечного негодяя, которого он имел несчастье нанять.

– Ваше сиятельство, я считаю, что, когда человек берется за преступление, моральная ответственность за все последующие преступления, которые могут быть совершены в результате его решения, ложится на него.

– Моральная, мистер Холмс, в этом вы несомненно правы, но не ответственность перед законом. Человека нельзя судить за убийство, которого он не совершал и которое ему так же отвратительно и ненавистно, как и вам. Он признался мне во всем в ту же секунду, когда узнал, что произошло, и, поверьте, его ужас и раскаяние были совершенно искренни. Первым же делом он разорвал отношения с убийцей. О мистер Холмс, вы должны его спасти… Должны! Спасите его! – Герцог был больше не в силах сохранять аристократическое спокойствие, он вскочил и с перекошенным лицом стал ходить по кабинету, размахивая стиснутыми кулаками. Наконец он кое-как успокоился и снова сел за стол. – Я очень благодарен вам за то, что вы, прежде чем обратиться к кому-то другому, сперва пришли ко мне, – упавшим голосом произнес он. – Мы хотя бы сможем решить, как свести к минимуму этот ужасный скандал.

– Совершенно верно, – сказал Холмс. – Я думаю, ваше сиятельство, это будет возможно только при условии, что мы с вами будем совершенно откровенны друг с другом. Я всем сердцем хочу помочь вашему сиятельству, но, чтобы иметь возможность это сделать, мне необходимо знать обстоятельства этого дела до мельчайших подробностей. Насколько я понимаю, слова ваши относятся к мистеру Джеймсу Вайлдеру и убийство совершил не он.

– Не он. Убийца бежал.

Шерлок Холмс слегка улыбнулся.

– Ваше сиятельство, очевидно, не слышали о моих скромных заслугах, иначе вы бы знали, что от Шерлока Холмса не так-то просто уйти. Мистер Рюбен Хейз был по моему указанию арестован вчера в одиннадцать часов вечера в Честерфилде. Сегодня утром, перед тем как выйти из школы, я получил телеграмму от начальника тамошней полиции.

Герцог откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел на моего друга.

– Да вы просто не человек, – с чувством произнес он. – Так, значит, Рюбен Хейз схвачен? Рад это слышать, если этот факт не скажется на судьбе Джеймса.

– Вашего секретаря?

– Нет, сэр, моего сына.

На сей раз изумился Холмс.

– Признаюсь, для меня это полная неожиданность, ваше сиятельство. Я вынужден просить вас объяснить все подробнее.

– Я не стану ничего скрывать от вас. Да, вы правы, только полная откровенность, какой бы мучительной она ни была для меня, может спасти положение, в которое ревность и неосмотрительность Джеймса ввергла нас. Когда я был очень молод, мистер Холмс, я полюбил. Полюбил так, как любят раз в жизни. Я сделал леди предложение, но она отказалась его принять, посчитав, что брак с ней может помешать моей карьере. Если бы она была жива, я бы, разумеется, никогда не женился бы ни на ком другом. Но она умерла, оставив мне ребенка, Джеймса, о котором я стал заботиться в память о ней. Я не мог официально признать его своим сыном, но я дал ему лучшее образование и, когда он достиг совершеннолетия, приблизил его к себе. Он случайно узнал мою тайну, понял, что скандал будет для меня губительным, и с тех пор стал пользоваться своей властью надо мной. В том, что мой брак не сложился, тоже в некоторой степени виноват он. Дело в том, что он с самого начала возненавидел моего маленького сына, законного наследника. Вы можете спросить, почему же я продолжал держать его у себя в доме. Я отвечу: потому что, глядя на него, я видел лицо его матери. Порвать с ним означало предать ее светлую память, а это было для меня невыносимо. Ее привычки, манеры, жесты… Он унаследовал от нее все. Я не мог расстаться с ним. Но постепенно я начал бояться за Артура… то есть лорда Солтайра. Что, если Джеймс захочет как-то навредить ему? И тогда я решил отправить младшего сына, для его же безопасности, в школу доктора Хакстейбла.

Рюбен Хейз был одним из моих арендаторов. Поскольку Джеймс занимается ведением хозяйства в Холле, они, естественно, знали друг друга. Всем было известно, что этот Хейз настоящий мерзавец, но Джеймс каким-то образом сошелся с ним. Я не знаю почему, но его всегда тянуло к дурным компаниям. Задумав похитить лорда Солтайра, он первым делом обратился к нему. Вы помните, что я отправил Артуру письмо накануне его исчезновения? Джеймс вскрыл конверт и вложил в него записку, в которой просил Артура встретиться с ним в лесу недалеко от школы, его называют здесь Редкой рощей. Чтобы выманить мальчика, он в своем послании упомянул княгиню. О том, что произошло в тот вечер, я знаю из признания самого Джеймса. На условленное место он поехал на велосипеде. Встретившись с Артуром, он сказал ему, что к нему приехала мать, она остановилась недалеко в гостинице и очень хочет его увидеть. Поэтому, если он хочет с ней встретиться, то должен в полночь вернуться в лес, где его будет ждать человек с лошадью, который и отвезет мальчика к ней. Бедный Артур попал в ловушку. Он пришел на указанное место, там его уже дожидался этот Хейз, который сам сидел на лошади и держал на поводу пони. Артур сел на пони, и они вместе тронулись в путь. Но, оказывается (Джеймс узнал об этом только вчера), их преследовали. Хейз ударил преследователя по голове палкой, и этот человек от полученной раны умер. Хейз привез Артура в свою гостиницу «Бойцовый петух» и запер его в одной из комнат наверху, поручив заботу о нем своей жене миссис Хейз. Она добрая женщина, но полностью подчиняется своему жестокому мужу.

Вот, мистер Холмс, как обстояли дела, когда я впервые увидел вас два дня назад. О том, что произошло на самом деле, я знал не больше вас. Вы спросите, что подтолкнуло Джеймса на этот поступок? В его ненависти к моему наследнику было что-то безумное, фанатичное. Джеймс считал, что это он должен унаследовать все мои поместья. Его возмущало, что существующие законы не дают ему на это права. В то же время он преследовал и вполне конкретную цель. Видите ли, он был уверен, что в моей власти изменить порядок наследования, и добивался того, чтобы я это сделал. Он намеревался заключить со мной сделку: я снимаю с недвижимости ограничение права отчуждения и переписываю свое завещание на его имя, а он возвращает Артура. Ему было прекрасно известно, что в полицию я обращаться не стану. Я сказал, что Джеймс хотел предложить мне эту сделку, но он этого так и не сделал, потому что события стали развиваться так быстро, что он просто не успел свершить задуманное.

Осуществлению этого злодейского плана помешало ваше вмешательство, мистер Холмс. Вы нашли тело Хайдеггера. Джеймса охватил ужас при этом известии. Вчера вечером мы сидели с ним в этом самом кабинете, когда пришла телеграмма от доктора Хакстейбла. Видите ли, в глубине души я подозревал, что за всем этим мог стоять Джеймс, и когда телеграмма эта произвела на него такое впечатление, я понял, что мои худшие опасения подтвердились. Я тотчас призвал его к ответу, и он во всем откровенно признался. Потом он стал умолять меня дать ему три дня, чтобы его никчемный сообщник мог спасти свою грешную жизнь. И я уступил его мольбам… я всегда шел ему навстречу… и Джеймс сразу же поехал в «Бойцовый петух», чтобы предупредить Хейза и дать ему возможность сбежать. Днем я не мог сам туда поехать, потому что это сразу же вызвало бы подозрения, но, как только стемнело, я бросился туда, чтобы повидать моего дорогого Артура. Он был здоров, но до безумия напуган страшным преступлением, которое совершилось на его глазах. Я готов был в ту же секунду забрать его оттуда, увезти домой, но меня сковывало данное мной обещание. Мне пришлось оставить его там еще на три дня под присмотром миссис Хейз, ведь я понимал, что нельзя сообщить полиции, где он находится, не выдав при этом убийцы, но не представлял, как можно покарать преступника, не подставив под удар моего несчастного Джеймса. Вы просили меня быть откровенным, мистер Холмс, и я выполнил вашу просьбу. Рассказал все без околичностей и недомолвок. В ответ я прошу вас быть так же искренним со мной.

– Это я вам обещаю, – сказал Холмс. – Во-первых, ваше сиятельство, вы должны знать, что в глазах закона вы поставили себя в очень серьезное положение. Вы скрыли преступление и помогли бежать убийце. Я не сомневаюсь, что деньги, которые были потрачены Джеймсом на побег своего сообщника, были взяты из кошелька вашего сиятельства.

Герцог склонил голову в знак согласия.

– Это крайне серьезное дело. Но я считаю, что еще большего осуждения заслуживает ваше отношение к младшему сыну. Вы на три дня оставили его в этом притоне.

– Но мне было клятвенно обещано, что…

– Для таких людей обещания не значат ничего. Теперь нельзя дать гарантию, что его не похитят снова. Потакая старшему сыну, невинного младшего сына вы подвергли страшной опасности, которой можно было избежать. Такое поведение не заслуживает оправдания.

Благородный лорд Холдернесс не привык к подобному обращению, да еще в собственном кабинете. Кровь бросилась ему в лицо, но он сцепил зубы и не проронил ни слова.

– Я помогу вам, но при одном условии. Сейчас вы вызовете слугу и прикажете ему выполнить все мои указания.

Герцог молча нажал на кнопку электрического звонка. Вошел слуга.

– Радостная новость, – сказал Холмс. – Ваш младший господин нашелся. Его сиятельство приказывает немедленно отправить экипаж в гостиницу «Бойцовый петух» и привезти лорда Солтайра домой… Ну, а теперь, – сказал Холмс, когда просиявший слуга кинулся исполнять приказание, – побеспокоившись о будущем, мы можем себе позволить более снисходительно отнестись к прошлому. Я не являюсь официальным представителем властей, поэтому, поскольку правосудие соблюдено, я не вижу причин рассказывать кому-либо о том, что мне известно. Что касается Хейза, его ждет виселица. Он ее заслужил, и я не собираюсь ничего делать, чтобы спасти его. Я не могу предугадать, что он расскажет на суде, но не сомневаюсь, что ваше сиятельство сумеет его убедить в том, что помалкивать в его интересах. Полиция посчитает, что это он похитил мальчика, чтобы потребовать за него выкуп. Если они сами не выяснят истинных обстоятельств происшедшего, я не обязан подталкивать их к пересмотру решения. Однако я хочу предупредить ваше сиятельство, что дальнейшее пребывание мистера Джеймса Вайлдера рядом с вами может привести к новым бедам.

– Я это понимаю, мистер Холмс. Уже решено, что он навсегда покинет этот дом и уедет в Австралию. Там он будет жить самостоятельно, без моего вмешательства.

– В таком случае, ваше сиятельство, поскольку вы сами упомянули, что разлад в вашей семейной жизни был напрямую связан с ним, я позволю себе посоветовать вам объясниться с княгиней и попытаться возобновить отношения, которые были, к несчастью, прерваны.

– Я это уже сделал, мистер Холмс. Сегодня утром я послал княгине письмо.

– В таком случае, – произнес Холмс вставая, – думаю, я и мой друг можем поздравить себя с успехом нашей небольшой экспедиции на север страны. Остался лишь один небольшой вопрос, на который я бы хотел получить ответ. Хейз подковал лошадей подковами, которые имеют форму коровьих копыт. Это мистер Вайлдер подсказал ему такое необычное решение?

Герцог на секунду замер с удивленным выражением на лице. Потом открыл дверь кабинета и повел нас в просторную комнату, обставленную, как музей. Он подошел к витрине в углу и указал на подпись.

«Эти подковы, – было указано на табличке, – были найдены на дне рва, окружающего Холдернесс-холл. Они предназначались для лошадей, но выкованы в форме раздвоенного коровьего копыта, специально для того, чтобы запутывать преследователей. Считается, что они принадлежали баронам Холдернессам, которые владели этими землями в средние века и промышляли грабежом и разбоем».

Холмс откинул стеклянную крышку, послюнил палец и провел по одной из подков. На его коже осталась тонкая полоска свежей грязи.

– Благодарю вас, – сказал он, опуская крышку. – Это вторая поразительная вещь, которую я увидел на севере.

– А какая же первая?

Холмс сложил чек, аккуратно спрятал его в записную книжку и любовно похлопал по обложке.

– Я человек небогатый, – сказал он и засунул книжку поглубже во внутренний карман.

Приключение с Черным Питером

{54}

Для моего друга тысяча восемьсот девяносто пятый год был периодом наивысшего расцвета сил, как физических, так и умственных. Все возрастающая слава обеспечила его огромной практикой, и с моей стороны было бы по меньшей мере бестактно даже намекнуть на имена некоторых из тех многочисленных знатных клиентов, переступивших порог нашей скромной квартиры на Бейкер-стрит. Впрочем, Холмс, как и все великие художники, занимался своим делом исключительно из любви к искусству. За исключением случая с герцогом Холдернессом он редко когда просил за свои поистине неоценимые услуги большое вознаграждение. Он был настолько непрактичен и оторван от земной жизни (а может быть, попросту капризен), что часто отказывал в помощи людям богатым и могущественным, если проблемы, с которыми они к нему обращались, не вызывали у него профессионального интереса, зато мог неделями без отдыха заниматься делом какого-нибудь простого скромного клиента, если оно по драматизму и сложности было ему интересно и давало возможность в полной степени проявить свой талант.

В памятном тысяча восемьсот девяносто пятом году его внимание привлек целый ряд любопытных и совершенно не похожих друг на друга дел, от знаменитого расследования неожиданной смерти кардинала Тоски (за этот случай он взялся по настоятельной просьбе его святейшества Папы Римского) до ареста Вилсона, знаменитого учителя канари{55}, благодаря которому с Ист-Энда было снято клеймо самого опасного района Лондона. За этими двумя громкими делами сразу же последовала трагедия в Вудменс Ли и загадочные события, происшедшие после смерти капитана Питера Кэри. Ни одно описание достижений Шерлока Холмса не было бы полным без рассказа об этом очень необычном деле.

В первую неделю июля мой друг так часто и так подолгу не бывал дома, что я понял: он занят каким-то делом. Тот факт, что в это же время к нам несколько раз заходили подозрительного вида люди и справлялись о некоем капитане Бэзиле, подтолкнул меня к мысли о том, что Холмс работает где-то под вымышленным именем в одном из тех многочисленных образов, за которыми иногда прячет свою истинную грозную личность. В разных районах Лондона у него было как минимум пять мест, где он мог переодеваться и гримироваться. Однако я не имел привычки навязываться с расспросами, а сам он ничего не рассказывал о деле, над которым работал. Впервые я узнал, в каком направлении движется его расследование, при весьма необычных обстоятельствах. Как-то раз перед завтраком Холмс куда-то вышел и, когда я сел за стол, вернулся в шляпе и с огромным гарпуном, который нес, словно зонтик, под мышкой.

– Господи Боже, Холмс! – изумленно воскликнул я. – Вы что же, с этой штукой расхаживали по Лондону?

– Нет, я только съездил к мяснику и сразу вернулся обратно.

– К мяснику?

– И, кстати, у меня разгорелся жуткий аппетит. Утренние упражнения очень полезны для организма, Ватсон. Но я готов держать пари, что вы ни за что не догадаетесь, какими упражнениями я занимался.

– Даже не буду пытаться.

Наливая себе кофе, он довольно засмеялся.

– Если бы вы заглянули в лавку Аллардайса, вы бы увидели свиную тушу, висящую на крюке, вделанном в потолок, и некоего господина в рубашке с закатанными рукавами, который остервенело тыкал в нее вот этим оружием. Этим энергичным господином был я, и сие занятие убедило меня в том, что я без особых усилий могу пронзить свинью насквозь. А вы не хотели бы попробовать?

– Боже упаси! Но зачем вам это понадобилось?

– Да это имеет некоторое отношение к тому, что произошло в Вудменс Ли. А, Хопкинс! Я вчера вечером получил вашу телеграмму и ждал вас. Заходите, сейчас будем завтракать.

Наш посетитель был мужчиной тридцати лет с острым взглядом. На нем был простой твидовый костюм, но, судя по выправке, ему было привычнее носить форму. Я сразу же узнал Стэнли Хопкинса, молодого инспектора Скотленд-Ярда, на которого Холмс возлагал большие надежды и который, в свою очередь, с восхищением и ученическим уважением относился к научным методам знаменитого частного сыщика. Хопкинс был мрачен, он сел за стол, но от завтрака отказался.

– Нет, сэр, спасибо, я уже позавтракал, – устало произнес он. – Я вернулся в Лондон вчера для доклада, так что ночевал дома.

– И о чем же вы доложили?

– О неудаче, сэр. О полной неудаче.

– Что, ничего нового узнать не удалось?

– Совершенно ничего.

– Н-да. Пожалуй, придется мне взяться за это дело.

– Мистер Холмс, я был бы вам так благодарен! Это мое первое крупное дело, а я сижу в огромной луже. Помогите, мистер Холмс, очень вас прошу!

– Ну-ну У меня тут было свободное время, и я просмотрел все материалы по этому делу, включая протокол дознания. Кстати, что вы думаете о кисете, найденном на месте преступления? Он вас не навел ни на какие мысли?

Хопкинс удивился.

– Кисет принадлежал убитому, сэр. Внутри – его инициалы. К тому же он из тюленьей кожи, а убитый был охотником на тюленей.

– Но при нем не было трубки.

– Нет, сэр, трубки мы не нашли. Да он вообще почти не курил. Может быть, он держал табак, чтобы угощать друзей?

– Несомненно. Я упомянул кисет лишь потому, что, если бы я занимался этим делом, я начал бы расследование именно с него. Послушайте, Хопкинс, мой друг доктор Ватсон ничего не знает об этом деле, да и мне не будет лишним еще раз освежить в памяти последовательность событий, поэтому расскажите в общих чертах, что произошло.

Стэнли Хопкинс выудил из кармана сложенный листок бумаги.

– У меня тут года записаны. Убитый, капитан Питер Кэри, родился в сорок пятом, то есть ему было пятьдесят лет. Он считался самым храбрым и везучим охотником на тюленей и китов. В тысяча восемьсот восемьдесят третьем он командовал зверобойным теплоходом «Нарвал»{56}, приписанным к Данди{57}. В течение года он совершил несколько успешных экспедиций и в следующем, восемьдесят четвертом, ушел в отставку. После этого он несколько лет путешествовал, потом недалеко от Форрест-Роу в Суссексе купил небольшой особняк Вудменс Ли и жил там шесть лет. В нем же и умер ровно неделю назад.

Этот бывший капитан отличался некоторыми странностями. Был он человеком угрюмым, необщительным и жил по строгим пуританским правилам. Кроме него в Вудменс Ли жили его жена, двадцатилетняя дочь и две служанки. Но служанки постоянно менялись, потому что жить с ним под одной крышей было нелегко, иногда просто невыносимо. Этот человек время от времени пил. И во время этих запоев превращался в настоящего демона. Доходило до того, что он посреди ночи выгонял из дому жену и дочь и гонялся за ними по парку с хлыстом, пока вся деревня не просыпалась от криков несчастных.

Однажды его судили за избиение старого викария, который как-то попытался образумить его. Короче говоря, мистер Холмс, этот Питер Кэри был настоящим зверем, и я слышал, что так же он себя вел, когда командовал судном. Его прозвали Черный Питер, и не только из-за цвета его огромной бороды и очень смуглой кожи. Своими приступами ярости он наводил ужас на всю округу. Естественно, в деревне его не любили и боялись. Я не встретил никого, кто пожалел бы о его страшной смерти.

Из отчета о дознании вы, мистер Холмс, наверное, знаете о его «каюте», но вашему другу, очевидно, неизвестно, что во дворе в нескольких сотнях ярдов от основного здания он построил себе деревянный домик. Он называл его «каютой» и спал там каждую ночь. Это однокомнатная хижина, шестнадцать на десять футов. Ключ от нее он всегда носил с собой, сам там убирал и никому не позволял в нее заходить. В «каюте» два окна, одно у двери, второе – на противоположной стене, но они все время были занавешены и никогда не открывались. Одно из них выходит на главную дорогу, поэтому, когда ночью в нем загорался свет, соседи это видели и начинали гадать, чем это Черный Питер занимается. Именно это окно и дало нам возможность установить хоть какие-то подробности.

Наверняка вы помните показания каменщика Слэйтера. За два дня до убийства примерно в час ночи он возвращался из Форрест-Роу и остановился отдохнуть у дома Кэри. Он посмотрел на освещенное окно, слегка прикрытое ветками деревьев, и увидел на шторе тень повернутой в профиль головы. Слэйтер клянется, что это был не капитан, которого он хорошо знал. У того человека тоже была борода, но совсем другая, короткая и торчащая вперед. Но надо отметить, что каменщик возвращался из паба, где просидел два часа, да и окно находится в некотором отдалении от дороги. К тому же это было в понедельник, а преступление совершено в среду.

Во вторник Питер Кэри пребывал в ужасном настроении. Он напился и вел себя, как настоящее животное. Стал с диким ревом бродить по комнатам. Женщины в страхе сбежали из дома. Поздно вечером он вернулся в свою «каюту». Около двух часов ночи его дочь, спавшая с открытым окном, услышала со двора ужасный крик. Но, поскольку все давно привыкли к тому, что он во время запоев орет во всю глотку, никто не обратил на это внимания. Утром, проснувшись в семь часов, одна из служанок увидела, что дверь в «каюту» открыта, однако капитан наводил на всех такой страх, что только в полдень кто-то отважился выйти во двор и посмотреть, что случилось. То, что они увидели, заглянув в дверь, заставило их в ужасе броситься в деревню за полицией. Через час на место преступления прибыл я.

Мистер Холмс, вы знаете, нервы у меня крепкие, но клянусь, когда я заглянул в этот маленький домик, у меня волосы встали дыбом. Хижина гудела от мух, пол и стены там были все в крови, как на бойне. Он называл свою хижину «каютой», и внутри она действительно очень напоминала судовую каюту. У окна койка, матросский сундук в углу, карты, таблицы, фотография «Нарвала», целая полка вахтенных журналов; в общем, все как в настоящей каюте капитана. И вот посреди всего этого у стены, запрокинув голову, стоял сам капитан. Лицо его было в агонии перекошено до неузнаваемости, как у грешника, терзаемого муками адовыми, косматая борода торчала вверх. Его широкая грудь была пронзена стальным гарпуном, он-то и не давал упасть телу, потому что пробил его насквозь и вошел глубоко в деревянную стену за спиной. Он висел, как какой-нибудь жук, приколотый булавкой к картонке. Разумеется, он был мертв. Очевидно, тот вопль, который слышали ночью, был его предсмертным криком.

Сэр, я знаю, как работаете вы, поэтому попытался применить ваши методы. Запретив что-либо трогать, я тщательно осмотрел пол хижины и землю перед ней. Но ничьих следов там не было.

– Вы хотите сказать, что вы их не увидели?

– Уверяю вас, сэр, их там не было.

– Мой дорогой Хопкинс, я расследовал немало преступлений, и среди них не было ни одного, совершенного существом, которое умеет летать. Пока преступник передвигается на ногах, он обязательно чего-нибудь коснется, где-то что-то придавит, сдвинет какую-нибудь былинку, и все это можно обнаружить при научном подходе. Невозможно, чтобы в этой залитой кровью комнате не осталось ни единого следа, который мог бы помочь нам. Я правильно понял из отчета, что некоторые предметы привлекли к себе ваше особое внимание?

Молодой инспектор бросил на иронично улыбающегося Холмса быстрый взгляд.

– Я сделал глупость, что не позвал вас сразу же, мистер Холмс. Но этого уже не исправишь. Да, в комнате было несколько предметов, требующих особого внимания. Во-первых, орудие убийства – гарпун с надписью «Пароход “Нарвал”, Данди» на ручке. Он был снят со стены. Там на крючках висело еще два, но одно место пустовало. Это говорит о том, что убийство было совершено в припадке ярости, преступник схватил первое орудие, которое попало ему под руку. То, что это произошло в два часа ночи и Питер Кэри был полностью одет, наводит на мысль, что это была заранее договоренная встреча. Бутылка рома и два грязных стакана на столе подтверждают это.

– Да, – сказал Холмс. – Оба предположения допустимы. В комнате были другие спиртные напитки кроме рома?

– Да, на сундуке стояла подставка для графинов с бренди и виски. Но они не имеют отношения к делу, потому что графины были полные, и, следовательно, из них не наливали.

– И тем не менее определенное значение они имеют, – назидательно произнес Холмс. – Но лучше расскажите о том, что, по-вашему, имеет отношение к делу.

– На столе лежал кисет.

– Где именно на столе?

– Прямо посередине. Обычный кожаный кисет… из грубой ворсистой тюленьей кожи с кожаным ремешком. Внутри на клапане – инициалы «П. К.». В нем было пол-унции крепкого корабельного табака.

– Превосходно! Что еще?

Стэнли Хопкинс достал из кармана записную книжку с грязной и потертой серо-коричневой обложкой и пожелтевшими страницами и протянул ее Холмсу. Мой друг положил ее на стол и стал очень внимательно изучать. Мы с Хопкинсом подошли и встали у него за спиной, заглядывая ему через плечи. На первой странице книжки красовались инициалы «Д. Х. Н.» и стояла дата «1883». Вверху второй страницы были написаны буквы «К. Т. Ж.», потом шло несколько страниц цифр. Другие страницы были озаглавлены «Аргентина», «Коста-Рика» и «Сан-Паулу». После каждого заголовка шло несколько страниц каких-то значков и цифр.

– Что это, по-вашему? – спросил Холмс.

– Похоже на списки биржевых акций. Я подумал, что «Д. Х. Н.» – инициалы брокера, а «К. Т. Ж.» – это его клиент.

– Или Канадская тихоокеанская железная дорога, – сказал Холмс.

Стэнли Хопкинс досадливо сплюнул и хлопнул себя по бедру.

– Черт возьми, какой же я дурак! – воскликнул он. – Ну конечно же, так и есть. Осталось расшифровать «Д. Х. Н». Я уже просмотрел старые биржевые реестры за восемьдесят третий год и не нашел ни одного маклера, имя которого начиналось бы с таких букв. Но я чувствую, что эти записи – главный ключ ко всему делу. Согласитесь, мистер Холмс, эти инициалы могут означать имя человека, который в ту ночь находился в «каюте», другими словами, убийцу. Кроме того, присутствие в деле документа, имеющего отношение к большому количеству ценных бумаг, дает нам возможность предположить и мотив преступления.

Изменившееся лицо Шерлока Холмса указало на то, что это предположение застало его врасплох.

– Должен согласиться с обоими вашими выводами, – сказал он. – Признаюсь, эта записная книжка, о которой в отчете не упоминалось, заставила меня полностью пересмотреть свое отношение к этому делу. У меня уже была готова одна версия, но она не касалась финансов. Вы уже отследили какие-нибудь из упомянутых здесь ценных бумаг?

– Сейчас в разных конторах ведется работа, но я боюсь, что полный список акционеров этих, судя по названиям, южноамериканских предприятий находится в Южной Америке, так что пройдет несколько недель, прежде чем мы сможем отследить их.

Вооружившись лупой, Холмс перешел к осмотру обложки.

– Здесь пятно, – произнес он.

– Да, сэр, это пятно крови. Я ведь поднял книжку с пола.

– Пятно было на верхней или на нижней стороне?

– На той стороне, которая прилегала к полу.

– Следовательно, книжка упала после того, как было совершено убийство.

– Совершенно верно, мистер Холмс. Я тоже об этом подумал. Убийца, скорее всего, потерял ее, когда бежал. Она лежала у двери.

– Надо полагать, ценных бумаг среди вещей убитого не оказалось.

– Да, сэр.

– Вы не подозреваете ограбления?

– Нет, сэр. Там ничего не было тронуто.

– Да, это действительно очень интересное дело! На месте преступления был найден нож, не так ли?

– Кинжал. Он был в ножнах и лежал на полу под ногами убитого. Миссис Кэри узнала в нем кинжал мужа.

На какое-то время Холмс задумался.

– Что ж, – наконец сказал он. – Думаю, мне стоит съездить туда и самому все осмотреть.

Стэнли Хопкинс вскрикнул от радости.

– Спасибо, сэр! У меня словно гора с плеч свалилась.

Холмс погрозил пальцем инспектору.

– Это нужно было сделать неделю назад, – строго произнес он. – Но даже сейчас мой визит может что-то дать. Ватсон, у вас есть время? Я буду вам благодарен, если вы поедете с нами. Хопкинс, вызовите кеб, через пятнадцать минут мы будем готовы отправиться в Форрест-Роу.

Сойдя с поезда на небольшом полустанке, мы пересели в коляску. Дорога шла через реденький лесок, бывший некогда огромным дремучим лесом, который так надолго задержал саксонских завоевателей на берегу залива, тем самым непроходимым Уилдом, в течение шестидесяти лет служившим бастионом Британии{58}. Громадные участки этого лесистого района были расчищены под строительство первых в нашей стране металлургических заводов. Деревья тысячами шли на растопку плавильных печей. Но теперь производство переместилось на север, где земли более щедры на руду, и здесь о былом промышленном размахе напоминали лишь уцелевшие чахлые рощи да огромные заброшенные карьеры. На зеленом склоне холма в прогалине мы увидели длинный невысокий дом, рядом с которым шла дорога, извилистой змейкой пересекающая поля. Ближе к дороге стояла небольшая хижина, с трех сторон окруженная кустами. Одно окно и дверь ее были обращены в нашу сторону. Здесь и произошло убийство.

Сначала мы со Стэнли Хопкинсом прошли в дом, там он представил нас высохшей седой женщине, вдове убитого. Годы, прожитые в постоянных обидах и страдании, оставили на ее лице отпечаток в виде глубоких морщин и затаенного страха в глубине настороженных глаз с покрасневшими веками. Мы также познакомились с ее дочерью, бледной белокурой девушкой, которая, вызывающе глядя на нас, сообщила, как она рада, что ее отец умер, и что она готова благословить руку, которая отправила его на тот свет. Страшную память оставил о себе Черный Питер Кэри. Мы почувствовали настоящее облегчение, когда снова вышли на залитый солнцем двор и пошли к «каюте» по тропинке, протоптанной в траве ногами убитого капитана.

Это была примитивная постройка с деревянными стенами, дранковой крышей и двумя окнами на противоположных стенах. Стэнли Хопкинс достал из кармана ключ, вставил его в замочную скважину и вдруг удивленно замер.

– Его пытались вскрыть, – сказал он, внимательно осматривая дверь у замочной скважины.

В этом сомневаться не приходилось, на выкрашенной двери рядом с отверстием для ключа были отчетливо видны свежие белые царапины. Холмс осмотрел окно.

– Окно тоже пытались открыть, – уверенно произнес он. – Кто бы это ни был, взломщик из него никудышный: внутрь ему проникнуть так и не удалось.

– Все это очень странно, – сказал инспектор. – Могу поклясться, вчера вечером этих следов не было.

– Может быть, это какой-нибудь любопытный зевака из деревни? – предположил я.

– Вряд ли. Мало кто из соседей отважился бы подойти к этому дому, не говоря уже о том, чтобы попытаться влезть в «каюту». А что вы скажете, мистер Холмс?

– Я скажу, что нам крупно повезло.

– Вы думаете, взломщик может вернуться?

– Очень вероятно. Запертая дверь оказалась для него неожиданностью. Он попытался проникнуть внутрь при помощи очень маленького перочинного ножа. Это ему не удалось. Что ему остается делать?

– Вернуться с более подходящим инструментом.

– Я тоже так считаю. Теперь лишь какая-нибудь непростительная оплошность с нашей стороны может помешать нам взять его. Но пока, если позволите, я осмотрю эту «каюту» изнутри.

Следов недавней трагедии здесь уже не было, но мебель стояла в точности как в ночь убийства. Два часа Холмс самым внимательным образом осматривал каждый предмет в этой маленькой хижине, но по его лицу было видно, что результатами он не удовлетворен. За это время он лишь раз оторвался от напряженной работы.

– Вы ничего не брали с полки, Хопкинс?

– Нет, я все оставил на своих местах.

– Что-то отсюда забрали. В углу полки пыли меньше, чем на остальной поверхности. Судя по очертаниям, там могла лежать книга. Или коробка. Пока что определеннее сказать не могу. Давайте теперь прогуляемся в эти прекрасные леса, Ватсон. Послушаем птиц, полюбуемся цветами. Хопкинс, вы пока оставайтесь здесь, мы вернемся через пару часов. Посмотрим, удастся ли нам поближе познакомиться с джентльменом, который наведывался сюда ночью.

В начале двенадцатого мы вернулись, чтобы устроить засаду на неизвестного взломщика. Хопкинс хотел оставить дверь хижины открытой, но Холмс посчитал, что это будет выглядеть подозрительно. Замок, который запирал дверь «каюты», был простейшей конструкции, и, чтобы его открыть, достаточно было ножа с прочным лезвием. Кроме того, Холмс предложил ждать не внутри хижины, а занять позиции снаружи, в кустах у дальнего окна. Оттуда мы сможем наблюдать за ночным гостем, если он зажжет свет, и увидим, зачем он пришел.

Ожидание было мучительно долгим, и все же мы не могли не поддаться волнению сродни тому, что испытывает охотник, спрятавшийся у водопоя, к которому должен прийти томимый жаждой зверь. Какое дикое существо крадется к нам в темноте? Свирепый тигр, готовый в любую секунду пустить в ход клыки и когти, или какой-нибудь жалкий шакал, угрожающий лишь слабым и неосторожным?

Не произнося ни слова, мы затаились среди кустов, вслушиваясь в доносящиеся со стороны дороги звуки. Поначалу шаги запоздавших крестьян, возвращающихся домой, и голоса в деревне оживляли наше дежурство, но один за другим эти звуки смолкли, и на нас опустилась мертвая тишина, нарушаемая лишь звоном колокола далекой церкви, который помогал не утратить счет времени, да тихим шуршанием и шепотом реденького дождя, сеющегося на листья у нас над головами.

Пробило половину третьего, наступил самый темный, предшествующий рассвету час, когда со стороны калитки донесся негромкий, но резкий щелчок. Мы вздрогнули. Кто-то вошел на территорию Вудменс Ли. Снова надолго воцарилась тишина. Когда я уж начал думать, что тревога была ложной, с другой стороны хижины послышались легкие шаги, и в следующее мгновение раздался металлический скрип и бряцанье. Кто-то пытался вскрыть замок! На этот раз он проявил больше сноровки или инструмент у него оказался более подходящим, потому что мы услышали треск и скрип петель. Потом чиркнула спичка, и в тот же миг домик наполнился ровным светом свечи. Наши взоры устремились на окно, закрытое сделавшейся прозрачной занавеской.

Ночной гость оказался хрупким молодым человеком с черными усами, которые подчеркивали его чрезвычайную бледность. Если он и был старше двадцати, то ненамного, и мне еще никогда не приходилось видеть человека, напуганного до такой степени, ибо даже со двора было заметно, что он стучит зубами, руки у него дрожат, а ноги подкашиваются. Одет он был как джентльмен, в норфолкскую куртку и бриджи{59}, на голове – суконное кепи. Он обвел «каюту» округлившимися от страха глазами, потом поставил на краешек стола свечу и исчез из нашего поля зрения в одном из углов. Появился молодой человек с большой книгой – это был один из вахтенных журналов, которые стояли на полке. Он оперся о стол и стал листать томик, пока не нашел нужное место. Потом с недовольным видом раздраженно захлопнул книгу, отнес ее обратно на полку и потушил свет. Но не успел он выйти из хижины, как рука Хопкинса опустилась ему на плечо, и я услышал полный ужаса сдавленный стон парня, осознавшего, что он попался. Инспектор втащил за воротник трясущегося от страха пленного обратно в «каюту» и усадил на сундук. Вновь зажгли свечу.

– Итак, дружок, – обратился Стэнли Хопкинс к молодому человеку, который затравленно разглядывал нас полными ужаса глазами, – рассказывайте, кто вы такой и что вам здесь нужно.

Несколько минут ушло у юноши на то, чтобы справиться с собой.

– Вы, наверное, из полиции? – пробормотал он. – Думаете, я связан со смертью капитана Питера Кэри? Поверьте, я ни в чем не виноват.

– Проверим, – официально произнес Хопкинс. – Во-первых, как вас зовут?

– Джон Хопли Нелиган.

Холмс и Хопкинс быстро переглянулись.

– Что вы здесь делаете?

– Мы можем разговаривать неофициально?

– Разумеется, нет.

– Тогда зачем мне вам что-то рассказывать?

– Затем, что, если вы будете молчать, на суде это будет засчитано не в вашу пользу.

Молодой человек вздрогнул.

– Хорошо, я расскажу, – сдавленным голосом произнес он. – Зачем мне что-то скрывать? Хотя, конечно, мне очень неприятно, что эта старая безобразная история снова всплывет на поверхность. Вы когда-нибудь слышали о Даусоне и Нелигане?

По лицу Хопкинса я понял, что эти имена ему ничего не сказали, но Холмс удивленно поднял брови.

– Вы имеете в виду банкиров из «Вест-кантри-банка»? – уточнил он. – Тех самых, которые обанкротились на миллион и оставили без денег половину семей в Корнуолле? Нелиган сбежал.

– Совершенно верно. Нелиган – мой отец.

Наконец-то хоть что-то начало проясняться, хотя что общего могло быть между пустившимся в бега банкиром и прибитым к стене собственным гарпуном капитаном Питером Кэри, оставалось совершенно непонятно. Все мы с огромным вниманием стали слушать рассказ молодого человека.

– На самом деле вся эта история коснулась только моего отца. Даусон тогда уже ушел в отставку. Мне тогда было всего десять лет, но даже в том возрасте я чувствовал и переживал позор и ужас несчастья, которое свалилось на наши головы. Все считали, что мой отец украл те ценные бумаги и сбежал. Это неправда. Он был уверен, что, если бы у него было время реализовать их, то все вернулось бы на круги своя, кредиторы получили бы обратно свои деньги и все были бы довольны. Он отправился на своей маленькой яхте к Норвегии за день до того, как был выписан ордер на его арест. Я помню ту ночь, когда он прощался с матерью. Отец оставил полную опись всех ценных бумаг, которые забирал с собой, и дал слово, что вернется и смоет пятно со своего имени. Еще он сказал, что никто из тех, кто поверил ему, не пожалеет об этом. И с тех пор мы о нем больше не слышали. Он исчез вместе с яхтой. Мы с матерью считали, что и он, и яхта, и ценные бумаги, которые он взял с собой, пошли на дно моря. Но у нас есть преданный друг, коммерсант, на днях он рассказал нам, что некоторые из тех акций, которые увез отец, вновь появились на лондонском рынке. Можете себе представить, как это известие нас удивило. Я провел несколько месяцев, пытаясь отследить их происхождение, и в конце концов хитростью и упорством сумел выяснить, что продавались они от имени капитана Питера Кэри, владельца вот этой хижины.

Естественно, я навел справки об этом человеке. Я узнал, что он командовал китобойным судном, которое должно было возвращаться из арктических морей как раз в то время, когда отец плыл в Норвегию. В том году осень была ненастная, море постоянно штормило, яхту отца вполне могло отнести на север, где он мог встретиться с судном капитана Питера Кэри. Если это действительно произошло, что случилось с отцом? В любом случае, если бы Питер Кэри помог мне выяснить, как эти ценные бумаги попали на рынок, это послужило бы доказательством того, что отец мой не продал их и не собирался с их помощью обогатиться.

Я приехал в Суссекс, чтобы повидаться с капитаном, но как раз в это время произошло это страшное убийство. В газете в протоколе следствия я прочитал описание его хижины, где он хранил свои старые судовые журналы, и тут меня осенило: если я узнаю, что происходило в августе тысяча восемьсот восемьдесят третьего года на борту «Нарвала», возможно, я сумею разгадать загадку исчезновения отца. Прошлой ночью я попытался добраться до этих журналов, но не смог открыть ни дверь, ни окно. Сегодня я вернулся и на этот раз сумел попасть внутрь, но обнаружил, что именно те страницы, которые меня больше всего интересуют, вырваны. И как только я это выяснил, я угодил в ваши руки.

– Это все? – спросил Хопкинс.

– Да, все, – ответил арестованный, покосившись в сторону.

– Вам больше нечего нам рассказать?

Он заколебался.

– Нет, нечего.

– До вчерашней ночи вы здесь не бывали ни разу?

– Нет.

– Тогда как вы объясните это? – вскричал Хопкинс и выхватил из кармана записную книжку с инициалами нашего пленного на первой странице и пятном крови на обложке.

Несчастный юноша был сражен. Он уткнул лицо в ладони и затрясся всем телом.

– Где вы это нашли? – простонал он. – Я не знал… Я думал, что потерял ее в гостинице.

– Ну, хватит, – сурово оборвал его Хопкинс. – Все, что вы еще хотите сказать, вы скажете на суде. Сейчас вы пойдете со мной в полицейский участок. Мистер Холмс, я очень признателен вам и вашему другу за то, что вы приехали. Впрочем, оказалось, что ваше присутствие не было обязательным, я бы успешно справился с делом и без вас, но тем не менее я все равно вам очень благодарен. В гостинице «Брэмбльтай» вам зарезервированы номера, так что в деревню мы можем пойти все вместе.

– Ну что, Ватсон, какие у вас соображения? – спросил Холмс, когда на следующее утро мы возвращались домой.

– Я вижу, вы не удовлетворены исходом.

– О нет, мой дорогой Ватсон, я полностью удовлетворен. Хотя я не одобряю методов Стэнли Хопкинса и, если честно, я им разочарован. От него я ожидал большего. Первое правило следователя: прежде чем делать окончательные выводы, нужно обязательно рассмотреть все возможные варианты решения задачи.

– Какие же в этом случае есть варианты?

– Например, та версия, которой я придерживался вначале. Возможно, она ни к чему и не приведет, я этого пока не знаю, но, по крайней мере, я проверю ее.

На Бейкер-стрит Холмса ждало несколько писем. Он взял одно из них, вскрыл конверт и радостно засмеялся.

– Превосходно, Ватсон. Моя версия получает развитие. У вас есть телеграфные бланки? Напишите для меня несколько телеграмм, я продиктую: «Самнеру, судовому агенту, Рэтклифф-хайвэй. Вышлите троих завтра на десять утра. Бэзил». Меня там знают под этим именем. И еще одну: «Инспектору Стэнли Хопкинсу, Лорд-стрит, 46, Брикстон. Приезжайте завтра в девять тридцать на завтрак. Важно. Сообщите, если не сможете. Шерлок Холмс». Это чертово дело заняло у меня десять дней, Ватсон. На сегодня я выбрасываю его из головы. Завтра, надеюсь, мы услышим о нем в последний раз.

Ровно в назначенное время инспектор Стэнли Хопкинс перешагнул порог нашей комнаты, и мы втроем сели за чудесный завтрак, который приготовила миссис Хадсон. Молодой следователь был в замечательном настроении, радуясь успешному продвижению расследования.

– Вы действительно уверены, что приняли правильное решение? – поинтересовался Холмс.

– Конечно. Удивительно сложный случай.

– А мне показалось, что еще рано ставить точку.

– Вы меня поражаете, мистер Холмс. Ведь уже все понятно.

– Ваша версия объясняет все факты?

– Несомненно! Я выяснил, что Нелиган прибыл в гостиницу «Брэмбльтай» в тот же день, когда произошло убийство. Приехал он якобы для того, чтобы поиграть в гольф. Номер его был на первом этаже, так что он мог незамеченным выходить из гостиницы, когда ему вздумается. В ту ночь он отправился в Вудменс Ли и застал Питера Кэри в «каюте». Они что-то не поделили, и Нелиган убил капитана гарпуном. Потом, осознав ужас содеянного, он бежал из хижины, обронив по дороге записную книжку, в которой были записи о тех ценных бумагах, о которых он хотел поговорить с Питером Кэри. Вы ведь наверняка заметили, что некоторые из них были отмечены галочками, а некоторые (и таких большинство) – нет. Так вот, отмеченные – это те ценные бумаги, которые всплыли на лондонском рынке, остальные, предположительно, все еще находились у Кэри, и наш юный друг Нелиган, по его же словам, очень хотел заполучить их обратно, чтобы рассчитаться с кредиторами отца. После убийства он какое-то время не решался вернуться в «каюту», но в конце концов ему пришлось заставить себя это сделать, ведь там все еще хранились нужные ему сведения. По-моему, все сходится.

Холмс улыбнулся и покачал головой.

– Во всем этом есть лишь одно слабое место, Хопкинс, но оно делает всю вашу версию совершенно невозможной. Вы когда-нибудь пробовали проткнуть тело гарпуном? Нет? Что ж вы так, дорогой сэр? На такие детали надо обращать внимание. Ватсон вот подтвердит, что я целое утро посвятил этому упражнению. Это очень непросто сделать и требует сильной и умелой руки. Удар, унесший жизнь капитана, был нанесен с такой силой, что гарпун глубоко вошел в стену. Вы полагаете, этот хлипкий юноша способен на такое? Может быть, вы думаете, что это он ночью распивал с Черным Питером ром в его «каюте»? Его ли профиль видели в окне двумя ночами раньше? Нет, Хопкинс, нам нужно искать другого, куда более страшного человека.

Хопкинс слушал эти реприманды{60} со все нарастающим удивлением. Его надежды и амбиции рушились у него на глазах. Но он не собирался сдавать позиции без боя.

– Но вы же не можете отрицать, мистер Холмс, что он был там в ту ночь. Это доказывает его записная книжка. По-моему, этого вполне достаточно, чтобы убедить в его виновности судей, даже если вы найдете в моей версии еще какую-нибудь дыру. К тому же мой подозреваемый уже взят. А ваш? Где этот ваш «страшный человек»?

– Я очень надеюсь, что это его шаги я слышу на лестнице, – безмятежным тоном произнес Холмс. – Ватсон, пожалуй, будет лучше, если вы положите свой револьвер так, чтобы он был под рукой. – Он встал и положил на столик у стены исписанный листок бумаги. – Вот, теперь мы готовы.

Послышались грубые неприятные голоса, после чего открылась дверь и миссис Хадсон сообщила, что пришли трое мужчин, которые спрашивают капитана Бэзила.

– Проводите их сюда по одному, – сказал Холмс.

Первым к нам вошел маленький круглощекий мужчина с седыми бакенбардами. Холмс достал из кармана письмо.

– Имя? – спросил он.

– Джеймс Ланкастер.

– Мне очень жаль, Ланкастер, но все места уже заняты. Вот вам полсоверена за беспокойство. Пройдите пока вот в эту комнату и подождите несколько минут.

Второй мужчина оказался высоким и сухим, как щепка. У него были прилизанные волосы и нездорового, землистого цвета лицо. Звали его Хью Пэттино, и он также получил отказ, полсоверена и указание подождать.

Но третий соискатель обладал весьма колоритной внешностью. Свирепое бульдожье лицо его окаймляла грива из спутанных волос и бороды, самоуверенные черные глаза поблескивали из-под нависших кустистых бровей. Он приветствовал нас на матросский манер и встал, широко расставив ноги. На пальце он покручивал кепку.

– Ваше имя? – спросил Холмс.

– Патрик Кэрнс.

– Гарпунщик?

– Да, сэр. Двадцать шесть рейсов.

– Из Данди, кажется?

– Да, сэр.

– И вы готовы работать на исследовательском судне?

– Да, сэр.

– Сколько хотите получать?

– Восемь фунтов в месяц.

– Сразу приняться за работу готовы?

– Как только получу форму, я ваш.

– Бумаги у вас с собой?

– Да, сэр. – Он достал из кармана ворох грязных помятых бумажек. Холмс просмотрел их и вернул хозяину.

– Вы мне подходите, – сказал он. – Вон на том столике – договор. Подпишите и считайте, что вы приняты.

Моряк вразвалку пошел через комнату и взял перо.

– Где тут подписать? – спросил он, склонившись над столиком.

Холмс подошел к нему и вдруг как бы обхватил его руками.

– Так будет лучше, – сказал он.

Раздался металлический щелчок. В следующую секунду гарпунщик взревел, как дикий бык, бросился на Холмса, и они вдвоем полетели на пол. Этот человек обладал такой неимоверной силой, что даже в наручниках, которые Холмс так искусно защелкнул на его запястьях, он бы скоро одолел моего друга, если бы мы с Хопкинсом не бросились ему на помощь. Только когда я приставил холодный ствол револьвера к его виску, он наконец осознал, что сопротивляться бесполезно. Мы крепко связали его ноги и только после этого смогли отдышаться.

– Я должен перед вами извиниться, Хопкинс, – сказал Шерлок Холмс. – Боюсь, что яичница уже остыла. Но, мне кажется, вы все же с удовольствием доедите завтрак. Мысль о том, как вы блестяще завершили это дело, вернет вам аппетит.

Стэнли Хопкинс от удивления словно онемел.

– Не знаю, что и сказать, сэр, – наконец произнес он, густо краснея. – Похоже, я с самого начала выставил себя круглым дураком. Но теперь уж я надолго запомню, что я всего лишь ученик, настоящий мастер – вы. Хотя даже сейчас, видя результат, я не понимаю, как вы его достигли.

– Ничего, – добродушно произнес Холмс. – Все мы на ошибках учимся. Этот урок даст вам понять, что нельзя концентрировать внимание на чем-то одном, всегда нужно искать другие решения задачи. Вы так увлеклись юным Нелиганом, что на Патрика Кэрнса, истинного убийцу, вам просто не хватило времени.

Этот поучительный разговор прервал хриплый голос моряка.

– Послушайте-ка, мистер, – сказал он, – то, что вы со мной так обошлись, это ладно, но я бы хотел, чтобы вы называли вещи своими именами. Вы тут только что сказали, что я убийца. Так вот, мне пришлось прикончить его. В этом вся разница. Вы можете мне не верить или думать, что я вам зубы заговариваю…

– Отчего же, – сказал Холмс, – мы выслушаем все, что вы хотите сказать.

– Да тут особо и рассказывать нечего, но Господь свидетель: все, что я скажу, – истинная правда. Я хорошо знал Черного Питера, поэтому и проткнул его гарпуном, когда он достал нож. Если бы не я его, так он бы меня порешил. Так все и произошло. Вы можете назвать это убийством, но, как по мне, так лучше умереть на виселице, чем с ножом Черного Питера в сердце.

– Как вы там оказались?

– Я расскажу все с самого начала. Только сперва поднимите меня и посадите, чтобы я мог нормально говорить… В восемьдесят третьем это случилось, в августе. Питер Кэри был капитаном «Нарвала», а я служил у него вторым гарпунщиком. Возвращаясь домой, мы еле выбрались из льдов. Нам пришлось плыть, преодолевая встречный ветер, к тому же все время штормило. И тут мы повстречали в море небольшую яхту, которую унесло на север. На ней был всего один человек, и тот не моряк. Он сказал, что остальные решили, будто яхта потонет, и дали деру на шлюпке к норвежскому берегу. Я думаю, все они пошли на дно. В общем, взяли мы его на борт, и наш шкипер о чем-то долго разговаривал с ним в каюте. Весь багаж, который он взял с собой со шлюпки, составляла одна жестяная коробка. При мне имя этого человека не упоминалось ни разу, а через день он пропал, словно его никогда и не было на «Нарвале». Все решили, что он или сам бросился за борт, или его смыло волной, – погода тогда была ужасная. И только один человек знал, что на самом деле произошло с ним, этот человек – я, потому что я собственными глазами видел, когда стоял на ночной вахте, как наш шкипер вытащил на палубу его тело и выбросил в море. Случилось это за два дня до того, как мы увидели шетлендские{61} маяки.

Я тогда ничего никому не сказал и решил посмотреть, что будет дальше. Когда мы вернулись в Шотландию, замять все было проще простого, да и вопросов никто не задавал. Подумаешь, какой-то неизвестный случайно погиб на море, кому какое дело? Скоро после этого Питер Кэри оставил море, и лишь через много лет я его нашел. Я подумал, что он сделал то, что сделал, из-за той жестяной коробки, и теперь, наверное, был достаточно богат, чтобы заплатить мне за то, чтобы я держал язык за зубами.

Где он прячется, рассказал мне один знакомый морячок, который как-то встретил его в Лондоне. Когда я наведался к нему в первый раз, все прошло гладко. Он согласился заплатить мне столько, что я навсегда мог забыть о море. Окончательно мы должны были договориться с ним через два дня. Когда я, как и было условлено, пришел к нему ночью, он был уже сильно пьян, да еще и в ужасном настроении. Мы сели за стол, пропустили по маленькой, начали вспоминать былые времена, но, чем больше он пил, тем меньше мне нравилось выражение его лица. Я заприметил гарпун на стене и решил, что, в случае чего, успею пустить его в дело. В конце концов так и случилось, он вскочил, захлебываясь слюной, с проклятиями выхватил свой здоровенный нож и ринулся на меня. Да только не успел он его из ножен достать, как я проткнул его гарпуном. Дьявол! Вы бы слышали, как он заорал… А рожа его мне до сих пор по ночам спать не дает! Все там кругом в его крови было. Ну, я постоял немного (все вроде как было тихо) и, когда пришел в себя, осмотрелся по сторонам. На одной из полок я заметил ту самую жестяную коробку. Все равно ведь я имею на нее такие же права, как Питер Кэри, так что я взял ее и ушел. Правда, дурень, оставил на столе свой кисет.

А теперь я расскажу самое удивительное во всей этой истории. Как только я вышел из хижины, я услышал чьи-то шаги и спрятался в кустах. Какой-то человек подкрался к двери, заглянул внутрь, заорал, будто призрак увидел, и пустился со всех ног наутек. Кто это был, чего он хотел, понятия не имею. После этого я прошел десять миль до Танбридж-Уэллса, сел на поезд, доехал до Лондона и лег на дно.

Когда я открыл эту чертову коробку, денег в ней не оказалось, одни бумажки, идти продавать которые я не рискнул. В общем, я остался без шиллинга в кармане и без надежды на деньги Черного Питера. Оставалось только опять наняться на какое-нибудь судно. А тут как раз попалось мне это объявление, что требуется гарпунщик на хорошее жалование. Я сходил к судовым агентам, и они направили меня сюда. Это все, что я знаю, но еще раз повторю, полиция должна сказать мне спасибо за то, что я отправил на тот свет Черного Питера, потому что теперь им не придется тратиться на веревку.

– Что ж, очень четкое и внятное изложение, – сказал Холмс, поднимаясь и раскуривая трубку. – Мне кажется, Хопкинс, вам нужно побыстрее отправить своего задержанного в более надежное место. Эта комната не очень подходит для содержания заключенных, к тому же мистер Патрик Кэрнс занимает слишком большую часть нашего ковра.

– Мистер Холмс, – в волнении сказал Хопкинс, – я не знаю, как выразить вам свою благодарность. Но даже сейчас я не понимаю, как же вам удалось раскрыть это дело.

– Просто мне повезло с самого начала напасть на верный след. Вполне вероятно, что, если бы я знал о существовании этой записной книжки, мои мысли могли бы уйти в сторону, как это произошло с вами. Однако все, что мне было известно об этом деле, указывало на одно направление. Удивительная сила, владение гарпуном, ром, кисет из тюленьей кожи с крепким табаком – все это выдавало моряка, более того, китобоя. Я не сомневался, что инициалы «П. К.» на кисете – случайное совпадение и они не относятся к самому Питеру Кэри, который редко курил, да и трубки в его хижине не нашли. Помните, я спросил, были ли в «каюте» виски и бренди? Вы ответили, что были. Скажите, много найдется людей, не связанных с морем, кто стал бы пить ром, если в доме есть другие спиртные напитки? Да, я был уверен, что нужно искать моряка.

– А как же вы его нашли?

– Дорогой сэр, это было очень просто. Если разыскиваемый был моряком, то это должен был быть кто-то из команды «Нарвала». Насколько мне удалось выяснить, на других кораблях Кэри не плавал. Три дня ушло на переписку с Данди, но в результате я узнал имена всех, кто работал на «Нарвале» в 1883 году. Увидев, что среди гарпунщиков числился Патрик Кэрнс, я понял, что мои розыски подходят к концу. Я предположил, что он сейчас находится в Лондоне и захочет на время покинуть страну. Поэтому я провел несколько дней в Ист-энде, под именем капитана Бэзила распустил слухи о готовящейся арктической экспедиции, предложил хорошие условия гарпунщикам, и вот результат!

– Потрясающе! – искренне восхитился Хопкинс. – Просто потрясающе!

– Вам нужно позаботиться о том, чтобы выпустили юного Нелигана, – сказал Холмс. – К тому же, я думаю, стоит перед ним извиниться. Жестяную коробку ему, разумеется, нужно будет вернуть, но ценные бумаги, которые успел продать Питер Кэри, увы, потеряны навсегда. Я слышу, подъехал кеб, Хопкинс, можете уводить своего пленника. Если я буду нужен на суде – мы с Ватсоном уехали в Норвегию… Подробности я вам сообщу позже.

Чарльз Огастес Милвертон

{62}

История, о которой я хочу рассказать, случилась несколько лет назад, и все же я почувствовал неуверенность, когда решил включить ее в этот сборник. Долгое время не было и речи о том, чтобы, пусть даже с купюрами и недомолвками, обнародовать эти факты; но теперь главные действующие лица этой трагедии недостижимы для суда людского, и с определенными оговорками дело это может быть подано так, чтобы ничьи интересы не были затронуты. Ничего подобного ни до, ни после того не случалось ни с мистером Шерлоком Холмсом, ни со мной, и я надеюсь, что читатель простит меня за то, что я скрою год, когда это произошло, и все другие подробности, которые могут соотнести мой рассказ с реаль ными событиями.

Однажды морозным зимним вечером около шести часов мы с Холмсом вернулись после одной из наших вылазок в город. Когда Холмс зажег лампу, ее свет упал на визитную карточку на столе. Едва взглянув на нее, он с возгласом отвращения швырнул ее на пол. Я поднял карточку и прочитал:

Чарльз Огастес Милвертон

Эпплдор-тауэрс, Хемстед

Агент

– Кто это? – поинтересовался я.

– Самый отвратительный человек в Лондоне, – сказал Холмс, сел в кресло перед камином и протянул к огню ноги. – На обороте что-нибудь написано?

Я перевернул карточку.

– «Зайду в 6.30. Ч. О. М.», – прочитал я.

– Хм. Он вот-вот придет. Ватсон, вы никогда не ощущали отвращения или гадливости, когда в зоопарке смотрели на змей, этих скользких, мерзких, ядовитых тварей с холодными глазами и страшными плоскими головами? Милвертон производит на меня такое же впечатление. В своей жизни я имел дело с пятью десятками убийц, но даже самые жестокие из них не вызывали у меня такой гадливости, как этот человек. И все же мне приходится иметь с ним дело… Более того, он будет здесь по моему приглашению.

– Но кто он?

– Это король шантажа. Страшная участь ожидает тех людей, и особенно женщин, чьи тайны и репутация окажутся в руках Милвертона. С улыбкой на лице, но с каменным сердцем он будет сжимать и сжимать свою жертву, пока не выжмет из нее все до последнего пенса. Этот человек по-своему гениален, он мог бы стать выдающейся личностью, если бы занялся каким-нибудь другим делом. Суть его метода очень проста: он пускает слух, что готов хорошо заплатить за письма, которые могут скомпрометировать богатых или известных людей, и получает их (и не только от ненадежных слуг или горничных, обиженных хозяйками, но и от подлецов более благородного происхождения, которые добиваются расположения доверчивых женщин). Подбираясь к своей жертве, он не скупится. Мне известно, что однажды он заплатил лакею семьсот фунтов за записку в две строчки, в результате чего была разрушена благородная семья. Милвертон не гнушается ничем, и в этом огромном городе сотни людей бледнеют при одном упоминании его имени. Никто не знает, на кого направится его ядовитое жало в следующий раз, потому что он достаточно богат и хитер, чтобы не допускать ошибок и просчетов. Он может годами держать карту для того, чтобы сыграть ею именно тогда, когда ставки наиболее высоки. Я уже говорил, что считаю его самым отвратительным человеком в Лондоне. А теперь ответьте мне, кто заслуживает большего порицания: негодяй, который в порыве гнева или ревности забивает насмерть свою жену, либо этот человек, который методично, смакуя, истязает души и сводит с ума своих несчастных жертв для того, чтобы пополнить и без того тугие денежные мешки?

Мне редко приходилось слышать, чтобы Холмс говорил с таким чувством.

– Но ведь есть закон, наверняка с ним можно как-то совладать, – сказал я.

– Формально – конечно же, но в реальности – нет. Что проку какой-нибудь женщине, например, засадить его на пару месяцев в тюрьму, если сразу после этого ее жизнь будет разрушена? Его жертвы не решаются противодействовать. Если бы он вдруг решил шантажировать действительно ни в чем не повинного человека, вот тогда мы бы могли его взять, но он дьявольски хитер и никогда не совершит такой ошибки. Нет, с ним надо бороться другими методами.

– А зачем вы его пригласили?

– Ко мне за помощью обратилась одна очень известная особа. Это леди Ева Брэквэл, самая красивая из девушек, начавших выезжать в свет в прошлом сезоне. Через несколько дней должна состояться ее свадьба с графом Доверкортом. В руки этому мерзавцу попали несколько неосторожных – всего лишь неосторожных, Ватсон, ничего больше – писем, которые были написаны одному бедному молодому сквайру, жившему недалеко в деревне, но и их достаточно, чтобы помешать браку. Милвертон угрожает передать их графу, если ему не будет выплачена большая сумма денег. Меня попросили встретиться с ним и… попытаться договориться.

В эту секунду на улице под нашими окнами раздался цокот копыт, грохот колес, и, выглянув в окно, я увидел роскошный экипаж, запряженный парой превосходных гнедых лошадей, гладкие бока которых блестели в ярком свете сверкающих, как два маленьких солнца, фонарей. Лакей открыл дверцу, и из кареты вышел невысокий полный господин в каракулевом пальто. Через минуту он был у нас.

Чарльз Огастес Милвертон оказался пятидесятилетним мужчиной с высоким лбом мыслителя и круглым полным лицом с наклеенной улыбкой. Он был чисто выбрит, за очками в широкой золотой оправе ярко блестели настороженные глаза. Он мог бы сойти за эдакого благодушного мистера Пиквика{63}, если бы не эта неестественная улыбка и недобрый блеск беспокойных внимательных глаз. Протягивая маленькую пухлую руку, он направился к Холмсу, мягким голосом вежливо извиняясь за то, что не дождался нас во время своего первого визита. Но Холмс руки его не заметил, лишь смерил гостя презрительным взглядом. Улыбка Милвертона сделалась еще шире, он пожал плечами, снял пальто, неторопливо перекинул его через спинку стула и сел.

– Что это за джентльмен? – кивнул он в мою сторону. – Может быть, ему лучше пока выйти?

– Доктор Ватсон – мой друг и коллега.

– Очень хорошо, мистер Холмс. Я ведь о вашем клиенте пекусь. Вопрос настолько деликатен…

– Доктор Ватсон все знает.

– Тогда можно приступить к делу. Вы сказали, что представляете интересы леди Евы. Она уполномочила вас принять мои условия?

– Какие условия вы предлагаете?

– Семь тысяч фунтов.

– Если она откажется?

– Дорогой сэр, поверьте, мне очень тяжело об этом говорить, но, если я не получу деньги четырнадцатого числа, восемнадцатого свадьба не состоится, – сказал он, самодовольно улыбаясь.

– Мне кажется, – подумав, ответил Холмс, – что вы слишком уверены в себе. Я, разумеется, знаком с содержанием этих писем. Моя клиентка, несомненно, прислушается к моему совету, а я посоветую ей рассказать обо всем будущему мужу и довериться его благородству.

Милвертон рассмеялся.

– О, вы не знаете, что за человек этот граф, – сказал он.

По тени, мелькнувшей на лице Холмса, я понял, что он знает.

– В этих письмах нет ничего серьезного.

– Э, нет, они весьма, весьма смелые, – возразил Милвертон. – У юной леди настоящий талант. Но я могу вас уверить, что граф Доверкорт этого не оценит. Впрочем, раз вы со мной не согласны, не будем тратить время. Разговор у нас деловой. Если вы считаете, что ваша клиентка заинтересована в том, чтобы эти письма попали в руки графа, конечно, было бы глупо платить такую большую сумму за то, чтобы вернуть их. – Он встал и взял пальто.

По лицу Холмса было видно, что он едва сдерживается.

– Подождите, – сухо произнес он. – Вы слишком спешите. Мы, разумеется, сделаем все, чтобы избежать скандала.

Милвертон снова сел.

– Я был уверен, что вы проявите благоразумие, – улыбнулся он.

– Но леди Ева не так богата, – продолжил Холмс. – Сумма, которую вы запрашиваете, для нее слишком велика. Уверяю вас, больше двух тысяч она не сможет найти. Поэтому я прошу вас смягчить условия и вернуть письма в обмен на названную мной сумму. Поверьте, большего вам не предложит никто.

Милвертон расплылся в улыбке и веселым голосом сказал:

– Да, мне известно, какими средствами располагает леди. Но согласитесь, что свадьба – прекрасный повод для ее родственников и друзей сделать ей что-то приятное. Им не придется ломать голову над подарком. Поверьте, эта небольшая связка писем обрадует невесту куда больше, чем все канделябры и столовые сервизы Лондона.

– Это невозможно, – сказал Холмс.

– О, как жаль! – воскликнул Милвертон, доставая из кармана пухлую записную книжку. – Боюсь, что со стороны леди будет весьма опрометчиво не последовать моему совету. Взгляните! – Он вынул небольшой листок из конверта с гербом. – Это принадлежит… Нет-нет, с моей стороны будет нечестно называть какие-либо имена до завтрашнего утра. Правда, к тому времени оно уже попадет в руки графа. И все потому, что она не может собрать ту мизерную сумму, которую я прошу, хотя для этого достаточно было бы заменить настоящие бриллианты на фальшивые. Мне очень жаль. Вы помните неожиданный разрыв между мисс Майлс и полковником Доркингом? За каких-нибудь два дня до свадьбы в «Морнинг пост» появилось сообщение о том, что помолвка расторгнута. А все почему? Невероятно, но дело могла уладить смехотворная сумма в тысячу двести фунтов. Скажите, разве не жаль? А теперь я вижу, что вы, здравомыслящий человек, начинаете со мной торговаться, когда на кону стоит доброе имя и будущее вашей клиентки. Вы меня удивляете, мистер Холмс.

– Я не пытаюсь вас обмануть, – возразил Холмс. – Таких денег моя клиентка не найдет. Вам выгоднее получить от нее ту немалую сумму, которую я назвал, чем погубить будущее этой женщины, что не принесет вам ничего.

– Вот здесь вы ошибаетесь, мистер Холмс. Если письма попадут в руки графу, это принесет мне не прямую, но очень большую выгоду. Сейчас у меня на руках с десяток подобных дел. Если эти люди узнают, как сурово я наказал леди Еву, они все станут намного сговорчивее. Вы меня понимаете?

Холмс вдруг вскочил.

– Ватсон, встаньте у него за спиной! Не дайте ему уйти! А теперь, сэр, мы посмотрим, что еще хранится в вашей записной книжке.

Милвертон юрко, как крыса, метнулся в сторону и прислонился спиной к стене.

– Мистер Холмс, мистер Холмс, – досадливо произнес он, отворачивая борт сюртука и показывая нам торчащую из внутреннего кармана рукоятку большого револьвера, – от вас я ожидал чего-то более оригинального. Далеко не первый раз я сталкиваюсь с таким обращением, и что толку? Уж поверьте, я хорошо вооружился и готов защищаться, потому что знаю: закон будет на моей стороне. К тому же вы совершенно напрасно надеетесь, что я ношу с собой все письма. Не такой я дурак! А теперь, джентльмены, если позволите… У меня на сегодняшний вечер запланированы еще две или три встречи, а до Хемстеда{64} путь неблизкий.

Он отошел от стены, взял пальто и, сунув руку за борт пиджака, направился к двери. Я схватил стул, но Холмс покачал головой, и мне пришлось опустить его. На прощанье поклонившись, Милвертон улыбнулся, подмигнул и вышел из комнаты. Через несколько мгновений хлопнула дверца, и мы услышали грохот отъезжающего экипажа.

Холмс, засунув руки глубоко в карманы брюк и низко опустив голову, с угрюмым видом сидел перед камином. Неподвижный взгляд его был устремлен на горящие угли. Полчаса продлилось его мрачное раздумье. Потом с видом человека, принявшего окончательное решение, он вскочил и скрылся в своей спальне. А уже через несколько минут я смотрел на нагловатого вида развязного молодого рабочего с козлиной бородкой, который раскуривал от лампы глиняную трубку, собираясь идти на улицу.

– Не знаю, когда вернусь, Ватсон, – произнес он и скрылся в ночи.

Я понял, что Чарльзу Огастесу Милвертону объявлена война, но тогда я не мог и предположить, к чему приведет это противостояние.

Несколько дней Холмс не выходил из этого образа, он мог возвращаться домой или уходить в любой час дня и ночи, но кроме того, что он все время проводит в Хемстеде и все идет по плану, мне ничего из него не удавалось выудить. Наконец, в один из беспокойных ненастных вечеров, когда завывающий ветер бился в дребезжащие оконные стекла, он вернулся, приняв свой обычный облик, с довольным видом уселся у огня и весело, но как всегда негромко рассмеялся.

– Ватсон, вы когда-нибудь замечали за мной желание обзавестись семьей?

– Прямо скажем, нет.

– Тогда вам будет интересно узнать, что я обручен.

– О дружище! Примите мои искренние позд…

– С горничной Милвертона.

– Господи боже, Холмс!

– Мне были нужны сведения, Ватсон.

– По-моему, вы зашли слишком далеко.

– Это было необходимо. Я паяльщик. Зарабатываю неплохо, зовут меня Эскот. Каждый вечер мы встречаемся с ней, разговариваем. О, эти разговоры!.. Но, как бы то ни было, я добился, чего хотел. Дом Милвертона я теперь знаю как свои пять пальцев.

– А о девушке вы подумали, Холмс?

Он пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, дорогой Ватсон. Когда на кону такие ставки, все средства хороши. Впрочем, у меня, к счастью, есть ненавистный соперник, который сразу же займет мое место, как только я отойду в сторону. Какая чудесная ночь!

– Вам нравится такая погода?

– Она подходит для моих целей. Ватсон, я собираюсь обокрасть Милвертона.

От этих слов, произнесенных ровным уверенным голосом, у меня перехватило дыхание и по коже прошел холодок. Как вспышка молнии во время ночной грозы на миг срывает с земли покров темноты, выставляя напоказ каждую мелочь, так и мне разом представилось, к каким ужасным последствиям может привести подобное безрассудство: следствие, арест, позорный конец блестящей карьеры, бесчестие, мой друг во власти гнусного Милвертона.

– Холмс! Одумайтесь! – вскричал я.

– Дорогой друг, я уже все обдумал и взвесил. Я никогда не действую с опрометчивой поспешностью, и если бы у меня был выбор, я бы ни за что не прибегнул к таким решительным и по-настоящему опасным действиям. Давайте взглянем на дело спокойно и рассудительно. Я думаю, вы согласитесь, что такой поступок морально оправдан, хотя и выходит за рамки закона. Проникнуть в его дом не более незаконно, чем силой отобрать у него записную книжку… а в этом вы были готовы содействовать мне.

Я обдумал его слова.

– Да, с точки зрения морали такой поступок был бы оправдан, если вы не собираетесь брать ничего, кроме документов, которые могут быть использованы в преступных целях.

– Так и есть. И поскольку морально мои действия оправданы, заботиться я должен только о собственной безопасности. Ну, а разве могут остановить джентльмена подобные мелочи, когда речь идет о чести леди, которая нуждается в его помощи?

– Но представьте, в какое положение вы попадете.

– Приходится рисковать, однако другого способа вернуть эти письма нет. У несчастной девушки таких денег нет, и довериться ей некому. Завтра истекает срок, назначенный Милвертоном, и если мы сегодня ночью не добудем письма, он погубит ее. У меня есть два выхода: либо бросить свою клиентку на произвол судьбы, либо разыграть эту последнюю карту. Скажу честно, Ватсон, для меня это своего рода дуэль с Милвертоном. Как вы сами видели, во время первого обмена ударами перевес был на его стороне, но самоуважение и доброе имя заставляют меня довести схватку до конца.

– Ну что ж, хоть мне эта затея и не нравится, похоже, другого выхода действительно нет, – сдался я. – Когда выходим?

– Вы останетесь дома.

– Тогда и вы никуда не пойдете, – заявил я. – Даю вам слово чести, которое для меня свято, что, если вы не позволите мне разделить с вами опасность, как только вы уйдете, я беру кеб, еду прямиком в полицейский участок и рассказываю там о вашем плане.

– Но вы ничем не поможете мне.

– Почему вы так решили? Вы не знаете, что там может случиться. Я своего решения не изменю. Не только у вас есть самоуважение и доброе имя.

Сначала Холмс выражал неудовольствие, но постепенно лицо его прояснилось. Он хлопнул меня по плечу.

– Хорошо, Ватсон, пусть будет так. Мы несколько лет делили с вами одну квартиру, так что будет справедливо, если разделим и камеру. Знаете, я могу вам признаться, мне всегда казалось, что из меня вышел бы неплохой преступник. Сегодня ночью у меня будет изумительная возможность проверить это. Вот, взгляните! – Он достал из ящика стола небольшой кожаный несессер{65}, открыл и показал мне набор блестящих железных инструментов. – Это первоклассный воровской набор, лучшее, что можно найти на сегодняшний день. Никелированная фомка, алмазный стеклорез, отмычки и вся остальная мелочь, которая требуется на современном уровне развития цивилизации. Вот потайной фонарик{66}. Как видите, все в полном порядке. У вас есть бесшумная обувь?

– Теннисные туфли на резиновой подошве.

– Прекрасно. А маска?

– Можно вырезать пару масок из черного шелка.

– Ватсон, вы просто прирожденный взломщик! Хорошо, значит, маски делаете вы. Перед выходом съедим холодный ужин. Сейчас половина десятого. В одиннадцать поедем на Черч-роу Оттуда до Эпплдор Тауэрс пятнадцать минут ходу, так что на месте мы будем к полуночи. Милвертон спит крепко и всегда ложится в одно и то же время, в десять тридцать. Если все пройдет гладко, в два часа мы уже вернемся домой с письмами леди Евы в кармане.

Мы с Холмсом надели фраки, чтобы походить на людей, возвращающихся из театра. На Оксфорд-стрит взяли кеб и доехали до Хемстед-хита. Там отпустили кеб, подняли воротники пальто, потому что дул пронизывающий ветер и было ужасно холодно, и пошли вдоль огромной пустоши.

– Это очень непростое дело, – пояснял по дороге Холмс. – Милвертон хранит документы в сейфе у себя в кабинете, который одновременно является как бы прихожей его спальни. Но, с другой стороны, как и все невысокие, полные, довольные жизнью мужчины, он спит как убитый. Агата (это моя невеста) говорит, что слуги в доме шутят, что, когда хозяин спит, можно хоть из пушки палить, он все равно не проснется. У него есть преданный секретарь, который в течение дня никогда не выходит из кабинета, поэтому мы идем туда ночью. К тому же дом охраняет злющая собака, которая свободно бегает по саду. Последних два раза мы с Агатой встречались поздно, и ей пришлось запирать это животное, чтобы я мог спокойно уйти. Вот этот дом, большой, за забором. Войдем через ворота… Здесь направо через кусты. Теперь, пожалуй, можно надеть маски. Видите, свет нигде не горит. Все идет как нельзя лучше.

Нацепив маски, мы, как два заправских бандита, прокрались к безмолвному мрачному дому. Вдоль одной из стен шла веранда с черепичной крышей, несколькими окнами и двумя дверьми.

– Там его спальня, – прошептал Холмс. – А вот эта дверь ведет прямо в кабинет. Нам бы она подошла лучше всего, но ее закрывают на ключ и на задвижку, поэтому мы наделаем много шума, если попытаемся ее открыть. Идемте туда, там оранжерея, она ведет в гостиную.

Дверь в оранжерею тоже была закрыта, но Холмс вырезал в стекле кружочек, просунул в отверстие руку и открыл замок изнутри. В следующую секунду он бесшумно закрыл за нами дверь, и в глазах закона мы превратились в преступников. От густого теплого оранжерейного воздуха и насыщенного удушливого запаха экзотических растений у нас перехватило дыхание. В полной темноте Холмс нащупал мою руку и потянул за собой через ряды зарослей, ветки которых касались наших лиц. Надо сказать, что Холмс прекрасно видел в темноте. Чтобы выработать в себе это умение, он потратил много сил и времени. Все еще держа меня одной рукой, он открыл какую-то дверь, и я смутно понял, что мы вошли в большое помещение, в котором совсем недавно курили сигары. Холмс ловко прошел через комнату, лавируя между мебелью, отворил еще одну дверь и закрыл ее за нами. Подняв руку, я нащупал одежду, висящую на стене, и понял, что мы находимся в коридоре. Мы направились в его дальний конец, там Холмс очень осторожно открыл дверь с правой стороны. Как только он это сделал, из-за двери что-то бросилось нам под ноги. Признаться, в эту секунду сердце чуть не выскочило у меня из груди, но, поняв, что это всего лишь кошка, я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. В этой комнате горел камин и тоже сильно пахло табачным дымом. Холмс на цыпочках вошел, дождался, пока войду я, и бесшумно прикрыл дверь. Это и был кабинет Милвертона. Портьера на дальней стене прикрывала вход в его спальню.

Огонь горел достаточно сильно, чтобы освещать комнату. У двери я заметил выключатель электрического освещения, но в дополнительном свете надобности не было, даже если бы его можно было безопасно включить. Сбоку от камина висела тяжелая штора, которая прикрывала дверь, которую мы видели снаружи. С другой стороны находилась дверь, ведущая на веранду. В центре кабинета стоял письменный стол с ящиками для бумаг, рядом с ним – вращающийся стул, обтянутый гладкой красной кожей. Напротив громоздился огромный книжный шкаф с мраморным бюстом Афины наверху. В углу между книжным шкафом и стеной был зажат высокий зеленый сейф. Огонь камина ярко блестел на его полированных медных ручках. Холмс бесшумно подошел к нему, рассмотрел, потом подкрался к двери в спальню и прислушался. Оттуда не доносилось ни звука. Мне же в это время пришла в голову мысль, что можно заранее подготовить себе отход через дверь, ведущую в сад. Я подошел к ней, но, к своему удивлению, увидел, что она не только не заперта на задвижку, но даже не закрыта на замок! Я тронул за руку Холмса, он повернул скрытое под маской лицо, посмотрел на дверь и вздрогнул. Мой друг явно был удивлен не меньше, чем я.

– Не нравится мне это, – прошептал он мне в самое ухо. – Не знаю, что это значит, но сейчас некогда об этом думать.

– Что мне делать? – так же тихо спросил я.

– Встаньте у двери, если услышите, что кто-то приближается, закройте задвижку. Мы уйдем тем же путем, каким пришли. Если они придут с другой стороны, мы уйдем через эту дверь, если письма будут уже в наших руках, или спрячемся за шторой. Все поняли?

Я кивнул и встал у двери. Первое чувство страха уже прошло, теперь мною овладел такой сильный азарт, которого я никогда не испытывал, когда мы были защитниками закона, а не его нарушителями. Высокая цель нашей благородной миссии, осознание того, что мы рискуем не ради себя, и отвратительная личность нашего противника – все это лишь усиливало душевный подъем. Я не ощущал чувства вины, наоборот, это опасное ночное приключение меня захватило, заставило почувствовать приятное замирание сердца. Я восхищенно наблюдал за Холмсом, который раскрыл свой воровской несессер и с видом хирурга во время сложной операции стал выбирать нужные инструменты. Я знал, что для Холмса вскрытие сейфов было своего рода хобби, и понимал, какое ему доставляло удовольствие померяться силами с этим зелено-золотым чудовищем, драконом, в чреве которого хранилась честь столь многих благородных дам. Закатив рукава фрака (пальто он снял и бросил на стул), он выложил перед собой два сверла, фомку и несколько отмычек. Я оставался на своем посту, стараясь следить одновременно за всеми дверьми, хотя, если честно, слабо представлял себе, как должен буду действовать в случае тревоги. Полчаса Холмс напряженно работал, откладывал в сторону одни инструменты, брал другие, орудовал ими с уверенностью и ловкостью опытного механика. Наконец послышался щелчок, и широкая зеленая дверь отошла в сторону. Внутри лежали пачки пухлых конвертов, все они были перевязаны, опечатаны и подписаны. Холмс поднял одну пачку, но света, который давало колышущееся в камине пламя, было не достаточно, чтобы прочитать, что на ней написано, поэтому он включил потайной фонарик. В соседней комнате спал Милвертон, так что включать электрическое освещение было слишком опасно. Но вдруг я увидел, что Холмс насторожился, на секунду прислушался, потом закрыл дверь сейфа, молниеносно собрал и сунул в карман инструменты, подхватил со стула пальто, метнулся к одному из окон и спрятался за шторой, жестом показывая мне сделать то же самое.

Только после того, как я присоединился к нему, мне удалось расслышать то, что уловили его более чуткие уши. Звук шел откуда-то из глубины дома. Хлопнула дверь, послышались громкие быстро приближающиеся шаги. Они прошли по коридору. Замерли у двери. Дверь открылась. Раздался резкий щелчок, и загорелся электрический свет. После этого дверь закрылась, и мы ощутили едкий запах крепкой сигары. Потом снова раздались шаги, кто-то расхаживал взад-вперед по комнате всего в нескольких ярдах от нас. Прошло не меньше нескольких минут, прежде чем скрипнул стул и шаги прекратились. В замке щелкнул ключ, и я услышал шуршание бумаг.

До сих пор я не решался выглянуть, но сейчас чуть-чуть приоткрыл перед собой шторы. По тому, как сжалась на моем плече рука Холмса, я понял, что он тоже смотрит в образовавшийся просвет. Прямо перед собой мы увидели широкую спину Милвертона. Он сидел, ссутулившись, так близко, что при желании мы могли бы до него дотянуться. Стало ясно, что все наши расчеты не оправдались. Он вовсе не лег спать в свои обычные десять тридцать, а все это время сидел в какой-нибудь курительной комнате или бильярдной в другом крыле здания, окон которого мы не увидели. Крупная голова была обращена к нам поблескивающей среди седоватых волос плешью на макушке. Милвертон сидел, откинувшись на спинку красного кожаного стула, вытянув перед собой ноги. В углу рта у него торчала длинная черная сигара. Одет он был в отделанный шнурами бордовый домашний смокинг с черным бархатным воротником. Одной рукой он держал перед собой какой-то длинный юридический документ, который просматривал, лениво пуская кольца дыма. По его расслабленной позе было видно, что обосновался он здесь надолго и уходить не собирается.

Я почувствовал, как Холмс взял меня за ладонь и слегка стиснул, давая понять, что все в порядке и он не думает, что нам угрожает опасность. По-моему, он не видел (хотя мне с моего места это было видно прекрасно), что дверь сейфа была закрыта неплотно и Милвертон мог заметить это в любую секунду. В голове у меня уже сложился такой план: как только я увижу, что Милвертон насторожился, и пойму, что он это заметил, я тут же выпрыгиваю из-за шторы, накидываю ему на голову свое пальто, связываю руки и предоставляю остальное Холмсу. Но Милвертон продолжал просматривать документ, вяло переворачивая страницу за страницей. В конце концов я начал надеяться, что, покончив с сигарой и документом, он наконец уйдет в свою комнату, но, прежде чем он успел это сделать, произошло нечто такое, что направило наши мысли совершенно в другое русло.

Пока мы наблюдали за Милвертоном, он несколько раз смотрел на часы, один раз встал и, нетерпеливо махнув рукой, тут же опять сел. Однако мысль о том, что в столь поздний час он мог ждать посетителя, не приходила мне в голову до тех пор, пока я не услышал какой-то тихий звук с веранды. Милвертон опустил бумаги и выпрямил спину. Потом звук повторился и раздался тихий стук в дверь. Милвертон встал и открыл ее.

– Вы опоздали на полчаса, – сказал он грубо.

Так вот чем объяснялась незапертая дверь и ночное бдение Милвертона. Послышалось шуршание женского платья. Когда лицо Милвертона повернулось в нашу сторону, щелку, через которую мы за ним наблюдали, я закрыл, но теперь приоткрыл ее снова. Он снова сидел на своем стуле с сигарой в зубах. Перед ним, освещенная ярким электрическим светом, стояла высокая худая темноволосая женщина. На лицо ее была опущена вуаль, высокий воротник скрывал подбородок. Женщина дышала быстро и глубоко, вся ее гибкая фигура дрожала от волнения.

– Из-за вас, моя дорогая, – сказал Милвертон, – я сегодня остался без ночного отдыха. Надеюсь, дело того стоило. В другое время вы ведь прийти не могли, не так ли?

Женщина кивнула.

– Ну, не могли так не могли. Если вы считаете графиню плохой хозяйкой, у вас теперь появилась возможность с ней поквитаться. Да что же это вы так дрожите? Успокойтесь, возьмите себя в руки. Давайте перейдем к делу. – Из ящика стола он достал лист бумаги. – Вы говорите, что у вас есть пять писем, компрометирующих графиню д’Альбер, и вы хотите их продать. Я хочу их купить. Отлично, осталось только договориться о цене. Сначала я, разумеется, хотел бы на них взглянуть. Если они действительно представляют интерес… Боже мой, это вы?

Женщина, не произнеся ни слова, откинула вуаль и опустила воротник. Смуглое красивое лицо с тонкими чертами предстало взору Милвертона, лицо с длинным, с горбинкой носом и густыми темными бровями, под которыми горели полные ненависти черные глаза. Тонкие губы были изогнуты недоброй улыбкой.

– Да, это я, – произнесла она. – Женщина, жизнь которой вы погубили.

Милвертон рассмеялся, но страха скрыть не сумел, голос его дрогнул.

– Не нужно было так упрямиться, – сказал он. – Вы сами довели меня до крайности. Уверяю вас, по своему собственному желанию я бы и мухи не обидел, но ведь у каждого своя работа. Что мне оставалось делать? Цена, которую я назначил, была вам по карману. Вы просто не захотели платить.

– Поэтому вы послали письма моему мужу, а он, этот благороднейший из мужчин, человек, которому я была недостойна и шнурки на обуви развязать… Его сердце не выдержало, он умер. Вспомните ту ночь, когда я вошла в эту самую дверь и на коленях умоляла вас о пощаде, а вы смеялись мне в лицо так, как пытаетесь смеяться сейчас. Только теперь у вас от страха дрожат губы. Да, вы не думали, что когда-нибудь снова увидите меня в этой комнате, но той ночью я поняла, как можно встретиться с вами наедине. Итак, Чарльз Милвертон, вы хотите что-нибудь сказать?

– Не думайте, что вам удастся меня запугать, – вскричал он, поднимаясь со стула. – Мне достаточно повысить голос, я могу в любую секунду позвать слуг и арестовать вас. Но я человек добрый и понимаю, каково вам сейчас, поэтому, если вы немедленно покинете эту комнату, я не стану этого делать.

Однако женщина не сдвинулась с места. Она стояла, держа руку под плащом, а на губах ее по-прежнему гуляла зловещая улыбка.

– Больше вы не погубите ничью жизнь так, как погубили мою. Больше вы не разобьете ничье сердце так, как разбили мое. Я избавлю мир от ядовитой твари. Вот тебе, грязная собака! Вот! Вот!

Она выхватила маленький блестящий револьвер и с расстояния двух футов стала выпускать одну пулю за другой прямо в грудь Милвертона. Сначала он откинулся на спинку стула, потом повалился на стол, судорожно кашляя и суча руками по бумагам. Неожиданно он вскочил, но тут же получил еще одну пулю и рухнул навзничь на пол.

– Вы убили меня, – прохрипел он и замер.

Женщина пристально посмотрела на него, подошла, прикоснулась носком туфли к его лицу, снова посмотрела, но не последовало ни звука, ни движения. После этого я услышал резкий шелест юбок, и в натопленную комнату пахнуло холодным ночным воздухом. Мстительница ушла.

Никакие наши действия не спасли бы Милвертона, однако ко гда женщина начала расстреливать скрючившееся тело, я хотел выскочить из укрытия, но почувствовал, как на моем запястье крепко сжались холодные пальцы Холмса. Я понял, почему он удержал меня: нас это не касалось; справедливое возмездие настигло негодяя; мы сюда пришли с определенной целью, о которой нельзя забывать. Но, едва женщина выбежала из комнаты, Холмс быстрыми беззвучными шагами метнулся к противоположной двери и запер ее на ключ. И в ту же секунду дом наполнился криком, топотом ног. Выстрелы разбудили всех слуг. Не теряя хладнокровия, Холмс ринулся к сейфу, набрал полные руки бумаг и бросил их в камин. Потом сделал то же самое с очередной порцией документов, потом еще, и так до тех пор, пока сейф не опустел. К этому времени кто-то уже крутил ручку и колотил в дверь кабинета. Покончив с сейфом, Холмс огляделся. Письмо, ставшее для Милвертона вестником смерти, лежало на залитом кровью столе. Он швырнул его на охваченные пламенем связки бумаг и лишь после этого распахнул дверь в сад, пропустил меня, вытащил из замочной скважины ключ, выскочил сам и запер дверь снаружи.

– Сюда, Ватсон, – крикнул он. – Там можно перелезть через стену.

Я и представить себе не мог, что тревога распространится так стремительно. Во всех окнах горел свет, парадная дверь была открыта, и из нее уже выбегали люди. Кто-то поднял крик, когда мы появились из веранды и бросились со всех ног через сад. Холмс, похоже, знал сад досконально, он так уверенно бежал между невысоких деревьев, что я еле поспевал за ним. За спиной я уже слышал топот преследователей. Вдруг путь нам преградила шестифутовая стена, но Холмс, не останавливаясь, перемахнул через нее. Я попытался сделать то же самое, но уже на стене почувствовал, что меня схватили за лодыжку. К счастью, свободной ногой мне удалось отбиться, я перевалился через утыканную битым стеклом стенку и плюхнулся лицом в какие-то кусты, однако Холмс тут же меня поднял, и мы помчались через бескрайний Хемпстед-хит. Пробежали мы не меньше двух миль, когда Холмс наконец остановился и прислушался. Вокруг царила полная тишина. Мы оторвались от преследователей.

Наутро после этого удивительного ночного приключения мы позавтракали и сели выкурить по трубке, когда в нашу скромную гостиную провели мистера Лестрейда, инспектора Скотленд-Ярда. Он был мрачен и несколько растерян.

– Доброе утро, мистер Холмс, – сказал он, – доброе утро. Вы сейчас не сильно заняты?

– Не настолько, чтобы не выслушать вас.

– Я подумал, если вы сейчас ничем конкретным не занимаетесь, может быть, вы поможете нам с одним очень странным делом, которое сегодня ночью произошло в Хемпстеде?

– В Хемпстеде? А что там случилось?

– Убийство… Очень необычное и странное убийство. Я знаю, как вы любите задачки посложнее, поэтому был бы вам весьма признателен, если бы вы съездили со мной в Эпплдор Тауэрс и помогли советом. Понимаете, дело в том, что убит мистер Милвертон. Мы некоторое время следили за ним, и, скажу вам откровенно, это был порядочный негодяй. Он собирал разные документы, которые использовал для шантажа. Убийцы сожгли все его бумаги и не взяли ничего ценного, так что, по-видимому, их единственной целью было предотвратить общественную огласку.

– Убийцы? – воскликнул Холмс. – Так их было несколько?

– Да, их было двое. Слуги их видели и чуть было не поймали с поличным. У нас есть их следы, мы знаем, как они выглядели, так что можно почти не сомневаться, что мы найдем их. Один из них оказался весьма проворным, но второго помощник садовника поймал, правда, ему удалось-таки вырваться и улизнуть. Это был мужчина среднего роста, крепкого телосложения… скуластый, с толстой шеей, усатый. На лице у него была маска.

– Ну, таких примет недостаточно, – возразил Шерлок Холмс. – Тысячи мужчин имеют такую внешность. Да хоть Ватсон, например!

– Да, действительно, – удивленно произнес инспектор, внимательно посмотрев на меня.

– Боюсь, что не смогу вам помочь, Лестрейд, – сказал Холмс. – Дело в том, что я знал этого Милвертона и считаю, что он был одним из самых опасных людей в Лондоне. Бывают такие преступления, за которые закон не может покарать преступника, и это до некоторой степени оправдывает личную месть. Нет-нет, не спорьте со мной, я от своего решения не отступлюсь. В данном случае я больше сочувствую преступникам, чем жертве, поэтому не возьмусь за это дело.

Холмс и словом не перемолвился со мной о ночной трагедии, свидетелями которой мы стали, но все утро с его лица не сходило задумчивое выражение, он был рассеян и невнимателен, как человек, который мучительно пытается что-то вспомнить. Во время обеда он вдруг вскочил и закричал:

– Черт побери, ну конечно же! Ватсон, берите шляпу! Идемте!

Мы чуть ли не бегом прошли по Бейкер-стрит, потом по Оксфорд-стрит почти до Риджент-серкес. Там Холмс остановился у одной из витрин, в которой были вывешены фотографии самых известных красавиц и знаменитостей. Проследив за его взглядом, я увидел фотографию красивой гордой женщины в роскошном платье, с высокой бриллиантовой диадемой на благородной голове. Я смотрел на изящно очерченный нос с горбинкой, на густые темные брови, на тонкие губы и точеный подбородок, потом перевел взгляд на подпись и ахнул, когда увидел, кем был ее муж, великий политик, представитель одного из древнейших и знатнейших родов страны. Я посмотрел на Холмса, мой друг приложил к губам палец, и мы отвернулись от витрины.

Приключение шести Наполеонов

{67}

Мистер Лестрейд из Скотленд-Ярда частенько по вечерам заглядывал к нам на Бейкер-стрит, и Шерлок Холмс это приветствовал, потому что эти посещения давали ему возможность быть в курсе того, что происходит в главном полицейском управлении, как говорится, держать руку на пульсе. В обмен на новости, которыми снабжал его Лестрейд, Холмс всегда был готов внимательно выслушать подробности очередного дела, над которым работал полицейский инспектор, а иногда даже, не покидая своего кресла, давал весьма полезные советы или указания, основанные на своем личном опыте и знаниях В тот вечер Лестрейд начал с разговора о погоде и газетах, но вдруг замолчал, сосредоточенно затягиваясь сигарой. Холмс посмотрел на него с любопытством.

– Работаете над чем-нибудь интересным? – спросил он.

– Нет, ничего особенного.

– Ну так расскажите.

Лестрейд рассмеялся.

– Что ж, мистер Холмс, вы правы, нет смысла отрицать, что меня действительно занимает одно дельце. Хотя случай такой нелепый, что я не уверен, стоит ли мне отнимать у вас время. Правда, с другой стороны, он хоть и нелепый, но весьма необычный, а вы, я знаю, любите загадки поинтересней. Но лично мне кажется, что этот случай представляет больший интерес для доктора Ватсона, чем для нас.

– Речь идет о болезни? – уточнил я.

– О безумии. Причем о каком-то странном безумии. Трудно себе представить, чтобы в наши дни кто-то так сильно ненавидел Наполеона Первого, что стал бы уничтожать любое его изображение, которое попадается на глаза.

Холмс откинулся на спинку кресла.

– Это не по моей части, – заметил он.

– Вот именно. Я же говорил. Правда, когда этот человек совершает кражу со взломом, чтобы истребить изображения, которые ему не принадлежат, тут уж медицина должна уступить место полиции.

Холмс снова сел прямо.

– Кражу со взломом! Это уже интереснее. Расскажите подробнее.

Лестрейд достал из кармана записную книжку и, время от времени заглядывая в нее, изложил нам, что произошло.

– Первое сообщение пришло четыре дня назад, – сказал он. – Это случилось в магазине Морза Хадсона, который торгует картинами и скульптурами на Кеннингтон-роуд. Его приказчику зачем-то понадобилось ненадолго отлучиться из магазина, и, как только он вышел, внутри раздался грохот. Он тут же вернулся и увидел, что на полу лежит разбитый вдребезги гипсовый бюст Наполеона, который до этого стоял на прилавке рядом с другими произведениями искусства. Приказчик бросился на улицу, но, хоть несколько прохожих и сказали, что видели выбегающего из магазина мужчину, самого этого человека он не увидел и описать его не может. Это происшествие приняли за обычную хулиганскую выходку, которые время от времени случаются, – в такой форме о нем и было сообщено дежурившему неподалеку констеблю. Гипсовая скульптура стоила не больше нескольких шиллингов, поэтому дело посчитали слишком несерьезным, чтобы браться за расследование. Однако следующий случай был уже серьезнее и необычнее. Он произошел прошлой ночью. На той же Кеннингтон-роуд в нескольких сотнях ярдов от магазина Морза Хадсона живет известный врач, доктор Барникотт, который имеет одну из самых больших практик на южном берегу Темзы. На Кеннингтон-роуд у него дом и кабинет, но, кроме этого, в двух милях оттуда, на Лоуэр-Брикстон-роуд, у него есть отделение с приемной и комнатой, в которой он готовит лекарства. Так вот этот доктор – страстный поклонник Наполеона, у него весь дом забит книгами, картинами и всякими реликвиями, связанными с французским императором. Не так давно он купил у Морза Хадсона два одинаковых гипсовых слепка с бюста Наполеона работы французского скульптора Девина. Один из них он поставил в прихожей у себя дома на Кеннингтон-роуд, второй – на каминную полку в своей приемной на Лоуэр-Брикстон. Сегодня утром, вернувшись домой, доктор Барникотт с ужасом обнаружил, что ночью его дом был ограблен, правда, грабители не унесли с собой ничего, кроме гипсового бюста из прихожей. Его вынесли в сад и разбили там о забор, где и были обнаружены осколки.

Холмс потер руки.

– Да, весьма необычно, – сказал он.

– Я знал, что вас это заинтересует. Но это еще не все. В полдень доктор Барникотт пришел в свою приемную, и можете себе представить его удивление, когда он увидел, что ночью кто-то влез туда через окно и разбил второй бюст. Мелкие осколки были разбросаны по всей комнате. Ни в одном из случаев мы не нашли ничего, что могло бы помочь установить личность преступника или сумасшедшего, который это натворил. Вот такое дело, мистер Холмс.

– Интересное, если не сказать удивительное дело, – произнес Холмс. – А скажите, оба бюста доктора Барникотта были точными копиями того, что был разбит в магазине Морза Хадсона?

– Они были сделаны с одного образца.

– Это говорит о том, что человек, который их разбил, руководствовался ненавистью не к Наполеону как таковому. Если принять во внимание, сколько сотен различных статуй великого императора должно существовать в Лондоне, нелепо предполагать, что этот иконоборец случайно выбрал из них три совершенно одинаковых.

– Я тоже так подумал, – согласился Лестрейд. – Но, с другой стороны, магазин этого Морза Хадсона самый большой и популярный в той части Лондона, и эти три бюста – единственные, которые задержались в нем на несколько лет. И хоть вы правильно заметили, что в Лондоне сотни других статуй, вполне вероятно, что в том районе это были единственные изображения императора, и тогда становится понятно, почему он начал с них. А как вы считаете, доктор Ватсон?

– Мономания{68} может проявляться в самых необычных формах, – ответил я. – Существует такой вид психического расстройства, современные французские ученые называют его “idée fixe”[1], при котором человек, страдающий им, в жизни кажется совершенно нормальным и вменяемым. Вполне возможно, что углубленное изучение биографии Наполеона или какая-нибудь семейная драма, так или иначе связанная с Великой войной{69}, выработала подобный “idée fixe” у больного, что и толкнуло его на этот бессмысленный вандализм.

– Нет, мой дорогой Ватсон, – покачал головой Холмс. – Никакой “idée fixe” не помог бы вашему мономаньяку узнать, где находятся эти бюсты.

– Хорошо, а как вы объясняете то, что произошло?

– А я и не пытаюсь. Я всего лишь указываю на то, что в безумных на первый взгляд действиях этого джентльмена имеется определенная логика. Вот, к примеру, в прихожей доктора Барникотта, где громкий звук мог разбудить всю семью, бюст вынесли в сад, чтобы разбить, а в приемной, где риск привлечь внимание меньше, бюст разбили прямо там, где он стоял. Вся эта история кажется совершенно несерьезной, но, вспоминая о том, с каких пустяков начинались мои самые значительные дела, я уже ни к чему не отношусь как к не заслуживающему внимания. Вот вы, Ватсон, наверняка помните, что кошмарное дело семьи Абернетти началось с того, что в один жаркий день я заметил, как глубоко петрушка погрузилась в растаявшее масло. Так что три ваших разбитых бюста, Лестрейд, вовсе не вызывают у меня смеха, и я буду вам очень благодарен, если вы сообщите мне, как будут развиваться эти очень необычные события.

Мой друг и представить себе не мог, каким скорым и трагичным окажется продолжение этой истории. На следующий день утром я одевался у себя в комнате, когда раздался стук в дверь и вошел Холмс с телеграммой в руке. Он тут же прочитал ее вслух:

«Приезжайте немедленно. 131 Питт-стрит, Кенсингтон. Лестрейд».

– Что бы это значило? – спросил я.

– Не знаю… Это может быть что угодно. Я подозреваю, что это развитие истории с бюстами. Если это так, то наш друг, наполеононенавистник, начал действовать в другом районе Лондона. Ватсон, на столе кофе, внизу нас ждет кеб.

Через полчаса мы уже были на Питт-стрит, маленькой тихой заводи рядом с одной самых бурных и полноводных рек лондонской светской жизни{70}. Дом номер 131 оказался одним из длинного ряда старых, скучных и ничем, кроме своей респектабельности, не примечательных строений. Выйдя из кеба, мы увидели толпу зевак, собравшихся у ограды дома. Холмс присвистнул.

– Ого, как минимум покушение на убийство. Ничто менее интересное не остановило бы лондонского посыльного. Судя по тому, как он вытягивает шею, без кровопролития здесь не обошлось. А это что такое, Ватсон? Смотрите, верхние ступеньки мокрые, остальные – сухие. Хотя, чтобы увидеть следы, и этого достаточно. Впрочем, в окне я вижу Лестрейда, скоро мы все узнаем.

Вид у встретившего нас инспектора был довольно угрюмый. Пройдя за ним в гостиную, мы увидели немолодого, весьма растрепанного вида мужчину в домашнем фланелевом халате, который возбужденно расхаживал по комнате. Нам его представили как владельца дома, мистера Хорэса Харкера, работающего в Центральном синдикате печати.

– Снова эти Наполеоны, – сказал Лестрейд. – Вчера вечером вы, мистер Холмс, вроде как заинтересовались этой историей, так что я решил позвать вас и сейчас, когда дело принимает более серьезный оборот.

– Чем же оно обернулось?

– Убийством. Мистер Харкер, расскажите, пожалуйста, этим джентльменам, что случилось.

Мужчина в халате с расстроенным лицом повернулся к нам.

– Просто удивительно, – сказал он. – Я всю жизнь писал о происшествиях, случавшихся с другими людьми, а теперь, когда со мной самим произошло нечто из ряда вон выходящее, я так сбит с толку и у меня так много времени уходит на объяснения, что я не могу написать даже коротенькую заметку. Если бы я приехал сюда как журналист, я взял бы у самого себя интервью и во всех вечерних газетах мне были бы обеспечены две колонки. А так мне уже десятый раз приходится давать такую ценную информацию разным людям, а сам использовать ее не смогу. Впрочем, ваше имя, мистер Шерлок Холмс, мне знакомо, и если вы объясните мне, в чем здесь дело, это хоть как-то вознаградит меня за то, что мне еще раз придется все повторять.

Холмс сел и приготовился слушать.

– Впечатление такое, что причиной всему стал бюст Наполеона, который я приобрел для этой комнаты около четырех месяцев назад. Я купил его по дешевке в магазине братьев Хардинг, это в двух шагах от станции «Хай-стрит».{71} Я как журналист много работаю по ночам и часто засиживаюсь до самого утра, так было и сегодня ночью. Я сидел в своей берлоге (это моя комната наверху, с окнами на задний двор), было около трех часов ночи, когда снизу раздался какой-то шум. Я прислушался, но звуки не повторились, поэтому я решил, что это послышалось с улицы. Но через пять минут совершенно неожиданно раздался ужасный громкий крик, самый жуткий вопль, мистер Холмс, который мне когда-либо доводилось слышать. Наверное, я не забуду его до конца жизни. Пару минут я просто не мог пошевелиться от страха. Потом взял кочергу и пошел вниз. Когда я вошел в эту комнату, окно были раскрыто настежь, и я сразу заметил, что с каминной полки пропал бюст. Зачем грабителю понадобилась эта вещь, выше моего понимания. Это ведь была обычная гипсовая копия, не представляющая никакой ценности.

Вы сами можете убедиться, что тому, кому придет в голову вылезать через это окно, для того, чтобы попасть на крыльцо, пришлось бы сделать большой прыжок. Очевидно, грабитель решил проделать этот трюк, потому что я, когда вышел на улицу, открыв дверь, чуть не споткнулся о тело, лежащее на ступеньках Я тут же сходил в дом за лампой и вернулся. У моей двери лежал труп, на горле у него зияла страшная рана, и все крыльцо было залито кровью. Лежал он на спине с согнутыми коленями, и еще у него был открыт рот, жутко так… Такое только в кошмарном сне может присниться. Ну, я, должно быть, успел засвистеть в полицейский свисток и потерял сознание, так как следующее, что я помню, это то, как я очнулся у себя в гостиной и увидел стоящего рядом констебля.

– Личность убитого установили? – спросил Холмс.

– Нет, при нем ничего не было такого, что помогло бы опознать его, – сказал Лестрейд. – Вы сами можете осмотреть тело в морге, но мы пока в тупике. Это высокий мужчина, смуглый, явно очень сильный, ему было не больше тридцати. Одет просто, но на бедняка не похож. Рядом с ним в луже крови лежал складной нож с роговой ручкой. Был он орудием убийства или принадлежал убитому, я не знаю. На одежде его имени не указано, в карманах мы нашли только яблоко, какой-то шнурок, дешевую карту Лондона и фотографию. Вот она.

Снимок явно был сделан небольшой любительской камерой. На нем была запечатлена настороженная обезьяноподобная физиономия молодого человека с густыми бровями, нижняя часть лица которого очень напоминала морду бабуина.

– А что случилось с бюстом? – спросил Холмс, внимательно изучив фотографию.

– Как раз перед тем, как вы пришли, мы это узнали. Его на шли разбитым на мелкие куски в саду пустого дома на Кэмпден-Хаус-роуд. Я сейчас собираюсь сходить посмотреть на него. Пойдете со мной?

– Конечно. Только сначала мне нужно здесь кое на что взглянуть. – Холмс осмотрел ковер и окно. – Этот парень был либо очень длинноногим, либо очень ловким, – констатировал он. – С улицы не так-то просто дотянуться до наружного подоконника и открыть окно. Проделать обратный путь относительно несложно. Мистер Харкер, вы хотите пойти с нами, чтобы взглянуть на остатки бюста?

Но несчастный журналист уже сидел за письменным столом.

– Мне нужно поработать, – сказал он. – Хотя первые вечерние газеты, безусловно, вышли, и я не сомневаюсь, что в них уже все подробно описано. Вечно мне не везет! Помните, как в Донкастере обрушилась трибуна? Представляете, я был единственным журналистом на этой трибуне, а моя газета стала единственной, которая не написала об этом происшествии, потому что я был слишком потрясен случившимся. А теперь я не успеваю написать об убийстве, которое произошло прямо на ступенях моего дома!

Из комнаты мы вышли под торопливый скрип пера по бумаге.

Место, на котором были найдены осколки бюста, находилось всего в нескольких сотнях ярдов от дома журналиста. Впервые нашим глазам предстало это изображение великого императора, которое вызывало такую безумную и разрушительную ненависть в сознании неизвестного. Оно было разбито на мелкие осколки, которые валялись на траве. Холмс поднял несколько кусочков и внимательно осмотрел. Видя сосредоточенный взгляд и наблюдая за уверенными действиями моего друга, я понял, что он наконец напал на след.

– Ну что? – спросил Лестрейд.

Холмс пожал плечами.

– Еще предстоит поработать, – сказал он. – Хотя… хотя… То, что нам уже известно, много о чем говорит. Обладание этим бюстом для нашего необычного преступника оказалось важнее человеческой жизни. Это первое. Второе – то, что он не разбил его прямо в доме или сразу, выйдя из дома, если его целью было именно разбить его.

– Этот второй спугнул его или помешал.

– Может быть. Но я хочу привлечь ваше особое внимание к тому, рядом с каким именно домом преступник разбил бюст.

Лестрейд посмотрел по сторонам.

– Этот дом пустует, поэтому он знал, что в саду никто ему не помешает.

– Да, но чуть выше по улице есть еще один пустой дом, мимо которого он должен был пройти по дороге сюда. Почему он не разбил бюст там? Ведь ясно же, что, чем дольше он нес бюст, тем больше была опасность, что его кто-нибудь увидит.

– Сдаюсь, – признался Лестрейд.

Холмс указал на уличный фонарь у нас над головами.

– Здесь ему было видно, что он делает, там – нет. Вот в чем разница.

– Ну конечно же! – воскликнул инспектор. – И бюст, который он изъял у доктора Барникотта, он разбил возле его красного фонаря{72}. Ну, хорошо, мистер Холмс, и что нам делать с этим фактом?

– Запомнить. Принять к сведению. Может быть, он пригодится в дальнейшем. А что вы намерены предпринять, Лестрейд?

– Мне кажется, в первую очередь нужно установить личность убитого. Это мы сделаем. Когда мы будем знать, кто он, с кем общался, можно будет выяснить, что он прошлой ночью делал на Питт-стрит и кто встретил его и убил на пороге дома мистера Хорэса Харкера. Вы согласны?

– Несомненно. И все же я начал бы расследование с другого.

– И что же вы предлагаете?

– О, я не хочу никоим образом влиять на вас. Вы действуйте по-своему, а я – по-своему. Потом сравним результаты и дополним друг друга.

– Очень хорошо, – согласно кивнул Лестрейд.

– Вы сейчас возвращаетесь на Питт-стрит? Если увидите мистера Хорэса Харкера, передайте ему от моего имени, что я не сомневаюсь в том, что этой ночью в его доме побывал кровожадный сумасшедший, одержимый мыслями о Наполеоне. Это ему пригодится для статьи.

Лестрейд удивленно воззрился на моего друга.

– Вы что, в самом деле в это верите?

Холмс улыбнулся.

– Верю ли я? Может быть, и нет. Но я уверен, что это покажется весьма интересным мистеру Хорэсу Харкеру и подписчикам его синдиката. А теперь, Ватсон, у нас впереди длинный и трудный день. Я буду рад, Лестрейд, если вы найдете время сегодня в шесть заглянуть к нам на Бейкер-стрит. Могу я пока оставить у себя фотографию, которую нашли в кармане убитого? Вполне возможно, что нам понадобится ваша помощь в одном деле, которое ожидает нас этим вечером, если, конечно, мои выводы окажутся правильными. А пока до свидания и удачи!

Мы с Холмсом отправились на Хай-стрит, где зашли в магазин братьев Хардинг, в котором был куплен бюст. Молодой приказчик сообщил нам, что мистера Хардинга пока нет и будет он после двенадцати, а сам он работает тут недавно, поэтому ничем помочь не может. На лице Холмса отразились разочарование и досада.

– Да, Ватсон, нельзя ожидать, что нам все время будет везти, – наконец сказал он. – Если мистера Хардинга не будет до двенадцати, придется вернуться после двенадцати. Я, как вы уже наверняка догадались, хочу выяснить происхождение этих бюстов, может быть, это как-то связано с их удивительной судьбой. Давайте теперь наведаемся к мистеру Морзу Хадсону на Кеннингтон-роуд, может, там нам улыбнется удача.

Час езды в кебе – и мы прибыли к магазину торговца произведениями искусства. Невысокий полный мужчина с красным лицом встретил нас неприязненно.

– Да, сэр. Прямо на прилавке, сэр, – говорил он. – Чего ради мы платим налоги, если кто попало может зайти в твой магазин и творить с твоими товарами, что ему вздумается? Да, сэр, я сам продал доктору Барникотту два бюста. Стыд и позор, сэр! Я считаю, это дело рук нигилистов{73}. Никому, кроме анархиста, не придет в голову разбивать статуи. Красные республиканцы, вот как я их называю! У кого я купил эти бюсты? Не понимаю, какая тут связь. Ну если вам действительно это необходимо знать, у «Гельдер и К°» на Черч-стрит, в Степни{74}. Это известные поставщики, их фирме уже двадцать лет. Сколько всего у меня таких бюстов? Три… Два плюс один ведь трем равно… Два я продал доктору Барникотту один разбили у меня на прилавке прямо среди белого дня. Знаю ли я человека на фотографии? Нет, никогда раньше его не видел. Хотя нет, постойте. А, да это же Беппо, итальянец, он подрабатывал у меня в магазине. Так, помогал по мелочам, умел немного вырезать, золотить, мог раму сделать. На прошлой неделе он ушел от меня, и больше я о нем не слышал. Нет, я не знаю ни откуда он, ни где его искать. У меня к нему претензий не было. Последний раз я его видел за два дня до того, как разбили бюст.

– Ну, вот, все, что можно было узнать от Морза Хадсона, мы узнали, – сказал Холмс, когда мы вышли из магазина. – Теперь у нас появилось связующее звено между Кеннингтоном и Кенсингтоном – это Беппо. Ради этого стоило проехать десять миль. Теперь, Ватсон, поедем в Степни, зайдем там в «Гельдер и К°», первоисточник бюстов. Я буду удивлен, если там нам не помогут.

Совершив быстрое путешествие по модному, отельному, театральному, литературному, коммерческому и, наконец, морскому Лондону, мы выехали в прибрежные кварталы, в которых десятки тысяч душ живут в старых душных многоквартирных домах бок о бок с людскими отбросами, стекающимися сюда со всех уголков Европы. Здесь на широкой улице, где некогда селились богатые купцы, державшие магазины в Сити, мы и нашли мастерскую, в которой были произведены бюсты. Двор ее был сплошь заставлен надгробными памятниками, внутри в огромном помещении лепили из глины и вырезали из камня пятьдесят рабочих. Управляющий, огромный светловолосый немец, принял нас вежливо и подробно ответил на все вопросы Холмса. Обратившись к его записям, мы выяснили, что с мраморного бюста Наполеона работы Девина сделаны сотни гипсовых слепков, но те три, отправленные Морзу Хадсону около года назад, были частью партии, состоявшей из шести единиц. Остальные три ушли братьям Хардинг в Кенсингтоне. Чем эта партия могла отличаться от остальных, немец не знал. Причину, по которой у кого-нибудь могло возникнуть желание их уничтожить, он назвать не мог… Более того, подобная мысль казалась ему очень смешной. Оптовая цена была шесть шиллингов, но розничный торговец мог продавать их за двенадцать шиллингов или дороже. Бюст делался из двух слепков – с лицевой и тыльной стороны оригинала, потом гипсовые половинки соединялись. Работа обычно выполнялась итальянцами в этом самом помещении. Готовый товар ставили для просушки в коридоре, потом отправляли на склад. Это все, что он мог нам рассказать.

Однако фотография произвела на хозяина неожиданно сильное впечатление. Лицо его вспыхнуло, брови гневно сдвинулись над голубыми тевтонскими глазами.

– А, негодяй! – закричал он. – Да, я его очень хорошо знаю. Наше заведение всегда считалось уважаемым, за все время полиция побывала у нас единственный раз, и именно из-за него. Это было больше года назад. Он порезал другого итальянца на улице и явился сюда с полицией на хвосте. Тут его и взяли. Беппо его звали… Фамилии его я не знаю. Я вообще считаю, что человеку с такой рожей нечего разгуливать на свободе. Хотя работник он был отменный, один из лучших.

– Сколько ему дали?

– Тот второй итальянец выжил, так что всего год. Наверняка он уже освободился, но сюда он нос сунуть не осмелился. У меня работает его двоюродный брат, наверное, он вам о нем больше расскажет.

– Нет-нет! – воскликнул Холмс. – Его брату – ни слова, прошу вас. Дело очень серьезное, и чем дальше я продвигаюсь, тем более серьезным оно мне представляется. Когда мы заглядывали в гроссбух, я заметил дату «третье июня прошлого года». Вы не помните, когда арестовали Беппо?

– Разве что примерно. Можно заглянуть в платежные ведомости. – Управляющий перевернул несколько страниц. – Да, в последний раз он получал жалованье двадцатого мая.

– Благодарю вас, – сказал Холмс. – Не буду больше испытывать ваше терпение. Извините, что отнял у вас столько времени.

Попросив на прощание никому не рассказывать о нашем разговоре, мы снова двинулись на запад.

Давно перевалило за полдень, когда мы наконец смогли заехать в ресторан и наскоро пообедать. На газетном щите у входа в ресторан мы увидели крупный заголовок: «Ужасное происшествие в Кенсингтоне. Сумасшедший убийца на свободе». Бегло просмотрев статью, мы поняли, что мистеру Хорэсу Харкеру все-таки удалось напечатать свои две колонки. В них в самых ярких красках и шокирующих подробностях излагались события прошлой ночи. Холмс купил газету, приставил ее к солонке и, пока мы ели, прочитал всю статью. Раз или два он засмеялся.

– Это очень интересно, Ватсон, – сказал он. – Вот послушайте: «Приятно осознавать, что это дело не вызвало противоречий, поскольку и мистер Лестрейд, один из самых опытных сыщиков Скотленд-Ярда, и мистер Шерлок Холмс, известный эксперт-консультант, пришли к единодушному выводу, что причиной этой серии удивительных событий, закончившихся столь трагическим образом, скорее всего является сумасшествие, а не преступный умысел. Ничем, кроме умственного расстройства, объяснить изложенные нами факты невозможно». Пресса, Ватсон, – чрезвычайно мощное оружие, нужно только знать, как им пользоваться. Ну, а теперь, если вы закончили, мы отправимся обратно в Кенсингтон, послушаем, что нам расскажут в магазине «Братьев Хардинг».

Владелец этого большого магазина оказался бойким чистеньким человечком, маленького роста, очень подвижным, сообразительным и словоохотливым.

– Да, сэр, я уже прочитал в вечерних газетах, что произошло. Мистер Хорэс Харкер – наш клиент. Мы продали ему бюст несколько месяцев назад. Три таких бюста мы заказали в «Гельдер и К°», в Степни, все они уже проданы. Кому? О, я думаю это очень легко выяснить, если мы заглянем в книги продаж. Да, вот соответствующие записи. Один – мистеру Харкеру, один – мистеру Джозии Брауну в «Лебенем-лодж» на Лебенем-вэйл в Чизике{75} и один – мистеру Сэндфорду, живущему в Рединге на Лоуэр Гров-роуд. Нет, лицо на фотографии, которую вы показываете, мне не знакомо. Нет, ошибиться я не могу, такое жуткое лицо разве забудешь? Работают ли у нас итальянцы? Да, сэр, несколько рабочих и уборщиков – итальянцы. Думаю, они могли бы заглянуть в книги продаж, если бы захотели. Мы их особо и не прячем. Да, да, очень странное дело. Надеюсь, вы дадите мне знать, если что-то выясните.

Разговаривая с мистером Хардингом, Холмс делал какие-то заметки в своей записной книжке, и по выражению его лица я видел, что он доволен тем, как развивается дело. Однако, выйдя на улицу, он ничего говорить не стал, обронил только, что нужно поторапливаться, чтобы успеть на встречу с Лестрейдом. Как и следовало ожидать, когда мы вернулись на Бейкер-стрит, инспектор был уже там. Он нетерпеливо расхаживал по нашей гостиной. Его важный вид говорил о том, что день у него прошел не зря.

– Ну что? – спросил он. – Как успехи, мистер Холмс?

– У нас был очень трудный день, – пожаловался мой друг. – Мы успели побывать в обоих магазинах, в которых были куплены бюсты, и поговорили с производителем. Теперь мне известна судьба каждого из бюстов с самого начала.

– Так вас бюсты интересовали! – несколько удивленно воскликнул инспектор. – Ну что же, мистер Холмс, у вас свои методы, и не мне вас судить, но, мне кажется, я сегодня поработал производительнее. Я установил личность убитого.

– Неужели!

– И выяснил мотив убийства.

– Превосходно!

– У нас есть инспектор, который занимается Сафрен-хилл и итальянским кварталом. У трупа на шее был католический крестик, сам он был смуглым, и поэтому я предположил, что он родом с юга. Инспектор Хилл узнал его сразу, как только увидел. Это Пьетро Венуччи из Неаполя, он считался одним из самых жестоких убийц в Лондоне. Он связан с мафией, вы, безусловно, знаете, что это тайная политическая организация, которая действует преступными методами, в основном это убийства. Теперь, как видите, дело начинает проясняться. Тот, кто его убил, очевидно, тоже итальянец и член мафии. Он нарушил какие-то их законы, и, чтобы его наказать, по его следу пустили Пьетро. Вполне возможно, что фотография, которую мы нашли в его кармане, – это изображение того, кого он должен был зарезать. И вот он выслеживает жертву, наблюдает, как этот парень проникает в дом, дожидается его снаружи и в схватке погибает сам. Как вам такая версия, мистер Холмс?

Холмс одобрительно захлопал в ладоши.

– Браво, Лестрейд, браво! – воскликнул он. – Правда, я не совсем понял, какое отношение к этому имеют разбитые бюсты.

– Бюсты! Да что ж они у вас из головы не выходят? В конце концов, это же ерунда, обычная кража, шесть месяцев, не больше. Мы-то расследуем убийство! К вашему сведению, у меня в руках уже все нити.

– И что вы планируете делать дальше?

– Все очень просто. Я поеду с Хиллом в итальянский квартал, мы найдем того человека, который изображен на фотографии, и арестуем его по обвинению в убийстве. Вы поедете с нами?

– Нет, не думаю. По-моему, есть более простой способ покончить с этим делом. Обещать я не могу, потому что все зависит от того… В общем, все зависит от одного фактора, на который мы никак не можем повлиять. Но я очень надеюсь (шансы, кстати, один к двум), что, если вы сегодня поедете с нами, я смогу помочь вам его арестовать.

– В итальянский квартал?

– Нет. Я считаю, что его, скорее, нужно искать в Чизике. Если вы сегодня ночью поедете со мной в Чизик, Лестрейд, я обещаю, что поеду с вами в итальянский квартал завтра. Ведь все равно задержка ничего не изменит. Ну, а теперь у нас есть несколько часов на сон, потому что раньше одиннадцати выезжать я не собираюсь, и вряд ли мы вернемся до завтрашнего утра. Поужинаете с нами, Лестрейд, и до одиннадцати диван полностью в вашем распоряжении. Тем временем, Ватсон, не могли бы вы вызвать курьера, мне нужно отправить письмо, и очень важно, чтобы оно ушло как можно скорее.

Холмс провел вечер, роясь в старых газетах, которыми был забит один из наших чуланов. Когда наконец он спустился в гостиную, в глазах его светилось торжество, но о результатах своих поисков он ничего не сказал. Я же посвятил часы отдыха анализу методов, которыми мой друг пользовался, разматывая этот сложнейший клубок. И, хотя я так и не понял, какова его конечная цель, мне было совершенно ясно: Холмс ожидает, что странный преступник попытается добраться до двух оставшихся бюстов, один из которых – я это запомнил – находился в Чизике. Несомненно, целью нашего ночного путешествия является поимка преступника на месте. Я не мог не восхититься тем, как ловко Холмс подбросил вечерней газете ложный ключ специально для того, чтобы этот человек решил, что может продолжать орудовать безнаказанно. Я не удивился, когда Холмс предложил мне захватить с собой револьвер. Сам он взял утяжеленный охотничий хлыст, который был его любимым оружием.

Ровно в одиннадцать часов к дому подъехал кеб. По Хеммерсмитскому мосту мы проехали на другой берег Темзы. Оказавшись на месте, мы велели кебмену ждать, а сами прошли чуть дальше, на тихую улочку, зажатую между опрятными домами, стоящими в глубине небольших двориков. Остановившись у одного из них, мы в свете уличного фонаря прочитали на пилоне ворот: «Вилла Лебенем». Обитатели виллы, очевидно, уже спали, потому что нигде в доме свет не горел, лишь светилось небольшое окошко над дверью, бросая одинокий размытый круг света на садовую дорожку. Мы перелезли через деревянный заборчик, который отгораживал маленький сад от улицы, присели на корточки, и густая черная тень ограды сделала нас невидимыми.

– Боюсь, ждать придется долго, – шепнул Холмс. – Хорошо, хоть дождя нет. Мы не сможем даже закурить, чтобы скоротать время. Правда, шансы два к одному, что мы будем вознаграждены за эти неудобства.

Однако ожидание оказалось не таким долгим, как полагал Холмс, и завершилось самым неожиданным образом. В следующий миг совершенно бесшумно и безо всякого предупреждения распахнулась калитка, и по-обезьяньи проворная темная фигура стремительно ринулась к дому по садовой дорожке. Мы успели увидеть, как человек, оббежав стороной поток света, льющийся из окошка над дверью, растворился в тени дома. Наступила долгая тишина. Мы, затаив дыхание, вслушивались в ночные звуки, пока наконец не раздался тихий скрип. Кто-то осторожно открывал окно. Потом звук стих, и снова все надолго смолкло. Неизвестный проник в дом. В одном из окон мигнул потайной фонарик. Очевидно, то, что он искал, находилось в другом месте, ибо вскоре свет мелькнул за занавеской другого окна, потом блеснул в третьем.

– Давайте подойдем к открытому окну, схватим голубчика, когда он будет вылезать, – вполголоса предложил Лестрейд.

Но, прежде чем мы успели пошевелиться, от дома отделилась черная тень и вышла на садовую дорожку. Было видно, что под мышкой вор несет какой-то светлый предмет. У крыльца он остановился и прислушался. Очевидно, ночная тишина успокоила его, потому что, повернувшись к нам спиной, он положил свою добычу на землю, и в следующее мгновение раздался короткий звук удара, треск и грохот рассыпающихся осколков. Мужчина был так поглощен своим занятием, что не услышал, как мы вышли из своего укрытия и, стараясь ступать бесшумно, направились к нему. Как тигр, Холмс прыгнул ему на спину, а мы с Лестрейдом схватили его за запястья. Преступник не успел и глазом моргнуть, как оказался в наручниках. Когда пленника повалили на спину, я увидел страшное бледное лицо, искаженное жуткой гримасой. Действительно, на нас горящими безумными глазами смотрел именно тот человек, который был изображен на фотографии.

Но не на пленника обратил Холмс свое внимание. Присев на ступеньку крыльца, он стал сосредоточенно рассматривать то, что этот человек вынес из дома. Это был бюст Наполеона, точно такой, как тот, что мы видели сегодня утром, и его постигла та же участь. Холмс подносил к свету каждый осколок и осматривал, но это были обычные куски гипса, ни один из них ничем не отличался от остальных. Как только он осмотрел последний кусочек, нас озарил яркий свет, распахнулась дверь и появился сам хозяин дома, бодрый толстый господин в брюках и рубашке.

– Мистер Джозия Браун? – обратился к нему Холмс.

– Да, сэр, а вы, должно быть, мистер Шерлок Холмс? Курьер доставил мне вашу записку, и я сделал все, как вы просили. Мы заперли все двери изнутри и стали ждать. Знаете, я очень рад, что вы поймали этого мошенника. Надеюсь, джентльмены, вы зайдете ко мне отдохнуть?

Но Лестрейду не терпелось как можно скорее доставить пленника в надежное место, поэтому уже через несколько минут мы снова сидели в кебе, направляясь обратно, в Лондон. Арестованный не произносил ни слова, лишь посматривал на нас черными горящими глазами сквозь длинные спутанные пряди волос, сбившиеся на лицо; один раз, когда я неосторожно приблизил к нему руку, он щелкнул зубами, как голодный волк. В полицейском участке мы задержались достаточно долго, чтобы узнать результат обыска его карманов. В них не оказалось ничего, кроме нескольких шиллингов и длинного складного ножа, на рукоятке которого имелись многочисленные свежие следы крови.

– Все в порядке, – сказал нам на прощанье Лестрейд. – Хилл знает всех этих господ. Он выяснит, как его зовут. Вот увидите, моя версия с мафией подтвердится. Но я вам очень обязан, мистер Холмс, за то, как искусно вы помогли сцапать этого субчика. Хотя я не совсем понимаю, как вам это удалось.

– Боюсь, сейчас слишком поздний час, чтобы вдаваться в объяснения, – уклончиво ответил Холмс. – К тому же расследование еще не закончено, один-два вопроса пока остаются без ответов, а этот случай заслуживает того, чтобы довести дело до конца. Если вы завтра еще раз ко мне заедете в шесть часов, думаю, я сумею доказать вам, что даже сейчас вы не вполне осознаете сущности этого дела, особенности которого делают его совершенно уникальным явлением во всей истории преступности. Ватсон, если я когда-либо позволю вам продолжить писать рассказы о моих скромных достижениях, подозреваю, что вы не сможете обойти вниманием необыкновенное приключение наполеоновских бюстов.

Вечером следующего дня, когда мы снова встретились, Лестрейд доложил нам все, что удалось узнать о нашем задержанном. Этого человека все называли Беппо, фамилии его не знал никто. Это был известный в итальянском квартале вертопрах. Когда-то он был хорошим скульптором и честно зарабатывал себе на жизнь, но потом сбился с пути истинного и уже дважды побывал в тюрьме, один раз за мелкую кражу, второй раз, как нам уже было известно, – за то, что ударил ножом своего соотечественника. Он прекрасно говорил по-английски. Причина, по которой он уничтожал бюсты, оставалась неизвестной, и он отказывался отвечать на вопросы, связанные с этой темой. Но полиция установила, что эти бюсты могли быть изготовлены его же собственными руками, поскольку он работал лепщиком в «Гельдер и К°», мастерской, которая их и производила. Холмс вежливо выслушал все эти сведения, большая часть которых нам и так уже была известна, но я, хорошо его зная, видел, что мысли моего друга были заняты чем-то другим, и под внешней маской спокойствия, которой он имел обыкновение скрывать свои истинные чувства, его мучила тревога и ожидание чего-то важного. Неожиданно он встрепенулся, и его глаза заблестели. В дверь позвонили. Через минуту мы услышали шаги на лестнице, и в комнату вошел пожилой мужчина с седыми бакенбардами на щеках, покрытых лихорадочным румянцем. В правой руке он держал старомодный саквояж. Поставив его на стол, он сказал:

– Мне нужен мистер Шерлок Холмс.

Мой друг с улыбкой поклонился.

– Вы мистер Сэндфорд из Рединга, я полагаю? – спросил он.

– Да, сэр. Боюсь, я немного опоздал, просто поезда ходят не очень удобно… Вас интересует бюст.

– Совершенно верно.

– Ваше письмо у меня с собой. Вы пишете: «Я хочу приобрести копию “Наполеона” Девина и готов заплатить десять фунтов за ту, которая принадлежит вам». Это правда?

– Разумеется.

– Ваше письмо меня очень удивило, поскольку я не представляю, откуда вы узнали, что у меня есть эта вещь.

– Конечно, вас должно было это удивить, но объяснение очень простое. Мистер Хардинг из магазина братьев Хардинг сказал мне, что они продали последнюю копию вам, он и дал мне ваш адрес.

– Ах, вот оно что! А он сказал вам, сколько я за нее заплатил?

– Нет.

– Я человек честный, хоть и небогатый. За этот бюст я отдал всего пятнадцать шиллингов. Думаю, вам это следует узнать, преж де чем я возьму с вас десять фунтов.

– Что ж, ваши сомнения делают вам честь, мистер Сэндфорд. Но я назвал цену и не намерен ее изменять.

– Это очень благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Я, как вы просили, привез бюст с собой. Вот он!

Раскрыв чемоданчик, он выставил на стол целый экземпляр той гипсовой скульптуры, которую до сих пор мы видели только в осколках. Холмс вынул из кармана лист бумаги и положил на стол купюру в десять фунтов.

– Мистер Сэндфорд, подпишите, пожалуйста, эту бумагу в присутствии свидетелей. Здесь всего лишь сказано, что вы передаете мне все права на этот бюст. Понимаете, я во всем люблю порядок и уверенность, никогда ведь не знаешь, как могут повернуться события в будущем. Благодарю вас, мистер Сэндфорд, вот ваши деньги. Всего вам доброго.

То, что сделал Шерлок Холмс после того, как наш посетитель ушел, не могло не поразить нас. Начал он с того, что достал из комода чистую белую скатерть и разложил ее на столе. Мы молча следили за его действиями. Потом он поставил посередине бюст. Взял свой охотничий хлыст и нанес Наполеону короткий, но сильный удар рукояткой по голове. Скульптура рассыпалась на куски. Холмс склонился над осколками и в следующую секунду с радостным криком поднял один из кусков, в котором находился какой-то круглый темный предмет, похожий на изюминку, запеченную в пудинге.

– Джентльмены, – торжественным тоном произнес он, – разрешите представить вам знаменитую черную жемчужину Борджиа{76}.

На миг мы с Лестрейдом онемели от удивления, но потом в едином порыве стали аплодировать, словно в театре после удачной развязки пьесы. Бледные щеки Холмса слегка порозовели, и он раскланялся, как драматург, вызванный на сцену восторженной толпой зрителей. Именно в такие мгновения он переставал быть аналитической машиной, и оказывалось, что ему, как и каждому из нас, нравится, когда им восторгаются. Холмс был гордым и скромным человеком и с негодованием отвергал любые формы проявления всеобщего почитания, но искреннее восхищение и похвала друга всегда трогали его до глубины души.

– Да, джентльмены, – сказал он, – это самая знаменитая в мире жемчужина из ныне существующих, и мне повезло при помощи последовательной цепочки выводов и умозаключений проследить ее путь от спальных апартаментов принца Колонны в гостинице «Дакр», где она исчезла, до этого, последнего из шести бюстов Наполеона, изготовленных в мастерской «Гельдер и К°» в Степни. Лестрейд, вы, безусловно, помните, сколько шуму наделало исчезновение этой бесценной жемчужины и безуспешные попытки лондонской полиции разыскать ее. Ко мне тогда тоже обращались, но и я не смог ничем помочь. Подозрение пало на горничную принцессы, которая была итальянкой, выяснилось, что в Лондоне у нее живет брат, но нам не удалось доказать, что между ними существовала какая-то связь. Горничную звали Лукреция Венуччи, и я не сомневаюсь, что этот Пьетро Венуччи, убитый два дня назад, – ее брат. В поисках точных дат я порылся в старых газетах и выяснил, что драгоценность исчезла ровно за два дня до того, как Беппо был арестован за поножовщину. А арестовали его в мастерской «Гельдер и К°» как раз тогда, когда там делались эти бюсты. Теперь вы ясно представляете себе последовательность событий, хотя мне они открывались в обратном порядке. Жемчужина находилась у Беппо. Возможно, он украл ее у Пьетро, возможно, был его сообщником или посредником между Пьетро и его сестрой, для нас это не имеет значения. Главное то, что она была при нем, когда полиция шла его арестовывать. Он в это время был на рабочем месте и понял, что имеет в своем распоряжении лишь несколько минут на то, чтобы спрятать этот поистине бесценный предмет, который, когда его станут обыскивать, наверняка попадет в руки полицейских. В коридоре мастерской были выставлены для просушки шесть гипсовых бюстов Наполеона. Один из них еще не успел застыть, и Беппо не составило труда проделать в нем отверстие, сунуть туда жемчужину и снова залепить его несколькими мазками. Это был идеальный тайник, никто и никогда не обнаружил бы его. Но Беппо посадили в тюрьму на год, и за это время его бюсты расползлись по Лондону. Он не мог точно определить, в каком из них хранилось его сокровище. Ему оставался единственный выход – разбивать их все по очереди, ведь даже трясти бюст было бессмысленно, поскольку, когда гипс был еще сырой, жемчужина скорее всего прилипла к нему… Мы с вами видели, что так и произошло. Но Беппо не стал отчаиваться, он принялся за поиски последовательно и с упорством. Через двоюродного брата, работающего в «Гельдер», он выяснил, какие фирмы закупили эти бюсты. Устроился на работу к Морзу Хадсону, где узнал, кому проданы три из них, но жемчужины в них не оказалось. Потом с помощью кого-то из итальянцев, работающих у братьев Хардинг, выяснил судьбу трех остальных бюстов. Первый хранился дома у Харкера. Там Беппо настиг его сообщник, из-за которого он в свое время и упустил жемчужину, но в последующей схватке он его убил.

– Но, если это был его сообщник, зачем ему понадобилась его фотография? – спросил я.

– Она могла пригодиться, если бы он, разыскивая Беппо, решил обратиться к кому-нибудь постороннему. Это самая очевидная причина. После этого убийства я понял, что Беппо решит не залечь на дно, а, наоборот, поторопиться, ведь он мог испугаться того, что полиция наконец раскроет его тайну и опередит его. Конечно, я не мог быть уверенным в том, что в бюсте, принадлежавшем Харкеру, жемчужины не оказалось. Более того, я даже не знал, что это именно жемчужина. Но для меня было очевидно, что он что-то искал, поскольку разбивал бюсты исключительно в освещенных местах. Поскольку бюст Харкера был одним из трех, шансы на то, что жемчужина окажется в нем, как я вам и говорил, были как раз таковы: один – за и два – против. Оставалось еще два бюста. Естественно, он в первую очередь должен был проверить тот, который находился в Лондоне. Я предупредил его владельцев, как себя вести, чтобы избежать еще одной трагедии, мы с вами съездили в Чизик и вернулись с наилучшими результатами. К тому времени я уже точно знал, что мы разыскиваем жемчужину Борджиа. Фамилия убитого соединила два дела в одно. Оставался последний бюст, редингский, и жемчужина должна была находиться в нем. Я при вас купил его у владельца – и вот результат.

Какое-то время мы ошеломленно молчали.

– Знаете, мистер Холмс, – наконец заговорил Лестрейд, – я много раз видел, как вы справляетесь с разными загадками, но, по-моему, сейчас вы превзошли самого себя. Нет, мы в Скотленд-Ярде, конечно, не завидуем, наоборот, даже гордимся тем, что вы нам помогаете, и, если вы завтра решите зайти к нам, любой наш сотрудник, от опытнейшего следователя до самого молодого констебля, будет счастлив пожать вам руку.

– Спасибо! – скромно сказал Холмс. – Спасибо! – И, когда он отвернулся, мне показалось, что он был необычайно растроган. Таким своего друга я видел впервые. Но уже через миг он снова превратился в холодного практичного мыслителя. – Положите жемчужину в сейф, Ватсон, – сказал он, – и достаньте бумаги по делу Конк-Синглтона. До свидания, Лестрейд. Если вам еще попадется какое-нибудь интересное дельце, приходите, я с радостью вам помогу.

Три студента

{77}

В тысяча восемьсот девяносто пятом году ряд определенных событий, касаться которых сейчас нет надобности, привели нас с мистером Шерлоком Холмсом в один из самых знаменитых университетских городов Англии. Мы пробыли там несколько недель, и в это время с нами приключилось одно небольшое, но поучительное происшествие, о котором я и поведу рассказ. Читатель увидит, что указывать название университета или настоящую фамилию преступника, так же как и упоминать подробности, которые позволили бы определить их самостоятельно, было бы неуместно и даже оскорбительно. Подобного рода неприятную историю вообще лучше всего было бы забыть навсегда. Однако, с определенными оговорками, происшествие это все же можно описать, поскольку в нем ярко проявились некоторые из тех замечательных способностей, которыми обладает мой друг. В своем рассказе я буду намеренно избегать всего, что могло бы подсказать место, где все это произошло, или указало бы на людей, ставших участниками тех событий.

Жили мы в меблированной комнате недалеко от библиотеки, в которой Шерлок Холмс просиживал с утра до ночи, изучая старинные английские хартии{78} (труды его закончились результатами столь неожиданными и поразительными, что, может быть, я когда-нибудь посвящу им отдельный рассказ). Как-то раз вечером к нам зашел наш знакомый мистер Хилтон Сомс, преподаватель и лектор колледжа Святого Луки. Мистер Сомс был высоким худощавым мужчиной, обладающим раздражительным, даже взрывным характером. Сколько я его знал, он всегда отличался нервозностью, но в тот раз он был до того возбужден, что сразу стало понятно: случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Мистер Холмс, я надеюсь, вы уделите мне несколько часов вашего драгоценного времени? У нас в колледже Святого Луки произошло ужасно неприятное событие. Слава Богу, что вы сейчас в городе! Так бы я и не знал, что делать.

– Я сейчас очень занят и не хотел бы отвлекаться от работы, – недовольно ответил мой друг. – Я бы посоветовал вам обратиться за помощью в полицию, а не ко мне.

– Нет-нет, дорогой сэр, это совершенно недопустимо. Если обратиться в полицию, дело обязательно получит огласку, а это как раз тот случай, когда колледж не может допустить, чтобы подобный скандал вышел за его стены. Ваш такт известен не меньше вашего удивительного таланта, и вы – единственный человек в мире, который может помочь мне. Очень вас прошу, мистер Холмс, сделать то, что в ваших силах.

Нельзя сказать, чтобы характер моего друга улучшился оттого, что он оказался вне привычной успокаивающей атмосферы нашей квартиры на Бейкер-стрит. Вдали от своих химикалий, толстых альбомов с газетными вырезками и уютного беспорядка он превращался в не самого общительного человека. Холмс сердито передернул плечами и раздраженным вздохом дал понять, что готов выслушать нашего гостя. Мистер Сомс тут же принялся торопливо излагать свою историю, возбужденно при этом размахивая руками.

– Для начала мне нужно пояснить вам, мистер Холмс, что завтра – первый экзаменационный день на соискание стипендии Фортескью{79}, и я включен в экзаменационную комиссию. Я преподаю греческий, и на первом экзамене соискатели должны перевести с греческого большой отрывок незнакомого текста. Текст напечатан на специальной экзаменационной бумаге, и, естественно, если бы кто-то из соискателей узнал, какой отрывок ему будет предложен и сумел бы заранее подготовить его перевод, это дало бы ему большую фору. Поэтому принимаются все меры, чтобы никто не увидел текста до дня экзамена. Сегодня примерно в три часа из типографии прибыли гранки{80}, это полглавы из Фукидида{81}. Мне предстояло очень внимательно его прочитать, ведь в тексте не должно быть ни единой ошибки. К половине пятого работа еще не была закончена, но, понимаете, я обещал одному своему другу прийти на чай, поэтому оставил лист на столе, а сам ушел. Меня не было чуть больше часа. Мистер Холмс, вы знаете, что у нас в колледже везде стоят двойные двери, внутренние обиты зеленым сукном, а наружные – тяжелые дубовые. Так вот, вернувшись, я очень удивился, увидев ключ, торчащий в замочной скважине наружной двери. Сначала мне подумалось, что это я сам забыл ключ в двери, но нет, мой ключ лежал у меня в кармане. Насколько мне было известно, единственный дубликат ключа находился у моего слуги, Бэннистера, который следит за моей комнатой уже десять лет и в чьей честности я не сомневаюсь ни секунды. Я выяснил, что это в самом деле его ключ. Оказалось, он заходил в комнату узнать, не хочу ли я чаю, и, когда уходил, по рассеянности оставил ключ в двери. Приходил он, должно быть, через несколько минут после того, как я оттуда вышел. Эта его оплошность в любой другой день не значила бы ровным счетом ничего, но сегодня она привела к самым прискорбным последствиям. Как только я увидел свой рабочий стол, я понял, что в моих бумагах рылись. Гранки были напечатаны на трех отдельных листах. Когда я уходил, они лежали рядом на столе, но теперь один из них валялся на полу, один переместился на маленький столик у окна, и только один остался на месте.

Холмс в первый раз за все время рассказа подал признаки жизни.

– На полу была первая страница, у окна – вторая, а на месте осталась третья, – сказал он.

– Совершенно верно, мистер Холмс. Поразительно! Как вы догадались?

– Давайте не будем отвлекаться. Прошу вас, продолжайте свой очень интересный рассказ.

– Сначала я подумал, что это Бэннистер позволил себе непростительную вольность и порылся в моих бумагах. Но он категорически это отрицает, и ему я не имею оснований не верить. Можно предположить, что кто-то, кому было известно, что я вышел, проходя мимо и заметив в двери ключ, решил воспользоваться случаем и зашел в мою комнату, чтобы увидеть бумаги. На кону солидная сумма денег, потому что стипендия очень большая, и какой-нибудь бессовестный человек вполне мог пойти на риск, чтобы получить преимущество перед остальными соискателями. Бэннистера это происшествие очень расстроило. Он чуть не лишился чувств, когда услышал про гранки. Хорошо, хоть стул рядом стоял, и он успел сесть, а так бы упал на пол. Я налил ему немного бренди и принялся внимательно осматривать комнату. Вскоре я обнаружил, что тот, кто побывал в моей комнате, оставил и другие следы кроме разбросанных бумаг. На журнальном столике у окна я нашел стружки от карандаша, который точили. Там же был и отломавшийся кончик грифеля. Очевидно, мерзавец так торопился, когда переписывал текст, что даже карандаш сломал.

– Превосходно! – сказал Холмс, постепенно оживляясь по мере того, как рассказ начинал все больше захватывать его. – Фортуна на вашей стороне.

– И это не все. У меня новый письменный стол, обитый светло-коричневой кожей. Я готов поклясться (и Бэннистер тоже), что обивка была совершенно чистой и гладкой, но сейчас я обнаружил на ней разрез около трех дюймов в длину… Это не просто царапина, а настоящий разрез. Кроме того, на том же столе я нашел маленький кусочек какой-то черной тестообразной массы или глины с крупинками, чем-то похожими на древесные опилки. Я убежден, что эти следы оставлены тем, кто рылся в бумагах. Ни отпечатков обуви, ни других следов, которые помогли бы установить личность побывавшего в моей комнате, там не было. Я уж, честно говоря, совсем перестал соображать, но, к счастью, вспомнил о вас. Не теряя ни секунды, я сразу же направился сюда, чтобы передать дело в ваши руки. Помогите, мистер Холмс! Вы же видите, в каком положении я оказался. Мне нужно либо найти этого человека, либо отложить экзамен, пока не будет подготовлено новое задание, а поскольку это невозможно сделать без объяснения причин, наверняка последует грандиозный скандал, который бросит тень не только на колледж, но и на весь университет. Больше всего на свете мне хочется уладить это дело тихо, так, чтобы никто посторонний об этом не узнал.

– Я займусь этим. И с радостью помогу вам советом, – сказал Холмс. Встав и надев пальто, он добавил: – Этот случай не лишен интереса. Кстати, кто-нибудь заходил в вашу комнату после того, как бумаги попали к вам?

– Да, Даулат Рас, студент из Индии. Он живет на одной лестнице со мной и заходил кое-что уточнить насчет экзамена.

– Вы его впустили?

– Да.

– И бумаги при этом лежали на столе?

– Насколько я помню, они были свернуты в трубочку.

– Но о том, что это гранки, можно было догадаться?

– Наверное.

– Больше в комнату никто не входил?

– Нет.

– Кому еще было известно, что гранки уже у вас?

– Никому, кроме печатника.

– А ваш слуга, Бэннистер, об этом знал?

– Нет, разумеется, не знал. Никто этого не знал.

– Где сейчас Бэннистер?

– О, ему стало очень плохо. Я оставил беднягу прямо там, в комнате, потому что очень спешил к вам.

– Дверь на ключ вы не заперли?

– Я запер бумаги в ящик стола.

– Похоже, мистер Сомс, хоть ваш студент-индус и догадался, что на столе у вас лежат гранки, человек, который побывал в вашей комнате, наткнулся на них случайно.

– Мне тоже так кажется.

Холмс загадочно улыбнулся.

– Что ж, – сказал он, – давайте сходим, посмотрим. Вам это вряд ли будет интересно, Ватсон… Здесь придется думать, а не действовать… Ну хорошо, если хотите, идемте с нами. Итак, мистер Сомс, я в вашем распоряжении.

Длинное низкое решетчатое окно гостиной нашего клиента выходило на старинный поросший лишайником дворик колледжа. За дверью готической формы начиналась истертая каменная лестница. Комната преподавателя находилась на первом этаже, выше жили три студента, каждый занимал по этажу. Когда мы прибыли на место происшествия, уже начинало смеркаться. Во дворе Холмс остановился и внимательно посмотрел на окно. Потом подошел к нему и, встав на цыпочки и вытянув шею, заглянул в комнату.

– Нет, он, похоже, зашел через дверь. Здесь открывается только форточка, – сказал наш ученый проводник.

– В самом деле? – Холмс многозначительно посмотрел на нашего спутника. – Что ж, если здесь нам делать нечего, тогда пройдем внутрь.

Лектор отпер дверь и провел нас к своей комнате. Пока мы стояли на входе, Холмс обследовал ковер.

– Боюсь, следов здесь не осталось, – сказал он. – И ничего удивительного, в такую-то сухую погоду. Ваш слуга, похоже, вполне оправился. Вы говорили, что оставили его сидящим на стуле. На каком именно?

– Вон там, у окна.

– Ясно. Возле этого маленького столика. Можете входить, с ковром я закончил. Так, теперь осмотрим столик. Разумеется, мне совершенно ясно, что тут произошло. Неизвестный вошел и стал брать бумаги с письменного стола. Страницу за страницей. К окну он их поднес для того, чтобы увидеть вас, если вы будете возвращаться через двор, и успеть скрыться.

– Вообще-то он не смог бы меня увидеть, потому что я вернулся через черный ход.

– Очень хорошо! Но, в любом случае, именно это было у него на уме. Теперь посмотрим на сами гранки. Отпечатков пальцев, очевидно, нет… Так и есть. Сначала он взял первый лист, поднес к окну и переписал. Сколько это могло занять времени, если писать быстро и с сокращениями? Четверть часа, не меньше? Потом он отбросил его и схватил второй лист. Ваше возвращение застало его за работой над ним, и ему пришлось поспешно уходить. Он очень спешил, поскольку не успел даже вернуть гранки на место, что, разумеется, сразу же позволило вам понять, что в комнате кто-то побывал. Вы не слышали торопливых удаляющихся шагов на лестнице, когда входили?

– Как будто нет.

– Хорошо. Писал он так быстро, что даже сломал карандаш, и ему, как вы заметили, пришлось заточить его снова. Ватсон, взгляните, это любопытно. Карандаш у него был необычный, очень толстый, с мягким грифелем. Синего цвета снаружи и с названием изготовителя, напечатанным серебряными буквами. Оставшаяся часть не длиннее, чем полтора дюйма. Ищите хозяина такого карандаша, мистер Сомс, это и есть ваш незваный гость. Могу добавить, что у него должен быть еще и большой очень тупой нож, это тоже может вам помочь.

Мистера Сомса несколько ошеломил обрушившийся на него поток сведений.

– Я понимаю ход ваших мыслей, – неуверенным голосом произнес он, – но по поводу длины…

Холмс протянул ему маленькую стружку с буквами «HH», за которыми шла синяя краска.

– Понятно?

– Н-нет, боюсь, даже сейчас…

– Ватсон, я был к вам несправедлив. Оказывается, вы не одиноки. Что это за «HH»? Это окончание слова. Кто самый известный производитель карандашей? Правильно, Йоганн Фабер{82}. Неужели не понятно, что после слова «Йоганн» обычно остается вот столько карандаша? – Холмс показал пальцами длину. Потом немного наклонил столик, чтобы на него упал свет электрической лампы. – Если он писал на достаточно тонкой бумаге, на полировке могли остаться выдавленные следы… Нет, к сожалению, ничего. Здесь, пожалуй, мы больше ничего не найдем. Теперь займемся письменным столом. Этот комок, надо полагать, та самая черная тестообразная масса, о которой вы говорили. Форма пирамидальная, внутри – выемка. Понятно. Как вы и говорили, видны деревянные опилки. Очень интересно! А порез… Начинается тонким разрезом и заканчивается дырой с рваными краями. Так-так, понятно, кожа просто вспорота. Мистер Сомс, я вам очень благодарен за это весьма интересное дело. Куда ведет эта дверь?

– В мою спальню.

– Вы в нее заходили после того, как все произошло?

– Нет, я сразу направился к вам.

– Я бы хотел ее осмотреть. О, какая очаровательная старомодная комнатка! Подождите, пожалуйста, минуту, пока я осмотрю пол… Нет, никаких следов. А что это за штора? Вы за ней вешаете одежду. Если бы кому-нибудь пришлось здесь прятаться, он бы обязательно встал за ней, поскольку кровать слишком низкая, а гардероб очень узкий. Надеюсь, там сейчас никого нет?

Когда Холмс отдернул штору, по его интонации и напряженной позе я понял, что он был готов ко всяким неожиданностям, но за шторой мы не увидели ничего, кроме трех-четырех костюмов, висящих на маленьких крючках. Холмс повернулся и вдруг наклонился к полу.

– А это что такое? – с интересом спросил он.

Его внимание привлекла маленькая пирамидка из черного глиноподобного вещества, в точности похожая на ту, что лежала на столе в кабинете. Холмс положил ее на раскрытую ладонь и поднес к свету.

– Мистер Сомс, ваш гость наследил не только в кабинете, но и в спальне.

– Но что ему здесь понадобилось?

– По-моему, все достаточно очевидно. Вы вернулись неожиданно. Услышал он вас только тогда, когда вы уже были у самой двери. Что ему оставалось делать? Он схватил все, что могло его выдать, и спрятался в спальне.

– Боже правый, мистер Холмс, вы что же, хотите сказать, что все то время, пока я разговаривал с Бэннистером, он был прямо у меня под боком, в спальне?

– Я это так представляю.

– Я просто не могу в это поверить! А на окно в спальне вы не обратили внимания?

– Решетчатые свинцовые рамы, три створки, одна на петлях и достаточно большая, чтобы через нее мог пролезть человек.

– Вот-вот, и во двор она выходит под углом, поэтому частично не видна. Может быть, он влез в окно, прошел через спальню в кабинет, потом увидел, что дверь открыта, и ушел через лестницу?

Холмс нетерпеливо покачал головой.

– Давайте вернемся к главному вопросу, – сказал он. – Если я правильно понял, этой лестницей пользуются трое студентов, и все они проходят мимо вашей двери?

– Да, все верно.

– И все они будут сдавать этот экзамен?

– Да.

– Нет ли у вас причин подозревать кого-либо из них больше, чем остальных?

Сомс замялся.

– Вопрос очень щекотливый, – произнес он. – Мне бы не хотелось бросать на кого-то тень подозрения, не имея веских доказательств.

– Выскажите свои подозрения, а о доказательствах позабочусь я.

– Тогда я вам в двух словах опишу всех трех молодых людей, которые занимают эти комнаты. Ниже всех живет Гилкрист, хороший студент, спортсмен, играет в регби и крикет, выступает за команды колледжа. Завоевывал первые места в барьерном беге и прыжках в длину, за что его даже включили в университетскую сборную. Вообще очень положительный молодой человек. Его отец – тот самый печально известный сэр Джейбс Гилкрист, который разорился на скачках. Юноша остался почти ни с чем, но он очень трудолюбив и старателен. Так что все у него будет хорошо. На третьем этаже живет Даулат Рас, индус. Это тихий, замкнутый парень, как и все индусы. Учится он неплохо, но греческий – его слабое место. Характер у него спокойный, ровный. Верхний этаж принадлежит Майлсу Мак-Ларену. О, это умнейший юноша, одна из самых светлых голов в университете… Правда, он ленив, упрям и совершенно беспринципен. Вдобавок еще и беспутен. На первом курсе его чуть было не исключили из университета за скандал, связанный с картами. Весь семестр он бездельничал, так что теперь, наверное, с ужасом ждет завтрашнего экзамена.

– Значит, вы именно его подозреваете?

– Не то чтобы подозреваю, но из всех троих я бы подумал на него.

– Понятно. А теперь, мистер Сомс, давайте позовем вашего слугу, Бэннистера.

Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, чисто выбритый, с очень бледной кожей и седыми бакенбардами. Он до сих пор не мог успокоиться после неожиданного всплеска на тихой реке размеренного существования. Щекастое лицо его нервно подергивалось, пальцы слегка дрожали.

– Мы расследуем это досадное происшествие, Бэннистер, – обратился к нему хозяин.

– Да, сэр.

– Насколько я понимаю, – сказал Холмс, – это вы забыли в двери ключ.

– Да, сэр.

– Очень странно, что это произошло именно в тот день, когда в комнате находились важные бумаги, вы не находите?

– Мне это очень неприятно, сэр, но со мной такое и раньше иногда случалось.

– Когда вы вошли в комнату?

– Около половины пятого. В это время мистер Сомс пьет чай.

– Сколько вы там пробыли?

– Я ушел сразу, как только понял, что его нет на месте.

– Вы заглядывали в бумаги на столе?

– Что вы, сэр, разумеется нет.

– Как так случилось, что вы забыли ключ в двери?

– У меня в руках был поднос с чаем. Наверное, я подумал, что вернусь за ключом, а потом забыл.

– На наружной двери есть пружинный замок?

– Нет, сэр.

– Значит, она все время оставалась открытой?

– Да, сэр.

– И если кто-то находился в комнате, он мог выйти?

– Да, сэр.

– Когда мистер Сомс вернулся и вызвал вас, вы очень разволновались?

– Да, сэр. Ничего подобного на моей памяти никогда не происходило, а я работаю здесь уже много лет. Я чуть не потерял сознание, сэр.

– Да, это мне известно. Где вы находились, когда вам стало плохо?

– Где я находился, сэр? Ну, здесь, возле двери.

– Это довольно важно, потому что стояли вы здесь, а сели вон на тот стул, в углу. Почему вы прошли мимо других стульев?

– Не знаю, сэр. Мне было все равно, куда садиться.

– Я не думаю, что он чем-то может вам помочь, мистер Холмс. Он правда очень плохо выглядел, прямо побелел весь.

– Вы ведь остались в комнате, когда ваш хозяин ушел?

– Лишь на минуту или около того. Потом я закрыл на ключ дверь и пошел к себе.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Что вы, сэр, я бы не осмелился. Я уверен, в этом университете нет таких людей, которые были бы способны на такой ужасный поступок. Нет, сэр, не может этого быть.

– Благодарю вас, на этом все, – сказал Холмс. – Только еще один вопрос. Вы кому-нибудь из трех остальных джентльменов, которые живут здесь, рассказывали о том, что произошло?

– Нет, сэр, ни слова.

– Ни с кем из них вы не встречались?

– Нет, сэр.

– Что ж, хорошо. Теперь, мистер Сомс, пройдемся по двору, если не возражаете.

В вечернем сумраке над нашими головами светились три желтых прямоугольника.

– Все три птички в своих гнездышках, – сказал Холмс, глядя вверх. – Смотрите-ка, а что это такое? Похоже, одной из них не сидится на месте.

Это был индус. На задернутой шторе то появлялся, то исчезал темный силуэт. Он довольно быстро расхаживал по комнате.

– Я бы хотел взглянуть на них, но осторожно. Это можно устроить? – спросил Холмс.

– Да, конечно, – ответил Сомс. – Эти комнаты – одни из самых старых в колледже, и сюда постоянно кто-то приходит, чтобы осмотреть их. Пойдемте, я сам вас проведу.

– Только без имен, пожалуйста! – вполголоса сказал Холмс, когда мы постучались к Гилкристу. Дверь открыл высокий худощавый юноша с соломенными волосами. Узнав причину нашего визита, он впустил нас в свою комнату. Внутри мы увидели действительно весьма интересные средневековые элементы оформления помещения. Холмс до того заинтересовался какой-то деталью, что не удержался и принялся срисовывать ее в свою записную книжку. Он так увлекся, что даже сломал карандаш, вынужден был попросить другой у хозяина комнаты, после чего попросил еще и нож, чтобы наточить свой собственный. Этот интересный случай повторился и в комнате индуса, молчаливого невысокого парня с крючковатым носом, который поглядывал на нас искоса и был явно доволен, когда архитектурные исследования Холмса в конце концов подошли к концу. Я видел, что ни первый, ни второй визит не удовлетворил Холмса, но третий оказался и вовсе неудачным. Дверь на наш стук не открылась, и ничего кроме потока брани в ответ на просьбу впустить нас мы не услышали.

– Да мне все равно, кто вы! Проваливайте ко всем чертям! – загремело из-за двери. – Завтра у меня экзамен, и я не собираюсь ни на кого отвлекаться.

– Какой невоспитанный тип, – краснея от гнева, пожаловался наш экскурсовод, когда мы стали спускаться. – Конечно, он просто не понял, что это я стучал, но все равно такое поведение просто непозволительно, а в данных обстоятельствах даже подозрительно.

– Вы не знаете его точного роста? – неожиданно спросил Холмс.

– Право, мистер Холмс, я не берусь определить точно. Он выше индуса, но не такой высокий, как Гилкрист. Думаю, примерно пять футов шесть дюймов.

– Это очень важно, – сказал Холмс. – Ну, а теперь, мистер Сомс, разрешите с вами попрощаться.

Наш клиент испуганно вскрикнул.

– Как попрощаться? Мистер Холмс, вы не можете меня вот так оставить! Вы, наверное, не понимаете! Завтра ведь экзамен, и мне нужно сегодня же что-то предпринять. Я не могу допустить, чтобы экзамен проводился, если даже часть задания стала кому-то известна заранее. Нужно что-то делать!

– Пока придется все оставить как есть. Завтра рано утром я к вам зайду, и мы обговорим дальнейшие действия. Скорее всего, завтра я смогу помочь вам. Вы пока ничего не предпринимайте. Слышите? Ничего.

– Хорошо, мистер Холмс.

– Можете быть совершенно спокойны, мы найдем выход из положения. Черную глину я возьму с собой и стружки от карандаша тоже. Всего доброго.

Выйдя во двор, мы снова посмотрели на окна. Индус, как и раньше, расхаживал по комнате, остальных видно не было.

– Что вы об этом думаете, Ватсон? – спросил Холмс, когда мы вышли на главную улицу. – Похоже на фокус с тремя картами, не правда ли? Только вместо карт – люди. Тот, кого мы ищем, – один из них. Итак, кого вы выбираете?

– Грубияна с верхнего этажа. У него самая скверная репутация. Хотя индус тоже себе на уме. Почему это он все расхаживает по комнате?

– В этом нет ничего удивительного, многие так делают, когда хотят выучить что-то наизусть.

– Он так подозрительно на нас смотрел.

– Вы бы тоже так смотрели, если бы к вам в комнату вошла группа незнакомых людей, когда вы напряженно готовитесь к экзамену и каждая секунда дорога. Нет, это мне не кажется подозрительным. Карандаши и ножи у всех тоже в порядке. Но все-таки один человек меня заинтересовал.

– Кто именно?

– Слуга Бэннистер, конечно. В какую игру он играет?

– А мне показалось, что вел он себя вполне искренне.

– Мне тоже. Именно это меня и настораживает. Зачем искреннему человеку… Ага, вот и канцелярский магазин. Начнем поиски отсюда.

Во всем университетском городке было лишь четыре крупных магазина канцелярских товаров, и в каждом из них Холмс показывал стружки и предлагал хорошо заплатить за такой карандаш. Но везде нам сказали, что карандаши такого размера – редкость и в продаже встречаются не часто, хотя, если нужен именно такой карандаш, заказать его все-таки можно. Неудача, похоже, не слишком расстроила Холмса. Он лишь с улыбкой пожал плечами, мол, ничего не попишешь.

– Увы, дорогой Ватсон. Самый быстрый и надежный путь к истине оказался тупиковым. Но ничего, я не сомневаюсь, что мы все же добьемся своего. Господи, друг мой, уже почти девять, а наша хозяйка просила быть к ужину не позже половины восьмого. Да, Ватсон, боюсь, что с вашим пристрастием к курению и привычкой вечно опаздывать вам скоро откажут от квартиры, и меня, естественно, постигнет та же участь. Но прежде, чем нас выселят, мы должны решить загадку нервного преподавателя, небрежного слуги и трех усердных студентов.

В тот день Холмс больше не упоминал об этом деле, хотя еще долго после нашего запоздалого ужина сидел погруженный в мысли. На следующее утро, едва я закончил свой туалет, он вошел в мою комнату.

– Ватсон, – бодро начал он, – нам уже пора идти в колледж. Без завтрака обойдетесь?

– Конечно.

– Сомса нужно чем-то успокоить, а то он с ума сойдет.

– А у вас есть чем его обрадовать?

– Думаю, да.

– Что, у вас появились какие-то идеи?

– Да, мой дорогой Ватсон, я решил эту загадку.

– Но у вас же не могли за ночь появиться свежие улики?

– Вот именно, могли. Не зря я заставил себя подняться в шесть утра. Два часа напряженной работы, по меньшей мере пять миль пути – и вот результат. Взгляните!

Он протянул руку, и на раскрытой ладони я увидел три маленьких пирамидки из черного глиноподобного вещества.

– Холмс, их же вчера было только две?

– Сегодня утром нашлась еще одна. Первые две, разумеется, имеют то же происхождение, я полагаю, это не вызывает сомнения, не так ли, Ватсон? Ладно, идемте, успокоим нашего друга Сомса.

Несчастного преподавателя мы застали в отчаянии. До экзамена оставалось несколько часов, а он до сих пор не знал, на что решиться: либо предать гласности факты, либо позволить нечестному на руку соискателю участвовать в борьбе за ценную стипендию. От волнения его трясло. Завидев Холмса, он бросился к нему с протянутыми руками.

– Слава Богу, вы пришли! А я уже испугался, вдруг вы подумали, что не справитесь с этим делом, и решили отказаться от него. Что мне делать, мистер Холмс? Начинать экзамен?

– Да, начинать.

– Но как же этот негодяй?

– Он на экзамен не придет.

– Так вы узнали, кто это?

– Полагаю, что да. Если мы не хотим, чтобы это дело получило огласку, нам придется взять на себя обязанности судей и устроить небольшой домашний трибунал. Сомс, будьте добры, встаньте сюда, пожалуйста. Ватсон, вы – сюда. Я сяду в кресло за столом. Думаю, теперь мы сумеем в достаточной мере напугать виновного. Вызовите слугу, пожалуйста!

Едва переступив порог, Бэннистер в страхе отпрянул назад, до того неожиданным был для него наш внушительный вид.

– Закройте, пожалуйста, дверь, – сказал Холмс. – А теперь, Бэннистер, расскажите нам всю правду о вчерашнем происшествии.

Слуга побледнел.

– Я вам уже все рассказал, сэр.

– Вы ничего не хотите добавить?

– Мне нечего добавить, сэр.

– В таком случае я вам помогу. Когда вы вчера сели вон на тот стул, вы это сделали для того, чтобы скрыть некий предмет, который мог бы подсказать, кто побывал в комнате?

Лицо Бэннистера сделалось совсем белым.

– Нет, сэр.

– Это не более чем предположение, – голос Холмса сделался не таким официальным. – Я честно признаюсь, что не могу этого доказать. Однако это можно утверждать с большой степенью вероятности, поскольку, как только мистер Сомс вышел, вы тут же выпустили человека, который прятался в этой спальне.

Бэннистер провел языком по пересохшим губам.

– В спальне не было никакого человека, сэр.

– Ай-я-яй, Бэннистер. До сих пор вы, возможно, говорили правду, но теперь-то я знаю, что вы лжете.

Слуга набычился.

– В спальне никого не было, сэр.

– Не нужно отпираться, Бэннистер.

– Сэр, там не было никого.

– В таком случае дальнейший разговор с вами теряет смысл. Останьтесь, пожалуйста, в комнате. Встаньте вон туда, рядом с дверью в спальню. Теперь, мистер Сомс, окажите нам любезность, поднимитесь к мистеру Гилкристу и попросите его спуститься к вам.

Не прошло и минуты, как преподаватель вернулся со студентом, красивым, высоким и стройным молодым человеком со спортивной фигурой, упругой походкой и приятным открытым лицом. Беспокойные голубые глаза юноши ощупали каждого из нас и с тревожным выражением остановились на стоявшем в дальнем углу комнаты Бэннистере.

– Закройте дверь, – сказал Холмс. – Итак, мистер Гилкрист, мы здесь одни, о том, что будет сказано в этой комнате, нет надобности сообщать кому-либо еще. Мы можем быть совершенно откровенными друг с другом. Расскажите нам, мистер Гилкрист, что толкнуло вас, благородного и честного человека, на такой некрасивый поступок, который вы совершили вчера.

Бедный молодой человек вздрогнул и бросил на Бэннистера полный ужаса и укоризны взгляд.

– Нет-нет, мистер Гилкрист, сэр, я ничего не рассказывал! Поверьте! – вскричал слуга.

– Да, но теперь считайте, что рассказали все, – суровым тоном произнес Холмс. – Итак, сэр, как видите, после слов Бэннистера ваше положение стало безнадежным. Сейчас единственное, что может вас спасти, – это полное и чистосердечное признание.

Гилкрист поднес руку к лицу, как будто хотел сдержать задергавшиеся губы, но в следующий миг бросился на колени рядом со столом, уткнул лицо в ладони и зарыдал во весь голос, судорожно дергая плечами.

– Ну, успокойтесь, успокойтесь, – смягчился Холмс. – Человеку свойственно ошибаться. По крайней мере, закоренелым преступником вас не назовешь. Давайте я сам расскажу мистеру Сомсу, что произошло, а вы поправите меня, если я в чем-то ошибусь. Хотите? Ну-ну, можете не отвечать. Слушайте и следите внимательно, чтобы я не допустил по отношению к вам несправедливости.

С той секунды, мистер Сомс, когда вы сказали, что никто, даже Бэннистер, не знал, что гранки уже находились в вашей комнате, у меня в голове начало складываться представление о том, что произошло. О печатнике, разумеется, можно было смело забыть, поскольку, если бы ему это было нужно, он мог просмотреть бумаги еще до того, как они попали к вам. Индуса я тоже не подозревал. Если гранки были свернуты, он не мог догадаться, что это такое. С другой стороны, кажется совершенно невероятным, чтобы бумаги по случайному совпадению оказались на столе именно в тот день, когда кто-то проник в комнату. Эту версию я отверг. Тот, кто это сделал, знал, что гранки у вас. Но откуда ему это было известно?

Когда мы шли через двор, я осмотрел окно. Меня позабавило ваше предположение, что я мог посчитать, будто кто-то среди бела дня на глазах у живущих в корпусе напротив мог решиться влезть через него в вашу комнату. Такая идея просто нелепа. Я хотел проверить, какого роста должен быть человек, чтобы, проходя мимо окна, увидеть лежащие на столе бумаги. Мой рост – шесть футов, и мне с трудом удалось это сделать. Тот, кто ниже, ничего бы не увидел. Таким образом, у меня уже закралась мысль, что, если кто-то из ваших студентов окажется очень высоким, к нему и нужно будет присмотреться в первую очередь.

Мы вошли, и столик у окна дал мне еще одну нить. Осмотр стоящего посреди комнаты письменного стола ничем мне не помог. Но, как только вы упомянули, что Гилкрист занимается прыжками в длину, все стало на свои места. Оставалось только найти подтверждение моим выводам, и в скором времени я их получил.

Вчера в вашей комнате произошло следующее. Этот молодой человек возвращался после тренировки на спортивной площадке, неся с собой специальную обувь для прыжков в длину, которая, как вы знаете, имеет острые шипы. Проходя мимо вашего окна, он благодаря своему высокому росту заметил лежащие на вашем столе бумаги. В голове его мелькнула догадка, что это могут быть листы с текстом экзаменационного задания. Но, возможно, ничем страшным это бы не закончилось, если бы он не увидел ключ, оставленный в вашей двери забывчивым слугой. Внезапно у него родилось желание зайти и убедиться в том, что это действительно гранки. Ничего опасного в этом не было, поскольку в случае чего он всегда мог сделать вид, будто просто заглянул к вам что-нибудь спросить.

И вот, убедившись, что не ошибся, он уже был не в силах противиться искушению. Он ставит обувь на стол. А на стул у окна вы что положили?

– Перчатки, – тихо произнес студент.

Холмс многозначительно посмотрел на Бэннистера.

– Он кладет перчатки на стул, по очереди берет гранки, чтобы переписать текст. Он уверен, что преподаватель должен вернуться через главный вход, но вдруг слышит его шаги у самой двери. Что делать? Забыв про перчатки, он хватает со стола обувь и бросается в спальню. Вы видели, что царапина углубляется в сторону двери в спальню. Этого уже достаточно, чтобы можно было понять, что туфлю сдернули со стола в том направлении и что виновный прятался именно там. На столе остается земля, налипшая на один из шипов, еще один такой комок падает на пол в спальне. Могу добавить, что сегодня утром я побывал на спортивной площадке, убедился, что в яме для прыжков используют именно такую землю, и взял образец этой черной глины, в которую добавляют опилки, чтобы ноги спортсменов не скользили. Я ни в чем не ошибся, мистер Гилкрист?

Молодой человек выпрямился.

– Нет, сэр, все так и было, – промолвил он.

– И вы ничего не хотите добавить? – изумленно воскликнул Сомс.

– Сэр, я хотел, но это позорное разоблачение для меня так тяжело… Вот письмо, мистер Сомс, я написал его ночью, когда не мог заснуть, еще до того, как узнал, что мой грех раскрыт. Возьмите, в нем сказано: «Я решил отказаться от участия в экзамене. Мне предложили место в родезийской{83} армии, и на днях я отправляюсь в Южную Африку».

– Я рад, что вы не захотели воспользоваться преимуществом, добытым нечестным путем, – сказал Сомс. – Но что заставило вас пойти на это?

Гилкрист показал на Бэннистера.

– Этот человек наставил меня на путь истинный, – смиренно произнес он.

– Теперь вопрос к вам, Бэннистер, – сказал Холмс. – Из всего сказанного становится ясно, что только вы могли выпустить молодого человека, так как именно вы оставались в комнате и, уходя, закрыли за собой дверь на ключ. Выбраться через окно он не мог. Не могли бы вы внести ясность в последнюю загадку этой истории и объяснить нам причину вашего поступка?

– Если бы вы знали, откуда все началось, сэр, вы бы все поняли сразу. Но при всем вашем уме вы этого не могли знать. Когда-то давно, сэр, я служил дворецким у сэра Джейбса Гилкриста, отца этого юного джентльмена. Когда он разорился, я устроился слугой сюда, в колледж, но не забывал своего старого хозяина, мне было очень жаль его. Когда сюда поступил его сын, я в память о прошлых днях стал как мог о нем заботиться. Вчера, сэр, когда поднялась тревога и я вошел в эту комнату, первое, что увидел, были коричневые перчатки мистера Гилкриста, которые лежали вон на том стуле. Я прекрасно знал эти перчатки и сразу же понял, как они появились здесь. Если бы мистер Сомс увидел их, он бы обо всем догадался. Тогда я сел на этот стул, прямо на перчатки, и ничто на свете не заставило бы меня встать с них до тех пор, пока мистер Сомс был рядом. Но скоро он отправился за вами, а из спальни вышел мой бедный молодой хозяин, которого я на руках качал, когда он был еще совсем маленьким, и признался мне во всем. Разве мог я поступить иначе? Разве мог я не спасти его или не поговорить с ним, как сделал бы его отец, если бы был жив, чтобы убедить его, что такой поступок не принесет пользы? Неужели вы будете меня за это осуждать, сэр?

– Ну конечно же, нет, – примирительным тоном сказал Холмс и встал. – Что ж, Сомс, думаю, мы раскрыли вашу загадку. Дома нас ждет обед, идемте, Ватсон. Что касается вас, сэр, я уверен, что в Родезии вы сможете высоко подняться. Сейчас вы оступились, теперь посмотрим, чего вы сможете достичь в будущем.

Приключение с золотым пенсне

{84}

Когда я вижу перед собой три пухлых исписанных от корки до корки тома, в которых содержится наша работа за тысяча восемьсот девяносто четвертый год, признаюсь, я начинаю понимать, насколько трудно из этого обилия материала выбрать самые интересные случаи. При этом они должны были лучше всего раскрывать сущность тех удивительных способностей, которые принесли славу моему другу. Я листаю страницы, и в моей памяти воскресает дело об ужасной смерти банкира Кросби, или вспоминается мерзкая история с красной пиявкой. Здесь же я нахожу отчет о трагедии семьи Эдлтонов и рассказ о том, как была разгадана загадка древнего кургана. Знаменитое дело Смит-Мортимера тоже относится к этому году, так же как и выслеживание и арест Юрэ, бульварного убийцы, за что Холмс удостоился не только благодарственного письма от самого президента Франции, но и ордена Почетного легиона{85}. Все эти случаи достойны внимания читателей, но я все же считаю, что ни один из них не может сравниться с захватывающей историей, происшедшей в Йоксли-олд-плейс: это не только страшная смерть юного Уиллоуби Смита, но и последующие события, пролившие свет на столь необычные мотивы этого преступления.

Была ненастная ночь конца ноября, за окном бушевала настоящая буря. За весь вечер мы с Холмсом не обменялись и парой слов. Он, вооружившись мощной лупой, погрузился в изучение остатков первоначального текста какого-то старинного палимпсеста{86}, я же зачитался свежим трактатом по хирургии. На Бейкер-стрит дико завывал ветер, в окна колотил ливень. Странно было, находясь в самом сердце выстроенного миллионами человеческих рук огромного города, раскинувшегося на десятки миль вокруг, ощущать железную хватку природы и понимать, что для стихии весь Лондон – не более чем кротовина в бескрайнем поле. Я подошел к окну и посмотрел на безлюдную улицу. Редкие фонари выхватывали из темноты фрагменты грязной дороги и блестящих тротуаров. Со стороны Оксфорд-стрит пробирался через лужи одинокий кеб.

– Хорошо, что нам сегодня никуда не нужно идти, правда, Ватсон? – сказал Холмс, откладывая лупу и сворачивая палимпсест. – На сегодня достаточно. Довольно утомительная для глаз работа. Насколько я могу судить, это всего лишь запись хозяйственных расходов какого-то аббатства, вторая половина пятнадцатого века. О, что я слышу? Кажется, к нам пожаловали гости.

Сквозь гул ветра послышался цокот копыт и продолжительный скрежет колеса, трущегося о бордюр. Кеб, который я увидел, остановился у нашей двери.

– Интересно, что ему нужно? – воскликнул я, когда из него вышел мужчина.

– Что нужно? Ему нужны мы. А нам, дорогой Ватсон, нужны плащи, шарфы, галоши и все остальные приспособления, которые изобрело человечество, чтобы защитить себя от непогоды. Хотя подождите… Кеб отъезжает! Стало быть, еще есть надежда. Если бы он хотел, чтобы мы поехали с ним, он бы не отпускал кеб. Прошу вас, сбегайте вниз и откройте дверь, а то все добропорядочные люди уже давно спят.

Как только свет лампы в коридоре упал на ночного гостя, я узнал его. Это был Стэнли Хопкинс, молодой, подающий надежды следователь из Скотленд-Ярда, к карьере которого Холмс не раз проявлял пристальное внимание.

– Он дома? – нетерпеливо спросил детектив.

– Входите, друг мой, – раздался сверху голос Холмса. – Надеюсь, вы никуда не потащите нас в такую ночь?

Сыщик устремился вверх по лестнице, сверкая мокрым непромокаемым плащом. В гостиной я помог ему снять плащ, а Холмс разворошил кочергой поленья в камине.

– Садитесь ближе к огню, Хопкинс, грейте ноги, – сказал он. – Вот сигара, а доктор сейчас даст вам горячей воды с лимоном, это лучшее лекарство в такую ночь. Наверное, случилось что-то важное, раз вас не испугал даже такой шторм.

– Да, мистер Холмс. Я весь день на ногах. Вы в сегодняшних газетах не читали о том, что произошло в Йоксли?

– Все, что я читал сегодня, написано не позднее пятнадцатого века.

– Ну, там все равно был только короткий параграф, да и в том полно неточностей, так что вы ничего не потеряли. А вот мне сидеть сложа руки не пришлось. Чтобы попасть в это место, пришлось ехать в Кент, там из Чатама на поезде семь миль, а потом еще три мили от станции. Меня вызвали туда телеграммой в три пятнадцать. Уже в пять я был в Йоксли-Олд-плейс. Провел осмотр и последним поездом вернулся на вокзал Чаринг-Кросс, там взял кеб и прямиком направился к вам.

– И это, видимо, означает, что у вас возникли определенные трудности с этим делом.

– Это означает, что я в полном тупике. С таким запутанным делом я еще никогда не сталкивался, хотя с первого взгляда кажется настолько простым, что проще уж и быть не может. Что меня беспокоит, так это отсутствие мотива, мистер Холмс… Я не понимаю, что за этим может стоять. Есть труп, но нет никого, кому смерть этого человека была бы хоть как-то выгодна.

Холмс закурил сигару и откинулся на спинку кресла.

– Расскажите, что произошло, – сказал он.

– Что произошло, мне отлично известно, – начал Стэнли Хопкинс. – Но я хотел бы знать, что все это значит. Очевидно, все было так: несколько лет назад это поместье, Йоксли-Олдплейс, приобрел некий старик, который назвался профессором Корэмом. Инвалид, который вставал с кровати лишь для того, чтобы походить по дому с палочкой. Иногда садовник вывозил его на свежий воздух в инвалидной коляске. Немногочисленным соседям он в общем-то понравился. Старик прослыл очень умным и образованным человеком. Сначала кроме него в доме жили престарелая экономка миссис Маркер и служанка Сьюзен Тарлтон. Они находятся при старике с самого его прибытия, и все считают их прекрасными женщинами. Профессор пишет научную книгу, и примерно год назад он решил, что ему нужен секретарь. Первые два кандидата на эту службу ему не подошли, но третий, мистер Виллоуби Смит, молодой человек, только что закончивший университет, удовлетворил его полностью. Работа у него была несложная: первую половину дня он должен был записывать то, что диктовал профессор. Вечерами, как правило, он подбирал материалы для завтрашней работы. Виллоуби Смит никогда до этого не встречался с профессором, ни в детстве, когда учился в Аппингеме{87}, ни в более зрелом возрасте в Кембридже. Я видел его характеристики. Он всегда считался добрым, спокойным и усердным молодым человеком. Даже удивительно, у него как будто вообще не было отрицательных черт. И тем не менее сегодня утром этот юноша был найден мертвым в кабинете профессора, и обстоятельства его смерти однозначно указывают на то, что его убили.

За окном бушевал ветер. Мы с Холмсом придвинулись к камину, а молодой инспектор неторопливо и последовательно продолжал свой необычный рассказ.

– Обыщите хоть всю Англию, – говорил он, – вряд ли вы найдете другой дом, который жил бы такой замкнутой жизнью. Неделями их калитка не открывалась и никто не выходил оттуда. Им никто не был нужен. Профессор с головой ушел в работу и ни о чем другом не думал. Молодой Смит никого вокруг не знал, и жизнь его мало чем отличалась от жизни хозяина. Двум женщинам просто незачем было выходить из дому. Садовник Мортимер, который возит профессора в инвалидной коляске, – добродушный старик, бывший военный, участвовавший еще в Крымской войне. Живет он не в самом доме, а занимает отдельную трехкомнатную сторожку в дальнем конце сада. Больше в Йоксли-Олд-плейс не живет никто. Хотя калитка в их сад находится всего в каких-нибудь ста ярдах от главной дороги Лондон – Чатем{88} и закрывается на обычную щеколду так что зайти туда может кто угодно.

Теперь я передам вам показания Сьюзен Тарлтон, она единственная, кто хоть что-то может рассказать. Между одиннадцатью и двенадцатью часами она вешала занавески в спальне наверху. Профессор Корэм еще был в постели, потому что, когда погода плохая, он редко встает раньше двенадцати. Экономка в это время занималась чем-то по хозяйству в дальних комнатах. Виллоуби Смит был в своей спальне, которая служила для него одновременно и его личной гостиной, но служанка услышала, как он прошел мимо ее двери и спустился в коридор, который находится прямо под спальней профессора. Самого секретаря она не видела, но говорит, что не могла ошибиться, потому что хорошо знает его быструю, уверенную походку. Как дверь кабинета закрылась, она не слышала. Примерно через минуту снизу раздался ужасный крик. Это был жуткий, хриплый, до того неестественный крик, что даже нельзя было понять, кто кричит, мужчина или женщина. В ту же секунду старый дом содрогнулся от какого-то мощного глухого удара, после чего все стихло. Служанка какое-то время простояла, скованная ужасом, но потом, набравшись смелости, спустилась вниз. Дверь в кабинет была закрыта. Открыв дверь, она увидела распростертое на полу тело мистера Виллоуби Смита. Сначала никаких ран на нем она не заметила, но, когда попыталась поднять его, увидела, что из основания горла у него течет кровь. На горле был небольшой, но очень глубокий порез, прямо на сонной артерии. Орудие, которым была нанесена рана, лежало тут же на ковре рядом с телом. Это был небольшой сургучный нож с ручкой из слоновой кости и негнущимся лезвием, из тех, которые еще иногда встречаются в кабинетах со старыми письменными приборами на столах. Взят он был с письменного стола профессора.

Поначалу служанке показалось, что Смит уже мертв, однако после того, как она плеснула ему в лицо воды из графина, он на секунду открыл глаза. «Профессор… – еле слышно прошептал он, – это была она». Служанка готова поклясться, что это его точные слова. Он попытался сказать что-то еще, поднял правую руку, но не смог. Голова его откинулась, он умер.

В это время в комнату вбежала экономка, но услышать предсмертный шепот секретаря не успела. Оставив служанку с телом, она поспешила в комнату профессора. Он сидел на своей кровати и был страшно взволнован, так как услышал достаточно, чтобы понять, что случилось нечто ужасное. Миссис клянется, что профессор был в ночной сорочке, да сам он и не смог бы одеться без помощи Мортимера, который должен был прийти к нему в двенадцать. Профессор говорит, что только слышал откуда-то издалека крик, и больше ему ничего не известно. Что означают последние слова «Профессор… это была она», он не знает, но предполагает, что это не более чем бред умирающего. Он уверен, что у Виллоуби Смита врагов не было, и назвать причины преступления не может. Первое, что он сделал, это отправил садовника Мортимера в местное отделение полиции. Через какое-то время главный констебль вызвал меня. До моего приезда там ничего не трогали, всем было приказано не выходить на дороги, которые ведут к дому. Для применения вашего метода, мистер Шерлок Холмс, условия были идеальные.

– Не хватало только самого мистера Шерлока Холмса, – горько улыбнулся мой друг. – Опишите свои действия.

– Сначала, мистер Холмс, взгляните на этот план. Так вам будет понятно расположение профессорского кабинета и некоторых других мест в доме.

Он достал лист бумаги, развернул и вручил Холмсу. Я встал, подошел к Холмсу и тоже посмотрел на чертеж.

– Это, конечно же, грубый набросок, я изобразил только те места, которые, как мне кажется, могут иметь отношение к делу. Все остальное вы позже сами увидите. Итак, во-первых, если предположить, что убийца проник в дом с улицы, как он (или она) это сделал? Несомненно, прошел по садовой дорожке и вошел в дом через черный ход, откуда открывается прямой доступ к кабинету. С другой стороны попасть туда было бы весьма затруднительно. Покинул дом убийца, скорее всего, тем же путем, что и вошел, потому что оба других выхода из кабинета были перекрыты: по одному шла Сьюзен, спускавшаяся по лестнице, другой ведет прямо в спальню профессора. Поэтому я сразу же осмотрел садовую дорожку, которая после дождя размокла, и на ней наверняка должны были остаться следы.

Но осмотр показал, что я имею дело с осторожным и опытным преступником, потому что на садовой дорожке я не обнаружил ни единого отпечатка. Однако, вне всякого сомнения, кто-то прошел по траве, которая растет по обеим сторонам дорожки, и сделал он это специально, чтобы не оставить следов. Четких отпечатков на траве я не нашел, но она была примята, и было видно, что по ней шли. И пройти по ней мог только убийца, потому что ни садовник, ни кто-либо из обитателей дома в то утро там не ходил, а дождь прошел ночью.

– Одну секунду, – сказал Холмс. – А куда ведет эта дорожка?

– К большой дороге.

– Ее длина?

– Примерно сто ярдов.

– В том месте, где садовая дорожка проходит через калитку, на ней обязательно должны были остаться следы.

– К сожалению, там она вымощена плиткой.

– Ну, хорошо, а на большой дороге?

– Там такая слякоть и каша, что вообще ничего не разберешь.

– Жаль. Ну, а эти следы на траве, они шли от дома или к дому?

– Определить это невозможно. Ни одного четкого отпечатка не было.

– Ступни большие или маленькие?

– Это также нельзя было определить.

Холмс в сердцах крякнул.

– Но сейчас, после ливня и урагана, понять там что-нибудь будет труднее, чем на этом палимпсесте! – досадливо сказал он. – Но уж ничего не попишешь. А что, Хопкинс, вы сделали после того, как выяснили, что ничего не выяснили?

– По-моему, я выяснил немало, мистер Холмс. По крайней мере, узнал, что кто-то тайком пробрался в дом с улицы. Потом я принялся за осмотр коридора. Там следов не было, потому что на полу – кокосовая циновка, на которой следы вообще не остаются. Коридор вывел меня уже в сам кабинет. Это не очень большая комната, в которой почти нет мебели. Самый большой предмет в ней – огромный письменный стол с бюро из двух колонн выдвижных ящиков и шкафчика посредине. Ящики были открыты, шкафчик – заперт. Ящики, похоже, вообще никогда не закрывались, в них не было ничего ценного. В шкафчике лежали кое-какие важные бумаги, но, судя по всему, к ним никто не прикасался, и профессор меня уверил, что ничего не пропало. В общем, на ограбление это не похоже.

Теперь о трупе. Тело обнаружили рядом с бюро, слева от него, на плане это место отмечено крестиком. Рана находится на правой стороне шеи, траектория удара – от тела, то есть сам себя он ударить не мог.

– Разве только упал на нож, – вставил Холмс.

– Разумеется. Мне это тоже пришло в голову, но нож лежал в нескольких футах от тела, так что это невозможно. К тому же не надо забывать и о его предсмертных словах. И наконец, очень важная улика, которая была зажата в правой руке жертвы.

Стэнли Хопкинс вытащил из кармана маленький бумажный пакетик. Развернул его и достал пенсне в золотой оправе с разорванным черным шелковым шнурком.

– У самого Виллоуби Смита было прекрасное зрение, – сказал сыщик. – Вне всякого сомнения, этот предмет сорван с убийцы.

Шерлок Холмс взял пенсне и осмотрел с огромным вниманием и интересом. Водрузил его себе на нос, попытался почитать, потом подошел к окну и посмотрел через линзы на улицу. После этого повернулся к свету и еще раз осмотрел пенсне со всех сторон, поднеся к самым глазам. Проделав все это, он усмехнулся, сел за стол, чиркнул на листке бумаги несколько строк и подтолкнул его к Стэнли Хопкинсу.

– Вот все, чем я могу помочь вам, – сказал он. – Возможно, это как-то вам пригодится.

Ошеломленный следователь прочитал записку вслух:

«Разыскивается: женщина, проживающая в респектабельном районе; одета изысканно; очень широкая переносица и близко посаженные глаза; между бровей – складка; взгляд внимательный; возможно, сутулится. Есть вероятность, что как минимум дважды за последние месяцы обращалась к оптику. Поскольку линзы в ее пенсне очень сильные, а оптиков не так много, найти ее будет нетрудно».

Холмс улыбнулся, видя удивление Хопкинса, которое, должно быть, отразилось и на моем лице.

– Поверьте, определить все это было проще простого, – сказал он. – Трудно найти какой-либо другой предмет, который мог бы поведать о своем хозяине так много, как очки или пенсне, особенно такое примечательное, как это. О том, что оно принадлежит женщине, мне подсказала его изящная форма и предсмертные слова секретаря, разумеется. Насчет места ее проживания и одежды – как видите, оправа изготовлена из чистого золота, вряд ли такая элегантная вещь может принадлежать неопрятному или неаккуратному человеку. Примéряйте пенсне на себя, и вы увидите, что оно будет с вас спадать, потому что зажимы разнесены слишком широко, отсюда вывод – у этой леди переносица очень широкая у основания. Такие носы чаще всего короткие и мясистые, но нередко бывают и исключения, поэтому я не берусь это утверждать и в своем описании на этом не настаиваю. У меня лицо довольно узкое, и тем не менее мои глаза расставлены шире, чем эти линзы. Это наталкивает на мысль, что глаза у леди посажены очень близко к носу. Ватсон, можете проверить, линзы в пенсне вогнутые и чрезвычайно сильные. При такой близорукости у женщины непременно должны появиться и соответствующие изменения на лбу, на веках, проявиться и в форме спины.

– Да, – сказал я, – с каждым из ваших утверждений я согласен. Но как вы догадались, что она дважды побывала у оптика, признаться, мне совершенно непонятно.

– Посмотрите на зажимы. – Холмс взял пенсне. – На них маленькие пробковые прокладки, смягчающие давление на переносицу. Одна из них выцвела и слегка потерлась, но вторая выглядит как новая. Очевидно, что ее поставили на место старой, которая отвалилась. По состоянию более старой прокладки я могу определить, что здесь она стоит не больше нескольких месяцев. Обе они совершенно одинаковые, а значит, леди оба раза обращалась в одно и то же заведение.

– Честное слово, это просто поразительно! – вскричал Хопкинс, глядя на Холмса восхищенными глазами. – Подумать только, у меня под носом было столько информации, а я об этом даже не догадывался! Хотя, конечно, я собирался объехать всех лондонских оптиков.

– Ну разумеется, – снисходительно произнес Холмс. – Вы что-нибудь можете добавить о деле?

– Нет, мистер Холмс. Думаю, вы теперь знаете столько же, сколько и я… Или даже больше. Мы опросили соседей, может, кто видел посторонних рядом с домом или на железнодорожной станции. Ничего. Меня больше всего удивляет полное отсутствие мотива в этом преступлении. Ну, незачем было его убивать! Никто даже предположить не может, почему это произошло.

– О, ну здесь я вам ничем помочь не смогу. Но вы, кажется, хотите, чтобы мы завтра отправились в Кент?

– Если, конечно, это вам удобно, мистер Холмс. В шесть утра с Чаринг-Кросс отходит поезд в Чатам, мы могли бы быть в Йоксли-Олд-плейс часов в восемь-девять.

– Что ж, в шесть значит в шесть. Ваш случай действительно весьма интересен, и я с удовольствием займусь им. Но уже почти час ночи, нам стоит немного поспать. Думаю, здесь на софе перед камином вам будет удобно. Когда утром будем собираться, я зажгу спиртовку и угощу вас кофе.

За ночь буря утихла, но утро не встретило нас ясной погодой. Мы увидели холодное зимнее солнце, поднимающееся над унылыми болотистыми берегами Темзы и серыми безотрадными плесами, которые всегда будут напоминать мне о погоне за андаманским островитянином из одного нашего давнего приключения. После долгого и утомительного путешествия мы сошли на небольшой станции в нескольких милях от Чатама. Пока лошадь запрягали в двуколку, мы наспех позавтракали в одном из постоялых дворов, так что в Йоксли-Олд-плейс прибыли в бодром расположении духа и готовыми к работе. У садовой калитки нас встретил констебль.

– Ну что, Вилсон, есть новости?

– Нет, сэр, ничего нового.

– Сообщений о встречах с незнакомыми людьми не поступало?

– Нет, сэр. На станции уверены, что вчера никого, кроме местных, там не было.

– На постоялых дворах узнавали? Тех, кто сдает внаем жилье, опросили?

– Да, сэр. Обошли всех.

– Что ж, отсюда недалеко до Чатама, пешком дойти можно. Там и остановиться есть где, и на поезд сесть можно так, чтобы тебя никто не заметил. Это та садовая дорожка, о которой я говорил, мистер Холмс. Вчера на ней не было ни единого следа, уж поверьте.

– С какой стороны были следы на траве?

– Вот с этой, сэр. Вот на этой узенькой полосе травы между дорожкой и клумбой. Сейчас уже не видно, но тогда я их сразу заметил.

– Вижу, вижу, здесь кто-то проходил, – сказал Холмс, наклонившись к траве. – Нашей леди, должно быть, пришлось идти очень осторожно, чтобы не ступить на дорожку с одной стороны или на клумбу с другой, где ее следы были бы еще заметнее.

– Да, сэр. Наверное, это очень хладнокровная особа.

Я видел, с каким напряженным вниманием Холмс рассматривает узкую полоску травы.

– Так вы считаете, что именно здесь она возвращалась?

– Да, сэр, другой дороги нет.

– И шла по этой траве?

– Конечно, мистер Холмс.

– Хм! Хотелось бы мне на это посмотреть… Очень бы хотелось. Что ж, думаю, с дорожкой мы покончили. Идем дальше. Надо полагать, черный ход никогда не запирается? Значит, в дом она могла войти совершенно свободно. Ее целью не было убийство, иначе она бы взяла с собой какое-то оружие и воспользовалась бы им, а не ножом из письменного прибора на столе. Прошла она по коридору, не оставив следов на кокосовой циновке, и оказалась в кабинете. Как долго она пробыла там? Установить это мы не можем.

– Не более нескольких минут, сэр. Я забыл вам сказать: миссис Маркер, экономка, убирала в кабинете незадолго до случившегося… Минут за пятнадцать, как она утверждает.

– Хорошо, примем это к сведению. Итак, леди входит в комнату, что же она здесь делает? Подходит к письменному столу с бюро. Зачем? Точно не за содержимым выдвижных ящиков. Нет, все, что ее могло заинтересовать, наверняка должно было быть заперто. Значит, она пришла за чем-то, что находилось в закрытом шкафчике. О, а это что за царапина на дверце? Подержите-ка спичку, Ватсон. Хопкинс, почему вы мне об этом не сказали?

Отметина, которую он рассматривал, начиналась на медном квадратике вокруг замочной скважины на правой створке лакированной дверцы и отходила в сторону примерно на четыре дюйма.

– Я ее видел, сэр, но вокруг замочных скважин всегда есть царапины.

– Эта появилась здесь недавно, очень недавно. Видите, как блестит медь на продавленном месте царапины? На старой царапине она была бы такого же цвета, как и остальная поверхность. Вот вам моя лупа, посмотрите сами. Обратите внимание и на лакировку, здесь царапина напоминает свежую борозду с отвалами по краям. Можно позвать миссис Маркер?

В комнату вошла пожилая женщина с печальным лицом.

– Вы вытирали пыль с этого бюро вчера утром?

– Да, сэр.

– Вот эту царапину вы видели?

– Нет, сэр, не видела.

– Ну разумеется, не видели, поскольку тогда ее там не было, иначе вы бы смахнули тряпкой эти стружки лака. У кого ключ от бюро?

– У профессора, он висит у него на цепочке от часов.

– Это простой ключ?

– Нет, сэр, чаббовский.

– Очень хорошо. Можете идти, миссис Маркер. Дело начинает проясняться. Наша леди входит в комнату, подходит к бюро и либо открывает его, либо пытается это сделать. За этим занятием ее застает неожиданно вошедший Виллоуби Смит. Поспешно вытаскивая ключ из замка, она оставляет на дверце царапину. Молодой человек хватает женщину, та берет со стола первый попавшийся под руку предмет, который по чистой случайности оказывается ножом, и наносит удар Смиту, чтобы вырваться. Удар оказывается смертельным. Молодой человек падает, женщина убегает. Осталась ли вещь, за которой она приходила, на месте или она забрала ее с собой, нам не известно. Пригласите служанку.

– Сьюзен, после того как вы услышали крик, кто-либо мог пройти через ту дверь?

– Нет, сэр, это совершенно невозможно. Спускаясь по лестнице, я бы увидела, если бы кто-то был в коридоре. Кроме того, если бы дверь открывалась, я бы это услышала.

– Так, с этим выходом понятно. Значит, леди прошла через тот же коридор, через который вошла. Этот проход ведет в комнату профессора. В нем выхода на улицу нет?

– Нет, сэр.

– Хорошо, тогда мы пройдем по нему и познакомимся с самим профессором. О, смотрите, Хопкинс! Это крайне важно! На полу коридора, ведущего в профессорскую спальню, тоже кокосовая циновка.

– Да, сэр, и что это означает?

– А вы не понимаете? Впрочем… Я и не настаиваю. Да-да, скорее всего, я ошибаюсь. Хотя все-таки это наводит на размышления. Идемте, представите меня.

Мы прошли по коридору, он был той же длины, как и тот, что выходил в сад, и увидели в конце небольшую лестницу со ступеньками, ведущими к двери. Инспектор постучал и провел нас в спальню профессора.

Это была очень просторная комната, вся заставленная книгами. Они не только заполняли полки, но и лежали стопками на полу в углах и вообще почти везде, где было место. Кровать стояла прямо в центре комнаты, и на ней, опершись спиной на несколько подушек, полулежал владелец дома. Немного я видел людей такой яркой внешности. К нам повернулось вытянутое лицо с хищным ястребиным носом, под тяжелыми кустистыми бровями настороженно сверкнули запавшие черные глаза. Волосы и борода старика были совершенно седыми, только вокруг рта выделялось странное желтое пятно. В спутанной поросли седых волос поблескивала сигарета, и вся комната была пропитана зловонным табачным дымом. Когда он протянул Холмсу руку, я и на ней заметил желтые никотиновые пятна.

– Вы курите, мистер Холмс? – церемонно, даже несколько торжественно спросил он. – Позвольте предложить вам сигарету. Вы, сэр, не желаете? Весьма рекомендую, эти сигареты специально для меня делает мастер Ионидес в Александрии. Он присылает их мне партиями по тысяче штук, но боюсь, что каждые две недели мне приходится заказывать новую партию. Увы, сэр, как ни жаль, нам, старикам, доступно очень мало удовольствий. Табак и работа – вот и все, что осталось у меня.

Холмс закурил сигарету, но пока стоял молча, бросая вокруг быстрые взгляды.

– Табак и работа, да. Но теперь только табак, – с сожалением поправил себя старик. – Увы! Кто бы мог подумать, что мне помешает такая ужасная катастрофа? Такой достойный молодой человек! Поверьте, после нескольких месяцев учебы он стал прекрасным помощником. Что вы думаете об этом деле, мистер Холмс?

– Я еще не сделал окончательных выводов.

– Право, я буду вам бесконечно обязан, если вы прольете свет на эту загадку, которая мучает всех нас. Для такого жалкого книжного червя и инвалида, как я, это поистине фатальный удар. После того, что случилось, я просто потерял способность трезво мыслить. Но вы-то – человек другого склада, человек дела. Для вас это всего лишь часть повседневной жизни. Ничто не может лишить вас рассудительности. Я считаю, нам очень повезло, что вы пришли нам на помощь.

Пока старый профессор говорил, Холмс прохаживался по комнате. Я обратил внимание на то, с какой жадностью он курил. Очевидно, мой друг разделял любовь инвалида к свежим александрийским сигаретам.

– Да-да, сэр. Это просто сокрушительный удар, – продолжил старик. – Вон та груда бумаг на маленьком столике – мой magnum opus[2]. Это мое исследование документов, найденных в коптских монастырях Сирии и Египта{89}. Работа затронет истоки возникновения богооткровенной религии. При моем шатком здоровье я уж и не знаю, смогу ли я теперь закончить ее, после того как у меня отняли моего помощника. О мистер Холмс, вы, я вижу, еще более страстный курильщик, чем я.

Холмс улыбнулся.

– Да, я ценитель хорошего табака, – сказал он, доставая из коробки очередную, четвертую, сигарету и прикуривая ее от преды дущей. – Профессор Корэм, я не стану утомлять вас долгими расспросами, ведь, насколько мне известно, во время совершения преступления вы находились в постели и, следовательно, ничего о нем знать не можете. Я хочу спросить лишь следующее. Что, по-вашему, имел в виду этот бедняга, когда перед смертью сказал: «Профессор… это была она»?

Профессор покачал головой.

– Сьюзен – девушка простая, из деревни, – сказал он. – Вы же знаете, насколько глупы эти люди. Я думаю, что несчастный просто пробормотал что-то невнятное, а уж она превратила эти звуки в какие-то бессмысленные слова.

– Понятно. И сами вы не догадываетесь о том, что могло стать причиной этой трагедии?

– Возможно, это был несчастный случай, возможно (я ничего не хочу утверждать), – самоубийство. У молодых людей часто бывают тайны, которыми они не хотят делиться ни с кем. Может быть, дело в неразделенной любви, о которой никто из нас не знал. Мне кажется, это более вероятное объяснение, чем убийство.

– А пенсне?

– Ах, я всего лишь ученый, мечтатель. Я далек от превратностей повседневной жизни. Но все же мы все знаем, что залогом любви могут порой становиться самые неожиданные предметы. Берите еще сигарету. Приятно видеть человека, которому они так нравятся. Веер, перчатка, пенсне… кто знает, какие воспоминания могут быть связаны у влюбленного с подобными предметами? Этот джентльмен утверждает, что нашел следы на траве, но, право же, здесь очень легко ошибиться. Что касается ножа, он просто мог отлететь в сторону, когда несчастный юноша упал на пол. Вам, конечно, мои рассуждения могут показаться детским лепетом, но мне все же кажется, что Виллоуби Смит пал от собственной руки.

Холмса, похоже, поразила эта неожиданная теория, изложенная такими простыми словами. Он еще какое-то время с задумчивым видом походил по комнате, выкуривая одну сигарету за другой.

– Скажите, профессор Корэм, – наконец заговорил он, – а что находится в шкафчике бюро?

– Ничего, что могло бы привлечь внимание вора. Семейные бумаги, письма моей бедной жены, почетные дипломы университетов. Да вот ключ, можете сами посмотреть.

Холмс взял ключ, покрутил в руке и вернул.

– Нет, вряд ли это мне понадобится, – сказал он. – Я бы предпочел спуститься в ваш сад и все спокойно обдумать. В вашей теории самоубийства что-то есть. Прошу нас извинить за вторжение, профессор Корэм, обещаю, что до обеда мы вас больше не побеспокоим. В два часа мы к вам зайдем сообщить, как развивается дело.

Когда мы вышли из дома, Холмс был необычно рассеян.

– У вас уже есть версия? – наконец спросил я, после того как мы молча несколько раз прошли по садовой дорожке.

– Все зависит от сигарет, которые я выкурил, – сказал он. – Может оказаться, что все мои выводы неверны. Сигареты покажут.

– Дорогой Холмс, – воскликнул я, – но каким образом сигареты могут…

– Вы сами все увидите. Если я ошибаюсь, ничего страшного не случится. В конце концов, у нас есть еще одна зацепка – оптик. Но я всегда предпочитаю идти более коротким путем, если есть такая возможность. А вот и миссис Маркер! Я думаю, небольшой пятиминутный разговор с ней может оказаться нам полезен.

Кажется, я когда-то уже упоминал, что Холмс при желании умел быть очень обходительным с женщинами и легко находил с ними общий язык. Не прошло и половины названного им времени, как он уже завоевал полнейшее расположение и доверие миссис Маркер и болтал с экономкой так, будто был знаком с ней всю жизнь.

– Да-да, мистер Холмс, вы это совершенно точно заметили, он ужасно много курит. Целый день, а то и всю ночь сидит с сигаретой в зубах. Я в то утро заходила в его комнату… Знаете, сэр, можно было подумать, что весь лондонский туман собрался там. Бедный, бедный мистер Смит, он ведь тоже курил, хотя и не так много, как профессор. Его здоровье? Даже не знаю, вредит ему курение или, наоборот, на пользу идет.

– Говорят, курение ухудшает аппетит, – сказал Холмс.

– Не знаю, сэр.

– Ну вот профессор, он же, наверное, вообще почти ничего не ест?

– Как вам сказать, когда как.

– Готов поспорить, что сегодня он не завтракал, да и обедать вряд ли будет после того, как при мне выкурил столько сигарет.

– Вот и нет, сэр, как раз сегодня утром он очень хорошо позавтракал. Уж не помню, когда он последний раз так хорошо кушал. А на обед заказал целую тарелку отбивных. Я сама удивляюсь, потому что лично я, после того как зашла в ту комнату и увидела бедного мистера Смита на полу, на еду вообще смотреть не могу. Но люди-то всякие бывают. У профессора вот аппетит не пропал.

Все утро мы провели в саду. Стэнли Хопкинс отправился в деревню проверять слух о том, что вчера утром на чатамской дороге дети якобы видели какую-то незнакомую женщину. Что касается моего друга, то он, похоже, утратил всякий интерес к этому делу. Никогда еще я не видел его таким равнодушным к проводимому расследованию. Даже важное известие вернувшегося Хопкинса о том, что он нашел этих детей и убедился, что они действительно видели женщину в очках или пенсне, внешность которой в точности совпадала с описанием Холмса, не вызвала у него особенного интереса. Слегка оживить его смогла Сьюзен, поджидавшая нас у обеденного стола, чтобы сказать, что мистер Смит вчера утром выходил на прогулку и вернулся всего за полчаса до трагедии. Для меня значение этого факта осталось непонятным, но по лицу Холмса я увидел, что он полностью укладывается в его расчеты и даже подтверждает их. Неожиданно он вскочил со стула и, глядя на часы, воскликнул:

– Два часа, джентльмены. Пора идти наверх и продолжить разговор с нашим другом профессором.

Старик только что покончил с обедом, и пустые тарелки подтверждали, что у него действительно прорезался прекрасный аппетит, как и говорила экономка. Было что-то причудливое в его облике, когда он повернул к нам львиную голову и сверкнул глазами. Во рту у него тлела неизменная сигарета. На этот раз он был полностью одет и сидел в кресле у камина.

– Ну что, мистер Холмс, уже разгадали тайну? – спросил он, подталкивая моему другу большую жестяную коробку с сигаретами, которая стояла рядом с ним на столике. В ту же секунду.

Холмс протянул руку и получилось так, что коробка отскочила от его пальцев и упала со стола. Следующие несколько минут мы провели, ползая на коленях по всему полу и собирая сигареты, закатившиеся в самые неожиданные места. Когда мы поднялись, я увидел, что глаза моего друга сверкают, а щеки налились краской. Подобные сигналы к битве появлялись на его лице только в самые ответственные моменты.

– Да, – сказал он. – Я разгадал ее.

Мы с Хопкинсом в изумлении уставились на Холмса. По худому лицу старого профессора скользнула насмешливая улыбка.

– Надо же! В саду?

– Нет, здесь.

– Здесь? Когда?

– Только что.

– Вы наверняка шутите, мистер Шерлок Холмс. Вы вынуждаете меня напомнить вам, что это слишком серьезное дело и юмор здесь совершенно неуместен.

– Каждое звено в цепочке моих заключений было проверено мною, профессор Корэм, и в прочности ее я уверен. Что двигало вами, или каково было ваше непосредственное участие в этом странном деле, я пока еще не могу сказать, но, возможно, что через несколько минут об этом вы нам расскажете сами. А пока позвольте мне изложить то, что известно мне, чтобы вы понимали, что я хочу услышать от вас.

Вчера в ваш кабинет вошла леди. Ее целью было завладеть определенными документами, которые хранились в вашем бюро. У леди был свой ключ. Я имел возможность осмотреть ваш ключ и не увидел светлого следа, который непременно остался бы на нем, если бы царапина на дверце бюро была сделана им. Это говорит о том, что вы не были с ней в сговоре и не знали, что она придет. Следовательно, если я правильно понимаю, она явилась для того, чтобы ограбить вас.

Профессор выпустил густое облако дыма.

– Чрезвычайно интересно и поучительно, – сказал он. – Это все, что вы хотели сказать? Раз вам так много известно об этой леди, вы наверняка должны знать, что с ней случилось.

– Я еще дойду до этого. Пока позвольте мне продолжить. На месте преступления ее застал ваш секретарь. Чтобы вырваться из его рук, она нанесла ему удар. Я считаю, что смерть несчастного юноши была случайной. Леди вовсе не собиралась наносить такую ужасную рану. Кроме того, убийцы пользуются приготовленным заранее оружием, а не тем, которое случайно попадает под руку. В ужасе от содеянного она бросилась из комнаты, забыв о том, что в схватке потеряла пенсне, хотя из-за сильной близорукости без него была почти беспомощна. Она побежала по коридору, думая, что это тот самый коридор, по которому она пришла в кабинет. Ее могло сбить то, что в обоих коридорах на полу лежат кокосовые циновки. Свою ошибку она поняла слишком поздно, когда обратный путь был уже перекрыт. Что делать? Вернуться она не могла. Оставаться на месте тоже было опасно. И тогда она решает идти вперед. Женщина поднялась по лестнице, распахнула дверь и оказалась в вашей комнате.

Старик, приоткрыв рот, буравил Холмса взглядом, полным удивления и страха. С видимым усилием он заставил себя собраться, пожал плечами и деланно рассмеялся.

– Все это очень хорошо, мистер Холмс, – промолвил он. – Но в вашей замечательной теории есть один небольшой изъян. Вчера я весь день провел в своей комнате и ни разу из нее не выходил.

– Мне об этом известно, профессор Корэм.

– И вы хотите сказать, что я, лежа на этой кровати, мог не заметить, что в мою комнату вошла женщина?

– Я этого не говорил. Вы заметили это. Вы узнали эту женщину. Вы с ней поговорили. Вы помогли ей скрыться.

И вновь профессор хрипловато рассмеялся. Он встал с кресла, глаза его сверкнули, как раскаленные угли.

– Вы сошли с ума! – вскричал он. – Что за глупость? Как бы я помог ей скрыться? Где я мог ее спрятать?

– Здесь, – бесстрастно сказал Холмс и указал на высокий книжный шкаф в углу комнаты.

Старик вскинул руки, по суровому лицу его прошла страшная судорога, и он рухнул в кресло. В тот же миг шкаф, на который указывал Холмс, повернулся на невидимых петлях и в комнату ворвалась женщина.

– Да! Да! Вы правы, я здесь! – закричала она, и в ее голосе я услышал непривычный иностранный акцент.

Одежда ее была вся в пыли и паутине, которые покрывали стены ее укрытия. Грязные пятна были и на лице женщины, но даже и без них ее вряд ли можно было назвать красивой, поскольку она в точности соответствовала тому описанию, которое дал Холмс, и вдобавок у нее был крупный упрямый подбородок. Плохое зрение и быстрый переход от темноты к свету, очевидно, совершенно лишили ее способности что-либо видеть, потому что, часто моргая, она водила вокруг себя глазами, пытаясь понять, где мы и кто мы. И все же, несмотря на столь плачевный вид, осанка женщины свидетельствовала о благородстве, непокорный подбородок и гордо поднятая голова говорили о мужестве, которые не могли не вызвать уважение и восхищение. Стэнли Хопкинс взял ее за плечо, давая понять, что она арестована, но тут же отпустил, когда леди едва заметным, но полным достоинства властным движением руки дала ему понять, что это излишне. Старик бессильно откинулся на спинку кресла, губы его конвульсивно дергались, тяжелый взгляд был устремлен на женщину.

– Да, сэр, я ваша пленница, – сказала она. – С того места, где я стояла, было слышно каждое слово. Я поняла, что вы узнали правду. Я признаю все. Это я убила этого юношу. Но вы были правы, это произошло случайно. Я даже не знала, что у меня в руке оказался нож. В отчаянии я схватила со стола первое, что попало под руку, и ударила его, чтобы он отпустил меня. Я говорю правду.

– Сударыня, – сказал Холмс, – я не сомневаюсь, что вы говорите правду, но мне кажется, вы нездоровы.

Покрытое пятнами пыли лицо женщины сделалось мертвенно-бледным, отчего напоминало жуткую маску. Она опустилась на край кровати и, выждав минуту, продолжила:

– У меня мало времени, но я расскажу вам всю правду. Я – жена этого человека. Он не англичанин. Он русский. Фамилию его я скрою.

Старик пошевелился.

– Побойся Бога, Анна! – воскликнул он. – Побойся Бога!

Она бросила на него полный презрения взгляд.

– Почему ты так цепляешься за свою жалкую жизнь, Сергей? – сказала она. – Вспомни, сколько зла ты сотворил. А добро? Хоть кому-нибудь за свою жизнь ты принес добро? Никому, даже самому себе… Впрочем, я не хочу обрывать эту тонкую нить до отпущенного тебе срока. Я и так уже слишком много греха взяла себе на душу после того, как переступила порог этого проклятого дома. Но мне нужно все рассказать, иначе будет слишком поздно.

Да, джентльмены, этот человек – мой муж. Когда мы поженились, ему было пятьдесят, я же была глупой двадцатилетней девчонкой. Это было в России, я училась в университете в… Я не стану называть город.

– Побойся Бога, – тихим голосом повторил старик.

– Мы называли себя реформаторами… Революционерами… Нигилистами. Он, я и многие другие. Но потом начались преследования, был убит высокопоставленный полицейский чиновник, прокатилась волна арестов. Следователям были нужны улики, и мой муж, чтобы спасти свою жизнь и получить обещанное большое вознаграждение, предал и свою жену, и своих товарищей. Да, всех нас арестовали по его доносу. Кого отправили на виселицу, кого в Сибирь. Я оказалась среди последних, но моя ссылка не была пожизненной. Муж мой со своими грязными деньгами уехал в Англию и поселился здесь, в тихом месте, хорошо понимая, что, если организация найдет его, не пройдет и недели, как правосудие свершится.

Старик протянул дрожащую руку и взял сигарету.

– Я в твоих руках, Анна, – тихо произнес он. – Ты всегда была добра ко мне.

– Я еще не рассказала о его самой большой подлости, – продолжила женщина. – В нашей организации среди товарищей был один человек… мой друг, мой самый лучший друг. Это был благородный и бескорыстный человек, готовый пожертвовать собой ради счастья других… Полная противоположность моему мужу. Он ненавидел насилие. Мы все были виноваты (если в том, что мы делали, была вина), но он не был. Наоборот, он постоянно писал в организацию письма, в которых призывал нас свернуть с выбранного курса. Эти письма могли спасти его, как мог спасти его и мой дневник, в котором я описывала и свои чувства к нему, и то, каких взглядов придерживался каждый из нас. Но мой муж завладел и его письмами, и моим дневником. Он спрятал их и сделал все, чтобы погубить жизнь этого молодого человека. Однако это ему не удалось, Алексея не повесили, а сослали в Сибирь на каторгу, где он живет до сих пор, и сейчас, в эту самую минуту, работает на соляной шахте. Подумай об этом, ты, негодяй, подумай хорошенько! Сейчас, сейчас, в эту самую секунду Алексей, человек, имени которого ты недостоин произносить, работает и живет как раб… А я держу твою жизнь в своих руках, и я тебя отпускаю.

– Ты всегда была благородной женщиной, Анна, – произнес старик, затягиваясь сигаретой.

Она поднялась, но тут же снова опустилась на кровать, негромко застонав от боли.

– Я должна закончить, – сказала она. – Когда мой срок истек, я решила во что бы то ни стало вернуть дневник и письма. Если бы они попали в российское правительство, моего друга могли бы отпустить. Мне было известно, что мой муж уехал в Англию. Через несколько месяцев поисков я узнала, где он живет. В том, что дневник все еще у него, я была уверена, потому что, когда жила в Сибири, однажды получила от него письмо, в котором он упрекал меня, приводя несколько абзацев с его страниц. Но я также не сомневалась в том, что этот мстительный человек никогда не отдаст мне дневник добровольно и мне придется самой раздобыть его. Для этого я наняла агента из частного детективного бюро, который проник в дом моего мужа под видом секретаря… Это был твой второй секретарь, Сергей, с которым вы так быстро расстались. Он выяснил, что бумаги хранятся в бюро в кабинете, сделал слепок ключа, но выкрасть их отказался. Он передал мне план дома и сообщил, что по утрам в кабинете никого не бывает, потому что секретарь в это время всегда находится здесь, в этой комнате. Итак, я собралась с духом и приехала сюда, чтобы выкрасть эти бумаги. И у меня это получилось, но какой ценой!

Я проникла в дом, достала документы и уже закрывала бюро, когда меня схватил тот молодой человек. Утром я его уже видела. Мы случайно встретились на дороге, и я спросила у него, где живет профессор Корэм. Я не знала, что он его секретарь.

– Да-да, а секретарь после этого вернулся и рассказал своему хозяину об этой встрече, – увлеченно вставил Холмс. – И перед смертью он хотел сообщить, что это была именно она, та женщина, про которую он только что рассказывал.

– Не прерывайте меня, – не допускающим возражения тоном произнесла женщина, и лицо ее исказилось, словно от сильной боли. – Когда он упал, я бросилась из комнаты, но ошиблась коридором и оказалась в спальне мужа. Он был готов выдать меня, но я дала ему понять, что и его жизнь находится в моих руках. Если бы он выдал меня полиции, я бы сообщила организации, где его искать. И дело не в том, что я боялась за свою жизнь, нет, для меня было важно довести до конца начатое дело. О, он хорошо знал, что я сделаю то, о чем говорю… Понимал, что его судьба зависит от моей. И именно по этой причине, ни по какой другой, он спас меня, засунул в этот темный и грязный тайник, который остался здесь от прежних дней и о котором никто, кроме него, не знал. Ест он у себя в комнате, поэтому мог делиться едой со мной. Мы договорились, что, когда полиция покинет дом, я ночью незаметно уйду и больше никогда сюда не вернусь. Но вы каким-то образом узнали нашу тайну. – Она вынула из-за лифа небольшой бумажный пакет. – Вот мои последние слова, – тихо произнесла она. – Этот пакет спасет Алексея. Я передаю его вам, полагаясь на вашу честь и любовь к справедливости. Возьмите! Передайте его в российское посольство. Я выполнила свой долг, и теперь…

– Остановите ее! – вскричал Холмс, одним гигантским прыжком перескочил через всю комнату и выбил из ее руки маленький пузырек.

– Слишком поздно! – произнесла она слабеющим голосом, начиная заваливаться на кровать. – Слишком поздно! Я выпила яд еще до того, как вышла из тайника. В глазах плывет… Я умираю… Заклинаю вас, сэр, передайте пакет…

– Простой, хотя и в некоторых отношениях поучительный случай, – заметил Холмс, когда мы возвращались в Лондон. – Главную роль здесь сыграло пенсне. Правда, если бы по счастливой случайности это пенсне не оказалось в руке погибшего секретаря, я вовсе не уверен, что нам удалось бы разгадать эту загадку. По силе линз я сразу догадался, что человек, который их носит, без них почти совершенно беспомощен. Когда вы пытались убедить меня, что она прошла по узкой полоске земли, покрытой травой, и ни разу не оступилась, я, если помните, заметил, что мне очень хотелось бы посмотреть, как она это сделала. Уже тогда я знал, что это невозможно. Разве что у нее с собой была запасная пара, но это казалось мне маловероятным. Итак, у меня появился весьма серьезный повод подозревать, что та, кого мы ищем, до сих пор находилась в доме. Заметив, что два коридора очень похожи между собой, я понял, что она легко могла ошибиться и, следовательно, попасть в комнату профессора. Так что, направляясь туда, я был настроен попытаться найти подтверждение своего предположения, и когда мы с вами вошли в его спальню, я стал внимательно осматриваться, надеясь заметить место, в котором мог бы находиться тайник. На ковре швов не было, к тому же он был прибит к полу, так что мысль о люке я отбросил. Потайная дверь могла находиться за одним из книжных шкафов. Вы знаете, что в старых библиотеках это не редкость. Я обратил внимание на то, что книги лежали на полу перед всеми шкафами, кроме одного, значит, именно он и мог быть дверью. Я выкурил такое огромное количество тех замечательных сигарет специально для того, чтобы пол перед подозрительным шкафом покрылся пеплом. Трюк этот очень простой, но весьма действенный. После этого я спустился вниз и в вашем присутствии, Ватсон, хотя вы и не догадывались о цели моих расспросов, выяснил, что профессор Корэм в последнее время стал есть больше, чем обычно. Этого и следовало ожидать, когда человек не только ест сам, но и тайно кормит кого-то еще. Затем мы снова пошли наверх, где я, якобы случайно сбив коробку с сигаретами, получил прекрасную возможность осмотреть пол и по следам на сигаретном пепле убедился, что в наше отсутствие пленница выходила из своего убежища. Ну что, Хопкинс, вот и Чаринг-кросс. Поздравляю вас с успешным завершением очередного дела. Вы сейчас в центральное управление? Ну, а мы с вами, Ватсон, я думаю, направимся в российское посольство.

Приключение с пропавшим регбистом

{90}

Мы на Бейкер-стрит привыкли получать необычные телеграммы, но особенно мне запомнилась та, которая пришла одним хмурым февральским вечером лет семь или восемь назад и заставила мистера Шерлока Холмса четверть часа ломать голову над ее содержанием. Адресована она была ему, и вот что в ней говорилось:

«Пожалуйста, дождитесь. Ужасное несчастье. Исчез правый трехчетвертной. Завтра нужен. ОВЕРТОН».

– Хм, почтовый штемпель Стрэнда, отправлено в десять тридцать шесть, – сказал Холмс, несколько раз перечитав послание. – Мистер Овертон явно был очень взволнован, когда посылал ее, и не задумывался над тем, чтобы изложить цель своего приезда внятно. Ну что ж, пока он доберется до нас, думаю, я успею просмотреть «Таймс». Все равно мне сейчас приходится бездельничать, так что я буду рад любой, даже самой незначительной задаче.

Действительно, клиентов в те дни у Холмса было мало, он почти не выходил из дому, я же всегда относился к такому затишью с большой опаской, поскольку по своему опыту знал, что разум Холмса был настолько активен, что надолго оставлять его без работы просто опасно. Годами я постепенно отучал его от пагубной привычки прибегать к наркотикам, которая в свое время чуть было не поставила крест на его карьере. Теперь-то я был уверен, что в обычных условиях он больше не пользовался искусственными стимуляторами, но я также хорошо понимал, что демон не умер, а дремлет, и сон его чуток, а пробуждение близко. И особенно заметно это было в те дни, когда от вынужденного безделья аскетическое лицо Холмса еще больше заострялось, а глубоко посаженные непроницаемые глаза надолго замирали, как будто становились безжизненными. Вот почему я готов был благословить этого мистера Овертона, кем бы он ни был, за то, что он прислал загадочную телеграмму и прервал период затишья, который для моего друга была намного опаснее всех бурь его беспокойной жизни.

Как мы и ожидали, телеграмма ненадолго опередила отправителя. Карточка на имя мистера Сирила Овертона из кембриджского Тринити-колледжа возвестила о появлении в нашем доме молодого человека геркулесовского телосложения, который боком, чтобы не задеть широченными плечами косяк двери, вошел в гостиную и в нерешительности остановился. Лицо у него было красивое, но осунувшееся от волнения. Юноша посмотрел сперва на Холмса, потом на меня, потом опять на Холмса.

– Мистер Шерлок Холмс?

Мой друг поклонился.

– Я уже был в Скотленд-Ярде, мистер Холмс, разговаривал с инспектором Стэнли Хопкинсом. Он посоветовал обратиться к вам. Сказал, что, насколько понимает, дело мое, скорее, не для полиции, а по вашей части.

– Прошу, присаживайтесь. Расскажите, что случилось.

– Случилось нечто ужасное, мистер Холмс! Просто катастрофа! Странно, что я еще не поседел. Понимаете, Годфри Стонтон… Вы, разумеется, слышали о Годфри Стонтоне? Это настоящий стержень, на нем вся команда держится. Я готов поменять любых двух игроков первой линии на одного Годфри Стонтона. Как он пасует! А видели бы вы его захваты! А дриблинг{91}! Никто с ним не сравнится. Но, кроме того, у него еще и голова на плечах есть, когда надо, он может всю команду организовать. Что мне делать, мистер Холмс? Посоветуйте, что делать? Есть, правда, Мурхаус, первый запасной, но он-то полузащитник и всегда лезет в драку за мяч вместо того, чтобы оставаться на боковой. Мяч в игру он вводит здорово, тут я не спорю, но поля-то не видит и рывка сделать не сможет. Да оксфордские Мортон или Джонсон его в два счета обойдут. У Стивенсона ноги хорошие, но с двадцати пяти он с полулета не пробьет, а разве ж можно ставить трехчетвертным того, кто хорошо бегает, но с двадцати пяти ярдов не бьет ни реализацию, ни дроп?{92} Нет, мистер Холмс, если вы не поможете найти Годфри Стонтона, мы пропали.

Мой друг с выражением ироничного удивления выслушал эту пространную напористую речь, каждый тезис которой оратор подкреплял ударом могучего кулака об мускулистое колено. Когда наш гость наконец замолчал, Холмс потянулся к книжной полке, где стоял его личный многотомный справочник, который он сам составлял, и взял том на букву «C». На короткое время он с головой ушел в изучение этого кладезя разнообразной информации.

– Артура Х. Стонтона, молодого, но искусного подделывателя документов, я знаю, – наконец сказал он. – Был еще Генри Стонтон, но его с моей помощью уже повесили. Имя Годфри Стонтон мне незнакомо.

Теперь настал черед нашего посетителя удивляться.

– Как же это, мистер Холмс? А я думал, вы все знаете, – растерянно произнес он. – Ну тогда, раз вы не знаете, кто такой Годфри Стонтон, имя Сирила Овертона вам, наверное, тоже незнакомо?

Холмс, добродушно улыбаясь, покачал головой.

– Боже ты мой! – воскликнул атлет. – Я же был первым запасным в сборной Англии, когда мы играли с уэльсцами. Я уже год как капитан университетской команды. Хотя все это ерунда. Если честно, я не думал, что в Англии найдется такой человек, который никогда не слышал имени Годфри Стонтона, знаменитого трехчетвертного. Кембридж, Блэкхит, пять международных встреч! Господи, мистер Холмс, вы что, с луны свалились?

Холмс рассмеялся, видя это простодушное удивление молодого гиганта.

– Мистер Овертон, мы с вами живем в совершенно разных мирах. Ваш мир намного лучше и здоровее моего. Круг моих интересов очень велик, но, боюсь, что любительский спорт в него не входит, хотя это лучшее, что есть в Англии. Впрочем, ваш сегодняшний неожиданный визит доказывает, что даже в мире здорового образа жизни и игры по правилам для меня найдется работа, так что теперь, дорогой сэр, я попрошу вас сесть и спокойно и подробно рассказать, что произошло и какой помощи от меня вы ждете.

Лицо юного Овертона приняло озабоченное выражение человека, привыкшего работать мышцами, а не головой, но все же, с многочисленными повторениями и неясностями, которые можно опустить, он кое-как изложил нам эту странную историю.

– Ну, в общем, как я уже говорил, мистер Холмс, я – капитан сборной Кембриджа по регби, а Годфри Стонтон – наш лучший игрок. Завтра мы играем с Оксфордом. Вчера мы собрались все вместе и поселились в частном отеле «Бентли». В десять часов я обошел своих ребят и убедился, что все на месте и уже разлеглись по кроватям. Понимаете, я считаю, что для команды хороший сон важен не меньше тренировок. Зайдя к Годфри, я перебросился с ним парой слов, и мне показалось, что он какой-то бледный и вроде как нервничает немного. Я спросил у него, что, мол, случилось, но он сказал, что у него все в порядке, просто голова немного побаливает. Ну, я тогда пожелал ему спокойной ночи и вышел. Через полчаса портье сообщает мне, что какой-то подозрительный тип с бородой приходил с запиской для Годфри. Годфри тогда еще не лег спать, поэтому записку он принес ему в комнату. Когда Годфри ее прочитал, он рухнул в кресло как подкошенный. Портье так перепугался, что хотел уже бежать за мной, но Годфри остановил его, выпил воды и вроде как взял себя в руки. После этого он спустился вниз, о чем-то коротко поговорил с тем человеком, который ждал его в холле, и ушел вместе с ним. Портье видел, как они вместе чуть ли не бегом направились в сторону Стрэнда. Сегодня утром Годфри в его номере не оказалось, постель была нетронутой, а все вещи лежали точно так, как я видел их вчера вечером. Он ушел с этим незнакомым человеком, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Я уже не верю, что он когда-нибудь вернется. Ведь он был спортсменом, настоящим спортсменом, и характер у Годфри был спортивный, он бы никогда не позволил себе пропустить тренировку и подвести капитана по своей воле. Нет, возникли какие-то непреодолимые обстоятельства. Я это чувствую. Неужели мы его больше не увидим?..

Шерлок Холмс выслушал этот необычный рассказ с огромным вниманием.

– Что предприняли вы? – спросил он.

– Я отправил телеграмму в Кембридж. Подумал, может, там о нем что-то слышали. Мне ответили, что там его никто не видел.

– А он мог успеть вернуться в Кембридж?

– Да, есть поезд, который отправляется ночью. В четверть двенадцатого.

– Но вы считаете, что он не поехал на нем?

– Нет, его бы видели.

– Что вы стали делать дальше?

– Телеграфировал лорду Маунт-Джеймсу.

– Почему именно лорду Маунт-Джеймсу?

– Годфри – сирота, а лорд Маунт-Джеймс – его ближайший родственник, дядя, если не ошибаюсь.

– Вот оно что! Это бросает новый свет на дело. Лорд Маунт-Джеймс – один из самых богатых людей в Англии.

– Да, я слышал, Годфри говорил об этом.

– А ваш друг был с дядей в близких отношениях?

– Он его наследник. А старичку-то уже почти восемьдесят, да еще и подагра у него жуткая. Говорят, о его суставы можно бильярдный кий мелить. Правда, этот лорд Маунт-Джеймс за всю жизнь Годфри и шиллинга не дал, потому что сквалыга он ужасный, но все равно ведь рано или поздно все перейдет к нему.

– Лорд Маунт-Джеймс ответил на ваше послание?

– Нет.

– У вашего друга мог быть повод отправиться к лорду Маунт-Джеймсу?

– Ну вчера вечером его что-то беспокоило, и если это как-то связано с деньгами, он мог бы отправиться к своему родственнику, у которого их куры не клюют. Хотя, судя по тому, что я слышал, вряд ли он что-нибудь получил бы от него. Годфри не очень-то любил старика. Если бы у него был другой способ раздобыть денег, он воспользовался бы им.

– Скоро мы это выясним. Если предположить, что ваш друг отправился к своему родственнику, лорду Маунт-Джеймсу, нужно будет объяснить столь позднее появление в гостинице того человека подозрительной наружности, и волнение, вызванное его приходом.

Сирил Овертон крепко сжал виски ладонями.

– Голова идет кругом, – устало произнес он.

– Ну ничего, у меня сегодня свободный день, и я с радостью возьмусь за ваше дело, – бодрым голосом сказал Холмс. – Пока я рекомендую вам готовиться к завтрашнему матчу без расчета на Годфри Стонтона. Думаю, что возникли некие, как вы выразились, непреодолимые обстоятельства, которые заставили его покинуть вас, и те же обстоятельства, скорее всего, не позволят ему вернуться. Давайте вместе съездим в вашу гостиницу, проверим, не вспомнит ли портье что-нибудь еще.

Шерлок Холмс был мастером общения со свидетелями. Уже через полчаса задушевного разговора в тишине оставшегося без постояльца номера Годфри Стонтона он выведал у портье абсолютно все, что тот знал. Вчерашний ночной гость – не джентльмен, но и на рабочего не походил. Это был просто, как охарактеризовал его портье, «человек как человек»: лет пятидесяти, борода с проседью, лицо бледное, одет неброско. Он сам выглядел порядком взволнованным – портье заметил, что, когда он передавал записку, у него дрожала рука. Годфри Стонтон сунул записку себе в карман. Руку дожидавшемуся в холле мужчине не пожимал. Говорили они недолго, обменялись несколькими репликами, из которых портье разобрал только слово «время». Ушли они торопливо. Часы в холле в это время показывали ровно половину одиннадцатого.

– Давайте разберемся, – сказал Холмс, усаживаясь на кровать Стонтона. – Вы ведь дневной портье, не так ли?

– Да, сэр. Моя смена заканчивается в одиннадцать.

– И ночной портье, скорее всего, ничего не видел.

– Нет, сэр. Поздно ночью приехала театральная труппа, больше никого не было.

– Вы вчера весь день дежурили?

– Да, сэр.

– Мистеру Стонтону вы передавали какие-нибудь записки или телеграммы?

– Да, сэр, одну телеграмму.

– О, это интересно. В какое время это произошло?

– Около шести.

– Где находился мистер Стонтон, когда вы вручили ему телеграмму?

– Здесь, в этой комнате.

– Он при вас ее распечатал?

– Да, сэр, я ждал, будет ли ответ.

– И что, он написал ответ?

– Да, сэр, написал.

– Он его продиктовал?

– Нет, сэр, написал сам.

– Но писал при вас?

– Да, сэр. Я стоял у двери, а он сидел спиной ко мне за столом. Закончив писать, он сказал: «Можете идти, портье. Я сам отправлю».

– Чем он писал?

– Пером, сэр.

– Ответ он писал на одном из этих телеграфных бланков, которые лежат на столе?

– Да, сэр, на верхнем.

Холмс встал. Взяв пачку бланков, он подошел к окну и тщательно осмотрел верхний.

– Жаль, что он не карандашом писал, – разочарованно произнес он, бросая обратно бланки. – Ватсон, вы уже, наверное, знаете, что изображение обычно отпечатывается на нижнем листе… Сколько счастливых браков распалось из-за такой мелочи! Но тут я ничего не увидел. К счастью, насколько я вижу, он писал пером с широким стволом, так что не сомневаюсь, на промокашке мы что-нибудь найдем. Так и есть! Вот оно.

Он оторвал кусочек промокательной бумаги и показал вот такие непонятные иероглифы:

Сирил Овертон пришел в необычайное волнение.

– Поднесите к зеркалу! – воскликнул он.

– В этом нет необходимости, – сказал Холмс. – Бумага довольно тонкая. Достаточно взглянуть на нее с обратной стороны.

Он перевернул листок, и мы прочитали:

– Этими словами заканчивалась телеграмма, которую Годфри Стонтон отправил за несколько часов до исчезновения. Нам неизвестны еще как минимум шесть слов, но уже то, что мы имеем, «Помогите нам, ради всего святого», дает понять, что молодой человек был уверен, что ему грозит какая-то опасность и что некто может его защитить. Обратите внимание на слово «нам». В дело вовлечен кто-то еще. Кто же это может быть, как не седобородый бледный человек, который явился в гостиницу в таком взволнованном состоянии? Что может связывать Годфри Стонтона и бородача? И у кого они просили защиты от надвигающейся беды? Чтобы продолжить расследование, нужно ответить на эти вопросы.

– Для этого достаточно вычислить получателя телеграммы, – предположил я.

– Блестяще, дорогой Ватсон. Правда, ваша догадка, безусловно, глубокая, уже и мне пришла на ум. Но боюсь вас разочаровать: если вы придете на почту и потребуете показать корешок квитанции чьей-то телеграммы, служащие могут и отказать вам. С этим связано столько мороки! Хотя, я уверен, немного деликатности и смекалки – и вопрос можно будет решить. Но пока в вашем присутствии, мистер Овертон, я бы хотел просмотреть бумаги, которые остались на столе.

Быстрыми нервными пальцами Холмс пролистал многочисленные письма, счета и записные книжки, беспорядочно разбросанные на письменном столе.

– Ничего, – с некоторым сожалением констатировал он, внимательно просмотрев все бумаги. – Между прочим, ваш друг, надо полагать, был весьма здоровым молодым человеком?

– Он был здоров как бык.

– А он когда-нибудь болел?

– Никогда! Ну, один раз он ногу разбил, да еще как-то пару дней провалялся в постели со смещенной чашечкой, но это так, ерунда.

– Возможно, он был не так здоров, как вы полагаете. Мне кажется, от страдал каким-то недугом, который от вас скрывал. С вашего согласия я возьму кое-что из этих бумаг, они могут пригодиться в дальнейшем.

– Одну минуту! – раздался вдруг резкий неприятный голос. Мы повернули головы и увидели смешного маленького старичка, который стоял в дверях, как-то странно подергиваясь. На нем было знававшее лучшие времена черное пальто, старый цилиндр с очень широкими полями и узкий белый галстук, что делало его похожим на деревенского священника или служителя похоронного бюро. И все же, несмотря на довольно потертый и даже нелепый вид, скрипучий голос старика и его прямая осанка указывали на то, что он привык, чтобы с его словами считались.

– Кто вы такой, сэр, и по какому праву роетесь в бумагах этого джентльмена? – с вызовом спросил он.

– Я частный детектив и расследую его исчезновение.

– Ах, детектив! И кто же поручил вам вести расследование?

– Вот этот джентльмен, друг мистера Стонтона. Ко мне его направили в Скотленд-Ярде.

– А вы кто?

– Сирил Овертон.

– Значит, это вы послали мне телеграмму. Меня зовут лорд Маунт-Джеймс. Я из Бэйсвотера выехал первым же омнибусом, но вот только сейчас добрался. Так значит, это вы обратились к детективу?

– Да, сэр.

– А оплачивать его работу вы готовы?

– Я не сомневаюсь, сэр, что мой друг Годфри, когда мы его найдем, охотно сделает это.

– А если вы его не найдете, а? Кто тогда будет платить?

– Ну, в таком случае, конечно, его семья…

– Черта с два! – вскричал старикашка. – Не ждите от меня ни пенни! Вы слышали, мистер детектив? Ни пенни. Я единственный родственник этого молодого человека, и я заявляю, что не беру на себя эту ответственность. Если он на что-то надеется, то только потому, что я никогда не позволял себе тратить лишних денег. И не собираюсь начинать это делать сейчас. Что же касается этих бумаг, с которыми вы так свободно обращаетесь, я вам обещаю, что, если среди них есть хоть что-нибудь, имеющее ценность, вы будете отвечать за то, что сделаете с ними.

– Очень хорошо, сэр, – смиренно произнес Холмс. – Разрешите тем временем поинтересоваться, можете ли вы сами как-то объяснить исчезновение вашего родственника?

– Нет, сэр, не могу. Он достаточно взрослый человек и вполне в состоянии сам о себе позаботиться. Если он настолько глуп, чтобы потеряться, я категорически отказываюсь оплачивать его поиски.

– Я понял вашу позицию, – сказал Холмс, озорно сверкнув глазами. – Но, возможно, вы не совсем поняли мою. Годфри Стонтон – человек бедный. Если его похитили, то явно не ради его денег. Слава о вашем богатстве уже давно вышла за пределы Англии, лорд Маунт-Джеймс, и я не удивлюсь, если окажется, что банда похитителей выкрала вашего племянника для того, чтобы выведать у него какие-то сведения о вас, о вашем доме, распорядке и о ваших сокровищах.

Лицо неприятного старикашки сделалось таким же белым, как его галстук.

– О Боже, сэр, что вы говорите! Мысль о таком злодействе мне даже в голову не приходила! Каких только бесчеловечных мерзавцев нет на свете! Но Годфри вообще-то славный парень… Надежный. Он ни за что не выдаст своего старого дядюшку. Сегодня же вечером отправлю столовое серебро в банк. Мистер сыщик, а вы пока уж постарайтесь. Сделайте все, чтобы вернуть мальчика. А деньги… Я думаю, что пять, нет, даже десять фунтов я всегда смогу вам выделить.

Даже смягчившись, родовитый крохобор не рассказал ничего такого, что могло бы хоть как-то помочь. О личной жизни племянника ему почти ничего не было известно. Неполный текст телеграммы оставался нашей единственной зацепкой. С ее копией в руках Холмс и принялся отыскивать второе звено этой цепочки. От лорда Маунт-Джеймса мы отделались, а Овертон отправился сообщить остальным участникам своей команды о постигшем их горе.

Ближайшая почта находилась недалеко от гостиницы. У входа мы остановились.

– Попытаться стоит, – сказал Холмс. – Конечно же, если бы у нас был ордер, мы, Ватсон, могли бы потребовать предъявить корешки, но расследование еще не дошло до этого уровня. Вряд ли служащие в таком оживленном месте запоминают лица посетителей. Давайте рискнем!

– Простите, что беспокою, – задушевным тоном обратился он к молодой девушке за стойкой, – но, понимаете ли, я вчера отправлял телеграмму, и произошла небольшая ошибочка. Я очень жду ответа, а он до сих пор не пришел. Знаете, наверное, я забыл в конце дописать свое имя. Вы не могли бы проверить?

Девушка взяла пачку корешков.

– Во сколько посылали телеграмму? – спросила она.

– В начале седьмого.

– Назовите адрес.

Холмс приложил палец к губам и покосился в мою сторону.

– Последние слова в ней были «Помогите нам», – доверительным тоном прошептал он. – Понимаете, я очень жду ответа.

Девушка отделила один листок.

– Вот ваша телеграмма. Здесь действительно не указано имя, – сказала она и разгладила корешок на стойке.

– Вот почему нет ответа! – с чувством облегчения воскликнул Холмс. – А я-то, дурак, жду, жду! Ну, ничего. Огромное спасибо, мисс, вы мне очень помогли.

Когда мы снова вышли на улицу, он довольно рассмеялся и потер руки.

– Ну что?

– Продвигаемся, Ватсон. Продвигаемся вперед. Я разработал семь различных способов, как можно было бы добраться до этой телеграммы, и, честно говоря, даже не ожидал, что все получится с первого раза.

– А что вам это дало?

– Отправную точку для расследования.

Холмс остановил кеб и велел ехать на вокзал Кингс-Кросс.

– Мы что, уезжаем из Лондона?

– Да. Я думаю, нам следует съездить в Кембридж. Все пока указывает именно на это направление.

– Скажите, Холмс, – спросил я, когда мы проезжали Грэйс-Инн-роуд, – а вы еще не представляете, что могло стать причиной исчезновения? Среди ваших дел я не припомню другого случая, чтобы мотивы были настолько туманны. Вы же не считаете, в самом деле, что его похитили для того, чтобы разузнать побольше о его богатом дядюшке?

– Признаюсь, Ватсон, эта версия не кажется мне самой правдоподобной. Но я подумал, что она больше всего могла заинтересовать этого крайне неприятного старикашку.

– И не ошиблись. Ну, а другие версии?

– Я могу назвать несколько. Нельзя сбрасывать со счетов, что это произошло накануне важнейшего матча и что исчез единственный игрок, с которым команда могла рассчитывать на успех. Конечно, это может оказаться простым совпадением, но пока что забывать об этом нельзя. На непрофессиональные матчи ставки в букмекерских конторах не принимаются, но очень многие любители спорта все же заключают пари между собой, и вполне вероятно, что кому-то пришла в голову мысль оставить команду без одного из лучших игроков, точно так же, как некоторые подлецы делают с лошадьми на скачках. Это одно из объяснений. Второе – еще проще. Этот юноша, каким бы скромным ни было его нынешнее положение, является наследником громадного состояния. Он мог стать жертвой некоего заговора, целью которого является получение выкупа.

– Ни одна из этих версий не объясняет телеграммы.

– Совершенно верно, Ватсон. Пока что телеграмма остается единственной фактической уликой в наших руках, поэтому мы не должны позволять себе отвлекаться от нее. В Кембридж мы направляемся именно для того, чтобы пролить свет на причину, по которой была дана эта телеграмма. Как будет развиваться расследование, я пока сказать не могу, но не сомневаюсь, что к вечеру мы продвинемся далеко вперед.

Было уже темно, когда мы наконец достигли старинного университетского городка. На станции Холмс взял кеб и приказал кучеру ехать к дому доктора Лесли Армстронга. Через несколько минут мы остановились у большого здания на самой оживленной улице. Нас провели в приемную и после долгого ожидания пригласили войти в кабинет, где за столом восседал доктор.

То, что имя Лесли Армстронга не было мне знакомо, говорит о том, насколько далеко я отошел от своей профессии. Теперь-то я знаю, что он не только возглавляет медицинскую школу университета, но и является величайшим мыслителем с европейской репутацией и признанным авторитетом во многих других областях науки. Впрочем, даже ничего не зная о его заслугах, при первом же взгляде на него можно было понять, что перед тобой – фигура значительная, уважаемая. Крупное квадратное лицо, мудрые глаза под тяжелыми сдвинутыми бровями, словно высеченная из гранита нижняя челюсть. Уверенный в себе мужчина, умный, властный, не привыкший отступать или тратить время попусту, аскетичный, внушительный – вот каким показался мне доктор Лесли Армстронг. Он держал карточку моего друга в руке и, судя по не очень довольному выражению на суровом лице, не испытывал особого восторга от нашего появления.

– Я о вас слышал, мистер Шерлок Холмс, и представляю, чем вы занимаетесь. Подобный род деятельности я не одобряю никоим образом.

– В этом, доктор, с вами согласится каждый преступник в Англии, – сдержанно сказал мой друг.

– Пока вашей целью является предотвращение преступления, сэр, любой добропорядочный член общества обязан вас поддержать, хотя я абсолютно уверен, что государственные органы власти вполне могут справиться с этой задачей. Более спорной мне кажется та область вашей деятельности, в которой вы берете на себя право вторгаться в личную жизнь посторонних, копаться в чужих семейных тайнах или в процессе своих расследований отнимать время у людей более занятых, чем вы. Вот сейчас, например, мне нужно писать научный трактат, а я разговариваю с вами.

– Несомненно, доктор, и все же этот разговор может оказаться важнее научного трактата. Кстати, мы сейчас преследуем цели, противоположные тем, которые вы совершенно справедливо осуждаете. Мы хотим предотвратить огласку обстоятельств частного характера, которая непременно произойдет, если за дело возьмется полиция. Считайте меня просто пионером, идущим впереди регулярных частей. Я хочу поговорить с вами о мистере Годфри Стонтоне.

– А что с ним?

– Вы ведь знакомы, не так ли?

– Он мой близкий друг.

– Вам известно, что он исчез?

– В самом деле? – На суровом лице доктора не отразилось ни удивление, ни волнение.

– Вчера вечером он ушел из своего гостиничного номера и не вернулся.

– Я не сомневаюсь, что он вернется.

– Университетская сборная играет завтра.

– Подобные детские забавы я не одобряю. Судьба этого молодого человека мне небезразлична, поскольку я его хорошо знаю, но футбольный матч меня нисколько не волнует.

– В таком случае, я думаю, вы поможете мне выяснить, что произошло с мистером Стонтоном. Вы знаете, где он?

– Нет, конечно.

– Со вчерашнего дня вы не встречались?

– Нет.

– Мистер Стонтон был здоровым человеком?

– Совершенно здоровым.

– Он когда-нибудь болел?

– Никогда.

Холмс достал и показал доктору листок бумаги.

– Тогда, может быть, вы объясните, что означает эта квитанция на тринадцать гиней, уплаченных в прошлом месяце мистером Годфри Стонтоном доктору Лесли Армстронгу из Кембриджа? Она лежала среди бумаг на его столе.

Щеки доктора гневно вспыхнули.

– Я не обязан перед вами отчитываться, мистер Холмс.

Холмс вернул листок в свою записную книжку.

– Если вы предпочитаете давать показания в официальном порядке, рано или поздно у вас появится такая возможность, – сказал он. – Я ведь уже говорил вам, что могу повернуть дело так, чтобы избежать огласки. С вашей стороны было бы благоразумнее довериться мне.

– Мне об этом ничего не известно.

– Мистер Стонтон вам писал из Лондона?

– Конечно же, нет.

– Ох уж эта почта! – сокрушенно вздохнул Холмс. – Подумать только, Годфри Стонтон еще вчера вечером в четверть седьмого отправил вам из Лондона срочную телеграмму (телеграмму, которая несомненно связана с его исчезновением), а вы до сих пор не получили ее! Безобразие! Обязательно схожу в местное отделение и напишу жалобу.

Доктор Лесли Армстронг вскочил из-за стола. Лицо его налилось кровью.

– Попрошу вас покинуть мой дом, сэр, – вскричал он. – Можете передать лорду Маунт-Джеймсу, который вас нанял, что я не желаю иметь ничего общего ни с ним, ни с его подручными. Нет, сэр, я больше ничего не хочу слышать! – Он яростно зазвонил в колокольчик. – Джон, проводите этих джентльменов!

Напыщенный дворецкий проводил нас с суровым видом до дверей, и когда мы оказались на улице, Холмс расхохотался.

– Да, этот доктор Лесли Армстронг – удивительно энергичный и решительный человек, – сказал он. – Я еще не видел более достойного претендента на опустевшее место незабвенного Мориарти, если бы он захотел пустить свои таланты в это русло, конечно. Ну что, Ватсон, мы с вами, похоже, застряли в этом неприветливом городе, где у нас нет друзей и который мы не можем покинуть, не доведя дело до конца. Вот эта небольшая гостиница как раз напротив дома Армстронга, я думаю, вполне удовлетворит наши запросы. Ватсон, пока вы будете снимать номер с окном на улицу и покупать все необходимое на ночь, я успею навести кое-какие справки.

Однако это занятие отняло у Холмса больше времени, чем он рассчитывал, поскольку в гостиницу он вернулся почти в девять часов, бледный, расстроенный, в пыльной одежде, голодный и усталый. Но на столе его ждал холодный ужин, и, после того как Холмс привел себя в порядок, взбодрился и закурил трубку, лицо его приняло то философское, с оттенком иронии, выражение, которое всякий раз появлялось, когда дела у него не ладились. Раздавшийся с улицы стук колес заставил его встать и подойти к окну. Перед дверью в дом доктора стояла освещенная голубоватым светом газового фонаря карета, запряженная парой серых лошадей.

– Выехал он в полседьмого, а вернулся только сейчас, – сказал Холмс. – За эти три часа можно было отъехать отсюда миль на десять-двенадцать. И такие поездки он совершает каждый день. Иногда по два раза.

– Обычное дело для практикующего врача.

– Но доктор Армстронг не практикует. Он читает лекции и консультирует, но к больным не ездит, должно быть, это его отвлекает от литературной работы. Зачем же он совершает эти длинные и утомительные поездки? Кого он навещает?

– Может, стоит поговорить с кучером?

– Дорогой Ватсон, неужели вы сомневаетесь, что именно к нему я обратился в первую очередь? Не знаю, то ли по причине врожденной грубости, то ли по наущению хозяина, но этот милейший человек натравил на меня собаку. Правда, вид моей трости произвел достаточное впечатление как на него самого, так и на его пса, так что все обошлось. Но отношения были испорчены и дальнейший разговор сделался невозможным. Сведения, которыми я располагаю, были получены во дворе нашей гостиницы от одного дружелюбного местного обитателя. Именно он поведал мне о привычках доктора и о его ежедневных выездах. Кстати, как раз в ту минуту в подтверждение его слов к дому доктора подъехал экипаж.

– Проследить за ним вы не смогли?

– Браво, Ватсон! Вы меня сегодня вечером просто удивляете. Эта идея пришла мне в голову. Возможно, вы заметили, что рядом с гостиницей есть велосипедный магазин. В него я и бросился, взял велосипед и выехал еще до того, как экипаж скрылся из виду. Вскоре я догнал экипаж, и, держась на безопасном расстоянии в сто ярдов, ехал за его фонарями, пока мы не оказались за городом. Но, когда город остался уже далеко позади, произошел пренеприятнейший инцидент. Экипаж остановился (я, разумеется, тоже), из него вышел доктор и направился прямиком ко мне. Он сказал, что, поскольку эта дорога слишком узка, его экипаж затрудняет движение моему велосипеду. Он, видите ли, был бы безмерно счастлив уступить мне дорогу. Никогда еще со мной не разговаривали столь любезным тоном. Я тут же рванул с места, объехал экипаж и, никуда не сворачивая, проехал вперед на несколько миль, где, выбрав место поукромнее, остановился, чтобы дождаться экипажа. Но он так и не появился. Стало очевидно, что доктор свернул на одну из боковых дорог, которые встречались на пути. Тогда я поехал обратно, но экипажа и след простыл. И вот он вернулся, как видите, позже меня. Конечно же, пока что у меня нет оснований связывать эти его прогулки с исчезновением Годфри Стонтона. Я поехал за ним только потому, что сейчас нас интересует все, так или иначе связанное с доктором Армстронгом, но теперь, когда я увидел, как сильно его беспокоит, чтобы никто не узнал цели этих поездок, я начинаю подозревать тут что-то нечистое и не успокоюсь, пока не разберусь во всем.

– Можно будет проследить за ним завтра.

– Вы думаете? Это может оказаться не так просто, как вам кажется. Вы не знакомы с ландшафтом Кембриджшира, не так ли? Здесь очень трудно оставаться незамеченным. Все пригородные окрестности, которые я проезжал сегодня, с любой точки дороги видны как на ладони, а человек, за которым нужно будет следить, совсем не дурак, сегодня он это очень хорошо продемонстрировал. Я уже послал Овертону телеграмму с просьбой сообщать нам на этот адрес любые новости из Лондона. Пока же нам остается сосредоточить внимание на докторе Армстронге, имя которого юная телеграфистка любезно позволила мне прочитать на корешке срочной телеграммы, отправленной Стонтоном. Он знает, где находится молодой человек, я в этом уверен, а раз это известно ему, значит, только от нас зависит, сможем ли и мы это узнать. Пока что счет в его пользу, а я, как вы знаете, не привык выходить из игры при таком раскладе.

И все же следующий день ни на йоту не приблизил нас к разгадке тайны. После завтрака нам принесли записку, которую Холмс, прочитав, с улыбкой передал мне.

«Сэр, – говорилось в ней, – уверяю Вас, что, преследуя меня, Вы теряете время. Как Вы могли убедиться вчера вечером, в моем экипаже на задней стенке есть окно, так что, если Вы желаете еще раз проделать прогулку длиною в двадцать пять миль, которая приведет вас на то же место, откуда Вы выезжали, – милости прошу. Пока же позвольте заверить Вас, что слежка за мной никоим образом не может помочь мистеру Годфри и что лучшее, что Вы можете сделать для этого джентльмена, – это вернуться в Лондон и сообщить тому, кто вас нанял, что Вы не в состоянии его разыскать. Поверьте, Ваше пребывание в Кембридже – пустая трата времени.

Искренне Ваш,

ЛЕСЛИ АРМСТРОНГ».

– Хороший противник этот доктор, честный и открытый, – сказал Холмс. – Признаться, он разбудил во мне любопытство. И теперь так просто я его не оставлю.

Я стоял у окна, поэтому мог видеть, что происходит на улице.

– К его двери подъехал экипаж, – сказал я. – А вот и он сам, садится. Холмс, он посмотрел на наше окно. Может быть, мне сегодня попробовать за ним на велосипеде поехать?

– Нет, нет, дорогой Ватсон. При всем уважении к вашей врожденной смекалке я не думаю, что вы – достойный противник уважаемому доктору. Я думаю, что мне удастся добиться своих целей, не прибегая к прямой слежке. Боюсь, что попрошу вас пока заняться чем-нибудь другим, поскольку появление двух подозрительного вида велосипедистов на тихих пригородных дорогах может вызвать вовсе не нужную мне реакцию. Несомненно, у этого освященного веками города есть чем заинтересовать вас, я же надеюсь вечером вернуться с более благоприятными новостями.

Но другу моему суждено было еще раз ощутить горечь разочарования. Вернулся он уже совсем поздно, вовсе обессилевший и, что называется, с пустыми руками.

– День прошел впустую, Ватсон. Зная, в каком направлении ездит доктор, я все это время рыскал по деревням, расположенным в той стороне от Кембриджа, и разговаривал с трактирщиками и другими осведомленными лицами. Где я только сегодня ни был: Честертон, Хистон, Вотербич и Окингтон. Все проверил, и везде пусто! В этих сонных царствах ежедневное появление экипажа не могло остаться незамеченным. Доктор заработал еще одно очко в свою пользу. Телеграммы не было?

– Была. Я ее распечатал. Вот: «Просите Помпи у Джереми Диксона, Тринити-колледж». Я ничего не понял.

– Все достаточно ясно. Это от нашего друга Овертона. Ответ на мой вопрос. Я пошлю записку мистеру Джереми Диксону и надеюсь, что удача на сей раз посетит нас. Кстати, вы знаете, чем закончился матч?

– Да, в последнем выпуске местной газеты – прекрасный репортаж. Кембридж проиграл. У Оксфорда на одну реализацию и две попытки больше. Послушайте, чем заканчивается: «Поражение светло-голубых объясняется исключительно тем, что команда играла без своего лучшего бомбардира, знаменитого Годфри Стонтона. Его отсутствие на поле ощущалось буквально каждую секунду. Нехватка комбинационной игры в трехчетвертной линии, слабая защита и вялые атаки свели на нет все усилия сплоченной и достаточно мощной линии нападения».

– Значит, плохие предчувствия не обманули нашего друга Овертона, – равнодушно пожал плечами Холмс. – Лично я согласен с доктором Армстронгом. Командные игры с мячом меня совершенно не интересуют. Сегодня надо лечь пораньше. Завтра нас ждет тяжелый день.

На следующее утро, увидев Холмса, я пришел в ужас. Он сидел перед камином, держа в руке маленький шприц для подкожных инъекций. Этот инструмент всегда вызывал у меня мысли о той единственной слабости, которой был подвержен стальной характер моего друга, поэтому, заметив холодный блеск иглы, я тут же подумал о худшем. Но, увидев мой испуг, Холмс рассмеялся и положил шприц на стол.

– Нет-нет, дорогой Ватсон, не волнуйтесь. Сейчас этот инструмент не является орудием зла, скорее, это ключ, который поможет раскрыть нашу тайну. На этот шприц вся моя надежда. Я ходил на разведку и только что вернулся. Все складывается как нельзя лучше. Хорошо позавтракайте, Ватсон, потому что сегодня я собираюсь пойти по следу доктора Армстронга, и до тех пор, пока я не найду его нору, я не буду ни есть, ни отдыхать.

– В таком случае нам придется взять завтрак с собой, – сказал я. – Экипаж уже стоит у его дверей. Очевидно, сегодня он решил выехать пораньше.

– Ничего, пусть едет. Не думаю, что ему удастся уехать в такое место, где я не смогу его найти. Когда поедите, пойдем вниз, я вас познакомлю с одним детективом, выдающимся специалистом по предстоящей нам работе.

Когда мы спустились во двор, Холмс направился к конюшне, открыл одно из стойл, и оттуда выбежал вислоухий приземистый пес на коротких, но мощных лапах, белый, с рыжими пятнами, нечто среднее между биглем{93} и лисьей гончей.

– Позвольте вам представить Помпи, – сказал он. – Помпи – лучшая ищейка в местном охотничьем клубе. Не самая быстрая собака в мире, но, если уж возьмет след, ни за что с него не собьется. Что ж, Помпи, хоть бегаешь ты и не очень быстро, я подозреваю, что двое средних лет лондонцев за тобой все же не угонятся, поэтому позволю себе пристегнуть этот кожаный поводок к твоему ошейнику. Теперь давай, малыш, покажи, на что ты способен.

Он перевел его через дорогу к дому доктора. Пес какое-то время принюхивался, а потом, натянув поводок, с пронзительным радостным визгом бросился бежать по улице. Через полчаса мы уже были за городом и торопливо шагали по проселочной дороге.

– Как вы это устроили, Холмс? – спросил я.

– Очень просто, старым избитым способом. Сегодня утром я сходил во двор доктора и опрыскал из шприца анисовым маслом заднее колесо экипажа. Ищейка по такому следу пройдет хоть до Джон-о’Гротса{94}, и нашему другу Армстронгу пришлось бы пересечь Кэм{95}, чтобы отделаться от Помпи. О хитрый лис! Вот как он обманул меня!

Собака неожиданно свернула с главной дороги на заросшую травой тропинку. Через полмили она вывела нас на другую дорогу, и след резко свернул вправо по направлению к городу, откуда мы только что вышли. Дорога обогнула черту города и устремилась на юг, в направлении, противоположном тому, по которому мы следовали сначала.

– Выходит, этот крюк был проделан исключительно ради нас, – сказал он. – Неудивительно, что расспросы в деревнях не принесли результатов. Конечно, доктор не зря затеял эту комбинацию. Интересно узнать, ради чего он так старается. Вон те дома справа – это, должно быть, деревня Трампингтон{96}. Смотрите, вон и карета! Скорее, Ватсон, скорее! А то нас заметят!

Он бросился в растущие по краю дороги кусты, таща за собой упирающегося Помпи, я последовал за ним, и, как только мы укрылись за живой изгородью, мимо нашего убежища с грохотом проехал экипаж. Я успел заметить доктора Армстронга, который, уткнув лицо в ладони и сгорбившись, сидел внутри, – живое воплощение скорби. По тому, как помрачнело лицо моего друга, я понял, что он тоже это увидел.

– Боюсь, что у нашего приключения будет несчастливый конец, – сказал он. – Но скоро мы все узнаем. Вперед, Помпи. Ага, вон и коттедж.

Несомненно, мы достигли конечной цели нашего путешествия. Помпи остановился у ворот, перед которыми еще были видны следы колес экипажа, и, нетерпеливо повизгивая, стал бегать из стороны в сторону. От ворот к коттеджу вела тропинка. Холмс привязал собаку к изгороди и устремился к дому. На стук в дверь ответа не последовало. Мой друг постучал еще раз, но из-за низкой грубо сбитой двери не было слышно ни звука. И все же внутри кто-то был, потому что откуда-то из глубины дома до нас доносился тихий звук, напоминающий протяжный тоскливый стон, полный невыразимой печали и отчаяния. Холмс было заколебался, но тут взгляд его упал на дорогу, по которой мы только что прошли. На ней показался тот самый экипаж, запряженный парой серых лошадей.

– Это доктор возвращается! – взволнованно воскликнул он. – Выхода нет. Мы должны увидеть, что там внутри, до того, как он подъедет.

Он открыл дверь, и мы вошли в прихожую. Непрекращающийся звук усилился и превратился в монотонный глухой горестный вой. Шел он сверху. Холмс бросился наверх по лестнице, я устремился за ним. Одна из дверей была приоткрыта. Он толчком открыл ее, и мы замерли, пораженные представшей перед нами картиной.

На кровати лежала мертвая женщина, молодая и прекрасная. Ее широко распахнутые небесно-голубые глаза были неподвижно устремлены вверх. Спокойное восковое лицо обрамляла пышная копна золотых волос. У кровати, опустившись на колени и зарывшись лицом в постельное белье, сидел молодой человек. Все тело его содрогалось от безутешных стенаний. Он был настолько убит горем, что, когда мы вошли, даже не поднял головы. Холмс подошел и положил руку ему на плечо.

– Вы – мистер Годфри Стонтон?

– Да. Да, это я… Но вы опоздали. Она умерла.

Несчастный юноша принял нас за врачей, посланных ему на помощь. Холмс произнес несколько сочувственных слов и стал объяснять молодому человеку, как его неожиданное исчезновение взволновало его друзей, когда на лестнице послышались шаги и в комнату вошел доктор. На его каменном лице застыло холодное презрительное выражение.

– Итак, джентльмены, – сухо произнес он, – вы добились своего и выбрали исключительно подходящее время для вторжения. Я не стану устраивать скандал у смертного одра, но, поверьте, если бы я был помоложе, ваше чудовищное поведение не осталось бы безнаказанным.

– Прошу прощения, доктор Армстронг, мне кажется, что мы не совсем понимаем друг друга, – возразил мой друг с достоинством. – Я предлагаю спуститься вниз и объясниться.

Через минуту мы с грозным доктором стояли в гостиной.

– Итак, сэр? – сказал он.

– Во-первых, я хочу, чтобы вы поняли: я занимаюсь этим делом не от имени лорда Маунт-Джеймса и вовсе не испытываю приязни к этому почтенному господину. Когда исчезает человек, мой долг – выяснить, что с ним произошло. Но на этом мое участие в деле заканчивается. Если не был нарушен закон, ничьих тайн предавать гласности я не стану. Поскольку, как я вижу, в данном случае не произошло ничего, противоречащего закону, вы можете быть совершенно уверены в моей деликатности. Обещаю, что со своей стороны я сделаю все, чтобы история эта не попала в газеты.

Доктор шагнул к Холмсу и пожал ему руку.

– Вы хороший человек, – сказал он. – Я в вас ошибся. Слава Богу, что я прислушался к угрызениям совести и вернулся сюда, к несчастному Стонтону, которого оставил наедине с таким горем, тем самым получив возможность поговорить с вами начистоту. Вы и так уже знаете достаточно, поэтому мне нет смысла что-либо скрывать. Год назад Годфри Стонтон какое-то время жил в Лондоне. Он снимал квартиру и страстно полюбил дочь хозяйки. Они поженились. Девушка была настолько же добра, насколько красива, и настолько же умна, насколько добра. Любой мужчина был бы счастлив иметь такую жену. Но Годфри был наследником огромного состояния, и, если бы его родовитый дядя, этот отвратительный старикашка, узнал о женитьбе племянника, он бы непременно лишил его наследства. Я хорошо знал парня и очень ценил за все его замечательные качества, поэтому как мог помогал ему. Мы сделали все, чтобы о свадьбе не знал никто. Понимаете, ведь если бы прошел хоть малейший слух, вскоре об этом уже трубили бы все газеты. Хорошо, что Годфри был достаточно осторожен и в нашем распоряжении был этот уединенный коттедж. Пока нам удавалось сохранить тайну. Кроме меня о ней было известно лишь одному надежному слуге, сейчас он поехал за помощью в Трампингтон. Беда пришла с неожиданной стороны: жена Годфри заболела. Чахоткой самой тяжелой формы. Бедный мальчик чуть не сошел с ума от горя, но вынужден был ехать в Лондон на этот матч, потому что иначе ему пришлось бы объясняться и тайна могла раскрыться. Я, чтобы как-то поддержать его, послал ему телеграмму, и он прислал мне ответ, в котором умолял сделать все, что в моих силах. Не знаю, как вам это удалось, но, похоже, эту его телеграмму вы видели. Я не стал сообщать ему, что здоровье его жены значительно ухудшилось, потому что понимал, что его присутствие здесь не поможет, но отцу девушки рассказал всю правду, а тот весьма необдуманно все передал Годфри. В результате он примчался сюда в состоянии, близком к безумию, и с тех пор не отходил от ее кровати, пока сегодня утром смерть не оборвала ее мучения. Вот и все, мистер Холмс, и я уверен, что вы и ваш друг отнесетесь к горю молодого человека с должным тактом.

Холмс и доктор крепко пожали руки.

– Едем домой, Ватсон, – сказал мой друг, когда мы вышли из этого печального дома в тусклый зимний день.

Эбби-Грейндж

{97}

Одним холодным зимним утром тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда было еще совсем темно, я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Холмс. Свеча, которую он держал в руке, склонившись надо мной, озаряла его взволнованное лицо. Едва раскрыв глаза, я понял: что-то произошло.

– Вставайте, Ватсон, вставайте! – тревожным тоном говорил он. – Нельзя терять ни секунды! Ничего не спрашивайте! Одевайтесь и едем!

Через десять минут мы уже тряслись в кебе по безлюдным лондонским улицам в сторону вокзала Чаринг-Кросс. Вялый зимний рассвет едва начал рассеивать мглу, за окошком в молочно-белом затхлом лондонском тумане размытым серым пятном промелькнула фигура какого-то спешившего на работу мастерового. Холмс молча поежился и поднял воротник своего плотного пальто. Я с удовольствием последовал его примеру поскольку воздух был просто ледяной и из дома мы вышли не позавтракав. Только после того, как мы выпили горячего чаю на вокзале и заняли места в идущем в Кент поезде, мы почувствовали, что достаточно согрелись, он – для того, чтобы рассказывать, я – для того, чтобы слушать. Холмс достал из кармана записку и прочитал вслух:

«Эбби-Грейндж, Маршем, Кент.

3 часа 30 минут.

Дорогой мистер Холмс,

Я был бы Вам бесконечно благодарен, если бы Вы нашли возможным немедленно выехать, чтобы помочь мне с крайне необычным делом. Этот случай как раз по вашей части. Леди я выпускаю, но прослежу, чтобы все здесь осталось так, как есть, и никто ни к чему не прикасался. Прошу Вас, не теряйте ни минуты, потому что сэра Юстеса оставить здесь будет трудно.

Искренне Ваш,

Стэнли Хопкинс».

– Хопкинс обращался ко мне семь раз, и во всех случаях его вызовы имели под собой серьезное основание, – сказал Холмс. – По-моему, каждое из этих дел попало в ваши записки, а я должен признать, что ваше умение выбирать все-таки компенсирует многое из того, что мне не нравится в ваших рассказах. Ваша неискоренимая привычка смотреть на все с точки зрения занимательности, забывая о научности, загубила хорошее начинание, которое могло бы вылиться в прекрасное практическое пособие. Вы оставляете без внимания тончайшую, требующую филигранного мастерства работу в угоду броским подробностям, которые могут возбудить интерес читателя, но ничему его не научат.

– Почему бы вам самому в таком случае не взяться за перо? – с чувством легкой обиды спросил я.

– Возьмусь, дорогой Ватсон. Обязательно возьмусь. Сейчас я, как вы знаете, довольно занят, но годы старости я планирую посвятить составлению учебника, в котором была бы собрана вся премудрость сыщицкой науки. Дело, за которое мы возьмемся сейчас, должно быть, связано с убийством.

– Так вы думаете, что этот сэр Юстес был убит?

– Полагаю, что да. Почерк Хопкинса указывает на сильное волнение, а он не относится к легко возбудимым людям. Да, судя по всему, мы имеем дело с насилием и тело оставили для того, чтобы мы его осмотрели. Из-за какого-нибудь самоубийства он не стал бы меня вызывать. Что касается леди, наверное, когда случилась трагедия, ее заперли в другой комнате. Нам с вами, Ватсон, предстоит окунуться в жизнь высшего общества: дорогая бумага, монограмма «Ю. Б.», родовой герб, пышный титул. Думаю, Хопкинс не подведет и на этот раз и утро будет достаточно интересным. Преступление было совершено сегодня ночью до двенадцати часов.

– Как вы могли это узнать?

– Просмотрел расписание поездов и подсчитал время. Сначала нужно было вызвать местную полицию, той – связаться со Скотленд-Ярдом, туда должен был выехать Хопкинс и, в свою очередь, вызвать меня. Все это продолжалось бы целую ночь. Впрочем, вот и Чизилхерст, скоро мы все будем знать точно.

Проехав пару миль по узким проселочным дорогам, мы оказались у ворот парка, которые открыл нам старик привратник с бледным как мел взволнованным лицом, которое свидетельствовало о том, что здесь произошло какое-то страшное несчастье. Аллея шла через прекрасный парк между старыми вязами и упиралась в невысокий, но очень вытянутый в длину дом, фасад которого был украшен колоннами в стиле Палладио{98}. Средняя часть здания была явно очень старой, ее стены были сплошь увиты плющом, но большие окна указывали на то, что в архитектуру дома были внесены современные изменения. Одно из окон, похоже, было пробито в стене совсем недавно. Подтянутый, по-юношески стройный инспектор Стэнли Хопкинс с встревоженным лицом встречал нас в дверях.

– Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс. И вы тоже, доктор Ватсон! Правда, если бы можно было вернуть время назад, я бы теперь не стал вас беспокоить, поскольку леди, когда пришла в себя, рассказала, что произошло, настолько подробно, что нам уже по сути и делать-то нечего. Помните луишемскую банду взломщиков?

– Вы имеете в виду троих Рэндаллов?

– Да, отец и два сына. Это их работа. Я в этом не сомневаюсь. Две недели назад они поработали в Сиденгаме. Их видели, и свидетели могут их описать. Конечно, странно, что они пошли на новое дело в том же районе, да еще так скоро, но это точно они. И на этот раз дело пахнет виселицей.

– Так, значит, сэр Юстес мертв?

– Да, ему проломили голову его же собственной кочергой.

– Сэр Юстес Брэкенстолл, как сказал кучер?

– Совершенно верно… Один из самых богатых людей в Кенте. Леди Брэкенстолл сейчас в гостиной. Бедная женщина, представляю, что ей пришлось пережить! Когда я ее увидел, она была ни жива ни мертва от страха. Лучше будет, если вы сначала поговорите с ней, пусть она сама вам расскажет, что здесь случилось, а потом мы вместе осмотрим столовую.

Леди Брэкенстолл оказалась женщиной необыкновенной. Изящная гибкая фигура, плавные женственные движения, золотистые волосы и голубые глаза, изумительной красоты лицо, которое, должно быть, дышало здоровьем до того, как недавняя трагедия оставила на нем след в виде впалых щек и покрасневших век. Было заметно, что пострадала она не только морально, но и физически, поскольку над одним глазом расползался и набухал ужасного вида фиолетовый кровоподтек, который ее горничная, высокая строгого вида женщина, усердно смачивала раствором уксуса. Когда мы вошли, леди лежала на кушетке, но быстрый внимательный взгляд, которым она встретила нас, и настороженное выражение прекрасного лица указывали на то, что ни самообладания, ни мужества она не лишилась. Леди была в легком пеньюаре, синем с серебром, но на спинке кушетки рядом с ней лежало черное, отделанное блестками нарядное платье.

– Ведь я уже все рассказала вам, мистер Хопкинс, – устало произнесла она. – Вы не могли бы сами повторить? Ну хорошо, если вы считаете, что это необходимо, я расскажу этим джентльменам, что произошло. Они уже были в столовой?

– Я подумал, что лучше будет, если они сначала выслушают вас, ваша светлость.

– А нельзя ли как-нибудь побыстрее покончить с этим? Мне страшно думать, что он все еще лежит там. – Тут она вся задрожала и закрыла лицо руками. И от этого движения рукава ее пеньюара соскользнули с предплечий, обнажив руки до локтя. Холмс удивленно воскликнул:

– У вас и здесь травмы, мадам! Что это?

Два ярких пятна багровели на белоснежной руке. Она поспешно прикрыла их.

– Ничего. Это не связано с тем ужасом, который произошел ночью. Если вы с другом готовы слушать, я вам расскажу все, что мне известно.

Я – жена сэра Юстеса Брэкенстолла. Мы поженились около года назад. Я думаю, мне нет смысла скрывать, что наш брак оказался неудачным. Боюсь, наши соседи все равно вам об этом расскажут, даже если бы я попыталась это отрицать. Возможно, в этом есть и часть моей вины. Я росла и воспитывалась в более свободном и не таком консервативном духе Южной Австралии, и вся эта английская жизнь, с ее чопорностью и строгим соблюдением правил, не для меня. Но главная причина заключается совсем в другом, и об этом знают все. Сэр Юстес был алкоголиком. Находиться рядом с таким человеком даже один час уже неприятно. Представьте себе, каково чувствительной и жизнерадостной женщине быть привязанной к нему день и ночь! Я считаю святотатством, настоящим преступлением запрещать разводиться в подобных случаях. Ваши чудовищные законы погубят эту страну… Господь не допустит, чтобы подобное зло продолжалось вечно. – На какой-то миг она даже приподнялась, щеки ее вспыхнули, глаза сверкнули из-под страшной шишки на лбу. Однако строгая горничная мягкой, но сильной рукой уложила ее обратно на подушку, и благородный порыв ярости обернулся горьким рыданием. Через время она продолжила.

– Я расскажу, что произошло ночью. Вы, возможно, знаете, что в этом доме все слуги спят в новом крыле. В центральной части дома живем мы, наверху – наша спальня, в глубине – кухня. Над моей комнатой находится комната Терезы, моей горничной. Больше здесь никого нет, и никакие звуки отсюда в дальнем крыле не слышны. Грабителям это, очевидно, было хорошо известно, иначе они бы вели себя по-другому.

Сэр Юстес лег спать примерно в половине одиннадцатого. К этому времени все слуги уже ушли к себе. Осталась только моя горничная. Она была у себя в комнате наверху, ждала, когда я позову ее. Я просидела с книжкой в этой комнате до начала двенадцатого. Прежде чем пойти наверх, я прошлась по комнатам проверить, все ли в порядке. Я это делаю сама, потому что, как я уже сказала, на сэра Юстеса не всегда можно было положиться. Я зашла в кухню, чулан дворецкого, оружейную, бильярдную, гостиную и в столовую. Подойдя к стеклянной двери, которая занавешена плотной портьерой, я вдруг ощутила дуновение ветра и поняла, что дверь открыта. Я отдернула портьеру и оказалась лицом к лицу с мужчиной, немолодым, широкоплечим, который, видимо, только что проник в комнату. Эта дверь выходит на газон перед домом. У меня в руке была свеча из спальни, и в ее свете я рассмотрела за первым мужчиной еще двоих. Я отступила назад, но этот человек тут же схватил меня, сначала за руку, потом за горло. Я хотела закричать, но он изо всех сил ударил меня кулаком в лоб и повалил на пол. Должно быть, на несколько минут я потеряла сознание, потому что, когда открыла глаза, увидела, что они отрезали шнурок от звонка и накрепко привязали меня к дубовому стулу, который стоит в торце обеденного стола. Я была привязана так крепко, что не могла пошевелиться, к тому же рот у меня был завязан платком, поэтому я не могла издать ни звука. Как раз в эту секунду в комнату вошел мой несчастный муж. Он был в ночной рубашке и брюках и, должно быть, услышал какие-то подозрительные звуки, потому что держал в руке свою любимую тяжелую трость из терносливы{99}. Он ринулся к одному из грабителей, но мужчина постарше схватил из камина кочергу и, когда муж пробегал мимо него, со страшной силой ударил его по голове. Муж упал как подкошенный. Он не издал ни звука и больше не шевелился. Тут я снова лишилась чувств, но, наверное, опять всего на несколько секунд, потому что, придя в себя, увидела, что они вытащили из буфета все серебро и взяли бутылку вина, которая стояла там же. В руках они держали бокалы. Я ведь уже говорила, что один из них был старше, а двое моложе, да? У старшего была борода, а двое младших были совсем молодыми, безусыми. Наверное, это был отец с сыновьями. Они о чем-то пошептались, потом подошли ко мне проверить, надежно ли я связана, и наконец ушли, закрыв за собой дверь. Четверть часа я потратила на то, чтобы как-то освободить рот от платка. Мои крики услышала горничная, она прибежала, отвязала меня, потом подняла слуг, и мы вызвали местную полицию, которая сразу же связалась с Лондоном. Вот все, что я могу вам рассказать, джентльмены. Надеюсь, мне больше не придется снова повторять этот тяжелый для меня рассказ.

– У вас есть вопросы, мистер Холмс? – спросил Хопкинс.

– Нет-нет, я не хочу отнимать время и испытывать терпение леди Брэкенстолл, – сказал Холмс. – Но прежде, чем заняться осмотром столовой, я хотел бы послушать вас, – перевел он взгляд на горничную.

– Я видела этих людей еще до того, как они вошли в дом, – сказала она. – Я сидела у окна в своей комнате и заметила у сторожки привратника трех мужчин, но тогда я ничего такого не подумала. Крики хозяйки я услышала через час или даже больше. Я побежала вниз и увидела ее, бедную овечку, привязанную так, как она говорит, и его на полу в луже крови. Другая женщина могла бы от такого лишиться рассудка. Представьте себе, каково это – сидеть привязанной к стулу и видеть тело убитого мужа на полу, его кровь и мозги у себя на платье! Но мисс Мэри Фрейзер из Аделаиды всегда была храброй девочкой, и леди Брэкенстолл из Эбби-грейндж осталась такой же. Джентльмены, вы уже достаточно долго с ней разговариваете, сейчас старая Тереза отведет ее в спальню. Ей так нужно отдохнуть.

С материнской нежностью она обняла свою хозяйку и вывела из комнаты.

– Она с ней всю жизнь, – сказал Хопкинс. – Нянчила ее, когда та была еще совсем маленькой, полтора года назад вместе с ней приехала из Австралии в Англию. Тереза Райт ее зовут, сейчас таких слуг уже не сыщешь. Прошу сюда, мистер Холмс.

На лице Холмса разлилось безразличие. Я знал, что вместе с тайной для него растаяла и привлекательность этого дела. Да, оставалось еще арестовать преступников, но заниматься розыском заурядных грабителей великому сыщику было неинтересно. Какой-нибудь выдающийся хирург, светило медицины, выяснив, что его вызвали лечить обычную корь, наверное, тоже испытал бы раздражение, подобное тому, которое я увидел в глазах своего друга. Однако картина, представшая перед ним в столовой Эбби-Грейндж, оказалась в достаточной степени необычной, чтобы привлечь его внимание и вернуть угасший интерес.

Это был просторный зал, обшитый дубовыми панелями, с высоким потолком, украшенным резным дубом, с настоящей коллекцией оленьих голов и древнего оружия на стенах. Стеклянная дверь, которую упоминала леди, находилась в дальнем от входа углу зала. Три окна по правую руку наполняли столовую холодным зимним светом. Слева бросался в глаза огромный глубокий камин с массивной нависающей дубовой полкой. Рядом с ним стоял тяжелый дубовый стул с подлокотниками и поперечинами между ножками. На нем лежал темно-красный шнурок, пропущенный через резьбу на спинке стула, его концы были привязаны к распоркам внизу. Когда освобождали леди, шнурок с нее стянули, но узлы, которыми он крепился к стулу, остались не развязанными. Все эти детали мы заметили позже, потому что наше внимание в первую же секунду приковало другое – труп на тигровой шкуре, раскинутой перед камином.

Это было тело высокого, хорошо сложенного мужчины примерно сорока лет. Лежал он на спине, и сквозь небольшую черную бородку поблескивали белые зубы, обнажившиеся в какой-то странной злой улыбке. Руки его были вскинуты над головой, и поперек них лежала увесистая трость из терносливы. Смуглое мужественное лицо с горбатым носом было искажено гримасой лютой ненависти, было в этом выражении что-то дьявольское. Несомненно, он лежал в кровати, когда поднялась тревога, потому что был лишь в длинной красиво расшитой ночной рубашке, а из брюк торчали голые ступни. На голове его была ужасающая рана, все в комнате свидетельствовало о той нечеловеческой силе, с которой был нанесен смертельный удар. Рядом с телом валялась тяжелая кочерга, согнутая о голову несчастного сэра Юстеса Брэкенстолла. Холмс тщательно осмотрел и саму кочергу, и жуткие повреждения, нанесенные ею.

– Должно быть, этот старший Рэндалл – очень сильный человек, – заметил он.

– Да, – подтвердил Хопкинс. – Настоящий громила. У меня есть его описание.

– Я думаю, трудностей с его поимкой у вас не возникнет.

– Никаких. Мы его уже давно ищем. Раньше мы подозревали, что он сбежал в Америку, но теперь, когда мы точно знаем, что эта банда все еще здесь, им от нас не уйти. Во все порты уже разосланы телеграммы, к вечеру выйдет сообщение о награде за их поимку. Меня поражает вот что: как они могли пойти на такое безумство, зная, что леди их видела и по ее описанию мы точно поймем, кто это сделал?

– Совершенно верно. Они не должны были оставлять такого опасного свидетеля.

– А что, если они не заметили, что она уже пришла в себя? – предположил я.

– Возможно. Они решили, что она без сознания, поэтому и не убили. А что вам известно об этом бедняге, Хопкинс? Сдается мне, я слышал о нем какие-то нехорошие рассказы.

– Вообще он был обычным, приятным в общении человеком, но, когда напивался, превращался в настоящего зверя. Хотя лучше сказать не напивался, а выпивал, потому что на самом деле он не так уж часто действительно сильно пил. Правда, если такое случалось, в него как будто вселялся дьявол, и в такие дни от него можно было ожидать чего угодно. Я даже слышал, что, несмотря на деньги и титул, он пару раз чуть было не угодил к нам. Один раз он облил собаку керосином и поджег (кстати, это была собака ее светлости). Больших трудов стоило замять этот случай. Еще он как-то швырнул в горничную, эту самую Терезу Райт, графин, тоже шуму было немало. Скажу вам честно, разумеется, это между нами, я считаю, что в этом доме без него будет легче дышать. Что это вас так заинтересовало?

Холмс, опустившись на колени, сосредоточенно рассматривал узлы на красном шнурке, которым леди была привязана к стулу. Потом он внимательнейшим образом изучил его оборванный конец.

– Когда шнур отрывали, в кухне должен был громко зазвонить звонок, – заметил он.

– Этого никто не услышал. Кухня находится в глубине дома.

– Откуда преступник мог знать, что этого никто не услышит? Почему не побоялся дергать за шнурок с такой силой?

– Вот именно, мистер Холмс, вот именно! Вы задаете те же вопросы, которые я сам себе много раз повторял. Нет никакого сомнения, что этот негодяй прекрасно знал и расположение комнат, и заведенные в доме порядки. Очевидно, ему было хорошо известно, что все слуги в такое еще сравнительно раннее время уже разошлись по своим комнатам и легли спать, и, следовательно, никто не услышал бы звонок на кухне. Напрашивается вывод, что среди слуг у него есть сообщник. Другого объяснения нет. Хотя в доме всего восемь слуг и все как будто надежные.

– Все это так, – усомнился Холмс, – но один подозреваемый все-таки есть. Вернее, подозреваемая, та, в кого хозяин швырял графин. Хотя, с другой стороны, это означало бы предательство хозяйки, которой эта женщина, кажется, очень предана. Впрочем, это не так уж и важно. Когда возьмете Рэндалла, легко выясните, кто ему помогал. Все, что я вижу в этой комнате, подтверждает рассказ леди (если ему требуется подтверждение). – Он подошел к стеклянной двери и открыл ее. – Здесь следов нет, да на такой твердой земле их и не могло остаться. А вот эти свечи на камине горели.

– Да, как раз при их свете налетчики и работали. Еще у них была свеча, с которой пришла леди, разумеется.

– И что они взяли?

– Да, в общем-то, не много… С полдюжины серебряных столовых приборов из буфета. Леди Брэкенстолл полагает, что смерть сэра Юстеса их так напугала, что они не стали обшаривать весь дом, как, должно быть, планировали изначально.

– Не сомневаюсь, что так и было. Хотя они не отказали себе в удовольствии выпить вина.

– Наверное, хотели успокоить нервы.

– Пожалуй. К этим трем бокалам на буфете, я надеюсь, никто не прикасался?

– Никто, и бутылка стоит там, где они ее оставили.

– Посмотрим. Ну-ка, ну-ка… А это что такое?!

Три бокала стояли рядышком, все со следами вина, в одном был заметен и осадок. Бутылка стояла тут же сбоку, она была пуста на треть, рядом с ней лежала длинная пропитанная вином пробка. Вид бутылки и пыль на ее боках указывали на то, что убийцы побаловали себя не обычным вином.

Холмс переменился в лице. Безразличие словно рукой сняло, и я снова увидел живой блеск в его проницательных глубоко посаженных глазах. Он поднял пробку и стал ее пристально рассматривать.

– Как они ее вытащили? – спросил он.

Хопкинс показал на выдвинутый ящик буфета, в котором лежало столовое белье и большой штопор.

– Леди Брэкенстолл упоминала о штопоре?

– Нет. Но вы же помните, она была без сознания, когда бутылку открывали.

– Совершенно верно. Между прочим, бутылку открывали не этим штопором, а карманным, возможно, из складного ножа длиной не больше полутора дюймов. Взгляните на верх пробки, ее три раза протыкали штопором, прежде чем смогли вытащить. К тому же штопор ни разу не пробил ее насквозь. Если бы пробку вытаскивали из горлышка бутылки этим длинным штопором, ее, во-первых, пробили бы насквозь, а во-вторых, сделали бы это с первого раза. Когда поймаете этого парня, ищите у него нож с набором складных инструментов.

– Поразительно! – восхитился Хопкинс.

– Но эти бокалы, признаюсь, ставят меня в тупик. Леди Брэкенстолл говорит, что видела, как мужчины пили, разве не так?

– Да, это она хорошо запомнила.

– Ну, в таком случае и говорить не о чем. И все же, Хопкинс, вы должны признать, что это очень необычные бокалы. Как, вы не видите в них ничего необычного? Ну что ж, ладно, тогда не задумывайтесь об этом. Наверное, дело просто в том, что человек, обладающий особыми познаниями и особыми способностями, вроде меня, всегда ищет сложное объяснение там, где можно обойтись простым. То, что меня насторожило в этих бокалах, наверное, получилось как-то случайно. Ну, Хопкинс, до свидания. Я не вижу, чем могу быть вам полезен, вы, похоже, справитесь и без меня. Поймаете Рэндалла – дайте мне знать. Если всплывет что-нибудь, тоже сообщите. Не сомневаюсь, что скоро смогу поздравить вас с успешным завершением дела. Идемте, Ватсон, дома, пожалуй, мы проведем время с большей пользой.

По пути на станцию я не мог не заметить, что Холмс чем-то сильно озадачен. Он то и дело пытался отбросить сомнения и начинал разговаривать беззаботным голосом, словно с этим делом было покончено, но постепенно опять уходил в себя, и его нахмуренные брови и отсутствующий взгляд указывали на то, что в мыслях он снова возвращался в большую столовую поместья Эбби-Грейндж, в которой разыгралась эта ночная трагедия. Наконец, поддавшись внезапному порыву, когда поезд тронулся и стал медленно набирать ход, он выпрыгнул из вагона на платформу и потянул за собой меня.

– Простите меня, дорогой друг, – сказал он после того, как последние вагоны нашего поезда скрылись за поворотом. – Может быть, я делаю вас жертвой своих причуд, но я просто не могу оставить это дело в таком состоянии. Я чувствую, что здесь что-то не так. Чувствую! Все неправильно… Все неправильно! Я готов поклясться, что все на самом деле было не так. Хотя к рассказу леди не придерешься, горничная его подтверждает полностью, да и улики соответствуют. Что я могу этому противопоставить? Три бокала? Но, если бы я мог начать работу над этим делом с чистого листа, если бы осмотрел там все внимательнее, так, как сделал бы это, если бы не выслушал предварительно этот рассказ, в котором все уже было разложено по полочкам, который забил мне мозги… Может, тогда бы я нашел там какую-нибудь зацепку, которая дала бы новую версию… Решено. Я должен туда вернуться. Ватсон, до чизелхерстского поезда время еще есть. Садитесь на скамейку и позвольте мне изложить вам свои соображения по этому делу. Но сначала я хочу, чтобы вы выбросили из головы мысль о том, что все сказанное леди и ее горничной обязательно должно быть правдой. Личное обаяние леди ни в коем случае не должно влиять на наши суждения.

Несомненно, в ее рассказе есть определенные моменты, которые, если обдумать их на трезвую голову, кажутся подозрительными. Эта банда наделала шуму в Сиденгаме всего две недели назад. В газетах, разумеется, сообщали об этом и давали описание грабителей, что пришлось бы весьма кстати тому, кто решил бы придумать некую историю с псевдоограблением. В действительности, грабители, удачно проведя одно дело, обычно ложатся на дно, чтобы спокойно насладиться добычей, а не совершают очередной дерзкий налет. К тому же ограбления почти никогда не происходят в столь раннее время; преступник не стал бы бить леди, чтобы она не закричала, поскольку это достаточно верный способ добиться обратного результата; трое грабителей вряд ли стали бы убивать человека, с которым могли и так справиться; кроме того, почему они удовлетворились столь скромной добычей, если могли взять намного больше? И наконец, для таких людей крайне необычно оставлять недопитым вино. Вас это все не удивляет, Ватсон?

– Если собрать все эти несообразности вместе, то да, удивляет. Но каждая из них в отдельности вполне объяснима. Мне самым подозрительным кажется то, что леди привязали к стулу.

– Не знаю, Ватсон, я не вижу тут ничего подозрительного, поскольку для того, чтобы не дать ей поднять тревогу, им нужно было либо убить ее, либо связать и закрыть рот. Но, как бы то ни было, согласитесь, в рассказе леди не все так уж гладко. А теперь главное. Бокалы.

– Чем они вас так удивили?

– Вы можете представить себе, как они выглядели?

– Да, вполне.

– Нас уверяют, что из них пили трое. Вам это не кажется сомнительным?

– А что тут такого? Ведь в каждом бокале осталось вино.

– Совершенно верно, но только в одном из бокалов остался осадок. Вы должны были это заметить. О чем это вам говорит?

– Осадок, скорее всего, попал в тот бокал, который наполняли последним.

– Вы ошибаетесь. Бутылка осталась почти полной, поэтому совершенно невообразимо, чтобы два бокала были чистыми, а в третьем оказался густой осадок. Этому есть лишь два возможных объяснения. Первое: перед тем, как наполнять третий бокал, бутылку с вином сильно потрясли. Но это кажется маловероятным. Нет, нет, этот вариант исключается.

– Так как же вы это объясняете?

– Наполнены были лишь два бокала, в третий бокал слили остатки из первых двух, чтобы создать ложную видимость того, что пили три человека. Это объясняет, почему осадок был только в одном бокале, не так ли? Да, я уверен, что так все и было. Но, если верить подобному объяснению этой небольшой загадки, то все это дело тут же превращается из самого заурядного в необычайно интересное, поскольку это означает, что леди Брэкенстолл и ее горничная намеренно солгали, что ни одному их слову нельзя верить, что у них есть очень веская причина покрывать преступника и что мы должны провести самостоятельное расследование, не рассчитывая на какую-либо помощь с их стороны. Вот какая задача стоит перед нами, Ватсон, и вот чизелхерстский поезд.

Обитатели Эбби-Грейндж были изрядно удивлены нашим возвращением, и Шерлок Холмс, узнав, что Стэнли Хопкинс уже уехал отчитываться перед начальством, завладел столовой, запер дверь изнутри и на два часа ушел с головой в дотошное и кропотливое исследование места преступления, занятие, являвшееся прочным фундаментом для несокрушимого здания его блестящих выводов. Сидя в углу, подобно пытливому студенту который не сводит глаз с профессора, излагающего премудрости науки, я наблюдал за этим воистину удивительным осмотром. Стеклянная дверь, портьера, ковер, стул, шнурок – все было тщательно изучено и должным образом обдумано. Тело несчастного баронета уже убрали, но все прочее осталось точно в таком виде, в каком было утром. Холмс, немало меня удивив, влез на массивную каминную полку. Высоко над его головой висело несколько дюймов оборванного красного шнурка, который все еще был привязан к проволоке, соединяющей его со звонком на кухне. Он долго всматривался в этот обрывок, потом, чтобы подобраться к нему поближе, встал коленом на приделанную к стене деревянную полку и в результате почти смог до него дотянуться, но тут его внимание привлекла сама полка. Наконец, он спрыгнул на пол и удовлетворенно хмыкнул.

– Все в порядке, Ватсон, – сказал он. – Дело сдвинулось с мертвой точки… Одно из самых интересных дел в нашей коллекции. Больше всего меня удивляет, каким тупицей я был. Ведь я чуть не совершил самую непростительную ошибку в своей жизни! Но ничего, цепочка уже почти составлена. Осталось найти пару недостающих звеньев.

– Вы уже знаете, как найти убийц?

– Убийцу, Ватсон. Убийцу. Преступник был один, но это удивительная личность. Сильный, как лев, – от его удара погнулась даже кочерга. Шесть футов три дюйма ростом, проворный, как белка, с ловкими пальцами и очень неглупый, ибо эта хитроумная история с ограблением – его выдумка. Да, Ватсон, все это – дело рук одного, но очень необычного человека. И все же кое-чего он не предусмотрел. Шнурок от звонка – вот та единственная и неопровержимая улика, которая позволит распутать все дело.

– А в чем же заключается эта улика?

– Ватсон, если вы решите рывком сорвать веревку, в каком месте она порвется? Разумеется, в том месте, которым крепится к проволоке. Почему шнурок мог оборваться не там, а тремя дюймами ниже, как в нашем случае?

– Потому что в этом месте он перетерся?

– Вот именно! На одном конце шнура, которым была привязана к стулу леди, видны следы потертости. Этому человеку хватило ума подделать потертость при помощи ножа. Но конец обрывка, оставшегося на стене, не перетерт. Отсюда этого не видно, но встаньте на каминную полку – и вы убедитесь, что шнур аккуратно отрезан. Это дает нам возможность восстановить события этой ночи. Ему нужна была веревка. Сорвать ее он не мог, потому что боялся поднять тревогу. Что же он сделал? Влез на каминную полку, но дотянуться до узла не смог. Тогда он оперся о полку на стене коленом (на пыли остался отпечаток) и ножом отрезал шнурок как можно выше. Я не смог достать до этого места. Не хватило по меньшей мере трех дюймов, из чего я заключаю, что он как минимум на три дюйма выше меня. Посмотрите на это пятно на сиденье дубового стула. Что это?

– Кровь.

– Несомненно, это кровь. И одно это доказывает, что весь рассказ леди – ложь. Если она сидела на этом стуле, когда было совершено убийство, каким образом туда могла попасть кровь? Нет. Ее привязали к стулу после того, как был убит ее муж. Я готов биться об заклад, что на ее черном платье сохранился отпечаток, соответствующий этому пятну. Это уже не Ватерлоо, Ватсон, это Маренго, ибо начали мы с поражения, а заканчиваем победой. Теперь я хотел бы поговорить с доброй няней Терезой. Но пока, если мы хотим получить от нее интересующие нас сведения, нужно вести себя осторожно.

Эта строгая австралийка была интересной личностью. Молчаливая, настороженная, грубоватая. Прошло немало времени, прежде чем Холмсу приятным обхождением и убедительным заверением в своей искренности удалось заставить ее немного расслабиться и перейти на дружелюбный тон. Она не скрывала своей неприязни к покойному хозяину.

– Да, сэр, то, что он бросил в меня графин, – истинная правда. Он позволил себе назвать хозяйку нехорошим словом, и я заявила ему, что, если бы здесь был ее брат, он бы пожалел о своем поведении. Вот тогда-то он и швырнул его. Я была согласна снести еще дюжину графинов, лишь бы он оставил мою птичку в покое. Он все время над ней издевался, но она слишком горда, чтобы жаловаться. О том, что он творил, она даже мне не все рассказывала. Я и не видела тех ссадин у нее на руке, которые вы заметили сегодня утром. Но я-то знаю, что это следы от шляпной булавки. Изверг, кровопийца! Прости меня, Господи, за то, что я так говорю о мертвом, но, если на земле и был настоящий злодей, так это он. О, когда он с ней только познакомился, это был сущий ангел. И случилось это всего-то полтора года назад, правда, нам кажется, что с тех пор прошло уже полжизни. Она тогда только приехала в Лондон. Да, она тогда в первый раз уехала из дома. Он прельстил ее своим титулом, деньгами, фальшивыми джентльменскими манерами. Она совершила ошибку, но уже сполна расплатилась за нее. В каком месяце мы с ним познакомились? Я же говорю, сразу, как только приехали, а приехали мы в июне. Значит, в июле. Поженились они в прошлом году в январе. Да, она сейчас спустилась в гостиную и, я думаю, не откажется поговорить с вами. Только не мучайте ее расспросами, ведь она такой ужас перенесла.

Леди Брэкенстолл сидела на той же кушетке, что и утром, но выглядела посвежевшей. Горничная, которая пришла с нами, снова принялась накладывать примочки на лоб своей хозяйки.

– Я надеюсь, вы вернулись не для того, чтобы снова меня допрашивать? – спросила леди.

– Нет-нет, – учтиво произнес Холмс. – Я вовсе не намерен подвергать вас подобному испытанию, леди Брэкенстолл. Наоборот, я хочу помочь вам, ведь мне известно, что вам пришлось пережить. Если вы отнесетесь ко мне как к другу и доверитесь мне, не сомневайтесь, я оправдаю ваше доверие, и вам же от этого будет лучше.

– Что вы имеете в виду? Что я должна сделать?

– Рассказать правду.

– Мистер Холмс!

– Нет-нет, леди Брэкенстолл, это бессмысленно. Вы, возможно, слышали кое-что о моих способностях. Я совершенно уверен, что история, рассказанная вами, – не более чем вымысел.

И леди, и горничная разом побледнели и со страхом посмотрели на Холмса.

– Какая дерзость! – воскликнула Тереза. – Вы что же, хотите сказать, что хозяйка солгала?

Холмс поднялся со стула.

– Вам нечего мне сказать?

– Я вам уже все рассказала.

– Подумайте хорошенько, леди Брэкенстолл. Не будет ли лучше поговорить откровенно?

На миг прекрасное лицо леди подернулось тенью сомнения, но потом какая-то мысль заставила ее решительно сжать губы.

– Все, что мне известно, я рассказала.

Холмс взял шляпу и пожал плечами.

– Очень жаль, – сказал он, и, не произнеся больше ни слова, мы вышли из комнаты и из дома.

В парке был пруд, и мой друг направился к нему. Вода в нем замерзла, во льду была лишь прорублена небольшая полынья для одинокого лебедя. Холмс окинул взглядом эту живописную картину и направился к сторожке у ворот. Там он написал короткую записку для Стэнли Хопкинса и вручил ее привратнику с просьбой передать инспектору.

– Не уверен, что сработает, но нам нужно как-то объяснить нашему другу Хопкинсу свое возвращение, – сказал он. – Пока что я не собираюсь посвящать его в свои планы. Ну а сейчас нам, пожалуй, предстоит отправиться в контору пароходной линии Аделаида – Саутгемптон, которая находится, если не ошибаюсь, в самом конце Пэлл-Мэлл. Есть еще одна линия, соединяющая Южную Австралию с Англией, но сначала проверим большую.

Визитная карточка Холмса, переданная управляющему конторой, возымела мгновенное действие, и вскоре Холмс уже знал все, что хотел. В июне девяносто пятого только один из их пароходов прибыл в Саутгемптон – «Гибралтар», крупнейшее и лучшее судно. Согласно списку пассажиров на его борту находились и мисс Фрейзер из Аделаиды и ее горничная. Сейчас судно плыло в Австралию где-то к югу от Суэцкого канала. Экипаж судна был тот же, что и в девяносто пятом, за одним исключением: первый помощник капитана мистер Джек Кроукер был назначен капитаном на их новое судно, «Басс Рок», которое через два дня выйдет из Саутгемптона. Живет он в Сиденгаме, но как раз сегодня утром должен приехать в контору для получения указаний, так что, если мы хотим, то можем подождать его.

Нет, мистер Холмс не имел намерения встречаться с ним, но хотел бы ознакомиться с его послужным списком и побольше узнать о том, что это за человек.

Послужной список оказался блестящим, похоже, что лучшего офицера не было во всем флоте. Что же касается его личных качеств, на борту своего судна мистер Кроукер – преданный своему делу работник, но на берегу это отчаянный сорвиголова, вспыльчивый, несдержанный, однако при этом честный, открытый и добрый.

Вот основные сведения, с которыми Холмс покинул контору пароходной линии Аделаида – Саутгемптон. Взяв кеб, мы отправились в Скотленд-Ярд, но перед полицейским управлением Холмс не вышел. Он несколько минут сидел в экипаже, задумчиво нахмурив брови, потом дал команду ехать на Чаринг-Кросс к ближайшему телеграфу. Там он отправил какую-то телеграмму, после чего мы наконец вернулись на Бейкер-стрит.

– Я не смог этого сделать, Ватсон, – сказал он, когда мы вошли в нашу гостиную. – Если ордер будет выписан, ничто его уже не спасет. Один или два раза за всю свою карьеру я чувствовал, что, изобличив преступника, принесу большее зло, чем он своим преступлением. Однако я научился быть осторожным. Я скорее пойду на компромисс с английскими законами, чем со своей совестью. Но, прежде чем начинать действовать, нужно еще кое-что выяснить.

Ближе к вечеру к нам зашел инспектор Стэнли Хопкинс. Он был взволнован.

– Мистер Холмс, по-моему, вы просто волшебник. Честное слово, порой мне кажется, что вы наделены нечеловеческими способностями. Но как, скажите Бога ради, вы могли узнать, что украденное серебро окажется на дне пруда?

– Я этого не знал.

– Но вы же посоветовали мне искать там.

– Значит, вы нашли его?

– Ну конечно! Нашел.

– Я очень рад, что смог помочь вам.

– Да, но только ваша помощь все запутала. Что это за грабители, которые крадут серебро и выбрасывают его в ближайший пруд?

– Действительно, весьма странное поведение. Просто мне пришла в голову мысль, что, если серебро было украдено для отвода глаз, если на самом деле преступники преследовали совсем другие цели, то, естественно, они бы захотели избавиться от него как можно быстрее.

– А почему у вас возникла такая мысль?

– Я просто предположил, что это возможно. Выйдя через стеклянную дверь, прямо перед собой грабители увидели замерзший пруд с небольшим отверстием во льду. Если нужно что-нибудь спрятать, лучшего места не придумаешь.

– Ах вот оно что… спрятать! – воскликнул Хопкинс. – Да-да, теперь я понимаю. Было еще светло, на дорогах – полно людей, они побоялись, что кто-нибудь их увидит с серебром, поэтому спрятали его в пруду. Наверное, хотели потом, когда шум уляжется, вернуться за ним. Замечательно, мистер Холмс. Это объяснение намного лучше, чем ваша идея с грабежом для отвода глаз.

– Действительно. У вас появилась прекрасная версия. Согласен, мои идеи были довольно безумными, но вы должны признать, что именно благодаря им вы нашли серебро.

– Да, сэр, это верно. Без вас мы бы ничего не нашли, только вот…

– Что только?

– Банду Рэндалла сегодня утром арестовали в Нью-Йорке.

– Как! Да, Хопкинс, это несколько противоречит вашей версии о том, что они совершили убийство в Кенте прошлой ночью.

– Да какое там противоречит, мистер Холмс! Рухнула вся версия. Правда, кроме Рэндаллов, есть и другие банды из трех человек. К тому же это может быть какая-то новая банда, о которой полиции еще ничего не известно.

– Вот именно. Это очень даже вероятно. Вы что, уже уходите?

– Да, мистер Холмс. Я не успокоюсь, пока не разберусь с этим делом. Вы ничем не поможете?

– Я вам уже дал одну зацепку.

– Какую же?

– Предположение о том, что это было ненастоящее ограбление.

– Но какой в этом смысл, мистер Холмс? Кому это надо?

– На эти вопросы еще нужно искать ответы. Но я указал вам путь. Может быть, вам удастся что-нибудь найти. Вы точно не хотите остаться на обед? Ну что же, тогда до свидания. Если что-нибудь прояснится, дайте нам знать.

Вновь Холмс заговорил об этом деле только после того, как с обедом было покончено и со стола убрали. Он закурил трубку и вытянул ноги в домашних тапочках к огню, весело подпрыгивающему в камине. Неожиданно он посмотрел на часы.

– Я жду новостей, Ватсон.

– Когда?

– Сейчас… В ближайшие минуты. Вы, должно быть, считаете, что я не очень красиво обошелся со Стэнли Хопкинсом, не так ли?

– Я верю в ваш здравый смысл.

– Хороший ответ, Ватсон. Воспринимайте это так: я не представляю официальные власти; он представляет. Я имею право на собственное мнение; он – нет. Он обязан действовать только в открытую, иначе изменит служебному долгу. В сомнительном случае я не могу подвергнуть его такому испытанию, поэтому и решил не раскрывать перед ним свои карты до тех пор, пока сам не определюсь.

– Когда же это наступит?

– Сейчас. Настало время для последней сцены этой любопытной маленькой драмы.

С лестницы послышался шум, и дверь нашей комнаты распахнулась, чтобы принять прекраснейшего представителя сильной половины человечества из всех, кто когда-либо переступал ее порог. Это был очень высокий голубоглазый молодой человек с усами золотистого цвета. Кожа его была опалена тропическим солнцем, а пружинистая походка указывала на то, что ловкости в его могучем и прекрасном теле не меньше, чем силы. Он закрыл за собой дверь и скрестил на груди руки, глубоко дыша и, очевидно, пытаясь справиться с каким-то сильным чувством.

– Садитесь, капитан Кроукер. Вы получили мою телеграмму?

Наш гость уселся в кресло и вопросительно посмотрел сначала на Холмса, потом на меня, потом опять на Холмса.

– Я получил вашу телеграмму и приехал в указанное вами время. Мне рассказали, что вы заходили в контору и интересовались мною. Я понимаю, деваться мне некуда. Давайте говорить начистоту. Что вы собираетесь со мной делать? Арестуете? Ну, говорите же! Нечего тут рассиживаться и играть со мной, как кошка с мышью.

– Угостите его сигарой, – сказал Холмс. – Успокойтесь, капитан Кроукер. Я бы не стал курить с вами у себя дома, если бы считал вас обычным преступником, можете поверить мне на слово. Если вы будете со мной откровенны, мы вместе сможем что-нибудь придумать, но, если вздумаете юлить, я передам вас в руки полиции.

– Чего вы от меня хотите?

– Услышать правдивый рассказ о том, что произошло минувшей ночью в Эбби-Грейндж. Правдивый рассказ, прошу заметить. Правдивый и полный. Вы не должны ничего добавлять или скрывать. Мне уже столько известно, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону от истины, я свистну из окна в полицейский свисток, и дело навсегда уйдет из моих рук.

Моряк на какое-то время задумался.

– Была не была! – громко сказал он, ударив себя по колену сильным загорелым кулаком. – Я верю, вы – порядочный человек и слово свое сдержите. Я расскажу все. Но сначала я вот что хочу сказать: я не жалею о том, что сделал, и ответственность меня не страшит. Если бы это было нужно, я бы сделал то же самое еще раз и был бы горд. Этот зверь заслужил смерти. Если бы у него было девять жизней, как у кошки, я прикончил бы его девять раз. Но леди, Мэри… Мэри Фрейзер – я не хочу называть ее этим проклятым именем! Я ведь жизнь свою готов отдать за одну ее счастливую улыбку и сам же, своими собственными руками, втянул ее в эту беду! Одна мысль об этом выворачивает мне душу наизнанку. Но… но… что мне оставалось делать? Выслушайте мой рассказ, джентльмены, и скажите, мог ли я поступить иначе.

Для начала нужно немного вернуться в прошлое. Вы, похоже, и так все знаете, потому вам должно быть известно, что познакомился я с ней в море. Она была пассажиркой, а я – первым помощником капитана на «Гибралтаре». С первого же взгляда на нее я позабыл обо всех остальных женщинах в этом мире. С каждым днем того плавания я любил ее все больше и больше. Сколько раз с тех пор я во время ночного дежурства падал на колени и целовал палубу, на которую ступали ее милые ножки! Но между нами совсем ничего не было. Она относилась ко мне, как к любому другому мужчине. Однако я не жаловался. Ведь это я любил ее, а для нее я был всего лишь преданным другом. Когда мы расстались, она была совершенно свободной женщиной, но я потерял свободу навсегда.

Вернувшись из очередного плавания, я узнал, что она вышла замуж. Что ж, если она кого-то полюбила, почему бы ей не выйти замуж за этого мужчину? Титул, деньги – она была создана для них. Такой прекрасный бриллиант, как она, нуждался в роскошной оправе. И я не стал горевать, я ведь не эгоист. Наоборот, я радовался, что судьба ее сложилась так удачно и что она не выскочила за какого-нибудь матроса-бедняка. Вот как сильно я любил Мэри Фрейзер.

Я не думал уже, что когда-нибудь увижу ее снова. Но во время последнего плавания меня повысили, и, поскольку новое судно еще не было готово, мне пришлось со своей командой пару месяцев дожидаться на берегу в Сиденгаме. И вот как-то раз на сельской дороге я случайно повстречался с Терезой Райт, ее старой горничной. Она рассказала мне о ней, о нем, обо всем. Поверьте, джентльмены, я чуть было не лишился рассудка. Этот пьяный пес смел поднимать руку на женщину, чьи туфли не был достоин лизать. Я встретился с Терезой еще раз. Потом встретился с самой Мэри… потом встретился с ней снова. Во время этой встречи она сказала, что мы больше не можем видеться. Но на днях я получил известие, что судно наконец готово к спуску на воду, и решил перед плаванием увидеть ее еще хотя бы один раз. Я знал, что Тереза не откажется мне помочь, потому что она всем сердцем любила свою хозяйку и ненавидела этого подонка почти так же сильно, как я. Она рассказала мне, как обычно проходил день в их доме. Мэри имела привычку вечером сидеть в своей маленькой комнате на первом этаже с книжкой. Прошлой ночью я подкрался к ее окну и тихонько поскреб стекло. Сперва она не хотела меня пускать, но в глубине души я чувствовал, что она все же любит меня и не захочет, чтобы я всю ночь мерз у ее окна. Она шепнула, чтобы я обошел дом кругом и подошел к стеклянной двери. Я так и сделал и обнаружил, что дверь была открыта и я мог попасть в столовую. И снова я услышал из ее уст такие слова, от которых моя кровь вскипела, я готов был разорвать этого гнусного негодяя, издевавшегося над женщиной, которую я любил больше всего на свете. И вот, джентльмены, когда я стоял с ней у той двери (Бог свидетель, просто стоял рядом), он, как сумасшедший, ворвался в комнату, накинулся на нее, обзывая самыми страшными для женщины словами, и ударил по лицу своей палкой. Тогда я подскочил к камину и схватил кочергу. Это была честная драка. Посмотрите на мою руку – он первый нанес удар… Когда настала моя очередь бить, я проломил его башку, как гнилую тыкву. Думаете, я испугался или пожалел? Нет. На карту были поставлены две жизни: его и моя. Но, что в тысячу раз важнее, от меня теперь зависела и ее жизнь. Разве мог я после этого оставить ее во власти безумца? Я убил его. Вы скажете, я поступил неправильно? Тогда ответьте мне на вопрос, джентльмены, а что бы вы сделали на моем месте?

Когда он ее ударил, она закричала, и на крик из своей комнаты наверху прибежала старая Тереза. На буфете стояла бутылка вина, я открыл ее и влил несколько капель Мэри между губ, потому что от потрясения она была едва жива. Потом я и сам выпил. Тереза была совершенно спокойна, вместе с ней мы и придумали, как отвести от себя подозрение. Мы должны были представить все так, будто в дом пробрались грабители. Пока я залезал на камин и отрезал шнурок звонка, она втолковывала наш план хозяйке. Потом я привязал ее к стулу, растрепал конец веревки ножом, чтобы все выглядело натурально и полиции не пришло в голову думать над тем, зачем грабителям понадобилось лезть на камин и срезать ее. Потом я взял несколько серебряных блюд и тарелок (грабители же должны были что-то унести) и ушел, попросив женщин поднять тревогу через пятнадцать минут. Серебро я выбросил в пруд, а сам отправился в Сиденгам, радуясь, что впервые в жизни провел ночь не зря. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Каждое слово в нем – чистая правда, хоть моя откровенность и может отправить меня на виселицу.

Какое-то время Холмс молча курил. Потом встал, подошел к нашему гостю и крепко пожал ему руку.

– Вот что я думаю, – сказал он. – Я знаю: все, что вы рассказали, – правда, поскольку почти все это мне уже было известно. Дотянуться с полки до шнурка мог только акробат или моряк, и только моряк мог такими узлами привязать веревку к стулу. Леди единственный раз в жизни общалась с моряками – во время плавания из Австралии в Англию. И подозреваемый должен был принадлежать к ее кругу, потому что иначе она не стала бы его так усердно выгораживать, выдавая себя, показывая, что любит его. Как видите, найти вас было достаточно легко, стоило только напасть на нужный след.

– Я думал, наша хитрость окажется не по зубам полиции.

– Так и есть, и, насколько я могу судить, они никогда не доберутся до правды. Теперь послушайте внимательно, капитан Кроукер. Дело это очень серьезное, хоть я и понимаю, что вы действовали в чрезвычайных обстоятельствах. Не знаю, можно ли считать ваши действия допустимой мерой самообороны, такие вопросы пусть решает британский суд. Тем не менее я вам настолько сочувствую, что, если вы в течение двадцати четырех часов захотите исчезнуть из этого города, я обещаю, что никто не станет вам препятствовать.

– А что потом? Обо всем станет известно полиции?

– Разумеется, все станет известно полиции.

Лицо моряка вспыхнуло.

– Как вы можете предлагать мне это? Я достаточно хорошо знаю законы, чтобы понимать, что Мэри посчитают соучастницей. Неужели вы полагаете, что я оставлю ее расхлебывать кашу, а сам спрячусь в кусты? Нет уж, сэр, я сам за все отвечу, только умоляю вас, найдите способ спасти мою бедную Мэри от суда.

Холмс снова протянул моряку руку.

– Я проверял вас, и вы с честью прошли проверку. Что ж, я беру на себя огромную ответственность, но я дал Хопкинсу ключ, и если он не сумеет им воспользоваться, я ему больше не помощник. Знаете что, капитан Кроукер, сейчас мы сами проведем над вами суд. Вы – обвиняемый, Ватсон, вы – английский суд присяжных (и я не знаю другого человека, который больше подходил бы для этой роли), а я буду судьей. Итак, уважаемый присяжный, вы выслушали показания. Признаете ли вы подсудимого виновным?

– Подсудимый не виновен, милорд{100}, – торжественно произнес я.

– Vox populi – vox Dei[3]. Вы свободны, капитан Кроукер. Если вы не нарушите закон еще раз, мы с вами больше не встретимся. Возвращайтесь к леди через год, и пусть ее и ваше будущее подтвердит, что сегодня мы приняли правильное решение.

Приключение со вторым пятном

{101}

По моему замыслу, Эбби-Грейндж должен был стать завершающим рассказом о приключениях моего друга Шерлока Холмса, который я вынес на суд публики. Принятое мною решение не было вызвано нехваткой материала, поскольку у меня хранятся неиспользованные записи еще о многих сотнях дел. Нельзя также сказать, что мои читатели утратили интерес к выдающейся личности и уникальным методам этого удивительного человека. Истинная причина заключается в раздражении, которое стала вызывать у мистера Холмса затянувшаяся череда публикаций о его успехах, которая, пока он не отошел от дел, еще имела для него определенное практическое значение. Но теперь, когда он окончательно покинул Лондон, чтобы заниматься наукой и разведением пчел на холмах Суссекса, слава сделалась ему ненавистна, и он категорически потребовал, чтобы его отношение к этому вопросу было принято во внимание. Лишь после того, как я сумел доказать ему, что в свое время был связан обещанием опубликовать «Приключение со вторым пятном», и убедить, что столь долгая серия разрозненных очерков о нем должна завершиться рассказом о самом ответственном и значимом из всех международных дел, которые ему когда-либо поручали расследовать, Холмс наконец дал согласие на то, чтобы ранее так тщательно скрываемый отчет об этом инциденте наконец стал доступен читателям. Если в изложении этой истории я допускаю определенную степень туманности в отношении некоторых подробностей, публика поймет, что на то у меня есть самые веские основания.

Итак, осенью того года (год и даже десятилетие я оставлю неназванным) во вторник утром порог нашей скромной гостиной на Бейкер-стрит переступили два человека, имена которых были известны всей Европе. Один, с точеным контуром лица, горбатым носом и властным проницательным взглядом, был не кто иной, как знаменитый лорд Беллинджер, дважды премьер-министр Великобритании. Второй, темноволосый, безупречно выбритый и элегантный, еще не достигший средних лет и одаренный не только красотой, но и умом, был достопочтенный Трелони Хоуп, министр по европейским делам, самый многообещающий политик нашего государства. Они оба сели на наш заваленный газетами небольшой диван, и по их измученным и взволнованным лицам было видно, что к нам их привело дело чрезвычайной важности. Худыми, с проступающими синими венами руками премьер-министр сжимал сделанную из слоновой кости ручку зонтика. Он сурово поглядывал то на меня, то на Холмса. Министр по европейским вопросам нервно подергивал себя за ус и теребил цепочку часов.

– Мистер Холмс, сегодня в восемь часов утра я обнаружил пропажу. Об этом я тут же сообщил премьер-министру, и именно по его предложению мы вместе пришли к вам.

– Вы обращались в полицию?

– Нет, сэр, – своим знаменитым решительным тоном быстро произнес премьер-министр, – мы этого не сделали, и, более того, я считаю это недопустимым, поскольку обращение в полицию неминуемо приведет к огласке, которой мы больше всего хотим избежать.

– Почему же, сэр?

– Потому что документ, о котором идет речь, имеет такое значение, что его публикация может привести, я даже готов подчеркнуть, обязательно приведет к огромным политическим осложнениям общеевропейского масштаба. Не будет преувеличением сказать, что на карту поставлена мирная жизнь в Европе. Любая просочившаяся в прессу информация о том, что этот документ существует и, более того, был похищен, равносильна его разглашению, поскольку те люди, которые завладели им, сделали это с одной целью: предать его огласке.

– Понимаю. Теперь, мистер Трелони Хоуп, я буду вам признателен, если вы расскажете, при каких именно обстоятельствах исчез этот документ.

– Это можно сделать в двух словах, мистер Холмс. Письмо (а это было именно письмо от одного главы зарубежного государства) было получено шесть дней назад. Оно имеет такое значение, что я даже не оставлял его в своем рабочем сейфе на ночь, а каждый вечер забирал с собой домой, на Вайтхолл-террас, и запирал в шкатулку для писем, которая стоит у меня в спальне. Прошлым вечером оно еще было там, я в этом абсолютно уверен, потому что, переодеваясь к обеду, я открывал шкатулку и видел его. Сегодня утром письмо исчезло. Шкатулка всю ночь стояла перед зеркалом на моем туалетном столике. Сплю я чутко, моя жена тоже. Мы оба готовы поклясться, что ночью в комнату никто не входил. Но повторяю, бумага исчезла!

– В какое время вы обедали?

– В полвосьмого.

– Через сколько вы легли спать?

– Жена была в театре. Я дожидался ее возвращения, так что легли мы в полдвенадцатого.

– То есть шкатулка оставалась без охраны четыре часа?

– Всем в доме запрещено входить в эту комнату, кроме горничной по утрам и моего камердинера{102} и камеристки{103} моей жены в течение дня. Но и камердинер, и камеристка уже давно служат у нас, это надежные слуги. Кроме того, никто из них не мог знать, что в моей шкатулке находится что-либо более ценное, чем обычные ведомственные бумаги.

– Кому вообще было известно об этом письме?

– В доме – никому.

– Даже вашей жене?

– Да, сэр, до сегодняшнего утра, когда обнаружилась пропажа, я о нем ей не рассказывал.

Премьер одобрительно кивнул.

– Я всегда знал, сэр, как велико ваше чувство гражданского долга, – сказал он. – Я убежден, что случаях, требующих соблюдения строжайшей секретности, как этот, оно должно быть выше любых, даже самых тесных семейных уз.

Министр коротко поклонился.

– Я вас полностью поддерживаю, сэр. Об этом документе я действительно не обмолвился жене ни словом.

– Могла ли она догадаться?

– Нет, мистер Холмс, она не могла догадаться… И никто другой не мог догадаться.

– Раньше у вас пропадали документы?

– Нет, сэр.

– Кому здесь, в Англии, было известно о существовании этого письма?

– Вчера о нем сообщили всем членам кабинета, но перед началом заседания премьер-министр с особой строгостью напомнил министрам об обязательстве сохранения тайны, которое и так распространяется на все правительственные заседания. Подумать только – и через каких-то несколько часов я сам потерял его!

Мужественное лицо неожиданно искривилось, министр в отчаянии схватил себя за волосы, и мы увидели перед собой обычного, порывистого, впечатлительного и ранимого человека. Но уже через миг непроницаемая аристократическая маска вернулась, голос снова стал бесстрастным.

– Кроме членов кабинета министров о письме знают еще два-три чиновника департамента. Больше в Англии о нем никому неизвестно, мистер Холмс, уверяю вас.

– А за границей?

– Думаю, что за границей это может быть только его автор. Я совершенно уверен, что его министры… то есть я хочу сказать, что письмо отправили, минуя официальные каналы.

Холмс ненадолго задумался.

– Сэр, я вынужден просить вас рассказать мне подробнее о содержании этого письма и объяснить, почему его исчезновение должно привести к таким важным последствиям.

Государственные мужи обменялись взглядами. Густые брови премьер-министра сурово сомкнулись.

– Мистер Холмс, я могу сказать, что письмо было в длинном, узком светло-голубом конверте. На нем стоит сургучная печать с крадущимся львом. Адрес написан крупными четкими буквами…

– Боюсь, сэр, – сказал Холмс, – какими бы интересными и действительно очень важными ни были эти подробности, я должен представлять суть дела. Что было в письме?

– Это государственная тайна чрезвычайной важности и, боюсь, что я не могу вам этого сказать, к тому же, как мне кажется, в этом нет смысла. Если вы, воспользовавшись приписываемыми вам способностями, разыщете описанный конверт вместе с его содержимым, вы окажете неоценимую помощь своей стране и заслужите любую награду, которую мы будем в состоянии вам вручить.

Шерлок Холмс улыбнулся и встал.

– Вы одни из самых занятых людей в этой стране, – сказал он. – У меня тоже есть неотложные дела. Искренне сожалею, но я не смогу помочь вам, и дальнейший разговор на эту тему будет лишь тратой времени.

Премьер вскочил, и в его глазах я заметил тот яростный огонь, который приводил в трепет весь кабинет министров.

– Сэр, я не привык, чтобы… – вскричал он, но тут же совладал с собой и снова опустился на диван. С минуту никто не произносил ни слова. Потом опытный политик пожал плечами и сказал: – Нам придется принять ваши условия, мистер Холмс. Несомненно, вы правы, лишь полное доверие между нами может помочь делу.

– Совершенно согласен с вами, сэр, – поддержал его младший коллега.

– В таком случае я доверяюсь вашим, мистер Холмс, и вашим, доктор Ватсон, благородству и честности. Кроме того, я взываю к вашему патриотизму, поскольку разглашение этого дела обернется настоящим несчастьем для страны.

– Можете смело на нас положиться.

– Хорошо. Письмо это от одного зарубежного монарха, обеспокоенного недавними изменениями в колониальной политике нашего государства. Письмо написано наскоро и передает исключительно его личное мнение по этому вопросу. Наведение справок показало, что его министрам об этом ничего не известно. Тем не менее письмо, к несчастью, составлено в такой форме и некоторые фразы в нем настолько несдержанны, что, если его опубликовать, это неминуемо взбудоражит общественное мнение в стране. Брожение умов, которое последует за этим, сэр, приведет к тому, что уже через неделю после публикации этого письма Англия будет втянута в большую войну.

Холмс написал на листке бумаги имя и передал его премьеру.

– Совершенно верно. Это он. Это его письмо (письмо, которое может вылиться в трату многих миллионов фунтов и сотен тысяч человеческих жизней) исчезло вчера вечером столь необъяснимым образом.

– Вы сообщили об этом автору письма?

– Да, сэр, ему была отправлена шифрованная телеграмма.

– Может быть, он заинтересован в том, чтобы письмо получило огласку?

– Нет, сэр, у нас есть веские причины полагать, что он уже осознал горячность и необоснованность своего поступка. Если письмо всплывет, для него и для его страны это будет еще большим ударом, чем для нас.

– В таком случае кому выгодно, чтобы этот документ стал достоянием гласности? Зачем вообще кому-то похищать и разглашать письмо?

– Это вопрос высокой международной политики, мистер Холмс. Впрочем, если вы примете во внимание сложившуюся в Европе обстановку, вы без труда сами поймете мотив похищения. Вся Европа превращена в укрепленный военный лагерь. Существуют два союза, имеющих равную военную мощь. Великобритания придерживается нейтралитета. Если мы ввяжемся в войну с одной из сторон, это будет означать превосходство второй, вне зависимости от того, примет ли она участие в нашей войне или нет. Вы следите за ходом мысли?

– Вполне. Следовательно, похищение и огласка письма выгодна противникам данного монарха, которым на руку конфликт между нашими странами.

– Да, сэр.

– И кому будет послан этот документ, если он попадет в руки врага?

– Правительству любой крупной европейской державы. Возможно, он уже несется туда со всей скоростью, которую только может развить пароход.

Мистер Трелони Хоуп уронил голову на грудь и издал громкий стон. Премьер, будто успокаивая товарища, положил руку ему на плечо.

– Ну-ну, так распорядилась судьба, мой друг. Никто не вправе обвинять вас. Вы ведь приняли все меры предосторожности. Итак, мистер Холмс, теперь вам известно все. Что вы посоветуете?

Холмс сокрушенно покачал головой.

– Вы считаете, сэр, что, если этот документ не будет найден, начнется война?

– Скорее всего, да.

– В таком случае, сэр, готовьтесь к войне.

– Это тяжелые слова, мистер Холмс.

– Взгляните на факты. Документ не мог быть похищен позже одиннадцати тридцати, поскольку, как я понимаю, мистер Хоуп с супругой не покидали своей комнаты до того времени, когда пропажа была обнаружена. Значит, его выкрали вчера вечером между семью тридцатью и одиннадцатью тридцатью. Скорее всего, ближе к семи тридцати, ибо тот, кто его взял, знал, что письмо находится в шкатулке, и, разумеется, хотел завладеть им как можно скорее. Если документ такой важности был украден в обозначенное время, где он может находиться сейчас? Откладывать дело в долгий ящик невыгодно никому. Наверняка его сразу же передали в руки тому, кого оно интересует больше всего. Можем ли перехватить его или даже проследить его путь? Можно считать, что письмо потеряно.

Премьер-министр встал.

– Все, что вы говорите, мистер Холмс, совершенно логично. Теперь я понимаю, мы действительно не в силах что-либо изменить.

– Давайте предположим, просто чтобы понимать, как это могло произойти, что письмо взял камердинер или камеристка…

– Они оба старые и испытанные слуги.

– Насколько я понимаю, ваша комната находится на третьем этаже, извне попасть в нее невозможно, а изнутри любой, кто направился бы к ней, был бы замечен. В таком случае не вызывает сомнения, что письмо похитил кто-то из домашних. Кому вор мог его передать? Кому-то из тех нескольких международных шпионов или тайных агентов, чьи имена мне более-менее знакомы. Среди них я бы выделил троих. Поиски я начну с того, что наведу о них справки и проверю, находятся ли они все еще на своих местах. Если кто-то из них покинул свой пост и особенно если это случилось прошлой ночью, у нас появится некоторое представление о том, куда мог быть отправлен документ.

– Зачем ему покидать свой пост? – недоуменно спросил министр по европейским делам. – Ему достаточно отнести письмо в посольство в Лондоне.

– Не думаю. Эти агенты работают независимо, и их отношения с посольствами своих стран зачастую натянуты.

Премьер-министр согласно кивнул.

– Вы правы, мистер Холмс. Такой ценный трофей он бы захотел преподнести своему начальству собственноручно. Думаю, вы составили прекрасный план. Тем временем, Хоуп, мы не можем из-за этого несчастья забывать о других наших обязанностях. Если в течение дня появятся новости, мы с вами свяжемся. Вы же сообщите нам результаты своего расследования.

Именитые гости встали, поклонились и с хмурыми лицами вышли из комнаты.

Когда за ними закрылась дверь, Холмс, не произнося ни слова, раскурил трубку и на долгое время погрузился в глубокие размышления. Я тем временем взялся за утреннюю газету. От интереснейшей статьи о нашумевшем преступлении, совершенном вчера ночью в Лондоне, меня отвлек неожиданный возглас Холмса. Мой друг вскочил с кресла и положил трубку на каминную полку.

– Да, – решительным тоном произнес он. – Другого пути нет. Положение отчаянное, но не безнадежное. Даже сейчас есть вероятность, что письмо все еще находится в руках того, кто его выкрал. Узнать бы только, кто это сделал. В конце концов, они ведь занимаются этим ради денег, а в моем распоряжении вся британская казна. Если письмо продается, я куплю его… пусть даже это приведет к увеличению на пенни подоходного налога. Может, этот парень захочет придержать письмо, дабы проверить, что ему предложит эта сторона. Такую дерзкую игру могли затеять только трое: Оберштайн, Ля Ротьер и Эдуардо Лукас. Я навещу их всех.

Я заглянул в утреннюю газету, которую держал в руках.

– Вы имеете в виду Эдуардо Лукаса с Годольфин-стрит?

– Да.

– Его вы не навестите.

– Почему?

– Вчера ночью он был убит в своем доме.

Мой друг за все годы нашего знакомства столько раз удивлял меня, что теперь я испытал истинный восторг, когда понял, как сильно мне удалось удивить его. Он в изумлении уставился на меня, потом выхватил газету из моих рук. Вот заметка, которую я читал, когда Холмс встал из кресла:

«УБИЙСТВО В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Вчера вечером в доме номер шестнадцать на Годольфин-стрит было совершено загадочное преступление. Эта неприметная улица расположена в самом центре города, между рекой и Вестминстерским аббатством, прямо под сенью башни здания парламента. Она представляет собой ряд старых, построенных еще в XVIII веке зданий. В доме номер шестнадцать, небольшом, но изысканном особняке, несколько лет проживал мистер Эдуардо Лукас, снискавший себе славу в обществе не только как необычайно обаятельный человек, но и как прекрасный певец, один из лучших теноров-любителей в стране. Тридцатичетырехлетний мистер Лукас не был женат, под одной крышей с ним жили миссис Прингл, престарелая экономка, и Миттон, его личный слуга. Экономка ложится рано, ее комната расположена этажом выше. Миттона вчера вечером дома не было, он навещал друга в Хеммерсмите, поэтому с десяти часов вечера мистер Лукас оставался в квартире один. Что произошло в это время, пока еще окончательно не выяснено, но без четверти двенадцать полицейский констебль Бэррет, проходя по Годольфин-стрит, обратил внимание на то, что дверь дома номер шестнадцать приоткрыта. Он постучал, но ответа не последовало. Заметив, что в одной из комнат горит свет, он прошел в коридор и постучал снова, но и там ему никто не ответил. Тогда констебль открыл дверь и вошел. В комнате царил полный беспорядок. Вся мебель была сдвинута в одну сторону, посередине лежал опрокинутый стул. Рядом с этим стулом, вцепившись в одну из его ножек, лежал несчастный хозяин дома. Погиб он от удара ножом в сердце, и смерть, очевидно, была мгновенной. Орудием убийства послужил изогнутый индийский кинжал, взятый из коллекции восточного оружия, украшавшей одну из стен комнаты. Похоже, что ограбление не было мотивом этого преступления, поскольку ни одна из ценных вещей, собранных в комнате, не пропала. Мистер Эдуардо Лукас был так известен и любим, что жестокая и загадочная судьба, постигшая его, наверняка не оставит безучастными его многочисленных друзей».

– Ну, Ватсон, что вы об этом думаете? – поразмыслив, спросил Холмс.

– Удивительное совпадение.

– Совпадение? Один из трех человек, которые, по нашему мнению, могут быть причастны к похищению письма, умирает насильственной смертью как раз в то время, когда письмо исчезает из дома министра. Нет, слишком маловероятно, чтобы это было простым совпадением. Я даже не берусь подсчитать, какова вероятность такого совпадения. Мой дорогой Ватсон, эти два события связаны… Они должны быть связаны, и мы с вами обязаны отыскать эту связь.

– Но теперь все откроется полиции.

– Вовсе нет. Они знают только то, что увидели на Годольфин-стрит. О Вайтхолл-террас они не знают… И не узнают. Только нам известны оба случая, и только мы можем проследить связь между ними. Лишь одно могло привлечь мое внимание к этому Лукасу с Годольфин-стрит: Вестминстер, а именно то, что от его дома всего несколько минут ходьбы до Вайтхолл-террас. Остальные тайные агенты, имена которых я называл, живут в самом дальнем конце Вест-Энда, следовательно, Лукасу было проще остальных установить связь или получить послание от кого-то из домашних министра по европейским делам… Мелочь, но, когда на все дело есть лишь несколько часов, это может иметь решающее значение. О, а это что такое?

Последние слова были вызваны неожиданным появлением миссис Хадсон с подносом в руках, на котором лежала визитная карточка. Холмс взглянул на карточку удивился и передал ее мне.

– Попросите леди Хильду Трелони Хоуп войти, – сказал он.

В следующую минуту наши скромные пенаты, уже имевшие честь принимать сегодня утром столь высоких гостей, почтила своим визитом одна из красивейших женщин Лондона. Я много слышал о красоте младшей дочери герцога Белминстера, но никакие описания, никакие бесцветные фотографии не могли передать скромное, утонченное очарование и живую прелесть этой богини. И все же в то осеннее утро не красота ее привлекала к себе внимание в первую очередь. Ее щеки были прекрасны, но бледны; глаза блестели, но это был блеск волнения; чувственные губы были плотно сжаты – она старалась совладать с собой. Страх и волнение – не красота – вот что первое бросилось нам в глаза, как только прекрасная гостья перешагнула порог нашей гостиной.

– Мой муж был у вас, мистер Холмс?

– Да, мадам, он побывал здесь.

– Мистер Холмс, я умоляю вас не рассказывать ему, что я к вам приходила.

Холмс холодно поклонился и предложил леди сесть.

– Ваша светлость ставит меня в щекотливое положение. Прошу вас, присядьте и расскажите, чего вы хотите, но боюсь, что я не могу давать каких-либо поспешных обещаний.

Она прошла по комнате и села спиной к окну. Фигура ее была не менее прекрасна, чем лицо: высокая, стройная и необыкновенно женственная.

– Мистер Холмс, – сказала она, от волнения то сжимая, то разжимая руки в белых перчатках. – Я буду с вами откровенна, надеясь, что и вы не станете ничего от меня скрывать. Мы с мужем полностью доверяем друг другу во всем, кроме одного. Это политика. Свою работу он не обсуждает со мной никогда. В нашем доме вчера вечером случилось весьма прискорбное происшествие: пропало какое-то письмо. Но, поскольку это касается политики, мой муж отказывается со мной об этом говорить, он даже не объяснил мне, что за письмо исчезло. Понимаете, для меня крайне важно, крайне важно узнать, что это за письмо. Вы единственный человек, кроме других политиков, который знает все. Умоляю вас, мистер Холмс, объясните мне, что на самом деле произошло и чем это закончится для нас. Расскажите все, мистер Холмс. Не думайте о том, что соблюдение тайны в интересах вашего клиента. Поверьте, он не понимает, что его интересы только выиграют, если я буду знать все. Что это было за письмо?

– Мадам, поверьте, вы просите невозможного.

Она застонала и уткнулась лицом в ладони.

– Поймите, мадам. Истинные факты были изложены мне с условием, что я буду строжайшим образом соблюдать профессиональную тайну, и если ваш супруг считает, что ему лучше не посвящать вас в это дело, имею ли я право рассказать вам то, о чем он умалчивает? Я не имею права нарушить слово. Вы должны спросить у него.

– Я спрашивала, он отказался говорить. Вы моя последняя надежда. Но если и вы не можете сказать мне ничего определенного… Мистер Холмс, я была бы вам весьма признательна, если бы вы кое-что объяснили мне.

– Я слушаю вас, мадам.

– То, что произошло, может навредить политической карьере моего мужа?

– Если не исправить положение, мадам, то да, последствия могут быть очень неприятными.

– Ах! – вздрогнула она, словно ее сомнения разом разрешились. – Еще один вопрос, мистер Холмс. Как только мой муж увидел, что пропало это письмо, он обронил одну фразу, из которой я поняла, что потеря этого документа может привести к ужасным общественным последствиям.

– Если он так сказал, то я, конечно же, не могу этого отрицать.

– А что это за последствия?

– Мадам, вы снова просите у меня невозможного.

– Тогда я больше не буду отнимать у вас время. Мистер Холмс, я не виню вас в том, что вы отказались говорить со мной открыто, и, надеюсь, вы не думаете обо мне плохо из-за того, что я хочу разделить волнение мужа, даже против его воли. Еще раз прошу вас, не рассказывайте ему о нашей встрече, – сказала она, на миг задержавшись у двери, и я опять увидел прекрасное взволнованное лицо, испуганные глаза и сжатые губы. Потом она ушла.

– Ну что, Ватсон, прекрасный пол – по вашей части, – улыбнулся Холмс, когда шуршание юбок оборвалось звуком захлопнувшейся двери. – Что за игру затеяла леди? Чего она на самом деле хотела?

– По-моему она достаточно ясно все объяснила. Да и тревога ее вполне понятна.

– Хм. Вспомните, как она держалась, Ватсон… Выражение лица, сдержанное волнение, настойчивые вопросы. А ведь она живет в мире, в котором не принято выставлять напоказ свои эмоции.

– Да, она была очень взволнована.

– А это откровенное признание, что для ее мужа будет лучше, если мы ей расскажем все! Что она хотела этим сказать? Кроме того, вы, наверное, обратили внимание, что она выбрала именно то место, где свет падал ей на спину. Она не хотела, чтобы мы видели выражение ее лица.

– Да, она села спиной к свету.

– Хотя кто может знать точно, что движет женщиной? Помните ту даму в Маргейте, которую я заподозрил по той же причине? Оказалось, она просто забыла напудрить нос. Как можно строить выводы на таком непрочном основании? Какой-нибудь, казалось бы, самый обычный женский поступок может дать массу полезной информации, но при этом крайне подозрительное поведение может быть вызвано шпилькой для волос или выбившимся локоном. Я ухожу, Ватсон.

– Уходите?

– Да, проведу утро на Годольфин-стрит с нашими друзьями из полиции. Решение нашей задачи напрямую связано с Эдуардо Лукасом, хотя, должен признать, я еще понятия не имею, во что это выльется. В корне неверно строить догадки до того, как станут известны все факты. Вы, дорогой Ватсон, пока оставайтесь на посту. Будете принимать посетителей, если таковые появятся. Если получится, вернусь к обеду.

Весь тот день, и следующий, и еще один Холмс оставался в настроении, которое его друзья назвали бы задумчивым, а остальные – подавленным. Он постоянно куда-то ходил, беспрестанно курил, брался за скрипку, надолго погружался в размышления, поглощал бутерброды, забывая об обедах и ужинах, не обращал внимания на вопросы, которые я время от времени задавал. Мне было ясно, что расследование его пока не дало никаких результатов. Холмс упорно отмалчивался, так что подробности дела Эдуардо Лукаса я узнавал из газет. Коронерское жюри вынесло вердикт «предумышленное убийство». Был арестован, а потом отпущен Миттон, камердинер убитого, других подозреваемых пока не появилось. Мотивы преступления тоже оставались неясными. Из множества ценных вещей ничего не пропало. В бумагах покойного никто не рылся. После их тщательного изучения выяснилось, что он очень интересовался международной политикой, собирал сплетни и слухи, прекрасно знал несколько языков и вел обширнейшую переписку. Он состоял в очень близких, дружеских отношениях с ведущими политиками ряда стран, но ничего сенсационного в бумагах, которыми были забиты ящики его письменного стола, не обнаружилось. Его отношения с женщинами носили беспорядочный характер. У него было множество знакомых женщин, но друзей среди них было не много, и ни в одну из них он не был влюблен. Жизнь он вел размеренную, законов не нарушал. Смерть его оставалась для всех полной загадкой. Камердинер Миттон был арестован скорее от отчаяния, чтобы хоть как-то скрыть полную беспомощность полиции. Все обвинения против него оказались несостоятельными, потому что у него было железное алиби – тот вечер он провел у друзей в Хеммерсмите. Да, он действительно ушел от них в такое время, которое позволяло ему вернуться в Вестминстер до того, как было совершено убийство, но он свое позднее возвращение объяснил тем, что часть пути прошел пешком, и это показалось в достаточной степени убедительным, поскольку погода в тот день выдалась приятная, располагающая к прогулкам. Домой он прибыл в двенадцать и был поражен увиденной картиной. С хозяином у него всегда были прекрасные отношения. В комнате камердинера были найдены кое-какие вещи покойного (самая ценная из которых – коробок с лезвиями), но он утверждал, что все это – подарки от хозяина, и экономка подтвердила его слова. Миттон проработал у Лукаса три года. Интересно, что Лукас никогда не брал с собой Миттона, когда ездил на континент. Иногда он уезжал в Париж на три месяца, и все это время Миттон оставался в Лондоне следить за домом на Годольфин-стрит. Что касается экономки, в ночь убийства она ничего не слышала, и если ее хозяин и принимал гостя, он сам впустил его.

Итак, исходя из того, что писали газеты, тайна оставалась неразгаданной три дня. Если Холмс и знал больше, он молчал как рыба. Единственное, что я от него узнал, это то, что инспектор Лестрейд, который вел это дело, обратился к нему за помощью. Значит, мой друг был в курсе всего, что делает полиция. На четвертый день в газетах появилось сообщение из Парижа, которое, похоже, расставило все точки над «i».

«Только что парижской полицией было сделано открытие, которое проливает свет на таинственную смерть мистера Эдуардо Лукаса, – писала «Дейли телеграф», – который в понедельник был убит у себя в доме на Годольфин-стрит в Вестминстере. Наши читатели, возможно, помнят, что покойный джентльмен был обнаружен в своей комнате с кинжалом в сердце и что подозрение сначала пало на его камердинера, но у того оказалось алиби. Вчера слуги некой мадам Анри Фурнэ, живущей на небольшой вилле на улице Аустерлиц, обратились к властям с заявлением, что их хозяйка сошла с ума. Обследование действительно выявило у нее опасное хроническое психическое расстройство. Проверка обстоятельств показала, что мадам Анри Фурнэ во вторник вернулась из поездки в Лондон. Полиция выявила улики, связывающие ее с вестминстерским убийством. Сличение фотографий показало, что муж мадам Анри Фурнэ и Эдуардо Лукас – одно лицо и что покойный по какой-то причине вел двойную жизнь в Лондоне и в Париже. Мадам Анри Фурнэ, являясь по происхождению креолкой{104}, обладает необычайно вспыльчивым нравом и в прошлом страдала от приступов ревности, которые переходили в припадки бешенства. Предполагается, что, пребывая в одном из подобных припадков, она и совершила ужасное преступление, потрясшее весь Лондон. Пока еще не выяснено, как именно она провела вечер понедельника, но установлено, что во вторник утром женщина, похожая на нее по описанию, неконтролируемым поведением и безумным внешним видом привлекла к себе всеобщее внимание на вокзале Чаринг-Кросс. Таким образом, можно предположить, что либо преступление было совершено ею в припадке безумия, либо, наоборот, явилось причиной умственного расстройства несчастной. В настоящее время она не может дать связный отчет о том, чем занималась в понедельник вечером, и врачи не выражают надежды на то, что здравая память вернется к ней. Полиция обладает показаниями некоторых свидетелей о том, что в понедельник некая женщина, возможно, мадам Фурнэ, несколько часов наблюдала за домом номер шестнадцать на Годольфин-стрит».

– Что вы об этом думаете, Холмс? – я прочитал статью вслух, пока он заканчивал завтрак.

– Мой дорогой Ватсон, – Холмс встал из-за стола и принялся прохаживаться по комнате, – я вижу, как давно вы томитесь, но поверьте, если я последние три дня ничего вам не рассказывал, то только потому, что рассказывать было нечего. Даже это сообщение из Парижа мало чем поможет нам.

– Но теперь мы точно знаем, почему погиб ваш подозреваемый.

– Его смерть – лишь частность, незначительный эпизод по сравнению с той задачей, которая поставлена перед нами – разыскать этот документ и спасти Европу от катастрофы. За последние три дня произошло лишь одно действительно важное событие, а именно то, что ничего не произошло. Я почти каждый час получаю отчеты из правительства. Нигде в Европе пока нет признаков беспокойства. Получается, если письмо каким-то образом затерялось… Нет, не могло оно просто так затеряться! Но если письмо не затерялось, тогда где же оно? Кто его прячет? Чего выжидает? Эти вопросы ни на секунду не покидают мой мозг. Неужели действительно Лукас встретил смерть именно в тот день, когда письмо было похищено, по какому-то чудовищному совпадению? Попало ли письмо к нему? Если да, то почему его нет среди бумаг? Могла ли его сумасшедшая жена забрать письмо? Может быть, нужно ехать в Париж и искать его в ее доме? Как мне это сделать, не вызвав подозрения у парижской полиции? Это тот случай, Ватсон, когда полиция для нас так же опасна, как преступники. Все против нас, но ставки колоссально велики. Если мне удастся довести это дело до успешного завершения, оно, несомненно, станет венцом моей карьеры. Ага, вот и последние вести с фронтов! – Он торопливо пробежал глазами принесенную записку и воскликнул:

– О! Лестрейд, похоже, раскопал что-то интересное. Надевайте шляпу, Ватсон, прогуляемся в Вестминстер.

Впервые я оказался на месте преступления. Это был высокий серый дом с узким фасадом, строгий, правильный, прочный, как и породивший его век. В окне мы увидели бульдожье лицо Лестрейда, он тепло приветствовал нас, когда внушительного вида констебль открыл нам дверь и провел внутрь. Мы оказались в комнате, где было совершено убийство, но сейчас от него уже не осталось следов, кроме безобразного неровного пятна на ковре. Это был даже не ковер, а небольшой шерстяной половик, лежащий в середине комнаты на прекрасном старинном полированном паркете в виде одинаковых прямоугольных дощечек. Над камином висела замечательная коллекция оружия, одно из которых было применено по назначению в ту трагическую ночь. У окна стоял роскошный письменный стол, и вся обстановка комнаты, развешанные на стенах картины, ковры и дорогие портьеры – все указывало на то, что вкус у хозяина был утончен до изнеженности.

– Видели, что из Парижа пишут? – спросил Лестрейд.

Холмс кивнул.

– Похоже, нашим парижским друзьям на этот раз повезло больше. Я не сомневаюсь, что все так и было. Она постучала в дверь… Для него это было полной неожиданностью, он-то был уверен, что она не знает, где его искать в Лондоне. Он впускает ее – нельзя же держать жену на улице. Она рассказывает ему, как ей удалось его выследить, начинает бранить. Слово за слово, вспыхивает жуткая ссора, ну, а потом в ход идет кинжал, который очень удобно висит на стене. Хотя на все это, должно быть, ушло определенное время, потому что все эти стулья валялись вон там, кроме одного, который он держал в руке, как будто хотел им защититься. Теперь вся картина нам понятна.

Холмс повел бровью.

– Зачем же вы меня вызвали?

– Ах да. Тут еще одно дельце… Ерунда, но вам такое нравится… Странный случай, можно даже сказать, нелепый. К основному вопросу это никак не относится… Вернее, вряд ли может иметь какое-то отношение.

– Так что же случилось?

– Ну, понимаете, после таких преступлений мы следим, чтобы все оставалось на своих местах. Здесь ничего не передвигалось, в комнате круглые сутки дежурил офицер. Сегодня утром, когда похоронили убитого и прекратили следствие… я имею в виду, в отношении этой квартиры, мы решили прибрать тут немного. Этот половик, видите, он не прибит к полу, лежит свободно. Так вот, мы его подняли и обнаружили…

– Что? Что вы обнаружили?

Холмс взволнованно подался вперед.

– Я уверен, вы ни за что в жизни не догадаетесь, что мы обнаружили. Видите пятно на ковре? Нет сомнений, через него должно было просочиться много крови, не так ли?

– Конечно.

– Так вот, вы удивитесь, но под ним на белом паркете соответствующего пятна вообще не оказалось.

– Не оказалось пятна? Но оно должно там быть.

– Да, разумеется. Но, тем не менее, его там нет.

В подтверждение своих слов он взялся за угол половика и отвернул его. Действительно, пол был чист.

– Снизу ковра пятно видно не хуже, чем сверху. Кровь должна была просочиться на пол.

Лестрейд усмехнулся, довольный тем, что ему удалось поставить в тупик знаменитого сыщика.

– Сейчас, сейчас я вам все объясню. Второе пятно есть, но оно не совпадает с первым. Убедитесь сами.

С этими словами от отвернул другой угол половика. Под ним на старинных белых лакированных половицах красовалось большое темно-красное пятно с неровными краями.

– Ну, что вы на это скажете, мистер Холмс?

– Все очень просто, два пятна совпадали, но потом половик повернули. Поскольку он не прикреплен к полу и имеет квадратную форму, это легко сделать.

– Мистер Холмс, полиции не нужна ваша помощь, чтобы понять, что половик повернули, поскольку пятна полностью совпадают… если положить половик вот так. Я хочу знать, кто повернул этот половик и зачем.

Внешне Холмс оставался спокоен, но по его взгляду я понял, что внутри у него все клокочет от возбуждения.

– Послушайте, Лестрейд, – сказал он. – Этот констебль на входе все время дежурил здесь?

– Да.

– Тогда вот вам мой совет: допросите его как следует. Вы можете сделать это и без нас, так что мы пока подождем здесь. Поговорите с ним в соседней комнате. Если вы будете разговаривать с ним один на один, он быстрее сознается. Спросите у него, как посмел он приводить сюда посторонних и оставлять их одних в этой комнате. Не добивайтесь у него признания, что он это сделал. Считайте это доказанным. Скажите, вы уверены, что здесь кто-то побывал. Надавите хорошенько. Скажите, что только полным признанием он может заслужить прощение. Сделайте все в точности так, как я сказал!

– Черт возьми, если он что-то знает, он у меня все выложит! – вскричал Лестрейд, бросился в коридор, и через пару секунд его голос уже гремел в соседней комнате.

– Скорее, Ватсон, скорее! – взволнованно воскликнул Холмс. Вся демоническая сила этого великого человека, бурлившая доселе под маской внешнего спокойствия, выплеснулась сгустком энергии. Он отшвырнул в сторону половик, бросился на пол и стал прощупывать дощечку за дощечкой старинного паркета. Одна из них чуть подалась, когда он надавил на ее край, и через миг откинулась, как крышка ящика. Под ней открылась небольшая черная полость. Холмс запустил в нее дрожащую от волнения руку и тут же с возгласом досады и разочарования выдернул обратно. Тайник был пуст.

– Быстро, Ватсон, кладите его на место!

Едва деревянная крышка захлопнулась, едва я успел бросить половик на прежнее место, как из коридора раздались голоса, дверь комнаты распахнулась и вошел Лестрейд. Холмса он застал лениво облокотившимся на каминную полку, со скучающим выражением лица, пытающимся совладать с приступом зевоты.

– Простите, что заставил вас ждать, мистер Холмс. Я вижу, вам все это дело уже до смерти надоело, он во всем сознался. Идите сюда, Макферсон. Расскажите этим джентльменам о своем непростительном поведении.

Рослый полицейский, красный и пристыженный, бочком вошел в комнату.

– Я не думал, что поступаю плохо, сэр. Честное слово. Вчера вечером к двери подошла женщина… Просто ошиблась домом… Ну, мы разговорились. Понимаете, стоишь тут весь день один… Скучно…

– Что было потом?

– Ну, ей захотелось посмотреть на комнату, в которой совершилось убийство… Она сказала, что в газетах про него читала. Это была очень воспитанная, приличная с виду молодая женщина, я подумал, что вреда никому не будет, если я позволю ей краешком глаза посмотреть на комнату. Но она, как только увидала это пятно на ковре, рухнула на пол без чувств и даже не шевелилась, как мертвая. Ну, я заволновался, сходил в соседнюю комнату за водой, только ничего это ей не помогло. Тогда я сбегал за угол в «Айви плант», купил бренди, но, когда вернулся, ее уже не застал. Пока меня не было, она, должно быть, пришла в себя и ушла… Стало стыдно, наверное.

– Про половик расскажите.

– Да, сэр, он был немного сбит, когда я вернулся. Понимаете, она на него упала, а он ведь лежит свободно на скользком паркете, ну и съехал, наверное, чуть-чуть. Я потом его поправил.

– Это вам урок, констебль Макферсон, чтобы вы знали, что провести меня вам не удастся, – сурово произнес Лестрейд. – Вы-то полагали, что никто не узнает о том, что вы нарушили свои обязанности, но мне одного взгляда на этот половик хватило – я понял, что в комнате побывал посторонний. Вам повезло, молодой человек, что ничего не пропало, иначе вы бы имели такие неприятности! Прошу меня простить, мистер Холмс, что я вызвал вас по такому пустяковому делу, просто я подумал, что вас может заинтересовать то, что второе пятно не совпадает с первым.

– Разумеется, это весьма интересно. Эта женщина побывала здесь один раз?

– Да, сэр, только один раз.

– Она представилась?

– Нет, сэр. Сказала, что ищет работу машинистки и пришла по объявлению, только ошиблась домом… Очень милая, воспитанная женщина, сэр.

– Высокая? Красивая?

– Да, сэр, довольно высокая. Красивая. Можно даже сказать, очень красивая молодая женщина. «О, позвольте мне взглянуть хоть одним глазком, офицер!» – попросила она. Ей так хотелось посмотреть, она так просила… Ну, я и подумал: что тут плохого?

– Как она была одета?

– Очень просто… Длинная накидка до самого пола.

– В котором часу это было?

– Начинало смеркаться. Как раз зажигались фонари, когда я вернулся из трактира.

– Очень хорошо, – сказал Холмс. – Идемте, Ватсон. У нас с вами есть дела и поважнее.

Когда мы уходили, Лестрейд остался в комнате, а изобличенный и раскаивающийся констебль поспешил в коридор открыть нам дверь. На пороге Холмс повернулся и показал ему что-то на раскрытой ладони. Констебль пристально всмотрелся.

– Господи Боже, сэр! – взволнованно воскликнул он.

Холмс поднес палец к губам и засунул руку в нагрудный карман. Когда мы отошли от дома, он рассмеялся.

– Превосходно! – счастливым голосом произнес он. – Итак, друг мой Ватсон, занавес поднимается для последнего акта. Можете быть спокойны, войны не будет. Политическая карьера достопочтенного Трелони Хоупа не пострадает. Неосмотрительный монарх не будет наказан за свою неосторожность, премьер-министру не придется улаживать международный конфликт, и при определенной тактичности и находчивости с нашей стороны все это дело, которое могло вылиться в крайне неприятную историю, никому не принесет вреда.

Признаться, в этот миг я преисполнился восхищением перед этим удивительным человеком.

– Неужели вы решили загадку? – изумился я.

– Не совсем, Ватсон. Некоторые частности мне все еще не ясны. Но мы уже знаем так много, что с нашей стороны будет непростительно не узнать всего. Сейчас мы поедем прямиком в Вайтхоллтеррас и доведем дело до конца.

Когда мы прибыли в резиденцию министра по европейским делам, Шерлок Холмс сказал, что хочет поговорить с леди Хильдой Трелони Хоуп. Нас провели в утреннюю гостиную.

– Мистер Холмс! – воскликнула леди. Щеки ее порозовели от возмущения. – Это в высшей мере бестактный и бесчестный поступок с вашей стороны. Я же говорила, что не хочу, чтобы муж подумал, что я вмешиваюсь в его дела, и мой визит к вам должен остаться в тайне. А вы своим приходом компрометируете меня, показываете, что мы знакомы.

– К сожалению, мадам, у меня нет другого выхода. Мне поручили найти этот исключительно важный документ, поэтому я вынужден просить вас, мадам, передать его мне.

Леди вскочила, прекрасное лицо ее сделалось бледным как мел, глаза вспыхнули. Она пошатнулась (мне показалось, что она вот-вот упадет в обморок), но потом огромным усилием воли справилась с потрясением, и крайнее удивление и негодование вытеснили все другие чувства с ее лица.

– Это… это оскорбительно, мистер Холмс.

– Прошу вас, мадам, не нужно. Это бессмысленно. Отдайте письмо.

Она схватилась за шнурок звонка.

– Дворецкий вас проводит.

– Не звоните, леди Хильда. Если вы это сделаете, все мои попытки избежать скандала окажутся напрасными. Отдайте письмо, и все будет хорошо. Если вы доверитесь мне, я смогу все уладить. В противном случае мне придется выдать вас.

Она стояла, царственно подняв голову, воплощение гордости и благородства, и смотрела прямо в глаза моему другу, словно заглядывала ему в душу. Ее рука лежала на звонке, но она не звонила.

– Вы пытаетесь запугать меня, мистер Холмс. Разве подобает мужчине так себя вести с женщиной? Вы утверждаете, что вам что-то стало известно. Что?

– Прошу вас, сядьте, мадам. Если вы упадете, можете пораниться. Я не буду ничего говорить до тех пор, пока вы не сядете. Спасибо.

– Даю вам пять минут, мистер Холмс.

– Хватит и одной, леди Хильда. Я знаю о том, что вы встречались с Эдуардо Лукасом, о том, что вы передали ему документ, о том, как ловко вам удалось проникнуть в его комнату вчера вечером, и о том, каким образом вы забрали письмо из тайника под ковром.

Ее лицо посерело, она изумленно посмотрела на Холмса и два раза глубоко вдохнула, прежде чем смогла заговорить.

– Вы сошли с ума, мистер Холмс… Вы сошли с ума! – воскликнула она.

Он достал из кармана небольшой кусочек картона. Это было лицо женщины, вырезанное из фотографии.

– Я захватил эту фотографию с собой, потому что знал, что она может пригодиться, – сказал он. – Полицейский узнал вас.

Она судорожно глотнула воздух и бессильно откинулась на спинку стула.

– Прошу вас, леди Хильда. Письмо у вас. Все еще можно поправить. У меня нет намерения доставлять вам неприятности. Мой долг ограничивается тем, что я должен вернуть письмо вашему мужу. Прислушайтесь к моему совету будьте со мной откровенны. Это ваш единственный шанс.

Ее мужество восхитило меня. Даже сейчас она отказывалась признать поражение.

– Поверьте мне, мистер Холмс. Вы находитесь во власти какого-то нелепого заблуждения.

Холмс встал.

– Мне очень жаль вас, леди Хильда. Я сделал для вас все, что мог. Вижу, мои усилия оказались напрасны.

Он вызвал звонком дворецкого.

– Мистер Трелони Хоуп дома?

– Он будет дома без четверти час, сэр.

Холмс посмотрел на свои часы.

– Значит, через пятнадцать минут. Хорошо, я подожду его здесь.

Дворецкий испуганно ретировался за дверь, когда леди Хильда бросилась к ногам Холмса с протянутыми руками. Ее прекрасное лицо было залито слезами.

– Пощадите меня, мистер Холмс! Пощадите! – взмолилась она. – Ради всего святого, не говорите ему! Я так его люблю. Я бы ни за что в жизни не стала причинять ему вреда, а это разобьет его благородное сердце, я это знаю!

Холмс поднял леди с колен.

– Я рад, что вы наконец одумались, мадам. Но нельзя терять ни секунды. Где письмо?

Она бросилась к письменному столу, открыла ключом один из ящиков и достала голубой конверт.

– Вот оно, мистер Холмс. Лучше бы я его никогда не видела!

– Как же нам его вернуть? – задумчиво пробормотал Холмс. – Скорее, скорее, нужно что-то придумать. Где его шкатулка для писем?

– Там, где и была, в спальне.

– Какая удача! Скорее, мадам, принесите ее.

В мгновение ока она вернулась с плоской красной коробочкой в руках.

– Как вы ее в прошлый раз открыли? У вас есть дубликат ключа? Конечно же, есть. Открывайте!

Леди Хильда вынула из-за лифа маленький ключик. Шкатулка распахнулась. Она была доверху набита бумагами. Холмс засунул голубой конверт между другими документами. Шкатулку закрыли, заперли на ключ и вернули в спальню.

– Теперь мы готовы, – сказал Холмс. – У нас еще есть десять минут. Я беру на себя очень большую ответственность, покрывая вас, леди Хильда. В благодарность за это я прошу честно объяснить мне смысл вашего странного поступка.

– Мистер Холмс, я вам расскажу все, – горячо заверила леди. – О мистер Холмс, я бы отдала свою правую руку за то, чтобы он не страдал. Во всем Лондоне ни одна женщина не любит своего мужа так, как люблю его я! Но, если бы он узнал, что я сделала… что меня заставили сделать, он бы никогда не простил меня. Этот человек настолько благороден и честен, что никогда не простит и не забудет предательства со стороны другого. Помогите мне, мистер Холмс! Мое счастье, его счастье, жизни наши поставлены на карту!

– Быстрее, мадам, время уходит!

– Всему виной мое письмо, мистер Холмс, неосторожное глупое письмо влюбленной впечатлительной девочки. Я написала его еще до свадьбы. В письме этом и не было ничего такого, но для него это было бы страшным ударом. Если бы он прочитал письмо, он бы перестал мне верить. С тех пор как я написала его, прошли годы, и я думала, что все уже давно забыто. Но потом я узнала от этого человека, Лукаса, что письмо находится у него в руках и что он собирается передать его моему мужу. Я умоляла его не делать этого. Он сказал, что вернет письмо мне, если я раздобуду для него документ из шкатулки моего мужа, который он опишет. О существовании этого документа он узнал от своего шпиона, который работает в кабинете моего мужа. Лукас уверил меня, что ему это не причинит никакого вреда. Поставьте себя на мое место, мистер Холмс! Что мне оставалось делать?

– Довериться мужу.

– Я не могла этого сделать, мистер Холмс, не могла! С одной стороны, мне грозила неминуемая гибель, с другой – взять что-то из бумаг мужа мне казалось ужасным преступлением. Но я не разбираюсь в политике и не понимала, к каким последствиям это может привести. Зато я прекрасно разбираюсь в вопросах любви и доверия… И я решилась, мистер Холмс. Я сделала слепок с ключа, этот человек, Лукас, изготовил дубликат, я открыла шкатулку, взяла голубой конверт и отнесла его на Годольфин-стрит.

– Что произошло там?

– Я условным сигналом постучала в дверь. Открыл Лукас. Я боялась оставаться с ним наедине, поэтому, когда пошла в его комнату, оставила дверь открытой. Помню, что, когда я входила, на улице недалеко от дома стояла какая-то женщина. Мы быстро покончили с делом. Мое письмо лежало у него на письменном столе. Я передала ему документ, но, как только он вернул мне мое письмо, хлопнула дверь и в коридоре послышались шаги. Лукас быстро отвернул маленький коврик, засунул конверт в какой-то тайник в полу и снова накрыл его ковром. То, что случилось потом, напоминает кошмарный сон. У меня перед глазами стоит безумное смуглое женское лицо, я помню ее голос, она закричала по-французски: «Не зря я ждала! Наконец-то я застала тебя с ней!» Они начали драться. Лукас схватил стул, в ее руке блеснул кинжал. Я бросилась из этого ужасного места, прочь от этого дома, и на следующее утро узнала из газет, чем все закончилось. Но той ночью я была счастлива, потому что мое письмо вернулось ко мне. Тогда я не могла предположить, к чему это приведет. Только на следующее утро я поняла, что, избавившись от одной беды, накликала другую. Мое сердце облилось кровью, когда я увидела, как потрясла мужа пропажа этого документа. Не знаю, как я заставила себя не пасть в ту же секунду перед ним на колени и не признаться ему во всем. Но это означало бы выдать и свою тайну. В тот день я пришла к вам, чтобы понять тяжесть своего поступка. И с той секунды, как я ее поняла, в голове у меня осталась лишь одна мысль: как вернуть этот документ. Я понимала, что он до сих пор должен быть там, куда его положил Лукас, потому что письмо было спрятано перед тем, как в его комнату вошла та ужасная женщина. Если бы не она, я бы никогда не узнала, где находится тайник. Но как мне было попасть в эту комнату? Два дня я наблюдала за этим домом, но дверь в него никогда не оставалась открытой. Прошлой ночью я решилась на отчаянную попытку. Как я это сделала и как мне удалось вернуть письмо, вы уже знаете. Я принесла его домой и сперва хотела сжечь, потому что не понимала, каким образом можно вернуть его, не признавшись во всем мужу. Боже мой! Я слышу его шаги на лестнице!

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал министр по европейским вопросам.

– Мистер Холмс! Вы принесли какие-то новости? – взволнованно вскричал он.

– У меня есть определенные надежды.

– О, слава Богу! – его лицо просветлело. – Сегодня у меня обедает премьер-министр. Вы поделитесь надеждой с ним? У этого человека стальные нервы, но я знаю, что после этого ужасного случая он почти не спал. Джекобс, попросите премьер-министра подняться. Дорогая, боюсь, что мы будем обсуждать политические вопросы. Мы через несколько минут присоединимся к тебе в столовой.

Премьер-министр был сдержан и строг, но по блеску в глазах и легкой дрожи в его худых руках я понял, что он разделяет волнение своего молодого коллеги.

– Насколько я понимаю, у вас есть что сообщить, мистер Холмс?

– Результаты пока только отрицательные, – сказал мой друг. – Я проверил все каналы, по которым письмо могло уйти из страны, и убедился, что причин для беспокойства нет.

– Но этого недостаточно, мистер Холмс. Мы не можем все время жить на вулкане. Нам нужна определенность.

– Я не теряю надежды найти его. Поэтому и пришел. Чем больше я думаю над этим делом, тем больше убеждаюсь, что письмо вообще не покидало этого дома.

– Мистер Холмс!

– Если бы это произошло, его бы уже давно предали огласке.

– Но зачем кому-то могло понадобиться похищать письмо и оставлять его в доме?

– Я не уверен в том, что кто-то его похищал.

– Но как же оно исчезло из шкатулки?

– Я не уверен, что оно вообще исчезало из шкатулки.

– Мистер Холмс, вы выбрали очень неудачное время для шуток. Уверяю вас, в шкатулке его нет.

– Вы проверяли шкатулку с утра вторника?

– Нет, в этом не было необходимости.

– Вы ведь могли не заметить его.

– Поверьте, это невозможно.

– Но я в этом не уверен. Насколько мне известно, такое иногда случается. В шкатулке, очевидно, лежат и другие бумаги, может быть, оно затерялось среди них?

– Оно лежало сверху.

– Может быть, кто-то тряхнул коробку, и оно переместилось.

– Нет! Нет! Я вынимал все!

– Но это очень легко проверить, Хоуп! – сказал премьер-министр. – Прикажите принести шкатулку.

Министр позвонил в звонок.

– Джекобс, принесите мою шкатулку. Это просто смешно! Мы теряем время. Но, если уж вы так настаиваете… Благодарю вас, Джекобс, поставьте ее сюда. Ключ от нее я всегда ношу с собой на цепочке от часов. Посмотрим, что лежит в шкатулке. Письмо от лорда Мерроу, отчет Чарльза Харди, меморандум из Белграда, записка о русско-германских хлебных пошлинах, письмо из Мадрида, записка от лорда Флауэрса… Боже мой! Что это? Лорд Беллинджер! Лорд Беллинджер!

Премьер-министр выхватил из его рук голубой конверт.

– Да, это оно… И конверт не вскрыт. Хоуп, поздравляю вас.

– Спасибо! Спасибо! Господи, какая тяжесть свалилась с моих плеч. Но каким образом… Невозможно! Мистер Холмс, вы – маг! Волшебник! Как вы узнали, что оно там?

– Убедился, что оно не может быть ни в каком другом месте.

– Я не верю своим глазам! – Он помчался к двери. – Где жена? Я должен сказать ей, что все закончилось. Хильда! Хильда! – его голос уже звучал на лестнице.

Премьер внимательно посмотрел на Холмса.

– Сэр, – сказал он, – здесь ведь не все так просто, как кажется. Каким образом письмо вернулось в шкатулку?

Улыбнувшись, Холмс отвернулся от этого пристального взгляда.

– Простите, но у нас тоже есть свои дипломатические тайны, – сказал он, взял шляпу и направился к двери.

Долина Ужаса{105}

Часть 1

Трагедия в Берлстоуне

Глава 1. Предупреждение

– Давайте думать буду я, – резко оборвал меня Шерлок Холмс.

Мне всегда казалось, что я наделен просто ангельским терпением, но должен признать, что это язвительное замечание меня сильно задело.

– Знаете, Холмс, – сухо произнес я, – вы порой становитесь просто несносны.

Он был слишком занят своими мыслями, чтобы сразу ответить на мое замечание. Подперев голову рукой, он сидел над нетронутым завтраком и рассматривал небольшой листок бумаги, который только что достал из конверта. Потом он взял конверт, поднес к свету и очень внимательно осмотрел его с обеих сторон.

– Это почерк Порлока, – задумчиво произнес он. – Да, я почти не сомневаюсь, это почерк Порлока, хотя до сих пор мне его приходилось видеть всего пару раз. Характерная прописная «Е» с интересным завитком сверху… Но, если это Порлок, дело должно быть исключительной важности.

Холмс скорее размышлял вслух, чем обращался ко мне, но слова его так меня заинтересовали, что я даже позабыл об обиде.

– А кто это – Порлок?

– Порлок, Ватсон, это nom-de-plume[4], всего лишь способ обозначить себя, но за ним скрывается ловкая и сноровистая личность. В предыдущем письме он честно признался, что это не настоящее его имя, и даже предложил мне разыскать его среди миллионов жителей этого огромного города. Но Порлок сам по себе не интересен. Интересен тот великий человек, с которым он связан. Представьте себе рыбу-лоцмана рядом с акулой или шакала, который всюду следует за львом… Да все, что угодно, незначительное, что сопровождает нечто большое. И не просто большое, Ватсон, но опасное… в высшей степени опасное и зловещее. Его я представляю себе таким. Я вам когда-нибудь рассказывал о профессоре Мориарти?{106}

– А, это тот ученый преступник, который так же знаменит среди жуликов, как…

– Не заставляйте меня краснеть, Ватсон! – смущенно махнул рукой Холмс.

– Я хотел сказать: как и совершенно неизвестен обычным людям.

– Браво, Ватсон! Браво! – воскликнул Холмс. – Я вижу, вы уже научились язвить. Нужно будет придумать, как от этого защищаться. Но то, что вы называете Мориарти преступником, с точки зрения закона является клеветой… И в этом заключается непостижимость ситуации! Величайший комбинатор всех времен, организатор и вдохновитель всех самых жестоких и коварных преступлений, злой мозг криминального мира, разум, который мог бы вершить судьбы наций… Вот какого масштаба этот человек! Но перед законом он настолько чист, более того, ведет такой незаметный и совершенно законопослушный образ жизни, что его не то что нельзя обвинить, он сам бы мог привлечь вас к ответственности за только что произнесенные слова и получить вашу годовую пенсию в качестве возмещения за клевету, попранное достоинство. Это ведь он является автором той самой знаменитой «Динамики астероида», книги, которая поднимается к таким высотам чистой математики, что, как выяснилось, в научном мире не нашлось никого, кто мог бы дать ей достойную критическую оценку. И на такого человека вы наговариваете! Несдержанный на слова доктор и ставший жертвой клеветнических нападок профессор – вот какие роли были бы вам уготованы. Говорю вам, это гений, Ватсон. Но ничего, дайте мне время, я и до него доберусь.

– О, как хотел бы я это видеть! – в порыве воскликнул я. – Но вы говорили об этом человеке, Порлоке.

– Ах да… Человек, которого мы знаем под именем Порлок, – это одно из звеньев цепочки, ведущей к его великому спутнику. И, честно говоря, не самое надежное. Но это единственное слабое звено, которое я нашел.

– Но ведь прочность любой цепи измеряется прочностью самого слабого звена.

– Совершенно верно, дорогой Ватсон! Именно поэтому Порлок так важен. Кое-какие зачатки добра, еще оставшиеся в его душе, плюс десять фунтов, которые я время от времени ему подбрасываю на всякий случай, – в результате я пару раз получал от него предварительные сведения о планах преступников… Бесценные сведения, которые дают возможность предвидеть и предотвратить преступление, а не помогают раскрыть его. Не сомневаюсь, если бы у нас был ключ к шифру, мы бы выяснили, что его письмо как раз из разряда таких предостережений.

Холмс положил записку на оставшуюся неиспользованной тарелку, я встал, подошел к нему и посмотрел на это необычное послание. Вот что я увидел:

534 II 13 127 36 31 4 17 21 ДУГЛАС 41 109 293 5 37 БЕРЛСТОУН 26 «БЕРЛСТОУН» 9 47 171

– Что это, по-вашему, Холмс?

– Очевидно, некое зашифрованное послание.

– Какой смысл присылать шифровку, не указав ключа к шифру?

– В данном случае – никакого.

– Что значит «в данном случае»?

– То, что существует множество шифров, прочитать которые для меня не сложнее, чем криптограммы в газетах в разделе частных объявлений. Подобного рода ухищрения скорее являются разминкой для ума, чем настоящей задачей. Но здесь другой случай. Несомненно, это указание на определенные слова на странице какой-то книги. Пока я не узнаю, что это за книга и на какую страницу нужно смотреть, прочитать послание невозможно.

– А почему слова «Дуглас» и «Берлстоун» не зашифрованы?

– Разумеется, потому, что их не оказалось на данной странице книги.

– Тогда почему он не указал книгу?

– Ваша врожденная осторожность, Ватсон, та присущая вам осмотрительность, которой так восхищаются ваши друзья, тоже не позволила бы вам посылать и шифровку, и ключ к шифру в одном конверте. Попади такое послание не в те руки, его не составило бы труда прочитать. С минуты на минуты должны принести почту, и я сильно удивлюсь, если мы не получим второго письма с объяснением или, что более вероятно, саму книгу, к которой относятся эти цифры.

Расчеты Холмса очень скоро полностью подтвердились, когда Билли, помогающий нам по хозяйству мальчишка, принес ожидаемое письмо.

– Та же рука, – вскрывая конверт, сказал Холмс. – О, оно даже подписано, – ликующим голосом добавил он, развернув сложенный пополам листок. – Дело продвигается, Ватсон.

Однако, когда он прочитал послание, по лицу его пробежала тень.

– Какая жалость! Боюсь, Ватсон, что наши ожидания окажутся напрасными. Надеюсь, Порлоку ничего не угрожает. Послушайте, что он пишет:

«Дорогой мистер Холмс,

Я выхожу из этого дела – слишком опасно. Он меня подозревает. Я это чувствую. Когда я подписывал этот конверт, в котором собирался отправить ключ к шифру, он вошел в комнату так неожиданно, что мне едва удалось кое-как прикрыть Ваш адрес. Если бы он его увидел, у меня были бы очень большие неприятности. Я вижу, с каким подозрением он на меня смотрит. Прошу Вас, сожгите мое предыдущее письмо с шифром. Оно вам не пригодится.

Фред Порлок».

Прочитав письмо, Холмс надолго задумался, устремив хмурый взгляд на огонь в камине.

– В конце концов, – наконец сказал он, взвесив записку на ладони, – может быть, никакого повода для беспокойства и нет. Вполне возможно, это лишь его разыгравшееся воображение. Понимая, что является предателем, он мог прочитать в чужих глазах обвинение, которого там на самом деле не было.

– А «он» – это, надо полагать, профессор Мориарти.

– Да. Когда такие люди говорят «он», можете не сомневаться, кого они имеют в виду. Для них всех есть лишь один «ОН».

– Ну, и что такого он может сделать?

– Хм. На этот вопрос трудно ответить. Когда твоим врагом становится один из умнейших людей Европы, в руках которого сосредоточены все силы зла, возможности просто безграничны. Как бы то ни было, мой друг Порлок напуган до смерти… Можете сравнить его почерк в записке и на конверте, который он подписывал, как указано, еще до этого зловещего визита. Один почерк четкий и уверенный, второй едва читаемый.

– А почему он все-таки решил писать? Он же мог просто выбросить конверт.

– Побоялся, что я захочу узнать, что случилось, а это могло бы выдать его.

– Несомненно, – сказал я. – Очевидно, так и есть. – Я поднял первое письмо и еще раз вчитался в него. – Как все-таки обидно иметь в руках важнейшее послание и понимать, что прочитать его вне человеческих возможностей.

Шерлок Холмс отодвинул давно остывший завтрак и взялся за трубку, которую всегда курил, когда нужно было крепко подумать. Комната наполнилась зловонным табачным дымом.

– Вот что интересно, – сказал он, откидываясь на спинку стула и устремляя взгляд в потолок, – мне кажется, что некоторые обстоятельства все же ускользнули от вашего макиавеллиевского ума{107}. Давайте рассмотрим это дело в свете чистой логики. Примем за основу то, что этот человек отсылает нас к определенной книге.

– Довольно шаткая основа.

– Посмотрим, удастся ли нам как-то ее укрепить. Чем больше я думаю об этой загадке, тем менее неразрешимой она мне кажется. Какие указания имеем мы относительно этой книги?

– Никаких?

– Ну-ну, не все так плохо. Зашифрованное послание начинается с немаленького числа 534, верно? Можно принять за рабочую гипотезу, что 534 – это указание на ту страницу, которая является ключом к шифру. Таким образом книга наша должна быть толстой. Это уже что-то. Что еще мы можем о ней выяснить из записки? Далее идет знак II. Что это, по-вашему, Ватсон?

– Конечно же, указание на главу.

– Вряд ли. Я думаю, вы не станете спорить, что, сообщив страницу, указывать главу не имеет смысла. К тому же, если на пятьсот тридцать четвертой странице книга доходит только до второй главы, то длина глав в ней превосходит любые разумные пределы.

– Значит, это столбец!

– Превосходно, Ватсон! Сегодня вы просто блещете умом. Готов спорить на что угодно, что это именно столбец. Итак, начинает вырисовываться толстая книга, в которой текст набран столбцами, причем достаточно длинными, поскольку среди указанных слов есть даже двести девяносто третье. Может ли логика подсказать нам что-либо еще?

– Боюсь, больше мы ничего не узнаем.

– Вы к себе несправедливы. Ну же, Ватсон, еще одно усилие, еще одна гениальная догадка! Если бы книга была какой-то необычной, он прислал бы ее нам. Но он этого не делает – судя по размеру конверта, прежде чем его планы были нарушены, он хотел лишь сообщить, о какой книге идет речь. Он сам пишет об этом в письме. Это указывает на то, что, как он считает, мне не составит труда самому раздобыть эту книгу. Книга эта есть у него, он уверен, что она есть и у меня. Другими словами, это очень распространенная книга.

– То, что вы говорите, звучит довольно правдоподобно.

– Итак, наши поиски теперь можно ограничить. Нас интересует очень распространенная толстая книга, набранная в два столбца.

– Библия! – взволнованно воскликнул я.

– Хорошо, Ватсон, хорошо. Но не совсем. Предположим, я мог бы иметь ее, но мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы эта книга была всегда под рукой у одного из помощников Мориарти. К тому же Святое Писание имеет очень много разных изданий, и вряд ли бы он посчитал, что нумерация страниц в моей и его копиях совпадет. Нет, эта книга должна быть стандартной, одинаковой во всех изданиях. Он уверен, что его пятьсот тридцать четвертая страница не отличается от моей пятьсот тридцать четвертой.

– Но таких книг очень немного.

– Вот-вот. В этом наше спасение. Теперь мы ограничены лишь книгами, которые всегда перепечатываются в одном и том же виде и которые могут найтись в любом доме.

– Железнодорожный справочник! «Брэдшо»!

– Нет, Ватсон, с этим тоже есть сложности. Лексикон Брэдшо хоть и емок, но ограничен. Набор слов в нем вряд ли подходит для того, чтобы пользоваться им для составления посланий общего содержания. Исключим «Брэдшо» из нашего списка. От словарей, боюсь, придется отказаться по той же причине. Что же остается?

– Какой-нибудь ежегодник?

– Блестяще, Ватсон! Голову даю на отсечение, что вы попали в точку! Ежегодник! Давайте рассмотрим энциклопедический ежегодник Витакера{108}. Он достаточно распространен, в нем интересующее нас количество страниц, текст набран в два столбца. Если в предыдущих изданиях язык его был довольно сух, то в последнем, если я не ошибаюсь, ситуация как раз обратная. – Холмс взял с письменного стола том. – Итак, вот страница пятьсот тридцать четыре, второй столбец. Здесь большая статья, посвященная… торговле и экономическим ресурсам Британской Индии. Записывайте слова, Ватсон. Тринадцатое – «Маратхи»{109}. Боюсь, не самое обнадеживающее начало. Сто двадцать седьмое – «правительство». Тут есть хоть какой-то смысл, хоть к нам и к профессору Мориарти вряд ли применимый. Что ж, попробуем дальше. Чем же занимается правительство Маратхи? М-да! Следующее слово – «щетину». Ничего не вышло, мой дорогой Ватсон. Все кончено!

Голос у него был веселым, но по тому, как густые брови сошлись у него над переносицей, я понял, что мой друг расстроен и недоволен. Признаться, я тоже не был готов к неудаче. Насупившись, я стал смотреть на огонь. Долгое молчание нарушил неожиданный возглас Холмса.

– Ватсон! Все дело в том, что мы с вами идем в ногу со временем и вооружены самыми последними справочниками. Поэтому и поплатились! – снова оживился он. – Сегодня всего лишь седьмое января, а у нас уже имеется свежий ежегодник. Я более чем уверен, что Порлок, составляя шифровку, пользовался предыдущим изданием. Несомненно, он сообщил бы мне об этом, если бы все-таки написал письмо с объяснением. Давайте посмотрим, что нам даст пятьсот тридцать четвертая страница прошлогоднего издания. Тринадцатый номер – «вскоре», и это уже на что-то похоже. Номер сто двадцать семь – «опасность», – глаза Холмса заблестели, длинные худые пальцы крепче впились в книгу. – «Будет», – продолжал он называть слова. – Ха! Ха! Превосходно! Записывайте, Ватсон. «Вскоре опасность будет… грозить… человек… по… фамилии». Потом у нас указано Дуглас. «Сельский… богач… сейчас… проживает… в… Берлстоун… усадьба Берлстоун… уверенность… дело… срочно». Ну вот, Ватсон. Что вы теперь скажете о чистой логике и ее возможностях? Надо послать Билли к зеленщику, может, у него имеются в продаже лавровые венки.

Я удивленно рассматривал получившееся послание, которое записывал под диктовку Холмса на листе бумаги, разложенном на моем колене.

– Что за странная манера излагать свои мысли! – заметил я.

– Наоборот, он прекрасно справился с задачей, – возразил Холмс. – Когда тебе необходимо подобрать слова, а в твоем распоряжении имеется всего лишь один столбец текста, нельзя надеяться, что в нем найдется все, что тебе нужно. Хочешь не хочешь, придется полагаться на догадливость своего корреспондента. Смысл послания совершенно ясен. Замышляется определенное преступление, жертвой которого должен стать некто Дуглас, богатый сельский джентльмен, проживающий в указанном поместье. В том, что дело серьезное и срочное, Порлок не сомневается… «Уверенность» – самое близкое по смыслу к «уверен» слово, которое он нашел в тексте. Все встало на свои места! Да, пришлось нам потрудиться!

Холмс приосанился, преисполнился сдержанной гордости, как художник, стоящий рядом со своим лучшим творением, хотя совсем недавно, когда потерпел неудачу, испытывал не меньшее по силе противоположное чувство. Он все еще наслаждался успехом, когда Билли распахнул дверь и в комнату стремительным шагом вошел инспектор Макдональд из Скотленд-Ярда.

Это происходило в самом начале восьмидесятых годов, когда имя Алека Макдональда еще не гремело на всю страну. Тогда это был молодой подающий надежды детектив, который успешно провел несколько дел. При взгляде на высокого подтянутого молодого инспектора становилось понятно, что он наделен не только исключительной физической силой, но и острым умом, о чем свидетельствовали крупный череп и глубоко посаженные яркие глаза, поблескивающие под густыми бровями. Алек Макдональд был молчаливым, аккуратным человеком, педантичным и упорным, разговаривал с сильным абердинским акцентом.

За свою карьеру он уже дважды обращался к Холмсу за помощью, и оба раза мой друг помогал ему добиться успеха, причем делал это совершенно бескорыстно, поскольку интеллектуальное удовлетворение от работы было для него лучшей наградой. По этой причине шотландец относился к своему коллеге с огромным уважением и восхищением и обращался к нему всякий раз, когда сталкивался с какими-либо трудностями. Посредственность не приемлет ничего выше себя, но талант мгновенно распознает гений, и Макдональд был достаточно талантлив в своей профессии, чтобы понимать, что нет ничего зазорного в том, чтобы принимать помощь от лучшего и опытнейшего специалиста во всей Европе. Нельзя сказать, чтобы Холмс считал его своим другом, но всегда был рад встрече с этим энергичным шотландцем.

– А вы ранняя пташка, мистер Мак! – воскликнул он. – Удачи вам с поиском червячка. Впрочем, боюсь, что вы к нам пожаловали не просто так, а по делу.

– Если бы вы сказали не «боюсь», а «надеюсь», это было бы ближе к истине, мистер Холмс, – улыбнулся в ответ инспектор. – Сегодня утром так холодно, вот я и решил заскочить к вам на секунду немного согреться. Нет, я не буду курить, спасибо. Долго засиживаться у вас тоже не буду – вы же знаете, чем раньше берешься за дело, тем лучше. Но… но…

Инспектор вдруг замолчал и в полном недоумении впился глазами в листок бумаги на столе, тот самый, на котором я записывал загадочное послание.

– Дуглас! – неуверенным голосом, запинаясь произнес он. – Берлстоун! Что это, мистер Холмс? Я не верю своим глазам! Откуда вы об этом знаете?

– А, это мы с доктором Ватсоном прочитали одну шифровку. Но почему… Что произошло с этим Дугласом?

– Только то… – инспектор перевел удивленный взгляд на меня, потом снова посмотрел на Холмса. – Только то, что мистер Дуглас, проживающий в усадьбе Берлстоун, этой ночью был зверски убит.

Глава 2. Шерлок Холмс рассуждает

Именно ради таких драматических моментов и жил мой друг. Было бы преувеличением сказать, что его поразило или даже взволновало это неожиданное известие. Нет, этот удивительный человек не был бездушным, просто долгая жизнь в постоянном нервном возбуждении притупила его чувства. Впрочем, хоть душевные переживания и были чужды ему, в тот миг интеллектуальное возбуждение его достигло предела. Ничего подобного тому ужасу, который испытал я, на его лице не отразилось, скорее, на нем появилось выражение заинтересованности, как у химика, наблюдающего образование кристаллов в перенасыщенном растворе.

– Любопытно, – сказал он. – Очень любопытно!

– Вы, похоже, вовсе не удивлены?

– Скорее заинтересован, чем удивлен, мистер Мак. Чему тут удивляться? Из достоверного, хоть и анонимного источника я получаю предупреждение о том, что определенному человеку угрожает опасность, и не проходит и часа, как я узнаю, что опасность эта материализовалась и человек погиб. Как вы верно заметили, меня это совершенно не удивляет.

Он в нескольких словах рассказал инспектору о письме и шифре. Макдональд слушал его молча, подперев сцепленными ладонями подбородок, его кустистые рыжие брови были напряженно сдвинуты.

– Сегодня утром я собирался ехать в Берлстоун, – сказал он. – К вам я зашел спросить, не хотите ли вы поехать со мной… Вы с доктором Ватсоном. Но теперь мне начинает казаться, что нам полезнее задержаться в Лондоне.

– Я так не думаю, – возразил Холмс.

– Черт подери, мистер Холмс! – вскипел инспектор. – Через день-два все газеты будут трубить о берлстоунской загадке. Но где же тут загадка, если в Лондоне нашелся человек, который предсказал это преступление еще до того, как оно было совершено? Все, что нам нужно, это найти этого человека.

– Несомненно, мистер Мак. Но как вы предлагаете искать этого так называемого Порлока?

Макдональд повертел в руках конверт, который протянул ему Холмс.

– Отправлено из Камбервелла… Это нам мало поможет. Имя, как вы говорите, вымышленное. Действительно, негусто. Вы, кажется, упоминали, что посылали ему деньги?

– Дважды.

– И как вы это делали?

– Переводом до востребования в камбервеллское почтовое отделение.

– А вы когда-нибудь узнавали, кто их получал?

– Нет.

Инспектор сильно удивился.

– Но почему?

– Потому что я всегда держу свое слово. Когда он первый раз написал мне, я обещал, что не стану выслеживать его.

– Вы думаете, за ним кто-то стоит?

– Я не думаю, я это знаю.

– Тот профессор, о котором вы как-то упоминали?

– Совершенно верно.

Инспектор Макдональд улыбнулся и бросил на меня многозначительный взгляд.

– Мистер Холмс, я не буду от вас скрывать, мы в управлении считаем, что у вас что-то вроде пунктика по поводу этого профессора. Я сам навел о нем справки. Похоже, это вполне уважаемый и образованный человек, талантливый ученый.

– Я рад, что вы хотя бы признаете его талантливость.

– Да как же не признать-то? После того, что вы о нем рассказывали, я посчитал своим долгом встретиться с ним. Мы с ним поговорили о затмениях. Уж я не знаю, как наш разговор на такую тему перешел, но у него там были зеркальный фонарик и глобус, и он вмиг мне растолковал, как это все происходит. Он даже книжку мне всучил, хотя, если честно, я в ней ровным счетом ничего не понял, несмотря на то что у меня прекрасное абердинское образование. Мне он показался больше всего похожим на какого-нибудь министра: худое лицо, седые волосы, важная манера говорить. Когда мы расставались, он положил мне руку на плечо, как отец, отпускающий сына в большой жестокий мир.

Холмс рассмеялся.

– Великолепно! – воскликнул он, потирая руки. – А скажите, друг мой Макдональд, эта милая трогательная беседа проходила в кабинете профессора?

– Да.

– И, должно быть, это очень неплохая комната, верно?

– Очень неплохая… Действительно, вполне приличная комната, мистер Холмс.

– Он принимал вас, сидя за своим письменным столом?

– Совершенно верно.

– И солнце светило вам в глаза, а его лицо оставалось в тени.

– Ну, это было вечером, но на меня была направлена лампа.

– Разумеется. Вы случайно не обратили внимание на картину на стене над профессорской головой?

– Я на все обращаю внимание, мистер Холмс. Должно быть, у вас этому научился. Да, я видел картину. На ней была изображена молодая женщина, склонившая голову на руки и смотрящая немного в сторону.

– Эта картина кисти Жана Батиста Греза.

Инспектор постарался принять заинтересованный вид.

– Жан Батист Грез, – продолжил Холмс, откинувшись на спинку кресла и соединив перед собой кончики пальцев, – это французский живописец, расцвет которого пришелся на период между тысяча семьсот пятидесятым и тысяча восьмисотым годами. Я, разумеется, имею в виду творческий расцвет. Современные исследователи ценят работы этого мастера намного выше, чем его современники.

Взгляд инспектора сделался рассеянным.

– Может быть, нам бы стоило… – неуверенно произнес он.

– Мы этим и заняты, – оборвал его Холмс. – Все, что я говорю, имеет важное и самое непосредственное отношение к делу, которое вы окрестили «берлстоунской загадкой». Более того, в некотором роде это можно даже назвать его сутью.

Макдональд слабо улыбнулся и посмотрел на меня, как будто ища поддержки.

– Я не поспеваю за вашими мыслями, мистер Холмс. Вы не все объяснили, и я совершенно потерял нить ваших рассуждений. Какое вообще отношение имеет этот давно умерший художник к тому, что произошло в Берлстоуне?

– Для сыщика полезны любые знания, – заметил Холмс. – Даже такой незначительный факт, что в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году на аукционе Портали картина Греза «La Jeune Fille a l’Agneu»[5] была продана за один миллион двести тысяч франков, а это больше сорока тысяч фунтов, может направить ваши мысли в нужное русло.

По лицу инспектора было видно, что так и произошло. Его брови поползли вверх.

– Кроме того, могу напомнить вам, – продолжил Холмс, – что профессорский оклад – не тайна. Заглянув в любой справочник, вы увидите, что он составляет семьсот фунтов в год.

– Каким же образом он смог купить…

– Именно! Как он смог?

– Так-так-так. Очень интересно, – задумчиво пробормотал инспектор. – А что вам еще известно, мистер Холмс? Продолжайте, я с удовольствием вас еще послушаю.

Холмс улыбнулся. Искреннее восхищение ему, как и любому великому творцу, всегда доставляло удовольствие.

– А как же Берлстоун? – ядовито спросил он.

– Внизу меня ждет кеб, – сказал инспектор, взглянув на часы, – и до вокзала Виктории ехать от силы минут двадцать, так что время у нас еще есть. Но по поводу этой картины, мистер Холмс… Я помню, вы как-то раз обмолвились, что никогда не встречались с профессором Мориарти.

– Так и есть.

– Тогда откуда же вам известно, как выглядит его кабинет?

– Это уже другой вопрос. В его кабинете я побывал три раза. Дважды я дожидался его под разными предлогами и уходил, не дождавшись. В третий раз… Вообще-то мне бы не стоило рассказывать этого полицейскому инспектору, но в третий раз я позволил себе покопаться в его бумагах… И результаты оказались самыми неожиданными.

– Вы обнаружили что-то компрометирующее?

– Нет, ничего такого там не было. Как раз это и удивило меня больше всего. Но, думаю, вы поняли, почему я обратил ваше внимание на эту картину. Ее наличие в этом кабинете указывает на то, что профессор очень богат. Откуда у него деньги? Он не женат. Младший брат его работает начальником железнодорожной станции где-то на западе Англии. Профессорское кресло приносит ему семьсот фунтов в год. Но в кабинете у него висит Грез!

– И что?

– По-моему, вывод очевиден.

– Вы хотите сказать, что он имеет большие нелегальные доходы?

– Совершенно верно. Разумеется, помимо этого у меня есть и другие причины так думать… Десятки тончайших нитей, ведущих в самую середину паутины, где затаилось хищное ядовитое существо. Я упомянул Греза лишь для того, чтобы вам было легче понять мою мысль.

– Что ж, мистер Холмс, я признаю, то, что вы говорите, весьма любопытно. Даже больше, чем любопытно, просто поразительно, но не могли бы вы все же объяснить, откуда у него деньги? Он что, занимается подлогами? Печатает фальшивые деньги? Или ворует?

– Вы когда-нибудь читали о Джонатане Уайльде?

– Фамилия как будто знакомая. Это из какого-то романа, да? Знаете, я не очень люблю все эти детективные истории, в которых гениальные сыщики с ходу раскрывают любые преступления, даже не объясняя, как это им удается. Все это лишь фантазии писателей, не имеющие к настоящей работе никакого отношения.

– Джонатан Уайльд не был сыщиком и не является литературным персонажем. Он был выдающимся преступником и жил в середине восемнадцатого века{110}.

– В таком случае он меня не интересует. Я человек дела.

– Мистер Мак, самое лучшее дело, которым вы можете занять себя, это запереться дома на три месяца и каждый день по двенадцать часов изучать историю криминалистики. В нашем мире ничто не ново, даже профессор Мориарти. Джонатан Уайльд был мозгом лондонского преступного мира. За пятнадцать процентов от добычи он разрабатывал и организовывал преступления, но сам при этом оставался в тени. Как говорится, свято место пусто не бывает, и теперь его занял наш профессор, ему на смену придет кто-то другой. Я могу вам еще кое-что рассказать о Мориарти.

– Да, прошу вас, расскажите.

– Мне удалось узнать, кто является первым звеном созданной им цепочки. Цепочки, в начале которой стоит сам Наполеон преступного мира, а в конце – бесчисленная армия громил, карманников, шантажистов и шулеров, со всеми мыслимыми преступными профессиями между ними. Глава его штаба – полковник Себастиан Моран, человек столь же осторожный, внимательный и недосягаемый для закона, как и сам Мориарти. Сколько, по-вашему, ему платит Мориарти?

– Хотел бы я знать.

– Шесть тысяч в год. Во столько он ценит его ум… Это американский подход к делу. Мне это стало известно совершенно случайно. Столько у нас не получает даже премьер-министр. Может быть, теперь вы поймете, какие доходы имеет он сам, и осознаете масштаб его деятельности. Еще кое-что: на днях я задался целью проследить кое-какие из чеков Мориарти. Всего лишь безобидные чеки, которыми он оплачивает свои расходы на хозяйство. Так вот, чеки эти выписаны на шесть разных банков. Вам это ни о чем не говорит?

– Довольно странно, конечно! А как вы это объясняете?

– Он всеми силами старается сделать так, чтобы о его богатстве никто не узнал. Ни одна живая душа не должна знать, чем он располагает. Мне доподлинно известно, что у него есть как минимум двенадцать различных банковских счетов. Большая часть его состояния находится за границей, в «Дойч-банк» или «Креди Лионне». Если у вас выдастся свободный год или два, я бы вам посоветовал потратить их на профессора Мориарти.

Разговор все больше и больше захватывал инспектора. Он во все глаза смотрел на Холмса и, казалось, позабыл обо всем на свете. Но вдруг встрепенулся, шотландская практичность заставила его вспомнить о насущном вопросе.

– Ну, с этим можно подождать, – сказал он. – Своим интересным рассказом вы нас увлекли несколько в сторону, мистер Холмс. Сейчас действительно важно то, что вы упомянули о связи между этим профессором и убийством в Берлстоуне. Так вы говорите, что получили предупреждение от некоего Порлока. Можем ли мы для пользы следствия разузнать что-либо еще?

– Мы можем примерно представить себе мотивы преступления. Из ваших слов я понял, что убийство это вам представляется загадочным, по крайней мере необъяснимым, верно? Допустим, что мы не ошибаемся, предполагая, кто за этим стоит. Есть два различных мотива убийства. Во-первых, надо сказать, что Мориарти держит своих людей в ежовых рукавицах. Дисциплина в рядах его подопечных железная. Любое нарушение правил карается одним – смертью. Можно предположить, что убитый (Дуглас, о чьей предстоящей гибели стало известно одному из приближенных короля преступного мира) каким-то образом предал своего главаря. Последовало наказание. Когда об этом узнают его люди, это внушит им должный страх и уважение.

– Допустим. Это один из вариантов, мистер Холмс.

– С другой стороны, можно предположить, что это обычное, так сказать рядовое, преступление, спланированное Мориарти. Из дома было что-нибудь похищено?

– Мне об этом неизвестно.

– Если было, то это, разумеется, говорит в пользу второй версии. Мориарти мог взяться за разработку этого преступления в обмен на долю добычи, либо же ему просто могли заплатить за подготовку плана. Оба этих варианта возможны. Но если даже мы ошибаемся и в этом случае имела место какая-то другая комбинация, чтобы во всем разобраться, нам нужно отправиться в Берлстоун. Хотя я слишком хорошо знаю этого человека, чтобы надеяться обнаружить там какие-либо улики, указывающие на его участие.

– Итак, едем в Берлстоун! – воскликнул Макдональд и бодро вскочил со стула. – Ого! Уже позже, чем я думал. Джентльмены, на сборы я могу выделить вам лишь пять минут, не больше.

– Нам с Ватсоном этого вполне хватит, – сказал Холмс, снимая халат и надевая сюртук. – Вас, мистер Мак, я попрошу дорогой посвятить меня в подробности дела.

К сожалению, «подробностей дела» оказалось не так уж много, но и их хватило Холмсу, чтобы понять, что случившееся в Берлстоуне заслуживает его самого пристального внимания. Он улыбался и довольно потирал свои худые руки, слушая краткий, но яркий рассказ инспектора. Долгая череда недель вынужденного бездействия осталась позади, наконец-то перед нами возникла задача, достойная применения тех замечательных сил, которые, как и любой не находящий выхода талант, от долгого простоя начинают тяготить своего обладателя. Острый, как лезвие бритвы, разум Холмса без работы тупел и покрывался ржавчиной.

Глаза моего друга заблестели, на бледных щеках выступил румянец, весь лик его озарился внутренним светом, когда он почуял запах работы. В кебе он, подавшись вперед, с жадностью вслушивался в скупой рассказ Макдональда о том, что нас ожидало в Суссексе. Инспектор пояснил, что и сам толком ничего не знает и рассказ его основан на короткой записке, которую сегодня рано утром ему прислали с первым поездом. Тамошний офицер Вайт Мэйсон – его личный друг, поэтому Макдональд узнал о преступлении намного раньше, чем это происходит обычно, когда в провинции требуется помощь Скотленд-Ярда. Как правило, столичные сыщики попадают на место происшествия слишком поздно, чтобы расследовать дело, что называется, «по горячим следам».

«Дорогой инспектор Макдональд, – говорилось в письме, которое он нам прочитал. – Официальный запрос отправлен в отдельном конверте. Эта записка для Вас лично. Телеграфируйте мне, каким утренним поездом Вы сможете приехать в Берлстоун, чтобы я мог Вас встретить или, если буду слишком занят, послать кого-нибудь вам навстречу. Это дело – настоящая головоломка. Пожалуйста, не теряйте ни минуты, приезжайте как можно скорее. Если удастся заручиться помощью Шерлока Холмса, привезите и его, потому что ему этот случай понравится, я уверен. Если бы не труп, мы бы решили, что все это чья-то чудовищная шутка. Поверьте, такого Вы еще не видели».

– А ваш друг, похоже, неглупый человек, – заметил Холмс.

– Да, сэр, Вайт Мэйсон – довольно смышленый парень.

– Хорошо, что еще в письме сказано?

– Только то, что подробности он изложит при встрече.

– Откуда же вы знаете про мистера Дугласа и про то, что он был зверски убит?

– Из официального доклада. Он был приложен к записке, но в нем, конечно же, не упоминалось слово «зверски», ведь такого термина не существует. Там сообщалось имя убитого, Джон Дуглас, и то, что погиб он в результате выстрела в лицо. Стреляли из дробовика. Еще там указывалось время, когда была поднята тревога (около полуночи), и было сказано, что это, несомненно, убийство, задержанных пока нет и обстоятельства дела кажутся весьма и весьма странными, даже загадочными. Вот все, что мне пока известно, мистер Холмс.

– В таком случае, мистер Мак, с вашего позволения, мы пока прекратим разговоры об этом деле. Искушение строить догадки и предположения на основе недостаточных фактов губительно для нашей профессии. Сейчас я вижу лишь два пункта, которые не вызывают у меня сомнения: великий ум в Лондоне и труп в Суссексе. Связь между ними нам и предстоит выяснить.

Глава 3. Берлстоунская трагедия

Теперь я попрошу читателя позволить мне на время поступиться своей незначительной персоной, чтобы иметь возможность, вооружившись знаниями, полученными нами впоследствии, описать события, происшедшие до того, как мы прибыли на место трагедии, ибо только так я могу рассказать о людях, имевших отношение к этому делу, и странных обстоятельствах, предрешивших их судьбу.

Берлстоун – это крошечная, но очень старая деревенька на северной границе графства Суссекс. Насчитывает она всего несколько коттеджей, сложенных из кирпича и дерева. Испокон веков облик этого места оставался неизменным, и лишь несколько лет назад живописный вид и расположение Берлстоуна стали привлекать к себе богатых людей. В окружающих это место лесах, как грибы после дождя, начали появляться богатые виллы. Надо сказать, что местные жители считают свой лес окраиной великого Уилда, который чем дальше на север, тем становится реже, пока постепенно вовсе не растворяется в меловых низинах. Конечно же, после того, как местное население начало увеличиваться, здесь стали появляться многочисленные магазинчики и лавки, и вполне можно ожидать, что скоро Берлстоун, много веков остававшийся деревней, превратится в современный город. Это место является центром весьма обширной территории, поскольку Танбридж-Уэлс, ближайший более или менее крупный город, расположенный милях в десяти-двенадцати на север, относится уже к соседнему графству, к Кенту.

Где-то в миле от деревни посреди старинного парка, знаменитого своими огромными буками, стоит древняя усадьба, которая носит то же имя, что и сама деревня, – Берлстоун. Часть этого старинного здания относится еще к временам Первого крестового похода{111}, когда Гуго де Капус возвел небольшую крепость посреди своих земель, дарованных ему Рыжим королем{112}. В тысяча пятьсот сорок третьем году она была разрушена пожаром, и ее почерневшие от огня угловые камни были использованы при строительстве кирпичной усадьбы, которая выросла на месте древнего феодального замка уже во времена правления короля Якова Первого{113}.

Сама усадьба с многочисленными фронтонами и небольшими ромбовидными окнами с начала семнадцатого века почти не изменилась. Из двух рвов, которые некогда окружали ее более воинственную предшественницу, внешний давно пересох, и теперь на его месте выращивали овощи, но внутренний сохранился. При ширине в сорок футов он был неглубок, всего несколько футов, и опоясывал все здание. Ров питался небольшим ручьем, поэтому вода в нем хоть и была мутная, но не застаивалась и не источала гнилостных испарений. Окна первого этажа усадьбы находились всего в футе от земли.

В усадьбу можно было попасть только через подъемный мост, цепи и ворот которого давно заржавели и вышли из строя. Правда, последние обитатели Берлстоуна старательно восстановили механизм, и теперь подъемный мост не только мог действительно подниматься, но и снова, как в былые времена, начал подниматься каждый вечер и опускаться каждое утро. Таким образом, на ночь усадьба превращалась в своеобразный остров, что имело самое непосредственное отношение к загадке, которая в скором времени привлекла к этому месту внимание всей Англии.

Несколько лет дом оставался необитаем, ветшал и грозил превратиться в живописные развалины, пока им не завладели Дугласы. Эта семья состояла всего лишь из двух человек – Джона Дугласа и его жены. Дуглас обладал своеобразными характером и внешностью. На вид ему было лет пятьдесят, его грубо очерченное лицо с квадратной нижней челюстью украшали седоватые усы, глаза у него были серые и удивительно проницательные. Его жилистое, атлетического склада тело с годами не утратило юношеской силы и гибкости. Он был приветлив и общителен, правда, некоторая грубоватость его манер наводила на мысль о том, что в прошлом ему довелось вращаться в гораздо более низких социальных слоях, чем провинциальное общество графства Суссекс.

Впрочем, хоть его более культурные соседи и относились к нему несколько настороженно, очень скоро он сумел завоевать сердца простых односельчан тем, что стал жертвовать значительные суммы на все местные мероприятия, не пропускал проводившихся в деревне праздников и встреч, на которых неизменно радовал жителей деревни исполнением песен, а голос у него, надо сказать, был дивный, редкий по глубине тенор. Похоже, он был богат. В деревне поговаривали, что капитал свой он заработал на золотых приисках в Калифорнии, к тому же он сам не раз упоминал, что они с женой какое-то время жили в Америке.

Хорошее впечатление, которое он произвел на односельчан щедростью и простотой манер, усилилось еще и совершенным пренебрежением к любого рода опасностям. Наездник он был никудышный, но, несмотря на это, принимал участие во всех проводимых в деревне охотничьих сборах и в своем искреннем желании угнаться за лучшими местными всадниками много раз переживал такие невероятные падения, что те, кто это наблюдал, просто диву давались, как это он ни разу не покалечился. Когда однажды в доме приходского священника случился пожар, он поразил всех тем, что несколько раз входил в горящее здание, чтобы спасти как можно больше вещей, и это после отказа команды пожарных, сославшихся на большую опасность. Таким образом, за пять лет жизни в Берлстоуне Джон Дуглас полюбился всем обитателям этой небольшой деревни.

Все, кто был знаком с его женой, и ее находили весьма приятной особой, хотя по английскому обычаю к тому, кто официально не представлен местному обществу, не принято часто ходить в гости. Впрочем, для нее это мало что значило, поскольку, будучи не слишком общительной, судя по всему, предпочитала все свое время тратить на ведение хозяйства и заботу о муже. Знали также, что она англичанка и познакомилась с мистером Дугласом в Лондоне, когда он был вдовцом. Это была красивая высокая брюнетка, стройная, лет на двадцать моложе супруга. Столь существенная разница в возрасте, похоже, нисколько не сказывалась на их семейной жизни.

Только, самые близкие знакомые порой замечали, что доверие между супругами не было полным, поскольку при общении с ними создавалось такое впечатление, что жена либо предпочитала не вспоминать о прошлой жизни своего мужа, либо – и это казалось более вероятным – попросту не все о ней знала. Кроме того, некоторые особо внимательные люди подметили и потом неоднократно в своем кругу обсуждали тот факт, что в поведении миссис Дуглас наблюдалась нервозность, которая в значительной мере возрастала всякий раз, когда ее супруг где-то задерживался и долго не возвращался домой. В деревенской глуши, где рады любой возможности посудачить, эта слабость хозяйки поместья Берлстоун не могла не вызвать живейшего интереса. О ней вспомнили и после тех событий, которые заставили посмотреть на эту странность ее поведения с другой стороны.

И еще один человек жил под этой крышей. Правда, не постоянно, наездами, но, тем не менее, его присутствие в доме в то время, когда произошли странные события, о которых сейчас пойдет речь, сделало его имя предметом всеобщего обсуждения. Это Сесил Джеймс Баркер, проживавший в Хэмпстеде, в Хейлслодж.

Берлстоунцы часто видели на своей главной улице высокую, статную фигуру Сесила Баркера, который был частым и желанным гостем в старинной усадьбе с подъемным мостом. Больше всего его знали как единственного друга из прошлой, покрытой мраком тайны жизни ее хозяина. Сам Баркер несомненно был англичанином, но, судя по некоторым его высказываниям, с Дугласом познакомился в Америке, там же с ним и сдружился. В деревне он считался богатым холостяком.

Баркер был младше Дугласа, ему от силы было лет сорок пять. Это был долговязый парень с могучей грудью и чисто выбритым лицом профессионального боксера. Под густыми смоляными бровями сверкали такие яростные черные глаза, что, казалось, он мог одним взглядом проложить себе дорогу во враждебно настроенной толпе, даже не пуская в ход своих довольно внушительных кулаков. Он не совершал прогулок верхом и не охотился. Занимался лишь тем, что ходил по улицам деревни с трубкой в зубах или катался со своим хозяином, либо, если того не было дома, с хозяйкой по живописной округе. «Общительный и очень щедрый человек, – так отозвался о нем дворецкий Эймс. – Но, честное слово, он не из тех людей, с которыми я хотел бы ссориться». С Дугласом он держался сердечно и по-свойски, да и с женой его был не менее дружен… Что, впрочем, не раз вызывало такое сильное раздражение у мужа, что это замечали даже слуги. Таким был третий персонаж, который находился в старинном поместье, когда там разыгралась трагедия.

Что касается прочих обитателей этого дома, из всего штата слуг достаточно упомянуть строгого чопорного Эймса и миссис Аллен, пышущую здоровьем жизнерадостную особу, которая помогала леди по хозяйству. Остальные шесть слуг не имеют никакого отношения к событиям ночи шестого января.

Первый сигнал поступил в небольшой местный полицейский участок в одиннадцать сорок пять. В это время дежурил сержант Вилсон. К участку прибежал крайне взволнованный Сесил Баркер и принялся изо всех сил трезвонить в звонок. Срывающимся голосом он сообщил, что в усадьбе произошла страшная трагедия, убит Джон Дуглас, и тут же помчался обратно. Через несколько минут за ним поспешил и сержант. На место происшествия он прибыл чуть позже полуночи, предварительно поставив начальство в известность о том, что случилось нечто серьезное.

Добравшись до усадьбы, сержант увидел, что подъемный мост опущен, в окнах горит свет, а все обитатели дома взволнованы и напуганы. Бледные слуги жались к стене в холле, дрожащий от страха дворецкий стоял, ломая руки, в дверях. Только Сесил Баркер, похоже, еще владел собой и своими чувствами. Он открыл ближайшую ко входу дверь и взмахом руки пригласил сержанта следовать за собой. Как раз в это время прибыл доктор Вуд, расторопный и энергичный деревенский лекарь. Трое мужчин вместе вошли в страшную комнату. За ними последовал и охваченный ужасом дворецкий, который прикрыл дверь, чтобы скрыть ужасную картину от глаз служанок.

Труп лежал в центре комнаты на спине, широко раскинув руки и ноги. Он был в ночной рубашке и розовом халате, из которого торчали голые ноги в домашних тапочках. Доктор взял со стола лампу и опустился на колени рядом с телом. Одного взгляда на жертву было достаточно, чтобы понять: присутствие врача здесь уже не требуется. Рана была чудовищной. На груди мертвеца лежало необычное оружие – двуствольный дробовик со спиленными в футе от спусковых крючков стволами. Не оставалось сомнения, что стреляли из него. Выстрел произведен с близкого расстояния, заряд попал жертве прямо в лицо и почти снес голову. Спусковые крючки были связаны, чтобы одновременный выстрел из обоих стволов был как можно более разрушительным.

Деревенский полицейский был испуган и подавлен той огромной ответственностью, которая столь неожиданно легла на его плечи.

– Пока не прибудет мое начальство, мы здесь ничего не будем трогать, – запинаясь, тихо пробормотал он, глядя на изувеченную голову трупа.

– Пока что здесь никто ничего не трогал, это точно, – сказал Сесил Баркер. – Тут все осталось в том виде, в каком я это обнаружил.

– Когда это произошло? – Сержант достал из кармана записную книжку.

– В половине двенадцатого. Спать я еще не ложился. Я сидел у себя в спальне перед камином, когда услышал выстрел. Негромкий… какой-то приглушенный. Я тут же бросился вниз. Думаю, не прошло и тридцати секунд, как я оказался здесь, в этой комнате.

– Дверь была открыта?

– Да, открыта. Бедный Дуглас уже вот так и лежал. На столе в подсвечнике из его спальни горела свеча. Лампу зажег я через несколько минут.

– Вы никого не видели?

– Нет. Я услышал, что спускается миссис Дуглас, поэтому выбежал из комнаты, чтобы не дать ей войти и увидеть эту жуткую картину. Потом пришла миссис Аллен, экономка, и увела ее. Когда пришел Эймс, мы вернулись в комнату с ним.

– Постойте-ка, я же слышал, что мост на ночь всегда поднимается!

– Ну да, он и был поднят. Это я его опустил.

– Каким же образом убийце удалось уйти? Выходит, что мистер Дуглас застрелился?

– Мы тоже сначала так подумали. Но вот, взгляните! – Баркер отодвинул штору, и стало видно, что ромбовидное окно распахнуто настежь. – Обратите внимание и на это! – Он опустил лампу и осветил пятно крови в форме подошвы ботинка, которое четко вырисовывалось на деревянном подоконнике. – Кто-то вылез через это окно.

– Вы хотите сказать, что убийца перешел ров вброд?

– Вот именно!

– Ну, в таком случае, если, как вы говорите, были в комнате через полминуты, он в это время как раз должен был перебираться через воду.

– Я в этом не сомневаюсь. Как жаль, что я сразу не бросился к окну! Но, как видите, штора была задернута, и мне просто не пришло в голову это сделать. А потом я услышал шаги миссис Дуглас. Не мог же я позволить ей увидеть этот кошмар.

– Да уж, кошмар, – согласился доктор, глядя на изувеченную голову и ужасные кровавые следы вокруг нее. – Таких травм я не видел со времени железнодорожной катастрофы, происшедшей у нас под Берлстоуном.

– Я вот что хочу сказать, – заметил не привыкший быстро принимать решения сельский полицейский, все еще рассматривая раскрытое окно. – Конечно, то, что мы знаем, что убийца перешел ров вброд, очень хорошо. Но кто мне скажет, как он попал в дом, если мост был поднят?

– Я тоже хотел бы это знать, – сказал Баркер.

– В котором часу подняли мост?

– Почти в шесть, – сказал дворецкий Эймс.

– А я слышал, – слегка удивился сержант, – что его обычно поднимают на закате. В такое время года это, скорее, ближе к половине пятого, чем к шести.

– Миссис Дуглас принимала гостей, они пили чай, – пояснил Эймс. – Я не мог поднять мост, пока они не ушли. Потом сам лично его поднял.

– Значит, вот что получается, – задумчиво произнес сержант. – Если кто-то проник в дом снаружи… Повторяю, если… То он должен был это сделать до шести часов, пока мост был опущен. И до тех пор, пока мистер Дуглас не зашел в эту комнату после одиннадцати, он должен был прятаться где-то здесь.

– Да-да! Мистер Дуглас каждый вечер сначала обходил весь дом, а потом проверял окна. За этим он и пришел сюда. Убийца его дождался, застрелил, потом, бросив ружье, вылез через окно. Скорее всего, так и было. Только так и можно это объяснить.

Сержант наклонился и поднял карточку, лежавшую на полу рядом с телом. На ней грубым почерком были написаны две буквы – «Д. В.», а под ними стояло число 341.

– Что это? – спросил он.

Баркер удивленно поднял брови.

– Я ее не заметил. Наверное, это оставил убийца.

– Д. В. 341. Ничего не понимаю.

Толстыми пальцами сержант покрутил карточку.

– Что такое Д. В.? Может, инициалы? Что там у вас, доктор Вуд?

Медик поднял большой молоток, который лежал на коврике перед камином. Тяжелый рабочий молоток. Сесил Баркер указал на коробку с гвоздями на каминной полке.

– Мистер Дуглас вчера перевешивал картины, – сказал он. – Я сам видел, как он стоял вон на том стуле и вешал на стену большую картину. Наверное, это он молоток здесь оставил.

– Лучше положите его там, где он лежал, – сказал сержант и растерянно почесал в затылке. – Я вижу, это работенка для самых светлых голов в управлении. Как ни крути, придется обращаться в Лондон. – Он взял лампу и стал медленно обходить комнату. – О, смотрите-ка! – неожиданно раздался взволнованный крик сержанта, когда он отодвинул в сторону оконную штору. – В котором часу были задернуты шторы?

– Когда зажгли лампы, – сказал дворецкий. – Где-то в начале пятого.

– Здесь кто-то прятался. – Он опустил лампу, и в углу стали отчетливо видны грязные следы от ботинок. – Похоже, это подтверждает вашу версию, мистер Баркер. Выходит, убийца проник в дом после четырех, когда шторы были уже задернуты, и до шести, когда был поднят мост. Он шмыгнул в эту комнату, потому что она ближе всего ко входу, и встал сюда, за штору, прятаться ведь здесь больше негде. Да-да, скорее всего, так и было. Вероятно, этот человек хотел ограбить дом, но мистер Дуглас его случайно обнаружил, поэтому он его убил и сбежал.

– Согласен, – кивнул Баркер. – Но не теряем ли мы драгоценное время? Давайте прочешем округу, пока этот мерзавец далеко не ушел.

– Ближайший поезд будет в шесть утра, – подумав, сказал сержант, – так что уехать он не сможет. Если же он пойдет пешком по дороге в таком виде, мокрый и грязный, его обязательно заметят. В любом случае, я не могу уйти с места происшествия, пока меня не сменят, и думаю, что и вам не стоит уходить, пока мы не разберемся, что к чему.

Тем временем доктор, взяв лампу, стал осматривать тело.

– А это что за знак? – спросил он. – Это не может быть как-то связано с преступлением?

Правый рукав халата мистера Дугласа сбился наверх, и его рука была обнажена по локоть. Примерно на середине бледного предплечья темнел странный символ – треугольник внутри круга.

– Это не татуировка, – сказал доктор, всматриваясь в знак через очки. – Никогда ничего подобного не видел. Это самое настоящее клеймо. Его когда-то заклеймили, как корову. Что бы это могло значить?

– Что это значит, я не знаю, – сказал Сесил Баркер, – но за те десять лет, что я был с ним знаком, я много раз видел у него этот знак.

– Я тоже, – вставил дворецкий. – Когда хозяин закатывал рукава, я все время обращал внимание на эту фигуру. И не раз задумывался над ее смыслом.

– Ну, стало быть, к убийству это отношения не имеет, – сказал сержант. – Хотя, конечно же, это довольно странно. Да в этом деле вообще все странно. Что там еще?

Издав удивленный возглас, дворецкий указал на вытянутую руку своего мертвого хозяина.

– С него сняли обручальное кольцо! – ошеломленно вскричал он.

– Что?

– Да-да! Хозяин носил обручальное кольцо на мизинце правой руки. Сверху над ним – вот это кольцо с камешком, а на среднем пальце – плетеное. Эти два кольца на месте, а обручальное исчезло!

– Он прав, – подтвердил Баркер.

– Вы хотите сказать, – уточнил сержант, – что обручальное кольцо находилось под кольцом с камнем?

– Да, он всегда так их носил.

– Что же получается? Убийца, или кто он там был, сначала снял с пальца мистера Дугласа кольцо с камнем, потом его обручальное кольцо, а после этого снова надел ему на палец кольцо с камнем…

– Выходит, что так.

Достойный страж закона покачал головой.

– Сдается мне, чем раньше мы передадим это дело специалистам из Лондона, тем лучше, – обескураженно произнес он. – У нас есть и свой сыщик – Вайт Мэйсон, светлая голова, со всем, что у нас тут происходило, всегда справлялся. И все же без лондонцев здесь, пожалуй, не обойтись. Могу сказать честно, дело это для людей поумнее, чем я.

Глава 4. В потемках

В три часа утра по срочному вызову сержанта Вилсона в Берлстоун из полицейского управления в двуколке, запряженной взмыленным рысаком, примчался главный суссекский следователь. Поездом в пять сорок он отправил депешу в Скотленд-Ярд, а в двенадцать часов уже встречал нас на берлстоунской станции. Вайт Мэйсон оказался немногословным спокойным человеком в свободном твидовом костюме с гладко выбритым красноватым лицом, заметным брюшком и короткими кривыми ногами в гетрах. Похож он был на какого-нибудь фермера или отставного егеря, но только не на офицера полиции.

– Это нечто сногсшибательное, мистер Макдональд! – все повторял он. – Представляю, сколько репортеров сюда понаедет, когда дело получит огласку! Надеюсь, мы успеем доделать свою работу, прежде чем они начнут совать носы во все щели и затопчут все следы. На моей памяти ничего подобного не случалось. Думаю, и вас, мистер Холмс, тут кое-что заинтересует. Да и вас тоже, доктор Ватсон, потому что там и для вашего брата медика работа найдется. Я снял для вас номера в «Вествилл-армс». Других гостиниц поблизости нет, но, говорят, там достаточно чисто и уютно. Ваши вещи отнесут. Прошу сюда, джентльмены.

Суетливым и добродушным человеком был этот суссекский детектив. Уже через десять минут мы с его помощью разместились в своих номерах, а еще через десять сидели в вестибюле гостиницы и слушали торопливое изложение событий, описанных в предыдущей главе. Макдональд время от времени задавал какие-то вопросы, что-то уточнял, но Холмс слушал молча и неподвижно, на лице его застыло выражение удивления и восторга, как у какого-нибудь ботаника, неожиданно наткнувшегося на редкостное и ценное растение.

– Замечательно! – воскликнул он, когда рассказ был закончен. – В высшей степени замечательно! Один из самых интересных и необычных случаев в моей практике.

– Я знал, что вы так скажете, мистер Холмс, – просиял Вайт Мэйсон. – И у нас в Суссексе иногда происходит что-то интересное. Я рассказал, как обстояли дела до того времени, когда я принял дела от сержанта Вилсона, где-то между тремя и четырьмя часами утра. Да уж… Я так спешил, что чуть не загнал свою старушку кобылу. Правда, выяснилось, что спешить было вовсе необязательно, потому что все равно никаких срочных мер предпринять я не мог. Сержант Вилсон уже собрал все улики. Я проверил их, добавил еще парочку.

– Какие именно? – тут же спросил Холмс.

– Ну, сперва я осмотрел молоток. Доктор Вуд помог мне. На нем никаких следов мы не нашли. Я надеялся, что, если мистер Дуглас защищался этим молотком, он, прежде чем уронил его на ковер, мог ранить нападавшего. Но на молотке никаких пятен не было.

– Нет, это ничего не доказывает, – заметил инспектор Макдональд. – Сколько раз людей убивали молотком, и на самих молотках никаких следов не оставалось.

– Верно. Это не доказывает, что молоток не был использован. Но, если бы на нем обнаружились пятна, это могло бы помочь нам. Но их там не оказалось. Потом я осмотрел ружье. Оно было заряжено крупной дробью, и, как заметил сержант Вилсон, спусковые крючки у него были связаны так, чтобы при нажатии на задний крючок выстрел производился одновременно из двух стволов. Тот, кто стрелял, явно не хотел промахнуться. Весь обрез в длину не больше двух футов, поэтому его легко можно спрятать под одеждой. Полного имени изготовителя на нем нет, только на ложе между стволами сохранилось начало надписи: «P E N». Остальная часть отрезана вместе со стволами.

– Большая «P» с вензелем над ней, а «E» и «N» поменьше? – спросил Холмс.

– Да.

– «Пенсильвания-смолл-армс-компани» – это известная американская марка, – сказал Холмс.

Вайт Мэйсон посмотрел на моего друга, как сельский врач смотрит на светило медицины, который с ходу может решить задачу, поставившую его в тупик.

– Это нам очень поможет, мистер Холмс. Конечно же, вы правы. Прекрасно! Прекрасно! Вы что, держите в памяти названия всех производителей оружия в мире?

Холмс нетерпеливым взмахом руки закрыл эту тему.

– Точно, это американское оружие, – продолжил Вайт Мэйсон. – Кажется, я где-то читал, что в некоторых районах Америки укороченные дробовики – распространенное оружие. Я об этом сразу подумал, еще до того, как заметил надпись между стволами. Это говорит о том, что человек, который проник в дом и убил его хозяина, – американец.

– Нет, по-моему, вы слишком спешите с выводами, – покачал головой Макдональд. – Я пока еще не услышал доказательств того, что в доме вообще был кто-то посторонний.

– А открытое окно? А кровь на подоконнике? А странная карточка? А следы ботинок в углу, наконец? К тому же еще этот обрез. Вам этого мало?

– Все это можно подделать. Мистер Дуглас был американцем или долгое время жил в Америке. Так же, как и мистер Баркер. Вовсе не обязательно искать какого-то американца.

– Но дворецкий Эймс…

– Что дворецкий? Ему вообще можно доверять?

– Он десять лет служил у сэра Чарльза Чандоса… Абсолютно надежный человек. С Дугласом он с того дня, как тот въехал в эту усадьбу пять лет назад.

– Стволы дробовика укорочены специально для того, чтобы его легче было прятать. Вообще-то его можно засунуть в любую коробку, и мы не можем с уверенностью сказать, что это оружие не хранилось в доме.

– Может быть, но Эймс утверждает, что раньше этого обреза не видел.

Макдональд упрямо покачал головой.

– Все равно, я не уверен, что в доме был кто-то посторонний. Вы только представьте, – по мере того, как шотландца захватывал разговор, его абердинский акцент становился все заметнее, – только представьте, как сложно человеку со стороны проникнуть в дом и скрываться там так долго! Это просто невообразимо! Это противоречит здравому смыслу! Мистер Холмс, рассудите вы!

– Для начала, мистер Мак, изложите свои соображения, – тоном строгого судьи произнес Холмс.

– Убийца (если, конечно, исходить из того, что это не самоубийство) не был грабителем. Эта манипуляция с кольцами и непонятная карточка указывают на то, что преступление совершено по личным мотивам. Предположим, в дом проникает некто, задумавший совершить убийство. Он знает, что покинуть дом будет непросто, потому что здание со всех сторон окружено водой. Какое он выбрал бы оружие? Здравый смысл подсказывает, что бесшумное, чтобы, сделав дело, незамеченным выбраться через окно, перейти ров и скрыться. Это можно понять. Но можно ли понять, чтобы он, идя на такое дело, выбрал самое громкое из всех существующих видов оружия, применение которого неминуемо приведет к тому, что все обитатели дома со всех ног бросятся на шум и что его, скорее всего, увидят, если он даже и успеет выпрыгнуть в окно? Можно ли посчитать такую версию правдоподобной, мистер Холмс?

– Что ж, звучит весьма убедительно, – задумчиво сказал Холмс. – Позвольте спросить, мистер Вайт Мэйсон, вы осмотрели противоположный берег рва, на котором должны были остаться следы выбравшегося из воды человека?

– Таких следов не было, мистер Холмс. Но этот берег представляет собой каменный уступ, поэтому ничего удивительного, что мы ничего там не нашли.

– Вообще ничего?

– Совершенно.

– Так-так! Мистер Вайт Мэйсон, вы не возражаете, если мы не будем терять времени и как можно скорее пойдем к дому? Возможно, нам удастся обнаружить еще какую-нибудь важную мелочь.

– Я и сам собирался это предложить, мистер Холмс, но решил, что лучше будет сначала изложить вам все факты. Надеюсь, если у вас появятся какие-нибудь соображения… – Вайт Мэйсон с сомнением посмотрел на сыщика-любителя.

– Я уже работал с мистером Холмсом раньше, – сказал инспектор Макдональд. – Он знает правила игры.

– По крайней мере, в той степени, в которой я ее себе представляю, – улыбнулся Холмс. – Моя задача – помочь свершению правосудия и работе полиции. Если моя связь с официальными властями когда-либо и прерывалась, то по их желанию, не по моему. Я вовсе не ищу славы за чужой счет. В то же время, мистер Вайт Мэйсон, я оставляю за собой право вести собственное расследование и предоставить результаты своей работы тогда, когда сам посчитаю нужным… В полном объеме и сразу, не поэтапно.

– Конечно же. Для нас честь работать рядом с вами, и мы со своей стороны готовы поделиться с вами всем, что станет известно нам, – искренне воскликнул Вайт Мэйсон. – Идемте, доктор Ватсон. Мы все надеемся, что вы и нас упомянете в одной из своих книг.

Мы двинулись по живописной деревенской улочке, по обеим сторонам которой росли аккуратно подстриженные вязы. В самом конце ее стояли два старинных, почерневших от времени замшелых каменных пилона{114}, поддерживающие нечто бесформенное, что когда-то было грозным стоящим на задних лапах львом с фамильного герба Капуса Берлстоунского. Далее нас ждала небольшая прогулка по извилистой дорожке, петляющей между такими дубами, которые теперь можно встретить только в английской глубинке. Потом неожиданный поворот – и нашим взорам открылись невысокое вытянутое в ширину здание из грязного темно-коричневого кирпича, в стиле короля Якова Первого, и окружавший его с обеих сторон тисовый сад. Деревья были старые, но ухоженные. Направившись к дому, мы увидели и деревянный подъемный мост, и изумительной красоты широкий ров, вода в котором под холодным зимним солнцем казалась неподвижной и сверкала, как ртуть.

Три столетия простояло здесь это здание. Оно было свидетелем множества рождений и возвращений после долгой разлуки, здесь проводились сельские праздники и встречались участники лисьих охот. Как странно, что теперь эти освященные веками стены накрыла тень столь страшного преступления! И все же нужно признать, что эти странные островерхие крыши и причудливые нависшие фронтоны не могли не наводить на мысли о жутких тайнах и коварных интригах. Когда я смотрел на глубоко посаженные окна и широкий серый, вздымающийся над водой фасад, меня посетила мысль, что место это как нельзя лучше подходит для той трагедии, которая привела нас сюда.

– Вон то окно, – указал Вайт Мэйсон. – Первое от моста справа. Оно до сих пор открыто так же, как ночью.

– Довольно узкое, через него не так-то легко пролезть.

– Значит, убийца не был толстяком. Мистер Холмс, это можно понять и без вашей дедукции, но вы или я протиснулись бы через него.

Холмс подошел к кромке воды и посмотрел через ров. Потом принялся изучать каменный выступ и заросшую травой землю рядом с ним.

– Я тут уже все хорошо осмотрел, мистер Холмс, – сказал Вайт Мэйсон. – Здесь ничего нет. Никаких следов того, чтобы кто-нибудь выбирался из воды. Да и вряд ли он смог бы их здесь оставить.

– Вот именно. Вряд ли. Вода здесь всегда такая мутная?

– Да, это ее обычный цвет. Ручей, который питает ров, приносит с собой глину.

– Насколько здесь глубоко?

– Скраю – фута два, посередине – около трех.

– Значит, версию о том, что злоумышленник утонул, перебираясь через ров, можно отбросить.

– Конечно, тут и ребенок не утонет.

Мы перешли мост, дверь открыл странного вида высохший морщинистый старичок, дворецкий Эймс. Бедняга был бледен как мел и весь дрожал от перенесенного потрясения. Деревенский сержант, высокий строгий мужчина с печальным лицом, все еще дежурил в роковой комнате. Врача уже не было.

– Есть новости, сержант Вилсон? – спросил Вайт Мэйсон.

– Нет, сэр.

– Тогда вы свободны. Можете идти домой отдыхать. Если вы нам будете нужны, мы вас вызовем. Дворецкому лучше пока подождать снаружи. Передайте ему, пусть предупредит мистера Сесила Баркера, миссис Дуглас и экономку, что мы, возможно, захотим с ними поговорить. Теперь, джентльмены, думаю, вы позволите для начала мне высказать свое мнение об этом деле. Потом послушаем и вас.

Надо сказать, этот деревенский сыщик произвел на меня большое впечатление. Острый ум, хватка – чувствовалось, что он далеко пойдет в своей профессии. Холмс выслушал его очень внимательно, без тени раздражительности, которая обычно овладевала им при разговоре с представителями официальных властей.

– В первую очередь нам нужно ответить на вопрос, с чем мы имеем дело, с убийством или самоубийством, не так ли, джентльмены? Если мистер Дуглас покончил с собой, то нам нужно признать, что, прежде чем это сделать, он снял с пальца обручальное кольцо и где-то его спрятал. Потом пришел в эту комнату в халате, натоптал в углу грязные следы, чтобы все решили, будто там кто-то его дожидался, после чего открыл окно, оставил пятно крови на…

– Все это настолько дико, что от этой версии мы можем сразу отказаться, – сказал Макдональд.

– Я тоже так думаю. Самоубийство отпадает. Значит, мы имеем дело с хладнокровным и жестоким убийством. В таком случае нам нужно выяснить, кто убил хозяина усадьбы, кто-то из домашних или человек посторонний.

– Давайте рассмотрим улики.

– В обоих случаях это было не так-то просто сделать. И все же каким-то образом это было сделано. Давайте вначале предположим, что преступником является кто-то из тех, кто постоянно находится в доме. Мистера Дугласа застрелили, когда все уже разошлись по своим комнатам, но никто еще не спал. И сделали это самым неподходящим для этой цели оружием, как будто специально хотели, чтобы все услышали, что произошло… Оружием, которого до сих пор никто в доме не видел. Начало не очень многообещающее, не так ли?

– Да уж.

– Далее. Все соглашаются с тем, что не более чем через минуту после того, как поднялась тревога, все, кто находился в доме… кроме мистера Сесила Баркера, хотя он и утверждает, что оказался на месте преступления первым, все, включая дворецкого Эймса, собрались у кабинета. И вы хотите сказать, что за это время убийца успел подделать следы в углу, открыть окно, нанести кровь на подоконник, снять с убитого кольцо и так далее? Это невозможно!

– Звучит убедительно, – заметил Холмс. – Я с вами согласен.

– Теперь рассмотрим следующую версию: убийца – человек со стороны. Здесь тоже много чего непонятного, но, по крайней мере, поддается объяснению. Неизвестный проник в дом между половиной пятого и шестью, другими словами, после того, как стемнело, и до того, как подняли мост. В доме гости, дверь открыта, поэтому ему ничто не мешало это сделать. Это мог быть обычный грабитель, а мог быть и человек, который пришел специально для того, чтобы свести счеты с мистером Дугласом. Поскольку мистер Дуглас бóльшую часть жизни прожил в Америке и дробовик этот, похоже, американского производства, сведение старых счетов кажется наиболее вероятной версией. Преступник спрятался в первой же комнате, в которую можно попасть, войдя в дом. Здесь он встал за занавеской и оставался на этом месте до начала двенадцатого, когда в комнату вошел мистер Дуглас. Разговор их был коротким, если они вообще разговаривали, поскольку миссис Дуглас утверждает, что услышала выстрелы уже через несколько минут, после того как последней видела мужа.

– Это видно и по свече, – добавил Холмс.

– Вот-вот, свеча, новая свеча, только что вставленная в подсвечник, оплавилась не больше, чем на полдюйма. Наверняка он сам поставил ее на стол до того, как в него выстрелили, иначе она лежала бы на полу. Это, кстати, говорит о том, что на него напали не сразу, а через какое-то время после того, как он вошел в комнату. Когда сюда пришел мистер Баркер, свеча горела, а лампа – нет.

– Пока все логично.

– Итак, давайте теперь попробуем восстановить, что же здесь произошло. Мистер Дуглас входит в комнату. Ставит свечу на стол. Из-за шторы выходит человек. В руке у него обрез. Он требует обручальное кольцо… Одному Богу известно зачем, но, скорее всего, именно так и было. Мистер Дуглас снимает кольцо и отдает. Потом то ли хладнокровно, то ли в результате какой-то борьбы (Дуглас мог схватиться за молоток, который мы нашли на ковре) неизвестный стреляет в него и убивает на месте. После этого швыряет на него оружие и эту непонятную карточку «Д. В. 341» и, выбравшись через окно, бросается наутек через ров в тот самый миг, когда Сесил Баркер обнаруживает труп. Что скажете, мистер Холмс?

– Очень интересно, но несколько неубедительно.

– Право же, все это можно было бы назвать совершеннейшей чушью, если бы любые другие объяснения не казались еще более невероятными! – горячо возразил Макдональд. – Кто-то убил хозяина этого дома. Кто убийца, я не знаю, но, кем бы он ни был, я легко могу доказать вам, что это не было заранее спланированное убийство. Почему он сделал это так поздно, когда труднее всего уйти из дома? Почему он стрелял из ружья, хотя тишина была его единственным шансом на спасение? Мистер Холмс, раз уж вы считаете версию мистера Вайта Мэйсона неубедительной, подскажите другую.

Холмс все это время сидел с сосредоточенным видом, напряженно прислушиваясь к каждому слову и время от времени посматривая то направо, то налево.

– Для того, чтобы делать какие-то выводы, мне не хватает еще нескольких фактов, мистер Мак, – сказал он, опускаясь на одно колено рядом с убитым. – Боже мой! Рана просто ужасна. Не могли бы вы позвать дворецкого ненадолго?.. Эймс, насколько я понимаю, вы достаточно часто видели этот весьма необычный знак, выжженный на коже треугольник в круге, на предплечье мистера Дугласа?

– Да, много раз, сэр.

– Он никогда не рассказывал, что это означает?

– Нет, сэр.

– Должно быть, тот, кому наносят такой знак, испытывает просто невероятную боль. Скажите, Эймс, я заметил небольшой кусочек пластыря на подбородке мистера Дугласа, вы знаете, откуда он появился?

– Да, сэр, он порезался вчера утром, когда брился.

– А подобное когда-нибудь раньше с ним случалось?

– Нет. Если и случалось, то очень-очень давно, сэр.

– Это много о чем говорит! – многозначительно произнес Холмс. – Конечно же, это может быть простым совпадением, но может и указывать на нервозность, а это уже позволяет предполагать, что у него были причины чего-то опасаться. Вы не заметили ничего необычного в его поведении вчера, Эймс?

– Мне показалось, что он как будто был несколько возбужден или встревожен, сэр.

– Ха! Значит, нападение, возможно, не было для него неожиданным! Что-то начинает проясняться, не так ли? Может быть, вы хотите провести допрос, мистер Мак?

– Нет-нет, мистер Холмс, куда уж мне с вами тягаться.

– Хорошо, тогда перейдем к этой карточке, «Д. В. 341». Это кусочек картона. В доме есть такой картон?

– Не думаю, сэр.

Холмс подошел к столу и капнул по чуть-чуть из каждой чернильницы на промокательную бумагу.

– Нет, это писали не в этой комнате, – сказал он. – На карточке чернила черные, а эти – с легким фиолетовым оттенком. Буквы и цифры написаны широким пером, а тут только тонкие. Нет, определенно, писалось не здесь. Вы не знаете, что может означать эта надпись, Эймс?

– Нет, сэр, даже не догадываюсь.

– А вы что думаете, мистер Мак?

– Меня это наводит на мысль о каком-то тайном обществе. Так же, как и клеймо на руке.

– Да-да, я тоже так думаю, – согласно закивал Вайт Мэйсон.

– Что ж, ничто не мешает нам принять это за рабочую версию и рассмотреть, как это соотносится с нашими трудностями. В дом проникает посланец этой организации, дожидается мистера Дугласа, почти сносит ему голову из дробовика и уходит через ров, оставив рядом с трупом карточку, которая, после того как о ней обязательно упомянут в газетах, укажет остальным членам общества на то, что акт мщения совершен. Как будто все собралось в единую картину. Но почему он выбрал именно это оружие?

– Вот именно.

– И зачем у него забрали кольцо?

– Вот-вот.

– И почему до сих пор никто не арестован? Уже начало третьего! Я полагаю, сейчас в радиусе сорока миль все констебли заняты тем, что разыскивают неизвестного человека в мокрой одежде?

– Так и есть, мистер Холмс.

– В таком случае уйти ему не удастся. Если, конечно, у него поблизости нет места, где можно отсидеться, или если он не запасся сменной одеждой. И все же пока что он на свободе. – Холмс подошел к окну и теперь рассматривал через лупу кровавый след на подоконнике. – Это отпечаток подошвы туфли. Причем на удивление широкой. Можно предположить у убийцы плоскостопие. Это любопытно, потому что следы в углу мне показались намного более изящными. Впрочем, они настолько неотчетливые, что трудно что-либо сказать с уверенностью. А что это под маленьким столиком?

– Гантели мистера Дугласа, – сказал Эймс.

– Гантель. Там только одна. А где вторая?

– Я не знаю, мистер Холмс. Может быть, второй там и не было, я несколько месяцев не обращал на них внимания.

– Одна гантель… – с серьезным видом хотел что-то сказать Холмс, но в эту секунду в дверь громко постучали.

В комнату заглянул и окинул всех нас пытливым взглядом высокий загорелый чисто выбритый мужчина с умными глазами. Я сразу понял, что это Сесил Баркер, о котором уже говорилось.

– Простите, что прерываю ваше совещание, – сказал он, – но есть новости.

– Его арестовали?

– К сожалению, пока нет. Найден его велосипед. Этот негодяй бросил его. Пойдемте, посмотрим. Это рядом, всего в сотне ярдов от дома.

На дорожке несколько конюхов и других зевак с интересом рассматривали велосипед, который вытащили из-за густого куста. Это был старенький «Радж-Витворт», грязный, как будто на нем отмахали не одну милю, с кожаной сумкой под седлом, в которой оказались гаечный ключ и масленка. Однако ничто не указывало на то, кем мог быть его хозяин.

– Для полиции он может очень пригодиться, – сказал инспектор. – Если все эти штуки имеют номера и зарегистрированы. Но и на том спасибо: если не удастся узнать, куда он ушел, по крайней мере, мы узнаем, откуда он к нам пожаловал. Однако какое чудо, скажите на милость, заставило его бросить здесь велосипед? И как ему удалось без него скрыться? Похоже, все только еще больше запуталось, мистер Холмс!

– Вы находите? – задумчиво произнес мой друг. – Посмотрим.

Глава 5. Участники драмы

– Вы еще что-нибудь хотите осмотреть в кабинете? – спросил Вайт Мэйсон, когда мы вернулись в дом.

– Пока нет, – сказал инспектор, Холмс тоже покачал головой.

– Тогда, может быть, вы захотите услышать показания тех, кто находился в доме? Для этого подойдет столовая. Эймс, заходите первым, расскажете нам все, что знаете.

Рассказ дворецкого был кратким и четким, ни у кого не вызвало сомнений то, что он говорил искренно. На работу в этот дом он был принят пять лет назад, сразу после того, как мистер Дуглас приехал в Берлстоун. Он знал, что мистер Дуглас был богатым человеком и что деньги свои он заработал в Америке. Это был добрый и заботливый хозяин… Возможно, не совсем того склада характера, к которому привык Эймс, но разве бывает так, чтобы все было идеально? Нет, он никогда не замечал, чтобы мистер Дуглас чего-то опасался, напротив, это был самый бесстрашный человек, которого он когда-либо знал. Он возобновил работу моста, потому что любил старинные обычаи, а раньше в доме было заведено поднимать его на ночь.

Мистер Дуглас не часто бывал в Лондоне и вообще покидал деревню, но накануне убийства он ездил за покупками в Танбридж-Уэлс. Ему (Эймсу) показалось, что мистер Дуглас вернулся оттуда слегка взволнованным или обеспокоенным, поскольку вел он себя несколько необычно, спешил, был несдержан. Прошлой ночью дворецкий еще не успел лечь спать, когда бешено затрезвонил звонок. В это время он был в буфетной в глубине дома, складывал столовое серебро. Выстрела он не слышал, но это и неудивительно, поскольку буфетная, кладовая и кухни расположены в самом дальнем конце дома и от кабинета их отделяет длинный коридор и несколько дверей, которые были закрыты. На звук звонка из своей комнаты вышла экономка, и они вместе поспешили в переднюю часть дома.

Дойдя до лестницы, они увидели, что по ней спускается миссис Дуглас. Нет, она не спешила, и ему не показалось, чтобы она была как-то сильно взволнована. Как только она оказалась внизу, из кабинета выбежал мистер Баркер, он остановил миссис Дуглас и стал просить ее вернуться к себе.

«Умоляю, вернитесь в свою комнату! – кричал он. – Несчастный Джек умер! Ему уже ничем не поможешь. Умоляю, возвращайтесь к себе!»

Не сразу, но ему удалось уговорить миссис Дуглас вернуться. Она не кричала, не рвалась в кабинет. Миссис Аллен, экономка, отвела ее наверх и осталась вместе с хозяйкой в ее спальне. А Эймс с мистером Баркером вернулись в кабинет, где все было точно в таком виде, в котором застала полиция. Свеча не горела, была зажжена лампа. Они выглянули в окно, но ночь была очень темная и им не удалось ничего ни увидеть, ни услышать. Затем они выбежали в холл, Эймс повернул ворот, который опускает мост, и мистер Баркер направился в полицию.

Такими в общих чертах были показания дворецкого.

Рассказ миссис Аллен в основном повторял его слова. Комната экономки находилась несколько ближе к передней части дома, чем буфетная, в которой работал Эймс. Она уже собиралась лечь спать, когда услышала громкий звонок. Она туговата на ухо и, возможно, поэтому не услышала выстрела, тем более что кабинет находится далеко от ее комнаты. Кажется, она слышала какой-то звук, но посчитала, что это хлопнули двери. Правда, это было намного раньше, примерно за полчаса до звонка. Выйдя из своей комнаты, она столкнулась с мистером Эймсом, и они вместе поспешили в переднюю часть дома. Внизу они увидели мистера Баркера, он был жутко бледен и взволнован, когда вышел из кабинета, чтобы перехватить миссис Дуглас, спускавшуюся по лестнице. Он принялся умолять ее вернуться к себе, и она что-то говорила в ответ, но что именно, миссис Аллен не разобрала.

«Отведите ее наверх! Останьтесь с ней!» – велел ей мистер Баркер.

Она отвела хозяйку в ее спальню и попыталась успокоить. Та была страшно взволнована, вся дрожала, но спуститься больше не порывалась. Она как была в халате, так и села у камина, закрыв лицо ладонями. Бóльшую часть ночи миссис Аллен провела с ней. Что касается остальных слуг, то все уже легли спать и о том, что случилось, узнали перед самым приходом полиции. Их комнаты расположены в самой глубине дома, поэтому слышать они ничего не могли.

Ничего больше, кроме слез и причитаний, от экономки мы не услышали.

Следующим свидетелем, показания которого мы выслушали, был Сесил Баркер. Относительно ночных событий он мало что мог добавить к тому, что уже рассказал полиции. Лично он не сомневался, что убийца ушел через окно. По его мнению, это доказывало пятно крови на подоконнике. К тому же, поскольку мост был поднят, другого способа покинуть дом не было. Как повел себя убийца, выйдя из дома, или почему он не воспользовался велосипедом, если, конечно же, велосипед принадлежал именно ему, Сесил Баркер предположить не мог. Утонуть, перебираясь через ров, преступник не мог, поскольку глубина воды нигде не превышает трех футов.

Лично он очень хорошо представлял себе, что могло стоять за этим убийством. Мистер Дуглас был скрытным человеком. В его жизни были такие моменты и события, о которых он никогда не говорил. В Америку он переселился, когда был еще очень молодым человеком. Там ему удалось разбогатеть, и Баркер познакомился с ним в Калифорнии, где они на паях взяли в аренду участок земли в месте под названием Каньон Бенито и поставили там шахту. Дело их процветало, когда Дуглас неожиданно продал свою долю в деле и уехал в Англию. Дуглас тогда был холостяком. Через какое-то время Баркер обналичил все свои капиталы и переехал в Лондон. Там они возобновили дружбу.

Дуглас производил на него впечатление человека, который чего-то боится. Баркер всегда считал, что его поспешный отъезд из Калифорнии, а также то, что в Англии он поселился в таком тихом месте, как-то было связано с нависшей над ним опасностью. Возможно, какое-то тайное общество, какая-то безжалостная организация преследовала Дугласа и не отступилась бы до тех пор, пока не покончила с ним. На мысль об этом его натолкнули кое-какие высказывания Дугласа, правда, он никогда не рассказывал, что это за организация и чем он перед ней провинился. Можно было только гадать, имеет ли надпись на картонной карточке какое-то отношение к этому тайному обществу.

– Как долго вы были знакомы с Дугласом в Калифорнии? – спросил инспектор Макдональд.

– Всего пять лет.

– И вы говорите, он был холостяком?

– Он был вдовцом.

– Вам известно, кем была его первая жена?

– Нет, но я помню, он как-то сказал, что у нее были немецкие корни. Еще я видел ее портрет. Это была очень красивая женщина. Он умерла от брюшного тифа за год до того, как мы с ним познакомились.

– А где он жил до того, как вы познакомились, вы не знаете?

– Я слышал, как он рассказывал о Чикаго. Он хорошо знал этот город и работал там. Кроме того, он не раз упоминал и разные угледобывающие и железорудные районы. Он в свое время много путешествовал.

– Он не занимался политикой? Возможно, это тайное общество имело какое-то отношение к политике?

– Нет, он совсем не интересовался политикой.

– Может быть, он был как-то связан с преступным миром?

– Что вы, напротив, более честного человека я в жизни не встречал.

– А как он жил в Калифорнии? Никаких странных привычек вы за ним не замечали?

– Он жил и работал на нашем участке в горах. Предпочитал держаться в стороне и по возможности не ходить туда, где собирались люди. Именно это и заставило меня впервые подумать, что он боится преследования. То, что он так неожиданно уехал в Европу, превратило мои подозрения в уверенность. Мне кажется, он получил какое-то предупреждение. Не прошло и недели с его отъезда, как на наш участок явились люди и стали о нем расспрашивать.

– Что это были за люди?

– Их было человек пять-шесть. Довольно сурового вида ребята. Они хотели знать, где он. Я сказал им, что он уехал в Европу, но где его искать, я не знал. Они явно были настроены очень враждебно, это было видно сразу.

– А эти люди, они были американцами? Калифорнийцами?

– Того, были ли они калифорнийцами, я не знаю, но в том, что они американцы, не сомневаюсь. Однако это не шахтеры. Кем они были, я не знаю, но, если честно, у меня отлегло от сердца, когда они убрались с участка.

– Это было шесть лет назад?

– Ближе к семи.

– Ну, а если вы к тому времени были знакомы с Дугласом уже пять лет, значит, вся эта каша заварилась никак не меньше одиннадцати лет назад.

– Совершенно верно.

– Он должен был чем-то очень сильно насолить им, чтобы они и через такое долгое время преследовали его. Да, непросто будет докопаться до истины.

– Мне кажется, он всю жизнь не знал покоя и от этого страдал.

– Но если человек знает, что ему угрожает опасность, и знает от кого, почему не обратиться в полицию за помощью?

– Может быть, ему угрожало нечто такое, от чего нельзя было защититься. Вы должны кое-что знать. Он носил при себе оружие. В кармане у него всегда лежал револьвер. Но, к несчастью, вчера ночью он оставил его у себя в комнате и пошел осматривать дом в халате. Наверное, он думал, раз мост уже поднят, бояться нечего.

– Я бы хотел разобраться с датами, – сказал Макдональд. – Дуглас уехал из Калифорнии шесть лет назад. Вы последовали за ним через год, не так ли?

– Да.

– А женился он пять лет назад. Выходит, вы вернулись в Англию примерно тогда же, когда он женился?

– Где-то за месяц до того. Я был шафером у него на свадьбе.

– Вы были знакомы с миссис Дуглас до свадьбы?

– Нет. Меня не было в Англии десять лет.

– Но после этого вы с ней довольно часто виделись.

Баркер бросил на инспектора возмущенный взгляд.

– Я довольно часто виделся с ним, – сказал он. – Если я встречался с ней, то только потому, что нельзя, навещая друга, прятаться от его жены. Если вы считаете, что существует какая-либо связь…

– Я ничего не считаю, мистер Баркер. Я просто задаю вопросы, которые могут иметь отношение к делу, и обижать вас вовсе не собирался.

– Некоторые ваши вопросы весьма бестактны, – зло бросил Баркер.

– Нам нужны лишь факты. И вы, и мы все заинтересованы в том, чтобы во всем как можно скорее разобраться. Мистер Дуглас не был против вашей дружбы с его женой?

Лицо Баркера побледнело, большие крепкие кулаки сжались.

– Кто вам дал право задавать такие вопросы? – вскричал он. – Какое это имеет отношение к делу, которое вы расследуете?

– Я вынужден повторить вопрос.

– Прекрасно. Я отказываюсь на него отвечать.

– Вы имеете на это право, но прошу вас учесть, что ваш отказ уже является ответом, поскольку, если бы вам нечего было скрывать, вы бы не стали отказываться отвечать.

Баркер на секунду задумался, его брови напряженно сомкнулись, но потом он улыбнулся.

– Что ж, джентльмены, я полагаю, в конце концов вы исполняете свой долг, и я не имею права вам мешать. Я лишь прошу не беспокоить миссис Дуглас вопросами на эту тему. Ей и без того сейчас нелегко. Несчастный Дуглас имел только одну отрицательную черту характера – он был ужасно ревнив. Ко мне он прекрасно относился… мы были настоящими друзьями. И в жене своей он души не чаял. Он любил, когда я приезжал к нему. Если меня долго не было, начинал волноваться и справляться обо мне. И в то же время, если он видел, что мы с его женой разговариваем или просто замечал, что между нами существует некая симпатия, на него как будто накатывала волна ревности, он тут же выходил из себя и тогда уж за словом в карман не лез. Не раз я отказывался к нему приезжать именно по этой причине, и тогда он слал мне письма с извинениями, писал, как он раскаивается, умолял простить его и приглашал приезжать как можно скорее. Мне ничего не оставалось, и я снова ехал. Но прошу вас верить мне, джентльмены, еще ни у одного мужчины не было такой любящей и преданной жены… Могу добавить, что и мне как другу он мог полностью доверять.

Сказано это было искренне и с глубоким чувством, однако инспектор Макдональд все никак не хотел оставить эту тему.

– Вам известно, что с пальца покойного сняли обручальное кольцо? – спросил он.

– Да, похоже на то, – кивнул Баркер.

– Что значит «похоже»? Это факт.

Баркер слегка смутился.

– Говоря «похоже», – пояснил он, немного подумав, – я имел в виду то, что можно предположить, что он сам снял это кольцо.

– Тот факт, что кольцо исчезло с его пальца – кто бы его ни снял, – естественным образом наводит на мысль, что случившаяся трагедия как-то связана с его браком, вы не находите?

Баркер неуверенно пожал широкими плечами.

– Не берусь сказать, что это означает, – сказал он. – Но, если вы хотите намекнуть на то, что здесь каким-то образом затронута честь леди, – глаза Баркера сверкнули, но с видимым усилием ему все же удалось совладать с чувствами, – то вы на ложном пути, так и знайте.

– К вам у меня пока больше вопросов нет, – казенным голосом сказал Макдональд.

– Еще одна деталь, – сказал Шерлок Холмс. – Когда вы вошли в комнату, на столе горела только свеча, верно?

– Да, это так.

– При ее свете вы и увидели, что произошло в кабинете?

– Совершенно верно.

– Вы сразу же позвонили в звонок, чтобы вызвать помощь?

– Да.

– И сразу прибежали слуги?

– Да, не прошло и минуты.

– И все же, зайдя в кабинет, они увидели, что свечка потушена и горит лампа. Мне это кажется очень важным.

Снова на лице Баркера отразилось замешательство.

– Я в этом не вижу ничего важного, мистер Холмс, – подумав, сказал он. – Свечка давала очень мало света, и я первым делом подумал, что нужно осветить все получше. На столе стояла лампа, поэтому я ее и зажег.

– И задули свечку?

– Ну да.

Больше Холмс ничего спрашивать не стал, и Баркер, окинув нас, как мне показалось, вызывающим взглядом, развернулся и вышел из комнаты.

Инспектор Макдональд передал миссис Дуглас, что хотел бы с ней поговорить в ее комнате, но она ответила, что предпочла бы встретиться с нами в столовой. И вот она вошла, высокая красивая женщина лет тридцати, удивительно спокойная и сдержанная, на лице ее не было заметно ни капли волнения. Совсем не та убитая горем, безутешная вдова, которой я ее себе представлял. Да, она была бледна и напряжена, как любой человек, переживший сильнейшее потрясение, но держалась ровно, и изящная рука ее, которую она положила на краешек стола, была столь же тверда, как моя. Печальным вопросительным взглядом она обвела всех нас и вдруг громко, даже как-то с вызовом спросила:

– Вы уже что-нибудь нашли?

Может быть, виной тому мое воображение, но мне показалось, что в ее вопросе было больше страха, чем надежды.

– Делается все от нас зависящее, миссис Дуглас, – сказал инспектор. – Можете быть уверены, мы ничего не упустим.

– Денег не жалейте, – сказала она холодным, ровным голосом. – Я хочу, чтобы было сделано все возможное.

– Возможно, и вы нам поможете пролить свет на это дело.

– Боюсь, что нет. Но я готова рассказать вам все, что мне известно.

– От мистера Сесила Баркера мы знаем, что вы так и не увидели… так и не зашли в комнату, в которой произошла трагедия?

– Да, он встретил меня внизу лестницы и не позволил войти в кабинет.

– Да, конечно. Вы услышали выстрел и тут же спустились.

– Сначала накинула халат и сразу спустилась.

– Сколько времени прошло с того момента, как вы услышали выстрел, и до того, как мистер Баркер встретил вас внизу?

– От силы пара минут. В такой ситуации тяжело следить за временем. Он стал просить меня вернуться в свою комнату, сказал, что я ничем помочь не смогу. Потом миссис Аллен, экономка, отвела меня обратно наверх. Все это было похоже на кошмарный сон.

– Не могли бы вы приблизительно сказать, сколько ваш муж находился внизу, прежде чем вы услышали выстрел?

– Нет, не могу. Он пошел туда из своей туалетной, и как он оттуда выходил, я не слышала. Он каждый вечер обходил дом – боялся пожара, и, насколько я знаю, это единственное, чего он боялся.

– Это как раз тот вопрос, который я и хотел обсудить, миссис Дуглас. Вы ведь познакомились с мужем в Англии?

– Да, и все эти пять лет вместе прожили здесь, в Англии.

– Он когда-нибудь рассказывал вам о своей жизни в Америке? Может быть, упоминал о чем-нибудь, что могло угрожать ему?

Прежде чем ответить, миссис Дуглас надолго задумалась.

– Да, – наконец сказала она. – Я всегда чувствовала, что ему угрожает какая-то опасность. Но он отказывался обсуждать это со мной. Не то чтобы он не доверял мне… Мы ведь очень любили друг друга, и о недоверии не могло быть и речи… Просто он не хотел, чтобы я волновалась. Он думал, что я больше не смогу быть спокойной, если узнаю о чем-то дурном, поэтому ничего и не рассказывал.

– Как же вы об этом узнали?

По лицу миссис Дуглас скользнула мимолетная улыбка.

– Неужели вы думаете, что муж может всю жизнь прожить с какой-то тайной на душе, а женщина, которая его любит, ничего не заподозрит? Я догадалась об этом по тому, как он отказывался обсуждать со мной отдельные эпизоды своей жизни в Америке. По тому, как настороженно он присматривался к незнакомым людям на улице. По определенным словам, которые порой слетали с его уст. Я была совершенно уверена в том, что у него были могущественные враги, и в том, что он опасался их преследования и хотел защититься от них. Мысли об этом настолько не давали мне покоя, что каждый раз, когда он где-то задерживался, я не находила себе места от страха.

– Позвольте узнать, – сказал Холмс, – а какие именно его слова насторожили вас?

– Долина Ужаса, – ответила леди. – Так он говорил, когда я начинала задавать ему вопросы. «Я жил в Долине Ужаса и все еще не выбрался из нее». «Нам предстоит всю жизнь прожить в Долине Ужаса?» – спрашивала его я, если замечала, что он был более серьезен, чем обычно. «Иногда мне кажется, что да», – отвечал он.

– Конечно, вы спрашивали его, что такое Долина Ужаса.

– Да, но тогда он бледнел и качал головой. «Хватит и того, что один из нас это знает, – говорил он. – Я молю Господа Бога, чтобы ты никогда не узнала, что это такое». Это действительно существующая долина, в которой он когда-то жил и где с ним произошло что-то ужасное, я в этом не сомневаюсь. Но больше мне ничего не известно.

– И никаких имен он не называл?

– Однажды, три года назад, когда он сильно расшибся на охоте, у него была горячка, и в бреду он беспрестанно повторял одно и то же имя. Произносил он его со злостью, но и с оттенком страха. Макгинти… Владыка Макгинти – это имя он повторял. Когда он пришел в себя, я спросила его, кто такой этот Макгинти и чей он владыка. «Слава Богу, не мой!» – рассмеявшись, ответил он, но больше ничего вытянуть из него мне не удалось. Между владыкой Макгинти и Долиной Страха определенно существует какая-то связь.

– Еще один вопрос, – сказал инспектор Макдональд. – Вы познакомились с мистером Дугласом в Лондоне в доме, в котором он снимал жилье, не так ли? Там же вы и обручились. В истории вашего знакомства не было ничего романтического, скажем, тайного или загадочного?

– Конечно же, была романтика. В любви всегда есть нечто романтическое и таинственное. Но ничего загадочного у нас не было.

– Может быть, у него был соперник?

– Нет, я была совершенно свободна.

– Вы ведь уже знаете, что у него пропало с пальца обручальное кольцо. Вас это не наводит ни на какие мысли? Если предположить, что какой-то враг из его прошлой жизни настиг его и совершил это преступление, что могло заставить его забрать это кольцо?

Я могу поклясться, что на какую-то долю мгновения на лице женщины появилась едва заметная тень улыбки.

– Нет, тут я ничем вам помочь не могу, – ответила она. – Для меня это такая же загадка, как и для вас.

– Что ж, не смеем больше вас задерживать. Простите, что беспокоим в такое время, – сказал инспектор. – Есть еще вопросы, которые мы хотели бы с вами обсудить, но они могут и подождать.

Она встала, и снова я увидел тот же быстрый слегка удивленный взгляд, которым она окинула нас, как только вошла. «И какое же впечатление произвел на вас мой рассказ?» – я был уверен, именно этот вопрос готов был сорваться с ее уст. Но она лишь поклонилась и выскользнула из комнаты.

– Красивая… Очень красивая женщина, – задумчиво произнес Макдональд, когда за ней закрылась дверь. – Этот Баркер все-таки не просто так здесь столько времени проводил. Он из тех мужчин, которые привлекают к себе женщин. Да он и признает, что убитый ревновал его, хотя, вполне может быть, что для ревности были и другие причины, о которых он не стал нам рассказывать. А это обручальное кольцо?! Что-то здесь не так. Если человек срывает с трупа обручальное кольцо… А что вы об этом думаете, мистер Холмс?

До сих пор мой друг сидел, в глубокой задумчивости подперев голову руками, но теперь встал и дернул шнурок звонка для вызова прислуги.

– Эймс, – спросил он явившегося дворецкого, – где сейчас мистер Сесил Баркер?

– Сейчас посмотрю, сэр.

Не прошло и минуты, как он вернулся и доложил, что мистер Баркер в саду.

– Вы не могли бы припомнить, во что был обут мистер Баркер, когда вчера ночью вы вместе с ним зашли в кабинет?

– Могу, мистер Холмс. Ночные тапочки. Я сам принес ему ботинки, когда он собрался идти в полицию.

– Где сейчас эти тапочки?

– Все еще в холле под стулом.

– Очень хорошо, Эймс. Нам, естественно, очень важно знать, какие из следов могут принадлежать мистеру Баркеру, а какие – преступнику.

– Да, сэр. Я могу сказать, что заметил на его тапочках следы крови… Как и на своих туфлях.

– Ничего удивительного, учитывая, что творилось в комнате. Спасибо, Эймс, если вы нам понадобитесь, мы позвоним.

Через несколько минут мы перешли в кабинет. Холмс по дороге захватил из холла тапочки. Как и говорил Эймс, подошвы обеих были черны от крови.

– Странно, – пробормотал Холмс, подойдя к окну и внимательно их изучив. – Очень странно!

Легко наклонившись, он приложил тапочку к кровавому отпечатку на подоконнике. Их контуры совпали в точности. Холмс, не произнося ни слова, повернулся к коллегам и улыбнулся.

Инспектора это открытие преобразило. Сперва он опешил, а потом быстро-быстро затараторил, резко и отрывисто выговаривая слова на шотландский манер.

– Черт! Ну конечно же! Баркер сам оставил след на окне! Отпечаток-то намного шире любого ботинка. Вы говорили о плоскостопии, а оно вот что получается! Но зачем, мистер Холмс? Зачем он это сделал?

– М-да, зачем он это сделал? – задумчиво повторил мой друг.

Вайт Мэйсон довольно засмеялся и потер руки, предвкушая интересную работу.

– Я говорил вам, это нечто сногсшибательное, – торжествующе воскликнул он. – И, как видите, не ошибся.

Глава 6. Тьма рассеивается

Трем детективам нужно было еще обсудить разные мелочи, поэтому я вернулся в скромную сельскую гостиницу один. Но перед этим прогулялся по древнему парку, окружавшему дом. За рядами вековых тисов, которые благодаря рукам садовника отличались самыми причудливыми формами, в глубине сада скрывалась красивая поляна со старинными солнечными часами посередине. Все это выглядело настолько умиротворяющим, что мои несколько расшатанные нервы тут же успокоились.

Здесь, в этой благостной красоте, темный кабинет с распростертой в луже крови мертвой фигурой на полу казался не более чем призрачным воспоминанием о каком-то кошмарном сне. И все же, когда я шел между деревьями, упиваясь тишиной и покоем, со мной произошел странный случай, который снова вернул меня к трагедии и наполнил беспокойством.

Как я уже сказал, сад окаймляли старые тисы. В самом дальнем от дома месте они переходили в густую живую изгородь. У этой изгороди, с наружной стороны, стояла небольшая каменная скамья, невидимая со стороны дома. Проходя мимо этого места, я вдруг услышал приглушенные голоса, низкий мужской голос и короткий женский смех в ответ. В следующее мгновение я обошел край изгороди, и глазам моим предстали миссис Дуглас и Баркер, которые, очевидно, не услышали моего приближения. Вид леди меня поразил. Если в столовой она была сдержанной и скромной, то теперь напускной печали как не бывало. Глаза ее сияли радостью, на лице все еще играла счастливая улыбка, вызванная словами спутника. Он сидел, уперев локти в колени, со сложенными перед собой руками и тоже беззаботно улыбался. Вмиг (но все равно слишком поздно) их лица вновь приняли скорбное выражение. Они обменялись парой торопливых слов, после чего Баркер встал и подошел ко мне.

– Простите, сэр, – сказал он, – я обращаюсь к доктору Ватсону?

Я холодно поклонился. И надеюсь, мой вид в достаточной мере показал, какое впечатление произвела на меня картина, случайным свидетелем которой я стал.

– Мы так и подумали, ведь ваша дружба с мистером Шерлоком Холмсом всем известна. Вы не могли бы уделить нам минуту и поговорить с миссис Дуглас?

С каменным лицом я последовал за ним. Мне вдруг отчетливо представилось изувеченное мертвое тело, лежащее на полу. И вот спустя лишь несколько часов после трагедии его жена и самый близкий друг предаются веселью за кустом в саду, который принадлежал ему!.. Сдержанно я поздоровался с леди. В столовой я разделял ее горе, но теперь ее умоляющий взгляд не встретил сочувствия с моей стороны.

– Боюсь, вы сочтете меня бессердечной и жестокой, – произнесла она.

– Это не мое дело, – равнодушно пожал плечами я.

– Возможно, когда-нибудь вы меня поймете. Если б вы только знали…

– Доктору Ватсону незачем что-либо знать или понимать, – торопливо оборвал ее Баркер. – Как он сам сейчас справедливо заметил, это дело никоим образом его не касается.

– Совершенно верно, – бросил я. – Поэтому с вашего позволения я продолжу прогулку.

– Подождите, доктор Ватсон, – умоляющим голосом вскричала женщина. – Вы единственный человек в мире, к которому я могу обратиться. Мне очень нужно знать ответ на один вопрос. Вы лучше кого бы то ни было знаете мистера Холмса, и вам известно, в каких отношениях он с полицией. Если я ему доверюсь, он обязательно должен будет сообщить обо всем детективам?

– Да, действительно, – подхватил Баркер. – Он действует сам по себе или от их имени?

– Я не уверен, что могу обсуждать с вами этот вопрос.

– Прошу… Умоляю вас, доктор Ватсон! Поверьте, вы очень поможете нам… Поможете мне, если дадите ответ.

В голосе женщины было столько искренности, что на миг я позабыл о ее легкомыслии и поддался желанию помочь ей.

– Мистер Холмс ведет независимое расследование, – сказал я. – Он никому не подчиняется и действует так, как сам считает нужным. В то же время, разумеется, он сотрудничает с представителями официальных властей, которые работают над этим делом, и он не станет утаивать от них ничего, что может помочь изобличить преступника. Это все, что я могу вам сообщить. Если вы хотите узнать что-нибудь еще, обращайтесь к самому мистеру Холмсу.

С этими словами я приподнял шляпу и отправился своей дорогой, оставив их на каменной скамье у тисовых кустов. Дойдя до конца живой изгороди, я оглянулся и увидел, что они о чем-то оживленно разговаривают. Поскольку взоры их были обращены в мою сторону, мне стало ясно, что обсуждали они нашу короткую беседу.

– Мне их откровения ни к чему, – сказал Холмс, когда я сообщил ему об этом происшествии. Весь день он провел в усадьбе, консультируясь с двумя коллегами, и, вернувшись около пяти, жадно набросился на ужин, который я для него заказал. – Ни о каких доверительных отношениях с ними не может быть и речи, Ватсон, потому что это поставит меня в неудобное положение, если дело дойдет до ареста за предумышленное убийство.

– Вы думаете, что идет к этому?

Настроение у Холмса было приподнятое и благодушное.

– Дорогой мой Ватсон, я с удовольствием расскажу вам, как обстоят дела, как только покончу с четвертым яйцом. Нельзя сказать, что это наша основная версия. Вовсе нет, но, когда мы найдем пропавшую гантель…

– Гантель?!

– Ватсон, вы что, до сих пор не поняли, что главное в этом деле – пропавшая гантель? Ну-ну, не вешайте нос. По секрету могу сказать вам, что ни инспектор Мак, ни местный сыщик, по-моему, тоже пока не догадываются об истинной значимости исчезновения этого гимнастического снаряда. Гантель всего одна! Представьте-ка себе атлета с одной гантелью, Ватсон. Подумайте о неравномерном мышечном развитии, о возможном искривлении позвоночника. Ужасно, Ватсон, просто ужасно!

Жуя бутерброд, он с озорным блеском в глазах посмотрел на мое растерянное лицо. Его превосходный аппетит служил доказательством тому, что дело движется к успешному завершению, поскольку я прекрасно помнил, как он, бывало, забывал о еде на несколько дней, когда разум его был сутками напролет занят распутыванием какой-нибудь очередной сложнейшей задачи, и тогда полнейшая умственная концентрация доводила его и без того худое тело до полного истощения. Наконец Холмс закурил трубку, подсел поближе к старому камину и стал излагать суть дела. Речь его лилась неторопливо, порой он неожиданно перескакивал с одной мысли на другую, как человек, который скорее мыслит вслух, чем что-то сообщает.

– Ложь, Ватсон… Сплошная, огромная, чудовищная, наглая, беспардонная ложь, вот с чем нам довелось столкнуться! Это и будет нашей отправной точкой. Все, что рассказал Баркер, – ложь. Но его рассказ подтверждает миссис Дуглас, следовательно, она тоже лжет. Это означает одно – они в сговоре. Вот теперь появился четкий вопрос: почему они лгут и что скрывает их ложь. Давайте попытаемся, Ватсон, вы и я, пробить эту стену лжи и восстановить истину.

Откуда мне известно, что они лгут, спросите вы. Весь их рассказ – не более чем выдумка, причем не очень искусная, которая просто не может быть правдой. Посудите сами. По их словам выходит, что у убийцы после совершения преступления было не более минуты на то, чтобы снять с пальца жертвы кольцо, которое было под другим кольцом, потом вернуть на место второе кольцо (чего в реальности ни один убийца не стал бы делать), да еще и бросить рядом с телом эту непонятную карточку. Я утверждаю, что это невозможно.

Вы могли бы возразить (хотя я слишком уважаю ваш здравый смысл, Ватсон, чтобы ожидать от вас подобного), что кольцо было снято до того, как мистер Дуглас был убит. Свечка горела очень недолго, и это говорит о том, что длинного разговора не было. Мог ли мистер Дуглас, о бесстрашии которого мы наслышаны, согласиться расстаться с обручальным кольцом так быстро? Согласился бы он вообще отдать его? Нет. Нет, Ватсон. Убийца имел возможность провести какое-то более продолжительное время рядом с трупом при зажженной лампе. Это у меня не вызывает сомнений.

Однако причиной смерти был именно выстрел из ружья, и выходит, стреляли несколько раньше, чем было сказано нам. Но ведь в таком вопросе ошибиться невозможно. Следовательно, это означает, что те два человека, которые его слышали, это Баркер и миссис Дуглас, сознательно говорят неправду и находятся в сговоре. Кроме того, я могу доказать, что пятно крови было целенаправленно нанесено Баркером на подоконник, чтобы сбить со следа полицию. Думаю, теперь вы должны признать наличие очень веских улик против него.

Теперь мы должны задать себе вопрос: в какое время убийство было совершено в действительности? До половины одиннадцатого по дому ходили слуги, которые услышали бы выстрел, значит, это произошло позже. Без четверти одиннадцать все уже разошлись по своим комнатам, кроме Эймса, который копался в буфетной. Сегодня, когда вы ушли, я провел парочку экспериментов и убедился, что в буфетной никакие звуки, доносящиеся из кабинета, не слышны при условии, что все двери между ними закрыты.

Этого нельзя сказать о комнате экономки. Она расположена несколько ближе по коридору, и в ней я смог услышать голоса из кабинета, когда там разговаривали очень громко. Звук выстрела несколько приглушается, когда стреляют с очень близкого расстояния, как это действительно произошло и в нашем случае. Он не был бы очень громким, но, вне всякого сомнения, долетел бы до комнаты экономки. Миссис Аллен сама сказала нам, что немного глуховата, и тем не менее в своих показаниях упомянула, что слышала какой-то звук, похожий на хлопок двери, примерно за полчаса до того, как была поднята тревога. «Примерно за полчаса» означает без четверти одиннадцать. Я уверен, что на самом деле она слышала выстрел из ружья, и именно в это время был убит мистер Дуглас.

Если это так, то теперь нам предстоит выяснить, чем могли заниматься Баркер и миссис Дуглас, если, конечно, они сами не были убийцами, между десятью сорока пятью, когда звук выстрела заставил их спуститься вниз, и одиннадцатью пятнадцатью, когда они подняли тревогу и собрали слуг. Чем они были заняты в это время и почему не позвали слуг сразу? Ответ на этот вопрос нам и предстоит найти. И, когда это произойдет, мы уже будем недалеки от окончательного раскрытия всего дела.

– Я и сам считаю, что между этими двумя существует некая связь, – сказал я. – Какая же она бессердечная особа, если может смеяться над какими-то шуточками, когда ее муж убит всего несколько часов назад.

– Вот-вот. Даже ее собственный рассказ о том, что случилось, доказывает, что она не самая образцовая жена. Сам я, как вам известно, не отношусь к страстным поклонникам женского пола, но даже меня жизненный опыт научил, что на свете очень мало любящих жен, которые позволили бы словам другого мужчины встать между собой и мертвым телом мужа. Если я когда-нибудь женюсь, Ватсон, надеюсь, что я смогу внушить своей жене такие чувства, которые не позволят ей дать экономке увести себя, когда мой труп лежит всего в нескольких шагах в соседней комнате. Все это был лишь плохой спектакль. Любого, даже самого неопытного следователя, должно насторожить отсутствие обычных женских завываний и причитаний. Не будь всего остального, одного этого хватило бы, чтобы у меня зародились определенные подозрения.

– Что же выходит? Вы считаете, что это Баркер с миссис Дуглас виновны в убийстве?

– Вы задаете слишком прямые вопросы, Ватсон, – сказал Холмс, качнув трубкой в мою сторону. – Если бы вы спросили, знают ли миссис Дуглас и Баркер правду об убийстве, скрывая ее, я мог бы дать вам искренний ответ. Да, я в этом уверен. Но ваша формулировка не позволяет дать такой же однозначный ответ. Давайте рассмотрим трудности, которые мешают это сделать.

Предположим, что этих двоих соединила преступная любовь и они решили избавиться от человека, который стоит между ними. Само по себе это уже довольно смелое предположение, поскольку показания слуг не подтверждают этого. Напротив, все говорят о том, что Дугласов связывали очень нежные чувства.

– Но этого не может быть! – с глубоким убеждением воскликнул я, вспомнив жизнерадостную улыбку на прекрасном лице в саду.

– По крайней мере, они производили такое впечатление. Как бы то ни было, мы имеем право предположить, что эти двое настолько коварны, что смогли не только провести всех вокруг, но и подготовить убийство мужа. По странному стечению обстоятельств, этому человеку и без них что-то угрожало…

– Но об этом нам известно только с их слов.

Холмс призадумался.

– Все ясно, Ватсон. Вы решили придерживаться мнения, что все, абсолютно все, что они нам рассказали, – ложь, от начала до конца. По-вашему, никакой угрозы мистер Дуглас не опасался, никакого тайного общества не существует, не было никакой Долины Ужаса, владыки Мак-как-его-там и всего остального. Я бы сказал, что это довольно широкое обобщение. Давайте рассмотрим, что оно нам даст. Значит, все это является плодом их вымысла, цель которого – отвернуть от себя подозрение и направить следствие по ложному следу. Велосипед в саду они подбрасывают, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что в деле замешан кто-то со стороны. Кровавый след на подоконнике нужен для того же. Как и карточка рядом с телом, которая могла быть заранее подготовлена где-то в доме. Все это укладывается в вашу версию, Ватсон. Но опять возникают все те же краеугольные вопросы: почему для убийства был выбран именно дробовик с укороченными стволами, да еще и американского производства? Откуда они могли знать, что выстрела никто не услышит? Ведь только по чистой случайности миссис Аллен не отправилась проверять, где это там так громко хлопают двери. Почему ваша пара преступников пошла на это, Ватсон?

– Даже не знаю, что и думать.

– К тому же, если уж женщина с любовником решили отправить на тот свет мужа, стали бы они идти на большой риск и снимать с его пальца обручальное кольцо, выставляя тем самым напоказ свои отношения? Вам это кажется правдоподобным, Ватсон?

– Н-нет, не кажется.

– И кроме того, раз уж вы считаете, что велосипед в саду был оставлен специально, неужели им не пришло бы в голову, что любой следователь, даже самый недалекий, поймет, что это очевидная уловка, поскольку велосипед – это именно то, что в первую очередь было необходимо преступнику для того, чтобы скрыться?

– Честно говоря, я не могу этого объяснить.

– А ведь не должно существовать такой комбинации событий, которую нельзя было бы объяснить. Позвольте мне в качестве зарядки для ума, никоим образом не претендуя на то, что все в действительности происходило именно так, предложить вам иную версию. Это не более чем догадки, но не догадки ли являются прародителями истины?

Давайте предположим, что в жизни Дугласа была какая-то тайна, какая-то страшная, позорная тайна. Это приводит к тому, что его убивает человек со стороны, скажем, мститель. Этот мститель по какой-то причине (признаюсь, я до сих пор не понимаю, зачем это понадобилось) снимает с трупа обручальное кольцо. Корни этой вендетты{115} могут уходить еще во времена его первой женитьбы, это объяснило бы исчезновение кольца.

Прежде чем мститель успел покинуть комнату, в ней оказались Баркер и жена убитого. Убийца сумел убедить их, что любая попытка задержать его приведет к огласке каких-то неприятных фактов и к жуткому скандалу. Их это напугало, и они предпочли отпустить преступника. Для этого, возможно, опустили мост, что можно сделать практически бесшумно, и снова его подняли. Преступник уходит, по какой-то причине решив, что безопаснее это сделать пешком, чем на велосипеде, поэтому и оставляет свою машину там, где ее обнаружат, когда он уже будет далеко. Пока что мы не выходим за рамки допустимого, не так ли?

– В общем-то, да, это допустимо, – осторожно согласился я.

– Нельзя забывать, Ватсон, что как бы на самом деле ни развивались события, вся эта история очень и очень необычна. Но вернемся к нашей версии. После того как преступник уходит, пара – вовсе не обязательно преступная пара – начинает понимать, в каком положении они оказались. Ведь на них в первую очередь падет подозрение если не в убийстве, то в пособничестве. Они принимают поспешные и весьма бестолковые меры, чтобы обезопасить себя. Баркер оставляет на подоконнике след крови, чтобы натолкнуть следователей на мысль, как убийца покинул дом. Очевидно, они были единственными, кто слышал выстрелы, и именно это дало им возможность поднять тревогу после того, как они закончили приготовления, спустя полчаса после убийства.

– И как вы предполагаете это доказать?

– Если в деле действительно замешан посторонний человек, его можно выследить и арестовать. Это было бы лучшим доказательством. Если же нет… Что ж, научные ресурсы еще далеко не исчерпаны. Думаю, вечер, проведенный в кабинете без посторонних, в значительной степени поможет мне.

– Вечер?

– Да, я скоро собираюсь туда отправиться. Я заранее договорился об этом с многоуважаемым Эймсом, который недолюбливает Баркера. Для начала я просто посижу в той комнате, глядишь, вдохновение снизойдет. Я, знаете ли, верю в genius loci[6]. Улыбаетесь, Ватсон? Что ж, посмотрим. Да, кстати, вы, кажется, захватили с собой свой большой зонт?

– Да, он здесь.

– Позволите его одолжить?

– Конечно… Но что за странное оружие! Если вы считаете, что вам грозит…

– Ничего серьезного, дорогой Ватсон, иначе я непременно позвал бы вас с собой. Но зонт я возьму. Правда, сперва нужно дождаться возвращения наших коллег, которые отправились в Танбридж-Уэлс, чтобы попытаться установить владельца велосипеда.

На улице уже стемнело, когда вернулись инспектор Макдональд и Вайт Мэйсон. Они привезли с собой важные новости, поэтому были очень возбуждены.

– Надо же, а я уж засомневался, что в деле вообще замешан кто-то со стороны, – воскликнул Макдональд. – Но теперь-то все прояснилось. Мы установили, кому принадлежит велосипед, и получили описание этого человека. Это уже большой шаг вперед.

– Похоже, дело близится к концу, – сказал Холмс. – От всей души поздравляю вас обоих с успехом.

– Я начал с того, что задумался, почему мистер Дуглас за день до убийства вернулся из Танбридж-Уэлса взволнованным. Да потому, что там он узнал о грозящей ему опасности. И совершенно очевидно, что человек, приехавший на велосипеде, скорее всего, приехал именно из Танбридж-Уэлса. Мы взяли велосипед с собой и прошлись по тамошним гостиницам. Распорядитель в «Игл-коммершиал» сразу же признал его. По его словам, велосипед этот принадлежит человеку по имени Харгрейв, который снял у них номер два дня назад. Этот велосипед и небольшой чемодан – все вещи, которые были при нем. В регистрационной книге он написал, что приехал из Лондона, но адреса не указал. Его чемодан был лондонского производства, содержимое – английского, но сам постоялец явно родом из Америки.

– Так-так, – весело воскликнул Холмс, – вы действительно хорошо потрудились, пока я тут сидел и строил теории со своим другом! Вот хороший урок практической работы, мистер Мак.

– Что верно, то верно, мистер Холмс, – довольно произнес инспектор.

– Но это же подтверждает и вашу теорию, – заметил я.

– Возможно. А возможно, и нет. Но рассказывайте, что было дальше, мистер Мак. Вы смогли установить личность этого человека?

– Сведений о нем было слишком мало, и нам стало ясно, что он намеренно скрывался. В его номере не оказалось никаких бумаг или писем, на одежде меток тоже не было. На столике у кровати лежала карта дорог графства. Из гостиницы он уехал на своем велосипеде вчера утром сразу после завтрака, и с тех пор о нем ничего не было слышно.

– Вот это меня и настораживает, мистер Холмс, – сказал Вайт Мэйсон. – Если бы этот парень хотел остаться в тени, он бы вернулся в гостиницу и прикинулся безобидным туристом. А он что делает?! Неужели он не понимает, что управляющий гостиницы обязательно сообщит в полицию о его исчезновении, и тогда его наверняка свяжут с убийством?

– Да, это первое, что приходит на ум. Но наш подозреваемый – хитрая бестия, раз он до сих пор еще не схвачен. Однако вы сказали, что узнали, как он выглядит.

Макдональд раскрыл записную книжку.

– Я записал все, что они смогли рассказать. Правда, информации не так уж много, но носильщик, портье и горничная сходятся на том, что рост его примерно пять футов девять дюймов, лет ему около пятидесяти, волосы и усы с легкой проседью, а нос крючковатый. Все они в один голос твердят, что у него злое и отталкивающее лицо.

– М-да, кроме выражения лица, под такое описание подошел бы и сам Дуглас, – сказал Холмс. – Ему тоже было немного за пятьдесят, волосы и усы у него были с проседью, да и роста он был примерно такого же. Что-нибудь еще есть?

– Одет он был в плотный серый костюм с двубортным пиджаком, короткое рыжее пальто, на голове – мягкая кепка.

– Что насчет дробовика?

– В длину он меньше двух футов, так что легко мог поместиться в его чемодан. Отправляясь на дело, он мог спрятать его под пальто.

– И как, по-вашему, все это соотносится с делом в общем?

– Мистер Холмс, – сказал Макдональд, – когда мы поймаем этого человека – а вы можете не сомневаться, что я разослал его описание уже через пять минут после того как узнал, как он выглядит, – ответить на этот вопрос будет намного проще. Но ведь и сейчас известно уже немало. Мы знаем, что два дня назад в Танбридж-Уэлс приехал американец, который назвал себя Харгрейв. С собой он привез велосипед и чемодан. А в чемодане этом лежал укороченный дробовик, и это означает, что целью его приезда было убийство. Вчера утром он на велосипеде выехал сюда, очевидно, спрятав оружие под пальто. Насколько нам пока известно, никто не видел, как он сюда приехал, но, чтобы добраться до ворот в парк, не обязательно ехать через деревню, да и на дорогах здесь полно велосипедистов, так что на него просто могли не обратить внимания. Можно предположить, что, оказавшись на месте, он сразу спрятал велосипед в кусты, там, где его потом и нашли, и сам засел там же, наблюдая за домом и дожидаясь, когда выйдет мистер Дуглас. Дробовик – не самое подходящее оружие для использования в помещении, значит, скорее всего, он намеревался пустить его в дело на улице, где имеется целый ряд преимуществ. Во-первых, промахнуться из него трудно, а во-вторых, здесь ведь кругом охотничьи угодья и на звуки выстрела никто не обратил бы внимания.

– Прекрасно, продолжайте, – сказал Холмс.

– Но мистер Дуглас так и не вышел. Что делать? Тогда он решает, как стемнеет, оставить велосипед в кустах и войти в дом. Да тут еще и мост опущен, и никого рядом. В общем, такой шанс упускать было нельзя. Если бы в доме он кого-то встретил, придумал бы какую-нибудь отговорку, мол, ошибся домом или что-нибудь в этом роде. Но в доме ему никто не встретился. Поэтому он проскальзывает в первую же комнату, которая попадается ему на пути, и прячется там за шторой. Оттуда он видит, как поднимается мост, и понимает, что теперь его единственный путь к спасению лежит через ров. Он продолжает ждать, и в четверть двенадцатого в комнату с обычным вечерним обходом входит мистер Дуглас. Незнакомец стреляет в него из дробовика и уходит из дома так, как запланировал заранее. Понимая, что служители гостиницы опишут его велосипед и это станет против него уликой, он оставляет его в парке, а сам направляется в Лондон или какое-нибудь заранее подготовленное место, чтобы отсидеться там, пока не уляжется шум. Что скажете, мистер Холмс?

– Что ж, мистер Мак, все звучит вполне логично и убедительно. Но я считаю, что преступление было совершено за полчаса до указанного времени; что миссис Дуглас и Баркер состоят в сговоре и что-то скрывают; что они помогли убийце уйти из дома… или, по крайней мере, застали его на месте преступления; и что они подделали следы, указывающие на то, что он ушел через окно, хотя, вероятнее всего, сами опустили для него мост. Вот так я представляю себе первую половину этого дела.

Двое детективов переглянулись.

– Мистер Холмс, если это правда, то вместо одной загадки мы получаем другую, – сказал лондонский инспектор.

– И вторая почище первой, – добавил Вайт Мэйсон. – Леди никогда в жизни не была в Америке. Что может связывать ее с убийцей-американцем настолько, что она покрывает его?

– Я признаю, вопросы еще есть, – кивнул Холмс. – Поэтому сегодня ночью я собираюсь провести небольшое расследование, и вполне вероятно, что его итоги будут весьма полезны для общего дела.

– Можем ли мы чем-то помочь вам?

– Нет, нет! Темнота и зонт доктора Ватсона – вот все, что мне нужно. К тому же Эймс, преданный Эймс, наверняка поддержит меня. Все мои мысли сходятся к одному вопросу – почему столь атлетически сложенный человек для тренировок пользовался таким неудобным гимнастическим снарядом, как непарная гантель?

Вернулся Холмс очень поздно. Жили мы в двуспальном номере (это было лучшее, что могла предоставить нам деревенская гостиница), поэтому, когда он вошел, я проснулся и сонным голосом пробормотал:

– Ну что, Холмс, что-нибудь выяснили?

Он какое-то время молча постоял рядом с моей кроватью, держа в руке свечу, потом его высокая худая фигура склонилась ко мне.

– Скажите, Ватсон, – вполголоса произнес он, – вы не боитесь спать в одной комнате с сумасшедшим? С человеком, страдающим размягчением мозга, идиотом, полностью утратившим способность понимать, что происходит вокруг?

– Н-нет, ни капли, – изумленно прошептал я в ответ.

– Тогда все хорошо, – сказал он, и больше в ту ночь не было произнесено ни слова.

Глава 7. решение

На следующее утро после завтрака мы застали инспектора Макдональда и Вайта Мэйсона оживленно беседующими в тесном кабинете местного сержанта полиции. Стол перед ними был завален многочисленными письмами и телеграммами, которые они внимательно просматривали и, делая записи в тетрадку, раскладывали по стопкам. Три листка были отложены в сторону.

– Поиски неуловимого велосипедиста продолжаются? – весело спросил Холмс. – Есть новости о злодее?

Макдональд мрачно кивнул на кучу бумаг.

– Его уже видели в Лестере{116}, Ноттингеме, Саутгемптоне, Дерби, Ист-Хэме{117}, Ричмонде и четырнадцати других местах. В трех из них, в Ист-Хэме, Лестере и Ливерпуле, его уже арестовали. Похоже, вся страна просто кишит подозрительными типами в рыжих пальто.

– Да-а-а, – сочувственно протянул Холмс. – Послушайте, мистер Мак, и вы, мистер Вайт Мэйсон, я хочу дать вам искренний совет. Как вы помните, я взялся за это дело на том условии, что не стану рассказывать о результатах своей работы до тех пор, пока не буду полностью уверен в правильности моих выводов. По этой причине я пока не рассказываю вам всего, что у меня на уме. Но, с другой стороны, я обещал играть по правилам, и, мне кажется, с моей стороны было бы нечестно не сказать вам, что вы тратите силы на совершенно бесполезную работу. Именно с этой целью я и пришел сюда сегодня утром – дать вам совет. И совет мой очень прост, его можно выразить в двух словах: прекратите расследование.

Макдональд и Вайт Мэйсон в изумлении уставились на своего знаменитого коллегу.

– Вы считаете, что это безнадежно? – обретя дар речи, спросил инспектор.

– Я считаю безнадежным само дело. Я не хочу сказать, что истину установить не удастся.

– Но как же этот велосипедист? Он же не выдумка, у нас есть его описание, его чемодан, его велосипед, наконец. Сам он должен где-то быть. Почему мы не можем его поймать?

– Да, да, конечно, он существует, и рано или поздно мы узнаем, где он. Но не стоит тратить силы на его поиски в Ист-Хэме или Ливерпуле. Я уверен, что до истины можно добраться более коротким путем.

– Вы от нас что-то скрываете. Нехорошо это, мистер Холмс, – начал раздражаться инспектор.

– Вам известны мои методы, мистер Мак. Но я постараюсь сделать так, чтобы вы все узнали как можно скорее. Мне просто необходимо проверить кое-какие мелочи. Это очень легко сделать, а после этого я распрощаюсь с вами и вернусь в Лондон, передав в ваши руки все результаты своей работы. Я не могу поступить иначе, поскольку слишком многим вам обязан – за всю свою карьеру я еще не встречал дела более интересного и необычного.

– Я ничего не понимаю, мистер Холмс. Вчера, когда мы вернулись из Танбридж-Уэлса, мы с вами встречались и вы как будто были согласны с нашей версией. Что могло произойти с того времени, чтобы вы полностью переменили свою точку зрения?

– Раз уж вы спрашиваете, я, как и говорил, ночью провел несколько часов в усадьбе.

– И что же там случилось?

– Пока что я не могу раскрыть вам подробности. Кстати, я тут прочитал краткое, но очень интересное описание одного старого дома, выставленного на продажу местным табачником за весьма скромную сумму – одно пенни.

С этими словами Холмс достал из жилетного кармана небольшую брошюру с неаккуратной гравюрой на обложке, изображающей старинную усадьбу Берлстоун.

– Знаете, мистер Мак, для следователя иногда бывает очень полезно окунуться в атмосферу того места, где ему приходится работать, покопаться в исторических документах… Не делайте кислую мину, уверяю вас, даже такой сухой документ, как это описание, может дать представление о том, что здесь было когда-то. Позвольте, я приведу пример. «Возведенный в пятый год правления короля Якова Первого на месте некогда существовавшего здесь более древнего здания, особняк Берлстоун является одной из красивейших сохранившихся до наших дней и обнесенных рвом жилых построек в стиле первой четверти семнадцатого века…»

– Вы что, смеетесь над нами, мистер Холмс?

– Ну-ну, мистер Мак. Это первый признак несдержанности, который я у вас замечаю. Хорошо, я не буду читать, раз вы так решительно настроены. Но, если я скажу вам, что здесь упоминается, что в тысяча шестьсот сорок четвертом году этот дом был взят парламентскими войсками под командованием полковника, что здесь во время Гражданской войны{118} несколько дней скрывался Карл Первый Стюарт, и, наконец, что здесь бывал Георг Второй, вы не станете отрицать, что с этим древним зданием связано немало интересного.

– Я в этом не сомневаюсь, мистер Холмс, но к нашему делу это не имеет никакого отношения.

– Вы так думаете? Широта взглядов, мой дорогой мистер Мак, – вот одно из самых ценных качеств для представителей нашей профессии. Немного воображения и, казалось бы, совершенно не относящиеся к делу сведения начинают приобретать новый смысл, порой становятся решающими. Надеюсь, вас не обижают советы человека, который, хоть и является всего лишь криминалистом-любителем, но старше и, возможно, опытнее вас.

– Что вы, я с радостью принимаю их, – искренне признался детектив. – Признаюсь, я понимаю, что вы подходите к сути дела, но почему такими окольными путями?

– Ну, ладно, ладно, давайте оставим в стороне историю и обратимся к фактам сегодняшним. Как я и говорил, вчера ночью я ходил в усадьбу. Ни с Баркером, ни с миссис Дуглас я не встречался, у меня не было надобности их беспокоить, но я был рад услышать, что леди пребывала в добром расположении духа и прекрасно поужинала. Единственной целью моего визита была встреча с мистером Эймсом, с которым мы мило побеседовали, после чего он позволил мне провести некоторое время в одиночестве в кабинете.

– Что, рядом с трупом? – изумился я.

– Нет-нет, там уже все убрали. Как мне сказали, вы дали на это разрешение, мистер Мак. Теперь комната снова приняла обычный вид, и та четверть часа, которую я провел в ней, не прошла даром.

– Чем же вы там занимались?

– Не буду делать загадки из такой ерунды. Я искал пропавшую гантель. Мне ведь с самого начала казалось, что этот снаряд играет большую роль в этом деле. И в конце концов я ее нашел.

– Где?

– О, здесь мы с вами подходим к границе неизведанного. Дайте мне еще немного времени, совсем чуть-чуть, и я обещаю, что все вам расскажу.

– Хорошо, мы ведь играем по вашим правилам, – сказал инспектор, – но, когда вы советуете нам прекратить расследование… Да почему же, черт побери, мы должны прекращать расследование?

– По той простой причине, дорогой мой мистер Мак, что вы даже не понимаете, что расследуете.

– Мы расследуем убийство мистера Джона Дугласа из поместья Берлстоун.

– Да, да, это понятно. Но не утруждайте себя поисками загадочного велосипедиста. Уверяю вас, это вам не поможет.

– Так что же вы предлагаете нам делать?

– Я скажу вам, что делать, если вы пообещаете, что сделаете это.

– Э-э-э… Я хочу сказать, что, насколько я знаю, ваши странности раньше всегда оправдывались… Хорошо, согласен, я сделаю то, что вы скажете.

– А вы, мистер Вайт Мэйсон?

Деревенский сыщик какое-то время в нерешительности и даже как-то беспомощно переводил взгляд с Холмса на Макдональда, мой друг и его методы были ему не знакомы, но потом сказал:

– Что ж, если инспектор согласен на это, то и я возражать не стану.

– Превосходно! – воскликнул Холмс. – В таком случае я порекомендую вам совершить небольшую приятную прогулку. Говорят, с Берлстоунской гряды открываются изумительные виды на Уилд. Не сомневаюсь, в какой-нибудь местной гостинице вы сможете прекрасно пообедать, хотя я, к сожалению, недостаточно хорошо знаком с этой местностью, чтобы порекомендовать вам какое-то определенное заведение. А вечером, усталые, но довольные…

– Ну, знаете, это уже переходит все границы! – гневно вскричал Макдональд, вскакивая со стула.

– Да успокойтесь, успокойтесь. Я не настаиваю. Проведите день как-то по-другому, – улыбнулся Холмс и потрепал его по плечу. – Делайте, что хотите, и идите, куда хотите. Но вечером будьте здесь. Перед тем как стемнеет, я буду вас ждать… И не опаздывайте, мистер Мак.

– Вот это уже более здравые слова.

– Хотя я бы на вашем месте все же прислушался к моему совету. Но дело ваше. Главное, чтобы вы вовремя были на месте. Прежде чем мы расстанемся, я хочу, чтобы вы написали записку мистеру Баркеру.

– Я готов.

– Если хотите, я могу продиктовать. Готовы? «Дорогой сэр, в ходе расследования возникла необходимость осушить ров. Мы рассчитываем найти на его дне определенные…»

– Но это невозможно! – сказал инспектор. – Я узнавал.

– Дорогой сэр, прошу вас не отвлекаться. Давайте продолжим. «… Мы рассчитываем найти на его дне определенные улики. Я уже дал необходимые распоряжения. Завтра утром прибудут рабочие, они на время отведут в сторону ручей…»

– Это невозможно!

– «…отведут в сторону ручей, о чем я счел необходимым сообщить Вам заранее». Теперь подпишите. Пошлете письмо с посыльным в четыре часа. Сразу после этого мы с вами встречаемся здесь, в этом кабинете. До четырех часов каждый может распоряжаться временем по своему усмотрению – в расследовании начинается перерыв.

Вечер уже вступил в свои права, когда мы снова собрались в кабинете сержанта полиции. Холмс был очень серьезен, меня разбирало любопытство, а оба детектива не скрывали недовольства.

– Итак, джентльмены, – деловито начал Холмс, – теперь я прошу вас полностью довериться мне. Вы сможете сами решить, насколько верны выводы, к которым я пришел на основании собственных наблюдений. Вечер выдался холодным, и мне неизвестно, насколько затянется наша вылазка, поэтому я рекомендую вам одеться как можно теплее. Крайне важно, чтобы мы находились на своих местах еще до того, как окончательно стемнеет, так что, с вашего разрешения, не будем больше терять времени.

Мы прошли вдоль ограждения парка и остановились у того места, где в решетке была брешь. Пробравшись сквозь нее по одному, вслед за Холмсом мы двинулись по направлению к дому и в сгущающихся сумерках подкрались к густым кустам, которые росли почти точно напротив двери и подъемного моста. Мост еще не поднимали. Мой друг, присев на корточки, скрылся за кустами, и мы все последовали его примеру.

– Ну, и что дальше будем делать? – с мрачным видом спросил Макдональд.

– Наберемся терпения и попытаемся шуметь как можно меньше, – ответил Холмс.

– Да чего ради мы вообще сюда пришли? Не пора ли уже раскрыть карты?

Холмс негромко рассмеялся.

– Ватсон утверждает, что из меня вышел бы отличный театральный режиссер. Признаю, мне действительно близка эта профессия и в душе я всегда ощущал тягу к добротным зрелищным постановкам. Вы ведь не станете отрицать, мистер Мак, что наша с вами работа была бы неимоверно скучной, даже неприятной, если бы мы время от времени не имели возможности порадовать себя броскими эффектами? Чего стоит ошеломить подозреваемого прямым обвинением или положить руку на плечо преступника… Но что толку от подобных мелочей? Зато молниеносное умозаключение, искусная ловушка, точнейшее предсказание или триумфальное подтверждение неожиданной версии – это ли не лучшая награда за нашу работу, это ли не предмет особой гордости для сыщика? Вы ведь в эту минуту ощущаете напряжение ситуации? Чувствуете азарт охотника? А если бы я вам все выложил заранее и мы бы действовали как по расписанию, вы что-нибудь подобное испытали бы? Я прошу от вас лишь немного терпения, мистер Мак, очень скоро вам все станет понятно.

– Я надеюсь, мы успеем насладиться этими наградами, предметами особой гордости и всем остальным, прежде чем все околеем тут от холода? – Лондонский сыщик комично поежился.

Мы все желали того же, поскольку дежурство наше затянулось надолго и на улице было действительно очень холодно. Медленно сумерки накрыли мрачное старинное здание. От рва с водой тянуло влажным и зловонным холодом, который пробирал до мозга костей и заставлял нас цокать зубами. Над дверью за мостом светился фонарь, в окне рокового кабинета ровным неярким светом горела лампа, все остальное было черно и неподвижно.

– Долго еще? – в конце концов спросил инспектор. – И вообще, чего мы ждем?

– Сколько еще ждать, я не знаю так же, как и вы, – в голосе Холмса послышались резкие нотки. – Если бы преступники в своих действиях придерживались четкого расписания, как поезда, нам всем, конечно, было бы намного удобнее. Ну а насчет того, чего мы ждем… ВОТ чего мы ждем!

В этот миг желтый свет в кабинете несколько раз перекрылся тенью. Кто-то ходил по комнате. Кусты, за которыми мы лежали, находились прямо напротив окна, не более чем в ста футах. Скрипнув петлями, оно открылось, показался темный мужской силуэт. Неизвестный выглянул в окно и осмотрелся по сторонам. Еще несколько минут он воровато всматривался в темноту, как будто хотел убедиться, что вокруг никого нет и его никто не увидит. Потом он подался вперед, перегнулся через подоконник, и мертвая тишина нарушилась тихим шелестом потревоженной воды. Похоже, у человека в руке был какой-то предмет, которым он водил по рву. Затем неожиданно движением удильщика, вытаскивающего рыбу, он достал что-то из воды, какой-то большой круглый предмет, который перекрыл свет, когда он втягивал его в окно.

– Вперед! – взволнованно крикнул Холмс. – Вперед!

Мы вскочили и на одеревеневших от долгого сидения на холоде ногах бросились следом за ним. Холмс перебежал через мост и принялся изо всех сил звонить в колокольчик у двери. Громыхнули дверные запоры, и в следующую секунду перед нами предстал растерянный Эймс. Не говоря ни слова, Холмс бросился мимо него в дом и ворвался в комнату, в которой находился человек, за которым мы наблюдали.

Кабинет освещался единственной масляной лампой. Когда мы вбежали, ее держал Сесил Баркер. Он повернулся в нашу сторону и поднял лампу над головой. Тусклый свет озарил его решительное чисто выбритое лицо и темные недобрые глаза.

– Что это значит? – воскликнул он. – Какого дьявола, что вам нужно?

Холмс обвел быстрым взглядом комнату и указал на мокрый перевязанный веревкой сверток, который лежал там, куда его, видимо, поспешно забросили, под письменным столом.

– Вот что нам нужно, мистер Баркер… Этот сверток, утяжеленный гантелью, который вы только что подняли со дна рва.

Брови Баркера изумленно взметнулись вверх.

– Как, черт возьми, вы о нем узнали? – спросил он.

– Очень просто. Я сам его туда положил.

– Вы? Вы положили его туда?

– Пожалуй, лучше было бы сказать, «вернул на место», – спокойно произнес Холмс. – Инспектор Макдональд, вы помните, как меня озадачило отсутствие одной гантели? Я указал вам на этот факт, но другие неотложные дела не оставили вам времени обдумать это и сделать соответствующие выводы. Когда, с одной стороны, имеется водоем, а с другой – некое исчезнувшее тяжелое тело, не надо быть гением дедукции, чтобы понять, что груз понадобился для того, чтобы спрятать что-то под водой. По крайней мере, это стоило проверить. И вот с помощью Эймса, который пустил меня в кабинет, и изогнутой ручки зонтика доктора Ватсона вчера вечером я сумел выудить и исследовать этот сверток. Но чрезвычайно важно было выяснить, кто спрятал его на дне рва. Это удалось сделать без особого труда. Весть о том, что завтра ров будет осушен, конечно же, заставила человека, спрятавшего сверток, принять решение незаметно вытащить его, и как можно скорее, то есть как только стемнеет. Человеком этим оказались вы, чему есть как минимум четыре свидетеля, так что, мистер Баркер, теперь слово за вами.

Шерлок Холмс поставил мокрый тюк на стол и развязал веревку. Первым делом он достал гантель и бросил ее в угол, где лежал ее близнец. Потом он вытащил из свертка пару ботинок.

– Как видите, американские, – сказал он, показав на их носки.

Затем он выложил на стол длинный грозного вида нож в ножнах и наконец развернул сам узел, который, как оказалось, состоял из полного комплекта нижнего белья, носков, серого твидового костюма и короткого рыжего пальто.

– Одежда вполне обычная, – заметил Холмс, – а вот пальто намного интереснее. – Он аккуратно развернул его и стал рассматривать. – Видите, здесь имеется очень глубокий внутренний карман, который удобно заходит за подкладку, специально для ношения укороченного огнестрельного оружия. У воротника бирка – «Нил. Одежда и обмундирование. Вермисса, США». Знаете, сегодняшний день я провел в библиотеке приходского священника, там я пополнил свои знания интересным фактом: Вермисса – это процветающий маленький городок, расположенный в долине одного из самых известных угледобывающих и железорудных районов США. Я запомнил, мистер Баркер, что вы упоминали промышленные районы, рассказывая о первой жене мистера Дугласа, и вовсе нетрудно догадаться, что буквы «Д. В.» на карточке, обнаруженной рядом с трупом, могут означать «Долина Вермиссы» и что именно эта долина, рассылающая эмиссаров смерти, и есть та самая Долина Ужаса, о которой мы слышали. Пока все достаточно ясно. Но, мистер Баркер, я, похоже, увлекся, а вы наверняка хотите нам что-то сказать.

Интересно было наблюдать, как менялось выразительное лицо Сесила Баркера во время этого несколько затянувшегося выступления великого детектива. Сначала его исказила злоба, потом появилось удивление, затем испуг и растерянность, а под конец на нем прочно обосновалась насмешливая улыбка.

– Вам так много известно, мистер Холмс! Может быть, мы лучше еще вас послушаем? – хмыкнул он.

– Можете не сомневаться, мистер Баркер, я еще много чего могу рассказать. Но, мне кажется, это все же лучше сделать вам.

– Вы так думаете? Что ж, я могу сказать одно: если здесь и есть тайна, то это не моя тайна и я не намерен ее раскрывать.

– В таком случае, мистер Баркер, – тихо, но внушительно произнес инспектор, – нам придется присмотреть за вами, пока не придет ордер на ваш арест.

– Дело ваше, – с нагловатой ухмылкой бросил Баркер.

Похоже, разговор зашел в тупик, поскольку одного взгляда на его каменное лицо было достаточно, чтобы понять, что и под пыткой он не станет ничего рассказывать. В комнате воцарилась напряженная тишина, которую неожиданно нарушил женский голос. Оказалось, что все это время за полуприкрытой дверью стояла миссис Дуглас. Разумеется, она слышала каждое слово.

– Ты сделал все, что мог, Сесил, – сказала она, входя в кабинет. – Чем бы это ни закончилось, ты сделал все, что мог.

– Все, что мог, и даже больше, – глухо произнес Шерлок Холмс. – Мадам, я хочу, чтобы вы знали, я полностью на вашей стороне, поэтому советую вам проявить благоразумие и положиться на справедливость правосудия. Вам будет лучше оказать содействие полиции и рассказать обо всем добровольно. Возможно, я сам виноват, что не понял ваш намек, который вы передали мне с моим другом доктором Ватсоном, но я тогда был убежден, что вы напрямую причастны к преступлению. Теперь я уверен, что это не так. В то же время в этом деле остается еще очень много загадок, и я настоятельно советую вам просить мистера Дугласа, чтобы он сам рассказал нам свою историю.

Слова Шерлока Холмса заставили миссис Дуглас вскрикнуть от удивления. Я не поручусь, что мы с детективами не повели себя так же, когда заметили, как в углу, словно из ниоткуда, возник человек и вышел из темноты на освещенную середину комнаты. Миссис Дуглас бросилась ему навстречу и прижалась к его груди. Баркер пожал протянутую руку.

– Так будет лучше, Джек. Так будет лучше, – прошептала его жена.

– Действительно, мистер Дуглас, – сказал Шерлок Холмс. – Я уверен, для вас так будет лучше.

Мужчина стоял неподвижно и поглядывал на нас, щурясь, как человек, внезапно вышедший из темноты на свет. У него было необычное лицо: умные серые глаза, густые коротко стриженные седоватые усы, квадратный выступающий подбородок и добрые пухлые губы. Он внимательно осмотрел всех нас, потом, к моему удивлению, шагнул ко мне и протянул связку бумаг.

– Я слышал о вас, доктор Ватсон, – выговор его не походил ни на английский, ни на американский, но голос был спокойный и приятный. – Вы тут вроде историка. Я готов биться об заклад на последний доллар, что такой истории, как эта, в ваши руки еще не попадало. Можете рассказать ее своими словами, только не меняйте факты, и тогда успех у публики будет вам обеспечен. Я два дня просидел взаперти в этой мышеловке и, пока на улице было светло, записывал все, что знаю, на бумагу. Я передаю эти записи вам… и вашим читателям. Это история Долины Ужаса.

– Но все это дело прошлого, мистер Дуглас, – ровным голосом произнес Шерлок Холмс. – Мы хотим услышать от вас рассказ о настоящем.

– Услышите, сэр, – заверил его Дуглас. – Вы позволите мне курить, пока я буду рассказывать? Благодарю вас, мистер Холмс. Насколько я помню, вы тоже курильщик, поэтому поймете, каково это – два дня просидеть с табаком в кармане и не иметь возможности закурить, опасаясь, что запах выдаст тебя. – Он наклонился к камину и с жадностью раскурил сигару, которую дал ему Холмс. – Я о вас слышал, мистер Холмс. Вот уж не думал, что когда-нибудь нам доведется встретиться. Но еще раньше, чем вы разберетесь с этим, – кивнул он на бумаги у меня в руках, – вы поймете, что такого в вашей практике еще не встречалось.

Инспектор Макдональд в величайшем изумлении буравил странного человека глазами.

– Голова идет кругом! – наконец не выдержал и вскричал он. – Если вы – мистер Джон Дуглас из поместья Берлстоун, тогда чье убийство мы расследовали эти два дня? И откуда, объясните, вы сейчас взялись? Мне показалось, вы выпрыгнули просто из пола, как черт из табакерки.

– Эх, мистер Мак, – Холмс погрозил ему пальцем, – вы так и не прочитали ту изумительную брошюру, в которой описывалось, как король Карл скрывался здесь. В те дни люди знали толк в тайниках и потайных комнатах. А то, что использовалось однажды, всегда можно использовать еще раз. Вот я был практически уверен, что мистер Дуглас все еще находится где-то в этом доме.

– И как долго вы от нас это скрывали, мистер Холмс? – с чувством обиды спросил инспектор. – Долго вы наблюдали за тем, как мы тратим все силы на поиски, зная, что это совершенно пустое занятие?

– Что вы, дорогой мистер Мак, я все окончательно понял только вчера. Поскольку мои выводы могли подтвердиться только этим вечером, я и предложил вам с коллегой сегодня устроить выходной. Право же, что еще я мог сделать? Когда я обнаружил тюк с одеждой во рву, у меня тут же зародилось подозрение, что труп, который мы видели, это не мистер Джон Дуглас, а велосипедист из Танбридж-Уэлса. Это был единственный возможный вывод. Следовательно, передо мной встала задача выяснить, где находится сам мистер Дуглас. И, вероятнее всего, он все еще находился в этом доме, который прекрасно оборудован для того, чтобы скрывать здесь беглецов, и дожидался того времени, когда все уляжется и можно будет уйти окончательно. Конечно же, ему помогали жена и друг.

– Да, вы все верно просчитали, – одобрительно кивнул Дуглас. – Я подумал, что мне лучше всего будет исчезнуть, я ведь не понимал, в каком положении нахожусь в глазах вашего британского закона. К тому же я понял, что так раз и навсегда смогу избавиться от этих псов, идущих по моему следу. Я хочу сказать, что не сделал ничего такого, чего мне нужно было бы стыдиться, и ничего такого, чего не сделал бы снова, но вы сами это поймете, когда услышите мой рассказ. Можете не предупреждать, инспектор, я твердо решил рассказать всю правду.

Начну я не с самого начала. Это вы прочитаете там, – показал он на бумаги, которые я держал в руках. – И голову даю на отсечение, что такого вы еще не читали. Если в двух словах, то есть люди, у которых имеются причины ненавидеть меня, и они готовы на все, чтобы отправить меня на тот свет. До тех пор, пока жив я и живы они, спокойной жизни у меня не будет. Они преследовали меня в Чикаго и выследили в Калифорнии. Из-за них мне пришлось уехать из Америки. Но, когда я женился и осел здесь, в этом тихом месте, у меня появилась надежда, что хоть остаток жизни я проведу спокойно. Жену я в свои дела не посвящал, не хотел втягивать ее во все это. Зачем – она бы после этого не смогла жить спокойно, ей бы всюду стала мерещиться опасность. Она, конечно же, о чем-то таком догадывалась, пару раз у меня слетали с языка неосторожные слова, но до вчерашнего дня, до разговора с вами, джентльмены, она не знала, что происходит на самом деле. Она действительно рассказала вам все, что знала, и Баркер, кстати, тоже, ведь в ту ночь, когда это произошло, времени на объяснения не было. Сейчас она знает все, и я жалею, что не доверился ей раньше. Поверь, решиться рассказать тебе все мне было очень трудно, дорогая. – Он на миг сжал ее ладонь. – Я думал, что поступаю правильно.

Так вот, джентльмены, за день до того, что произошло, я ездил в Танбридж-Уэлс и там на улице случайно увидел одного человека. Я заметил его лишь мельком, краешком глаза, но и этого мне хватило, чтобы узнать его. Это был мой злейший враг, тот, кто все эти годы преследовал меня, как голодный волк карибу{119}. Я понял, что опасность не за горами, поэтому вернулся домой и стал готовиться к встрече. Знаете, я ведь надеялся только на свою удачу, которая меня никогда не подводила. В середине семидесятых в Штатах ходили легенды о том, какой я счастливчик… Ну, в общем, весь следующий день я был начеку. В парк не выходил, потому что понимал, что там он уложит меня из своего дробовика, так что я пикнуть не успею. Когда подняли мост (мне всегда становилось чуточку спокойнее, когда его поднимали на ночь), я успокоился. Мне и в голову не приходило, что он уже как-то проник в дом и поджидает меня внутри. Но когда я в халате стал, как обычно, обходить комнаты, то перед тем, как войти в кабинет, меня как будто кольнуло что-то внутри. Наверное, когда человеку много раз приходилось сталкиваться с опасностью (а я, уж поверьте, как никто знаю, что это такое), у него вырабатывается какое-то шестое чувство. Не знаю как, но я ясно почувствовал, что в кабинете кто-то есть. В ту же секунду я увидел под шторой ботинок, и мне все сразу стало понятно.

У меня в руке была только одна свеча, но в холле ярко горела лампа, так что в кабинете было достаточно светло. Я поставил свечу и бросился к камину за молотком, который лежал на полке. И почти одновременно с этим он выскочил из-за шторы и кинулся на меня. Я заметил, что в его руке блеснул нож, я отмахнулся молотком и, наверное, попал в него, потому что нож со звоном упал на пол. Он, как угорь, скользнул за стол и выхватил свое ружье. Я услышал, как он взвел курки, но, к счастью, успел вцепиться в него до того, как он выстрелил. Я держался за стволы, он – за приклад. С минуту мы боролись, пытаясь вырвать друг у друга оружие.

Он его так и не выпустил, но на какой-то миг опустил приклад вниз. Не знаю, может, это и я спустил курок, может быть, ружье выстрелило само, мы ведь выкручивали его друг у друга из рук, – как бы то ни было, он получил двойной заряд прямо в лицо. То, что осталось от Теда Болдуина, рухнуло на пол к моим ногам. Это его я видел в городе и узнал сейчас, когда он выпрыгивал из-за шторы. Правда, теперь его не узнала бы даже родная мать. Я повидал на своем веку многое, но, когда я увидел, во что он превратился, меня чуть не стошнило.

Я все еще стоял над ним, опираясь о стол, когда в кабинет ворвался Баркер. Потом на лестнице раздались шаги жены, и я подбежал к двери, чтобы не дать ей войти. Не годится женщине такое видеть. Я сказал ей, что скоро поднимусь. Когда она ушла, я что-то начал объяснять Баркеру, но он и сам сразу понял, что произошло. Мы уже начали думать, что говорить слугам, которые должны были сбежаться на шум, но никто не шел. Тут-то мы и поняли, что они не могли ничего услышать, и о том, что произошло, кроме нас, никто не знает. И вот именно тогда мне в голову и пришла эта мысль. Я, честно говоря, сам удивился, насколько все удачно сложилось. У трупа один рукав сбился наверх, и на руке его я увидел знак ложи. Такой же, как у меня, смотрите.

Человек, которого мы узнали под именем Дуглас, расстегнул манжету, закатил рукав и показал нам на своем предплечье коричневый треугольник, вписанный в круг, точно такой же, какой мы видели на руке мертвеца.

– Это и натолкнуло меня на эту мысль. Я вмиг понял, как все можно устроить. Рост у него такой же, как у меня, волосы, фигура – все совпадало. Лица у этого несчастного почти не осталось. Тогда я принес свою одежду, мы с Баркером за пятнадцать минут переодели его и положили так, как вы видели. Его вещи мы скрутили в узел, я сунул в него единственный тяжелый предмет, который нашелся под рукой, и швырнул сверток за окно в воду. Карточка, которую он собирался оставить рядом с моим телом, осталась лежать на полу.

Мы переодели на него мои кольца, но когда дело дошло до обручального, – он вытянул мускулистую руку, – сами видите. Я не снимал его со дня свадьбы, и теперь пришлось бы очень сильно повозиться, чтобы стянуть его с пальца. Да и вряд ли бы я согласился с ним расстаться, но, если бы и согласился, не уверен, что это получилось бы. Пришлось обойтись без него, в надежде, что никто такой мелочи не заметит. Зато я принес пластырь, отрезал кусочек и приклеил ему на подбородок в том же месте, что и у меня. Между прочим, мистер Холмс, вы, конечно, человек умный, но тут дали маху. Если бы вы отклеили этот пластырь, вы бы увидели, что под ним нет никакой раны.

Ну вот, такая заварилась каша. Если бы мне удалось отсидеться, потом уехать куда-нибудь со своей «вдовой», у нас бы наконец появилась возможность жить спокойно. Эти дьяволы не оставили бы меня в покое до тех пор, пока я хожу по земле, но вот если бы увидели в газетах, что Болдуин сделал свое дело, тогда моим бедам пришел бы конец. У меня не было времени, чтобы объяснить это все Баркеру и жене, но в общих чертах они поняли, что к чему, и согласились помочь мне. Мне давно было известно, что в комнате есть тайник, прекрасно знал о нем и Эймс, но ему не пришло в голову связать его с убийством, поэтому он туда не заглядывал. Я укрылся в нем, все остальное сделал Баркер.

Думаю, вы и сами понимаете, что именно он сделал. Он открыл окно и оставил на подоконнике след, чтобы все подумали, будто убийца ушел через него. Конечно, все это выглядело очень неправдоподобно, но что поделать, мост уже подняли, поэтому выбора не оставалось. Потом он громко позвонил в звонок. Все, что было после этого, вам известно. Итак, джентльмены, я рассказал вам всю правду, и теперь вы можете поступать так, как считаете нужным, и да поможет мне Бог! Я хочу знать, как мои действия расценивают английские законы.

Наступило молчание. Первым заговорил Холмс.

– Английские законы в основном справедливы. Никто не станет специально сгущать краски, мистер Дуглас. Но вот что я хочу знать: как этот человек узнал, где вы живете, как попасть в дом и где вас дожидаться?

– Понятия не имею.

Лицо Холмса сделалось бледным и глубокомысленным.

– Боюсь, что история эта еще не закончилась, – сказал он. – Вам может грозить опасность пострашнее английского правосудия или даже ваших американских врагов. Зло не оставило вас. Мой вам совет, мистер Дуглас, – все время будьте настороже.

А теперь, мои терпеливые читатели, я прошу вас вместе со мной покинуть Берлстоун и старинную усадьбу, а также и тот год, когда мы совершили эту удивительную поездку в Суссекс, закончившуюся странным рассказом человека, который называл себя Джоном Дугласом. Я хочу перенести вас на двадцать лет в прошлое и на несколько тысяч миль западнее для того, чтобы поведать о событиях настолько фантастических и жутких, что, возможно, вы откажетесь в них верить, даже несмотря на мой рассказ, даже несмотря на то, что все это происходило в действительности.

Не подумайте, что я берусь за новую историю, не доведя до конца предыдущую. Читая дальше, вы убедитесь, что это не так. А когда я изложу вам подробности и вы разгадаете эту загадку прошлого, мы с вами снова встретимся в квартире на Бейкер-стрит, где, подобно множеству других невероятных событий, и закончится эта история.

Часть 2

«Сердитые»

Глава 1. Человек

Было четвертое февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого года{120}. В последние месяцы в Гилмертонских горах мело почти не переставая, так что ущелья были завалены снегом чуть ли не до самых вершин. Правда, железнодорожную линию, соединяющую растянувшиеся на долгие мили поселки шахтеров, добывающих каменный уголь и железную руду, постоянно расчищали паровыми снегоочистителями. Вечерний поезд медленно полз в гору, пробираясь из Стэгвилла в долине до Вермиссы, местного центра, расположенного в изголовье долины с тем же названием – Вермисса. Оттуда путь шел вниз по направлению к разъезду Бартонс в Хелмдейле и округу Мертон, традиционно сельскохозяйственному району. Эта железная дорога была одноколейной, но на каждой ветке, а их тут было множество, стояли длинные груженные углем и железной рудой составы, свидетельствующие о том скрытом под землей богатстве, которое и привлекло в эту глухомань простой грубоватый люд и наполнило ее кипящей, беспокойной жизнью.

И правда, другого такого глухого места было не сыскать во всех Соединенных Штатах Америки! Вряд ли первый землепроходец, пересекший эту долину, мог представить себе, что прекрасные бескрайние прерии и покрытые буйной растительностью земли не стоят ничего по сравнению с этим краем унылых черных скал и дремучих лесов, где над темными почти непроходимыми зарослями со всех сторон вздымаются огромные лысые утесы в шапках снега, оставляя в середине длинную излучистую равнину. Вот эту-то равнину и пересекал маленький поезд.

Масляные лампы только что зажглись в первом пассажирском вагоне. Здесь ехало человек двадцать-тридцать, и большей частью это были рабочие, возвращающиеся домой из долины. Около дюжины из них были шахтерами, на что указывали их темные от въевшейся пыли лица и висящие на плечах фонари. Они сидели группой, курили и тихими голосами что-то обсуждали, то и дело посматривая на двух мужчин, сидевших в другом конце вагона, форма и значки которых свидетельствовали о том, что это полицейские.

Кроме них, в вагоне ехало несколько бедно одетых женщин, пара-тройка других пассажиров, возможно, мелких местных лавочников, и молодой человек, который держался в сторонке. Именно этот человек нас и интересует. Присмотритесь к нему получше, ибо он того стоит.

Выглядит он свежо, особенным ростом или статностью фигуры не отличается, и с виду ему немногим более тридцати. Из-за стекол очков поблескивают большие серые добрые, но проницательные глаза, которыми он время от времени, помаргивая, с любопытством озирает людей вокруг себя. Легко можно понять, что по натуре он открыт, скорее всего, общителен, дружелюбен со всеми, кто его окружает. Любой, едва взглянув на него, сразу скажет, что рядом с человеком с такой располагающей улыбкой и живым умом никогда не почувствуешь себя скованно или неуверенно. Но тот, кто присмотрится к нему внимательнее, заметит и твердый обвод скул, и строгую линию губ, и поймет, что на самом деле он совсем не так прост и что, в какое бы общество ни попал этот приятный темноволосый ирландец, он непременно оставит в нем свой добрый или недобрый след.

Попытавшись пару раз заговорить с сидящим рядом шахтером и не услышав в ответ ничего, кроме нескольких коротких неприветливых фраз, путешественник угрюмо замолчал и стал смотреть в окно. Пейзажи, на которые пал его взгляд, не были живописными или радостными. В сгущающихся сумерках на склонах холмов пульсировали красными точками горнила. Повсюду были видны огромные шлаковые и угольные горы, над которыми возвышались копры шахт{121}. Иногда мимо проплывали группки жмущихся друг к другу убогих деревянных домишек с тускло освещенными окнами, и все многочисленные полустанки, которые проезжал поезд, были запружены их чумазыми обитателями.

Железорудные и угольные долины Вермиссы – не место для праздных или изнеженных. Здесь повсюду видны мрачные следы безжалостной борьбы за выживание. Здесь нет таких, кому живется легко. Работа здесь тяжелая, и выполняют ее люди сильные и грубые.

Молодой путешественник всматривался в безрадостный пейзаж за окном с отвращением и интересом, что свидетельствовало о том, что в этих краях он впервые. Время от времени он доставал из кармана толстый конверт, вынимал из него письмо, читал и делал на его полях кое-какие заметки. Один раз откуда-то из-за спины он достал предмет, который никак нельзя было ожидать увидеть в руках такого приятного с виду молодого человека. Это был флотский револьвер самого крупного калибра. Когда он повернул его наискосок к свету, в барабане блеснули медными капсюлями патроны – револьвер был полностью заряжен. Он быстро вернул оружие в потайной карман, но не раньше, чем на него обратил внимание рабочий, сидевший на соседней скамье.

– Ого, приятель! – воскликнул шахтер. – Я вижу, ты хорошо подготовился.

Молодой человек неловко улыбнулся.

– Да, – сказал он. – В тех местах, откуда я еду, такие штуки иногда бывают очень кстати.

– Откуда ж ты к нам пожаловал?

– Из Чикаго.

– В наших краях впервые?

– Да.

– Здесь эта игрушка тебе тоже может пригодиться, – заметил рабочий.

– В самом деле? – несколько оживился молодой человек.

– Ты что, не слыхал, что тут творится?

– Нет, ничего такого не слышал.

– Надо же, а я думал, в стране только об этом и болтают! Ну ничего, скоро ты все узнаешь. Так что тебя привело к нам?

– Говорят, здесь всегда есть работа для того, кто не боится руки мозолить.

– Ты состоишь в союзе?

– Конечно.

– Ну, тогда, я думаю, без работы не останешься. Друзья у тебя есть?

– Пока нет, но я знаю, как их найти.

– Это как же, интересно?

– Я член Великого Ордена Свободных Тружеников. В каждом городе есть своя ложа, а там, где есть ложа, я всегда могу найти друзей.

Это признание произвело неожиданное впечатление на его попутчика. Он с подозрением оглянулся на остальных пассажиров. Шахтеры все еще шушукались, двое полицейских дремали. Мужчина подсел ближе к молодому путешественнику и протянул ему ладонь.

– Держи, – сказал он.

Они пожали руки.

– Вижу, ты говоришь правду, – сказал рабочий, – но всегда неплохо и проверить.

Он поднял правую руку и прикоснулся к правой брови. Путешественник тут же поднял левую руку и прикоснулся к левой брови.

– Темные ночи неприветливы, – произнес рабочий.

– Да, для странников в чужом краю, – ответил сероглазый ирландец.

– Этого хватит. Я брат Сканлан, ложа 341, долина Вермиссы. Добро пожаловать в наши края.

– Спасибо. Я брат Джон Макмердо, ложа 29, Чикаго. Владыка – Дж. Х. Скотт. Но я рад, что сразу же встретил брата.

– Вообще-то нас тут много. Нигде в Штатах Орден так не процветает, как здесь у нас в Вермиссе. Но ты, я вижу, парень хваткий, нам такие нужны. Скажи, а что же ты в Чикаго без работы остался, если ты член союза?

– Работы было полно, – ответил Макмердо.

– Почему же уехал оттуда?

Макмердо кивнул в сторону полицейских и улыбнулся.

– Я думаю, что эти ребята тоже хотели бы это узнать.

Сканлан понимающе хмыкнул.

– Что, проблемы? – спросил он, понизив голос.

– Большие.

– Каталажка светит?

– Даже хуже.

– Неужто ты пришил кого?

– По-моему, нам еще рано обсуждать такие вопросы, – сказал Макмердо с видом человека, который понял, что сболтнул лишнее. – Я уехал из Чикаго, и у меня были на то причины. На этом все. А с чего тебя это так интересует? – Его свинцовые глаза неожиданно зло блеснули за стеклами очков.

– Да все в порядке, приятель, я не хотел тебя обидеть. Нашим ребятам все равно, что ты там натворил. Так куда ты путь держишь?

– В Вермиссу.

– Это через две остановки на третью. Где ты остановишься?

Макмердо достал конверт и поднес его к грязной масляной лампе.

– У меня тут записано… Джейкоб Шафтер, Шеридан-стрит. Эту гостиницу посоветовал мне один знакомый в Чикаго.

– Такой не знаю. Но я в Вермиссе редко бываю – сам-то я живу в Хобсонс-пэтч. Как раз подъезжаем. Знаешь что, перед тем, как мы распрощаемся, я хочу тебе кое-что посоветовать. Если в Вермиссе возникнут неприятности, иди сразу в Дом Союза к боссу Макгинти. Он владыка вермисской ложи. Все, что происходит здесь, делается по воле Черного Джека Макгинти. Ну, прощай, приятель. Может, как-нибудь еще увидимся вечером в ложе. Но не забудь: если что – иди к боссу Макгинти.

Сканлан сошел с поезда, и Макмердо снова остался наедине со своими мыслями. За окном наступила ночь, и в темноте гудели и прыгали огни металлургических печей. На фоне этих зловещих огненных языков четко выделялись темные фигуры, которые медленно, натужно сгибались и выпрямлялись, словно в неимоверном усилии крутили колеса невидимых лебедок, и движения их словно были подчинены ритму не имеющего ни начала, ни конца лязга металла и вечному реву огня в горнилах.

– Наверное, примерно так выглядит ад, – произнес чей-то голос.

Обернувшись, Макмердо увидел, что один из полицейских, вытянув шею, смотрит в окно.

– Что там выглядит! – поддержал второй полицейский. – Может статься, что это он и есть. Если в мире и существуют настоящие дьяволы, то живут они именно здесь. Вы, молодой человек, впервые в этих краях?

– Ну, допустим, и что с того? – неприязненно произнес Макмердо.

– Я всего лишь хочу посоветовать вам, мистер, быть внимательным в выборе друзей. На вашем месте я бы не стал начинать с Майка Сканлана или кого-то из его банды.

– А какое вам дело до того, кто мои друзья? – вскричал Макмердо таким голосом, что все, кто был в вагоне, повернулись в его сторону. – Я что, просил мне советовать? Или вы думаете, я такой сопляк, что без вас не разберусь, что мне делать? Если мне понадобятся ваши советы, я сам к вам обращусь, только ждать вам этого придется очень долго!

Он задрал подбородок и осклабился, показав зубы, как рычащий пес.

Полицейские, оба грузные и добродушные, были удивлены таким несдержанным ответом на обычный дружеский совет.

– Никто не собирался обижать вас, – сказал один из них. – Это было просто предупреждение для вашего же блага, вы же сами сказали, что до этого здесь не бывали.

– Не бывал, зато мне уже приходилось встречаться с вашим братом! – зло бросил Макмердо. – Думаю, все вы одинаковые, суетесь со своими советами, когда вас никто не просит.

– Ничего-ничего, может, скоро мы снова встретимся, – один из полицейских усмехнулся. – Вы, я вижу, парень не промах.

– Да, я тоже так думаю, – поддержал его напарник. – Встретимся и познакомимся поближе.

– Только не надо меня пугать, я вас не боюсь, – воскликнул Макмердо. – Я Джек Макмердо… Захотите встретиться – найдете меня у Джейкоба Шафтера на Шеридан-стрит в Вермиссе. Убедились? Я не собираюсь ни от кого прятаться. Можете приходить хоть днем, хоть ночью.

По группе сидящих поодаль шахтеров прокатился одобрительный гул. Полицейские пожали плечами и вернулись к своему разговору.

Через несколько минут поезд остановился у большой полутемной станции. Из вагонов вышли почти все, поскольку Вермисса была самым крупным населенным пунктом на этой железнодорожной линии. Макмердо взял свой саквояж и уже хотел выходить, как к нему обратился один из шахтеров.

– Клянусь Богом, приятель, неплохо ты отшил фараонов, – с уважением сказал он. – Мы тут просто заслушались! Давай свой саквояж, я помогу нести, заодно дорогу покажу. Мне домой как раз мимо Шафтера идти.

С платформы они спускались под одобрительные возгласы остальных шахтеров и дружные пожелания спокойной ночи. Так сорвиголова Макмердо стал известен в Вермиссе еще до того, как ступил на ее землю.

Окрестности города производили гнетущее впечатление, но сам город казался еще более ужасным местом. В долине, в безумной пляске огней и медленном движении бескрайних клубов дыма, по крайней мере, чувствовалось какое-то грозное величие. Циклопические горы шлака, окружающие каждую шахту, говорили о силе и упорстве людей, которые их создали. Город же мог поразить разве что крайней степенью уродства и нищеты. Движение превратило главную улицу в ужасную кашу из слякоти, перемешанной со снегом, тротуары были узкими и неровными. Тусклый свет многочисленных газовых фонарей только подчеркивал, какими убогими и грязными были дома, выстроившиеся верандами на улицу.

Когда они подошли к центру городка, картина немного освежилась яркими витринами нескольких магазинов. Оказалось, что здесь даже имеются несколько баров и игорных домов, в которых шахтеры расставались со своими, хоть и заработанными тяжким трудом, но все же немалыми деньгами.

– Это Дом Союза, – провожатый указал на один из салунов, почти дотягивающий до уровня гостиницы. – Тут главный Джек Макгинти.

– А кто это? – поинтересовался Макмердо.

– Ты что, никогда не слышал о боссе?

– Ты же знаешь, я только что приехал, как я мог о нем слышать?

– Ну, я думал, его по всей стране знают. В газетах о нем постоянно пишут.

– С чего бы это?

– Да так, есть причины, – понизил голос шахтер.

– Какие причины?

– Господи! Чудной ты человек, в самом деле. В здешних краях интересуются только одним. «Сердитыми»{122}.

– А, я в Чикаго, кажется, читал о «Сердитых». Это ведь банда убийц, верно?

– Тише ты! – шикнул шахтер и тревожно оглянулся по сторонам. – Что ты орешь на всю улицу? Жить надоело? Тут у нас и не за такое могут избить до смерти.

– Да я ничего о них не знаю. Так в газетах пишут.

– Я и не говорю, что в газетах пишут неправду. – Мужчина все беспокойнее всматривался в тени, как будто почувствовал приближение опасности. – Если казнь называть убийством, то да, это убийцы. Только Боже упаси тебя, незнакомец, упоминать рядом с этим словом имя Джека Макгинти. Он знает о каждом вздохе на улицах этого города, а уж такое он просто так не оставит, можешь быть уверен. Вон дом, который тебе нужен, в глубине улицы. Говорят, старина Джейкоб Шафтер – честный человек.

– Спасибо тебе. – Макмердо пожал руку новому знакомому, дошел до гостиницы и, не выпуская из рук саквояжа, громко постучал.

Дверь распахнулась почти сразу, но, увидев, кто ее открыл, молодой человек удивленно замер. Это была женщина, молодая и необыкновенно красивая. Лицо у нее было германского типа: светлая кожа, белокурые волосы, только прекрасные глаза ее были неожиданно темны. Слегка смутившись, она окинула взглядом гостя. Макмердо показалось, что еще никогда в жизни он не видел ничего более красивого, чем эта девушка, стоящая в потоке света, льющегося на темную унылую улицу из открытой двери. Случись ему найти прекрасную нежную фиалку на одном из тех черных холмов шлаковой массы, которыми усеяна вся долина, он и то удивился бы меньше. Молодой человек был настолько поражен, что стоял и молча смотрел на девушку, пока она сама не заговорила.

– Я думала, это отец, – с приятным едва заметным немецким акцентом произнесла она. – Вы к нему? Он ушел в город, но должен с минуты на минуту вернуться.

Макмердо еще какое-то время рассматривал прекрасную незнакомку, чем смутил ее еще больше. Не выдержав его прямого взгляда, она потупила глаза.

– Нет, мисс, – наконец сказал он. – Я пришел не для того, чтобы с ним встретиться. Мне посоветовали вашу гостиницу. Я зашел посмотреть, все ли меня здесь устроит… Теперь вижу, что устроит.

– Быстро же вы осмотрелись, – улыбнулась дочь хозяина гостиницы.

– Я же не слепой, – ответил молодой человек, во все глаза глядя на девушку.

– Входите, сэр, – рассмеявшись, сказала она. – Я мисс Этти Шафтер, дочь мистера Шафтера. Мать умерла, поэтому я в доме хозяйка. Вы можете посидеть в гостиной у печи, пока отец вернется… Ах, вот и он! Договаривайтесь с ним.

К дому подошел немолодой плотный мужчина. В нескольких словах Макмердо объяснил ему свое дело. В Чикаго этот адрес дал ему человек по фамилии Мерфи, который в свою очередь узнал его от кого-то еще. Старый Шафтер был рад оказать свои услуги. Приезжий не задумываясь согласился на все условия и о цене спорить не стал. Денег у него, очевидно, хватало, так что, заплатив семь долларов за неделю вперед, он получил полный пансион.

Итак, Макмердо, который, по его же собственным словам, не в ладах с законом, стал жить под одной крышей с Шафтерами. И это был первый шаг, приведший к долгой и мрачной череде событий, закончившихся в далекой стране за тысячи миль отсюда.

Глава 2. Владыка

Макмердо нельзя было назвать неприметным человеком. Где бы он ни появлялся, скоро о нем знали уже все. Не прошло и недели, как он оказался в центре внимания постояльцев гостиницы Шафтера. Кроме него здесь жило еще человек десять-двенадцать, но все это были обычные тихие прорабы или продавцы местных магазинов, которые не шли ни в какое сравнение с молодым ирландцем. По вечерам, когда все они собирались, его шутки вызывали самый радостный смех, его рассказы слушали с наибольшим интересом и его песням аплодировали громче всего. Он был буквально создан для общества. У него был настоящий дар притягивать к себе людей. И все же бывали случаи, когда настроение у него резко менялось, как тогда в вагоне: он неожиданно выходил из себя, и всем, кто его знал, это внушало уважение и даже страх. Он не скрывал глубочайшего презрения к полиции и всему, что с ней связано, чем у одних своих соседей по гостинице вызывал восхищение, а у других – тревогу.

С самого начала он открыто дал понять, что дочь Шафтера с первого взгляда пленила его сердце красотой и нравом. Робким поклонником он не был, так что уже на следующий день сказал ей, что любит ее, и стал повторять это снова и снова, не обращая ни малейшего внимания на ее отговорки или возражения.

– Кто-то другой? – кричал он в ответ. – Так ему же хуже! Пусть пеняет на себя. Я не собираюсь ради кого-то другого отказываться от своего счастья. Можете продолжать говорить «нет», Этти. Когда-нибудь настанет такой день, когда вы ответите мне «да», и я достаточно молод, чтобы дождаться этого.

Он был опасным поклонником. Острым на язык, обходительным и настойчивым. К тому же было в нем и сочетание опытности и загадочности, которые так манят женщин. Он рассказывал о милых его сердцу долинах графства Монахан{123}, откуда он был родом, о далеком прекрасном острове, о невысоких холмах и зеленых лугах, которые здесь, в этом месте, где нет ничего, кроме въевшейся грязи и снега, казались ему еще более прекрасными.

Потом он принимался рассказывать о больших городах Севера, о Детройте, о жизни в поселке лесорубов у великого озера Мичиган, наконец, о Чикаго, где он работал на лесопильне. После этого прозвучал намек на некую тайну, на то, что в этом огромном городе с ним произошли какие-то странные события. Настолько странные и затронувшие такие глубоко личные стороны его жизни события, что о них и рассказывать было нельзя. С тоской в голосе он поведал о том, как ему пришлось поспешно уезжать, сжигая за собой все мосты, о побеге в эту унылую долину, которая кажется ему совершенно незнакомым миром. И Этти слушала, слушала, ее черные глаза начинали блестеть от жалости и сострадания… от тех чувств, которые так незаметно и быстро превращаются в любовь.

Макмердо был хорошо образован и временно устроился на должность счетовода. Почти все свое время он проводил на работе и пока еще не успел представиться главе местной ложи Великого Ордена Свободных Тружеников. Однако вскоре ему об этом напомнили, и сделал это не кто иной, как Майк Сканлан, который однажды вечером зашел к нему в гостиницу. Его давешний попутчик, невысокий дерганый человек с острым лицом и темными глазами, был рад новой встрече. После пары стаканов виски он поведал о цели своего прихода.

– Все просто, Макмердо, – приятельским тоном произнес он, – я запомнил твой адрес, ну и решил наведаться. Знаешь, я удивлен, что ты еще не представился владыке. Ты почему к боссу Макгинти до сих пор не сходил?

– Некогда было, работу искал.

– Ну, уж на него тебе нужно было найти время. Черт возьми, Макмердо, ты совершил большую ошибку, когда не пошел в Дом Союза в первый же день! Если вздумаешь пойти против него… В общем, о таком и не думай.

Макмердо удивился.

– Я состою в ложе больше двух лет, Сканлан, но никогда не слыхал о таких строгостях.

– Это у вас в Чикаго.

– Но здесь-то общество то же.

– Ты думаешь?

Сканлан бросил на него долгий, значительный взгляд. Что-то зловещее было в его глазах.

– А разве нет?

– Поговорим об этом через месяц. Я слышал, ты после того, как мы расстались в поезде, успел и с полицейскими поговорить.

– Откуда ты знаешь?

– Люди говорят… В наших краях новости быстро расходятся.

– Да, поговорил. Я сказал этим псам, что о них думаю.

– Ну ты даешь! Макгинти это оценит.

– Он что, тоже фараонов ненавидит?

Сканлан рассмеялся.

– Тебе нужно с ним встретиться, парень, – сказал он, собираясь уходить. – Если ты этого не сделаешь, он не фараонов, а тебя начнет ненавидеть! Послушай дружеского совета, сходи к нему как можно быстрее!

Случилось так, что в тот же вечер у Макмердо состоялся еще один, более важный разговор, который закончился обсуждением той же темы. Может быть, внимание, которое он оказывал Этти, стало более заметным, или просто наступило время, когда добрый Шафтер наконец-то понял, какие отношения завязываются у его дочери и Макмердо, но, какова бы ни была причина, старый немец пригласил молодого человека в свою комнату и без околичностей сразу же заговорил на волнующую его тему.

– Мне кашется, мистер, – сказал он, – что фы сильно уфлечены моей Этти. Это так или я ошибаюсь?

– Да, это так, – ничуть не смутился молодой человек.

– Что ше, тогда я долшен сказать фам, что фы напрасно тратить фремя. У нее уше есть кафалер.

– Я знаю, она мне об этом говорила.

– Мошете поферить, она гофорить правду. Она сказала фам, кто он?

– Нет. Я спрашивал, но она отказалась признаваться.

– Ну конечно! Наферно, она не хотела фас испугать.

– Испугать? Меня? – Кровь тут же закипела в жилах Макмердо.

– Да-да, мой друг! Но не фолнуйтесь, ф том, чтобы бояться такого человека, нет ничего зазорного. Федь это Тедди Болдуин.

– Что еще за Тедди Болдуин, черт возьми?

– Это босс «сердитых».

– «Сердитых»! Я уже не первый раз слышу о них. Почему все кругом только о них и говорят? И почему всегда шепотом? Чего же вы все так боитесь? Да кто они такие, в самом деле?

Хозяин гостиницы невольно понизил голос, как делали все, кто говорил об этом страшном обществе.

– «Сердитые», – многозначительно произнес он, – это Великий Орден Свободных Трушеников!

Молодой человек оторопел.

– Как! Но я ведь сам – член Ордена.

– Фы?.. Фы! Да я, если б об этом знал, никогда не пустил бы фас к себе в дом… Даше если бы фы платили и сто долларов ф неделю.

– Но почему? Ведь Орден служит для того, чтобы оказывать помощь нуждающимся и поддерживать своих членов. Так сказано в уставе!

– Мошет быть, где-то так и есть, но только не здесь.

– А в чем разница?

– Здесь это общество убийц, фот ф чем разница.

Макмердо недоверчиво рассмеялся.

– Как это? Вы что, можете это доказать?

– Доказать? Пятьдесят человек уше убито, фам этого недостаточно? Милман, Ван Шорст, семья Николсонов, а старый мистер Эйм, а малыш Билли Дшеймс, а остальные? Доказать! Да ф этой долине фсе об этом знают.

– Послушайте, – твердо сказал Макмердо. – Либо возьмите свои слова обратно, либо докажите, что говорите правду. Я не уйду из этой комнаты, пока вы этого не сделаете. Поставьте себя на мое место. Я в этом городе человек новый. Я являюсь членом совершенно безобидного общества. Его отделения вы найдете в любой точке Соединенных Штатов, и нигде никто не считает его обществом злодеев. А здесь, когда я собираюсь обратиться к своим братьям за поддержкой, вы мне заявляете, что мое общество – это воплощение зла, и утверждаете, что Орден Тружеников и банда убийц, которые называют себя «сердитые», – это одно и то же! Вы либо должны извиниться, либо объяснить, что здесь происходит, мистер Шафтер.

– Я могу фам рассказать только то, что и так фсем изфестно, мистер. И тем и другим общестфом упрафляют одни и те ше люди. Чем-то не угодите одним, с фами разделаются другие. Мы фидели этому слишком много доказательстф.

– Да это просто… слухи! Мне нужны настоящие доказательства! – воскликнул Макмердо.

– Если пошифете здесь подольше, получите доказательстфа. Но я забыл, фы ше один из них. Фы скоро станете таким ше, как они. Фам нужно найти другую гостиницу, мистер. Я не хочу, чтобы фы у меня остафались. Мало того, что один из них уфивается за моей Этти, а я не осмеливаюсь отказать ему, так еще терпеть у себя ф гостинице другого! Зафтра ше съесшайте!

Итак, приговор был вынесен: Макмердо было отказано в праве занимать свой удобный номер и видеться с девушкой, которую он любил. Тем же вечером он нашел ее в гостиной и рассказал о своих бедах.

– Ваш отец меня выставляет, – сказал он. – Если бы дело касалось только жилья, мне было бы наплевать, но поверьте, Этти, я знаком с вами всего неделю, но вы для меня все. Вы – воздух, которым я дышу! Я не смогу жить без вас!

– Тише, мистер Макмердо! Умоляю, не говорите так! – взволнованно воскликнула девушка. – Я же говорила вам, что вы опоздали. Есть другой человек, я хоть еще и не дала ему слова выйти за него, но не могу обещать этого никому другому.

– А если бы я оказался первым, Этти, у меня была бы надежда?

Девушка закрыла лицо руками и тихо промолвила:

– Я была бы счастлива, если бы первым оказались вы.

Макмердо бросился перед ней на колени.

– Во имя всего святого, Этти, пусть все будет так, как мы хотим! – вскричал он. – Неужели вы погубите и свою, и мою жизнь из-за кого-то! Желанная моя, прислушайтесь к своему сердцу! Это лучший подсказчик!

Он взял ее белую ладонь своими сильными смуглыми руками.

– Скажите, что будете моей, и вместе мы справимся со всеми трудностями!

– Я не могу.

– Можете, можете!

– Нет, Джек! – Он уже прижимал ее к себе. – Я здесь не могу… Ты увезешь меня отсюда?

На лице Макмердо отразилась внутренняя борьба, но лишь на миг.

– Нет, здесь, – твердо сказал он. – Я сумею защитить тебя, Этти. Мы должны остаться здесь.

– Но почему мы не можем уехать вместе?

– Нет, Этти, я не могу отсюда уехать.

– Но почему?

– Я не смогу дышать полной грудью, если буду знать, что нам пришлось от кого-то убегать. К тому же чего нам бояться? Мы же свободные люди и живем в свободной стране. Если мы любим друг друга, кто посмеет встать между нами?

– Ты не знаешь, Джек. Ты слишком мало здесь прожил, чтобы понять, кто такой этот Болдуин. Ты не знаешь ни Макгинти, ни его «сердитых».

– Нет, я их не знаю и не боюсь, и я не верю в них! – сказал Макмердо. – Мне приходилось жить среди жестоких людей, моя дорогая, и не я боялся их, а они всегда боялись меня. Слышишь? Всегда. Это безумие какое-то! Если эти люди, как говорит твой отец, совершили столько преступлений в этой долине и если об этом известно всем, почему до сих пор никого не судили? Ответь мне, Этти!

– Потому что все боятся! Никто не осмеливается давать против них показания в суде. Тот, кто это сделает, не проживет и недели. К тому же у них всегда найдутся люди, которые под присягой покажут, что тот, кого обвиняют, был где-нибудь совсем в другом месте. Но как же так, Джек, неужели ты ничего об этом не читал? Ведь во всех газетах по всем штатам пишут про это.

– Нет, что-то я, конечно, читал. Но я думал, что все это выдумки, что у этих людей, может быть, есть какое-то оправдание, что, может быть, что-то их заставляет так поступать.

– О, не говори так, Джек! Так же и он говорит!

– Болдуин… Значит, вот что он тебе говорит.

– Поэтому я его так и презираю! О Джек, теперь я могу сказать тебе правду. Я презираю и ненавижу его всем сердцем, но я боюсь его. Я боюсь за себя, но еще больше я боюсь за отца. Я знаю, что нас постигнет большое горе, если я осмелюсь вслух сказать то, что чувствую на самом деле. Поэтому я и тяну время, не говоря ему ни да, ни нет. На самом деле для нас это единственная надежда. Но, если бы ты согласился бежать со мной, мы бы взяли отца и стали бы жить где-нибудь далеко-далеко, где этот страшный человек не имеет власти.

Опять по лицу Макмердо скользнула тень, но он снова совладал с собой.

– Никто не причинит тебе вреда, Этти… Ни тебе, ни твоему отцу. А что касается этих людей… Может статься, что скоро я сам покажусь тебе страшнее самых страшных из них.

– Нет, нет, Джек! Я верю тебе!

Макмердо горько рассмеялся.

– Боже, как же мало ты обо мне знаешь! Твое чистое невинное сердце даже не догадывается, что творится у меня в душе. Но постой! Кто это там?

Дверь в гостиную резко распахнулась, и в комнату развязной походкой с хозяйским видом вошел молодой парень. Лощеный, красивый, он был примерно одного возраста и роста с Макмердо. Под широкополой черной фетровой шляпой, которую он не потрудился снять, на красивом лице с хищно изогнутым носом зло блеснули холодные и властные глаза. Он остановился и посмотрел на пару, сидящую у печи.

Этти вскочила и срывающимся от смущения и волнения голосом сказала:

– Рада видеть вас, мистер Болдуин. Я думала, вы будете позже. Прошу, проходите, садитесь.

Болдуин остался на месте. Уперев руки в бока, он смотрел на Макмердо.

– Это кто? – резко спросил он.

– Мой друг, мистер Болдуин. Он наш новый постоялец. Мистер Макмердо, познакомьтесь, это мистер Болдуин.

Молодые люди холодно кивнули друг другу.

– Возможно, мисс Этти рассказала вам о наших отношениях? – спросил Болдуин.

– Насколько я понял, между вами нет отношений.

– Вот как? Ну так сейчас я вам сам растолкую. Эта юная леди принадлежит мне, так что лучше сходите прогуляйтесь, погода сейчас хорошая.

– Спасибо, но у меня настроение не для прогулок.

– Неужели? – В дьявольских глазах молодого человека сверкнули молнии. – Может быть, вы в настроении выяснить отношения прямо сейчас, мистер постоялец?

– А вот это с удовольствием! – воскликнул Макмердо, вскакивая.

– Господи, Джек! Не надо! – в отчаянии закричала бедная Этти. – Нет, Джек! Нет! Он убьет тебя!

– Ах, он для тебя Джек? – процедил Болдуин и выругался. – Вы уже до этого дошли…

– Тед, образумься… Прошу, ради меня, Тед! Если ты меня любишь, оставь его, прости.

– Этти, я думаю, если ты позволишь нам поговорить наедине, мы сумеем уладить отношения, – спокойным голосом сказал Макмердо. – Или вы, мистер Болдуин, предпочитаете выйти со мной на улицу? Вечер, как вы заметили, хороший, а за соседним домом есть пустырь.

– Я не стану марать руки, – бросил его враг. – Но скоро ты пожалеешь, что попал в этот город. Я еще с тобой разберусь!

– Почему бы не сделать этого прямо сейчас?

– Я сам решу, когда мне это сделать, мистер. Смотри. – Он неожиданно закатил рукав и поднял руку. На его предплечье красовался знак, который, похоже, был выжжен прямо на коже, как тавро: круг с вписанным в него треугольником. – Знаешь, что это значит?

– Не знаю и знать не хочу.

– Ничего, скоро узнаешь, я тебе это обещаю. И это будет последнее, что ты узнаешь в своей жизни. Мисс Этти тебе расскажет, что это значит. А ты, Этти, приползешь ко мне на коленях. Слышишь, девчонка? На коленях, и тогда я решу, какое выбрать для тебя наказание. Посмотрим, кто будет смеяться последним!

Он окинул их испепеляющим взглядом, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Несколько мгновений Макмердо и девушка стояли молча. Потом она бросилась ему на грудь.

– О Джек! Какой же ты храбрый! Но это не поможет, теперь тебе нужно бежать! Сегодня же, Джек… Сегодня же! Это твоя единственная надежда. Он убьет тебя. Я увидела это в его жутких глазах. Их придет дюжина, тебе не справиться с ними. Ведь за ними будет стоять и босс Макгинти, и вся ложа.

Макмердо освободился из ее объятий, поцеловал и бережно усадил обратно на стул.

– Тише, тише, милая, успокойся. Не бойся за меня. Я ведь и сам из свободных тружеников. Твоему отцу я уже об этом рассказал. Возможно, я не лучше остальных, так что не делай из меня святого. Теперь, когда я и тебе рассказал, может быть, ты и меня возненавидишь.

– Возненавидеть тебя, Джек? Этого не будет, пока я живу. Я слышала, что в других местах в Ордене состоят обычные люди и в этом нет ничего зазорного. Так почему же мне тебя ненавидеть? Но, Джек, если ты сам труженик, почему тебе не пойти к боссу Макгинти и не подружиться с ним? О Джек, скорее! Ты должен первым с ним поговорить, прежде чем произойдет что-то страшное.

– Я тоже об этом подумал, – сказал Макмердо. – Я пойду и поговорю с ним прямо сейчас. Отцу скажи, что сегодня на ночь я еще останусь здесь, но завтра с утра пойду искать новое жилье.

Бар в салуне Макгинти был, как всегда, переполнен. Публика погрубее предпочитала приходить именно сюда, потому что хозяин заведения всегда был весел и по-свойски приветлив со всеми, умело пряча за этой маской свою истинную суть. Но помимо страха перед этим человеком, которым был охвачен весь город, страха, который расползся по всей тридцатимильной долине и даже за окаймляющие ее с обеих сторон горы, было достаточно причин, чтобы его заведение никогда не пустовало. Никому не хотелось портить с ним отношения.

Этот человек обладал не только негласной безграничной властью. Кроме этого он занимал высокий пост муниципального советника и возглавлял комиссию по дорожному строительству. Эти должности были обеспечены ему голосами бандитов, надеющихся на его благосклонность. Налоги и сборы в городскую казну были непомерными; почти все общественные работы были приостановлены; счета подделывались подкупленными ревизорами; рядовые жители были запуганы до такой степени, что предпочитали расставаться со своими деньгами молча, никто не смел раскрыть рта, чтобы не накликать на себя еще бóльшую беду.

И так длилось годами. Бриллиантовые булавки на галстуках босса Макгинти становились все роскошнее, золотые цепочки на жилетах – все более тяжелыми, костюмы – все более великолепными. Салун его стремительно разрастался и уже угрожал поглотить целую сторону центральной площади.

Макмердо толкнул дверь в салун и чуть не задохнулся, когда в лицо ему ударил спертый воздух, насыщенный густым табачным дымом и едким запахом спиртного. Он стал пробираться сквозь толпу. Бар был прекрасно освещен, огромные в золоченых рамах зеркала, развешанные на всех стенах, многократно отражали ослепительный искусственный свет ламп.

Несколько барменов в рубашках выбивались из сил, смешивая напитки для посетителей, облепивших широкую, обитую медью стойку. В дальнем конце зала, прислонившись спиной к стойке, в расслабленной позе стоял высокий крепко сбитый мужчина. В углу рта он держал сигару. Судя по всему, это и был всемогущий Макгинти. Этот гигант с черной густой бородой до глаз и огромной копной смоляных волос был смугл, как итальянец, его непроницаемые угольные глаза, которые к тому же слегка косили, придавали ему необыкновенно зловещий вид.

Все остальное в этом человеке – высоко поднятая голова, приветливое выражение лица и небрежные манеры – все соответствовало тому образу радушного хозяина, который он в данную минуту принял. Весь вид его как будто говорил, что он обычный добродушный и простой парень, и, хоть разговаривает несколько грубовато, сердце у него чистое и доброе. И только когда на тебя устремлялись его мертвые черные глаза, бездонные и безжалостные, внутри тебя все сжималось, возникало ощущение, что перед тобой – воплощение извечного безграничного зла, за которым стоит сила, неустрашимость и коварство, делающие это зло в тысячу раз страшнее.

Присмотревшись со стороны к этому человеку, Макмердо стал проталкиваться к нему. С обычной нагловатой бесцеремонностью он растолкал группку подхалимов, крутящихся вокруг могущественного босса и дружно хохочущих над каждой оброненной им шуткой. Ирландец спокойно выдержал обратившийся на него гипнотизирующий взгляд черноглазого бородача.

– Молодой человек, мне ваше лицо не знакомо.

– Я тут недавно, мистер Макгинти.

– Настолько недавно, что не считаете нужным, обращаясь к человеку, называть его титул?

– Перед вами советник Макгинти, молодой человек, – тут же подсказал сзади чей-то голос.

– Извините, советник. Я еще не знаком с тем, как у вас тут принято себя вести. Но мне посоветовали увидеться с вами.

– Ну, увидели меня? И как я вам? Что скажете?

– По-моему, выводы еще рано делать, но если сердце у вас такое же большое, как тело, а душа такая же прекрасная, как лицо, то большего мне и не надо, – сказал Макмердо.

– Складно говоришь, ирландец! – воскликнул владелец салуна, еще не решивший, стоит ли снизойти до разговора с этим нагловатым молодым человеком. – Так значит, внешность мою ты одобряешь?

– Конечно, – сказал Макмердо.

– И тебя направили ко мне?

– Да.

– Кто же тебя направил?

– Брат Сканлан из ложи 341, Вермисса. За ваше здоровье, советник, и за наше знакомство. – Он поднес к губам бокал, который налил ему один из барменов, и выпил, отставив в сторону мизинец.

Макгинти, не сводивший с него глаз, удивленно поднял брови.

– Ах вот оно что, – проговорил он. – Что ж, тогда придется кое-что проверить, мистер…

– Макмердо.

– Придется кое-что проверить, мистер Макмердо. У нас не принято доверять на слово. И верим мы не всему, что нам говорят. Давайте-ка зайдем вот сюда на минуту.

Оказалось, за баром есть небольшая комнатка. Плотно закрыв за собой дверь, Макгинти уселся на одну из бочек, которые плотными рядами стояли у стен, и, задумчиво пожевывая сигару, окинул внимательным взглядом своего спутника. Минуты две он молчал. Но Макмердо этот затянувшийся осмотр ничуть не смутил. Он стоял, одну руку засунув в карман, а другой покручивая коричневый ус, и даже как будто слегка улыбался. Неожиданно Макгинти чуть-чуть наклонился, и в следующий миг в его руке зловеще блеснул револьвер.

– Вот что я тебе скажу, весельчак, – угрожающим тоном произнес он. – Если мне хоть на секунду покажется, что ты затеял какую-то игру, я в два счета с тобой разделаюсь.

– Как-то странно слышать от владыки ложи свободных тружеников такое приветствие брату, – не моргнув глазом, ответил Макмердо.

– Какой ты брат, мы сейчас проверим, – сказал Макгинти. – И да поможет тебе Бог, если я тебе не поверю! Где тебя принимали?

– Ложа 29, Чикаго.

– Когда?

– Двадцать четвертого июня тысяча восемьсот семьдесят второго года.

– Кто?

– Владыка Джеймс Х. Скотт.

– Как зовут вашего районного управителя?

– Бартоломью Вилсон.

– Хм, отвечаешь довольно уверенно. Что ты здесь делаешь?

– Работаю. Тем же, кем и вы… Только получаю меньше.

– Ты, я вижу, за словом в карман не лезешь.

– Да, отвечать на вопросы я умею.

– А действовать?

– Испытайте меня – узнаете.

– Испытаем. Может быть, даже раньше, чем ты думаешь. Ты что-нибудь о нашей ложе знаешь?

– Слышал, что кого попало вы к себе не принимаете.

– Это точно, мистер Макмердо. А что ж ты из Чикаго уехал?

– Это мое личное дело, и я не буду отвечать.

Макгинти раскрыл глаза от удивления. К таким ответам он не привык. Подобная простоватая наглость ему понравилась.

– Почему ты не хочешь об этом говорить?

– Потому что братьям запрещено говорить друг другу неправду.

– А правда настолько ужасна, что поделиться ею нельзя?

– Можно и так сказать.

– Но ты же должен понимать, что я, как владыка, не имею права принять в ложу человека, за прошлое которого не могу поручиться.

Сперва Макмердо удивился, но потом достал из внутреннего кармана газетную вырезку.

– Надеюсь, в полицию вы с этим не пойдете? – спросил он.

– Что? – взревел Макгинти. – Да ты как со мной разговариваешь?

– Да-да, советник, – кротко склонил голову Макмердо. – Вы правы. Прошу прощения. Я сказал, не подумав. Конечно же, вам можно всецело довериться. Взгляните на вырезку.

Макгинти принял листок и пробежал глазами заметку, в которой рассказывалось о смерти некоего Джонаса Пинто, который был застрелен в салуне «Лейк» на Маркет-стрит в Чикаго в первую неделю тысяча восемьсот семьдесят четвертого года.

– Твоя работа? – спросил он, возвращая вырезку.

Макмердо кивнул.

– За что ты его?

– Я помогал дяде Сэму делать доллары. Может быть, золото в моих долларах было не таким чистым, как в его, но выглядели они точно так же, а делать их было дешевле. Этот Пинто помогал мне сливать их…

– Что помогал?

– Ну, это значит сбывать их. Потом я узнал, что он собирается сдать меня. Может быть, уже сдал. Я не стал дожидаться, чтобы это выяснить наверняка, пришил его и дал деру в шахтерские края.

– Почему именно сюда?

– Потому что об этом районе много в газетах пишут.

Макгинти рассмеялся.

– Значит, ты сначала был фальшивомонетчиком, потом – убийцей, а потом приехал в наш город, думая, что здесь тебя примут с распростертыми объятиями?

– Где-то так, – ответил Макмердо.

– Да, ты, я вижу, далеко пойдешь. Скажи-ка, а доллары делать ты еще не разучился?

Макмердо достал из кармана с полдюжины монет.

– Эти были сделаны не на филадельфийском монетном дворе, – сказал он.

– Неплохо, совсем неплохо! – Макгинти поднес огромную волосатую, как у гориллы, руку к свету, чтобы получше рассмотреть доллары. – Я не вижу разницы. Сдается мне, ты будешь полезным для ложи братом. Я думаю, одного-двух людей с темным прошлым мы все же потерпим в своих рядах, друг мой Макмердо. Нам ведь и самим иногда тяжело приходится. На нас со всех сторон давят, и, если мы не будем работать локтями, нас скоро сотрут в порошок.

– Я готов поработать локтями вместе с остальными ребятами.

– Ты, похоже, парень крепкий. Когда я на тебя револьвер наставил, не вздрогнул даже.

– Опасность-то не мне грозила.

– А кому же?

– Вам, советник, – Макмердо вытащил из кармана куртки револьвер. – Я все время держал вас на мушке. Думаю, что мой выстрел был бы таким же быстрым, как ваш.

– Черт! – сначала Макгинти побагровел от гнева, но потом захохотал. – Да ты сущий дьявол, я такого молодца уже много лет ищу. Думаю, ложа будет гордиться таким членом… Ну ладно, выкладывай, чего ты хочешь? Я что, не могу поговорить с человеком пять минут, чтобы мне никто не мешал?

Последнее восклицание было обращено к бармену, который открыл дверь и испуганно замер на пороге.

– Простите, советник, но вас спрашивает Тед Болдуин. Он говорит, что у него срочное дело.

Впрочем, объяснения эти были излишни, потому что за плечом слуги показалось злое лицо самого Болдуина. Он грубо вытолкнул бармена из комнаты и закрыл дверь.

– Ага, – сказал он, буравя Макмердо глазами, – значит, ты явился сюда первым. Я должен вам кое-что сказать об этом человеке, советник.

– Так говори это прямо сейчас, при мне, – не скрывая неприязни, вскричал Макмердо.

– Я это сделаю тогда, когда посчитаю нужным.

– Ну-ну! – сказал Макгинти, пряча свой револьвер. – Так не пойдет. Это наш новый брат, и нам не годится так принимать его. – Не знаю, что там между вами произошло, но вы должны помириться. Пожмите друг другу руки.

– Ни за что! – Лицо Болдуина перекосилось от ярости.

– Я предлагал ему по-мужски выяснить отношения, если он считает, что я чем-то его обидел, – сказал Макмердо. – Я готов драться без оружия или любым оружием по его выбору. Но, может быть, вы, советник, рассудите нас как владыка ложи?

– Так что вы не поделили?

– Молодую леди. Она имеет право сама выбрать.

– Ничего она не имеет! – зарычал Болдуин.

– Поскольку вы оба братья по ложе, я считаю, что имеет, – сказал босс.

– Это ваше решение?

– Да, Тед Болдуин, – сказал Макгинти, и глаза его сделались ледяными. – Вы хотите его оспорить?

– Вы так просто отмахиваетесь от человека, который все эти пять лет был рядом с вами, ради того, кого видите первый раз в жизни? Вас избрали владыкой не навечно, Джек Макгинти, и, клянусь Господом, когда будут следующие выборы…

Но советник не дал ему договорить. Он, как тигр, накинулся на него, схватил своей огромной лапой за горло и швырнул на одну из бочек. В этом приступе бешенства он бы мог запросто задушить его, если бы не вмешался Макмердо.

– Успокойтесь, советник! Господи Боже, успокойтесь! – закричал он, оттаскивая черногривого гиганта от его жертвы.

Макгинти разжал руку, и Болдуин, с выпученными от страха глазами и дрожа всем телом, привстал с бочки, едва переводя дух, как человек, только что увидевший свою смерть в лицо.

– Ты давно на это напрашивался, Тед Болдуин… И наконец получил свое! – загремел Макгинти, тяжело дыша могучей грудью. – Может, ты метишь на мое место, если меня в следующий раз не изберут владыкой? Так вот, это будет решать ложа. Но, пока я тут главный, я никому не позволю идти против меня и моей воли.

– Я не собирался идти против вас, – прохрипел Болдуин, держась за горло.

– Вот и прекрасно! – неожиданно во весь рот улыбнулся советник. – Значит, все мы снова друзья, и делу конец.

Он снял с полки бутылку шампанского и выкрутил пробку.

– Ну вот что, – продолжил он, наполняя три бокала. – Давайте-ка выпьем за примирение так, как принято у нас в ложе. После этого, как вы знаете, между братьями не может быть вражды. Итак, приложи левую руку к моей шее. Я говорю тебе, Тед Болдуин: в чем обида, сэр?

– Тучи сгустились, – ответил Болдуин.

– Но они развеются.

– И в этом я клянусь!

Они выпили бокалы, потом тот же обряд повторили Болдуин и Макмердо.

– Вот и славно! – воскликнул Макгинти, потирая руки. – Хватит уже грызться. За нарушение правил ложи, брат Макмердо, будешь держать ответ. А рука у нас тяжелая, брат Болдуин не даст соврать… Так что смотри, не напрашивайся!

– Я вовсе не ищу ссоры, – сказал Макмердо и протянул руку Болдуину. – Я быстро завожусь, но и быстро прощаю. Говорят, в этом виновата моя ирландская кровь. Но я уже все выбросил из головы и не держу зла.

Болдуину пришлось пожать протянутую руку дружбы, но, похоже, сделать это его заставил лишь тяжелый взгляд босса – по его брезгливому выражению лица было видно, что откровенность ирландца вовсе не тронула его.

Макгинти хлопнул их обоих по плечам.

– Эх, женщины, женщины! – вздохнул он. – Подумать только, из-за какой-то юбки ссорятся мои ребята! Кто бы мог подумать! Ну да ладно, вопрос этот должна решить сама ваша избранница, потому что в обязанности владыки это, слава Богу, не входит. У нас и без женщин дел хватает. Ты будешь принят в ложу 341, брат Макмердо. У нас тут свои порядки и методы, не такие, как в Чикаго. Собираемся мы по субботам вечером. Приходи, и станешь одним из нас, вермиссцев.

Глава 3. ложа 341, Вермисса

На следующий день после того вечера, полного стольких неожиданных и важных событий, Макмердо переехал из гостиницы старого Джейкоба Шафтера в меблированные комнаты вдовы Макнамара на самой окраине города. Вскоре в Вермиссу приехал Сканлан, тот самый, с которым Макмердо познакомился еще в поезде, и они стали жить вместе. Других жильцов в доме не было. Хозяйка, старая простодушная ирландка, к ним наведывалась нечасто, что вполне их устраивало, поскольку, имея общие тайны, они могли спокойно разговаривать, не опасаясь быть услышанными посторонними.

Шафтер снизошел до того, чтобы разрешить Макмердо приходить в свой бар в любое время, поэтому его отношения с Этти никоим образом не прервались. Напротив, с каждой неделей они становились все ближе и связь их крепла.

В таком отдалении от центра города Макмердо, почувствовав себя в полной безопасности, достал и установил в своей спальне штемпель, и многие братья по ложе приходили к нему, чтобы, предварительно дав клятву хранить все увиденное в строжайшей тайне, иметь возможность взглянуть на этот механизм и унести с собой образцы фальшивых монет, выполненные столь искусно, что их можно было безбоязненно тратить в любом месте. То, что Макмердо, владея таким замечательным искусством, все еще продолжал ходить на работу, безмерно поражало его новых знакомых, хотя он и пытался, как мог, объяснить им, что, живя без законного заработка, очень скоро привлек бы к себе внимание полиции.

Надо сказать, что один полицейский им все же заинтересовался, но, к счастью, это принесло молодому фальшивомонетчику намного больше пользы, чем вреда. После первого знакомства с Макгинти он почти каждый день наведывался в его салун, где сошелся с «ребятами» – таким озорным словом называли себя участники этой грозной банды, которые собирались там. Его залихватские замашки и полное отсутствие страха перед кем бы то ни было вскоре сделали его всеобщим любимчиком, а то мастерство и хладнокровие, с которым он отделал своего противника в одной из драк, случившихся в баре, принесли ему и уважение этого грубого общества. Но другой случай еще больше поднял его в их глазах.

Однажды вечером дверь переполненного салуна открылась и вошел человек в синей униформе и в фуражке шахтерской полиции. Это было специальное подразделение, созданное владельцами железных дорог и шахт в помощь обычной полиции, которая совершенно не справлялась с разгулом организованной преступности в этом регионе. По толпе прошел шумок, и на вновь вошедшего устремилось множество любопытных глаз. Однако кое-где в Соединенных Штатах между полицией и преступниками существуют довольно своеобразные отношения, так что Макгинти, который стоял у стойки, ничуть не смутился, увидев среди своих клиентов полицейского.

– Виски. Вечер сегодня холодный, – сказал полицейский. – Мы с вами до сих пор как будто не встречались, советник?

– Вы, надо полагать, новый капитан? – спросил Макгинти.

– Да. Я капитан Марвин. Мы бы хотели, чтобы вы и другие видные жители города помогли нам наконец навести здесь порядок.

– Знаете, мы справимся с этим делом и без вас, капитан Марвин, – холодно сказал Макгинти. – В городе есть своя полиция, мы не нуждаемся в помощи извне. Тем более в помощи таких, как вы, наемников на содержании богатых капиталистов. Сколько людей, честных работяг, уже пострадало от ваших дубинок и револьверов?

– Что ж, понятно. Спорить с вами на эту тему я не собираюсь, – легкомысленно заметил полицейский. – Мы все выполняем свой долг так, как его понимаем, правда, понимаем-то мы его по-разному. – Он выпил свой виски и уже собрался уходить, как вдруг увидел Джека Макмердо, стоявшего у стойки с хмурым видом недалеко от него. – Кого я вижу! – воскликнул он, окидывая его взглядом. – Старый знакомый!

Макмердо презрительно подался в сторону.

– У меня друзей среди фараонов нет и никогда не было, – сквозь зубы процедил он.

– Знакомый не всегда друг, – широко улыбнулся капитан. – Ты Джек Макмердо из Чикаго, и можешь этого не отрицать.

Макмердо пожал плечами.

– А с чего бы мне это отрицать? – сказал он. – Я своего имени не стыжусь.

– Хотя, может, и следовало бы.

– Что? Какого черта! Что ты хочешь этим сказать? – тут же вспыхнул он, сжимая кулаки, как будто был готов броситься на полицейского.

– Не стоит, Джек, так шуметь, на меня это не действует. Я был офицером полиции в Чикаго еще до того, как приехал в эту чертову угольную дыру, так что на таких, как ты, преступников глаз у меня наметанный.

Макмердо побледнел.

– Только не говори мне, что ты – тот Марвин из центральной полицейской части Чикаго! – несколько взволнованно воскликнул он.

– Да, да. Он самый, старина Тедди Марвин, к твоим услугам. Убийство Джонаса Пинто мы еще не забыли.

– Я не убивал его.

– Неужели? Ну, раз ты так говоришь, это, конечно же, меняет дело… Только вот смерть его была для тебя очень выгодна, иначе ты бы пошел под суд за печатанье фальшивых денег. Ну да ладно, забудем об этом. Между нами, хотя, конечно же, говорить тебе об этом я не имею права, но доказательств-то против тебя так и не собрали, так что в Чикаго ты можешь вернуться хоть завтра.

– Мне и здесь неплохо.

– Как знаешь. Но, я думаю, тебе стоило бы поблагодарить меня за эту весть.

– Что ж, ты, конечно, ничего плохого не имел в виду, так что большое спасибо, – не очень любезно отозвался Макмердо.

– Пока ты живешь тихо-мирно, и я поднимать шума не стану, – сказал капитан. – Но смотри, еще раз во что-нибудь вляпаешься, тогда уже просто так не отделаешься, даю тебе слово! Счастливо оставаться. До свидания, советник.

Как только полицейский ушел, по салуну прокатился одобрительный гул. Здесь уже давно ходили слухи о подвигах Макмердо в далеком городе Чикаго. Правда, до сих пор на любые вопросы он с улыбкой на лице отказывался отвечать, как скромный человек, не желающий лишней славы. Но теперь, когда все получило официальное подтверждение, посетители бара окружили его и стали искренне жать руку. Отныне он был, что называется, «принят в общество». Макмердо умел пить не пьянея, но в тот день, если бы рядом не оказалось его приятеля Сканлана, который отвел его домой, новоиспеченный герой наверняка заночевал бы в салуне под барной стойкой.

В субботу вечером Макмердо был принят в ложу. Он думал, что, поскольку в Чикаго однажды уже проходил обряд посвящения, на этот раз обойдется без церемоний, но в Вермиссе существовали свои обычаи, которыми местные вольные труженики очень гордились, и соблюсти их обязаны были все, кто готовился присоединиться к их числу. Собрание проводилось в специальном зале в Доме Союза. Присутствовало всего шестьдесят человек, но это никоим образом не передавало всей мощи вермисской организации, поскольку еще несколько лож существовало в долине и за окружающими ее горами. Все они в случае необходимости объединялись и обменивались членами, чтобы преступление совершали не местные братья, а люди со стороны, не известные в этих местах. Во всем шахтерском районе проживало не менее полутысячи вольных тружеников.

В большом пустом зале собравшиеся расселись за длинным столом. В стороне стоял еще один стол, уставленный бутылками и бокалами, на который кое-кто из присутствующих уже посматривал с нетерпением. Место во главе стола занял Макгинти. Он был в плоской черной бархатной шапочке, из-под которой выбивалась грива спутанных смоляных волос, на плечах у него висела длинная полоса светло-фиолетовой ткани, что делало его похожим на священника, проводящего какой-то сатанинский ритуал. По правую и по левую руку от него сидели самые важные чины организации. Среди них нельзя было не заметить и жестокое, но красивое лицо Теда Болдуина. На каждом из них был либо шарф, либо медальон, указывающий на его ранг. Большей частью это были мужчины в возрасте, но остальное собрание состояло из молодых парней от восемнадцати до двадцати пяти лет, сильных и смышленых агентов, готовых выполнять любые приказания сверху. По лицам многих старших было видно, какие свирепые, не знающие жалости сердца бьются у них в груди, но, глядя на рядовой состав, трудно было поверить, что все эти энергичные молодые люди с открытыми лицами – участники жестокой банды убийц. Их души были настолько извращены, что то страшное дело, которым они промышляли, являлось для них предметом особой гордости. Наибольшее уважение здесь вызывали те, кто лучше других умел делать «чистую работу», как они это называли.

Для их исковерканных душ не было большего подвига, чем вызваться на дело против человека, который не сделал им ничего плохого и которого они чаще всего никогда раньше и не видели. Вернувшись с дела, они спорили из-за того, кто нанес смертельный удар, и развлекали друг друга и компанию слушателей описанием криков и предсмертных мук жертвы.

Поначалу злодеи готовили и воплощали в жизнь свои темные дела втайне, но к тому времени, которое описывается в этом рассказе, они уже действовали почти в открытую, поскольку беспомощность полиции и полная безнаказанность убедили их, что, с одной стороны, никто не осмелится давать показания против них, а с другой – им легко разыщут множество свидетелей, готовых подтвердить любое алиби, и наймут самых лучших адвокатов в штате. За десять лет насилия и произвола ни одно преступление не закончилось предъявлением обвинения. Единственная угроза для «сердитых» исходила от самой жертвы, которой все же иногда удавалось оставить след на теле кого-либо из нападавших, несмотря на то что те всегда приходили неожиданно и целой группой.

Макмердо предупредили, что его ждет некое испытание, но, у кого он ни спрашивал, никто не стал объяснять, в чем оно заключалось. Двое молчаливых братьев торжественно ввели его в прихожую. Из-за деревянной перегородки доносился приглушенный гул многих голосов. Пару раз он различил свое имя и понял, что сейчас обсуждается его кандидатура. Через какое-то время из зала в прихожую вышел страж в зеленой с золотым перевязи.

– Владыка велит связать ему руки, закрыть глаза и ввести.

Втроем они сняли с Макмердо куртку, закатали правый рукав сорочки, потом обвязали веревкой повыше локтей. Наконец натянули на голову плотный черный колпак так, чтобы он закрывал всю верхнюю часть лица, и ввели в зал.

Под колпаком было совершенно темно и крайне неуютно. Со всех сторон Макмердо слышал шепот и приглушенные разговоры. Потом откуда-то издалека раздался голос Макгинти.

– Джон Макмердо, – торжественно произнес голос, – являешься ли ты членом Древнего Ордена Свободных Тружеников?

В знак согласия он кивнул.

– Ты состоишь в ложе номер 29, Чикаго?

Он снова кивнул.

– Темные ночи неприветливы, – сказал голос.

– Да, для странников в чужом краю, – ответил ирландец.

– Тучи сгустились.

– Да, приближается буря.

– Братья удовлетворены? – спросил владыка.

Вокруг согласно загудели голоса.

– Твои ответы удостоверили, что ты действительно наш брат, – сказал Макгинти. – Однако сейчас ты узнаешь, что в нашем округе и в других округах в этой части страны существуют определенные обряды и определенные обязанности, поэтому нам нужны надежные люди. Ты готов к испытанию?

– Да.

– Отважное ли у тебя сердце?

– Да.

– Сделай шаг вперед и докажи это.

Как только были произнесены эти слова, Макмердо почувствовал прикосновение. Что-то тонкое и твердое уперлось в его закрытые колпаком глаза, и ощущение было такое, что, сделав любое движение вперед, он лишится их. И все же он набрался мужества и шагнул вперед. И сразу же давление на глаза исчезло. Со всех сторон раздались негромкие аплодисменты.

– У него отважное сердце, – провозгласил Макгинти. – Боишься ли ты боли?

– Не больше других, – ответил он.

– Испытайте его!

Макмердо пришлось изо всех сил сцепить зубы, чтобы не закричать, потому что в эту секунду страшная пронизывающая боль обожгла его запястье. От неожиданности он чуть не лишился сознания. Закусив губу и сжав изо всех сил кулаки, он все же заставил себя устоять на ногах.

– И это все? – спросил он, отдышавшись.

На этот раз аплодисменты были громче и увереннее. В ложе такого посвящения еще не видели. Посыпались поздравления, его стали одобрительно хлопать по плечам, с головы сдернули колпак. Макмердо стоял в окружении братьев, моргал от неожиданно ударившего в глаза света и улыбался.

– И последнее, брат Макмердо, – сказал Макгинти. – Ты уже давал клятву хранить тайны общества и быть преданным ему. Тебе известно, что за ее нарушение существует одно наказание – немедленная и неминуемая смерть?

– Да, – твердо сказал Макмердо.

– И ты согласен безоговорочно принимать власть владыки?

– Да.

– Тогда от имени ложи 341, Вермисса, я рад приветствовать тебя в наших рядах и приглашаю разделить наши права и обязанности. Неси вино, брат Сканлан, выпьем за здоровье нашего достойного брата.

Макмердо вернули куртку, но прежде, чем надеть ее, он посмотрел на свою правую руку, которая все еще невыносимо болела. На запястье, в том месте, куда впилось раскаленное железо, прямо на коже пылал красный выжженный круг со вписанным треугольником. Некоторые из сидевших рядом братьев завернули рукава и показали такие же отметины.

– У нас у всех такие знаки, – сказал один из соседей. – Правда, не все перенесли боль так же, как ты.

– Разве это боль? Пустяки, – равнодушно пожал плечами он, хотя на самом деле боль в руке до сих пор была адской.

Когда возлияния по случаю принятия в ложу нового брата закончились, собрание приступило к обычным делам. Макмердо, по чикагской привычке ожидавший чего-то неинтересного и наводящего тоску, наблюдал за тем, что последовало, с вытянувшимся от удивления лицом.

– Итак, первый вопрос на повестке дня – обсуждение следующего письма от мастера Виндла, главы мертоновского отделения ложи 249. Вот что он пишет: «Дорогой сэр! Необходимо поработать с Эндрю Рэем из нашей местной угольной компании «Рэй-энд-Стермаш». Несомненно, вы не забыли о том, что прошлой весной двое наших братьев помогли вам уладить вопрос с патрульным полицейским. Пошлете к нам двух надежных людей, они поступят в распоряжение казначея нашей ложи Хиггинса, адрес которого вам известен. Он и сообщит им, что нужно будет сделать и когда. Ваш брат Дж. У Виндл, глава отделения Д. О. С. Т.» Виндл никогда не отказывал, когда мы просили прислать пару-тройку человек нам в помощь, поэтому и мы не можем ему отказать. – Макгинти замолчал и обвел зал холодным змеиным взглядом. – Есть добровольцы на эту работу?

Руки подняли несколько молодых людей. Владыка одобрительно кивнул.

– Пойдешь ты, Тигр Кормак. Надеюсь, справишься не хуже, чем в прошлый раз. И ты, Вилсон.

– Только у меня оружия нет, – сказал Вилсон, совсем еще мальчишка, не старше двадцати.

– Ты ведь до этого не участвовал в настоящем деле, верно? Ну что ж, когда-нибудь крещение кровью все равно должно состояться. Для тебя это будет прекрасное начало. А оружие, я уверен, тебе дадут. На место явитесь в понедельник, раньше не стоит. Когда вернетесь, мы встретим вас, как полагается.

– А на этот раз что-нибудь заплатят? – спросил Кормак, здоровенный смуглокожий парень со зверским лицом, который получил прозвище «Тигр» за безграничную жестокость.

– Не думай о деньгах. Думай о том, какая честь выпала тебе. Может быть, когда дело будет сделано, несколько лишних долларов и найдется.

– А что натворил этот парень? – спросил юный Вилсон.

– Это не твое дело. Его уже осудили, и все остальное – не наше дело. От вас требуется только выполнить их поручение. И когда нам понадобится их помощь, они поступят так же. Кстати, на следующей неделе к нам приезжают двое братьев из мертоновской ложи.

– А кто они? – спросил кто-то из собравшихся.

– О, этого лучше не знать. Чем меньше знаешь, тем меньше сможешь разболтать. Но это проверенные люди и сработают чисто.

– Давно пора навести тут порядок! – воскликнул Тед Болдуин. – Кое-кто у нас тут начинает забывать свое место. Только на прошлой неделе бригадир Блейкер уволил троих наших парней. Он давно напрашивается на неприятности и теперь получит сполна.

– Что он получит? – шепотом спросил у своего соседа Макмердо.

– Увольнение… из дула дробовика! – громко ответил тот и захохотал. – Чем мы, по-твоему занимаемся, брат?

Похоже, преступная душа Макмердо уже пропиталась флюидами зла, которые носились здесь, в зале для собраний этого страшного общества, членом которого он отныне стал.

– А мне это нравится! – воскликнул он. – Да, это подходящее занятие для парня с характером.

Некоторые из сидевших рядом услышали слова Макмердо и поддержали его аплодисментами.

– Что там у вас? – поинтересовался из-за дальнего конца стола чернобородый председатель.

– Да тут наш новый брат говорит, как ему у нас нравится, сэр.

Макмердо на секунду привстал.

– Я хочу сказать, великий владыка, что для меня было бы честью оказаться полезным ложе.

На эти слова восторженными рукоплесканиями ответил уже весь зал. Похоже, над горизонтом восходила новая звезда. Однако не все старейшины такую напористость новичка встретили с энтузиазмом.

– Выдвигаю предложение, – произнес секретарь Харравэй, старый седой бородач с сумрачным лицом, сидевший рядом с владыкой, – чтобы брат Макмердо подождал, пока ложа сама не посчитает нужным воспользоваться его услугами.

– Ну да, я это и хотел сказать. Можете в любое время располагать мною, – сказал Макмердо.

– И твое время придет, брат, – провозгласил председатель. – Мы видим, что ты полон сил и горишь желанием работать, и уверены, что у тебя еще будет возможность проявить себя в наших краях. Ну а пока, если тебе так не терпится, можешь помочь в одном небольшом дельце, которое запланировано на сегодня.

– Я лучше дождусь чего-то стоящего.

– Как хочешь, но все равно приходи сегодня вечером, узнаешь, какие цели преследует наше общество. Объявление я сделаю позже. А пока, – он заглянул в повестку дня, – у нас еще есть несколько пунктов, которые нужно вынести на обсуждение. Во-первых, я прошу казначея отчитаться о состоянии нашего банковского баланса. Что там с вдовой Джима Карнавэя? Он ведь погиб, выполняя задание ложи, так что нужно проследить, чтобы она получила пенсию.

– Беднягу Джима подстрелили в прошлом месяце, когда они пытались убить Честера Вилкокса из Марли-крик, – пояснил Макмердо его сосед.

– На сегодняшний день наши счета в прекрасном состоянии, – доложил казначей, раскрывая перед собой большой гроссбух. – Фирмы начали хорошо платить. «Макс Линдер и К°» откупилась пятью сотнями. «Братья Волкер» прислали сотню, но я принял решение вернуть им эти деньги с требованием увеличить сумму в пять раз. Если до среды они не отзовутся, их подъемный механизм может выйти из строя. Напомню, что в прошлом году нам пришлось сжечь их дробилку, чтобы они были посговорчивее. Далее, «Угольная компания западного региона» прислала годовой взнос. Денег у нас достаточно для выплат любых обязательств.

– А как насчет Арчи Свиндона? – поинтересовался кто-то из братьев.

– Он продал дело и уехал. Этот старый дьявол еще оставил для нас записку, мол, он лучше станет мести улицы где-нибудь в Нью-Йорке, чем будет крупным горнозаводчиком во власти кучки вымогателей. Клянусь Богом, ему повезло, что он успел сбежать до того, как его письмо попало к нам. Думаю, в этой долине он уже никогда не посмеет показаться.

Немолодой чисто выбритый мужчина с благодушным лицом и открытым широким лбом поднялся с противоположного от председателя края стола.

– Господин казначей, – произнес он, – можем ли мы узнать, кто выкупил собственность у этого человека?

– Да, брат Моррис. Его собственность купила «Железнодорожная компания штата и округа Мертон».

– А кто выкупил шахты Тодмэна и Ли, которые по тем же причинам оказались выставленными на продажу в прошлом году?

– Та же самая компания, брат Моррис.

– А как насчет металлургических заводов Мэнсона, Шумана, Ван Деера, Этвуда, которые отказались вести здесь дело?

– Все их купила «Вест-гилмертонская горная компания».

– Для нас, – сказал председатель, – вряд ли имеет значение, кто их покупает, поскольку они все равно остаются в нашем регионе.

– При всем уважении к вам, великий владыка, я думаю, что это может иметь для нас огромное значение. Этот процесс длится уже долгих десять лет. Мы постепенно выживаем мелких частников. И что в результате? Им на смену приходят такие крупные компании, как «Железнодорожная» или «Горная», директора которых сидят в Нью-Йорке или Филадельфии, и им совершенно наплевать на наши угрозы. Мы можем взять в оборот их местных начальников, но это ничего не даст, на их место просто пришлют новых, но мы же при этом подвергаемся опасности. Мелкие владельцы предприятий нам ничем не угрожают, у них для этого нет ни денег, ни власти. Поэтому до тех пор, пока мы не выжмем из них все до последней капли, они будут подчиняться нам. Но, если крупные компании решат, что из-за нас они лишаются доходов, они ведь не пожалеют ни сил, ни денег, чтобы разделаться с нами и отправить всех нас под суд.

После этих зловещих слов все притихли, лица братьев посерьезнели, в глазах их появилась тревога. До сих пор никто не осмеливался противостоять их безграничной власти, и мысль о возможной расплате никогда не тревожила их. Но то, что они услышали сейчас, заставило похолодеть даже самых беспечных из них.

– Я считаю, – продолжил выступающий, – что мы должны дать небольшое послабление частникам. Потому что в тот день, когда последний из них вынужден будет уехать отсюда, наше общество рухнет.

Горькая правда всегда воспринимается в штыки. Когда выступающий сел, зал наполнился недовольными криками. Помрачневший Макгинти поднялся со своего места.

– Брат Моррис, – произнес он, – ты всегда был брюзгой. До тех пор, пока члены этой ложи будут держаться вместе, им не страшна никакая сила в Соединенных Штатах. Сколько раз мы доказывали это в залах суда? Я думаю, что крупные компании точно так же, как и мелкие, посчитают, что проще платить, чем сопротивляться. А теперь, братья, – Макгинти снял черную бархатную шапочку и фиолетовую ленту с шеи, – я объявляю, что на этом сегодняшнее заседание ложи закрыто. Но прежде, чем мы разойдемся, уделим время братскому отдыху и гармонии.

Правду говорят, что душа человека – потемки! Для этих людей убийство стало обычным делом. Не моргнув глазом они могли лишить семью кормильца, и сердца их оставались совершенно глухими к крикам женщин и плачу беспомощных детей, но вот нежный музыкальный перелив или прочувствованное исполнение песни могло довести их до слез. Макмердо обладал чудесным баритоном, и, если до сих пор ему еще не удалось завоевать расположение всех членов ложи, то после того, как он исполнил «Сижу я на крыльце, Мэри» и «На берегах реки Аллан», уже никто не мог противиться его обаянию.

В первый же день новичок стал самым популярным членом братства, никого не оставили равнодушным его целеустремленность и веселый нрав, многие уже готовы были предречь ему большое будущее. Однако для того, чтобы стать настоящим свободным тружеником, кроме компанейского характера, требовались и другие качества, и уже к концу дня он получил возможность узнать, какие именно. Когда бутылка виски уже много раз прошла по кругу, а у братьев раскраснелись лица и зачесались кулаки, снова поднялся владыка.

– Ребята, – обратился он к младшим братьям, – в нашем городе есть один тип, которого нужно немного осадить, и вам решать, как это сделать. Я говорю о Джеймсе Стейнджере из «Геральд»{124}. Вы видели, что он опять про нас написал в своей газетенке?

Собравшиеся загудели, кто-то негромко выругался. Макгинти достал из кармана жилета листок бумаги.

– «ЗАКОН И ПОРЯДОК!» – так он это озаглавил. «ЦАРСТВО УЖАСА В ДОЛИНЕ УГЛЯ И ЖЕЛЕЗА. Прошло уже двенадцать лет со времени первых убийств, которые доказали, что в нашем краю существует преступное общество. И с тех пор насилие не прекращается. Кровавый произвол превратил нас в позор для всего цивилизованного мира. Неужели ради этого наша великая страна раскрыла свои объятия, приглашая к себе всех бегущих от европейской тирании? Неужели эти люди сами превратились в тиранов для тех, кто предоставил им кров и дал возможность спокойно жить и трудиться? Неужели власть беззакония и террора установится под священным звездным флагом свободы; та власть, которая, как нам до сих пор казалось, существует только в самой жалкой и загнивающей из восточных монархий; та власть, которая заставляет нас холодеть от ужаса, когда мы читаем о ней в газетах? Имена тех, кто стоит за этим, известны. Они не скрываются, более того, их общество существует вполне легально. Долго ли еще мы будем это терпеть? Неужели мы будем продолжать жить…» Ну хватит. Я больше не могу читать этой дряни! – вскричал председатель и швырнул газетную страницу на стол. – Вы слышали, что он говорит о нас. Теперь я спрашиваю: что мы скажем ему?

– В расход его! – закричали несколько гневных голосов.

– Я возражаю, – заявил брат Моррис, тот самый чисто выбритый мужчина с широким лбом. – Говорю вам, братья, наша рука слишком тяжела в этой долине. Если мы не начнем действовать осторожнее, все эти люди объединятся и пойдут против нас. Джеймс Стейнджер – человек в возрасте. Его уважают в городе и во всем районе. Его газету знают все. Если мы пустим его в расход, во всем штате начнутся волнения, и это закончится гибелью для нас.

– И что же они с нами сделают, мистер Осторожность? – воскликнул Макгинти. – Пойдут в полицию? Но вы же знаете, что половина фараонов нами подкуплена, а вторая боится нас как огня. Или они станут судиться с нами? Мы это уже проходили, и что из этого вышло?

– А если дело попадет в руки судьи Линча{125}? – спросил брат Моррис.

От подобного предположения зал взорвался гневными криками.

– Да мне стоит только поднять палец, – загремел Макгинти, – и здесь соберутся две сотни человек, которые прошерстят этот город от края до края так, что ни одного вонючего пса, который открывает на нас рот, в нем не останется. – Потом, сдвинув брови, он вдруг добавил: – Знаешь что, брат Моррис, я к тебе уже давно присматриваюсь. Мало того, что ты сам труслив, как заяц, так ты еще и остальных братьев с толку сбиваешь. Смотри, пожалеешь, когда на очередном заседании твое имя попадет в повестку дня. А я как раз начинаю над этим задумываться.

Моррис побледнел, ноги его подкосились, и он безвольно опустился на стул. Прежде чем ответить, он дрожащей рукой поднял бокал и выпил.

– Прошу прощения у вас, великий владыка, и у всех братьев ложи за то, что сказал больше, чем нужно. Я преданный член общества, вы же все это знаете, и если и говорю тревожные слова, то только потому, что переживаю о безопасности ложи. Я ни на секунду не сомневался в мудрости вашего руководства и обещаю, что больше не стану ставить под сомнения ваши слова.

Взгляд владыки потеплел.

– Что ж, хорошо. Мне и самому было бы очень неприятно, если бы пришлось преподать тебе урок, брат Моррис. Но до тех пор, пока я занимаю это место, наша ложа останется сплоченной как на словах, так и в деле. А теперь, ребята, – он обвел взглядом присутствующих, – я вот что скажу. Если поступить с этим Стейнджером так, как он того заслуживает, могут возникнуть проблемы, которые нам вовсе не нужны. Редакторы всех газет знают друг друга, так что тут же поднимется шум, они сразу побегут в полицию, в общем начнется большая заваруха. И все же мы должны сурово предупредить его. Ты справишься с этим, брат Болдуин?

– Конечно! – с готовностью воскликнул молодой человек.

– Сколько людей тебе нужно?

– Полдюжины и двое, чтобы стеречь дверь. Пойдешь ты, Гоуэр, ты, Мэнсел, и ты, Сканлан. Оба Виллаби, вы тоже готовьтесь.

– Я обещал нашему новому брату, что он тоже пойдет, – сказал председатель.

Тед Болдуин взглянул на Макмердо, и по глазам его было видно, что он ничего не забыл и не простил.

– Если хочет, может идти, – безразлично бросил он. – Этого хватит. Чем раньше примемся за работу, тем лучше.

Компания расходилась шумно, с криками, взрывами хохота и пьяным пением. Бар все еще был полон засидевшихся посетителей, поэтому многие братья решили остаться. Группка избранных для дела выходила на улицу по двое и по трое, чтобы не привлекать к себе внимание. Ночь была ледяной, на стылом звездном небе ярко горел полумесяц. Мужчины вновь собрались во дворе напротив высокого здания, с надписью золочеными буквами между ярко освещенных окон: «Вермисса Геральд». Изнутри доносился лязг печатного станка.

– Эй, ты, – обратился Болдуин к Макмердо, – станешь у двери, будешь следить, чтобы никто не сунулся и не помешал нам выйти. С тобой останется Артур Виллаби. Остальные идут со мной. Бояться нечего, ребята, десяток свидетелей подтвердит, что мы в это время находились в баре Дома Союза.

Время близилось к полуночи, поэтому на улице не было почти никого, лишь пара-тройка припозднившихся гуляк шли домой нетвердой походкой. Компания перешла через дорогу. Болдуин, не останавливаясь, ворвался в здание и вместе со своими людьми помчался вверх по лестнице, которая начиналась прямо от двери. Макмердо с одним из Виллаби остался внизу. Из кабинета наверху донесся крик, призыв о помощи, после этого послышался топот ног, грохот падающих стульев, и на лестницу выбежал седой старик.

Но прежде чем он успел сделать шаг вниз, его схватили и повалили на пол. Звякнув о пару ступенек, к ногам Макмердо шлепнулись его очки. Лежащего ничком мужчину стали избивать палками. Звук частых глухих ударов слился в жуткую дробь. Несчастный скорчился от боли, его длинные руки и ноги судорожно задергались. Когда через какое-то время остальные наконец оставили жертву, Болдуин со звериной улыбкой на лице продолжал осыпать ударами голову мужчины, у которого теперь едва хватало сил на то, чтобы прикрываться руками. По седым волосам старика струилась кровь, но это, казалось, только распаляло Болдуина. Он все еще стоял над своей жертвой и наносил короткие и мощные удары, как только замечал незащищенное место на голове несчастного, когда Макмердо взбежал по лестнице и оттолкнул его в сторону.

– Хватит! – крикнул он. – Ты убьешь его!

Болдуин не поверил своим глазам.

– Что? – взревел он. – Какого дьявола? Кто ты такой, чтобы вмешиваться? Тебя только сегодня приняли в ложу, а ты будешь указывать мне, что делать? А ну в сторону!

Он замахнулся на него своей палкой, но Макмердо молниеносным движением выхватил из кармана револьвер.

– Сам отойди! – грозно крикнул он. – Еще одно движение в мою сторону, и я тебе рожу разнесу. Что касается ложи… Владыка дал четкое указание не убивать этого человека. А ты хочешь забить его насмерть?

– Он дело говорит, – заметил кто-то из братьев.

– Эй, вы там! Пора рвать когти! – раздался крик снизу. – Тут уже шум поднимается, через пять минут здесь будет весь город.

И в самом деле, с улицы доносились крики, у лестницы начала собираться небольшая толпа наборщиков и печатников, уже готовых вступить в драку. Оставив изувеченное и неподвижное тело наверху, преступники сбежали вниз по ступенькам и со всех ног бросились на улицу. Когда добежали до Дома Союза, часть из них смешалась с толпой в салуне Макгинти, кто-то шепнул боссу через стойку, что дело сделано. Остальные рассыпались по переулкам и окольными дорогами разошлись по домам.

Глава 4. Долина Ужаса

Едва открыв глаза на следующее утро, Макмердо тут же вспомнил свое вчерашнее посвящение в ложу. Голова раскалывалась от выпитого, рука с выжженным клеймом горела и распухла. Имея свой тайный дополнительный заработок, на работу он ходил не каждый день и тогда, когда это было удобно ему, поэтому, позавтракав, он остался дома и потратил все утро на сочинение длинного письма другу, после чего взял свежий выпуск «Дейли Геральд». В специальной колонке, вставленной в газету в последний момент, он прочитал: «АКТ НАСИЛИЯ В РЕДАКЦИИ “ГЕРАЛЬД”. ТЯЖЕЛО РАНЕН РЕДАКТОР». Это была короткая статья о ночных событиях, в которых он сам принимал участие. Заканчивалась заметка следующими словами:

«Дело уже взяла в свои руки полиция, но вряд ли от нее можно ожидать лучших результатов, чем в прошлом. Некоторых из участников нападения удалось опознать, поэтому все же есть надежда, что они будут задержаны и наконец предстанут перед судом. Нет нужды говорить, что за нападением стоит все та же печально известная организация, которая уже так давно терроризирует наше общество и которой столь упорно противостоит «Геральд». Спешим успокоить друзей мистера Стейнджера: несмотря на многочисленные раны, в том числе и на голове, жизнь его находится вне опасности».

В самом конце было сказано, что для охраны редакции газеты полиция предоставила специальный отряд, вооруженный винчестерами{126}.

Макмердо отложил газету и стал дрожащими после вчерашнего руками раскуривать трубку когда в дверь постучали. Это была его хозяйка, она принесла записку которую только что доставил какой-то парень. Послание было анонимным, и вот что в нем говорилось:

«Необходимо поговорить, только не у вас дома. Встретимся у флагштока в Миллер-хилл. Приходите прямо сейчас. Мне нужно сообщить вам нечто очень важное».

Макмердо в полнейшем недоумении дважды перечитал записку – ему было совершенно непонятно, о чем с ним хотят поговорить и кто автор записки. Если бы почерк был женский, можно было бы подумать, что это начало одного из тех приключений, которых в его прошлой жизни было предостаточно. Но письмо было написано мужской рукой, причем писал явно человек образованный. После некоторого колебания он все же решил пойти на встречу.

Миллер-хилл – это почти заброшенный парк в самом центре города. Летом он превращается в одно из любимых мест отдыха горожан, но зимой туда редко кто заходит. В середине парка имеется холм, с вершины которого видно как на ладони не только весь трудовой, черный от въевшейся сажи город, но и всю извилистую долину с черными пятнами разбросанных по ней шахт и заводов, а также окаймляющие ее горы с заснеженными вершинами и лесистыми склонами.

Макмердо шагал по обсаженной кустами дорожке, пока не вышел к ресторану. Летом это заведение неизменно ломилось от толп посетителей, но сейчас было закрыто. Рядом с ним стоял голый флагшток, а под ним – мужчина в низко надвинутой шляпе и пальто с поднятым воротником. Когда он повернулся на звук шагов, Макмердо увидел, что это брат Моррис, тот самый, который вчера навлек на себя гнев владыки. Братья приветствовали друг друга условным сигналом ложи.

– Хотел переброситься с вами парой слов, мистер Макмердо. – Неуверенный взгляд пожилого мужчины указывал на то, что разговор намечается деликатный. – Спасибо, что пришли.

– Почему вы не подписали свое послание?

– Приходится соблюдать осторожность, мистер. Жизнь сейчас такая, что не знаешь, чего ждать. Так же, как не знаешь, кому можно доверять, а кому нельзя.

– Но своим-то братьям по ложе уж можно было бы доверять.

– К сожалению, не всегда, – с чувством воскликнул Моррис. – Все, что мы говорим, становится известно Макгинти. Иногда мне кажется, что он каким-то образом узнает даже то, о чем мы думаем.

– Послушайте! – строго произнес Макмердо. – Вам прекрасно известно, что только вчера вечером я присягнул на верность нашему владыке. Вы что, хотите, чтобы я нарушил клятву?

– Что ж, если вы к этому так относитесь, – с грустью в голосе сказал Моррис, – я могу только попросить у вас прощения за беспокойство. Да, действительно, наступили плохие времена, если двое свободных людей не могут высказать друг другу свои мысли.

Макмердо, который до этого настороженно присматривался к собеседнику, несколько расслабился.

– Я говорил за себя, – сказал он. – Вы же знаете, я в этих краях недавно и еще не привык к местным порядкам. Но вы можете быть уверены, мистер Моррис, что тайны я хранить умею, и, если вы хотите мне что-то сказать, я готов вас выслушать.

– И передать мои слова боссу Макгинти! – горько усмехнулся Моррис.

– Ну, это вы зря! – воскликнул Макмердо. – Я предан ложе, но скажу вам честно: я бы перестал уважать самого себя, если бы превратился в доносчика. Можете быть уверены, все, что вы мне скажете, останется между нами. Только предупреждаю сразу: если вы что-то задумали, помогать вам я не стану, и не надейтесь.

– Я уже давно перестал надеяться на чью-либо помощь, – сказал Моррис. – После того как я вам доверюсь, моя жизнь будет в ваших руках… Вы, как я вчера убедился, не лучше остальных, но по крайней мере человек в ложе новый, поэтому сердце ваше еще не успело огрубеть, как у остальных… Именно поэтому я и решился поговорить с вами.

– Так о чем же вы хотели со мной поговорить?

– Если вы меня выдадите, будете прокляты на веки вечные!

– Я же сказал, что не сделаю этого.

– Тогда ответьте мне на такой вопрос: когда вы, вступая в общество Свободных Тружеников в Чикаго, клялись соблюдать устав и помогать страждущим, вам приходило в голову, что вы становитесь на дорогу, ведущую к преступлению?

– Если вы называете это преступлением… – ответил Макмердо.

– Называю ли я это преступлением? – дрожащим от волнения голосом вскричал Моррис. – Вы, очевидно, еще мало видели, если называете это как-то иначе! А то, что вчера пожилой человек, который вам в отцы годится, был зверски избит, это не преступление? Вы это называете каким-то другим словом?

– Я бы сказал, что это война, – глухо произнес Макмердо. – Война двух классов. А на войне каждый сражается так, как умеет.

– Хорошо, но вы думали об этом, когда вступали в Орден в Чикаго?

– Нет. Тогда такие мысли мне в голову не приходили.

– Я тоже ни о чем подобном не думал, когда вступал в него в Филадельфии. Там это было благотворительное общество, скорее, клуб, где можно было общаться с друзьями. Потом я узнал об этом месте… Будь проклята та минута, когда я впервые услышал его название!.. Надеясь на лучшую жизнь, я переехал сюда. Надо же, на лучшую жизнь! Со мной приехали жена и трое детей. Я открыл бакалейную лавку на Маркет-сквер и стал неплохо зарабатывать. В городе как-то узнали, что я свободный труженик, и меня заставили вступить в местную ложу, так же, как вас вчера. У меня на руке такое же позорное клеймо, но на сердце – кое-что похуже. Оказалось, что теперь я обязан подчиняться приказам этого злодея, я угодил в преступную сеть. Что я мог поделать? Все, что бы я ни говорил, надеясь хоть как-то улучшить положение вещей, принималось за измену, так же как и вчера. Я не могу уехать, потому что кроме моего магазина у меня ничего нет. Выйти из общества я тоже не могу, за это меня ждет смерть, а что станет с моей женой и детьми, только Бог знает. Как же все это страшно… как страшно! – Он закрыл лицо руками, и тело его содрогнулось.

Макмердо пожал плечами.

– У вас слишком добрая душа для такой работы, – сказал он. – Не для вас это все.

– Раньше я считался со своей совестью, я был религиозным человеком, но они превратили меня в преступника. Меня послали на задание. Я знал, что случилось бы со мной, если бы я отказался идти. Может быть, я трус. Может быть, трусом меня делает любовь к моей бедной жене и детям. В общем, я пошел. Наверное, этот кошмар будет преследовать меня до конца жизни. Это был одинокий дом, в двадцати милях отсюда, у горы, вон там. Как и вас вчера, меня оставили у двери, побоялись доверить основную работу. Остальные вошли внутрь. Когда они оттуда вышли, все руки у них были в крови. Мы развернулись, чтобы уйти, и тут в доме закричал ребенок. Понимаете, отца пятилетнего мальчика убили у него на глазах. Я тогда чуть не лишился рассудка от ужаса, но мне нужно было смеяться вместе со всеми, делать вид, что мне все равно, потому что я прекрасно знал, что, если я этого не сделаю, в следующий раз они из моего дома выйдут с окровавленными руками, и точно так же будет кричать мой маленький Фред. Тогда я и превратился в преступника, ведь я стал соучастником убийства. С тех пор на этом свете мне нет покоя, и на том свете моей душе покоя не будет. Я ведь ревностный католик… Только священник отказался разговаривать со мной, когда узнал, что я – один из «сердитых», поэтому даже в религии мне нет утешения. Вот так я и живу. И вы, похоже, стоите в начале того же пути. А теперь ответьте мне: что вас ждет в конце этой дороги? Вы хотите превратиться в хладнокровного убийцу или есть другой выход?

– А что вы предлагаете? – резким голосом спросил Макмердо. – Донести на братьев?

– Боже упаси! – испугался Моррис. – Да стоит мне только подумать об этом, и жизнь моя не будет стоить и цента.

– Да, это так, – мрачно сказал Макмердо. – Я думаю, что вы просто слабый человек и неправильно все воспринимаете.

– Неправильно? Поживите здесь подольше – сами увидите. Вот посмотрите на долину! Видите дым десятков труб, который густой тучей навис над ней? Так вот, зло здесь висит над головами людей еще более страшной черной тучей. Это Долина Ужаса, Долина Смерти! Здесь нет ни одного человека, сердце которого по ночам не холодело бы от любого шороха. Со временем вы это сами поймете, молодой человек.

– Что ж, если я что-нибудь пойму со временем, я вам дам знать, – беспечным голосом сказал Макмердо. – Ну, а пока что я понимаю только то, что это место не для вас, и чем раньше вы продадите свой магазин (если, конечно, вам кто-нибудь заплатит за него хоть что-то) и уедете отсюда, тем для вас будет лучше. О нашем разговоре я никому рассказывать не стану. Но если, не дай Бог, я узнаю, что вы – стукач…

– Нет! Нет! – в страхе вскричал Моррис.

– Хорошо. Тогда закончим на этом. Ваши слова я не забуду, и, может быть, когда-нибудь мы вернемся к этому разговору. Надеюсь, вы с добрыми намерениями затеяли его. Мне пора домой.

– Еще одно слово, прежде чем мы попрощаемся, – сказал Моррис. – Если нас видели вместе, они захотят узнать, зачем мы встречались.

– Хорошая мысль, я об этом как-то не подумал.

– Я предлагал вам работу в своем магазине.

– И я отказался. Об этом мы и говорили. Всего доброго, брат Моррис, и пусть вам больше повезет в будущем.

В тот же день, когда Макмердо сидел у себя дома перед камином и курил, погруженный в какие-то свои мысли, дверь в его комнату неожиданно распахнулась. Повернувшись на звук, Макмердо увидел босса Макгинти. Его могучая фигура заняла почти весь дверной проем. Мужчины обменялись условными знаками приветствия, после чего гигант вошел в комнату и сел напротив молодого человека. Какое-то время он молча смотрел ему в глаза. Макмердо так же молча выдержал этот взгляд.

– Я редко хожу в гости, брат Макмердо, – наконец нарушил молчание великий владыка. – Чаще ходят ко мне. Но для тебя я решил сделать исключение. Дай, думаю, зайду, посмотрю, как ты на новом месте обосновался.

– Это большая честь для меня, советник, – искренне сказал Макмердо, доставая из буфета бутылку виски. – И, честно говоря, неожиданная.

– Как рука? – поинтересовался босс.

Макмердо поморщился.

– Побаливает. Но оно того стоит.

– Да, оно того стоит, – пророкотал Макгинти. – Для тех, кто верен ложе и готов на все ради нее. О чем вы утром разговаривали с братом Моррисом в Миллер-хилл?

Вопрос этот прозвучал так неожиданно, что застал бы Макмердо врасплох, если бы у него не было заранее приготовленного ответа. Он рассмеялся.

– Моррис не знал, что я могу зарабатывать себе на жизнь, не выходя из дома. И не узнает – уж очень он совестливый человек, как по мне. Но вообще-то у старика доброе сердце. Он решил, что я оказался на мели, и захотел помочь мне, предложил работу в своем бакалейном магазине.

– И все?

– Ну да, все.

– И ты отказался?

– Конечно же. Зачем мне это? Я столько же заработаю за четыре часа в своей спальне.

– Это верно. Но все равно я бы тебе не советовал заводить близкое знакомство с Моррисом.

– Почему?

– Да хотя бы потому, что я так говорю. В наших краях для большинства людей этого вполне достаточно.

– Может, для большинства этого и достаточно, но не для меня, советник, – нисколько не смутился Макмердо. – Если вы разбираетесь в людях, вы должны это понимать.

Темноволосый великан бросил на него быстрый взгляд, его волосатая пятерня сомкнулась на бокале, словно он собирался запустить им в голову собеседника. Но потом он рассмеялся, как обычно громко, безудержно и неискренне.

– Интересный ты человек, в самом деле, – сказал он. – Хорошо, если хочешь знать причину, я скажу тебе. Моррис тебя не настраивал против ложи?

– Нет.

– А против меня?

– Нет.

– Ну, это просто потому, что он не решился тебе довериться. На самом деле он не предан ложе. Нам это хорошо известно, поэтому мы за ним следим и ждем случая сделать ему замечание. Я думаю, что это произойдет уже очень скоро. В нашем загоне нет места для паршивой овцы. Но, если ты станешь якшаться с предателем, мы начнем сомневаться, можно ли тебе доверять. Понимаешь?

– Я и не собираюсь с ним заводить дружбу. Этот человек вообще мне не нравится, – ответил на это Макмердо. – А что касается предательства, если бы эти слова сказали не вы, а кто-то другой, он бы об этом сильно пожалел.

– Что ж, хватит тратить время на разговоры, – сказал Макгинти и выпил залпом свой бокал. – Я пришел дать тебе своевременный совет, и ты его получил.

– Я бы хотел знать, – сказал Макмердо, – а как вы узнали, что я встречался с Моррисом?

Макгинти рассмеялся.

– Моя работа и заключается в том, чтобы знать, что творится в этом городе, – ответил он. – Можешь не сомневаться, я знаю все. Ну ладно, мне пора. Осталось только…

Однако прощание было прервано самым неожиданным образом. Дверь в комнату Макмердо с грохотом отлетела в сторону. На пороге стояли трое полицейских с напряженными лицами, из-под козырьков фуражек блестели решительные глаза. Макмердо вскочил и схватился за револьвер, но рука его замерла в воздухе, когда он увидел, что в голову ему целятся два винчестера. В комнату, держа наготове большой шестизарядный револьвер, вошел человек в форме. Это был капитан Марвин из Чикаго, ныне служащий в шахтерской полиции. Глядя на Макмердо, он усмехнулся и покачал головой.

– Я знал, что рано или поздно ты ввяжешься в неприятности, мистер Чикагский Мошенник, – сказал он. – Ты ведь у нас парень бойкий. Бери шляпу, пойдешь с нами.

– Вам это не сойдет с рук, капитан Марвин, – хладнокровно произнес Макгинти. – Я бы хотел знать, по какому праву вы подобным образом врываетесь в дом и арестовываете ни в чем не повинного законопослушного человека?

– Вас это дело не касается, советник Макгинти, – ответил капитан полиции. – Мы пришли не за вами, а за этим человеком, Макмердо. Вам бы следовало помогать нам, а не мешать выполнять наш долг.

– Этот человек – мой друг, за его поведение я отвечаю, – сказал босс.

– Вы, мистер Макгинти, лучше бы думали о том, что скоро вам придется отвечать за свое поведение, – сказал на это капитан. – Макмердо был преступником еще до того, как приехал в этот город. И остается им до сих пор. Ребята, держите его на мушке, пока я заберу у него оружие.

– Вот мой револьвер, – хладнокровно произнес Макмердо. – Если бы мы, капитан Марвин, встретились с вами один на один, вам бы так легко меня взять не удалось.

– А ордер у вас есть? – спросил Макгинти. – Черт побери, можно подумать, что мы живем не в Вермиссе, а где-нибудь в России! Пока такие люди, как вы, служат в полиции, порядка здесь не будет. Это произвол, и я сделаю все, чтобы вы за это ответили!

– Вы, советник, исполняйте свой долг так, как его понимаете, а мы будем исполнять свой.

– В чем меня обвиняют? – спросил Макмердо.

– В причастности к избиению мистера Стейнджера в редакции «Геральд». И тебе повезло, что это не обвинение в убийстве.

– Ну, если его обвиняют только в этом, – рассмеялся Макгинти, – то вы напрасно тратите свое время, капитан. Бросьте это дело. Когда это произошло, этот человек находился рядом со мной в моем салуне. До самой полуночи он играл в покер. Я могу предоставить дюжину свидетелей.

– Меня это не касается. Завтра расскажете все это на суде. Пока что давай, Макмердо, на выход. И без глупостей, если не хочешь по морде прикладом получить. Отойдите в сторону, Макгинти! Предупреждаю вас, я на службе и не потерплю сопротивления!

У капитана был такой решительный вид, что и Макмердо, и его боссу пришлось смириться с тем, что происходит. Однако прежде, чем ирландца увели, Макгинти успел шепнуть ему пару слов.

– А что с … – он дернул большим пальцем вверх, имея в виду станок для штамповки денег.

– Все в порядке, – одними губами беззвучно ответил Макмердо. Машинка была спрятана в надежном тайнике под полом.

– Скоро встретимся, – громко произнес босс, и мужчины пожали руки. – Я обращусь к адвокату Рейли и сам прослежу за ходом дела. Можешь поверить, они тебя надолго не задержат.

– Я бы не стал об этом говорить так уверенно. Уведите арестованного. Если он попробует сбежать, стреляйте без предупреждения. А я пока обыщу его квартиру.

Однако обыск не дал никаких результатов. Тайника со станком он не обнаружил. Капитан вышел и вместе со своими людьми повел Макмердо в участок. Уже стемнело, и дул такой пронизывающий ветер, что почти никто из жителей города не решался выходить на улицу, и все же за небольшой процессией увязалось несколько человек. Осмелев от темноты, они осыпали проклятиями заключенного.

– Линчевать этих «сердитых» надо! – кричали они. – Линчевать его!

Когда Макмердо вталкивали в полицейский участок, они смеялись и улюлюкали. После того как дежурный инспектор задал ему несколько формальных вопросов, Макмердо отвели в общую камеру. Там уже сидели Болдуин и еще трое участников вчерашнего «дела». Всех их арестовали днем, и теперь они дожидались суда, который был назначен на завтрашнее утро.

Но оказалось, что даже сюда, в этот бастион правосудия, может проникнуть длинная рука Ордена Свободных Тружеников. Поздно вечером тюремщик принес им набитые соломой матрацы. Из них заключенные извлекли две бутылки виски, несколько стаканов и колоду карт. Ночь прошла бурно, никто, похоже, не задумывался о том, что ждет их на следующий день.

И, как показало утро, причин для беспокойства у них действительно не было. Магистрат на основании свидетельских показаний не счел возможным передать дело в вышестоящую судебную инстанцию. С одной стороны, наборщикам и печатникам пришлось признать, что освещение было слабое, что они сами были сильно возбуждены и не могут с уверенностью утверждать, что хорошо рассмотрели нападавших, хотя и полагали, что обвиняемые находились среди них. После того как опытный адвокат, нанятый Макгинти, подверг их перекрестному допросу, их показания стали еще путанее и сбивчивее.

Сам потерпевший заявил, что, поскольку нападение произошло так быстро, он не успел никого рассмотреть. Единственное, в чем он был уверен, – это то, что у человека, который нанес первый удар, были усы. К тому же он не сомневается, что это были «сердитые», так как никто другой неприязни к нему не питал, и именно «сердитые» уже давно угрожали ему расправой за те откровенные статьи о них, которые публиковались в его газете. С другой стороны, судья выслушал четкие и слаженные показания шести горожан, в их числе и видного представителя городской власти советника Макгинти, которые утверждали, что все обвиняемые в тот вечер играли в карты в Доме Союза и засиделись там до времени намного более позднего, чем то, когда было совершено нападение.

Не приходится и говорить, что всех задержанных освободили из-под стражи прямо в зале суда, чуть ли не с извинениями за причиненные неудобства. Капитану Марвину и полиции было вынесено замечание за недобросовестную работу.

Когда судья огласил свое решение, присутствующие в зале, среди которых Макмердо увидел и много знакомых лиц, зааплодировали. Братья по ложе улыбались и радостно махали руками, но были здесь и такие, кто наблюдал за освобождением обвиняемых с хмурыми лицами, сведя брови и плотно сжав губы. Один из них, невысокий темнобородый мужчина с решительным лицом, высказал свои мысли и мысли своих товарищей вслух, когда бывшие заключенные проходили мимо него.

– Проклятые убийцы! – с ненавистью в голосе бросил он. – Мы еще до вас доберемся!

Глава 5. Тьма сгущается

Если что и могло еще выше поднять популярность Джека Макмердо среди братьев по ложе, так это его арест и последующее оправдание. За всю историю общества еще не было случая, чтобы прямо в день посвящения новичок совершил нечто такое, за что предстал бы перед судом. К этому времени он уже заслужил репутацию эдакого рубахи-парня, жизнерадостного гуляки, а вдобавок еще и запальчивого человека, который не простит оскорбления никому, даже всесильному боссу. Кроме того, он сумел убедить всех, что, если нужно будет составить какой-нибудь план очередного кровавого преступления, лучше него с этим не справится никто, и никто лучше него не воплотит его в жизнь. «Этому парню по плечу выполнить чистую работу», – говорили друг другу старейшины ложи и ждали времени, когда можно будет применить его в деле.

У Макгинти и без того было достаточно талантливых исполнителей, но он понимал, что этот ирландец выгодно выделялся даже на их фоне. Он чувствовал себя как человек, удерживающий на поводке породистую охотничью собаку. Для повседневной работы было полно дворняг, но когда-нибудь настанет тот день, когда он отпустит поводок и натравит это создание на добычу. У некоторых членов ложи, среди них был и Тед Болдуин, столь стремительный взлет новичка не вызывал восторга, наоборот, они ненавидели его за это, однако предпочитали держаться от него подальше, потому что он всегда шел в драку с такой же готовностью, с какой ходил с друзьями в салун.

Впрочем, если среди товарищей по ложе он добился полного успеха, то в другом, более важном для него обществе, все складывалось далеко не так гладко. Теперь отец Этти Шафтер даже имени его слышать не хотел, не говоря уже о том, что запретил ему появляться на пороге своего дома. Сама Этти была слишком сильно влюблена, чтобы полностью отречься от него, но ее здравый смысл подсказывал ей, что брак с человеком, которого считают преступником, ни к чему хорошему не приведет.

Однажды утром, после бессонной ночи, она все же решилась увидеться с ним (может быть, думала она, в последний раз) для того, чтобы попытаться вырвать его из трясины, которая затягивала молодого человека все сильнее. Она пришла к нему домой, о чем он так часто просил ее, и направилась в небольшую гостиную. Макмердо сидел за столом спиной к двери над каким-то письмом. Он не услышал, как она открыла дверь, и, очевидно, от этого ею неожиданно овладело игривое настроение – ведь Этти было всего девятнадцать. Она неслышно на цыпочках подошла к молодому человеку и легонько положила руку ему на плечо.

Если она хотела заставить его вздрогнуть от неожиданности, ей это в полной мере удалось, да только в следующую секунду ей самой пришлось испугаться не меньше, потому что, стремительно вскочив, он с разворота вцепился одной рукой ей в горло, а другой скомкал лежавший перед ним листок. На миг он замер, но потом удивление и неподдельная радость сменили то жуткое выражение, которое приняло его лицо, то непонятное ей выражение, которое заставило ее отпрянуть, как от какого-то доселе не известного ей ужаса, который впервые вторгся в ее безмятежную жизнь.

– Ты! – воскликнул он, проведя рукой по лбу. – Подумать только, ты, отрада моего сердца, пришла ко мне, а я вместо объятий хотел тебя задушить! Но иди же ко мне, дорогая. – Он раскрыл объятия. – Позволь мне исправить свою ошибку.

Однако выражение затаенной вины и страха, которое она только что прочитала в его взгляде, все еще стояло у нее перед глазами. Особое женское чутье подсказывало ей, что человек, просто испугавшийся неожиданного прикосновения, так бы себя не повел. Вина, вот что это было… Вина и страх!

– Что на тебя нашло, Джек? – воскликнула она. – Почему ты так испугался? О Джек, если бы у тебя на душе все было спокойно, ты бы так не вскинулся!

– Ну да, я просто задумался о своем, а ты подкралась так бесшумно своими милыми ножками, и я…

– Нет, нет, это было что-то большее, Джек… – И тут внезапное подозрение охватило ее. – Покажи письмо, которое ты сейчас писал.

– Ах, Этти, я не могу этого сделать.

Ее подозрение тут же превратилось в уверенность.

– У тебя есть другая женщина! – вскричала она. – Я знаю! Что еще ты можешь скрывать от меня? Может быть, ты пишешь своей жене? Откуда мне знать, может, ты женат? Ты же… ты же совсем чужой, о тебе здесь никто ничего не знает!

– Я не женат, Этти. Клянусь! Ты для меня единственная женщина на всем белом свете. Клянусь крестом Христовым!

Лицо его сделалось таким бледным, он смотрел на нее так искренне, что она не могла не поверить его словам.

– Ну хорошо, – сказала она. – Так ты… не покажешь мне это письмо?

– Поверь, милая, – покачал он головой, – я дал слово никому его не показывать. Как никогда не нарушил бы я клятвы, данной тебе, так же не могу нарушить и это обещание. Письмо это связано с ложей, и даже тебе я не могу раскрыть эту тайну. Понимаешь, когда я ощутил прикосновение к плечу, первым делом я подумал, что это какой-нибудь сыщик.

Этти почувствовала, что он говорит правду, а он обнял ее, прижал к груди и поцелуем заставил позабыть все страхи и сомнения.

– Садись сюда, посиди рядом со мной. Конечно, это не подходящий трон для такой королевы, но это лучшее, что может найти твой бедный поклонник. Но ничего, я думаю, скоро все изменится. Ну что, ты успокоилась?

– Как я могу быть спокойна, Джек, если знаю, что ты сам преступник и общаешься с преступниками? Когда я каждое утро просыпаюсь с мыслью о том, как сегодня узнаю, что тебя будут судить за убийство? «Макмердо-сердитый» – вот как тебя назвал вчера один из наших постояльцев. И эти слова резанули меня прямо по сердцу.

– Ну, это всего лишь слова.

– Но он ведь сказал правду.

– Милая, не все так плохо, как ты думаешь. Мы всего лишь бедные люди, которые пытаются отстоять свои права.

Этти обвила плечи любимого руками.

– Брось их, Джек! Ради меня, ради Господа Бога, брось их! Я ведь пришла сегодня, чтобы просить тебя об этом. О Джек, видишь? Я буду просить тебя на коленях! Я стою перед тобой на коленях и умоляю: брось все это!

Взяв за плечи, он поднял ее и прижал к груди.

– Поверь, дорогая моя, ты не знаешь, чего просишь. Если я это сделаю, я нарушу клятву и предам своих товарищей. Если бы ты узнала, что это все для меня на самом деле значит, ты бы не стала меня об этом просить. К тому же, если бы я захотел, как бы я смог это сделать? Ты же не думаешь, что ложа отпустит человека, которому известны ее тайны!

– Джек, я уже думала об этом. Я уже все спланировала. Отец скопил немного денег. Он уже давно хочет уехать из этого страшного места и готов сделать это в любую минуту. Мы можем вместе уехать куда-нибудь в Нью-Йорк или Филадельфию, где они не смогут нас найти и мы будем в безопасности.

Макмердо рассмеялся.

– У ложи длинные руки. Ты думаешь, они не достанут до Филадельфии или Нью-Йорка?

– Ну, тогда на Запад, или в Англию, или в Германию, на родину отца… Куда угодно, лишь бы подальше от этой Долины Ужаса!

Макмердо вспомнил старого брата Морриса.

– Я уже второй раз слышу, что эту долину так называют, – сказал он. – Похоже, многих из вас действительно гнетет это место.

– Мы живем здесь, как в аду. Ты думаешь, Тед Болдуин простил нас? Что, по-твоему, с нами было бы, если бы он не боялся тебя? Если бы ты только видел, как он смотрит на меня своими черными голодными глазами!

– Что? Ну, я научу его манерам, если когда-нибудь замечу это! Послушай, девочка моя, я не могу отсюда уехать. Не могу… Поверь мне. Но, если ты позволишь мне самому во всем разобраться, я попытаюсь с честью, не потеряв лица, выбраться отсюда.

– О чем ты говоришь, здесь о чести не может быть и речи.

– Это как посмотреть. Дай мне еще полгода, я сделаю так, что смогу оставить это место и мне не стыдно будет смотреть людям в глаза.

Девушка счастливо рассмеялась.

– Шесть месяцев! – воскликнула она. – Ты обещаешь?

– Ну, может быть, семь или восемь. Самое большое – год, и тогда мы уедем из этой долины.

Большего Этти добиться от него не смогла, и все же теперь у нее появилась надежда. Неуверенный слабый лучик затрепетал в окружающем мраке безысходности. Домой к отцу она вернулась в таком приподнятом настроении, какого у нее еще никогда не было с тех пор, как Джек Макмердо ворвался в ее жизнь.

Поначалу Макмердо считал, что его, как члена ложи, будут ставить в известность обо всех делах общества, но вскоре выяснилось, что устройство организации намного сложнее и масштабнее, чем могло показаться, и не ограничивается одной лишь ложей. Даже босс Макгинти много чего не знал, поскольку в Хобсонс-пэтч, чуть ближе к середине долины, если ехать по железной дороге, жил человек (все его называли «окружной делегат»), который возглавлял сразу несколько лож. Надо сказать, управлял он ими довольно жестко, и никто не понимал, какими он руководствовался соображениями, принимая те или иные решения. Макмердо видел его лишь однажды. Это был маленький, по-крысиному юркий человечек с серенькими волосами, мягкой походкой и косым злобным взглядом. Звали его Эванс Потт, и даже великий босс Вермиссы испытывал перед ним нечто наподобие страха и отвращения, как, возможно, гигант Дантон{127} перед невзрачным с виду, но опасным Робеспьером.

Однажды Сканлан, сосед Макмердо, получил письмо от Макгинти. В конверт была вложена записка от Эванса Потта, в которой тот сообщал, что направил в Вермиссу двух надежных людей, Лоулера и Эндрюса, для выполнения определенного задания, правда, чем именно они будут заниматься, в записке сказано не было. Окружной делегат просил владыку подыскать им удобное жилье на то время, пока они будут оставаться в Вермиссе. Макгинти в своем письме добавил: из-за того, что поселить их в Доме Союза невозможно, там слишком много посторонних глаз, он был бы весьма признателен, если бы Макмердо и Сканлан на несколько дней приняли гостей у себя.

Посланцы Эванса Потта прибыли в тот же вечер, у обоих в руках было по саквояжу. Лоулер был пожилым мужчиной, молчаливым и замкнутым, с проницательным взглядом. Одет он был в старый черный сюртук, который в сочетании с мягкой фетровой шляпой и клочковатой седой бородой придавал ему сходство с приходским священником. Его спутник Эндрюс был еще совсем мальчишкой. Открытое улыбчивое лицо, ясные глаза, беззаботный взгляд. И вел он себя так, словно приехал в Вермиссу на отдых и был намерен насладиться каждой минутой своего пребывания здесь. Они оба наотрез отказались пить и вообще вели себя как образцовые граждане с тем лишь небольшим исключением, что на самом деле были наемными убийцами, одними из лучших в своей организации.

– Именно нас послали на это дело, потому что ни я, ни этот парень не пьем, – пояснил Лоулер, когда все четверо сели ужинать. – Они уверены, что мы не сболтнем лишнего. Не поймите меня неправильно, но мы подчиняемся только приказам окружного делегата.

– Ну понятно, мы же все в одном котле варимся, – сказал Сканлан.

– Да, это верно. Мы можем хоть до утра обсуждать убийство Чарли Вильямса или Саймона Берда, либо любую другую предыдущую работу, но об этом задании, пока оно не выполнено, – ни слова.

– Черт возьми, здесь есть полдюжины гадов, с которыми я сам хотел бы перекинуться парой ласковых, – взволнованно воскликнул Макмердо. – Надеюсь, вы не за Джеком Кноксом из Айронхилла приехали?

– Нет, на этот раз не за ним.

– И не за Германом Строссом?

– Нет, и не за ним.

– Ну, не хотите говорить – не надо, но все-таки было бы очень интересно узнать.

Лоулер с улыбкой покачал головой. Дело свое он знал.

Несмотря на замкнутость гостей, Сканлан и Макмердо все же решили во что бы то ни стало посмотреть, как будет проходить «веселье», как они это называли. Поэтому однажды рано утром Макмердо, услышав тихие шаги на лестнице, разбудил Сканлана, и они стали одеваться. Когда оделись, оказалось, что Лоулер и Эндрюс уже вышли из дома, оставив дверь открытой. Рассвет еще не наступил, но света фонарей хватило, чтобы рассмотреть вдали две удаляющиеся фигуры. Хозяева пошли следом за своими скрытными гостями, бесшумно ступая по глубокому снегу.

Дом, в котором они жили, находился на самой окраине города, поэтому довольно скоро они вышли в предместье. На одном из перекрестков их поджидали трое мужчин. Они коротко поговорили и дальше пошли вместе. Похоже, работа предстояла серьезная, требующая больших сил. В этом месте от дороги отходило несколько тропинок, ведущих к разным шахтам. Незнакомцы двинулись по той, что вела к «Кроу-хилл», большому предприятию, в котором благодаря жесткой хватке энергичного и бесстрашного управляющего – выходца из Новой Англии Джосайи Х. Данна все еще удавалось поддерживать порядок и дисциплину, несмотря на столь долгое господство страха.

К этому времени уже начало светать, по уходящей черной змейкой вдаль дорожке группами и по одному медленно шли шахтеры. Макмердо и Сканлану было нетрудно затеряться среди них, держа при этом в поле зрения заговорщиков.

Все вокруг было укрыто густым туманом, и откуда-то из самого его чрева неожиданно раздался вопль парового свистка. Этот сигнал означал, что через десять минут клети опустятся под землю и начнется рабочий день.

Когда дошли до открытой площадки у входа в шахту, там уже столпилась сотня шахтеров. Пытаясь хоть как-то согреться, они переступали с ноги на ногу и дышали на окоченевшие пальцы – было очень холодно. Незнакомцы стояли отдельной группкой у машинного здания. Сканлан и Макмердо, чтобы лучше видеть все вокруг, взобрались на кучу шлака. Оттуда они увидели, как из машинного здания вышел горный инженер, огромного роста бородатый шотландец по имени Мензис, и дал сигнал к началу работы.

Как только прозвучал свисток, высокий стройный молодой человек с чисто выбритым сосредоточенным лицом энергичной походкой двинулся к входу, но, сделав пару шагов, остановился, заметив незнакомцев у машинного здания, которые стояли неподвижно и молча, надвинув на глаза шляпы и пряча лица за поднятыми воротниками. На миг предчувствие смерти холодной рукой сдавило сердце молодого управляющего. Однако в следующую секунду он прогнал это чувство и сделал то, что велел ему долг.

– Кто вы такие? – спросил он, подходя к ним. – Что вам здесь нужно?

Вместо ответа юный Эндрюс сделал шаг вперед и выстрелил управляющему в живот. Никто из сотни шахтеров не пошевелился. Все они стояли, словно парализованные. Управляющий схватился двумя руками за рану и согнулся пополам. Потом он попытался отбежать, но кто-то другой из убийц выстрелил ему в спину. Он упал рядом с кучей шлака, поджал ноги, впился пальцами в землю и замер. Видя, что происходит, шотландец Мензис, взревев, бросился на убийц с железной монтировкой, но, получив две пули в лицо, рухнул замертво к их ногам.

По толпе шахтеров прошло движение, кто-то закричал от ужаса, раздалось несколько невнятных криков возмущения, но двое из нападавших разрядили свои револьверы над головами толпы, и шахтеры бросились врассыпную, кое-кто побежал со всех ног домой в Вермиссу Когда несколько самых смелых из них собрались и решили все же вернуться к шахте, банды убийц там уже не было, они растворились в утреннем тумане, и никто из свидетелей не смог бы опознать тех, кто на глазах сотни людей совершил это двойное преступление.

Сканлан и Макмердо поспешили обратно. Сканлан был изрядно подавлен, поскольку это было первое убийство, которое он увидел собственными глазами, и все оказалось не так весело, как об этом рассказывали его бывалые братья. Ужасные крики жены погибшего менеджера преследовали их, пока они торопливо шли к городу. Макмердо был мрачен и молчалив, но никакого сочувствия к слабости спутника не проявлял.

– Это как на войне, – все повторял он. – Да, мы на войне и бьем врага так, как можем.

Вечером в зале Дома Союза было шумно и весело. И не только из-за убийства управляющего и инженера шахты «Кроу-хилл», которое отныне поставит это предприятие в один ряд с остальными запуганными компаниями в этом районе, исправно выплачивающими дань вымогателям. Отмечали также и успешное завершение дела, выполненного руками самой ложи.

Оказывается, окружной делегат, направив в Вермиссу пятерых своих людей, потребовал за это, чтобы вермисская ложа тайно подобрала и прислала ему троих своих бойцов, которые должны были убить Вильяма Хейлса из «Стейк-ройял», одного из самых известных и успешных горнозаводчиков в районе Гилмертон. О нем говорили, что у этого человека во всем мире нет ни одного врага, потому что свои дела он ведет честно и справедливо. Однако от своих работников он всегда требовал строгого соблюдения дисциплины, и недавно за пьянство и прогулы уволил нескольких человек, которые оказались членами всемогущего общества. Записки с угрозами, которые вешали ему на дверь, не ослабили его решимости, поэтому этот свободный гражданин цивилизованной страны оказался обречен на смерть.

И вот казнь приведена в исполнение. Убийство было спланировано Тедом Болдуином, который сейчас сидел, развалившись, на почетном месте рядом с владыкой. Раскрасневшееся лицо, горящие, налитые кровью глаза свидетельствовали о том, что в последнее время он долго не спал и много пил. Прошлую ночь он с двумя друзьями провел в горах. Вернулись они грязные и уставшие, но товарищи приветствовали их как настоящих героев.

Рассказ о том, как прошло дело, быстро расползался по залу, со всех сторон то и дело доносились крики восторга и взрывы грубого смеха. Жертву подстерегли на вершине крутого обрыва, где он по вечерам обычно проезжал на лошади домой. На нем была такая плотная шуба, что он даже не сумел достать из-под нее свой пистолет. Его просто стащили с лошади, бросили на землю и расстреляли. Он кричал, умолял о пощаде, и эти мольбы теперь повторялись под общий хохот собравшихся.

– А ну-ка, давайте еще раз послушаем, как он визжал! – кричали братья.

Никто из них не знал этого человека лично, но убийство всегда действует возбуждающе на толпу, к тому же они показали гилмертонским «сердитым», что и в Вермиссе кое-что умеют и что на них всегда можно положиться.

Правда, во время проведения операции возникло одно непредвиденное осложнение. Продолжая расстреливать из револьверов уже затихшее тело, они увидели на дороге мужчину с женой. Сначала они хотели убить и их, но это были совершенно посторонние, безобидные люди, никоим образом не связанные с шахтами, поэтому их отпустили и велели ехать своей дорогой и держать язык за зубами, если они не хотят, чтобы с ними случилось что-нибудь пострашнее. Оставив залитый кровью труп в назидание другим несговорчивым владельцам шахт, трое благородных мстителей поспешили скрыться в скалах, которые нависают над бесчисленными горнами и терриконами долины. И вот они дома, целы и невредимы, работа выполнена, и друзья рукоплещут им.

Это был великий день для «сердитых». Туча над долиной сгустилась еще сильнее. Но, как мудрый полководец, чувствуя, что настало время побеждать, решает удвоить усилия, чтобы сломить противника, пока тот не оправился от очередного удара, так и босс Макгинти, обводя поле битвы хмурым недобрым взглядом, замыслил еще одну атаку на тех, кто продолжал противиться ему. Когда захмелевшая братия начала расходиться, он хлопнул по плечу Макмердо и провел в ту самую тайную комнату, в которой состоялся их первый разговор.

– Могу тебя обрадовать, – сказал он. – Наконец-то нашлась достойная тебя работа. Разработку и проведение я доверяю тебе.

– О, это честь для меня, – ответил Макмердо.

– Можешь взять двух человек… Мандерса и Рейли. Их уже предупредили. Мы не добьемся полной власти в этом районе, пока не уладим дело с Честером Вилкоксом. Все ложи, существующие в долине, будут благодарны тебе, если ты избавишь нас от этого человека.

– По крайней мере, сделаю все, что в моих силах. Кто он и где мне его найти?

Макгинти вынул изо рта вечную сигару и набросал на листке из записной книжки грубую схему.

– Он старший мастер в «Айрон-Дайк Компани». Крепкий орешек, ветеран войны, бывший полковой сержант-знаменщик, весь в шрамах, седой. Мы два раза пытались достать его, но оба раза неудачно. Прошлый раз погиб Джим Карнавэй. Теперь тебе предстоит наконец закончить это дело. Смотри, слушай и запоминай. Вот это его дом… Стоит на отшибе, у перекрестка Айрон-Дайк, видишь, как на карте нарисовано? Других домов рядом нет. Днем туда соваться не стоит – он всегда вооружен и вопросов не задает, стреляет быстро и точно. Но ночью… Живет он с женой, тремя детьми и служанкой. Свидетелей оставлять нельзя. Убить надо всех. Если удастся подложить под дверь мешок пороха с фитилем…

– Что он сделал?

– Ты что, не знаешь? Он подстрелил Джима Карнавэя.

– За что?

– Какого дьявола это тебя интересует? Карнавэй крутился ночью у его дома, он его и застрелил. И мне, и тебе этого достаточно. Ты должен поквитаться с ним.

– А эти две женщины и дети? Их тоже в расход?

– Придется, иначе как мы до него доберемся?

– Довольно жестоко, они-то ни в чем не виноваты.

– К чему эти глупые разговоры? Ты что, отказываешься?

– Тише, советник, тише! Я когда-нибудь говорил или делал что-нибудь такое, что вы могли бы подумать, будто я стану отказываться исполнять приказы владыки собственной ложи? Хорошо это или плохо – решать вам.

– Так ты это сделаешь?

– Конечно же.

– Когда?

– Я думаю, мне понадобится одна-две ночи, чтобы присмотреться к дому, придумать план. Потом…

– Прекрасно, – Макгинти пожал ему руку. – Я на тебя надеюсь. Когда ты принесешь нам добрые вести, для всех нас это будет великий день. После такого удара все наши враги падут на колени.

Макмердо долго и глубоко размышлял над неожиданным заданием. Одинокий дом, в котором жил Честер Вилкокс, находился в глубине долины, милях в пяти от города. В ту же ночь Макмердо сам отправился к дому на разведку и вернулся только утром. На следующий день он поговорил со своими помощниками, Мандерсом и Рейли, легкомысленными молодыми людьми, которые радовались этому заданию, словно им предстояло участвовать в охоте на оленя.

Двумя ночами позже они встретились за городом. Все трое были вооружены, у одного в руках был мешок с порохом, который применяется при горных разработках. К дому подошли в два часа ночи. Ночь была ветреная, через неполный диск луны стремительно проносились рваные облака. Заговорщики знали, что нужно опасаться сторожевых собак, поэтому продвигались очень осторожно, держа наготове револьверы. Но, кроме завывания ветра, не было слышно ни звука и нигде не было заметно ни движения, лишь ветки качались у них над головами.

Макмердо подкрался к двери и прислушался. В доме все было тихо. Тогда он положил на порог мешок с порохом, ножом прорезал в нем отверстие, вставил фитиль и поджег. Едва фитиль разгорелся, все трое бросились прочь и успели залечь на безопасном расстоянии от дома в неглубоком овраге, когда сперва прогремел оглушительный взрыв, а потом глухой рокот обрушившихся стен здания дал понять им, что дело сделано. Более «чистой» работы за всю свою кровавую историю общество еще не видело.

Но увы, вся эта прекрасно организованная и идеально выполненная работа оказалась напрасной! Зная о судьбе предыдущих жертв и догадываясь, что в покое его не оставят, Честер Вилкокс всего за день до этого переехал вместе с семьей в более безопасное место под охрану полиции. Взрыв разрушил пустой дом, и суровый отставной сержант-знаменщик по-прежнему продолжал следить за дисциплиной на шахте «Айрон-Дайк».

– Оставьте его мне, – сказал Макмердо. – Я достану этого человека, хоть бы пришлось ждать целый год.

На общем собрании ложи исполнителям была вынесена благодарность, и на какое-то время дело отложили. Когда через несколько недель газеты сообщили, что Вилкокс был застрелен из засады, не понадобилось объяснять, что это Макмердо сдержал обещание и довел до конца начатое дело.

Вот чем жило общество Свободных Тружеников, вот какими приемами «сердитые» насаждали страх в великом и богатом шахтерском районе, обитатели которого так долго страдали от их власти. К чему пятнать эти страницы рассказом об очередных преступлениях? И о людях, и об их поступках сказано уже достаточно.

Все эти события вписаны в историю, желающие узнать подробности могут обратиться к архивам. Там можно прочитать о том, как были застрелены полицейские Хант и Эванс, которые решились арестовать двух членов общества… Это двойное убийство было спланировано в вермисской ложе и хладнокровно воплощено в жизнь, когда жертвы были безоружны и беззащитны. Там же можно прочитать о том, как застрелили миссис Ларби, выхаживавшую своего мужа, которого по приказу босса Макгинти забили чуть не до смерти; об убийстве старшего Дженкинса и о последовавшей в скором времени расправе над его братом; о том, как изувечили Джеймса Мердока, и о взрыве, унесшем жизни семьи Степхаусов; о жуткой смерти Стендалов; обо всех тех злодеяниях, которые были совершены в ту кошмарную зиму.

Ужас накрыл долину черным крылом. Весна пришла вместе с побежавшими ручьями и распустившимися почками на деревьях. Природа, так долго скованная железной хваткой холода, была полна надежд, но для мужчин и женщин, живущих под игом террора, надежды не было никакой. Никогда еще тучи не сгущались над ними так плотно, как в начале лета тысяча восемьсот семьдесят пятого года.

Глава 6. Опасность

Господство страха достигло своего расцвета. Макмердо уже избрали младшим дьяконом, и многие видели в нем преемника Макгинти на посту владыки. Теперь ни одно собрание ложи не обходилось без него и ничто не делалось без его участия или совета. Однако, чем большим уважением он пользовался среди свободных тружеников, тем большую ненависть питали к нему остальные жители Вермиссы. Когда он проходил по улицам, не было такого лица, которое не омрачилось бы при его виде. Несмотря на страх, горожане начали сплачиваться против ненавистных угнетателей. До ложи дошли слухи о собраниях, проводившихся тайно в помещении редакции «Геральд», о том, что среди законопослушных граждан стали распространять огнестрельное оружие. Впрочем, Макгинти и его людей эти вести волновали мало. Их было много, они были решительны и хорошо вооружены. Противники их были разобщены и слабы. Все это должно было, как и раньше, закончиться бесполезными разговорами, возможно, парой бессмысленных арестов. Так считали Макгинти, Макмердо и остальные стойкие духом братья.

Был май, субботний вечер. Собрания ложи всегда проводились по субботам, и когда Макмердо уже собирался направиться в Дом Союза, к нему зашел брат Моррис, считавшийся в ложе паршивой овцой. Он был очень бледен и тревожно хмурил брови.

– Могу я разговаривать с вами открыто, мистер Макмердо?

– Конечно.

– Я не забыл, что однажды доверился вам и вы не выдали меня, несмотря на то что сам босс приходил к вам и расспрашивал обо мне.

– Я же пообещал сохранить наш разговор в тайне, поэтому не мог поступить иначе. Но это не означает, что я согласен со всем, что вы тогда сказали.

– Я это прекрасно знаю, но вы – единственный человек, которому я могу доверять, не опасаясь за свою жизнь. У меня есть тайна, – приложил он к груди руку. – И она не дает мне покоя, сжигает меня изнутри. Мне бы очень хотелось, чтобы о ней узнал не я, а кто-нибудь из вас, но… Если я раскрою ее, это закончится очередным убийством. Но, если не раскрою, можем погибнуть мы все. Боже, я не знаю, что мне делать!

Макмердо удивленно посмотрел на гостя, тот весь дрожал.

– Выпейте, для таких, как вы, это лучшее лекарство. – Он налил в стакан виски и протянул Моррису. – А теперь рассказывайте.

Моррис выпил, и его бледные впалые щеки слегка покраснели.

– Весь рассказ можно уместить в одно предложение, – сказал он. – По нашему следу идет сыщик.

Макмердо недоуменно уставился на него.

– Вы что, с ума сошли? В этом городе полно полиции и сыщиков, но разве когда-нибудь у нас с ними возникали трудности?

– Нет-нет, это человек не из местных. Своих-то мы всех знаем, и понятно, что нам они ничего не сделают. Но вы когда-нибудь слышали об агентстве Пинкертона?

– Да, что-то читал о них.

– Можете мне поверить, когда за тебя берется кто-то из них – тебе конец. Это не обычные ищейки, которым наплевать, чем все закончится. Это профессионалы, работающие за деньги, и они не отступятся, пока не доведут дело до конца, чего бы это им ни стоило. Если за нас взялся кто-то из них – мы пропали.

– Мы должны убить его!

– Вот вы как думаете! Наверняка в ложе тоже об этом подумали бы в первую очередь. Я же вам говорил, что дело закончится убийством.

– Ну и что? В наших краях этим никого не удивишь.

– О да! Только я не хочу быть наводчиком. Я потом до конца дней своих не буду знать покоя. Но ведь на кону и наши собственные головы! Господи, подскажите, что мне делать? – В отчаянии он схватился руками за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Его слова взволновали Макмердо. Было заметно, что он разделяет мнение брата о грозящей им опасности. Он схватил Морриса за плечи и крепко тряхнул.

– Слушайте, хватит сидеть и стонать, как вдова на поминках, – закричал он, едва сдерживаясь. – Давайте разбираться. Кто этот парень? Где он? Как вы о нем узнали? Почему пришли ко мне?

– Потому что вы единственный человек, который может мне посоветовать, как поступить. Я вам когда-то уже рассказывал, что раньше, до переезда сюда, я владел магазином на востоке страны. Там у меня остались хорошие друзья, и один из них работает на телеграфе. Вот это письмо я получил вчера от него. Прочитайте эту часть, вверху страницы.

Вот что прочитал Макмердо:

«Как у вас там с «сердитыми»? У нас о них во всех газетах пишут. Никому не говори, но я очень надеюсь в скором времени получить от тебя ответ. Пять больших корпораций и две железнодорожные компании решили объединиться, чтобы покончить с ними. Дело серьезное, и я не сомневаюсь, что они своего добьются, потому что они наняли Пинкертона и сейчас этим делом занимается его лучший специалист, Берди Эдвардс. Со дня на день все это должно закончиться».

– А теперь прочитайте постскриптум.

«Разумеется, то, о чем я тебе написал, я узнал случайно на работе – прочитал на одной из тех лент с точками, ярды которых проходят через мои руки за день. Никто, кроме тебя, об этом знать не должен».

Какое-то время Макмердо сидел молча, продолжая держать письмо в ослабевших руках. На миг туман рассеялся, и он понял, какая пропасть разверзлась перед ним.

– Кто-нибудь еще об этом знает? – наконец спросил он.

– Я больше никому не рассказывал.

– А этот человек… ваш друг, он мог сообщить об этом кому-нибудь еще кроме вас?

– Думаю, у него, кроме меня, есть и другие знакомые.

– Из ложи?

– Вполне может быть.

– Я спросил, потому что он мог бы дать нам описание этого Берди Эдвардса… И тогда мы смогли бы вычислить его.

– Это так, но откуда ему знать, как он выглядит? Он же сам случайно о нем узнал. Сам-то он не связан с Пинкертоном.

И тут Макмердо встрепенулся.

– Черт возьми! – вскричал он. – Есть! Я понял! Какой же я болван, что сразу не додумался! Нам повезло, мы выведем его на чистую воду, прежде чем он успеет нам навредить. Послушайте, Моррис, вы позволите мне самому с этим разобраться?

– Конечно, я буду только рад.

– Договорились. Вы отходите в сторону, и за дело берусь я. Даже имя ваше не должно упоминаться. Я все беру на себя, как если бы это письмо получил я. Вас это устроит?

– Об этом я и хотел вас попросить.

– Значит, отныне никому ни слова. А теперь я пойду в ложу, и этот старик Пинкертон пожалеет, что связался с нами.

– Вы не убьете этого человека?

– Чем меньше вы будете знать, друг мой Моррис, тем проще вам будет жить. Не спрашивайте ни о чем и доверьтесь мне.

Уходя, Моррис печально покачал головой.

– Я чувствую, что его смерть будет на моей совести, – пробормотал он.

– Самозащита – это ведь не убийство, – улыбнувшись, бросил ему вслед Макмердо. – Либо они нас, либо мы их. Если позволить этому человеку оставаться в долине, он уничтожит нас всех. Знаете, брат Моррис, придется следующим владыкой назначать вас, вы ведь, можно сказать, спасли всю ложу.

И все же поведение Макмердо говорило о том, что это известие он воспринял намного серьезнее, чем хотел показать. Возможно, дело было в его совести, страдающей от сознания вины; возможно, такое впечатление произвело на него упоминание знаменитого агентства Пинкертона или весть о том, что крупные корпорации объединили свои усилия против общества «сердитых», но, как бы то ни было, он повел себя как человек, готовящийся к худшему. Прежде чем выйти из дома, он уничтожил все документы, которые могли навести на него подозрение. Покончив с этим, он вздохнул с облегчением, так, словно посчитал, что теперь ему ничто не угрожает. И все же опасность, должно быть, все еще угнетала его, потому что по пути в ложу он зашел в гостиницу старика Шафтера. Появляться там ему было запрещено, но, когда он постучал в окно, выглянула Этти. Из серых ирландских глаз ее возлюбленного исчезли озорные огоньки – едва увидев его озабоченное лицо, она поняла, что ему угрожает опасность.

– Что с тобой, Джек? – воскликнула она. – Что-то случилось?

– Нет, любимая, пока нет, но будет лучше, если мы не будем терять время.

– Не будем терять время?

– Помнишь, я обещал, что однажды уеду отсюда? Время пришло. Сегодня я получил новость, плохую новость. Приближается беда.

– Полиция?

– Ну, как сказать… Пинкертон. Но тебе, девочка моя, эта фамилия ничего не скажет, ты не поймешь, что это означает для таких людей, как я. Я слишком сильно связан со всем этим, так что мне, может быть, придется убираться отсюда как можно скорее. Ты говорила, что, если я уеду, ты поедешь со мной.

– О Джек, для тебя это единственный шанс спастись.

– Этти, в некоторых вещах я честный человек. Ни за какие сокровища мира я бы не тронул и волоска на твоей прекрасной головке и не посмел бы даже прикоснуться к тому золотому трону на небесах, на котором я тебя всегда представляю. Ты доверишься мне?

Не говоря ни слова, она вложила свою ладонь в его.

– Тогда послушай, что я скажу, и выполни все в точности, потому что для нас действительно нет другого выхода. Эту долину ждут большие перемены. Я чувствую это. Многих может коснуться беда, и я, скорее всего, буду одним из них. Если мне придется отсюда уезжать, ты должна уехать со мной. Когда бы это ни случилось, хоть днем, хоть ночью.

– Я поеду за тобой, Джек!

– Нет, нет, ты должна поехать вместе со мной. Я ведь не оставлю тебя здесь, если сам уже никогда не смогу вернуться в эту долину, и мне, может быть, придется всю жизнь скрываться от полиции и даже лишиться возможности написать тебе. Мы должны уехать отсюда вместе. Там, где я раньше жил, я знаю одну добрую женщину, ты сможешь остаться у нее, пока мы не поженимся. Ну что, поедешь со мной?

– Да, Джек, поеду.

– Благослови тебя Господь! Гореть мне в аду вечным пламенем, если ты когда-нибудь пожалеешь, что доверилась мне. Теперь запомни, Этти, как только ты получишь от меня знак, ты должна будешь бросить все, сразу же пойти на вокзал в зал ожидания и ждать там, пока я не приду за тобой.

– Джек, я сделаю это, обещаю!

Почувствовав некоторое облегчение оттого, что подготовка к спасению началась, Макмердо направился в Дом Союза. Заседание уже началось, поэтому попасть внутрь ему удалось только пройдя сложную систему обмена паролями и условными знаками сначала на внешнем, потом на внутреннем посту охраны. При его появлении зал радостно зашумел. Большое вытянутое в длину помещение было забито людьми. Сквозь густой табачный дым в дальнем конце он рассмотрел спутанную черную гриву владыки, жестокое и надменное лицо Болдуина, секретаря Харрауэя, длинной морщинистой шеей и крючковатым носом напоминающего грифа, и еще с десяток людей из руководства ложи. Он обрадовался, что важную новость можно будет сообщить всем сразу.

– О, рады видеть тебя, брат! – воскликнул председатель. – Мы тут обсуждаем дело, достойное мудрейшего Соломона.

– Это Лэндер и Эган, – пояснил ему сосед, когда он занял свое место. – Они оба претендуют на деньги, которые ложа обещала выплатить тому, кто убьет старика Крэбба из Стайлстауна. Теперь вот не можем решить, кто выстрелил первым.

Макмердо встал и поднял руку. Выражение его лица привлекло к себе общее внимание, зал настороженно притих.

– Великий владыка, – серьезным голосом произнес он. – Прошу предоставить мне слово по неотлагательному делу.

– У брата Макмердо неотлагательное дело, – объявил Макгинти. – Согласно уставу ложи он имеет право выступить вне очереди. Итак, брат, мы слушаем тебя.

Макмердо вытащил из кармана письмо.

– Великий владыка, братья, – начал он. – Сегодня я принес плохие новости. Но хорошо, что мы узнаем о беде заранее и сумеем подготовиться к удару, который может сокрушить нас всех. Я узнал, что самые могущественные и богатые организации нашего штата объединились для того, чтобы уничтожить нас, и что сейчас, в эту самую минуту, в долине орудует один из агентов Пинкертона, некто Берди Эдвардс. Он собирает улики, которые многих из нас отправят на виселицу, а всех остальных, присутствующих в этом зале, – за решетку. Вот то неотлагательное дело, которое я хотел вынести на обсуждение.

Стало очень тихо. Молчание нарушил председатель.

– У вас есть доказательства, брат Макмердо? – спросил он.

– Да, они в этом письме, – сказал Макмердо и прочитал вслух нужный отрывок. – Я не могу рассказать, как я получил это письмо, или передать его вам, потому что дал слово не делать этого, но, можете мне поверить, в нем больше нет ничего такого, что затрагивало бы интересы ложи. Как только письмо попало ко мне в руки, я сразу же направился сюда.

– Разрешите сделать замечание, господин председатель, – взял слово один из старейшин. – Мне знакомо имя Берди Эдвардса, он считается одним из лучших в агентстве Пинкертона.

– Кто-нибудь знает его в лицо? – спросил Макгинти.

– Да, – спокойно произнес Макмердо. – Я знаю. – По залу прокатился удивленный ропот. – И я думаю, что он от нас никуда не денется, – продолжил он с торжествующей улыбкой. – Будем действовать быстро и по-умному – уладим это дело. Если вы доверитесь мне и согласитесь помочь, то бояться нам нечего.

– А чего нам, собственно, бояться? Что ему может быть известно о наших делах?

– Если бы все были такими надежными людьми, как вы, советник, то нам действительно нечего было бы бояться. Но за спиной этого человека стоят капиталисты с миллионами долларов на счетах. Вы полагаете, что во всех ложах все братья настолько неподкупны? Он разнюхает наши тайны… Может быть, уже разнюхал. Из этой ситуации есть только один выход.

– Сделать так, чтобы он никогда не покинул эту долину, – зловеще произнес Болдуин.

Макмердо кивнул.

– Молодец, брат Болдуин, – сказал он. – Мы с тобой во многом не сходимся, но сейчас ты произнес слова истины.

– Так где он? Как нам его найти?

– Великий владыка, – уверенно произнес Макмердо, – вы понимаете, что это слишком важный вопрос, чтобы обсуждать его при всех. Нет-нет, ни в ком из присутствующих я не сомневаюсь, но, если до слуха этого человека дойдет хоть одно неосторожное слово, мы его уже никогда не поймаем. Я прошу ложу собрать комитет из доверенных лиц. Я включил бы в него, если позволите, вас, господин председатель, брата Болдуина и еще пятерых. И тогда я смогу рассказать все, что мне известно, и предложу свой план действий.

Предложение было принято, сразу же избрали в комитет. Кроме председателя и Болдуина в него вошли грифоподобный секретарь Харравэй, жестокий молодой убийца Тигр Кормак, казначей Картер и братья Виллаби, отчаянные, не верящие ни в Бога, ни в черта парни, готовые на все.

Обычная пирушка, которой заканчивались собрания ложи, прошла невесело и скомканно, потому что новость не давала покоя никому из братьев, и для многих из них карающий закон впервые закрыл темной тучей безоблачное небо вседозволенности, под которым они так долго жили, не ведая забот. Ужас, который они наводили на других, стал такой неотъемлемой частью их каждодневного существования, что мысль о возможном возмездии давно перестала тревожить их и оттого сейчас поразила еще больше, когда кара за совершенное зло стала казаться такой близкой. Разошлись рано, оставив своих руководителей решать большие задачи.

– Итак, Макмердо, слушаем тебя, – приступил к делу Макгинти, когда в зале не осталось никого, кроме семи участников комитета, которые сидели на своих местах, будто застывшие.

– Как я только что сказал, я знаю Берди Эдвардса, – объяснил Макмердо. – Разумеется, он находится здесь под другим именем. Он храбрый человек, но не сумасшедший. Он называет себя Стивом Вилсоном и снимает квартиру в Хобсонс-пэтче.

– Откуда тебе это известно?

– Потому что я как-то с ним разговаривал. Тогда я об этом не подумал, да и забыл о том разговоре с тех пор, но, когда прочитал это письмо, сразу вспомнил, и теперь я совершенно уверен, что не ошибся. Я встретил его в поезде, когда в среду ездил в Хобсонс-пэтч… Да, сразу видно, он стреляная птица. Назвался репортером из нью-йоркской газеты. Тогда я ему поверил. Он все расспрашивал о «сердитых» и о творящемся у нас «произволе», как он это называл. Само собой, я ничего ему рассказывать не стал. «Я заплачу, – говорил он, – и хорошо заплачу, если добуду что-нибудь такое, что понравится моему редактору». Я наплел ему всякой чуши, чтобы он отстал, и тогда он заплатил мне двадцать долларов и сказал, что заплатит в десять раз больше, если я помогу ему узнать все, что он хочет.

– И что ты ему рассказал?

– Да всякую ахинею, которая в голову пришла.

– Как ты догадался, что он не репортер?

– Он сошел в Хобсонс-пэтче, я тоже. И там я как-то столкнулся с ним в телеграфной конторе. Я заходил, а он как раз из нее выходил. «Полюбуйтесь, – сказал телеграфист, когда он вышел, – нам бы с него по двойному тарифу нужно брать за такие-то телеграммы». – «Это точно», – сказал я, потому что на бланке, который мне показали, была написана какая-то совершенная тарабарщина. – «И такое он каждый день шлет, – добавил телеграфист. – Это он так новости для своей редакции шифрует, чтобы другие газеты не перехватили». Так решил телеграфист, и я тогда тоже так подумал. Но теперь я думаю иначе.

– Черт побери, похоже, ты прав! – воскликнул Макгинти. – Так что же ты предлагаешь делать?

– Может, стоит поехать туда прямо сейчас, оторвать ему голову, и дело с концом? – предложил кто-то.

– Да, и чем раньше, тем лучше.

– Я бы сделал это сию же минуту, если бы знал, где там его искать, – сказал Макмердо. – Нам известно, что он в Хобсонс-пэтче, но где он там живет? У меня есть план. Думаю, если вы меня поддержите, он окажется в наших руках.

– Ну так говори!

– Завтра утром я поеду в Хобсонс-пэтч и найду его через телеграфиста, думаю, он должен знать, где живет этот Эдвардс. Я скажу ему, что я сам вольный труженик и что готов продать все тайны ложи за определенную плату. На такую наживку он точно клюнет. Потом я скажу, что все документы хранятся у меня дома, но я не хочу рисковать и приглашать его к себе днем, когда вокруг полно народу – для меня это слишком опасно. Думаю, он согласится, что это вполне благоразумно. Встречу можно будет назначить на десять вечера. Он приедет, увидит все, что нужно, и это его убедит.

– А дальше?

– Ну, а что с ним делать дальше – решайте сами. Дом вдовы Макнамара стоит на отшибе. Она надежный человек, да еще и глухая, как пень. В доме кроме меня и Сканлана никто не живет. Если мне удастся заставить его дать слово молчать (я вам об этом сообщу позже), вы все семеро соберетесь у меня к девяти, и через час он сам придет к нам в руки. Если после этого ему удастся остаться в живых, что ж, тогда он до конца дней своих может рассказывать всем, что Берди Эдвардс – самый большой везунчик в Штатах!

– Клянусь Богом, скоро у Пинкертона появится вакантное место! Решено! Завтра в девять мы будем у тебя, Макмердо. Тебе нужно будет только впустить его в дом, остальное мы сделаем сами.

Глава 7. ловушка

Как и сказал Макмердо, дом, в котором он жил, как нельзя лучше подходил для того преступного плана, который был разработан в ложе. Он стоял в глухом уединенном месте на самой окраине города вдалеке от дороги. В любом другом случае заговорщики просто подстерегли бы жертву на улице и расстреляли из револьверов, как уже не раз делали раньше, но сейчас было крайне важно предварительно узнать у него, как много он успел выведать, каким образом и что уже известно тем, кто его нанял.

Вполне могло оказаться, что они опоздали и пинкертоновский агент уже сделал свое дело. В этом случае они по крайней мере могли отомстить ему. Однако они надеялись, что детектив еще не успел разнюхать ничего важного, в противном случае он бы не стал сообщать своему начальству ту чепуху, которую Макмердо, по его словам, наплел ему в поезде. Как бы то ни было, ответы на все эти вопросы они планировали получить от него самого. Когда он попадет к ним в руки, уж они-то найдут способ развязать ему язык – не впервой.

Как и было договорено, Макмердо отправился в Хобсонс-пэтч. В то утро полиция, похоже, проявляла к нему особенный интерес. Капитан Марвин, тот самый, который утверждал, что знал его еще по Чикаго, даже обратился к нему по имени, когда он ждал поезда на станции, но Макмердо просто отвернулся и не стал с ним разговаривать. В Вермиссу он вернулся днем и сразу же направился в Дом Союза к Макгинти.

– Он приедет, – сообщил Макмердо.

– Хорошо, – сказал Макгинти. Черноволосый гигант был без пиджака, на его жилете поблескивали цепочки с печатками, сквозь косматую черную бороду сверкала бриллиантовая булавка в галстуке. Содержание салуна и политика сделали босса очень богатым и могущественным человеком, и оттого представший вчера перед ним призрак тюрьмы или даже виселицы показался ему еще более ужасным.

– Как думаешь, много он успел вынюхать? – с тревогой в голосе спросил он.

Макмердо мрачно покачал головой.

– Он здесь уже давно работает… Месяца полтора самое меньшее. Не думаю, что он приехал в наши края любоваться природой. Если он все это время работал среди нас, имея за спиной деньги железнодорожников, то, скорее всего, уже достаточно разведал и передал хозяевам.

– В ложе нет изменников! – вскричал Макгинти. – Все ребята – преданные и надежные люди, все до единого! Есть, правда, этот слизняк Моррис. Может, стоит его проверить? Если нас кто-то продал, то это наверняка он. Я сейчас пошлю к нему пару ребят, пусть вышибут из него все, что ему известно.

– Это можно, – кивнул Макмердо. – Скажу честно, мне этот Моррис нравится и мне будет его жаль. Я пару раз разговаривал с ним о делах ложи, и, хоть он и воспринимает все не так, как вы или я, на предателя он не похож. Но решать, что с ним делать, все равно вам.

– Я раздавлю этого старого черта, – зло бросил Макгинти и выругался. – Я давно за ним наблюдаю.

– Дело ваше, – сказал Макмердо, – только все это нужно будет сделать завтра. Пока не уладится дело с Пинкертоном, нам нужно быть тише воды, ниже травы. Нельзя допустить, чтобы полиция зашевелилась, особенно сегодня.

– Твоя правда, – согласился Макгинти. – Да мы и от самого Берди Эдвардса узнаем, кто нас предал, если даже для этого придется вырезать ему сердце. Он ничего не почуял?

Макмердо рассмеялся.

– Думаю, я нашел его слабое место, – сказал он. – Чтобы узнать побольше о «сердитых», он готов и в ад спуститься. Он уже заплатил мне. – Макмердо ухмыльнулся и достал из кармана пачку долларов. – Обещал дать еще столько же, когда увидит бумаги.

– Какие бумаги?

– Да нет никаких бумаг. Я наплел ему, что у общества существует конституция, книги правил, анкеты для поступающих. Он хочет узнать все до мелочей, прежде чем уезжать.

– Узнает, узнает, – зловеще прищурил глаза Макгинти. – Он не спросил, почему ты не привез бумаги с собой?

– Я что, похож на идиота, который станет носить такие вещи при себе? Тем более что сам сижу у полиции на крючке, да еще утром ко мне этот капитан Марвин подкатывал!

– Да, я слышал об этом, – кивнул Макгинти. – Похоже, для тебя это дело становится опасным. Мы-то можем сбросить тело в старую шахту, но им известно, что Эдвардс жил в Хобсонс-пэтче, и они знают, что ты туда сегодня ездил.

Макмердо пожал плечами.

– Если мы все сделаем как надо, они не смогут доказать, что его убили, – сказал он. – В это время на улице будет темно, никто не увидит, как он зайдет ко мне. Как выходить – надеюсь, тем более. Советник, сейчас я вам опишу свой план и попрошу, чтобы вы дали указание остальным придерживаться его. Сначала вы все собираетесь у меня заранее. Отлично, дальше. Он приходит в десять и, как мы с ним договорились, стучит три раза. Я впускаю его в дом. Потом закрываю за ним дверь, и все, он наш!

– Все достаточно просто и ясно.

– Да, но теперь нужно решить, что делать дальше. Этот парень не так-то прост, к тому же хорошо вооружен. Я-то мозги ему запудрил, но скорее всего он все равно будет начеку. Он рассчитывает, что я в доме буду один, поэтому, когда я проведу его в комнату, где он увидит семерых, начнется стрельба, кто-нибудь может пострадать.

– Верно.

– К тому же на такой шум сбегутся все полицейские в городе.

– Это точно.

– Вот что я предлагаю. Вы все будете ждать в большой комнате… в той самой, в которой мы с вами однажды разговаривали. Я открою дверь, впущу его, проведу в гостиную, оставлю там, а сам уйду якобы за бумагами. Заодно появится возможность сообщить вам, как все продвигается. Потом я вернусь с какими-нибудь липовыми бумагами. Когда он начнет их проверять, я наброшусь на него, скручу руки, чтобы он не смог взяться за оружие, и крикну вам. Вы тут же влетаете в комнату и вяжете его, и чем быстрее это сделаете, тем лучше, потому что он не слабее меня и всякое может статься. Но я не сомневаюсь, что пару секунд я сумею его удержать.

– Неплохо придумано, – одобрил Макгинти. – Ложа перед тобой в долгу за это. Я думаю, что знаю, кого буду рекомендовать на свое место, когда наступит время избирать нового Владыку.

– Ну что вы, советник, я в ложе-то без году неделя, – сказал Макмердо, но по лицу его было видно, что на самом деле значила для него похвала великого человека.

Вернувшись домой, Макмердо взялся за приготовления к решающему вечеру. Первым делом он почистил, смазал и зарядил свой револьвер марки «Смит-Вессон». Потом осмотрел комнату, в которой планировалось устроить ловушку на сыщика. Это было большое помещение с длинным сосновым столом посередине и большой печью у стены. Окна на остальных стенах были без ставен, они закрывались только легкими шторами. Их Макмердо осмотрел с особым вниманием. Несомненно, жертву насторожит то, что для такой тайной встречи выбрана эта почти не защищенная комната. Хотя до дороги далеко, может, это его и успокоит. Покончив с комнатой, Макмердо поговорил со своим соседом. Сканлан, хоть и состоял в рядах «сердитых», был безобидным малым, которому не хватало духу перечить своим товарищам. Кровавые злодеяния, участником которых ему порой приходилось становиться, в душе ужасали его, но он не осмеливался этого показать. Макмердо в двух словах описал ему, что здесь будет происходить.

– И на твоем месте, Майк Сканлан, я бы не стал сегодня оставаться дома. Ночью здесь прольется кровь.

– Да, Мак, – согласился Сканлан. – Знаешь, мне не хватает не воли, а хладнокровия. Когда я увидел, как на шахте уложили управляющего Данна, меня чуть не вывернуло. Просто не мое это, не такой я человек, как ты или Макгинти. Если в ложе не против, я поступлю так, как ты советуешь.

Остальные пришли, как и было договорено, заранее. С виду это были вполне добропорядочные горожане, прилично одетые, опрятные, но человек, умеющий читать по лицам, по плотно сжатым губам и холодным глазам понял бы, что для Берди Эдвардса надежды на спасение нет. Среди этих людей не было никого, чьи руки не были бы раньше обагрены кровью по меньшей мере дюжину раз. Каждый из них, убивая человека, испытывал не больше мук совести, чем мясник, режущий овцу.

Самым страшным из них, и ликом и сердцем, был, конечно же, грозный босс. Секретарь Харравэй, сухой злобного вида старик с длинной тощей шеей и костлявыми руками и ногами, был кристально честен во всем, что касалось денежных вопросов ордена, но безжалостен и несправедлив к остальным людям. Казначей Картер, мужчина средних лет с бесстрастным и недобрым лицом и желтой пергаментной кожей, был способным организатором, и почти все злодеяния, совершенные членами ложи, были порождением его изворотливого ума. Братья Виллаби, высокие, подтянутые, спортивного вида молодые люди с решительными лицами, были одними из самых опытных убийц в ложе, а их товарищ Тигр Кормак, богатырского телосложения смуглый парень, безграничной жестокостью наводил ужас даже на своих товарищей. Вот какие люди в тот вечер собрались в доме Макмердо, чтобы убить одного из лучших детективов агентства Пинкертона.

Хозяин выставил гостям виски, и те поспешили взбодриться перед предстоящей работой. Болдуин и Кормак еще до этого успели где-то порядком набраться, и выпивка распалила их жестокость. Кормак прикоснулся к печи, которая была жарко натоплена, потому что ночи еще были холодные.

– Сойдет, – криво улыбнулся он, отдернув пальцы.

– Ага, – поддакнул Болдуин, сообразив, что его товарищ имеет в виду. – Привяжем его к ней – он у нас быстро заговорит.

– Уж не беспокойтесь, разговорить его мы сумеем, – невозмутимо произнес Макмердо. Похоже, у этого человека были стальные нервы – несмотря на то что успех всей операции зависел от него, он, кажется, не испытывал ни малейшего волнения. Остальные заметили это и, оценив должным образом, зааплодировали.

– Мы тебе доверяем, – с одобрением кивнул Босс. – Он ни о чем не должен догадаться, пока ты не возьмешь его за горло. Жаль, что окна здесь без ставен.

Макмердо по очереди обошел окна и зашторил их поплотнее.

– Все, так нас никто не увидит. Он уже скоро должен явиться.

– А что, если он не придет? Может, он почуял опасность? – усомнился секретарь.

– Придет, никуда не денется, – успокоил его Макмердо. – Ему хочется заполучить эти бумаги не меньше, чем вам с ним поквитаться. Тихо!

Все замерли, словно восковые фигуры, кто-то даже не донес стакан с виски до рта. Раздались три громких удара в дверь.

– Тс-с-с! – Макмердо приложил палец к губам. Мужчины обменялись радостными взглядами и взялись за оружие.

– Ни звука! – едва слышно шепнул Макмердо, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Убийцы настороженно затихли, вслушиваясь в удаляющиеся по коридору шаги своего товарища. Послышался звук открывающейся двери, слова короткого приветствия. Затем кто-то прошел по коридору, незнакомый голос тихо произнес несколько невнятных слов, в следующую секунду хлопнула дверь и в замке скрежетнул ключ. Все, добыча была в ловушке. Тигр Кормак захохотал, но босс Макгинти мигом закрыл ему рот своей ручищей.

– Тихо, идиот! – просипел он. – Хочешь, чтобы все сорвалось?

В соседней комнате разговаривали, но слов было не разобрать. Притаившимся в засаде убийцам разговор этот показался бесконечным. Но наконец дверь отворилась, и появился Макмердо. Сделав знак молчать, он прошел в комнату, остановился у стола и оглянулся на товарищей. Удивительная перемена произошла с ирландцем. Движения его сделались быстрыми и точными, как у человека, занятого исключительно важным делом. Лицо его словно окаменело. Глаза по-звериному хищно горели за стеклами очков. Теперь он был хозяином положения. Все выжидающе смотрели на него, но он не произносил ни слова, лишь быстро переводил взгляд с одного на другого.

– Ну что? – наконец не выдержал босс Макгинти. – Он здесь? Берди Эдвардс здесь?

– Да. Берди Эдвардс здесь, – медленно произнес Макмердо. – Он перед вами!

Тишина, продлившаяся десять секунд после этой короткой фразы, была такая, что можно было подумать, будто комната опустела. Неожиданно на плите оглушительно засвистел чайник. Семь бледных скованных беспредельным ужасом лиц были повернуты к этому человеку, который возвышался над ними. И вдруг с громким звоном стекла всех трех окон рассыпались, сорванные шторы полетели на пол и в комнату просунулись блестящие стволы ружей.

Босс Макгинти, взревев, как раненый медведь, вскочил и рванулся к приоткрытой двери, но, увидев направленный ему в голову револьвер и холодные как лед голубые глаза капитана Марвина из шахтерской полиции, попятился назад и снова опустился на свой стул.

– Здесь вам будет безопаснее, советник, – сказал человек, которого они знали под именем Макмердо. – А ты, Болдуин, если не уберешь руку с револьвера, до виселицы не доживешь. Медленно достань его, или, клянусь Создателем… Вот так-то лучше. Вокруг дома сорок вооруженных людей, сами посчитайте, какие у вас шансы. Заберите их оружие, Марвин!

Под дулами ружей сопротивление было совершенно бесполезно. Заговорщиков разоружили. Подавленные, с хмурыми лицами они молча сидели за столом, затравленно озираясь по сторонам.

– Прежде чем мы расстанемся, я бы хотел сказать вам пару слов, – произнес человек, заманивший их в ловушку. – Думаю, что в следующий раз мы с вами увидимся на суде, когда я буду давать свидетельские показания. Мне бы хотелось, чтобы у вас было над чем подумать на досуге. Теперь, когда вы знаете, кто я, я наконец могу раскрыть карты. Я – Берди Эдвардс из агентства Пинкертона. Мне было дано задание развалить вашу шайку. Это была трудная и опасная игра. Ни одна душа, никто, даже самые близкие и дорогие мне люди, не знали, чем я занимаюсь на самом деле. Об этом было известно только присутствующему здесь капитану Марвину и тем, кто поручил мне это задание. И сегодня я, слава Богу, вышел из этой игры победителем.

Семь бледных лиц по-прежнему были обращены к нему. В их глазах отчетливо читалась лютая ненависть. Обведя их взглядом, он сказал:

– Может быть, вы думаете, что игра еще не окончена? Что ж, я готов рискнуть. Но, по крайней мере, некоторые из вас уже вышли из игры, и сегодня же еще шестьдесят человек окажутся за решеткой. Я хочу сказать, что, принимаясь за эту работу, я не верил, что может существовать такое общество, как ваше. Мне казалось, что вся эта шумиха раздута газетами и я смогу доказать это. Мне сказали, что дело напрямую связано с вольными тружениками, поэтому я отправился в Чикаго и стал одним из них. Там я еще больше убедился, что все это – пустая болтовня, потому что в обществе том я не увидел ничего злого, зато нашел много добра.

Но работу нужно было выполнить, поэтому я отправился в шахтерские районы. Попав сюда, я понял, что ошибался и дело обстоит намного серьезнее, чем могло показаться. Поэтому я остался, чтобы во всем разобраться. В Чикаго я никого не убивал. За свою жизнь я не изготовил ни одного фальшивого доллара. Те монеты, которые я вам раздавал, были настоящие, но я никогда в жизни еще не тратил деньги лучше. Понимая, как добиться вашего расположения, я все обставил так, будто меня преследует полиция. Все прошло, как я задумал.

Вскоре я вступил в вашу дьявольскую ложу и стал ходить на собрания. Кто-то может сказать, что я стал таким же. Это их право, но я все-таки вас взял. К тому же что происходило на самом деле? В ту ночь, когда я был принят в ложу, вы избили старика Стейнджера. Предупредить его об опасности я не мог – не было времени, но я остановил тебя, Болдуин, когда ты хотел убить его. Если я что-то и предлагал вам, чтобы утвердиться в обществе, то только если был уверен, что смогу предотвратить зло. Данна и Мензиса я спасти не мог, потому что у меня не было достаточно информации, но, уж поверьте, я прослежу, чтобы их убийц повесили. Честера Вилкокса я предупредил, и когда был взорван его дом, он сам и его семья находились в безопасном месте. Многих преступлений мне не удалось предотвратить, но, если вы вспомните, сколько раз ваши жертвы либо возвращались домой не той дорогой, либо уезжали в город, когда вы приходили за ними, или оставались дома, когда вы думали, что они будут выходить, вы увидите мою работу.

– Проклятый иуда! – прошипел сквозь стиснутые зубы Макгинти.

– Если вам, Джон Макгинти, от этого легче, можете называть меня как хотите. Вы и подобные вам были в этих местах настоящими врагами Бога и людей. Кто-то должен был встать между вами и теми несчастными мужчинами и женщинами, которых вы держали в своих лапах. Был лишь один способ сделать это, и я им воспользовался. Вы называете меня предателем, но тысячи других назовут меня избавителем, который спустился в ад, чтобы спасти их. Я провел в этом аду три месяца, и ни за какие сокровища в мире не согласился бы прожить еще три таких месяца. Пока дело не было доведено до конца, я не мог уехать отсюда. Я должен был выведать все тайны, узнать все имена, и я ждал бы еще дольше, если бы случайно не узнал, что моя тайна может быть вот-вот раскрыта. В город пришло письмо, которое могло бы раскрыть вам глаза на то, что происходит у вас под носом. И тогда мне пришлось действовать, и действовать быстро.

Больше мне нечего вам сказать, кроме того, что, когда настанет мой час, мне будет легче умирать с мыслью о той работе, которую я провел в этой долине. Все, Марвин, дольше я вас задерживать не стану. Забирайте их.

Мало что еще можно добавить к этой истории. Сканлану было дано поручение отнести запечатанный конверт на адрес мисс Этти Шафтер. Принимая письмо, он подмигнул и понимающе заулыбался. Ранним утром прекрасная женщина и мужчина с поднятым воротником, с лицом, закутанным по самые глаза шарфом, сели в специальный поезд, предоставленный железнодорожной компанией, и быстро, без остановок уехали из этого опасного края. Больше ни Этти, ни ее возлюбленный в Долину Ужаса не возвращались никогда. Через десять дней они поженились в Чикаго, свидетелем на их свадьбе был старик Джейкоб Шафтер.

Суд над «сердитыми» прошел далеко от тех мест, где их сторонники могли запугать слуг закона. Напрасно они пытались доказать свою невиновность, напрасно в попытке спасти их лились рекой деньги ложи, деньги, которые выжимались шантажом и насилием из всего шахтерского района. Четкие, уверенные и спокойные показания того, кому были известны все подробности их жизни, организации их общества и их преступлений, перевесили уловки и хитрости их защитников. Наконец после стольких лет они были сломлены и получили по заслугам. Страх навсегда покинул долину.

Макгинти встретил свою судьбу на виселице. Перед смертью он умолял пощадить его и скулил от страха. Восемь его главных помощников разделили его судьбу. Пятьдесят с лишним человек получили разные сроки заключения. Работа Берди Эдвардса закончилась успехом.

И все же, как он и предсказывал, игра не была окончена. Предстояло разыграть еще партию, потом еще одну и еще. Виселицы удалось избежать, например, Теду Болдуину, братьям Виллаби и еще нескольким самым жестоким участникам банды. Мир не видел их десять лет, но потом настал день, когда они снова оказались на свободе. Эдвардс, который прекрасно знал этих людей, понимал, что в этот день его спокойная жизнь закончилась. Они поклялись на всем, что для них было свято, отомстить ему за своих товарищей. И они были готовы на все, чтобы сдержать обещание.

Из Чикаго Эдвардсу пришлось бежать после двух покушений, едва не закончившихся для него смертью. Под вымышленным именем он уехал в Калифорнию, и там на какое-то время свет померк для него, когда умерла Этти Эдвардс. Потом он пережил еще одно покушение, от которого ему удалось спастись лишь чудом. После этого, сменив фамилию на Дуглас, он организовал рудник в одном из уединенных каньонов и вместе со своим английским партнером по фамилии Баркер сколотил приличное состояние. В конце концов он получил известие, что неумолимые преследователи снова вышли на его след, и едва успел уехать в Англию. Таким образом в графстве Суссекс появился некий джентльмен по имени Джон Дуглас, который повторно женился на достойной женщине и пять лет прожил в тихом местечке Берлстоун, пока не случились странные события, о которых нам уже известно.

Эпилог

Полицейский суд рассмотрел дело Джона Дугласа и передал его в вышестоящую инстанцию. Уголовный суд четвертных сессий его оправдал, установив, что его действия можно квалифицировать как самозащиту.

«Любой ценой увезите его из Англии, – написал Холмс его жене. – Здесь существуют силы более могущественные, чем те, от которых он спасся. Вашему мужу оставаться в Англии опасно».

Прошло два месяца, мы начали постепенно забывать об этом деле, но однажды утром в нашем почтовом ящике оказалось странное короткое письмо. «Ну-ну, мистер Холмс. Ну-ну», – было написано в этом загадочном послании без обратного адреса и подписи. Я рассмеялся, прочитав эту чудную записку, но Холмс неожиданно посерьезнел.

– Это шутка дьявола, Ватсон, – заметил он и потом еще долго сидел, хмуро глядя в камин.

Вчера поздно вечером к нам вошла миссис Хадсон, наша хозяйка, и сообщила, что мистера Холмса хочет видеть какой-то джентльмен по неотложному делу. Вслед за ней явился Сесил Баркер, наш знакомый по берлстоунской усадьбе с подъемным мостом. Вид у него был безрадостный.

– У меня плохая новость… Ужасная новость, мистер Холмс, – мрачно произнес он.

– Я этого и боялся, – сказал Холмс.

– Вы что, тоже получили каблограмму?

– Нет, но я получил письмо от того, кто получил.

– Бедный Дуглас. Мне говорили, что на самом деле его фамилия Эдвардс, но для меня он всегда будет Джеком Дугласом из каньона Бенито. Я ведь говорил вам, что три недели назад они отплыли в Южную Африку на «Пальмире».

– Да.

– Вчера вечером корабль прибыл в Кейптаун, и сегодня утром я получил от миссис Дуглас вот эту каблограмму: «Джека смыло за борт во время шторма у берегов Святой Елены. Айви Дуглас».

– Вот, значит, как это произошло, – словно подумал вслух Холмс и вздохнул. – Не сомневаюсь, все было исполнено идеально.

– Вы хотите сказать, что это не был несчастный случай?

– Никоим образом.

– Его убили?

– Несомненно.

– Я тоже так думаю. Эти адские отродья «сердитые», это гнездо убийц…

– Нет-нет, дорогой сэр, – покачал головой Холмс. – Здесь чувствуется рука мастера. Никаких укороченных дробовиков, никаких неуклюжих револьверов. Настоящего гения можно узнать по мазку кисти. Я вижу здесь работу Мориарти. Это преступление было задумано в Лондоне, а не в Америке.

– Но мотив?

– Мотив очень простой. За этим убийством стоит человек, который не может позволить себе не довести дело до конца, человек, который достиг вершины потому, что все, за что он берется, обязательно должно закончиться успехом. Великий разум и мощь огромной преступной машины были направлены на то, чтобы уничтожить одного человека. Это все равно что колоть орехи паровым молотом… Абсурдное расточительство энергии, но орех-то расколот.

– А какое отношение этот человек вообще имеет ко всему этому?

– Я могу лишь сказать, что впервые мы узнали об этом деле от одного из его помощников. Эти американцы поступили мудро. Когда им потребовалось выполнить работу в Англии, они, как и любой иностранный преступник, обратились за консультацией к лучшему специалисту по подобного рода делам. С той минуты их жертва была обречена. Первым делом он направил свои силы на то, чтобы разыскать нужного им человека. Затем помог организовать нападение. Наконец, узнав из газет о неудаче своих парт неров, вступил в игру сам и поставил точку. Помните, я предупреждал Дугласа в Берлстоуне, что в будущем ему грозит опасность намного бóльшая, чем та, что он пережил. Теперь вы понимаете, что я был прав?

В бессильной злобе Баркер ударил себя кулаком по голове.

– Неужели мы так и будем сидеть сложа руки? Неужели вы хотите сказать, что никто и никогда не управится с этим дьяволом во плоти?

– Нет, я этого не говорю, – задумчиво произнес Холмс, словно вглядываясь в будущее. – Я не говорю, что его нельзя одолеть. Только дайте мне время… Дайте мне время!

Все мы несколько минут сидели молча, пока его вещий взгляд пытался пронзить завесу грядущего.

Сноски

1

Идефикс – устаревший медицинский термин для обозначения психически ненормального поведения, когда при внешне разумных действиях у человека наблюдаются единичные ошибочные мысли. От греч. idea и лат. fixus – закрепленный, постоянный.

2

Главное произведение (лат.).

3

Глас народа – глас Божий (лат.).

4

Псевдоним (фр.).

5

«Юная дева с ягненком» (фр.).

6

Гений места (лат.).

Комментарии

1

(The Return of Sherlock Holmes)

«Возвращение Шерлока Холмса» – третий цикл рассказов о приключениях лондонского сыщика и его друга доктора Ватсона.

«После публикации в “Стрэнде” “Собака Баскервилей” вышла отдельной книжкой и стала бестселлером из бестселлеров. Вследствие ее успеха автору вновь пришлось испытать давление со стороны тех, кто жаждал новых приключений Холмса. Вскоре писатель получил предложение, от которого нелегко было отказаться. Когда-то король Богемии, желая вернуть свою фотографию с Ирен Адлер, предоставил Шерлоку Холмсу полную свободу действий. Теперь (весной 1903 г. – А. К.) американский журнал “Кольерс уикли” предлагал Конан Дойлу такую же свободу. Редакция обещала 25 000 долларов за шесть новых рассказов о Шерлоке Холмсе, 30 000 – если их будет восемь, и 45 000 – если тринадцать (но с обязательным условием: это должны быть новые, т. е. после-, а не дорейхенбахские истории, и, следовательно, полюбившегося публике героя необходимо воскресить, каким-то образом объяснив, как он спасся и не погиб в ущелье Рейхенбахского водопада – А. К.). Гринхоф Смит (главный редактор лондонского журнала “Стрэнд” – А. К.) тоже позолотил пилюлю: вновь предлагал 100 фунтов за 1000 слов. Даже по сегодняшним меркам это значительная сумма, тогда же она была баснословной. Смирившись с неизбежным, Конан Дойл послал лаконичный ответ: “Согласен. А. К. Д.” Мать писателя, когда-то умолявшая сохранить сыщику жизнь, теперь очень сдержанно отнеслась к мысли о его возвращении, опасаясь, что Холмс может уронить свою репутацию. “Не думаю, что у тебя есть основания беспокоиться за него, – заверил ее Конан Дойл. – Пока не замечал, чтобы меня подводили способности, и я работаю так же тщательно, как и раньше. Я уже семь или восемь лет (на самом деле – почти десять – А. К.) не писал рассказов о Холмсе – почему бы не сделать еще один заход?” По крайней мере поначалу несчастье, случившееся с Шерлоком Холмсом в Швейцарии, никак на писателе не отразилось. Хотя Конан Дойл по-прежнему жаловался на то, как трудно придумывать сюжеты, длительный перерыв пошел на пользу его авторской изобретательности. Он нередко обсуждал рассказы со своим шурином Уильямом Хорнунгом, а иногда и заимствовал для них сюжеты, которые тот выдумывал для своей популярной серии о Раффлзе» (Сташауэр Д. Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Иностранная литература. – 2008. – № 1. – С. 48–49).

«Первые четыре рассказа – “Пустой дом”, “Подрядчик из Норвуда”, “Пляшущие человечки” и “Одинокая велосипедистка” – он считал решающими. Они должны были рассеять его сомнения; не утратил ли он навыка. <…> Но первые четыре рассказа о Холмсе в новой, как он это называл, манере его удовлетворили. “У меня три попадания в самое яблочко и одно – в молоко, – решил он, не слишком довольный “Одинокой велосипедисткой”. – Мне не нужна помощь в писании. Писать легко. Вот сюжеты меня убивают. Мне нужно с кем-нибудь обсуждать сюжеты. Подойдут ли они Холмсу?”» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. – М.: Книга, 1989. – С. 147–148).

«Живость стиля (та самая “новая манера”, по определению А. Конан Дойла – А. К.) свидетельствует о том, что писатель вновь стал получать удовольствие от общения со своим знаменитым героем. “Кольерс” и “Стрэнд” с нескрываемой радостью рекламировали “Пустой дом”. “Шерлок Холмс возвращается! – гласили рекламные листки в Америке. – История о его чудесном спасении будет опубликована в октябрьском номере ‘Кольерс уикли’”. “Стрэнд” высказывался в том же духе: “Известие о его смерти вызвало печаль, как если бы скончался близкий друг. По счастью, оно оказалось ложным, хоть и было основано на свидетельствах, в то время представлявшихся неопровержимыми”» (Сташауэр Д. Рассказчик… – С. 50).

Тринадцать рассказов «Возвращения Шерлока Холмса» публиковались с сентября 1903 по январь 1905 года: первые восемь – сначала в «Кольерс уикли», а потом, через месяц – в «Стрэнд мэгэзин» (кроме третьего, «Пляшущих человечков», который вышел в декабрьских номерах этих журналов одновременно); начиная с девятого рассказа первым каждую новую историю «Возвращения» публиковал «Стрэнд», опережая «Кольерс» на три месяца, а последний рассказ цикла, «Второе пятно», был напечатан в декабрьском за 1904 г. выпуске «Стрэнда» и через месяц – в январском «Кольерс». По окончании журнальной публикации, в феврале 1905 г. новый цикл вышел отдельной книгой в издательстве владельца «Стрэнд мэгэзин» Джорджа Ньюнеса.

2

(The Adventure of the Empty House)

Как можно узнать из письма писателя к матери (отрывок из него приводит Джон Диксон Карр в своей биографической книге об А. Конан Дойле), сюжет рассказа был показан ему Джин Леки – в то время возлюбленной А. Конан Дойла, через четыре года ставшей его женой.

О том, как отреагировала публика на возвращение к жизни любимого героя, узнаем тоже из книги Дж. Д. Карра: «“Таких сцен, как у железнодорожных книжных киосков, – писала одна дама, живо их запомнившая, – мне не приходилось видеть ни на одной распродаже. Мой муж, выпив, любил читать мне куски из “Дуэта” (“Дуэт со вступлением хора”, роман А. Конан Дойла, вышедший в 1899 г. – А. К.), но здесь – ничего подобного. Холмс был другим”. “Как мы и предвидели, – бушевала ‘Вестминстер-газетт’, – падение со скалы не убило Холмса. На самом деле он вовсе ниоткуда не падал. Он вскарабкался по другому склону скалы, чтобы убежать от своих врагов, и неблагодарно оставил бедного Уотсона в полном неведении. Нам это показалось натянутым. Но все равно, стоит ли жаловаться?” “Ба! – иронизировала ‘Академия и литература’ по поводу выходящего почти в то же самое время Собрания сочинений Конан Дойла, – ведь его любят вовсе не за то, что он создал этого сверхплута, этого иллюзиониста из ‘Иджипшен-холла’! Дети наших детей будут обсуждать вопрос, был ли Холмс героем солярного мифа. Дайте нам ‘Белый отряд’, дайте нам ‘Родни Стоуна’ (исторические романы А. Конан Дойла, вышедшие в 1891 и 1896 гг. соответственно – А. К.)! Он слишком крупен для иных вещей». (“Сэр! – писал создатель Холмса, – могу ли я высказать сердечную благодарность за Ваше замечание?”) Но эти двое – критик и автор – были в меньшинстве. Издательство Ньюнеса не успевало выпускать требуемое количество экземпляров. На Саутгемптон-стрит выстраивались очереди, каких и по сей день не увидишь ни в хлебных, ни в зрелищных местах» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 148–149).

Первая публикация – в «Кольерс уикли», сентябрь 1903 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», октябрь 1903 г.

3

…Парк-лейн… – Улица в центре Лондона, неподалеку от Бейкер-стрит.

4

…Катулл… – Гай Валерий Катулл (ок. 87 – ок. 54 до н. э.) – римский поэт-лирик.

5

…Лхасу… – Лхаса – город в Китае, на Тибетском нагорье; религиозный центр ламаизма.

6

…далай-ламы. – Далай-лáма (от монг. далай – море [мудрости] – и тибет. лама, буквально – высший) – титул первосвященника ламаистской церкви в Тибете.

7

…в Мекку… – Мекка – город в Саудовской Аравии, главный религиозный центр ислама (родина пророка Мухаммеда).

8

…хартумскому халифу. – Хартум – в описываемое время важнейший административный и торговый центр Судана – тогда британской колонии; с 1956 г. – столица Республики Судан. Халиф – в ряде мусульманских стран титул верховного правителя, соединявшего духовную и светскую власть.

«Обстоятельства данного периода, именуемого в холмсоведении “the Great Hiatus” (“Великий Пробел”), ставятся под сомнение многими исследователями: “Позвольте, – восклицает, например, покойный Э. Карсон Симпсон, – в пересказе Уотсона фигурирует не Lama, а Llama (то бишь парнокопытное)! И хотя в высшей степени маловероятно, что Холмс спутал Тибет с Перу и провел несколько дней в обществе высокопоставленного вьючного животного, однако Далай-лама был в те годы безусым юнцом, отчего всем заправлял Таши-лама (он же Панчен-Римпонче, – Эрдени или – Богдо), не говоря уж о том, что в Персии шла война, да и калифа в Хартуме не было!..”» (Шабуров А. Будда-тур. Необычайное путешествие уральского художника // Уральская парадигма. Журнал для новых умных. – 2001. – № 9).

9

…производных каменноугольной смолы… – Каменноугольная смола – черный жидкий продукт коксования каменных углей, сырье для получения фенолов, нафталина, различных технических масел и т. п.

10

… из Гренобля… – Гренобль – город во Франции, в Альпах.

11

…на варгане… – Варган – самозвучащий щипковый музыкальный инструмент в виде подковы (или пластинки) с прикрепленным к ней металлическим язычком; при игре варган прижимают к зубам.

12

«Все пути ведут к свиданью», как говорится в одной старой пьесе. – Строка из песенки шута в комедии В. Шекспира «Двенадцатая ночь» (1600).

13

…из помпового ружья? – Помповое ружье – гладкоствольное ружье (дробовик), с ручной перезарядкой при помощи подвижного (перемещающегося назад-вперед) механизма.

14

…шикари… – В Индии – охотник-туземец (часто работающий проводником). От перс. «хозяин охоты».

15

…в зале ожидания на Чаринг-Кросс… – Чаринг-Кросс-Стейшн – крупный лондонский вокзал, был построен в 1864 г., находится между Стрэндом и Набережной.

16

…бангалорском… – Бангалор (Бенгалуру) – город в Южной Индии.

17

…пионерском полку. – Пионер (от фр. pionnier – первопроходец) – в армиях некоторых стран Европы в XVIII–XIX вв. – то же, что сапер.

18

…барристера… – Барристер (англ.) – в Великобритании адвокат высшей категории, имеющий право выступать во всех судах.

19

…в Афганской кампании… – Имеется в виду Вторая англо-афганская война 1878–1880 гг.

20

…усмирении вождей афридиев. – Афридии – одно из афганских племен, оказавших сопротивление вторгшейся в ноябре 1878 г. в Афганистан англо-индийской армии. Есть известная гравюра, сделанная по рисунку английского художника Р. Вудвилла «Собрание афганского племени афридиев на Хайворском перевале» (1878), – вероятно, она в данном случае и послужила А. Конан Дойлу источником информации.

21

Служил в Чарасиабе… – Чарасиаб (Чар Асиаб) – город к югу от Кабула, место Чарасиабского сражения (1879) и второго Чарасиабского сражения (1880) в ходе Второй англо-афганской войны.

22

…Шерпуре… – Шерпур – английский военный лагерь к северу от Кабула, подвергшийся осаде в ходе Второй англо-афганской войны.

23

(The Adventure of the Norwood Builder)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», октябрь 1903 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», ноябрь 1903 г.

24

…бывшего президента Мурильо… – Мануэль Мурильо Торо (1816–1880) – колумбийский политик и государственный деятель, президент Колумбии в 1864–1866 и 1872–1874 гг.

25

…это в Блэкхите… – Блэкхит – район на юго-востоке Лондоне (а также города в графствах Суррей и Вест-Мидленс).

26

…Сохо… – Район в центральной части Лондона; средоточие ресторанов, ночных клубов, казино, стриптизов и увеселительных заведений. Название появилось в XVII в. – вероятно, от старинного охотничьего восклицания «Soho!» – «Видел [дичь]!».

27

(The Adventure of the Dancing Men)

Критика неоднократно указывала, что идея шрифта-криптограммы в виде пляшущих человечков заимствована А. Конан Дойлом из рассказа Эдгара По «Золотой жук» (1843).

Первая публикация – в «Кольерс уикли» и в «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1903 г.

28

Сегодня в час двадцать он должен был прибыть на Ливерпуль-стрит. – На Ливерпуль-стрит, в северо-восточной части лондонского Сити, находится железнодорожный вокзал, соединенный с одноименной станцией метро.

29

…Норт-Уолшем… – Город в английском графстве Норфолк.

30

…каблограмма… – Телеграмма, переданная по подводному кабелю связи. Фр. câblogramme из cable – кабель – и греч. gramma – письменный знак.

31

…из Норвича… – Норвич – город на юго-востоке Англии, административный центр графства Норфолк.

32

…Немецкого моря… – Немецкое море – устаревшее название Северного моря.

33

(The Adventure of the Solitary Cyclist)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», декабрь 1903 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», январь 1904 г.

34

…в Йоганнесбурге… – Йоганнесбург – главный промышленный и финансовый центр ЮАР.

35

…заросли тиса… – Тис (тисс) – род вечнозеленых хвойных деревьев и кустарников; используется в том числе и как декоративное растение.

36

…старинного здания в тюдоровском стиле… – Тюдоровский стиль (стиль поздней английской готики, деревянно-кирпичный стиль) – стиль архитектуры, характерный для эпохи правления английской королевской династии Тюдоров (1485–1603).

37

…стек… – Тонкая палочка с ременной петлей на конце, применяемая как хлыст при верховой езде. Англ. stick, буквально – палка.

38

…стихарь. – Длинное платье с широкими рукавами, обычно парчовое, церковное облачение дьяконов и дьячков, нижнее облачение священников и архиереев. От ср. – греч. stichárion.

39

…Кимберли… – Город в ЮАР, центр добычи и обработки алмазов.

40

(The Adventure of the Priory School)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», январь 1904 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», февраль 1904 г.

41

…нитевидный пульс… – Слабый, с трудом определяющийся пульс, наблюдается при шоке, обмороке, острой сердечной недостаточности, больших кровопотерях и т. п.

42

…«Глоуб»… – Лондонская газета. Основана в 1803 г.; в 1921-м слилась с «Пэлл-Мэлл Гэзетт».

43

…кавалер Ордена Подвязки… – Наиблагороднейший Орден Подвязки – высший рыцарский орден Англии; является старейшим на сегодняшний день орденом в мире. Учрежден королем Эдуардом III в 1348 г. с целью «соединить некоторое число достойных людей для совершений добрых дел и оживления военного духа». Количество членов Ордена ограничено – ими являются Суверен ордена (монарх) и не более двадцати пяти компаньонов. Происхождение названия Ордена связано с легендой о графине Солсбери: во время танца с королем она уронила подвязку, и окружающие засмеялись, король же поднял подвязку и повязал ее на собственную ногу со словами «Пусть стыдится подумавший плохо об этом», ставшими девизом ордена.

44

…член Тайного Совета… – Ее Величества Почтеннейший Тайный Совет – орган советников британской королевы; в викторианскую эпоху – могущественное учреждение, ныне – во многом только церемониальное.

45

…лорд-наместник… – Управляющий церемониальным (географическим) графством (графства – основные административно-территориальные единицы Англии – делятся на исторические, церемониальные, метропольные и неметропольные).

46

…в Хэллемшире. – Хэллемшир – историческое название территории в английском графстве Южный Йоркшир, прилегающей к современному городу Шеффилд.

47

Лорд адмиралтейства… – Королевский военно-морской флот Великобритании управляется Адмиралтейством. Высший орган адмиралтейства – совет, председателем которого является первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр). В совет адмиралтейства входит от девяти до пятнадцати членов, называемых лордами адмиралтейства.

48

…до Юстона… – Юстон – один из больших лондонских вокзалов.

49

…чубуком… – Чубук – полый стержень (обычно деревянный), на который насаживается курительная трубка.

50

Видите, этот след оставил велосипедист, который ехал по направлению от школы. <…> Более глубокий отпечаток, разумеется, оставило заднее колесо, на которое приходится больше тяжести. – «В “Случае в интернате” Холмс, как обычно, небрежно замечает, что, глядя на след велосипедиста на влажной болотистой почве, можно определить направление его движения. Я получил по этому поводу так много упреков, начиная от выражений сожаления и кончая словами ярости, что взял велосипед и решил проверить. Мне казалось, что, если тщательно рассмотреть, как след заднего колеса накладывается на след переднего, когда велосипед не едет совершенно прямо, можно определить направление движения. Я обнаружил, что мои корреспонденты оказались правы, а я ошибался, поскольку, как бы ни двигался велосипед, отпечатки получаются одинаковыми. Кроме того, истинное решение гораздо проще, потому что на кочковатой болотистой почве колеса оставляют гораздо более глубокий след, когда едут вверх, и более слабый – когда вниз, так что в конце концов проницательность Холмса была оправдана» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения: Пер. с англ. // Конан Дойл А. Жизнь, полная приключений. – М.: Вагриус, 2003. – С. 113).

51

…плитняком… – Плитняк – горная порода, легко разделяющаяся на плиты.

52

…портала… – Портал (нем. Portal от лат. porta – вход, ворота) – архитектурно оформленный вход в здание.

53

…кроссируйте… – Чек кроссируют, проводя две диагональные линии на бланке, между которыми вписывают название банка, имеющего право перевести средства со счета лица, выписавшего чек, на счет предъявителя чека. Такой чек не обменивается на наличные деньги.

54

(The Adventure of Black Peter)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», февраль 1904 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», март 1904 г.

55

…учителя канари… – Канари – быстрый испанский танец.

56

Он считался самым храбрым и везучим охотником на тюленей и китов. В тысяча восемьсот восемьдесят третьем он командовал зверобойным теплоходом «Нарвал»… – А. Конан Дойл вспоминает собственную юность: «В 1880 году в течение семи месяцев я плавал по арктическим морям на корабле “Надежда” под командованием известного китобоя Джона Грея. Я вступил в должность врача <…>. У нас был хороший счет по тюленям, а в китовой охоте один раз мы были атакующей, в другой раз гарпунящей лодкой, так что у нас была хорошая репутация. Я оказался столь подходящим для этой работы, что капитан Грей любезно предложил произвести меня в гарпунщики, оставив судовым врачом, с тем чтобы, если я пойду с ними в следующее плавание, получать двойное жалованье. К счастью для меня, я отказался, ведь такая жизнь опасно притягательна. <…> Я взошел на борт китобойца высоким, нескладным юнцом, а сошел с него сильным, совсем сложившимся мужчиной. Несомненно, что всю жизнь я был физически здоров благодаря чудесному арктическому воздуху, а тем неистощимым запасом энергии, которым я обладал, в определенной степени обязан тому же источнику» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения… – С. 40–53).

57

…Данди. – Город-порт в Шотландии, в заливе Форт-оф-Тей Северного моря.

58

…огромным дремучим лесом, который так надолго задержал саксонских завоевателей на берегу залива, тем самым непроходимым Уилдом, в течение шестидесяти лет служившим бастионом Британии. – «После того как римские войска в начале V в. были выведены из Британии, населенной бриттами (кельтами), на ее территорию стали массами вторгаться германские племена саксов, англов и ютов, жившие между Эльбой и Рейном <…> и на Ютландском полуострове <…>. Англо-саксонское завоевание Британии продолжалось свыше 150 лет и закончилось в основном в начале VII в.» (Всемирная история: В 10 т. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. – Т. 3 / Отв. ред. Н. А. Сидорова. – С. 188).

59

Одет он был как джентльмен, в норфолкскую куртку и бриджи… – «Норфолкская куртка (Norfolk jacket) была свободной однобортной курткой с поясом, бантовыми складками на спине (а иногда и спереди) и двумя нагрудными карманами. Некогда такие куртки носили охотники на уток в графстве Норфолк, поскольку они не сковывали движения. Норфолкские куртки стали модными после 1860-х в охотничьем кругу принца Уэльского, позднее Эдуарда VII, который часто гостил в своем поместье Сандрингем-Хауз в Норфолке. Норфолкская куртка обычно носилась с коричневым котелком и бриджами из той же материи» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности (мир Шерлока Холмса. Краткий путеводитель для авторов и читателей). – М.: ФОРУМ, 2007. – С. 188–189).

60

…реприманды… – Реприманд (фр. réprimande из лат. reprimenda, буквально – «те [вещи], которые надлежит подавить») – выговор.

61

…шетлендские… – Шетлендские острова – около ста островов в составе Великобритании, в Атлантическом океане, к северу от Шотландии.

62

(The Adventure of Charles Augustus Milverton)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», март 1904 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», апрель 1904 г.

63

…мистера Пиквика… – Мистер Пиквик – пожилой джентльмен, бывший банковский служащий, «ученый», отправляющийся в сопровождении своих друзей в «научное» путешествие по Англии, – главный герой первого романа Ч. Диккенса (1812–1870) «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836–1837).

64

…до Хемстеда… – Хемстед – район Большого Лондона.

65

…несессер… – Специальная шкатулка или маленький чемоданчик с набором принадлежностей для туалета, шитья и т. п. От фр. nécessaire; буквально – необходимый.

66

…потайной фонарик. – «Потайной фонарь представлял собой внешний оловянный кожух цилиндрической формы, как правило, окрашенный снаружи в черный цвет и увенчанный гофрированным многоуровневым вентиляционным колпаком. Спереди на нем была установлена стеклянная увеличивающая линза с блендой, не дававшей лучу света рассеиваться в стороны. Внутрь помещалась масляная лампа с резервуаром и регулируемым фитилем. Позади пламени находился полированный отражатель, позволявший добиваться довольно сильного потока света. Для регулировки количества света, проходившего через линзу, поворачивали вентиляционный колпак, вместе с коим поворачивалась и перемещавшаяся между пламенем и линзой металлическая заслонка. В некоторых моделях для управления заслонкой использовался рычажок под линзой или позади фонаря. Полицейский, сторож или преступник мог вообще закрыть заслонкой пламя, делая его невидимым для посторонних» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности… – С. 150).

67

(The Adventure of the Six Napoleons)

Первая публикация – в «Кольерс уикли», апрель 1904 г.; затем – в «Стрэнд мэгэзин», май 1904 г.

68

Мономания… – Прежнее обозначение душевных расстройств, отличающихся какой-нибудь одной, особенно бросающейся в глаза чертой (например, клептомания, нимфомания и т. п.). В настоящее время мономании рассматриваются наукой как синдром более серьезных психических болезней (например, эпилепсии). От греч. monos – один, единственный – и mania – безумие, восторженность, страсть.

69

…Великой войной… – Так британцы называли войну с наполеоновской Францией.

70

…одной из самых бурных и полноводных рек лондонской светской жизни. – Имеется в виду Кенсингтон-хай-стрит, улица в западной части Лондона, известная своими фешенебельными магазинами.

71

…от станции «Хай-стрит». – Имеется в виду станция метро «Хай-стрит-Кенсингтон».

72

И бюст <…> он разбил возле его красного фонаря. – Красные фонари вешались у домов врачей или аптек.

73

…нигилистов. – Термин «нигилисты» (от лат. nihil – ничто) получил распространение сначала в России, а потом и в Европе после выхода романа И. С. Тургенева (1818–1883) «Отцы и дети» (1862), в котором описано явление нигилизма – как отрицания общепринятых ценностей, идеалов, моральных норм, культуры и форм общественной жизни.

74

…Степни. – Район Лондона (часть Ист-Энда).

75

…в Чизике… – Чизик – пригород Лондона.

76

…Борджиа… – Знатный род испанского происхождения, игравший значительную роль в XV – начале XVI в. в Италии.

77

(The Adventure of the Three Students)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», июнь 1904 г.; затем – в «Кольерс уикли», сентябрь 1904 г.

78

…старинные английские хартии… – Хартия (от гр. chártēs – бумага) – 1) старинная рукопись; 2) название ряда документов, в которых нашли выражение политические требования определенных социальных слоев и классов (например, Великая Хартия Вольностей, Народная Хартия и т. п.).

79

…Фортескью… – Возможно, имеется в виду Чичестер Фортескью (1823–1898) – британский политический деятель, министр по делам Ирландии.

80

…гранки… – Гранка – оттиск с части печатного набора, не сверстанного в страницы.

81

…Фукидида. – Фукидид (ок. 460–400 до н. э.) – древнегреческий историк. Его восьмитомная «История», посвященная Пелопоннесской войне, считается вершиной античной историографии.

82

Кто самый известный производитель карандашей? Правильно, Йоганн Фабер. – Йоганн Логар Фабер (1817–1896) – немецкий промышленник; вступив во владение карандашной фабрикой, основанной его прадедом в 1761 г. в Нюрнберге, так развернул производство, что ее изделия приобрели мировую известность; в 1874 г. изобрел анилиновые карандаши; открыл филиалы в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Петербурге, Берлине, Вене и др.

83

…родезийской… – Южная Родезия – английская колония в Южной Африке с 1880 год по 1980 год, ныне – независимая Республика Зимбабве.

84

(The Adventure of the Golden Pince-Nez)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», июль 1904 г.; затем – в «Кольерс уикли», октябрь 1904 г.

85

…выслеживание и арест Юрэ, бульварного убийцы, за что Холмс удостоился <…> ордена Почетного легиона. – Большие бульвары в XIX в. – центр светской жизни Парижа.

86

…остатков первоначального текста какого-то старинного палимпсеста… – Палимпсест (от греч. pálin – снова – и psáiō – скоблю, стираю) – древняя рукопись, написанная на пергаменте поверх соскобленного прежнего текста.

87

…в Аппингеме… – Аппингем – небольшой городок в центре Англии, в двух часах езды от Лондона, недалеко от городов Манчестер и Ноттингем.

88

…от главной дороги Лондон – Чатем… – Чатем – город в Англии, в графстве Кент.

89

…в коптских монастырях Сирии и Египта. – Копты – египтяне-христиане, потомки доарабского населения Египта.

90

(The Adventure of the Missing Tree-Quarter)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», август 1904 г.; затем – в «Кольерс уикли», ноябрь 1904 г.

91

…дриблинг. – В некоторых спортивных играх – ведение мяча игроком. Англ. dribbling – текущий ручейком.

92

…не бьет ни реализацию, ни дроп? – В регби: реализация – бросок мяча параллельно боковой линии от точки, где он был заземлен, после чего производится удар по воротам; дроп – удар по отскочившему от земли мячу (по правилам регби, гол, забитый ударом «с руки», не засчитывается: регбист обязательно должен ударить мяч о землю).

93

…биглем… – Бигль – одна из самых старых собачьих пород; выведена в XV–XVI вв. в Англии для охоты на кроликов.

94

… Джон-о’Гротса… – Джон-о’Гротс – самая северная точка Шотландии.

95

…Кэм. – Сокращенное название графства Кембриджшир.

96

…Трампингтон. – Пригород Кембриджа.

97

(The Adventure of the Abbey Grange)

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», сентябрь 1904 г.; затем – в «Кольерс уикли», декабрь 1904 г.

98

…фасад которого был украшен колоннами в стиле Палладио. – Андреа Палладио (1508–1580) – итальянский архитектор; на основе античных и ренессансных традиций разработал типы городского дворца, загородной виллы и т. п.; автор трактата «Четыре книги об архитектуре» (1570).

99

…из терносливы… – Тернослива – дерево или кустарник рода слив.

100

Подсудимый не виновен, милорд… – Милорд – принятое в Англии почтительное обращение к аристократу, а также к судье во время судебного заседания.

101

(The Adventure of the Second Stain)

Дело о втором пятне упоминается еще в рассказе «Желтое лицо» из сборника «Приключения Шерлока Холмса» (1893), и, как видно, с течением времени замысел будущей истории претерпел определенные изменения: «<…> в “Желтом лице” нам говорят, что, даже когда Холмс ошибался, правда все равно становилась известна, как в истории со вторым пятном. Но в рассказе “Второе пятно” именно Холмс узнает истину <…>» (Пирсон Х. Конан Дойл. Его жизнь и творчество (главы из книги): Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. – М.: Книга, 1989. – С. 281). Следует отметить также некоторую вторичность сюжета этого рассказа по отношению к сюжету «Морского договора» (где в начале дело о втором пятне тоже упоминается) из того же сборника – и, если брать шире, чрезмерно частую эксплуатацию А. Конан Дойлом в цикле о Шерлоке Холмсе сюжета с поисками украденного, пропавшего или невозвращенного документа, будь то фотография (как в «Скандале в Богемии»), компрометирующие письма (как в «Чарльзе Огастесе Милвертоне») или бумаги государственной важности (как в «Морском договоре» и «Приключении со вторым пятном»), тем более что все они так или иначе, как неоднократно замечалось критикой, восходят к «Похищенному письму» (1845) Эдгара По.

Первая публикация – в «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1904 г., затем – в «Кольерс уикли», январь 1905 г.

102

…камердинера… – Камердинер – комнатный слуга при господине. От нем. Kammerdiener, буквально – комнатный слуга.

103

…камеристки… – Комнатная служанка при госпоже. Ит. camerista от camera – комната.

104

…являясь по происхождению креолкой… – Креолы (фр. créole от исп. criollo) – 1) потомки первых испанских и португальских поселенцев в Латинской Америке; 2) в Бразилии и бывших английских, голландских и французских колониях Латинской Америки и Вест-Индии – потомки африканских рабов; 3) в странах Африки – потомки от браков африканцев с представителями неаборигенных народов.

105

(The Valley of Fear)

«Долина Ужаса» – четвертая и последняя повесть о приключениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

«Тогда же, в апреле (1913 г. – А. К.), в Уиндлшеме (усадьба А. Конан Дойла в Суссексе – А. К.) появился человек, за которым закрепилась слава величайшего американского сыщика. Уильям Дж. Бернс, с рыжими усами и проницательными глазами, обладал “легкими и отшлифованными манерами дипломата, под которыми нащупывалось нечто такое, что подверглось шлифовке – гранит”. “Он рассказал мне, – записал Конан Дойл в своей записной книжке, – что, когда он вел сан-францисское дело, ему пригрозили, что пристрелят его на суде. Тогда он отдал распоряжение, чтобы, если что случится, его люди перебили всех адвокатов и свидетелей противоположной стороны. ‘Я был бы уже мертв, сэр Артур, и мне было бы все равно’”. Бернс хотел говорить о Шерлоке Холмсе. Он утверждал, что методы Холмса вполне применимы на практике, и демонстрировал “детектофон”, с помощью которого можно слышать разговоры, происходящие в соседней комнате. Но хозяин Уиндлшема, прячась от вопросов за клубами своей трубки, настоял на том, чтобы гость рассказал ему о своем детективном агентстве и о случаях из многолетней практики агентства Пинкертона (американское “Национальное детективное агентство Пинкертона”, основанное в 1852 г. шотландским эмигрантом Аланом Пинкертоном (1819–1884) – А. К.). Одна история – о Молли Маджиресе (так в данном переводе – А. К.), происшедшая в 1876 году в антрацитовых шахтах Пенсильвании, – еще долго после отъезда Бернса не давала Конан Дойлу покоя» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… – С. 208).

О другом источнике, вдохновившем А. Конан Дойла на написание «Долины Ужаса», рассказывает Д. Сташауэр: «Еще в конце 1913 года Конан Дойл приступил к работе над неожиданным проектом – над вторым полномасштабным романом о Шерлоке Холмсе. “С Божьей помощью, – сообщил он Гринхофу Смиту в начале 1914 года, – я закончу его в конце марта». <…> во второй части романа Конан Дойл убирает знаменитого сыщика с авансцены и переходит к долгому ретроспективному повествованию, точно так же, как это было в “Этюде в багровых тонах”. В центре действия теперь – пинкертоновский детектив Берди Эдвардс <…>. Но на этот раз он почерпнул вдохновение из саги о “Молли Магвайрс” – ирландско-американском подпольном обществе, действовавшем среди горняков Пенсильвании с середины 1860 до конца 1870-х годов. Конан Дойл заимствовал подробности из повествования “ ‘Молли Магвайрс’ и детективы” легендарного Алана Дж. Пинкертона (эта книга вышла в 1877 г.; кроме нее Алан Пинкертон написал “Шпион сопротивления” (1883) и “Тридцать лет детективом” (1884) – А. К.). Работу над рукописью он закончил в апреле 1914 года. <…> Хотя “Долина страха” – такое же захватывающее чтение, как и любая другая приключенческая история Конан Дойла, действие второй части происходит в Пенсильвании, что стало неожиданностью для читателей. “Разумеется, в таком длинном повествовании мы обходимся без Холмса, это неизбежно”, – объяснил автор Гринхофу Смиту. Поклонники прославленного сыщика придерживались другого мнения» (Сташауэр Д. Рассказчик… – С. 66–67).

К этому остается добавить, что прототипом агента Берди Эдвардса был пинкертоновец Джеймс Макпарлан (1844–1919).

«Долина Ужаса» публиковалась в «Стрэнд мэгэзин» с сентября 1914-го по май 1915 г. и еще до окончания журнальной публикации вышла отдельной книгой 27 февраля 1915 г. в нью-йоркском издательстве «G. H. Doran Co». Первое британское издание книги состоялось 3 июня 1915 г. («Smith, Elder & Co», тираж 6 тыс. экземпляров).

106

Я вам когда-нибудь рассказывал о профессоре Мориарти? – Действие первой части «Долины Ужаса» происходит в январе 1888 г. А. Конан Дойл забыл, что в написанном двадцатью годами ранее рассказе «Последнее дело Холмса» Шерлок Холмс уже говорил доктору Ватсону: «Вам, скорее всего, незнакомо имя профессора Мориарти», – и тот подтверждал: «Никогда о таком не слышал» (см. т. 3 («Знак четырех. Записки о Шерлоке Холмсе») наст. изд., с. 403). – и происходило это (А. Конан Дойл точно обозначает дату) 24 апреля 1891 года.

107

…макиавеллиевского ума. – Т. е. острого, холодного, руководствующегося только доводами целесообразности и отбрасывающего какие бы то ни было эмоции. Никколо Макиавелли (1469–1527) – итальянский политик, мыслитель, историк и писатель; сторонник сильной государственной власти и принципа «цель оправдывает средства».

108

...энциклопедический ежегодник Витакера. – Ежегодный альманах-справочник, освещающий культурную, экономическую и общественно-политическую жизнь Великобритании. Основан английским издателем Джозефом Витакером (1820–1895) в 1868 г.

109

…«Маратхи». – Маратхи – народ в Индии.

110

– Вы когда-нибудь читали о Джонатане Уайльде? <…> Джонатан Уайльд не был сыщиком и не является литературным персонажем. Он был выдающимся преступником и жил в середине восемнадцатого века. – «Историческая личность – знаменитый вор Джонатан Уайльд не принимал участия в грабежах, а занимался сбытом краденого; одновременно он был связан с полицией и выдавал ей за денежное вознаграждение неугодных ему членов шайки. Д. Дефо написал его биографию, Г. Филдинг – сатирический роман “История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого” (1743)» (Чернов С. Адам Уорт: прототип профессора Мориарти // Иностранная литература. – 2008. – № 1. – С. 281).

111

…относится еще к временам Первого крестового похода... – Первый крестовый поход состоялся в 1096–1099 гг.

112

…Рыжим королем. – Руфус (Рыжий) – прозвище (вероятно, из-за красного цвета лица) короля Вильгельма II (ок. 1056–1100), правившего Англией в 1087–1100 гг.

113

…во времена правления Якова Первого. – Яков I (1566–1625) правил Англией в 1603–1625 гг.

114

…пилона... – Пилоны (от греч. pylō´n – ворота) – большие столбы, поддерживающие своды или расположенные по бокам портала здания, въезда на мост и т. п.

115

…вендетты… – Вендетта (ит. vendetta – мщение) – обычай кровной мести на островах Сардиния и Корсика.

116

…в Лестере… – Лестер – город в центральной части Англии, административный центр графства Лестершир.

117

..Ист-Хэме... – Ист-Хэм – восточный пригород Лондона, в графстве Эссекс; в период с 1938 по 1965 гг. – независимый город-графство.

118

…во время Гражданской войны… – Имеется в виду Английская буржуазная революция 1640–1653 гг.

119

…карибу… – Североамериканский дикий северный олень.

120

Я хочу перенести вас на двадцать лет в прошлое. <…> Было четвертое февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого года. – А. Конан Дойл, уже привычно для читателя, путается в датах: если время действия первой части повести – январь 1888 года, то переноситься во вторую, в прошлое, в 1875 год, нужно не на двадцать лет, а на тринадцать.

121

…копры шахт. – Копер – сооружение над шахтным стволом для размещения шахтной подъемной установки.

122

«Сердитыми». – «Скауеры» («сердитые») – банды громил, орудовавшие по ночам в Лондоне и других английских городах в XVIII веке.

123

…графства Монахан… – Графство на севере-востоке Ирландии.

124

…«Геральд». – Газета в США, выходит с 1835 г.

125

…в руки судьи Линча? – Суд Линча или линчевание – широко распространенная на юге США в XIX (с конца 1860-х гг.) и первой половине XX века практика самосуда – предания смерти человека, подозреваемого в преступлении или нарушении общественных обычаев, без суда и следствия, обычно уличной толпой. Происхождение термина, по одной из версий, – от фамилии виргинского фермера XVII в., который, поймав преступника, расправлялся с ним собственной властью, наказывая плетьми; по другой – от устаревшего англосаксонского слова Linch – «бить палицей», «бичевать».

126

…вооруженный винчестерами. – Винчестер – название магазинных, а позже и автоматических винтовок, выпускавшихся с середины XIX века одноименной американской фирмой стрелкового оружия (по имени ее основателя О. Ф. Винчестера).

127

…Дантон… – Жорж Жак Дантон (1759–1794) – деятель Великой французской революции, один из лидеров якобинцев. Участвовал в подготовке восстания, свергнувшего монархию; позже выступал за ослабление революционного террора, занял примиренческую позицию по отношению к политическим противникам якобинцев – жирондистам, и т. д., за что в итоге был предан робеспьеровскому Революционному трибуналу и казнен.

Content

Артур Конан Дойл
Возвращение Шерлока Холмса. Долина Ужаса (сборник)

Возвращение Шерлока Холмса

Приключение в пустом доме

Приключение норвудского подрядчика

Приключение с пляшущими человечками

Приключение одинокой велосипедистки

Происшествие в школе Прайери

Приключение с Черным Питером

Чарльз Огастес Милвертон

Приключение шести Наполеонов

Три студента

Приключение с золотым пенсне

Приключение с пропавшим регбистом

Эбби-Грейндж

Приключение со вторым пятном

Долина Ужаса

Часть 1 Трагедия в Берлстоуне

Глава 1. Предупреждение

Глава 2. Шерлок Холмс рассуждает

Глава 3. Берлстоунская трагедия

Глава 4. В потемках

Глава 5. Участники драмы

Глава 6. Тьма рассеивается

Глава 7. решение

Часть 2 «Сердитые»

Глава 1. Человек

Глава 2. Владыка

Глава 3. ложа 341, Вермисса

Глава 4. Долина Ужаса

Глава 5. Тьма сгущается

Глава 6. Опасность

Глава 7. ловушка

Эпилог

Сноски